Пиков Г.Г.

Библия в истории европейской культуры. Учебное пособие

Quo vadis, Historia?

Вместо введения

Конец II тыс. обозначил сам себя в качестве первого этапа складывающегося в глобальном масштабе информационного общества. Действительно, особое значение начинает приобретать распространение информации, которая проникает во все уголки планеты и во все поры человеческого сообщества, резко стимулируя геополитические, макроэкономические и этнокультурные процессы. Однако обратной стороной информационной революции совершенно очевидно является ситуация информационного хаоса. Прошедший двадцатый век оказался не просто «вывихнутым», как назвал его в свое время Ганс Ионас, крупнейший специалист по гностицизму, но и веком-провокатором. Его «новейшая история» развивалась по сценарию, которому, похоже, не было аналогов во всем предшествующем бытии человечества. Достаточно вспомнить «мировые войны», мощный, хотя и хаотичный спурт науки, прорыв в космос, мощные этносоциальные эксперименты марксизма и фашизма, сложное и противоречивое развитие мировых религий, невиданные доселе информационные сражения цивилизаций и народов за право считать свой путь развития «магистральным» для всего человечества.

Все современные цивилизации находятся сейчас в системном кризисе еще и потому, что в «вывихнутом» 20-м веке активно начинается процесс глобализации как сложное взаимодействие всех классических «миров».

Сам термин globalization активно ввел в оборот в 1983 г. профессор Гарвардской школы бизнеса Теодор Левитт в статье «Глобализация рынков». Взгляды на истоки глобализации являются дискуссионными. Историки относят начало этого процесса к XII—XIII вв., когда одновременно с началом развития рыночных (капиталистических) отношений в Западной Европе начался бурный рост европейской торговли и формирование «европейской мировой экономики» (выражение И. Валлерстайна). Экономисты ведут отсчёт от транснационализации финансовых рынков, политологи делают акцент на распространении демократических организаций, культурологи связывают с вестернизацией культуры. В последнее время популярна концепция глобального общества (Global society): все обитатели планеты являются гражданами единого глобального общества, которое состоит из множества локальных обществ.

Одним из следствий этого является глубокий кризис сферы гуманитарных дисциплин, т. е. дисциплин знания, изучающим человека в сфере его духовной, умственной, нравственной, культурной и общественной деятельности.

По объекту, предмету и методологии изучения они часто отождествляются с общественными науками, но противопоставляются естественным и точным. Как считает ряд исследователей, если в последних важна конкретность, то в гуманитарных, если и важна такая точность (например, в описании исторического события), то важна и многогранность и даже безграничность такого описания, чтобы, по возможности, каждый человек находил в нём нечто своё, вплоть до эстетического удовольствия.

Двадцатый век в значительной степени потерял в своей культуре гуманитарную и педагогическую ориентированность и пытался их заменить расистско-фашистскими рецептами, марксистскими идеями, демократическими «ценностями» этноцентризмом или получить помощь от «родственников» (ориентация на ислам). Обилие этих попыток решить проблемы само по себе говорит о растерянности цивилизации, потере цивилизационной ориентации. Примат закона, культ денег, акцент на «правах человека» вкупе с рыночными отношениями и стандартизацией и вульгаризацией культуры скорее усугубляют ситуацию, чем служат в качестве нового «компаса».

В результате «вывихнутый» XX век с его мощными геополитическими и социальными катаклизмами, культурно-идеологическими кризисами, стремлением к максимальной деидеологизации, доходящей до атеизации культуры, снова пересматривает «дорогу истории» и пытается увидеть в потерянных векторах нереализованные, но вполне реализуемые в новых условиях возможности дальнейшего развития.

В то же время, надо отметить, что рубеж тысячелетий стал одним из «переломных моментов» всемирной истории не только в чисто хронологическом смысле, из-за магии смены времени, но и в культурно – идейном плане. В самых различных цивилизациях налицо методологический кризис, когда прежняя номенклатура терминов и понятий, особенно в гуманитарных науках, не справляется с критической массой общественных явлений.

Само одновременное сочетание таких понятий, как «цивилизация», «культура» и «революция» показывает, что самая широкая общественная мысль начинает воспринимать историю не только как временной векторный, вертикальный процесс, идущий «снизу вверх», от «низшего к высшему» (теория Ч. Дарвина), но и анализирует ее «по горизонтали», волей-неволей признавая право на существование не только европейской, но и иных цивилизаций. Эту ситуацию многие историки пытаются изменить путем активного обращения к технологиям и даже методологии точных и естественных наук и это дает некоторые результаты, примером чему может служить особенно успешно развивающаяся и ставшая привлекательной для многих отечественных исследователей синергетика, пассионарная теория Л. Н. Гумилева, фрейдистский подход или работы А. Л. Чижевского.

Синергетика как междисциплинарное направление научных исследований, задачей которого является познание принципов самоорганизации различных систем, фактически является одним из примеров использования прекрасно себя зарекомендовавших в своей сфере физических технологий. Она, вводя понятие динамического хаоса как некой сверхсложной упорядоченности, формирует новую познавательную ситуацию, в которой человек как субъект рассматривается в виде части мира. Такой подход неизбежен и его даже можно было предвидеть, ибо человек, безусловно, есть неотъемлемая часть природного миропорядка, но в этом плане фактически до сих пор не изучался. Две наиболее известные философии истории, христианская и марксистская, выдергивали человека из этого контекста, что давало немалые возможности для решения социально-политических задач, но до конца все же не объясняло всю сложность исторического процесса.

Естественно, не случайно, что именно в XX в. впервые реально поставлен вопрос о возможности применения научных методов, с помощью которых изучался физический мир, к гуманитарной сфере. Они достаточно успешно применяются в археологии, получили значительное распространение количественные методы и в истории (работы Ковальченко И. Д., Бородкина Л., Изместьевой Т. и др.). Уже трудно представить себе историка без компьютера.

Думается, что есть смысл не торопиться с широким применением научных методов, ведь предметом изучения являются не просто природные процессы, а своеобразная аномалия природы – изменчивый человек. В истории, в отличие от физики или химии, к тому же эксперимент невозможен в принципе. Экспериментальные науки могут дать определенные дополнительные методы, примером тому синергетика, но будущее все же видится за старыми методами, методами цивилизации.

И, разумеется, есть все основания обратиться к опыту религии. Если отбросить как нелепую мысль о том, что какая-то религия и идеология могут играть негативную роль в истории, то религии стоит быть признательным за «славное прошлое». Такое отношение к ним возникает лишь в период их ухода, когда вся вина за разразившийся кризис естественно перекладывается на них. Так возникает представление о некоем «средневековом» периоде, когда общество по неким субъективным причинам выбрало не тот вектор развития. Именно по этой причине никак не могут «отмыться» от обвинений в несправедливом общественном устройстве и господстве неправильных идеологий европейская античность, средние века или советская эпоха.

Здесь соответственно встает еще одна очень важная методологическая проблема. Как уже было сказано, своя философия истории есть у каждой цивилизации, и сейчас идет, как писал Вальтер Беньямин (1892–1940), борьба народов за право регистрировать свою историю. По сути, столкнулись в грандиозной информационной битве именно философии истории различных цивилизаций. На какую из них есть смысл опираться в описании всеобщей истории? Представляется вполне возможным и оправданным использование именно европейской методологии. И дело здесь не только в том, что фактически складывающаяся общепланетарная культура является, если так можно выразиться, латинской и не просто по происхождению. Не только греко-латинская бытовая лексика широко проникла в различные языки, в том числе и восточные, практически все народы на Земле используют преимущественно латинско-европейскую терминологию – научную, общественно-политическую и даже морально-этическую. Вероятно, это не случайно и связано с целым рядом факторов. Европейская культура за время своего существования с помощью религии, торговли и науки широко распространилась по всему земному шару и совершенно не случайно была принята другими народами. Европейская цивилизация молода. Временем ее «рождения», т. е. окончательного складывания, можно назвать пресловутый V в., когда внешне катастрофообразно произошло объединение «римской» и «варварской» зон и появился «христианский мир». За полтора тысячелетия своего существования она развивалась очень динамично, постоянно испытывая «вызовы» эндогенного (социальная борьба, политические конфликты, ренессансы, ереси и др.) и экзогенного (информационные интервенции других цивилизаций) характера. Именно то, что она испытывала не столько военные, сколько информационные удары извне, заставляло ее постоянно корректировать свою парадигму. В европейской картине мира оказались фактически соединены картины мира самых различных культур и не только на «аврамическом» пространстве, что само по себе делало ее максимально универсальной, узнаваемой и привлекательной для них. В этом плане есть смысл опасаться европоцентризма в политической сфере, но не в научной. Аналогов европейской терминологии, столь же эффективных, универсальных и точных терминов, никакая другая цивилизация пока еще не создала.

В данной книге в соответствии со сказанным будет обращено внимание лишь на один аспект этой многогранной и сложной проблематики, а именно на роль библейских идей и рецептов в истории классической европейской цивилизации. Хочется надеяться, что этот опыт поможет, не только более адекватно и объективно оценить роль этого текста в истории, но в чем-то будет полезен и при решении некоторых проблем современности.

Глава 1

Цивилизация и религия

Рассмотрение этой проблематики напрямую связано с термином «цивилизация», которое последние полвека «хранилось где-то на задворках нашего коллективного сознания» (выражение Р. Осборна). В настоящее время оно имеет два основных значения – стадиальное и локальное.

Появилось это слово в рамках Просвещения и начало искать свой аутентичный смысл. Естественно, оно могло появиться только в первом значении и сначала под «цивилизацией» понимался наивысший уровень развития, именно этот смысл и был инициативным, первичным. Европейская культура в эйфории от удачи в складывании нового культурного синтеза, именно его и обозначила как тот уровень общественного развития материальной и духовной культуры, связанный с разделением труда, рационализацией производства, потребления и распределения, формированием гражданского общества, к которому и должны стремиться все народы планеты. Именно так трактовал это понятие А. Фергюссон («Опыт истории гражданского общества», 1768), а впоследствии Л. Г. Морган и Ф. Энгельс.

Это была практически первая теоретическая разработка периодизации по трем периодам как стадиям развития: дикость, варварство и цивилизация, что свидетельствовало и о возникновении определенной классификации социально-исторических организмов и их достаточно четкой типологии, причем как типологии стадиальной. Это можно назвать первой нововременной концепцией мировой истории.

Л. Г. Морган в своем «Древнем обществе» (1877) разработал лишь две первые стадии, разделив каждую из них на три ступени (низшую, среднюю и высшую) и выделив признаки, характеризующие эти ступени. Цивилизации он фактически не касался.

В работе Ф. Энгельса «Происхождение, семьи, частной собственности и государства» (1884) трехчленная периодизация истории человеческого общества превращается в двухчленную (дикость и варварство). Эта периодизация существует до сих пор.

Освальд Шпенглер в своем известном сочинении «Закат западного мира» (Der Untergang des Abendlandes, 2 тт., 1918–1922) развил учение о культуре как множестве замкнутых «организмов», выражающих коллективную «душу» народа и проходящих определенный жизненный цикл, длящийся около тысячелетия. Этих культур или, точнее, «органических» культурно-исторических типов восемь: египетская, индийская, вавилонская, китайская, аполлоновская (греко-римская), магическая (византийско-арабская), фаустовская (западноевропейская) и майя. Девятая – культура будущего, русско-сибирская. По его мнению, умирая, культура перерождается в свою противоположность – цивилизацию и умирает.

Появление такой трактовки понятия объясняется широко распространившимися в конце XIX в. пессимистическими настроениями в отношении будущего Европы. Достаточно вспомнить ленинское учение об империализме как стадии загнивания капитализма. На самом деле начинался невиданный доселе по своим масштабам процесс, получивший впоследствии название глобализации.

Устами О. Шпенглера «цивилизация» была обозначена как период агонии европейской культуры. Ф. Ницше торжественно объявил о смерти Бога, а К. Маркс вообще объявил его несуществующим. По инерции с судьбой культуры связывали именно религию, и ее уход воспринимался как момент смерти культуры в целом.

Это примеры крайностей, в которые общество попадает, когда впервые начинает работать с такого рода понятиями. Одновременно все же стали появляться достаточно оптимистические представления о сложном развитии культур. На протяжении того же XIX в. в цивилизации стали видеть не только высший уровень развития культуры или стадию агонии, но и своеобразный исторический феномен. Здесь определенную роль сыграл дарвинизм со своей сущностной ревизией библейских представлений о единовременном творении всего сущего. В определенном смысле теория Дарвина была перенесением на животный и растительный мир, а оттуда и на историю, идеи капиталистической экономической конкуренции. Мощное развитие получила и сама идея эволюционизма. Начиная с издания труда Ч. Дарвина «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859) эволюционизм фактически полностью сменяет креационизм и начинает играть его роль в развитии культуры, являясь методологической базой всех типов наук

Сторонники «замкнутых цивилизаций» фактически считали, что их может быть сколько угодно и «каждая культура находится в непосредственной связи с Богом» (Л. фон Ранке). Г. Рюккерт в своем «Учебнике всемирной истории в органическом изложении» заявил, что «историческая действительность не может быть логически правильно расположена в виде одной линии». Любопытно, что именно в России фактически рождается представление о цивилизациях как пространственно-временных конструкциях (теория «культурно-исторических типов» как «действующих лиц истории» Н. Я. Данилевского, российские востоковеды первой половины XIX в. (О. Иакинф (Н. Я. Бичурин), архимандрит Петр Каменский, М. Н. Суровцов), Т. Н. Грановский), но наиболее четкое и аргументированное выражение такой подход нашел в работах Арнольда Тойнби.

Н. Я Данилевский предложил, правда, тоже отталкиваясь от своей критики общечеловеческой культуры, концепцию культурно-исторического типа, состоящего из четырёх основ: религия, культура (наука, искусство, техника), политика, общественно-экономический уклад. А «ход развития культурно-исторических типов всего ближе уподобляется тем многолетним одноплодным растениям, у которых период роста бывает неопределенно продолжителен, но период цветения и плодоношения – относительно короток и истощает раз навсегда их жизненную силу»[1]

12-томный труд «Постижение истории» (A Study of History, 1934-61) посвящен анализу возникновения, развития и умирания мировых цивилизаций. Тойнби выделял 21 цивилизацию, для которых характерны уникальные универсальные религии, мировые государства и философии (впоследствии – 36 цивилизаций и 5 «живых» цивилизаций третьего поколения). Цивилизация для него – это группа стран и народов, связанных общей судьбой и мировоззрением и она противостоит примитивным обществам. Причинами роста и развития цивилизации являются «вызов» и наличие творческого меньшинства.

Несмотря на то, что в трудах различных историков и философов это понимание нашло самую широкую поддержку, его все же, по большому счету, можно обвинить во все еще сохраняющемся просветительском понимании цивилизации как самого высокого уровня развития общества.

Между тем, здесь, вероятно, точнее будет средневековое понимание «мира» (pax). На рубеже тысячелетий, который все «миры» не случайно воспринимали как знаковую веху в своей собственной и всемирной истории, закончилось образование евразийских цивилизаций («миров») по широте и сложился окончательно так называемый «пояс цивилизаций» от Атлантики до Тихого океана. Оформились «миры», которые условно можно назвать «материнскими» (христианский, мусульманский, буддийский, конфуцианский), оформлялись они с помощью идеологической экспансии, путем распространения «истины» («идите и несите всей твари на земле истину»). Именно на это обратил в свое время внимание К. Ясперс, выдвинувший идею «Осевого времени» и сделавший акцент лишь на двух параметрах этого процесса, – оформлении Текстов и появлении Учителей. В Европе завершился процесс антропогенизации вмещающего ландшафта (это, по определению Кульпина Э. С., – «жизненное пространство Человека хозяйствующего на уровне этноса и суперэтноса») и переход к пашенному земледелию, созданы «первый витраж, первый готический свод, первая героическая поэма» (М. Блок).

Но средневековые цивилизации – это комплексные конструкции, в рамках их зарождения и эволюции обязательно идут два процесса, – складывание не только общецивилизационной парадигмы на основе «мировой религии», но и оформление геополитической конструкции в форме «империи». Первоначальное распространение шло по освоенным ранее в рамках первых протомиров – «оазисов» пригодным землям за счет их объединения. Эти «материнские цивилизации» условно могут быть названы аграрными, ибо в них на первый план выходит земля как преимущественная сфера применения человеческого труда в области земледелия или скотоводства.

Именно история этих классических цивилизаций и дает возможность выделить наиболее характерные черты этой конструкции. При этом необходимо подчеркнуть, что методологический анализ их истории проводился, как правило, в европейской культуре, которая до сих пор пытается сочетать два подхода – конфессиональный и секулярный. Если до эпохи Возрождения «миром» считалось пространство Истины (отсюда миры именовались «христианским», «мусульманским», «буддийским и т. п.), то под влиянием широко распространившейся идеи научно-технического прогресса, в «мире» стали видеть определенную стадию социального и технического прогресса. Эти два подхода кардинально разошлись именно в период эпохи Просвещения.

Если исходить из логики исторического процесса, под «цивилизацией» следует понимать не уровень развития того или иного общества. Такой подход был характерен для XVIII – начала XIX вв., когда на базе традиционной историко-культурной европейской парадигмы, основывающейся на эволюционном подходе, складывались первоначальные светские однолинейные теории развития (теория континуитета, марксизм, неоэволюционизм, теории модернизации и др.). Впоследствии стал формироваться и широко распространяться цивилизационный подход, рассматривающий всемирную историю как результат взаимодействия отдельных культурных ареалов (Данилевский Н. Я., Шпенглер О., Тойнби А., Сорокин П. и др.).

Спор формационного и цивилизационного подходов, который происходит на наших глазах сейчас, на самом деле, всего лишь частный случай вечного их противостояния. Любое историческое явление необходимо смотреть по горизонтали (в пространстве) и вертикали (во времени). В рамках средневекового периода, когда активно шло становление «миров», этот процесс просматривался, прежде всего, во времени, «сверху вниз». Результатом явилась вертикальная модель истории и формационный подход как деление этой истории на значимые части (периоды, эоны, формации). Формационный марксистский подход в определенном смысле апогей и предел этого рассмотрения.

История отдельных периодов оценивалась с точки зрения их «вклада в историю», иначе говоря, значимости для нововременной культуры, но в итоге получалось порой так, что любая доиндустриальная, горизонтальная стадия в любой цивилизации стала именоваться пустой. Так у итальянских гуманистов и просветителей родилось презрение к «средним векам». «Историю этого времени, – считал Вольтер, – необходимо знать лишь для того, чтобы ее презирать».

Двадцатый век с подачи девятнадцатого, пытавшегося понять причины культурного шока, пережитого европейской культурой при встрече с «чужими» культурами в процессе колониальной и миссионерской экспансии XIV—XIX вв., стал смотреть «по горизонтали» и сравнивать европейский опыт строительства цивилизации с опытом иных миров.

Время показало, что это тоже была крайность, ибо даже это сравнение могло приводить к весьма неприятным результатам.

Одним из последствий этого стал разнобой в понимании «цивилизации»:

«Цивилизация представляет собой некую культурную сущность…наивысшего ранга… самый широкий уровень культурной идентичности людей» (Хантингтон С.).

«Цивилизация – это совокупность материальных, политических и духовно-нравственных средств, которыми данное сообщество вооружает каждое поколение его членов, вступающих в состояние «взрослости», «дееспособности», «полноправия» (Барг М.).

«Цивилизация – мера развития общества, социума; культура – мера развития личности, а также системы ценностей и способа деятельности» (Ланда В. Г.).

«Цивилизация – это сообщество людей, объединенных основополагающими духовными ценностями и идеалами, имеющие устойчивые особые черты в социально-политической организации, культуре, экономике и психологическое чувство принадлежности к этому сообществу» (Семенникова Л. И.).

«Цивилизация – это исторически устойчивая совокупность этносов, имеющих письменность, государственность, связанных общностью ядерных социальных отношений, культурных традиций и идей» (Розов Н. С.).

Быть может, действительно все дело в том, что, по словам Ахиезера А. С., сама по себе «история человечества дает бесконечное разнообразие материала для формирования разнообразных классификационных схем цивилизаций».

Именно на этой основе стала формироваться и «покаянная» европейская литература, доказывавшая происхождение европейской средневековой культуры от исламского мира.

Необходимый симбиоз в некоторых своих чертах фиксируется к концу XX в., чему, вероятно, способствовала и ситуация активно идущей деидеологизации и конвергенции евразийских культур. Были выделены не только древние и средневековые цивилизации и начато их комплексное сравнительное изучение, но даже заговорили о некоторых зонах как цивилизационных, например, «кочевой цивилизации».

В итоге можно сказать, что «цивилизация» – это определенный «мир» как пространственно-временной культурный континуум, у которого, по словам О. Шпенглера, есть «своя собственная идея, собственные страсти, собственная жизнь, желания и чувствования и, наконец, собственная смерть».

Можно выделить и цивилизационные или «мировые» признаки, среди которых применительно к данной теме стоит отметить несколько особо важных.

Определенность исторического периода. Начало его фактически определил К. Ясперс, предложивший понятие «осевого времени» (Achsenzeit, 800—200 гг. до н. э.) и выделил несколько его признаков: растущая демифологизация, интеллектуализация, рост интереса к человеку, к индивиду, оживление культурных контактов, «человеческая экзистенция как история становится предметом размышлений», «возник тот человек, который существует сегодня» и др. Это и есть время зарождения «первичных» цивилизаций, образование которых произошло в ходе внутренних процессов и не было осложнено влиянием более развитых соседей.

В целом период существования классических цивилизаций определен самой историей. Римская, Византийская и Китайская империи целый ряд столетий боролись с «варварами». Renovatio («возрождение») как «возвращение в первобытное состояние», по мнению, скажем, итальянских гуманистов, состоится только к середине XVI в. Промежуточное время они и назовут «средними веками». В Китае «освободительная борьба» с «варварами» (киданями, чжурчжэнями, монголами, маньчжурами) завершилась лишь в начале прошлого столетия. Здесь есть смысл увидеть еще одно из значений выражения «средние века», обозначающего, таким образом, помимо всего прочего, и время непосредственного взаимодействия двух цивилизационных зон (в Европе «романского» и «германского» начал, в Восточной Азии ханьского по происхождению Китая и «кочевых империй» тюрко-монгольского ареала).

В цивилизации найдет яркое отражение очень своеобразное отношение к миру, которое можно назвать «искусственным». Речь не идет о каком-то негативном значении этого выражения. Это – принцип и он находит свое выражение, прежде всего, в самой идее «строительства» нового мира, в постижении «воли Бога», любви как основе универсальной морали, цели истории как принятии «истины» и т. д. «Обратная» же сторона культуры будет богата революционными призывами и, в то же время, эстетическими утопиями, основывающимися на произвольном утверждении о том, что «красота спасет мир». Н. А. Бердяев был прав: феномен «революционной культуры» в принципе невозможен, ее идея – «противоречие в определении» (contradictio in adjecto), как круглый квадрат. «Революционная» идея, акцент на свободе и интерес к ней доминирует в «цивилизационном вакууме», т. е. «на стыке» культур, когда вместо иерархии культур наблюдается их столпотворение, потому революции и объявляются впоследствии «локомотивами истории» и «звездными часами человечества».

«Цивилизация» сама себя «строит» и это искусственное отношение к миру и обществу надо не только развивать, но и контролировать, необходимо предвидеть все возможные последствия деяний отдельных «деятелей культуры».

Этот признак, вероятно, следует признать центральным, ибо именно он дает возможность отличить цивилизацию от иных природно-климатических и хозяйственно-культурных зон (охотников – собирателей Австралии или арктических охотников и рыболовов), которые ориентируются не на интенсивную, производящую, а экстенсивную, присваивающую экономику.

Специфическая «мировая религия», т. е. «религиозный» комплекс идей и рецептов, который объединяет этнические и социальные группы и маркирует цивилизацию, отличая ее от соседей («Бог» как «начало» «избранности» христианско-европейского мира). Не случайно термин Religio по одной версии, идущей от Цицерона, происходит от глаголов religare, eligare (связывать, соединять, выбирать). Ее великолепно дополняет вторая версия, по которой он происходит от глагола relegere (вновь собирать, достигать). Именно в начале той или иной цивилизации происходит переход от локальных культов, философских систем, этнических вариантов верований к единой, общеимперской религии и на этой основе появляется представление об универсальной, обязательной для всех системе религиозно-философских представлений.

В настоящее время под мировой религией понимается религиозное течение, распространенное среди народов различных стран и континентов (христианство, ислам, буддизм). Если говорить о средневековье, то первой базовой ее задачей было оформление культурно некоего мира, т. е. формирование для него соответствующей цивилизационной парадигмы. В то же время именно «мировая религия» претендовала на весь «мир», т. е. ойкумену и транслировала эту парадигму по вертикали (во времени) и горизонтали (в пространстве). Это предполагало уже тогда ряд ее особенностей:

Она не служила признаком национальной идентичности,

У нее была достаточно четкая философская база, с направлениями, которые должны быть сходными,

Она оказывала влияние на ход развития мировой истории, мирового искусства и пр.,

Ее культура не была абсолютно одинаковой во всех регионах.

Особая роль церкви, история которой начинается с деятельности «мудреца», «пророка» или «Бога». В Европе она начиналась мучениями Христа и закончится вторым пришествием. Она и есть царство Божье, в котором святые с Христом уже судят мир (Откр. 20:4), а в жизни и смерти Иисуса Христа история достигла своей наивысшей точки. Для отдельного же человека это период от «первого воскресения» (Откр. 20:5), то есть от возрождения души христианским крещением, до «второго воскресения» в дни Страшного суда.

Это особая стадия развития общества, когда возникает сложная социальная структура и начинают складываться трансрегиональные этнические и социальные группы. Они именуются в соответствии с образом жизни и занятиями (крестьяне, рыцари, клирики) или в зависимости от происхождения (франки – французы, англы – англичане), но появляется необходимость и для более общих универсальных обозначений. На смену этнонимам приходят конфессионемы (христиане, мусульмане, буддисты). В данном случае конфессионем «христиане» служил своеобразной социальной «рамкой», объединяющей пестрые этнические и социальные группы, долго сохранявшиеся транслокальные (германцы, франки) и складывающиеся трансрегиональные (феодалы, крестьяне и другие слои). Жизнь и судьба крупных человеческих организмов подчиняется уже не локальным традициям, а транснациональным интересам и правилам. Начинают вырабатываться такие понятия, как «человечество», «народ», которые приходят на смену «родам» и «племенам». Происходит включение во всемирную историю всех народов без различия этнической принадлежности при условии принятия ими «мировой религии». Естественно, что и в культуре происходят существенные трансформации, начинается так называемая сакрализация культуры, когда религия выходит на первый план и становится системообразующим фактором. У отдельного индивида не только расширяется культурный горизонт, когда в круг необходимых ему знаний входит информация о других народах и странах, но и он сам поднимается до осознания своей сопричастности к судьбам всей «вселенной».

В период развития «цивилизаций» особую роль играют не социальные теории, а религиозные и философские системы, важнейшим моментом в которых является сложное понимание причинно-следственного порядка. Конфуцианство и христианство ярко демонстрирует возможность соединения в рамках одной конструкции и религиозных представлений и философских идей. Происходит разрыв этой цепочки: причины – прерогатива «Неба» («Бога»), а следствия проявляются в земной («профанной», «человеческой») жизни. В христианской традиции это нашло отражение в двух базовых идеях («догматах») цивилизации – креационизме («творении») и провиденциализме («промысле Божьем» как «помощи» человеку). Вся «история» – это не только период «исправления» человека, избавление от тяжести «первородного греха», но и время сложного взаимодействия «Бога» («Неба») и «Человека», «вызовов» Человека Богу (Небу) и ответных «реакций» Бога (Неба). Эта универсальная историософема провиденционализма впоследствии будет разветвляться и на ее основе возникнут и теория прогресса (регресса) и теория возрастов, что ярко выражено в философии Аврелия Августина (354-430) и Иоахима Флорского (1132-1202). Нужно отметить, однако, что здесь налицо определенного рода противоречие с базовым представлением, ибо смысл истории предполагает обязательно ее замкнутость во времени, тогда как признание бесконечного регресса или прогресса свидетельствует о ее бессмысленности.

Каждая из цивилизаций маркировалась тремя основными маркерами:

по названию титульного этноса, т. е. такого этноса, который играет роль собирателя земель и культура которого становится базовой (отсюда – китайский, славянский, индийский, франкский, арабский миры). по господствующей мировой религии (отсюда – христианский, мусульманский, православный, буддийский, конфуцианский миры).

по языку (отсюда – латинский мир, китайский, арабский, индийский, русский).

Главным для маркирования цивилизации представляется выделить ее парадигму как алгоритм осмысления мира на основе определенных идей, взглядов и понятий. В этом значении термин уже начал проникать в историческую науку в последние десятилетия предшествующего столетия.

Слово происходит от греч. Παράδειγµα («пример, модель, образец») и получило широкое распространение в гуманитарной сфере, особенно с конца 60-х годов XX в. – в грамматике и в философии и социологии науки для обозначения исходной концептуальной схемы, совокупности ценностей, методов и средств в рамках устоявшейся научной традиции в определенный период времени.. Общеупотребительно представление о том, что смена парадигм представляет собой научную революцию и эволюционный переход. Часто говорят о парадигме социального поведения, т. е. форме понимания поведения человека в виде ответной реакции на внешние раздражители.

Парадигма европейской цивилизации в средневековый период, безусловно связана с религией и именно «религиозные» идеи (Бог как надъестественная сверхличность, креационизм, провиденциализм, «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Вера, Истина, Завет Бога с Человеком как цель космического бытия, Загробное воздаяние, Церковь, Заповедь, Декалог, Библия и др.) определяют стратегию развития цивилизации и ее отличие. Разумеется, эти идеи рано или поздно выходят за пределы цивилизационного круга, но и по происхождению, и по специфике понимания принадлежат только ему.

Все эти идеи в развернутом и всесторонне обоснованном виде сформулированы уже в Пятикнижии Моисеевом (Торе). Любопытно, как сформулированы основные задачи Торы как Закона, т. е. базового текста цивилизации: равновесие общества и окружающей среды и стабильность в обществе («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор 6: 24). В тоже время, в цивилизационной парадигме и Библии содержатся и многие другие «духовные, морально-этические и идеологические истоки западной цивилизации». Действительно, там впервые появляется множество понятий, которыми мы пользуемся до сих пор (новый, индивидуальный, личность, история, свобода, дух, справедливость, время, вера).

Необходимо также учитывать и другие составляющие цивилизационной конструкции, связанные с геополитическими реалиями и экономикой. Модель цивилизации можно выразить дробью, где в числителе находится парадигма, а в знаменателе эмпирические конструкции, прежде всего государство.

В любой цивилизации можно выделить две зоны – геополитическое «ядро» и этнокультурную периферию. Ислам делит весь мир на «область мира» (принятой истины) и «область войны» (место, где истина еще не принята). Аврелий Августин выделял две зоны – в одной «истину знали и хотели знать», в другой «истину не знали, но хотели знать».

Под «ядром» в данном случае есть смысл подразумевать регион, характеризующийся относительной этнической, государственной, политической, экономической и культурной гомогенностью и стабильностью, под «периферией» – располагающиеся вокруг этносы и субэтносы, развитие которых связано с близкими, но и несколько иными характеристиками (более низкий уровень или лежащая в основе иная экономика) и не отличается необходимой устойчивостью и однородностью. Но обязательной особенностью периферии является идейно-культурная и экономическая близость с центром. Самое яркое выражение эта модель нашла на «плечах» Евразии, в Европе и Китае, где существовали империи в «центре» ойкумены («Средиземное море», «Срединное государство» в междуречье Хуанхэ и Янцзы) и «варвары». В этих центрах зарождается и оформляется цивилизационная парадигма и из этих «островов» она идет до границ периферии.

Границы культурной периферии неопределенны, границы же «ядра» достаточно четки. На Западе «ядерная» зона была ограничена пустынями, морями и «римскими валами», в Китае – морями, Гималаями и Великой стеной. Зона же влияния христианской культуры в средние века доходила до Урала, китайской – до берегов Северного Ледовитого океана. Если сравнить с некоторыми современными представлениями о человеке, то можно говорить о «физическом теле» цивилизации и «астральном».

Сказанное можно проиллюстрировать таким примером. Аврелий Августин когда-то разделил все человечество в зависимости от отношения к Истине на четыре категории:

1. знают Истину и хотят ее знать,

2. не знают Истину и хотят ее знать,

3. знают Истину и не хотят ее знать,

4. не знают Истину и не хотят ее знать.

В данной классификации можно увидеть путь, которая должна пройти Истина, т. е. зародившаяся цивилизационная парадигма, и фактически указаны четыре зоны, в которых Истина должна распространяться, указаны их особенности и те трудности, с которыми Истине придется столкнуться.

Первая – это зона возникновения Истины. Уже здесь видно, что зона – это пространственно-временная конструкция. В «горизонтальном» смысле – прежде всего «Земля Обетованная», иначе говоря, место, где новая Истина была «зачата» от своих родителей (иудаизма и эллинизма) и «рождена» (Павел). «Родовые муки» новой Истины станут результатом деятельности группы Христа. В «вертикальном» смысле – это «малые сии», т. е. социальные низы, ибо именно среди них любые эмпирические изменения происходят раньше всего и чувствуются особенно болезненно. Любая истина движется не только в пространстве и, доходя до территории иной парадигмы, теряет свой потенциал. Начинается более усиленное ее движение снизу вверх и на самой верхушке социальной лестнице она также теряет свой потенциал. На смену ей снизу идет другой «пузырек воздуха свободы».

Вторая – зона, где Истину ждут, как ждут рождения ребенка. Здесь ее родные и близкие – те народы и культуры, которые думали в том же направлении, что-то давали для этой новой истины или пытались создать такие идейные конструкции, которые еще будут долго бороться с новорожденной. Прежде чем эта Истина будет объявлена престолонаследницей, много прольется слов, слез и крови. В данном случае – это Средиземноморье и его «варварская» периферия, где проживают близкие и дальние родственники младенца – иудаизм, греческая и римская культура, представления разного рода «варваров». И здесь же появляются другие претенденты «на трон» – гностицизм, неоплатонизм, митраизм, манихейство. Люди ждут новорожденную, надеются на нее, но и выжидают, пока она не встанет на ноги. И тогда придет новый Иоанн Креститель и объявит о ее совершеннолетии (Августин). И здесь продолжается движение по горизонтали и вертикали.

Но вот Истина освоилась в своем доме, обжилась и пытается выйти на «улицу», куда выходят «дома» других культур и цивилизаций. И здесь сталкивается со своим сварливым родственником – исламом. Он хорошо знает дела в европейском доме, когда-то жил в нем, но завел свою «семью», у него с тех пор свои представления о жизни и о тех порядках, которые все еще так любимы христианами. Он «знает Истину», но не хочет ее знать и, тем более, следовать ей. Это – третья зона. Истина пытается пройти через нее, но занимается этим уже не с помощью апостолов (те проповедовали истину тем, кто ее ждал и желал), а с помощью миссионеров, которым приходится дискутировать, спорить и доказывать свою правоту чуждым по своим воззрениям народам.

С четвертой зоной христианство начнет иметь дело с эпохи Великих Географических открытий, когда столкнется с самобытными и не менее великими цивилизациями, чем христианская (конфуцианский и буддийский миры). У них есть своя «истина» (парадигма) и они не хотят знать христианскую. Правда, будущее показывает, что на самом деле любая цивилизационная парадигма так или иначе оказывает сильное влияние на другие «миры». В новое время христианство и европейские идеи нанесли ряд сокрушительнейших ударов по азиатским, африканским и американским культурам, в новейшее время уже сама Европа подверглась их воздействию, результаты которого некоторые европейские мыслители оценивают как самые печальные в своей истории.

История любой религии часто бывает интереснее самой религии и дело здесь не в каких-то сплетнях, обвинениях или, наоборот, рассказах о чудесах и духовных подвигах, которые неизбежно сопровождают эволюцию христианства или ислама. Религия всегда воспринималась как нечто необычное и даже сверхразумное. С ней связывали смысл жизни, как отдельного человека, так и всего человечества. Ее история фактически ненамного моложе самого человечества. Если ее не принимали, то боролись с ней как с самым большим и опасным врагом. Итальянские гуманисты сами провозгласили себя титанами-богоборцами, советские атеисты ставили перед собой цель полного уничтожения религии, обвинив ее, по сути, в том, что была самым страшным врагом человечества, поработившим не только тело, но и душу человека.

Двойственное, амбивалентное отношение к религии сопровождало ее на протяжении всей ее истории. Ее либо идеализировали, либо объявляли «опиумом для народа», либо самонадеянно заявляли: «Gott ist tot». Это слова Ф. Ницше из его «Веселой науки». В непосредственном контексте звучит еще более кощунственно и трагично: «Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь?»; «Бог мертв: но такова природа людей, что еще тысячелетиями, возможно, будут существовать пещеры, в которых показывают его тень. – И мы – мы должны победить еще и его тень!»

Причин такого неоднозначного отношения к религии, разумеется, немало, но в любом случае это связано с ее особой ролью в истории. Действительно, с ней либо связывали, либо было связано все самое великое и самое ничтожное, парадоксальное и примитивное, эффективное и беспомощное, высоконравственное и безнравственное, практичное и непрактичное. Основатели мировых религий всегда воспринимались масштабно и были в сознании людей либо «великими учителями человечества», либо «великими обманщиками». Равнодушно к ним никто не относился. Им поклонялись как богам или ниспровергали как лжебогов. Кто-то отрицает религиозные тексты как «лабуду», в которую нормальный человек никогда не поверит, а кто-то без них жить не может. Это не просто две крайности, – это две мировоззренческие позиции. Посредине разве что только стерильное равнодушие.

И потом, чем может христианин Августин помочь атеисту Марксу? Чем нам, особенно в наш «вывихнутый» век может помочь религия или какой-либо священный текст?! Мы привыкли считать, что у разных эпох разные задачи, разные эпохи интересует разное и очень боимся навязать им наше мнение (модернизация) или свести все наши размышления о той эпохе к ее самовосприятию (архаизация).

«Пришли иные времена…»! Идут процессы, совершенно немыслимые ни в «древности», ни в «средние века», когда Библия или Коран помогали решать те или иные проблемы в обществе или сознании человека. Конечно, христианство или ислам и их «книги» глубоко проникли в сознание и все же мы пытаемся все чаще и чаще заменять их на «языческие» тексты, на языческих богов, писать фэнтэзи, читать фантастику. В евро-американском, христианском по происхождению и культуре, мире в настоящее время Библию читают мало. Именно Запад, как это ни парадоксально звучит, наиболее атеистичен из всех человеческих сообществ, ибо из христианства благодаря рационализму и практически ориентированной морали во многом ушло эмоциональное отношение к религии и религиозные критерии оценки поступков людей. Сказывается на этом и то, что изменилось в западном обществе отношение к чтению. В самом современном чтении есть какое-то потребительское отношение к книге. Вспоминается горьковское «Любите книгу – источник знания!» А если она нечто большее?! Люди любят книги как конфеты и «пробуют» все подряд. И аллергия их мучает и проблемы с «душеварительным трактом», но отдохнут и снова читают. Зачем??? Должен же быть какой-то смысл во всем этом! От нечего делать читают книги, от нечего делать разгадывают кроссворды – ведь это все не больше, чем просто интеллектуальный онанизм, в лучшем случае, плацебо. Люди стали предпочитать чтение газет чтению книг. По некоторым данным на десять читателей газет приходится от одного до двух читателей книг. Количество же вообще читающих и не читающих примерно равное. Библию же невозможно читать как газету или роман. На Западе от книг ждут увлекательности, но Библия этому требованию совершенно не соответствует.

Культура развивается как-то стихийно, как стихиен и сам капитализм. А в результате трудно не согласиться с К. Марксом в том, что «культура, если она развивается стихийно, а не направляется сознательно…оставляет после себя пустыню». Единственное явное изменение за последнее время – это замена преимущественно физического труда на преимущественно умственный, но одним из результатов этого стало то, что изменилась и форма переутомления: вместо физической усталости – издерганные нервы. Складывается новый тип «эксплуатируемого» человека, который порабощен компьютером и вынужден обслуживать информационные потоки в ущерб собственному личностному развитию. Двадцатый век – век вздорный, невоспитанный, временами даже хамский. Какая-то непонятная рокировка слова и звука произошла в этом веке. Понятно, слово стало неважным, ему перестали верить, но откуда интерес к хаосу, к потоку сознания?! И в литературе преобладает «что вижу, то пою»… Вероятно, обществу в целом это нужнее. Прошло время, когда люди тянулись к книге за советом и помощью, пришло время, когда сама книга стала клоуном и развлекает всех как коверный рыжий.

Но, может, потому и вечны священные тексты, что они говорят о вечных проблемах человека, которые научно-технический прогресс до сих пор не решил и, похоже, не торопится решать?!

Нет, мы пытаемся как-то влиять на этот процесс. Вероятно, с того самого времени, когда вместо коротких записок и заметок для памяти стали появляться обширные тексты-рассуждения, появилась и сама эта проблема выбора среди нарастающей массы рукописной продукции наиболее важного, наиболее интересного, просто наиболее полезного. Тексты отбраковывались, ненужные или опасные уничтожались, интересные и нужные сокращались или, наоборот, расширялись, собирались в одном месте. Так возникали библиотеки и все они по-своему боялись книг, которые как тараканы все размножались и размножались. Пытались оставить только самое необходимое Моисей, александрийские монахи, «философ на троне» Марк Аврелий. Лев Николаевич Толстой пытался резко ограничить «круг чтения». Х. Л. Борхес издавал свою библиотеку.

Но справиться с этой «заразой», пустившей метастазы по всей планете, похоже, не дано никому. Создается впечатление, что прошло навсегда время одной книги. Тексты не удержать ни в одном здании, сколь бы обширным оно ни было, ни под одной обложкой, сколь бы гениально они ни были отобраны. Явно уходит навсегда время реализации какой-либо определенной программы («божественной», «партийной»), количество идеологий растет, они мельчают и у каждой есть своя собственная библиотека. Одна книга не нужна никому и не возможна.

Христианство к тому же – особая религия. Говорю это не потому, что вырос в его среде. Думаю, что так же думает любой человек на планете вне зависимости от того, какой при этом «знак» он ставит как главный – плюс или минус. Религия не очень большой части планеты, зародившееся вообще на маленьком «островке» под названием Земля Обетованная, оно покорило все тогдашнее Средиземье и наводнением прошло по всему земному шару. Ни одна культура в мире уже не может игнорировать факт его существования. Оно может триумфально пройти по исконно чужой территории, как это произошло в Корее, где христиане насчитывают четверть населения страны. Где-то его пытаются не замечать, как в Саудовской Аравии, а где-то и прямо борются с ним.

Нет такой другой религии, о которой было бы написано столь много. Ее идеи, история, книги, деятельность церквей буквально на слуху. Даже о буддизме или исламе нет такой обширной литературы и это не потому, что они «проще» или «примитивнее». Справедливости ради надо заметить, что они еще не сыграли такой роли в истории человечества, как христианство. В рамках своих зон они сыграли исключительную роль и возможности для их дальнейшего развития и распространения существуют, думаю, не меньшие, чем у христианства.

И все же «на счету» христианского по происхождению и парадигме «мира» столько значимых для всего человечества философских, литературных, исторических, политических, научных текстов, произведений искусства, открытий географических или научных, войн, сколько, не в обиду будь сказано, не «сотворили» еще пока другие цивилизации. В его историю уже давно втянуты все остальные страны мира. Что бы ни произошло в Европе, на это откликается вся планета, пусть даже и не всегда позитивно.

Сейчас европейские ценности, во многом густо замешанные на иудаизме и христианстве, стали основой первой дерзкой попытки объединить все человечество. Разумеется, эта попытка не воспринимается, да и не может быть однозначно воспринята, как только позитивная. Не случайно, практически на всей планете широко распространены опасения, что грядущий век действительно станет веком противостояния цивилизаций.

Думается, что на самом деле это не противостояние цивилизаций, которые предложили одинаковые и потенциально эффективные программы объединения человечества. Это, скорее, борьба с европейско-американским интеграционным проектом. Наиболее потенциально опасным соперником этого проекта является мусульманская парадигма, однако она еще во многом по-разному прочитывается в самом исламском мире и ставит в большей степени задачу объединения этого мира, не больше. То же самое можно сказать и о буддизме, хотя он, может быть, еще более далек от постановки таких амбициозных задач.

Христианско-европейский вариант обсуждается со всех сторон и многие страны готовы принять его, хотя и с поправками и оговорками. Впервые за всю свою историю европейская культура подверглась такой мощной комплексной экспертизе, раньше спорили, в основном, из-за отдельных идей, терминов, фактов.

У первого общепланетарного проекта две парадигмальные основы – иудео-христианская религиозная и греко-римская секулярная традиции, однако был привлечен и опыт нескольких столетий изучения европейцами истории и культуры не только своей, но и многих других народов, данные науки (феномен специфически европейского происхождения). Иначе говоря, европейский проект опирается на синтез религиозных, светских и научных идей. До своего современного уровня и состояния он развивался на протяжении нескольких тысячелетий и на каждом этапе этого развития обладал большим своеобразием.

Существует, причем не столько в науке, сколько даже в обыденном мнении, представление, что развитие европейской парадигмы прошло несколько стадий и может быть уподоблено развитию живого организма. В «античный» период происходило зарождение исходных ее элементов в разных концах тогдашнего евразийского мира – на Ближнем Востоке, в Месопотамии, Греции, Италии. В «средневековый» период она сложилась в религиозной форме и господствовала в сознании, культуре и на практике. В период «новой истории» с этой религиозной формой шла ожесточенная борьба и к настоящему времени она практически ушла если и не из сознания людей, то из широкой практики.

В реальности, видимо, дело не обстоит так просто. Не «побеждена» еще до конца религия и религиозный взгляд на развитие физического и социального миров все еще широко распространен на планете. Очевидно, что иудео-христианские, по происхождению ли, по форме ли, идеи до сих пор не опровергнуты и не отринуты и все еще необходимы человечеству. Более того, как уже говорилось выше, религия сыграла огромную роль в оформлении цивилизационных идей. Христианство и другие мировые религии – единственные мировоззрения, которые четко отталкиваются от изначальной парадигмы («истины»), сформулированной в самом начале цивилизационной истории. Остальные идеологии, так или иначе связанные с мировыми религиями или даже противостоящие им, берут за основу те трактовки парадигмы, которые возникают позднее. Так, США использовали протестантскую этику, а СССР обратился к просветительской критике религии. Все эти варианты уже находятся под сильным влиянием материализма, рационализма и прагматизма и волей-неволей низводят «истину» на уровень случайной этики, которую можно брать, а можно и отказаться от нее. На это, по сути, работает принцип свободы совести, который, провозглашая право на освобождение от религии, в той или иной степени подрывает связь с конкретной цивилизационной парадигмой. Тем самым провоцируется возможность складывания идейной анархии, перехода к иной парадигме (например, к исламу) или движение к глобальной идейной конвергенции. Демократическое общество придало дополнительный мощный стимул для выдавливания христианства в этическое гетто и, поскольку сейчас так или иначе базовые идеи цивилизации приписываются, по сути, только античной культуре, то фактически используется лишь один из доцивилизационных истоков. Их же два, если к тому же не считать «варварской» культуры, которая все еще не получила должной оценки в этом плане.

Стоит заметить, что и тот синтез «сакрального» и «секулярного», который произвела «христианская» цивилизация в самом своем начале, а именно в период раннего христианства и патристики, отрицается особенно упорно. Именно против него, существовавшего в виде двух блоков – «Священного Писания» и «Священного Предания», активно выступил М. Лютер, гуманисты, просветители, марксисты. В итоге исходная парадигма современной культуры рассыпана на свои составляющие. Вероятно, особая заслуга в этом принадлежит гуманистам, которые через излишнее возвеличение человека произвольно усилили одну из составляющих (античность), дискредитировав две остальные (христианство, варварская культура). Просвещение попыталось создать исключительно секулярный синтез, фактически без христианства и на основе античной и «варварской» культур как «прогрессивных» и он оказался достаточно хорош на этапе противостояния с уходящим традиционным обществом, но пробуксовывает в конце тысячелетия. Естественно, напрашивается мысль о том, что в современной культуре необходимо использовать все «три источника», что без «религиозных» идей и современная культура невозможна. Дело не в лежащей в ее основе идее сверхъестественного, хотя и она окончательно не опровергнута, а лишь отброшена как якобы ненужная. Это отбрасывание (цель и суть крайнего атеизма), кстати, всегда особенно заметно в переходные периоды, что великолепно показали советские историки религии на примере истории свободомыслия.

Отбрасывание «религии» хорошо при проведении политической или экономической экспансии. Религия, акцентируя внимание на таких «потусторонних» ценностях, как совесть, справедливость, любовь, явно в этом случае путается под ногами. Можно вспомнить при этом историю Римского государства, которое особенно в период империи проводило активную экономическую экспансию. Римляне по сути предложили себя как некий экономический штаб, как своеобразную маркетинговую фирму и после того, как была окончательно инициирована моноцентричная (римоцентричная) конструкция «Средиземноморья», естественно на свет появилась и политико-социальная модель империи, которая, однако, была в этой привязке отвергнута евразийским сообществом. Это и было сутью той «революции» при переходе от античности к средневековью, которую пытались описать советские историки. Империя («pax romana») была отвергнута как «тюрьма народов» и ей на смену пришел «христианский мир» («pax christiana») как общекультурная дисперсная цивилизация.

Беда и современной цивилизации в этом разрыве светского и религиозного, который наблюдался в период римского «язычества». Это кажется логически необходимым, ибо складывается светская цивилизация, но не стоит забывать, что религиозное это не только культовое и эмоциональное. В таких формах религия существует в период своего расцвета и заката. Против этих форм и выступают, как правило, «еретики» и «революционеры». Они действительно отдаляются от важных общественных проблем и даже ежедневных народных нужд. Как неплохо показано в марксистских исследованиях, такая «религия» и такая «церковь» и способствуют распространению «опиума для народа». Права и возможности низших, особенно маргинальных слоев населения максимально ограничены. Эти люди фактически «эксплуатируются», т. е. используется почти так же хищнически, как рабочий скот, они нужны лишь как примитивные исполнители. Естественно, что тяжелый труд, тяжелые условия жизни и ее самый низкий уровень порождают стремление к использованию лишь компенсаторной функции религии. Религия действительно (наряду с примитивной культурой, попсой, алкоголем и т. п.) начинает превращаться в вариант духовного наркотика, задача которого держать народ «в узде». Против такого «сползания» религии и церкви всегда активно выступали вожаки крестьянских восстаний и пролетарские предводители. Разумеется, такую опасность видят и сами деятели церкви и пытаются ее предотвратить. В нововременной литературе подобные «грехи» церкви изображены особенно ярко и критично.

И все же религия и церковь сложнее. Это институты, у которых великие заслуги перед человечеством и об этом тоже надо помнить. Еще важнее те идеи, нормы и рецепты, которые христианство предложило человечеству.

Само христианство может и не использоваться, но эти идеи все еще востребованы. Кстати, именно генетической связью религии с цивилизационной парадигмой и обусловлена так называемая пронизанность средневековой культуры религиозными представлениями и настроениями. Христианство потому и господствовало в культуре, что являлось формой общецивилизационной парадигмы и «говорило» на языке своего времени.

Вероятно, есть смысл взглянуть на средневековую историю и с позиций пассионарной теории Л. Н. Гумилева. Пассионарность, по его мнению, избыток биохимической энергии живого вещества, порождающий непреодолимое внутреннее стремление к каким-либо целям. Она характерна для этноса. Однако, вероятно, можно говорить не только о физической пассионарной энергии, но и духовной энергетике религии. Строго говоря, Библия и христианство и сообщают об этой двойственной энергетике, связанной с «телом» (физическая энергия) и «душой» (духовная энергия). В данной работе я в какой-то мере и пытался подчеркнуть роль не столько физической пассионарности (нет смысла ее отрицать), сколько духовной. Именно она определяет вектор развития цивилизации и направляет физическую энергию в «нужное» русло. Дихотомия Тело / Душа или физическая энергия / духовная весьма болезненна для истории и христианство прилагает самые неимоверные усилия по налаживанию консенсуса между ними.

На каждом этапе европейской истории роль христианства постоянно активна. Вместо пресловутых слов «господство» или «кризис» лучше говорить о разных формах и методах влияния религии, что, собственно говоря, и надо изучать досконально и не предвзято, одинаково дистанцируясь крайностей как ниспровергающего атеистического подхода, так и утрированно понимаемой религиозно-церковной апологетики.

Остается добавить последнее – религия, особенно христианство, основана именно на анализе исторического материала и в этом смысле она великолепно описывала ситуацию несколько тысячелетий. Маркс сменил Христа, но, быть может, лишь на время?

Она ставит перед собой задачу как раз на историческом материале обосновать свои догматы и делает достаточно успешно до сих пор, потому и пользуется огромной популярностью, скажем, христианская философия истории.

Думается, нижеследующий материал может послужить неплохой иллюстрацией того, что и религия в целом, и конкретно библейский текст играли и могут продолжать играть важнейшую роль в развитии человечества.

Глава 2

Библия как историко-культурный феномен и действующий текст в истории цивилизации

Право, приятно,

Когда развернешь наугад

Древнюю книгу,

И в сочетании слов

Душу родную найдешь…

(Татибан Акэми, эпоха Эдо)

До сих пор в европейской и мировой культуре существуют и борются различные трактовки Библии, что в определенной степени свидетельствует о сохраняющихся культурных разломах внутри цивилизации.

Прежде всего, надо отметить наличие ее различных переводов. Это еврейско-иудейский акцент на Торе (Пятикнижии Моисеевом) с игнорированием новозаветных сочинений, опора католицизма на канонизированный в рамках патристики перевод Иеронима Блаженного («Вульгата»), ее модернизация протестантами (особенно лютеровский перевод) и акцент в православии на древнегреческом варианте (Септуагинта). Есть смысл учитывать и попытки дезавуировать библейский текст в целом, объявив его набором нелепостей (просветительская и марксистская трактовка).

Европейская трактовка Библии в силу своей цивилизационной специфики не только была малопонятна, но и стала «распыляться» в силу того, что евроамериканский мир не был един в религиозном (католицизм, протестантизм) и национальном отношениях. «Клоны» этой цивилизации (США, Австралия, Латинская Америка) эволюционировали все больше в сторону своей культурной и религиозной самобытности. Активно идет разделение единой прежде «христианско-латинской» цивилизации на дочерние, где Россия одна из крупных. В условиях соревнования «капитализма» и «социализма» Библия важна и потому, что была механизмом определенного «вражеского» дискурса, написана под определенным углом зрения и фактически есть модель постижения чужой «истины», содержит и примеры методов ее постижения. Иначе говоря, чтобы победить врага, надо было хорошо изучить его «оружие», тем более что во многом именно с его помощью одерживались Европой внушительные победы в «холодной войне».

Новое отношение к священным текстам проявляется в стремлении их осовременить, т. е. приспособить к нуждам сегодняшних религиозных и идеологических баталий. В последнее время выходит серия книг с новейшими переводами библейских текстов, где откровенно говорится, что «принципиальная особенность этой серии – ориентация на современную литературную норму: русский язык способен выразить все стилистическое и смысловое многообразие библейского текста и переводчику нет нужды прибегать к неуклюжим буквализмам».

Создаются многочисленные библейские энциклопедии и словари, комментарии к священным текстам. Как пишется в предисловии к The Good News Bible, переводчики ставят цель представить текст Священного Писания в «ясной, однозначной и доступной форме» и все «туманные» места объяснить. Если текст становится трудным для спонтанного понимания, значит, по мнению современных переводчиков, он устарел. Наступит время, когда и к синодальному переводу нужно будет писать толкования. Между тем, потребность в Библии в современном обществе, как будет показано дальше, не исчезла, и наши современники нуждаются в ней на доступном и понятном им языке.

По сути, лишь во второй половине прошлого столетия окончательно и зримо оформился своего рода срединный подход, когда с позиций складывающегося религиоведения, Библию стали изучать не только как священный, но и как своего рода социальный и правовой текст. Библия изучается как источник по истории еврейского народа. По выражению Джорджа Оруэлла, ее стали изучать как переодетую в «пиджачный костюм», т. е. как источник и методологическую базу многих современных представлений и рецептов. Констатируется, что многие духовные, морально-этические и идеологические истоки западной цивилизации коренятся в иудаизме и, прежде всего, в Торе.

Действительно, именно в ней в виде религиозных догматов сформулированы базовые идеи христианско-европейской цивилизации (Бог, креационизм, провиденциализм, Завет, Первородный Грех, Страшный Суд и др.), программирующие и корректирующие ее развитие во времени и пространстве. Здесь же систематизирована и приведена в соответствие с религиозной проблематикой терминологическая номенклатура, взятая, конечно, не только из ближневосточной, но и из греческой и римской культур. Действительно, там впервые появляется множество понятий, которыми мы пользуемся до сих пор (новый, индивидуальный, личность, история, свобода, дух, справедливость, время, вера). Если евреи дали «совесть Запада», то эстафету у них перенимают христиане, ибо «вся история есть евангелие» (Новалис). Сказанное имеет прямое отношение даже и к сфере юриспруденции. Традиция изучения Библии как литературы дала толчок дидактическому направлению, в течение многих десятилетий основы христианства преподавались в духовных школах, лицеях, гимназиях, ее рассматривают как пособие для христианских миссионеров. Есть даже библиопоклонение как «религиозно-фетишистское толкование, отношение и использование Библии». В отечественной исторической и религиоведческой науке периода СССР впервые, и, надо признать, не без влияния марксизма, в связи с Библией стал рассматриваться широкий комплекс исторических, филологических, философских, религиоведческих, юридических и социологических проблем.

Библия играла и продолжает играть роль цивилизационной программы на всем протяжении существования западного общества. Важна она была и для советского общества. Христианские идеи строго фильтровались и брались в «аранжировке» мыслителей и писателей, находившихся в сложных отношениях с церковью (Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский и др.). Но в XX в. авторов, настолько глубоко проникнувшихся православной культурой, уже не было, а марксизм, как это ни парадоксально, нуждался в подпитке именно со стороны христианских социальных и этических рецептов. Западные ценности осуждались. Вероятно, это одна из причин пробуждения интереса к религии и Священному Писанию и в обществе в целом, и в марксизме, который был скроен во многом по лекалам христианства.

Даже один этот не иссякающий интерес к книге мог бы позволить сказать, что Библия все еще является в истории Западной цивилизации и человечества, так сказать, «действующим документом», продолжающим играть важнейшую роль в современной истории и культуре человечества.

Однако, дело в действительности в большем. Есть смысл обратить внимание на то, что в истории различных цивилизаций неоднократно встречаются тексты, значение которых не ограничивается только временем их создания или какими-то культурными особенностями. По сути, таковы все Священные тексты (Библия, Коран, Трипитака). Однако встречаются и тексты, так сказать, менее высокого ранга, например, Великая хартия вольностей (Magna Charta Libertatum или The Great Charter). Это грамота, подписанная английским королем Иоанном Безземельным 15 июня 1215 г., создана на основе феодальных традиций, о соблюдении которых идёт речь во многих ее статьях, и фактически представляла собой договор короля с оппозицией (в основном церковно-баронской), которой гарантировалось соблюдение определённых прав и привилегий свободных сословий: церкви, баронов и купцов. Хартия получила название Великой, поскольку отвечала на обширный перечень требований о гарантиях прав и свобод. Большая часть статей посвящена установлению законности, правопорядка и гарантиям личных прав населения в рамках «общего права». Именно эти статьи хартии придали ей в дальнейшем силу конституционного документа и значение манифеста «прав человека и гражданина» (такую трактовку хартия получила в эпоху английской революции). Великая хартия вольностей стала в последующем (наряду с Хабеас корпус акт, Биллем о правах 1689 и Актом о престолонаследии 1701) одним из основополагающих конституционных актов Англии.

В этом смысле можно сказать, что значение библейского текста, безусловно, связано с тем или иным определенным историческим периодом, но, в то же время, прослеживается и будет прослеживаться на всей истории цивилизации. Эта его амбивалентность, двоесущность видна во множестве аспектов.

Прежде всего, надо отметить, что Библия – энциклопедия европейской и, в какой-то мере, даже всей человеческой цивилизации, ибо она впитала в себя не только средиземноморско-ближневосточную «мудрость», но и «мудрость» халдейскую и индийскую, и оказала мощное воздействие на культуры американские, африканские, австралийские, мусульманские и, в настоящее время, на восточноазиатские и прочие. Библия и сегодня остается одной из самых популярных книг. Это даже не популярность, а постоянная востребованность. Европа все еще не видит альтернативы Библии и Корану, хотя и воспринимает их часто только как «священные» тексты. Это связано и с тем, что Библия оказала огромнейшее влияние на всю европейскую культуру, практически выросшую на библейских идеях. Уберите эти идеи из европейской культуры и она просто не сможет развиваться дальше.

Именно в библейском тексте появилась первая сформировавшаяся модель культуры, когда происходит объединение сакрального и секулярного и была выражена базовая парадигма будущей европейской цивилизации. Она фактически существует до сих пор и до сих пор в ней в сложном соотношении находятся цивилизационная парадигма и достаточно хаотично текущая эмпирика.

Понятие «культуры» – одно из самых древних и в то же время спорных в истории человечества. Культуру традиционно рассматривали узко, выискивая ее специфику в тех или иных этнических или социальных структурах или психологических характеристиках. Акценты делались при этом на индивидуализме или корпоративизме, традиционализме или его отсутствии, «левополушарном» или «правополушарном» мышлении и т. п. Между тем культура есть многомерный конструкт, в котором сложно или даже противоречиво сочетаются самые различные факторы. Каждая цивилизация рано или поздно вырабатывает свое сложное и комплексное понимание того механизма, с помощью которого существует во времени и пространстве.

«Осевое время» (800 г. до н. э. – 200 г. н. э.) – время начала складывания ряда цивилизаций («миров»), на которые оказался поделен или, скорее наоборот, объединен обширный евразийский родоплеменной («первобытнообщинный») мир, в двух огромных секторах которого идет формирование «цивилизаций» на основе «степного» (скотоводческого) и «оседлого» (земледельческого) субстратов. Если история номадов во многом еще находится на описательно-реконструктивной стадии, то история земледельческих «миров» (китайско-конфуцианского, индийско-буддийского, европейско-христианского, арабо-мусульманского) уже не раз проходила через порожденные ею самой «фильтры» разнообразных методологических систем.

Необходимо также учитывать и другие составляющие цивилизационной конструкции, связанные с геополитическими реалиями и экономикой. Модель цивилизации можно выразить дробью, где в числителе находится парадигма, а в знаменателе эмпирические конструкции, прежде всего государство. Государство не является продуктом лишь оседлого общества, оно есть и у кочевников, и, следовательно, оно такой же обязательный признак цивилизации, как и город, письменность, религия, язык, философия.

Экономика тоже придает своеобразие той или иной цивилизации, ведь каждая из них связана с определенной природно-климатической зоной, но все же надо отметить некоторую маргинальность этих зон и присутствие в них как сельскохозяйственного сектора, так и городского, огромную роль торговли.

Соотношение этих двух частей, как правило, очень непростое, но еще заметнее отличие цивилизационных моделей и различных стадий одной и той же модели друг от друга. На это в свое время обратил внимание Мишель Фуко, который ввел в философский оборот понятие «эпистема» (франц. episteme). Это понятие тоже может быть использовано при анализе истории цивилизации. Собственно, М. Фуко это и сделал. По его мнению, на каждом историческом этапе существует разное соотношение «слов» и «вещей», в соответствии с чем можно выделить три Эпистемы как три среза «археологической почвы»: «ренессансную» («слова» и «вещи» сходны или даже тождественны), «классическую» (рационализм XVII–XVIII вв., когда «слова» и «вещи» опосредованы мыслительными представлениями) и «современную» («слова» и «вещи» связаны такими онтологическими факторами, как «жизнь», «труд», «язык»). Как видим, речь идет о синтезе идеального и материального («сознания» и «бытия»), который в каждую эпоху практически уникален. Понятно, что и в различных цивилизациях эти синтезы будут самобытны.

В применении к средневековой эпохе также можно говорить об определенной эпистеме, где соотношение «слов» и «вещей», желаемое и реальное опосредованы такими не менее онтологическими понятиями, как «Бог», «Вера», «Религия». Это неплохо представлено в модели Троицы. Онтологические проблемы решаются с помощью понятия «Бог Отец». Именно Бог создает материальный мир и человека, и тем самым нет необходимости решать «бесполезные вопросы» о происхождении этого мира, но можно сосредоточиться на решении социальных проблем. Социальные же проблемы решаются с помощью «Бога Сына», который принес «истину» как комплекс «полезных» вопросов и «ответов» на них. Это – обязательный в любой культуре аксиологический пласт. Идея «Бога Святого Духа» приводит в движение гносеологический механизм верификации, проверки онтологии и аксиологии. Поскольку средневековое общество принадлежит к разряду традиционных, все социальные и культурные проблемы повторяются из поколения в поколение, а это значит, что ответы на них есть не только в традициях и обычаях, но и в «богодухновенном» Тексте – Библии. Отсюда известное средневековое мнение о том, что в Библии есть ответы на все вопросы. А это возможно только в том случае, если ее творцом является сам Бог, иначе говоря, она содержит весь необходимый комплект ответов на все возможные вопросы традиционного общества.

Европейская цивилизация отличается от других тем, что во всем видит причинно-следственный порядок. По этой причине в ее истории сосуществуют и даже борются два видения этого порядка.

1. Движение от Бога как начала и причины мира через причинно-следственный порядок в самом мире к Богу же как цели (телеология, «идеализм»).

2. Движение от Человека как «царя природы», наводящего порядок в хаосе несотворенного мира и управляющего всеми остальными «неразумными тварями» к Человечеству как повелителю Вселенной и достижение конца истории как построение единой для всего человечества и идеальной, вечной модели («материализм», коммунизм, правовое государство).

В любой цивилизации можно выделить, как уже говорилось, две зоны – геополитическое «ядро» и этнокультурную «периферию». Под «ядром» в данном случае есть смысл подразумевать регион, характеризующийся относительной этнической, государственной, политической, экономической и культурной гомогенностью и стабильностью, под «периферией» – располагающиеся вокруг этносы и субэтносы, развитие которых связано с близкими, но и несколько иными характеристиками (более низкий уровень или лежащая в основе иная экономика) и не отличается необходимой устойчивостью и однородностью. Но обязательной особенностью периферии является идейно-культурная и экономическая близость с центром. Самое яркое выражение эта модель нашла на «плечах» Евразии, в Европе и Китае, где в «центре» существовали империи («Средиземное море», «Срединное государство» в междуречье Хуанхэ и Янцзы) и на периферии «варвары». В этих центрах зарождается и оформляется цивилизационная парадигма, и из этих «островов» она идет до границ периферии.

Границы культурной периферии неопределенны, границы же ядра достаточно четки. На Западе «ядерная» зона была ограничена пустынями, морями и «римскими валами», в Китае – морями, Гималаями и Великой стеной. Зона же влияния христианской культуры в средние века доходила до Урала, китайской – до берегов Северного Ледовитого океана. Кочевая цивилизация находилась в «средиземье», т. е. между различными цивилизационными зонами – Сибирью, Китаем, Средним Востоком, Византией, славянским миром и лишь отчасти христианско-европейским «pax»’ом.

Предпосылки складывания «цивилизаций» многочисленны. Происходит истощение земель, пригодных для собирательства, охоты, рыболовства, функционирования присваивающей экономики и складывается ситуация перенаселения, что ведет к усилению войн и медленной смене структуры общества. Начинается слияние первоначальных «атомов» (родов и племен), образуются «вождества» (chiefdom) и союзы племен. Переход от кровнородственных отношений к соседским дает начало складыванию социальной лестницы.

Переход от родового строя к рабовладельческому или дофеодальному, от присваивающей комплексной экономики к производящей требует разрыва прежних связей, форм существования и, как следствие, порождает широкую социальную апатию. В этих условиях новые формы идеологии неизменно будут основываться не на «атеизме», а на религии, которая играет роль утешения, социальной компенсации. Новые идеи будут передаваться в религиозной форме и принадлежать людям с необычными способностями, которые делятся на три категории: одни объявляют себя «постигшими истину» (Будда, Конфуций), другие – «передающими истину» (Мани, Моххаммед), третьи – «приносящими истину» (Христос). Это деление связано со спецификой этнокультурного развития тех территорий, на которых впоследствии возникнут те или иные «миры» (цивилизации).

Это – эпоха последних родовых «учителей», вместо которых придут этнические «вожди» и «деятели культуры». Следующей столь же значимой стадией станет эпоха перехода от последней формы традиционной экономики к капиталистической, когда тоже появятся «учителя», но уже другого рода. Они будут формировать свои представления либо на основе научно-светского подхода и анализа (Маркс, Ленин, Мао Цзэдун и пр.), либо на основе эклектически-синтетического метода (Рерихи, Баха – Улла), либо сочетая оба эти подхода (Лютер, Кальвин).

Цивилизация, которая в различные периоды своей истории носила названия «христианской», «европейской» и «западной», имеет наиболее известный и наиболее распространенный термин для его обозначения – «cultura». Он происходит от глагола colere, среди значений которого были и такие, как «населять», «культивировать», «обрабатывать землю», «покровительствовать», «поклоняться», «почитать». Произведенный от него термин в результате четко указывал на земледельческий мир как место существования и действия культуры людей (физиологические, этические, эстетические факторы), формирование и развитие профессиональных качеств и навыков, сохранение и трансляцию коллективных ценностей, вырабатывать механизмы сохранения генофонда и этнофонда, государства, семьи как ячейки общества и т. д.

Складывавшаяся цивилизация была преимущественно аграрной, а это значит, что сама структура общества выполняла многие из этих задач в силу своего специфического устройства: наличие классов и расположение социальных слоев «по этажам», ограничение вертикальной мобильности членов этих слоев, передача профессиональных навыков и традиций от отца к сыну, «рутинный» характер производства, цикличность общественного и экономического развития. Однако новый «мир» отличался по ряду параметров от первобытнообщинного. История цивилизации – это история седентаризации, и это «оседание на землю» происходило в условиях ограниченности территории – сначала это берега Средиземного моря, а потом Европейский субконтинент. Европейская цивилизация практически на всем протяжении своей истории (примерно до XIV в.) выступала как своего рода «окраинная» цивилизация и отставала от восточных стран, что было обусловлено сравнительно бедными земельными ресурсами и полезными ископаемыми, более суровым климатом, большей близостью к северной климатической зоне.

Однако именно «замкнутость» региона обитания «европейцев» позволяла этой цивилизации в отличие от других азиатских «миров» развиваться особенно динамично и интенсивно, практически за полтора тысячелетия (V–XX вв.) достигнув того, чего, скажем, Китай не смог достичь за пять тысячелетий. Если первобытнообщинная присваивающая экономика в условиях обилия свободных земель была открытая, то складывающаяся производящая экономика, первой формой которой, собственно говоря, и было земледелие, создавалась в условиях земельного дефицита. Закрепиться на данной территории близким в этнокультурном отношении племенам можно было только культивируя какие-то общие представления. Так, еще кельты выдвинули идею «круглого стола», т. е. сообщества племен и народов. Она была понятна и приемлема на стадии первичного освоения материка, когда в хозяйственном комплексе так или иначе доминировали присваивающие формы хозяйства (охота, рыболовство), а война как средство решения проблем уходила на задний план. Поскольку для развитого («феодального») земледелия характерен острый и все нарастающий дефицит земельных ресурсов, в формирующемся «мире» будет складываться монархическая общественная модель («феодальная лестница»). Она откажется от идеи равенства родоплеменных «лоскутков» и начнет выстраивать их сложную иерархию.

Европейская цивилизация оказалась наиболее «чистой» из всех евразийских сообществ, ибо практически не смешивалась с другими. Если в Китае было 24 династии и почти все они иноземного происхождения, если средневековые «Индии» всегда в представлении различных народов существовали во множественном числе, то Европа азиатскими народами всегда ассоциировалась или с Римской империей, или с государством «франков». Не случайно она постоянно рефлексирует, занимается самоизучением, а не просто восхвалением, первая выстраивает историю как векторную. Срединная китайская империя (Чжунго) или древний Израиль под «концом истории» понимают практически современное состояние, достигнутый оптимум, христианская же Европа «строит», заглядывая на века вперед.

Уже в первобытном обществе роль религии медленно растет. Существует онтологическая зависимость человека от мира. Проблема происхождения мира первобытного человека не волнует, но свою зависимость от него он пытается каким-то образом компенсировать. В соответствии с этим необходимо выстроить и определенную систему общепринятых ценностей. К аксиологической сфере вплотную примыкает гносеологический механизм непрерывной «проверки» этих идей как подтверждения их эффективности. Однако если вначале «страх создал богов» (выражение римского поэта Стация) как персонификацию того, что было внешней силой для людей (зависимость от грома, урагана и т. п.) и обрушивалось на них сверху, то постепенно человек начинает ощущать свою зависимость от тех сил, которые соседствовали с ним на земле. Выстраивается своеобразная сетка координат, где горизонталь постепенно становится важнее. От грома и урагана можно укрыться, но в условиях медленного оседания на землю лес, вода, горы становятся враждебными. Их «богам» начинает противостоять племенное божество как символ единства племени, смысл его существования, залог его победы над природой. Именно с коллективом и будет связано формирование представления о культуре как не «натуре». Процесс социализации религии идет стремительнее, сфера применения «религии» резко расширяется.

В условиях становления производящей экономики, что хорошо видно на примере древнегреческого общества, боги «опускаются на землю». Это связано и с тем, что человек приспосабливается к цикличности космических процессов, которые как бы «останавливаются», и перестает настороженно задирать вверх голову, более пристально и опасливо всматриваясь в то, что происходит на земле. Первобытная космофобия как смесь страха и ненависти к природе перерождается в космофагию как «пожирание пространства», расширение зоны освоенных, прирученных земель. Боги становятся посредниками между человеком и природой, с ними заключают своеобразные контракты, угождая им, но и требуя от них спрятать враждебные стихии в ящик Пандоры. Этому помогает «специализация» богов (Гефест как бог огня, охотница Деметра, бог моря Посейдон и т. д.). Появляется возможность «обожения» человека: Геракл за свои подвиги введен в сонм бессмертных, за свою красоту земные женщины могут стать нимфами и т. д. «Богоравные» Одиссеи вступают в единоборство с богами, стравливают их друг с другом, ставя человеческое выше божьего. Если первичное понимание культуры было связано со стремлением человеческого сообщества самоопределиться по отношению к природе (cultura как не natura, т. е. не природа), то впоследствии, по мере усиления и усложнения процесса социализации, на этом «стволе» появляется все больше и больше «ветвей» (дополнительных значений). Такого рода представление прослеживается у софистов Протагора, Антифонта и Гиппия (V в. до н.э.).

Постепенно боги выстраиваются в иерархию (пантеон), что отражало формирование первоначального полицентричного «мира», где боги «равны». Боги проникают и в жилище человека (лары, пенаты), помогая решать внутрисемейные проблемы. Появляются даже особые сферы в религии, связанные с магией, мантикой. Усиление социализации религии, ее «даосизация» и увеличение количества этнокультурных контактов постепенно создают «языческую» ситуацию, когда происходит, по словам Лукиана Самосатского (II в.), «столпотворение богов», когда на улицах городов богов стало больше, чем жителей. Язычество в исследовательской литературе отождествляется с первобытнообщинной религией как «дохристианской». Христианство действительно выступает против язычества, но язычество как многобожие появляется лишь на стыке культур. Для классического первобытнообщинного строя характерна иерархия богов. Поэтому христианство фактически выступает против «бескультурного» хаоса и предлагает новый религиозно-церковный порядок.

Путь в «цивилизацию» начинают племена, располагавшиеся в речных долинах. Они имели возможность раньше приступить к более интенсивному обмену друг с другом товарами и продуктами и в то же время были максимально отдалены от прямых «великих» путей, которые вели на Восток.

Проблемное соотношение сакральной и секулярной частей культуры явственно отмечается в эллинистическо-римском обществе. Уже в мифе о Прометее, с которым активно работают софисты, можно наблюдать одну из первых в Средиземноморье моделей культуры, содержащей обе части. Два брата – Прометей («мыслящий прежде», «предвидящий», «провидец», «про-мыслящий») и Эпиметей («крепкий задним умом») – по поручению Зевса наделяют сотворенные богами живые существа различными способностями. Эпиметей забыл о человеке, тогда о нем позаботился Прометей: «Украв у Гефеста уменье обращаться с огнем, а у Афины – ее уменье, Прометей дал их человеку для его благополучия» (Платон. Протагор. 321е–322а). Эти два «начала» (навыки Гефеста и знание Афины) и составили структуру культуры, но и позволяли вырабатывать основанный именно на традиции («навыки Гефеста») механизм ее трансляции во времени (но пока не в пространстве!). Образ «двуликого Януса» как божества времени, всякого начала и конца, демонстрирует другую грань этой проблемы – судьбу традиции как «прошлого» в статическом современном и динамичном будущем времени. Здесь сакральное как традиция сложно сочетается с вечно изменчивой и динамичной эмпирикой и происходит универсализация представления о сакральном, которое должно быть обязательной и ведущей частью культуры, и призвано обеспечивать ее сохранение и трансляцию. Сам термин «культура» был введен в широкий оборот римскими мыслителями уже в I в. до н. э. В своих «Тускуланских беседах» М. Т. Цицерон акцент делает на «духовной» ее части: «cultura animi auten philosophie est (возделывание души и есть философия).

Не случайно М. К. Мамардашвили видел в мифе «одну из первых, конечно, датируемых началом человечества… человекообразующую машину»; ибо в нем всегда надо выделять конструктивную, человекообразующую сторону: нечто такое, через что в человеке становится “что-то”, чего не было бы, если бы не проходило через некую машину… называемую нами мифом».

Предел этой универсализации достигнут в рамках древнееврейской религиозной мысли. Если «навыки» Гефеста и «знание» Афины были фактически еще разделены, то здесь впервые в Средиземноморье происходит объединение сакрального и секулярного. Можно утверждать, что вопрос об эсхатологии – это вопрос о соотношении между сакральным и секулярным, божественным и человеческим.

Сакральное («религиозное») связано с «базовыми» идеями формирующейся цивилизации: Бог как надъестественная сверхличность, креационизм, провиденциализм, «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Завет Бога с Человеком как цель космического бытия и др. Все эти идеи в развернутом и всесторонне обоснованном виде сформулированы именно в Пятикнижии. Секулярное «отвечает» за «формы» бытия, создает необходимый «механизм» существования цивилизации в виде стройного и непротиворечивого синтеза социальных, политических, юридических и тому подобных концепций.

По ряду параметров «религиозные» идеи неизбежно предстают в виде «ведущих», «программных», но текучая эмпирия неоднократно создает возможность для «философии» перестать быть «служанкой богословия», дистанцироваться от нее или даже заявить о ненужности «религии». Действительно, в общественной жизни духовный примат принадлежит не политике или экономике, а культуре. У о. Павла Флоренского есть замечательная метафора: «Бутон культуры произрастает из зерна религии».

На самом деле они, как сиамские близнецы, неразлучны. Культура может восприниматься как нечто бицефальное, двуглавое, или двуликое, как Янус. Проще представить ее «форму» в виде «дроби», где в «числителе» сакральное, а в «знаменателе» секулярное: Бог / Человек.

Идеалом, «целью» этой «дроби», а следовательно, всей цивилизации является превращение в целое число, коим может быть только «единица». «Единица» во всех цивилизациях имеет особое значение. Египтяне в гимнах Амон-Ра именовали его «Один-Единственный». Моисей обращался к народу: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Втор. 6 : 4). Пифагор в «единице» видел единое и неделимое.

Это возможно только в том случае, если «верхнее» и «нижнее» числа «равны», т. е. не «противоречат» друг другу. В реальности этого никогда не бывает, ибо каждая из этих сфер стремится к абсолютизации своей «истины»: «знаменатель» – к «атеизму», «числитель» – к абсолютному Божественному «произволу». И то и другое – невозможные и ненормальные состояния общества, ибо просто недостижимы.

В «равновесие» «числитель» и «знаменатель» «дроби» приводит «завет» между Богом и Человеком как «формула» единой культуры, объединяя «богово» и «кесарево». Нарушения связи человека с человеком – непосредственное свидетельство и критерий нарушения связи человека с Богом. Именно так воспринимает исторический процесс библейская традиция.

Сакральное здесь «отвечает» за «смысл» всего бытия, «истории» особенно, обосновывает «право на существование» цивилизации, ее легитимность и место в мире. Секулярное «отвечает» за «формы» бытия, создает необходимый «механизм» существования цивилизации в виде стройного и непротиворечивого синтеза социальных, политических, юридических и прочих концепций.

Соотношение «божественной истины» и «человеческой» («бытия» и «сознания») всегда было проблемным и часто именовалось «основным вопросом философии». Споры о соотношении «богова» и «кесарева», «человеческой» и «божественной» истин в христианской Европе шли на протяжении всего средневековья, начиная как минимум с Христа (проблема «универсалий», номинализм и реализм, теория двойственной истины, аверроизм). Вероятно, оптимальное «решение» в итоге дал Фома Аквинский, который сказал, что две истины соотносятся как «а» и «б». Однако еще И. Христос не только поставил эту проблему, но и дал ее первоначальное решение. Его формула «Богу – Богово, кесарю – кесарево» – формула «распада культуры». Она разбивает прежний синтез сакрального и секулярного как форму «ветхой» культуры, обветшавшей и испорченной, и призвана была доказать «тупиковый» вариант развития двух типов культуры.

«Двуединая заповедь» и акцент на отношениях Бога и Человека как «отца» и «сына» восстанавливает ее. Заметим, что слово «отец» в отношении Бога впервые применяется тоже в Торе (Втор. 32 : 6). Перед нами предельная универсализация формулы культуры. Недаром на этом делается акцент во всей последующей культуре Европы. Достаточно вспомнить диалог Августина с собственным разумом в его «Soliloqia»: «Что ты желаешь знать? – Бога и душу. – И более ничего? – Совершенно ничего».

Именно «религиозность» культуры явилась тем системообразующим фактором, который обусловил возможность ее существования на территории обширного метарегиона. Так устанавливалась и нижняя граница существования «христианской культуры», связанная с формированием того, что можно назвать протоцивилизацией («Средиземноморье» как первичный «мир»). Не случайно она впоследствии найдет отражение в периодизации «от Рождества Христова». Это – один из «решающих исторических этапов» развития европейской цивилизации, который впоследствии неслучайно был назван «рубежным» и «поворотным» (переход от «старой» эры к «новой»), символизировавшим завершение «Осевого времени» на просторах Евразии.

Важнейшей вехой в ее истории станет так называемое «падение Римской империи», которое на самом деле было взрывообразным, внешне катастрофическим расширением «мира» (pax) путем включения «мирных» (принявших условия римского «мира») германских племен. На самом деле идея «падения» Западной Римской империи была впервые сформулирована итальянскими гуманистами, которым необходимо было каким-то образом объяснить исчезновение «великой» античной культуры. Если она «великая», то не могла умереть сама по себе. Идея «убийства» культуры «варварами» была типичным порождением средневековых представлений о решающей роли насилия в истории. Сами современники «падения» Рима воспринимали происходящее спокойнее, как продолжение извечного противостояния греко-римского Юга и кельто-германского Севера. Эти племена воспринимают римскую культуру в качестве образцовой и переходят из внешней зоны во внутреннюю. Христианизация же германских и славянских «варваров» будет означать принятие ими средиземноморской культуры как основы существования всего «христианского мира». Трансформация «христианского мира» в «Европу» начнется в XV–XVI вв., когда начнется широкий и всесторонний процесс десакрализации культуры.

Роль «сакрального» в «христианской» культуре огромна. Прежде всего, оно окончательно образует то, что можно назвать «Текстом цивилизации». Стоит лишний раз напомнить, что цивилизация – это историографическая традиция, ибо «человек в его человеческой специфике всегда выражает себя (говорит), то есть создает текст», словесные тексты есть «первая данность… всего гуманитарно-филологического мышления» (Бахтин М.). Разумеется, история любой цивилизации – многофакторный процесс, и в нем обязательно присутствуют экономическая, политическая, этническая, социальная и другие составляющие, но она также и история Текста, лежащего в ее основе. Под «текстом» в данном случае понимается не то или иное отдельное сочинение или даже их группа, а строго выверенная, прошедшая многолетнюю, а то и многовековую, редакцию и апробацию иерархическая система произведений. Недаром эти сочинения или канонизируются и получают название в форме множественного числа («Тора» – «учение», «Библия» – «книги», «Коран» – «чтение»), или существуют в виде наиболее «важных» и «авторитетных» текстов. В истории европейской цивилизации четко прослеживаются два таких Текста. Это – «античная культура», представленная в виде иерархии разного рода авторитетных «профанных» сочинений Платона, Аристотеля, Эпикура и др. Именно они представляют секулярную сферу культуры сначала Средиземноморья, а потом и всей Европы.

«Сакральную» сферу европейской культуры представляет «Библия», основой которой является один из архетипических Текстов Западной цивилизации Тора, – практически первый синтез мифологических, исторических и философских представлений Средиземноморья как метарегиона. Сефер-Тора – Пятикнижие Моисея, в которое входит пять книг: Берейшит (Бытие), Шмот (Исход), Ваикра (Левит), Бэмидбар (Числа) и Дварим (Второзаконие). Окончательная канонизация Торы – 397 г. до н. э. Тора именуется также «Хамиша Хумшей Тора» («Пять частей Торы») или просто «Хумаш» («Пятикнижие»). Раннехристианские авторы обозначали ее греческим словом «пентатеухос» («Пятичастная книга», «Пять свитков»).

Тора представляет собой один из первых на планете письменных Текстов, созданных на основе синтеза устной и письменной традиций (египетской, греческой, ближневосточной). Ее создание идет во многом в русле так называемой эллинистической, т. е. синтетической, традиции, определяющей развитие государственности и культуры Средиземноморья после походов Александра Македонского. Этот синтез неслучайно был осуществлен «бездомным» народом, ведущим кочевой образ жизни, чужим для всех окружающих государств и этносов. Ведя борьбу за место в густонаселенном мире, за завоевание и сохранение Земли Обетованной с многочисленными и крупными племенами, народами и культурами, он нуждался в религиозно-идеологическом «щите», основу и суть которого должна была, естественно, составить идея «избранного» народа. Таким же образом строили свою цивилизацию древние египтяне, китайцы, основатели месопотамских государств. Особую роль в создании Торы сыграло приобщение к средневосточной традиции в период Вавилонского плена. Таким образом, Тора есть Текст, всесторонне выверенный, прошедший мощную апробацию в тогдашнем культурном «мире», скорректированный с другой «мировой» (вавилонской) традицией.

В то же время в Торе произошло непротиворечивое слияние «мировой» традиции с конкретно этнической (еврейской). История евреев становится благодаря «поддержке» «общемировой» культуры особой, и в результате Тора превращается в своего рода «программный» документ («указание», «наставление»), на основе которого должно было быть осуществлено строительство «возрожденного» и «обновленного» еврейского государства. Текст сначала был небольшой, в пять разделов, по числу пальцев одной руки, но и его с огромной радостью и волнением два великих мудреца по очереди зачитали в Храме при невероятном стечении народа.

Именно на основе Торы вырабатывается система идей и механизмов этого строительства, в законченном виде превратившаяся в Танах.

Танах (ТаНаХ, в христианской традиции Ветхий Завет) – комплекс текстов, который является священным текстом иудаизма, но в христианской традиции именуется Ветхим Заветом. Сама аббревиатура указывает на три части (Тора невиим ве кетубим):

собственно Тора (Учение, Закон), Невиим (Пророки) и Кетубим (Писания). Канонизация происходила постепенно (в талмудической традиции: 621 г. до н. э., 444 г. до н. э., конец I в. н. э., в масоретской: к. IX в. н. э.). В III–II вв. до н. э. фарисеи стали приобщать к Торе Пророков и Писания и говорить, что они тоже даны свыше.

Ветхий Завет состоит из 39 книг (в еврейской традиции 22 по числу букв еврейского алфавита, или 24 – по числу букв алфавита греческого). Он составляет примерно три четверти объема Библии. В Ветхий Завет входят Пятикнижие Моисея (Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие), Книги пророков и Писания. Также условно все книги Ветхого Завета можно разделить на книги нравственно-религиозного и светского содержания.

Среди книг нравственно-религиозного содержания особенно выделяются следующие (из Пятикнижия Моисея):

1. Бытие и Исход (гл. 1–20), где описывается Бог, возникновение мира, начало отношений между человеком и Богом, первые моральные и нравственные понятия о добре и зле, грехе и отношении Бога к грехопадению людей.

2. Исход (гл. 20–40), Левит, Второзаконие. В них развивается идея всемогущества Бога, закладывается фундамент нравственно-религиозных отношений в древнеиудейском обществе.

3. Книги Пророков и Писания развивают нравственно-религиозные концепции, заложенные в Пятикнижии Моисея, описывают и предсказывают последствия отказа от нравственных ценностей, данных в Книгах Моисея.

Новый Завет состоит из 27 канонических книг, принадлежащих восьми боговдохновенным писателям (Матфею, Марку, Луке, Иоанну, Петру, Павлу, Иакову и Иуде): четырех Евангелий (от Матфея, Марка, Луки, Иоанна), Книги Деяний апостольских, 21 Книги Посланий апостольских и Апокалипсиса (Откровения Иоанна Богослова). Написаны в I в. н. э. и дошли на древнегреческом языке.

Условно все книги Нового Завета можно разделить на следующие части.

1. Евангелия – четыре независимых, авторских жизнеописаний Иисуса Христа, его нравственных и религиозных принципов, ставших идеалом для его учеников (первых христиан).

2. Книга Деяний и Книги Посланий апостольских – описание возникновения христианства, нравственных ценностей первых христиан, реализации этих ценностей в реальной, практической деятельности.

3. Апокалипсис (Откровения Иоанна Богослова) – описания отношения к не раскаявшимся грешникам, пророчества о конце мира и Страшном Суде.

Считается, что канонические книги Ветхого Завета были собраны «богодухновенным» книжником Ездрой, а оба Завета впервые сведены в канон на соборе в Карфагене в 397 г. (по другим данным, Лаодикийским собором 363 г.). Первый, документально подтверждённый канон установлен Тридентским собором (1545–1563). Деление на главы установлено в XIII в. кардиналом Гугоном или епископом Стефаном. Принятое сейчас деление введено Кентерберийским епископом Стефаном Лангтоном в 1214 г. Деление на стихи произведено Сантесом Панино (умер в 1541 г.), затем Робером Этьеном (1555 г.). Существующая ныне система глав и стихов впервые появилась в английской Библии 1560 г.

В 382 г. Иероним Стридонский перевёл Ветхий Завет с греческого на латинский на основе Септуагинты. Этот перевод известен как Вульгата (Editio Vulgata, vulgatus – общеизвестный). К 500 г. Библия была переведена более чем на 500 языков, но в 600 г., разрешено пользование Вульгатой.

В Новом Завете Библии говорится о жизни и деятельности Иисуса Христа и его учеников-христиан («…ученики в Антиохии в первый раз стали называться христианами», Деян. 11 : 26), излагаются основы христианского вероучения.

Библию нельзя назвать законченным философским произведением, в котором идеи выстроены, как в классических философских трактатах. Философские идеи разбросаны по всему тексту Библии, однако она дает ясное представление о том, как человек в те времена представлял мир, что он думал об обществе, о самом себе, какие философские проблемы его мучили, какие нравственные вопросы волновали.

Идея «избранного народа» применялась сначала по отношению к народу Израиля (Втор. 7 : 16, Втор. 10 : 14–15), затем, по мнению христиан, «избранность» переходит к ним (Матф. 21 : 43, Гал. 3 : 29).

Танах – это адаптация универсалистских, в большей степени общеисторических и общефилософских, идей Торы к этногеографическому региону (Земле Обетованной).

Здесь проявляется один из универсальных законов развития культуры: сначала выдвигается базовый Текст, потом он приспосабливается к определенной ситуации и «работает» некоторое время. С изменением этой ситуации появляется необходимость создать новый «программный» документ. Он будет создаваться путем «возрождения», т. е. обращения к истокам цивилизации, к «золотому веку», когда вырабатывались основополагающие идеи. На своем исходе любая культура особенно много рефлексирует и все чаще упоминает о «конце истории» не столько как о достижении ее «цели», сколько о результате оторванности от «истоков», что выражается в ощущении собственной противоречивости, неорганичности и даже неестественности. Тора как Закон важна именно потому, что определяла «движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека», она – «некий священный план» развития мира и потому в ней сосредоточены необходимые для этого важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека. Христос сохраняет главное в Торе – представление о том, что только Закон может обеспечить развитие мира от простого к сложному, от примитивного к истинному, от хаоса к «миру», обретение и соблюдение Завета и в итоге, говоря словами Н. Бердяева, «встречу народа с Богом путем истории».

В данном случае происходит «возвращение» к базовым понятиям (Тора как Закон), а не моделям (Танах как описание действия Закона, в том числе «пророки» как «напоминание» о Законе и необходимости его соблюдения). Промежуточный Текст не будет забыт, ибо он путем «комментирования» и «толкования» будет приспособлен для нужд зарождающейся общеевропейской цивилизации. Средневековая цивилизация по сути своей является аграрной и иерархической, а, значит не могла обойтись без опыта и еврейской культуры. Более того, Тора станет исходной точкой нескольких мировых религий (христианство, ислам) и даст базовые идеи для европейской цивилизации (единобожие, Завет, Декалог). Действительно, многие «духовные, морально-этические и идеологические истоки западной цивилизации коренятся в иудаизме» и, прежде всего, в Торе. Тора как Текст формирует, если можно так выразиться, «колею» культуры. В нем ищут ответы на все возможные ответы о прошлом, настоящем и будущем. Как писал равви Гаон (Вильно, вторая половина XVIII в.): «Вот несомненная истина: все, что было, есть и будет до конца времен, содержится в Торе между первым ее словом и последним словом. И не только в главном, но и в подробностях всех родов и каждого человека в отдельности, и подробности подробностей всего, что случилось с ним со дня его рождения и до кончины». История европейской культуры есть история перетолкования («комментирования») изначального Текста: Тора – Танах (Ветхий Завет) – Новый Завет – патристика – схоластика – неотомизм / протестантская литература.

Библейский текст – особый. «Книга», по словам Куфаева М. Н., «довольно растяжимое и условное понятие» даже для современного исследователя. Неудивительно, что и в Книге Книг нет четкого толкования этого слова и тем более его расшифровки. Однако на библейском материале вполне можно проследить историю развития идеи и формы книги. Первое, что сразу же бросается в глаза, это то, что существует двоякое понимание того, что мы могли бы назвать книгой. С одной стороны, книга – это не столько некая вещь, сколько процесс передачи необходимой и существенной информации во времени и пространстве, с другой – сами формы как соответствующие механизмы (камень, глина, свиток, кодекс и др.). Божественная истина воплощается в различного рода конкретные тексты именно потому, что должна транслироваться непрерывно до самого «конца истории» и потому должна учитывать специфические формы культуры того или иного «языка» (народа). «Две скрижали Откровения» (Исх. 31 : 18), содержавшие «закон и заповеди» (Исх. 24 : 12), полученные от Бога, Моисей нес в руке (Исх. 32 : 15). Они должны были не просто храниться, но беречься, переписываться, дабы вечно свидетельствовать о воле Бога в противовес разного рода исказителям (Втор. 31 : 26; Ис. Нав. 24 : 27). Ср.: «суть книги… – увековечение мысли, воплощение ее в доступном, по возможности большинству, виде посредством письма или видимых знаков» (Л. Н. Толстой).

На их основе появляются впоследствии сборники различных высказываний: «Книга Завета» (Исх. 24 : 7; 4 Цар. 23 : 2, 21), «Книга Закона (Втор. 28 : 58, 61; 29 : 20; Ис. Нав. 1 : 8; 8 : 34), «Книга Моисеева» (2 Пар. 25 : 4; 35 : 12; Езд. 6 : 18; Мк. 2 : 26). Их в той или иной степени дополняли такие сборники, как «Книга браней Ягве» (Числ. 21 : 14) и «Книга Праведного» (Ис. Нав. 10 : 13; 2 Цар. 1 : 18).

Если для современного исследователя книга – «орудие общения людей между собой» (выражение А. М. Ловягина) по любым поводам, темам и проблемам, то Библия различает тексты, прежде всего, по отношению к Истине: богодухновенные (сам канон), посвященные ему и профанные, или иначе «небесные» и «земные». Истинными, правильными и жизненно необходимыми для человека, разумеется, являются те, которые связаны со Словом Божьим. В основе их лежит «Слово»: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1 : 1 и сл.). Эта культурообразующая идея нашла филигранное воплощение в Асерет Диброт (Десяти Заповедях) и создала первый вариант Книги Книг – Тору (Пятикнижие Моисеево), которая на ее основе создает необходимый комплекс «программных» идей и понятий (творение, первородный грех, завет, история, промысел Божий и др.), обосновывающих не только легитимность происхождения цивилизации, но и перспективность ее дальнейшего развития. Слово, бывшее у Сверхличности, «плоть приняв», через эманацию Божию воплотилось в книгу и стало, таким образом, социальным фактором. Именно книге, которая соборна, в цивилизации принадлежит особая роль в процессе превращения хаоса в космос, в сохранении социальной памяти и начале «строительства царства Божьего на земле». С точки зрения общей теории коммуникации перед нами одна из первоначальных форм существования и распространения семантической информации, предназначенных для восприятия общественным сознанием.

В этом плане книга будет и двоесущна, ибо содержит Божественную «волю», но передает ее словами человеческими и обращена к человеку. Она и подобна мифологическому Янусу, ибо один «лик» ее обращен в прошлое, а другой в будущее, и именно она является узлом времени, когда пытается не только заниматься человековедением (познанием человека через призму его «завета» с Богом), но и человековедéнием (воспитанием человека). Воспитательная и прогностическая функции книги сохраняются до настоящего времени (М. Н. Куфаев).

Здесь же мы видим зарождение представления о книге как диалектическом единстве содержания (социально значимой информации), семиотической сферы (язык, жанр) и материальной формы (скрижали – луах, свиток – сефер). Это видно и по структуре «заветов». Сама аббревиатура «Ветхого Завета» Танах (ТаНаХ) указывает на три части (Тора невиим ве кетубим): собственно Тора (Учение, Закон), Невиим (Пророки) и Кетубим (Писания): Закон – Прорицание как предупреждение – варианты решения конкретных проблем. Новый Завет также содержит Истину (Евангелия), историю распространения Истины (Деяния апостолов) и рассмотрение конкретных проблем, порождаемых «новым знанием». Ветхий Завет «прочитывается», естественно, сквозь призму «истины» Христа. Любопытны слова М. Лютера: «Ветхий Завет – это завещание Христа, которое по его воле было вскрыто после его смерти и прочитано, и провозглашено повсюду посредством Евангелия». Фактически здесь закладывается и представление о «литературе». Как и в античной (римской) культуре, литература – это написанное, запечатленное, т. е. попавшее на скрижали истории, являющееся основой образованности и учености, она есть универсальная и единая для всех подборка текстов, «канон». Библия становится и образцом «книги» как таковой, ибо ей подражают, но и основой последующей «литературы». Она являет собой нерасчлененный текст, в рамках которого, с современной точки зрения, эклектически слиты самые разнообразные жанры (проза, поэзия, философия, право и т. д.), но именно это позволяет ей иметь множество социально полезных функций: информационно-коммуникативную как универсальную и изначальную, эстетическую, этическую, познавательную (зарождается энциклопедизм как круг необходимого и самодостаточного «знания»), идеологическую. Ее комментируют, ее сюжеты активно используются и даже становятся основой для множества жанров, они лежат в основе этических представлений и служат им иллюстрациями, дают начало правовым, политическим и другим представлениям или, по крайней мере, обосновывают их легитимность и важность.

Поскольку Библия и христианство, как «мировая» религия, обращены, прежде всего, к человеку и вырабатывают комплекс различных механизмов, норм и рецептов для сохранения и развития человеческого сообщества, неудивительно, что они играют особую роль именно в гуманитарной сфере, т. е. в различных отраслях культуры, которые имеют дело с человеком в его духовной, интеллектуальной, нравственной и общественной деятельности. Именно эту сферу они и помогают выстраивать в соответствии с целями и парадигмой цивилизации.

В нашем случае следует напомнить факт, что мы работаем с теми значениями, которые эти слова приобрели в XVIII в., иначе говоря, в эпоху Просвещения. Именно тогда либо появляются термины, ставшие базовыми для современной культуры, как, например, «цивилизация», либо термины, существующие уже не одно столетие, приобретают «современное звучание». Это напрямую относится и к таким понятиям, как «философия» и «литература». Культура Просвещения заложила мощный фундамент для терминологии нововременного общества. Терминология часто используется не только для ясного выражения мыслей, но и для контроля над коммуникациями в обществе. Примерами тому могут быть религиозная и партийная терминология. Любая идеология стремится создать свой newspeak (новояз, Джордж Оруэлл «1984). На Lingva sovetica в свое время существовало много текстов, в том числе и учебников. В противовес этому в рамках культуры появляются жаргоны социальных низов, криминальных кругов, ученых, художников, «птичьи языки» разного рода специалистов. Лишь у гуманитарных наук не оказалось общего языка и они вынуждены были последние два столетия пользоваться общественно-политической лексикой. Только в последнее время наблюдается вроде бы тенденция к выработке своей номенклатуры понятий, слабые следы этого видны уже в истории и философии. Какие-то слова-«фикции» (например, «коммунизм») уходят из практики. Значения слов как знаков или даже своеобразных векселей зависят не только от социальных и политических катастроф или культурных бифуркаций, но и от незаметно накапливающихся социальных изменений. Почти как бюллетени биржевых курсов меняются словари и энциклопедии. Математики и физики выходят из положения, вводя новые слова для точности языка. В гуманитарных науках язык более консервативен, больше связан с обиходом и бытом. Термины более многосмысленны и потому внешне менее «точны». Эту неточность часто считают достоинством, свидетельством свободной работы мысли. Однако в настоящее время это скорее сковывает развитие гуманитарной сферы знания.

Естественно, встает вопрос, насколько применимы эти понятия и эти значения для более раннего времени.

Фактически в литературе, причем самого широкого плана, сложилось два подхода. Одни авторы под философией и литературой, равно как и под культурой в целом, понимают лишь только то, что появилось в последние три, максимум четыре столетия. Критерием является здесь европейский вариант как некий «магистральный путь развития» всего человечества и тогда все предшествующие этапы развития человечества становятся всего лишь подготовительными этапами, а Восток «сонным». Исходя из подобной методологии в прошлом своей цивилизации или в иных «мирах» ищут признаки «роста» современных явлений. Соответственно китайская или «средневековая» философия описываются как явления, не вышедшие на необходимый уровень для формирования цивилизационной парадигмы. Этим фактически занимается, скажем, дарвинизм или марксизм, да и современная наука не избегает подобного греха. Другие же авторы, напротив, считают, что каждая эпоха или культура создает свои, уникальные и неповторимые варианты философии и литературы, которые ничего общего с современностью не имеют. Вероятно, эти две позиции есть естественно возникающие при оценке какого-либо явления крайности, без коих невозможно никакое начало исследования. Со временем становится ясно, что истина, как всегда, посередине.

Применительно к нашему случаю можно говорить, что эти две позиции вполне можно совместить как две стороны одной и той же медали. Уже компаративистский подход позволяет сделать вывод о том, что во всех без исключения цивилизациях есть обязательное и сложное взаимодействие таких сфер, как «религия», «философия», «право» и «литература». В европейской культурной традиции история взаимоотношений философии и литературы демонстрирует их глубинное родство, нередко проявляющееся в сближении философии с литературой вплоть до их практической неразличимости или даже полного отождествления. Вместе с тем реализовалась и прямо противоположная возможность для философии расходиться с литературой вплоть до противостояния ей.

Графически это можно изобразить следующим образом:

Из схемы видно, что в традиционном споре философии и религии противостояние и взаимодействие их идет не только напрямую, но и в таких «пограничных», обслуживающих нужды общества в целом и индивида в отдельности сферах, как право и литература. Они являются формами осмысления тандема эмпирика-парадигма и в каком-то смысле их примирения, поскольку как религия, так и философия, естественно, стремятся к максимальной автаркизации.

Можно видеть, что в средневековый период, когда религия в форме христианства в европейском, славянском и византийском мирах, безусловно, господствует, а философия и религия как никогда ни до, ни после непримиримы, проблема их взаимодействия, иначе говоря, «встречи», особенно сложна. Средневековье, как время апогея развития «миров»–цивилизаций есть безусловный результат и одновременно переломный момент развития человеческих сообществ Евразии. Еще в «дородовой» период состоялось открытие физического мира и физического времени как самостоятельных и независимых от человека констант его собственного существования. В рамках так называемой «древности» («античности» или «Осевого времени») произошло появление первых «протомиров» и открытие исторического мира как места передвижений и деятельности племен и народов и исторического времени как системы измерения и описания смысла их существования. Появились первые историософские конструкции, среди которых, безусловно, выделяется ветхозаветная «горизонтальная» модель истории. Для указанного метарегиона особое значение имело складывание Средиземноморского «мира» (Римская империя) и открытие социального мира как места стационарного обитания и конвергенции сначала народов, а потом и отдельных людей. В «трехмерном» мире особенно важными становятся именно эти его составляющие – физическая, историческая, социальная. Переход к одновременному использованию этих констант-измерений и составляет суть произошедшей в то время важнейшей цивилизационной революции. Тем самым произошло и складывание предпосылок для появления вертикальной модели истории и культуры на материале метарегиона и мегасоциума.

В данном случае важна именно модель истории, так как она и определяет соотношение религии, философии и литературы.

Характерные для традиционного общества представления о бытии общества, как правило, пессимистичны. Общество деградирует, качество бытия постепенно ухудшается, и таким образом в истории доминирует закон энтропии. После первотолчка, приведшего к возникновению человечества, реальность только остывает. Судьба земной культуры трагична, в условиях «падшего» мира никакого «совершенства» и полного воплощения идеального быть не может. Архаическое видение истории является циклическим – мир разрушается, чтобы вновь возродиться и вновь быть разрушенным – и так до бесконечности. По словам Гераклита, «этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий». История не имеет смысла («один день равен всякому»).

Христос разворачивает вектор, а христианство в целом размыкает этот круг, распрямляя время в стрелу, и Конец Света означает прекращение времени как такового. Таким образом, история в этом своем движении становится линейной и прогрессивной в этическом плане. На линейном видении истории будут основываться впоследствии все секуляризованные учения о прогрессе в истории, в которых история приобретает целерациональный смысл.

Кроме того, христианство снимает замкнутость отдельного «богоизбранного» этноса, переосмысливая понятие «избранного народа» и включая в «исторический» процесс великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков (Откр. 7 : 9). Ортодоксальный иудаизм считает к тому же деградацию необратимой, а ряд гетеродоксальных иудаистических мистических учений (меркаба-гнозис, ессеи, каббала, хасидизм) мессию понимают лишь как восстановителя среди народов центрального статуса евреев.

В этом плане христианство кардинально переосмысливает иудейскую идею деградации, которая начинается с момента изгнания праотцев из рая и заканчивается апокалиптической катастрофой – концом света. Каждое новое поколение должно было начинать все сначала и фактически заключать новый завет с Богом («многозаветная модель» как «вдох-выдох»).

Факт добровольного спасительного Воплощения придает истории радикально иной смысл: страдания и подвиги оказываются не напрасными, энтропическое время уничтожается. Все праведники, избравшие истину, как умершие ранее (их Христос вывел из ада вместе с Адамом и патриархами), так и живущие после Христа соединяются с Богом, а грешники отвергаются. Смыслом разворачивающейся истории становится подготовка этого разделения в момент Страшного Суда, который положит абсолютный конец истории. Важно и то, что идея о неизбежном конце истории, как и факт неминуемой личной смерти, может стать источником постоянной проверки «совести». Человек должен думать о стяжании того эсхатона, который внутри нас есть (Лк.17 : 21), и который является конечной целью жизни. Христианская историософия не только раскрывает духовное будущее всего человечества, но и объясняет, как достигнуть его в личном бытии: к апокатастасису (ά̟οκάταστασις) как конечному восстановлению через любовь.

«Цивилизация» сама себя «строит», и это искусственное отношение к миру и обществу надо не только развивать, но и контролировать, необходимо предвидеть все возможные последствия деяний отдельных «деятелей культуры».

Естественно, что на первый план выходит этика, но верховным судьей может быть только Бог. Закон в «мире» работает трудно, он будет достаточно эффективным только в буржуазном обществе. Поэтому на первый план и выходят совесть (как «со-Весть», «со-Истина») и традиции, которые начинают переосмысливаться с позиций религии. Однако в условиях диктата идеологии обязательно складывается амбивалентное (двойственное) отношение к миру и «обратная» сторона культуры будет богата революционными призывами и в то же время эстетическими утопиями, основывающимися на произвольном утверждении о том, что «красота спасет мир».

Это устанавливает и атмосферу социального оптимизма, ибо тем самым обосновывается идея социального взаимодействия, т. е. складывается новый набор понятий как отражение специфического для цивилизации миропонимания, строятся конструкции социального поведения, формируется механизм «исторической памяти», формулируется концепция социального архетипа, на основе которого устанавливаются различные виды отношений между индивидами, и этот архетип «существует вне времени, он выступает как основание, как точка опоры для развития теории социальной обусловленности поведения любого существа». Чтобы апокатастасис произошел, необходимы целенаправленные поступки людей на земле.

Отсюда особое и еще большее значение приобретают Слово и Текст. Все сочинения начинают различаться, прежде всего, по отношению к Истине: богодухновенные (сам канон), посвященные ему и профанные, или иначе, «небесные» и «земные». Истинными, правильными и жизненно необходимыми для человека, разумеется, являются те, которые связаны со Словом Божьим. В основе их лежит «Слово»: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» (Ин. 1 : 1 и сл). Эта культурообразующая идея нашла филигранное воплощение в Асерет Диброт (Десяти Заповедях) и создала первый вариант Книги Книг – Тору (Пятикнижие Моисеево), которая на ее основе создает необходимый комплекс «программных» идей и понятий (теоцентризм, творение, первородный грех, завет, история, промысел Божий и др.), обосновывающих не только легитимность происхождения цивилизации, но и перспективность ее дальнейшего развития. Слово, бывшее у Сверхличности, «плоть приняв», через эманацию Божию воплотилось в книгу и стало, таким образом, социальным фактором. Именно книге, которая соборна, в цивилизации принадлежит особая роль в процессе превращения хаоса в космос, в сохранении социальной памяти и начале «строительства царства Божьего на земле». С точки зрения общей теории коммуникации перед нами одна из первоначальных форм существования и распространения семантической информации, предназначенных для восприятия общественным сознанием.

В этом плане книга будет и двоесущна, ибо содержит Божественную «волю», но передает ее словами человеческими и обращена к человеку. Она и подобна мифологическому Янусу, ибо один «лик» ее обращен в прошлое, а другой в будущее, и именно она является узлом времени, когда пытается не только заниматься человековéдением (познанием человека через призму его «завета» с Богом), но и человековедéнием (воспитанием человека). Здесь же мы видим зарождение представления о книге как диалектическом единстве содержания (социально значимой информации), семиотической сферы (язык, жанр) и материальной формы (скрижали – луах, свиток – сефер). Это видно и по структуре «заветов». Сама аббревиатура «Ветхого Завета» Танах (ТаНаХ) указывает на три части (Тора невиим ве кетубим): собственно Тора (Учение, Закон), Невиим (Пророки) и Кетубим (Писания): Закон – Прорицание как предупреждение – варианты решения конкретных проблем. «Новый Завет» также содержит Истину (Евангелия), историю распространения Истины (Деяния апостолов) и рассмотрение конкретных проблем, порождаемых «новым знанием». Ветхий Завет «прочитывается», естественно, сквозь призму «истины» Христа. Любопытны слова М. Лютера:

«Ветхий Завет – это завещание Христа, которое по его воле было вскрыто после его смерти и прочитано, и провозглашено повсюду посредством Евангелия».

Фактически здесь закладывается и представление о «литературе». Как и в античной (римской) культуре, литература – это написанное, запечатленное, т. е. попавшее на скрижали истории, являющееся основой образованности и учености, она есть универсальная и единая для всех подборка текстов, «канон».

Христианство как жестко фиксируемая литература и есть, строго говоря, попытка остановить культурное «наводнение» периода возникновения цивилизации («мира») за счет усилившейся необычайно конвергенции культур («столпотворение богов») и направить культурные потоки, большей частью уже представленные в письменной форме, в единое и единственное русло.

На это указывает и само значение слова «литература». К настоящему времени этот термин в результате длительной и сложной эволюции приобрел, можно сказать, избыточную полисемантичность. Как всегда в подобных случаях, есть смысл обратиться к базовым его значениям, которые и позволили в свое время литературе сформироваться как особой сфере культуры. Само понятие латинского происхождения (от littera – буква), и именно в латинской культуре появилось первое его значение, исходное: все написанное, письменность. Это инициативное значение и его задача – отделение письменной (искусственной, техно) культуры, полученной при помощи богов, от устной, профанной. Формирование этого значения свидетельствует о периоде противостояния устной и письменной традиций. Но здесь же исток особой роли (ролей?) литературы, направленной на консервацию текстов и их противостояние находящейся в кризисе устной традиции, а в более широком смысле на противостояние письменной традиции (идеологии) устно-ментальной (психологии). Именно психология – хранительница коснеющей традиции, хотя в ней – то и формируется новое мироощущение, противостоящее прежнему миропониманию. В итоге нужен их консенсус. Их «встреча» и даже «брачный союз» неизбежны, но именно в «медовый месяц» и решается проблема, кто же будет главой новой «семьи».

Как раз религия и пытается изначально блокировать эту конфронтацию и направить всю «энергию» «молодоженов» не внутрь «семьи», а вовне, в общество, чтобы способствовать ликвидации хаотичности его развития. Причем пытается делать это и в отношении их «детей» – науки, идеологии, информации.

Одной из серьезнейших опасностей для общества становится максимальный, избыточный интеллектуализм новых текстов, которые максимально отрываются от образного восприятия мира. Избавление от этой опасности идет с помощью максимального отчуждения основной массы общества от «ученой» культуры, которая становится объектом изучения избранных, священников и монахов, которые в то же время берут на себя функцию «толкования» и популяризации этих текстов. Сама литература постепенно становится жесткой структурой, когда из первоначального текстового хаоса рождается небольшое количество текстов «о главном». Так, вместо первоначальных сорока Евангелий в итоге остается всего четыре. Это связано, прежде всего, с тем, что «строящаяся» «ученая» культура обязательно стремится к абсолютизации своей «истины» и редукции «бесполезного» знания. Христос не рассматривает проблему происхождения мира не только потому, что о ней достаточно подробно говорится в Торе, на которую он опирается, но и потому, что на этот вопрос невозможно ответить в принципе и потому он относится к разряду бесполезных. И Будда объявляет подобные вопросы бесполезными.

Понятно, что сама по себе литература появляется задолго до складывания мегацивилизации. Уже во времена Гомера она оформляется не произвольно, а представляет собой запись и определенную этико-дидактическую обработку популярных мифов. Поскольку этот процесс идет у различных народов, можно говорить, что первоначальная литература является своеобразной составляющей формирующегося в различных цивилизациях историко-культурно-географического «атласа». Гомер прекрасно дополняет Библию, «записки» Сыма Цяня, «историю» Геродота и «Географию» Страбона. Именно миф во многом становится исходным моментом для формирования «литературы» (трагедия – комедия) и «права». Цивилизационная религия (христианство) добавляет эсхатологически очень важные свидетельства о Христе, конце света, алгоритме и истории движения «истины» («Деяния»).

Литература активно использует функции моделирования и вопрошания, когда какие-то ситуации, которые общество не может решить бесконфликтно, воспроизводятся с помощью набора художественных методов. Именно таким образом фактически описываются в Новом Завете «учение» и «чудеса» Христа. Они аномальны с точки зрения ratio и легко уязвимы с позиций логики и бытовой психологии, но воспроизведенные художественно начинают обладать невиданной силой убеждения.

Традиционное общество создало множество мифов и эпических сказаний, в которых с помощью различных структурных и художественных приемов и методов создало энциклопедическую картину своего мира и дало множество рецептов решения конкретных бытовых, психологических и социальных проблем. Основная территория формирующейся цивилизации все еще оставалась ареной действия обычного права и прежних этноментальных структур. Это означало, что для большинства населения формирующегося «христианского» мира будущее все еще было открыто и неведомо. «Дохристианское» язычество необходимо было подчинить, иначе конфликт двух систем миропонимания мог стать причиной не только множества конкретных «случайных» конфликтов, но, в принципе, и возможной гибели самой цивилизации. Религия, таким образом, должна была решать и футурологические задачи на самых различных уровнях. Сейчас эту функцию в какой-то мере взяла на себя фантастическая литература, боящаяся неочевидности этно-социально-политического развития человечества и непредсказуемости набирающей силу науки. Это видно, в частности, из творчества Р. Брэдбери, который пытается как бы предвидеть разнообразие итогов социального и научного развития и успеть подготовиться.

Самое лучшее из языческих рецептов было использовано в библейских текстах, житиях святых, проповедях и, разумеется, добавлено много новых рецептов и моделей. Если миф работал в достаточно узком кругу (семья, род, племя), только в конце античной эпохи появляются исторические мифы, отражавшие межплеменные отношения, то христианство становится на длительный срок «абсурдным», ибо выходит за пределы конкретно-культурных представлений.

Естественно возникающая задача обоснования «истинности» христианства, т. е. эффективности его рецептов в мультикультурном мире, и нарастающий интерес в этом мире к новой религии обусловили взрывообразный рост литературы. Это была, пожалуй, после изобретения письменности, следующая информационная революция. Именно в это время достаточно хаотично и спорадически возникавшие произведения начинают окончательно оформляться в явление, которое и может быть названо литературой. В немалой степени это было связано с тем, что серьезной эрозии подверглись прежние информационные механизмы, действовавшие в рамках небольших общин или, в лучшем случае, региональных этнополитических конструкций. Именно литература выводит информационные потоки за пределы первоначальных (кровнородственных) молекул и тем самым создает новое информационное пространство, особенностями которого станут сложность и даже зачастую непредсказуемость информационных потоков, сложная и противоречивая конвергенция достаточно развитых и независимых культур, выход новой парадигмы далеко за рамки прежних, более или менее близких в этнокультурном отношении регионов. Начинает формироваться своего рода «астральное» информационное поле цивилизации, выходящее за пределы ее «физического тела» (империи).

Первая фаза развития новой литературы была связана с фиксацией прежнего опыта, его сопряжением с новыми идеями (новое вино вливается в старые меха). Эта фаза получила наименование раннехристианской литературы (I–VI вв.). Если когда-то ходящие в устном виде сюжеты записывались и соответственно редактировались чаще всего по приказу правителей (например, запись Гомера по указу Писистрата), то теперь основная масса литературы идет «снизу» (гимны, «Элегия» Григория Богослова, сочинения Нонна Панополитанского и др.).

Соединение формирующейся религиозной философии и литературы дало начало особой форме – харизматической литературе. Образцом для подражания здесь становится новозаветный блок – Евангелия и Апокалипсис, дополненные нарративными Деяниями апостолов и посланиями. В той или иной степени им будут следовать Жития святых, церковные истории, Исповедь Августина. В свое время и в ближневосточной литературе был заметен такой мощный всплеск харизматической литературы, что под его влиянием пошло последующее развитие литературы на всем так называемом аврамическом пространстве (Десять заповедей, Псалмы, Иов, Экклезиаст). И в том и другом случае мы имеем дело, что называется, с медовым месяцем философии и литературы. И то, и другое в это время носит явно полемический и «абсурдный» характер.

Первоначальным результатом соединения философии и литературы станет нерасчлененный текст (Библия). Именно Библия становится и образцом «книги» как таковой, ибо ей подражают, но и основой последующей «литературы». Она являет собой нерасчлененный текст, в рамках которого, с современной точки зрения, экклектически слиты самые разнообразные жанры (проза, поэзия, философия, право и т. д.), но именно это позволяет ей иметь множество социально полезных функций: информационно-коммуникативную как универсальную и изначальную, эстетическую, этическую, познавательную (зарождается энциклопедизм как круг необходимого и самодостаточного «знания»), идеологическую. Ее комментируют, ее сюжеты активно используются и даже становятся основой для множества жанров, они лежат в основе этических представлений и служат им иллюстрациями, дают начало правовым, политическим и другим представлениям или, по крайней мере, обосновывают их легитимность и важность.

Библия как текст и есть проявление «встречи» философии и литературы, образец того, каким должно быть их сотрудничество. Евангелия в особенности стали образцом и формой распространения «истины», адаптации новых идей к старым культурам. В них фактически содержится определенная «программа» корректировки не только социокультурных парадигм евразийских народов, но и самой Библии. Этот текст в определенной степени устарел. Его обновляют не только путем нового перевода, но и новой трактовки его идей. Любой текст может быть одновременно и полезен и опасен. Отказаться от библейского текста цивилизация не могла, ибо в нем содержалась развернутая и весьма перспективная система идей, которая идеально подходила для нового «мира». Нужно было лишь убрать излишний акцент на этничности в ветхозаветном тексте и универсализме и альтруизме И. Христа. Евангельский блок блестяще выполнил эту задачу, подобно компьютерному вирусу, который уничтожает определенные файлы и заменяет их своими.

Здесь нужно учитывать и то, что в культуре должен быть консенсус философии и литературы, точнее, их расположение в виде дроби, где место философии в числителе. Но в переходные («вывихнутые») века он разрушается. Происходит «восстание» человека, что приводит к росту «самиздата» и популярной литературы. Это воспринимается как знак. Как писал в свое время Э. Гуссерль, происходит «поворот от мира науки к миру жизни». Стремительно растет количество пророков. Среди них были не только шарлатаны, но и искренние люди.

В различных сферах жизни появляются харизматики. Соединение религии, философии и литературы одним из своих результатов имело появление харизматических авторов. Слово хари́́зма (греч. χάρισµα, «милость», «божественный дар», «благодать») в настоящее время обозначает, как правило, некие исключительные свойства, которыми наделён лидер в представлении своих сторонников, прежде всего эмоционально-психические способности. Харизма считается присущей пророкам, царям, политикам, полководцам, руководителям и т. п. (Будда, Мохаммед, Моисей, Христос, Лютер, Кальвин, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Ленин, Сталин, Ганди). В социологию термин ввёл Э. Трельч.

Если же исходить из того, что важно в данном случае не столько структурное (из чего состоит), сколько функциональное (для чего предназначено) определение, то наличие потенции к убеждению и способность влиять на людей посредством позитивной социальной мотивации находит яркое выражение и в сочинениях, синтезирующих философию и литературу. Самый яркий пример здесь, разумеется, И. Христос. Парадоксально, однако, что его литературная харизма, если можно так выразиться, многослойна и многоуровнева. Строго говоря, людей, которых он при жизни сумел увлечь за собой, оказалось не так уж много, и очень многие из них поспешили отречься от него еще при разгоне группы Христа. Это, видимо, одна из причин постигшей его жесточайшей депрессии и фактически добровольного принятия своей «участи», т. е. смерти. Подобное же непонимание другими как фактор личностной катастрофы мы часто видим и у других великих «самоубийц», скажем, у Сократа или Гитлера.

Но его идеи неспешно дали колоссальный урожай среди потомков его учеников. Эти идеи явно были сильнее, важнее и ярче его личного обаяния.

Именно преобладание в тандеме идея – обаяние «слова» дает эффект закладывания семени в почву (неслучайно это один из любимых образов самого Христа) и, разумеется, сами идеи должны быть культурообразующими. Примером перевернутой дроби в данном случае может быть «учение» национал-социализма в Германии. «Майн кампф» А. Гитлера имела колоссальное влияние на людей и, возможно, стала одним из факторов, способствовавших стремительному (практически за 13 лет) превращению разгромленной Германии в самую крупную военную державу в мире. Его идеи очень быстро поняли и приняли в Германии, но практически только в ней, сторонников в других культурах у него почти не нашлось, по крайней мере, в то время. Он сам был незаурядным человеком, способен был убеждать и вести за собой. Но он ориентировался не просто на «малых сих» (как во время Христа), а фактически на маргинальные и полумаргинальные круги общества, бомжей и домохозяек. Добавим сюда его интеллектуальный популизм, параноидальное обострение чувственности, шаблонность мышления, изуродованное alter ego. Неудивительно, что этот «пузырь» быстро всплыл на поверхность культуры и столь же быстро лопнул.

У Христа в его проповедях и возможных, не дошедших до нас текстах есть и некоторые издержки (своеобразное интеллектуальное зашкаливание, излишне обостренный индивидуализм), но его идеи направлены не на мобилизацию общества на определенную акцию («завоевание жизненного пространства» как своеобразный блиц-криг), а на переустройство человека в целом, закладывание в его сознание совершенно иной программы развития. Сама по себе эта цель необычайно культурообразующа, хотя для ее достижения и нужно время и понимание «истины». Эта «истина» распространяется, так сказать, «сверху», через «добрых» и «умных». Альтруизм, лежащий в ее основе подкупал всех. Савл хотел добра и принял то, что прежде подвергал гонению! Даже Иосиф Флавий в принципе понимал Христа, хотя и смеялся над его наивностью. В то же время эта истина прошла верификацию и социальными низами («рабами»).

Отсюда особая значимость «литературы» как учебной «дисциплины». Если литература занята другими проблемами и сюжетами, она от Дьявола. Таковы, с точки зрения средневекового христианина, мусульманские, языческие, еретические и прочие сочинения. Отклонение от «истины» приводит вообще к «вавилонизму», т. е. потери возможности для людей общаться друг с другом.

Складывается и то, что можно назвать книжным мировидением. Собственно говоря, оно и будет философско-литературным. Эмпирическое бытие и Божественный текст соотносились таким образом, что не слово описывало жизнь, а весь мир становился «иллюстрацией» к Тексту. Книга книг становится фундаментальной основой бытия и культуры, средоточием всех духовных сил человека «христианского» средневековья. Появляется благоговейное отношение к книге как святыне. Даже не «мудрость», а сама книжная «плоть» стала восприниматься как святыня: «сын человеческий, накорми чрево твое и наполни утробу твою сим свитком, который я даю тебе» (Иез 3:3). «Физиологическая» связь человека с книгой («поглощение книги») становится символом проникновения в Божественную тайну. Вера в сакральный смысл букв (например, альфы и омеги: «Я есмь Альфа и Омега» – Апокалипсис 1: 10; 21: 5), символика чисел составляют основу ритмической структуры текста: семь чаш, семь звезд в руке творца и т. п. Появляется новый тип интеллектуала-книжника. Все это предопределило расцвет литературы и книжной культуры, немыслимый в более ранний период античности.

Если первая цивилизационная информационная революция (появление письменности и первоначальных материалов для письма) происходила в рамках безусловного господства устной культуры и привела к появлению своеобразных оазисов культуры письменной, то примерно на рубеже эр начинают создаваться ее подлинные океаны. Уходит диалоговая культура. Цивилизации нужен текст, а не разговор – диалог как обмен, по сути, репликами. Этот текст должен быть един, на едином языке и трактоваться единообразно, и его нужно оперативно и без потерь транслировать по вертикали (во времени) и горизонтали (в пространстве). Важные для общества темы изучаются объемно и эта традиция сохранится на всем протяжении средневековья. М. Лютер таким образом изучал проблему индульгенций: 95 тезисов как 95 лучей, сфокусированных на одной проблеме. Изобретение впоследствии книгопечатания стимулировало идущий процесс десакрализации культуры и письменная культура стала стремительно распространяться по социальной лестнице вниз. Следующая информационная революция наблюдается в настоящее время, когда с помощью компьютера осуществляется межкультурное строительство как глобализация культуры (по горизонтали).

Сама «литература» в этом плане неминуемо «безбожна», ибо существует в «безбожный», «исторический» период, который начался после Грехопадения и должен завершиться «возвращением в Эдем», но пытается преодолеть эту «безбожность». Это время, когда человек лишен возможности непосредственного общения с Богом и может выжить лишь следуя его «воле», т. е. тем базовым культурообразующим идеям, которые выработаны на заре цивилизации. История – это время жизни «по слову», т. е., в конечном итоге, по тем рецептам, которые транслирует «литература», с помощью «литературы».

Однако логика развития литературы такова, что она неизбежно развивается по синусоиде и за счет неизбежного расширения в христианском «мире» круга авторов фактически в геометрической прогрессии, а круг «истин» как догматов развивается крайне медленно, в лучшем случае в арифметической прогрессии, благодаря изобретению книгопечатания, ментально-эмоциональному взрыву интереса к миру на исходе средневековья, что называется, «снизу» нарождается и давит вверх набор профанных сочинений (ваганты, рыцарская литература, шванки, фаблио и т. п.), и эта «попса» и даст начало в новое время так называемой «художественной литературе» или литературе – мифу (в отличие от классической средневековой литературы – мира), которая будет создавать, а скорее даже придумывать, искусственные сюжеты и надуманные чувства, естественно, с точки зрения ортодоксии. Какое-то время ортодоксия будет с этим явлением бороться (физическое уничтожение гистрионов, запреты и уничтожения книг, репрессии против вагантов и т. п.), но в конечном итоге все повторится. Как в свое время христианская «попса» (рассказы очевидцев о событиях в Палестине, апологетические сочинения, жития святых и т. д.) стала основой средневековой ортодоксии, так и литературное «наводнение» периода Ренессанса и Реформации постепенно через Просвещение войдет в единое русло «буржуазной литературы».

Рождается своего рода идеал книги, когда она старается ориентироваться на максимально широкий круг читателей. А таковым требованиям удовлетворяет, прежде всего, тот текст, который сочетает в себе мысль и чувство, идею и ее художественное отражение, иначе говоря, философию (в любой форме и дозе) и литературу (в понимании своего времени). Любой текст многослоен и чем больше этих слоев-уровней, тем больше охват читателей, хотя каждый и видит свое. Самый яркий пример такого текста – именно Библия. В качестве более «свежего» примера можно привести «Мастера и Маргариту» М. А. Булгакова.

Рождается понимание, что чтение не отдых и не забытье, не духовная мастурбация, если можно так выразиться, а тяжелый и сложный духовный труд. Книга в целом не только одно из величайших изобретений человечества, но и одно из опаснейших орудий его возможного самоуничтожения. Именно слабые «духом», с точки зрения цивилизационных представлений, ищут в ней компенсаторное утешение или развлечение и лишь ищущие «духа» («нищие духа») пытаются найти в ней ответы на свои бесконечные вопросы или своего рода идейную подпитку для своего мировоззрения. С помощью псевдофилософского акцента на физиологии (эротика, ужасы, ритмизованные тексты) слабые люди ищут лекарство от симптомов болезни, а сильные от самой болезни.

Именно на последних и ориентирована, прежде всего, классическая средневековая литература. Это требовало от нее немалых усилий. С опорой на философию и религию она стремилась расширить круг знаний и этических представлений, давая своим читателям и эстетическое питание (методы художественной литературы, поэзия). Сначала естественно использовались старые литературные формы, прежде всего из классической античной литературы, потом вырабатывались и свои, новые формы. А эти формы были необходимы, ведь когда цивилизационный ареал становился необъятным и шел синтез достаточно разнородного философского (Платон, но рядом всегда будет Аристотель) и религиозного материала, единство нужно поддерживать самыми разными средствами. Критерием становилась дихотомия «истина – не истина или полу-истина. «Истина» от Бога, она жестко фиксируется в тексте. Вспомните знаменитое разведение деятелем Каролингского Возрождения Алкуином истины и неистинны и указание на причины этого:

1. Пипин. Что такое буква? – Алкуин. Страж истории.

2. Пипин. Что такое слово? – Алкуин. Изменник души.

3. Пипин. Кто рождает слово? – Алкуин. Язык.

4. Пипин. Что такое язык? – Алкуин. Бич воздуха.

Впоследствии ту же мысль в своем стихотворении «Silentium!» мастерски выразил Федор Иванович Тютчев (1803–1873): Мысль изреченная есть ложь…

Новые носители, пергамент и впоследствии бумага, помогали существенно расширить круг жанров и текстов. Одной из важнейших культурных и общественных проблем, возникающих на «стыках» культур, является проблема языка. Проявлением общественного кризиса станет и стремительно идущая конвергенция различных культур на всем пространстве Средиземноморья. В культурном плане это приводит к «столпотворению богов». Римский пантеон стремительно «засорялся» множеством новых богов, что в свое время остроумно высмеял Лукиан Самосатский. Как отмечал впоследствии Н. Макиавелли, смешение же народов и «родных языков варварских племен с языками Древнего Рима» приводило к смешению религий. Язык же любой культуры и религии как «формы» этой культуры кодируется в своеобразный набор терминов, понятий и дидактических выражений. Смешение их приводит к «обезоруживанию» отдельных культур, их «раздеванию» (выражение А. М. Панченко), т. е. к отбрасыванию прежних социальных, политических и религиозных терминов. Это было обусловлено процессами складывания государственных образований в рамках отдельных регионов и особенно метарегиона (Римская империя). В языковом отношении ярко проявляется «вавилонизм» как явление разноязычия, «столпотворения языков». Не случайно Рим именуют в это время «вавилонской блудницей». Это – одно из важнейших препятствий для международных контактов и налаживания единой экономической и культурной структуры римского «мира». Учение Христа – один из вариантов борьбы против «Нового Вавилона». В то же время в империи «забота» о латинском языке ограничивала возможности его свободного развития, и тем самым давался дополнительный стимул для развития иных языков.

Язык становится практической и философской проблемой. Своя философия языка есть уже у «последних римлян» (Боэций, Кассиодор. Исидор). Старые лексика и литературная грамматика отражают уходящие реалии. Старый мир – «мир насилия». И выступление против него и его культуры идет в языке. Растет «косноязычие» харизматиков. Уже Христос нарушает язык, правила грамматики «Прежде, нежели был Авраам, я есмь»: Ин. 8 : 57–58). Не каждый может «вместить» его Слово (Ин. 8,37; 16 : 12), т. е. язык не может вместить новую картину мира. Поэтому, прежде всего он и начинает говорить притчами (Мф. 13 : 9–13).

На самом деле «восстание» языка носит всеобъемлющий характер. Происходит явная криминализация языка. Когда мир становится насквозь лицемерным, когда становишься одиноким среди своих, когда некому помочь тебе в трудную минуту, а сам не можешь помочь даже своей одряхлевшей матери, звериные ценности маргиналов кажутся единственно верными и правдивыми. Действительно, прежние рецепты и упования на прежнюю систему представлений (а впоследствии на веру, надежду и любовь) перестают работать, но с ситуацией великолепно справляется иная «Троица» – не верь, не бойся, не проси! Происходит за счет широкого распространения аграрных отношений и соответствующих им аграрных ценностей вульгаризация языка и одновременно его варваризация под влиянием хлынувших на территорию империи других народов.

Это приводило все же к тому, что новый язык как язык культуры метарегиона мог быть только синкретическим. Следует учитывать и то, что в это время начинают оформляться две основы будущей цивилизации – христианство и «вульгарная», т. е. общеупотребительная, латынь. Религия – набор базисных, культурообразующих идей, а язык – форма их выражения и трансляции.

Политическому и социальному единству должно было способствовать и единство религии и философии. В значительной степени достижение этого единства было облегчено и общим языком – латынью; наука, право, литература и философия интернационализировались.

Попытки решения «языковой проблемы» шли по всему Средиземноморью. Они осложнялись тем, что в качестве своеобразных интернациональных языков уже функционировали латинский, греческий и еврейский язык. «Царить» станет впоследствии именно латинский, ибо созданная на его основе «культура» (cultura) будет включать в себя достаточно развитые для складывания новой ситуации сакральные («Бог») и секулярные («Космос») идеи. На этом и будет сделан впоследствии акцент Христом, который подчеркнет суть «Моисеева учения». В основе христианских заповедей будут заложены, прежде всего, две идеи, «возрожденные» Христом: любовь к Богу как сакральная часть культуры (первые четыре заповеди) и любовь к Человеку как секулярная часть (шесть заповедей). Христос весь Закон и пророков свел к этим двум «частям-принципам» (Мф. 22 : 34; Мк 12 : 29–31).

Таким образом, латинский язык станет в некотором смысле апостериорным языком, создававшимся по образцу и из материала естественных языков. Триада «априори – апостериори – микст» введена Г. Моком в 1897 г.

Латинский язык использовался как самый «интернациональный» (lingua franca) – ему подражали, из него брали «термины», алфавит, учения о языке. В итоге должен был сложиться новый «образ мира, в слове явленный» (Б. Пастернак).

Истоки литературы связаны и с чувственным миром человека как микрокосмоса, а человек отличается от животных непредсказуемостью своего поведения, может, именно поэтому антропология в каждой культуре каждый раз практически новая, и она предшествует изучению флоры и фауны. Внутренний же мир человека можно понять только через нюансы его мышления и поведения как некие пограничные состояния. Они чаще всего описываются прилагательными. Это одна из причин того, что литература помимо философской направленности должна активно применять и «художественные методы», давать эстетическое описание. Актами моделирования в книге выступают одновременно сопереживание и соразмышление.

Культуру в целом можно назвать своеобразной программой достижения некоей «цели», а она определяется базовой идеей или «словом». Это особенно хорошо видно именно на примере христианско-европейской цивилизации, что можно проиллюстрировать известным выражением из Евангелия от Иоанна (I:1: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»), достаточно лишь слово Бог взять в кавычки. Это «Слово» и есть маркер христианской цивилизации, оно отличает ее от иных человеческих сообществ. Можно сказать, что только эта цивилизация построена на столь четком и жестком понимании «Бога» как сверхъестественного и надъестественного «начала» и «конца» (цели) существования «избранного народа».

А «слово» или «идея» – это уже философия как осознание своей зависимости от окружающего мира и стремление выработать набор приемов и механизмов своей автаркизации от него. Человек периода цивилизации уже не отождествляет себя с природой, не воспринимает себя как часть ее, но все же еще зависит от нее. Известная средневековая («христианская», европейская) космофилия есть своеобразное стремление «договориться» с природой, от которой человек продолжает быть зависимым, хотя уже не по экологическим параметрам, а экономическим. В Новое время явственно обозначена космофагия («пожирание пространства») как стремление поставить природу «на службу человечества».

Достаточно четко оформляются два варианта – вектора рефлексии человека.

1. Рефлексия по отношению к физическому миру, что собственно и есть основа или первоначало философии и в то же время основа будущей науки, когда просто размышление о мире природы пробуксовывает и не хватает слов-терминов и фантазии.

2. Рефлексия по отношению к социальному миру, из чего и происходит религия. Людям в условиях осложнившейся конвергенции культур и народов уже трудно договариваться, и «бог» становится великолепным «третейским судьей». Нужна абстрактная и «ничья» парадигма, которая внешне будет чужда всем и бессмысленна с точки зрения логики и разума, в нее легче верить, ибо понять это невозможно. Вероятно, поэтому христианство и побеждает, ибо оно есть «ничья» религия, следовательно, «от Бога», а Христос не связан ни с одним народом конкретно. Иудейско-христианская традиция, пожалуй, впервые так основательно ставит и решает проблему происхождения культуры, не выводя ее из какой-либо древней великой (египетская из Атлантиды, римская через Энея из Трои) культуры, а считая ее формой диалога с единственным Богом. Христос – выходец из Галилеи (контактной зоны) и потому не является ни чистокровным евреем, ни полноценным представителем какого-либо другого этноса. Со временем, разумеется, будут стараться не видеть в нем метиса, но даже и в этом случае налицо, прежде всего, стремление в большей степени связать его с ветхозаветной культурой, чем с ветхозаветными народами. Именно в этом пункте многие атеисты с удовольствием ловили церковных авторов на разного рода неувязках и противоречиях, хотя сама по себе проблема связи «Бога-сына» с «избранным народом», разумеется, гораздо сложнее.

Культура начинает с «островного» мышления и создает разные варианты достаточно замкнутых, отчужденных от своих соседей автаркизованных культур, существующих в отдельных культурных оазисах посреди беспредельного океана варварства – египетская Та Кем, Земля Обетованная, Хань как культура Междуречья и т. п. Интересно, что и небезызвестный Робинзон Крузо строит свою культуру как оборонительную, замкнутую и, при всем своем желании снова когда-нибудь увидеть родину, боится всех – и индейцев, и пиратов, и англичан.

Эти «островные» культуры свою задачу видят как раз в автаркизации, замыкании от вечного («Олам»), Океана. И, в то же время, что особенно замечательно, эти острова превращаются в проекцию рая, куда должно вернуться ВСЕ человечество, если примет «истину». Этот утопизм необходим для более тщательного конструирования культурной модели.

Взаимоотношения философии и литературы в рамках цивилизации, разумеется, непросты и проблемы, а в отдельные моменты и конфликтны. Их «гармония» возможна практически лишь тогда, когда они обе играют служебную роль, «обслуживая» религию. В «переломные эпохи» они обе, по сути, взрывают ситуацию, вступая в противоречие не только с религией (или идеологией), но и друг с другом.

Проблемные отношения между ними обусловлены различными факторами. Это конфликт абстракции и конкретики, конфликт устного слова (философия стремится к нему) и письменного (литература стремится, как ни парадоксально, к нему), конфликт логики и эмоции. Обе одновременно служат религии и в силу этого профессионализма замыкаются в узких сферах, но и являются, если так можно выразиться, досужими занятиями. Рано или поздно вспыхивают конфликты «ученой» культуры и низовой (городская литература, ваганты).

Есть справедливое мнение, что литература стремится к словесным образам, а философия к терминам и понятиям, но гранью между ними является человек, и именно он пытается соединить трудно соединимое. Литературные пристрастия социальных низов основываются на связке прилагательное – существительное (существительное – прилагательное), а то и просто на связке подлежащее – сказуемое.

Но высокая культура пытается уйти и от крайности философии, которая вместо прилагательного пытается подставить другой термин, например, христианская философия или философия марксизма. В результате рождается не стремление объяснить один термин через другой (что есть человек? – общественное животное), а попытка соединить термин и прилагательное: красивый человек. Это, на первый взгляд, обыденное или бессмысленное сочетание, дает возможность задействовать сразу две плоскости мышления, два полушария – рациональное и образное.

Религия тоже стремится понять процесс человеческого развития, но делает это через статику и абстракцию: история есть одномоментная, по сути, операция возвращения в Эдем. Литература делает это через конкретику и динамику, но она неизбежно обращена не к обществу в целом, хотя такая цель и подразумевается, а к отдельному человеку – читателю. Читатель всегда одинок, ибо процесс общения с книгой глубоко интимен. Слушающие проповедь воспринимают ее неким коллективным разумом или, по крайней мере, он, безусловно, доминирует над отдельным свободомыслием и инакомыслием.

Именно поэтому она и стремится выйти на широкий социальный и культурный круг за счет отдельных читателей. Делается это к тому же за счет полисемантики слова (например, душа) и апелляции к чувству читателя, а философия стремится к моносемантике, апеллирует к ratio (уму) читателя. Религия пытается синтезировать эти факторы, но это не всегда удачно получается. Проповедь как обращение к чувствам людей, стремление донести точность истины в определенной степени умаляет лирическое начало. Не случайно, одни из самых лучших христианских гимнов (Ave Maria, Stabat mater dolorosa) не так уж часто используются в богослужебной практике.

Религия имеет дело с особыми типами людей (миссионеров, святых, еретиков), для которых литература фактически остается в стороне от их профессиональной деятельности. «Христиан» часто именно литераторы упрекают в лицемерии, ханжестве, доносительстве, что, с их точки зрения, прямо противоречит необходимым моральным ценностям. Не случайно и то, что как общество в целом, так и церковь в отдельности, часто преследуют представителей этой контр-культуры. Достаточно вспомнить печальную судьбу многих поэтов и не только средневековых (Вийон, Гумилев, Пастернак, Ахматова).

Философское оправдание этому берется из античности. Аристотелевское положение о том, что только звери и боги могут жить вне общества, используется для создания представления о некоей особой человеческой сфере деятельности, и Человек не творит физический мир, ибо не равен Богу в могуществе. Происходит редукция «бесполезных» вопросов о происхождении мира и с помощью логических аргументов его предназначение определяется как место исправления. Прошлое столетие выдвинуло свое обозначение – «ноосфера».

Тем самым появляется стимул для «просвещения» как опускания вниз эпистемы (истинного знания). О том, что это знание «не человеческое», т. е. предельно филосифизировано и внешне противостоит практике и «здравому смыслу», говорили уже античные авторы. По Платону, человек самостоятельно вспоминает его (анамнезис как познание-воспоминание) и противопоставляет его доксе (субъективному мнению толпы). Но в данном случае эпистема идет непосредственно от Бога через текст и душу. Богодухновенность есть обязательный признак «истинного» текста и тем самым отделяет его от профанных сочинений.

Этот текст неизбежно содержит сложные интеллектуальные проблемы, которые необходимо, если Текст обращен ко всему человечеству, выражать в доходчивых формах. Именно поэтому Христос любит говорить притчами, а в Библии обязательно присутствует философская лирика. Философ и писатель нуждаются друг в друге и идут навстречу друг другу, но им никогда не сойтись, т. е. не создать текст, который был бы предельно насыщен философски и религиозно и понятен одновременно всем людям. Аврелий Августин находит гениальный выход, заявив об амбивалентности, двоесущности человеческой души, о наличии в ней двух сил, одна из которых зовет вверх, а другая тянет вниз. А это значит, что и человек должен заниматься самовоспитанием, стремясь «вверх», и литература должна все время ориентировать его на это. По сути, здесь стремление связать религию и литературу как содержание и форму, но это возможно лишь в условиях господства религии в обществе. И до эпохи средневековья, и после они лишь сосуществуют, взаимовлияя друг на друга, но и находясь в неизбежной конфронтации. Обязательным условием союза религии, философии и литературы в данном случае будет предельная поляризация мира богов и мира людей. Античная (римская) философия убедилась в силе Юпитеров (они стали сильнее Зевсов) и слабости человеков (Гераклы и Одиссеи как сторонники «порядка» вымерли, вместо них в истории действуют «разрушители» Спартаки и Нероны). Но об этом же все больше пишет и литература, хотя некоторые авторы (Лукиан из Самосаты) и высмеивают это.

В целом, философию и литературу можно назвать глазами, обращенными внутрь культуры. Именно они формируют в обществе практическую этику, внедряя в сознание людей в виде рецептов и моральных императивов те идеи, которые выстрадала религия. Они, обладая свойствами медиатора, создают ситуацию ритуально-символического общения, вырабатывая специфические для цивилизации языки, термины, образы и т. д. Именно на них падает основная тяжесть задачи понять «смысл» броуновского движения общества и проблемное сочетание его идеалов с интересами конкретного индивида, естественно, под определенным, религиозным, углом зрения. Для достижения же всех этих целей они должны работать в формате «очков», т. е. действовать согласованно, непротиворечиво дополняя друг друга. История в большей степени маркирует цивилизацию, обозначая и исторически обосновывая ее место в созвездии «миров». Право представляет собой механизм контроля и реализации этических норм. Все эти сферы культуры связаны с базовой неоднородностью социума и личностной динамикой индивида. Религия всячески старается произвести непротиворечивый их синтез.

Конкретные сочинения, образующие «литературу», становятся либо «текстом в тексте», либо «текстом о тексте», т. е. начинает складываться то феноменальное явление, которое М. М. Бахтин (уже в свое время и в связи с другими проблемами) называл «полифонизмом» текста и определил как соприсутствие в тексте нескольких «голосов».

Можно говорить и о зарождении функциональной знаковой системы «автор – книга – читатель» со всеми ее закономерностями, содержательными и формальными, что, разумеется, придавало дополнительный импульс развитию письменности и складыванию книжного дела как системы. Специфика этой системы обусловлена сложностью («богодухновенностью») текста, понять который помогают читателям так называемые «книжники» (соферим, грамматевс, номикос, номодидаскалос). Они же – истинные хранители Моисеева закона (Втор. 4 : 2; Езд. 7 : 6; Мф. 22 : 35; Лк. 7 : 30; 10 : 25;11 : 45–46 и др.).

Ближневосточная культура имеет дело со сложной и длительной традицией создания и проведения через века универсального синкретического текста, который бы:

демонстрировал живучесть традиции;

поддерживал авторитет «золотого века»;

соблазнял возможностью скорого (в течение одного-двух поколений) возвращения в «первобытное» состояние как первозданное, первосозданное;

объединял в одном семантическом пространстве весь необходимый для существования и выживания комплекс социальных, политических, юридических и этических идей;

был художественно привлекателен, «читабелен», давал эстетическое наслаждение.

Такой текст понять рационально (как набор «общественно-полезных» фактов) невозможно. Тора и Танах внешне эклектичны и читать их «всуе» (на досуге) невозможно. Поэтому уже древнееврейская культура предлагает особый метод «прочтения» его – вживание, т. е. понимание «изнутри» путем следования некоей «истине». Это возможно только коллективно, через эмоциональную связь людей и поколений. Именно этот метод лежит в основе и христианской герменевтики. Вживание «ненаучно» и пугает «ученых» и «исследователей», подходящих к изучению истории культуры эмпирически и индуктивно, ведь «доведенное» до логического конца вживание может означать превращение ученого в адепта той или иной философской или духовной системы и тем самым лишение или, по крайней мере, снижение его способности к трезвому критическому отношению к исследуемому объекту. Через это прошли Р. Генон и Р. Гароди, увлекшиеся исламом как более «цельной» и «духовно» более содержательной моделью мировоззрения. Характерно даже название их работ: Гароди Р. Запад – это случайность. Р., 1977; Гароди Р. Ислам – наше будущее. Р., 1980.

Библейский текст, независимо от того, что перед нами – иудейский вариант или христианский, является синтезом трех необходимых для существования культуры «начал» – онтологического (рассмотрение проблем происхождения мира и смысла его существования через призму взаимоотношений Человека и Бога), аксиологического (набор представлений о философии истории, педагогических, правовых, политических и других идей) и гносеологического (основы будущих герменевтики, экзегетики, литературы и т. д.). Это видно и из различных наименований библейского комплекса: онтология представлена понятием «Священное Писание», аксиология – выражением «Закон», а гносеология самим словом «Библия» («Книги» как «чтение»). Все «Писание богодухновенно» (2 Тим. 3 : 16), ибо его «изрекали святые Божии человеки, будучи движимы духом святым» (2 Петр. 1 : 21).

Библия становится источником необходимых ценностей и предлагает методы прочтения предельно насыщенных философски текстов («постижение истины»).

Создается и необходимая основа для расширения значения и сферы применения базового текста цивилизации. На основе Торы возникает христианское Священное Писание как Мегатекст, необходимо нуждающийся в «Священном Предании» как Метатексте, т. е Тексте метарегиона («Христианского мира» или «Европы»). Вспомните название одного из сочинений Новалиса – «Европа или христианский мир» («Christenheit, oder Europa»).

Таким образом, мы видим, что Библия не только продукт мировой культуры, но и феномен, рождающий, творящий и транслирующий культуру во времени и пространстве. Возможно, и есть определенная доля правды в представлении о том, что «книга есть, так же, как и литература, язык, религия… особая форма идеологии» (И. В. Новосадский).

Библия и сейчас является узлом, в котором оказались стянуты древность и современность, прошлое, настоящее и будущее. Из нее вышли не только различные религии, но и различные науки. И поэтому интерес к ней не угаснет, пока будет существовать человечество.

Можно выделить несколько ее значений в жизни человечества, связанных с разными периодами его истории и так или иначе с современностью.

Во-первых, и как минимум она является таковым в религиозно-церковной сфере, которая все еще достаточно широка. Она является Священным Писанием для ряда конфессий – иудаизма, различных направлений христианства, ислама (она и возникала как священный текст). В этом плане она играет роль энциклопедического свода знаний, социо-культурных и особенно религиозных норм, обрядов, рецептов, идей. Именно она в той или иной степени организует движение соответствующих сегментов общества, помогает им избежать социального, культурного и политического хаоса, дает возможность и помогает транслировать эти социальные и культурные потоки во времени и пространстве.

Однако тут же надо заметить, что до сих пор Библия не используется по своему, так сказать, только прямому предназначению. Речь о том, что, хотя она сразу создавалась в виде разного рода песнопений и текстов, предназначенных, прежде всего, для богослужения, фактически уже во время создания Пятикнижия Моисеева как синтетического текста, она далеко выходила за эти пределы. Создавали ее авторы широко эрудированные в разных сферах культуры, религии и науки того времени, в том числе не только в области гуманитарных, т. е. обслуживающих общество дисциплин, но и в сфере точных и естественных знаний. К тому же общество выходило на уровень цивилизации и нуждалось не только в устном предании как форме энциклопедического знания и трансляции культуры. Явственно чувствуется необходимость создания письменного энциклопедического свода, который бы стал своего рода банком информации, накопленной человечеством в предшествующий период. Энциклопедичность как особенность культуры, разумеется, предполагает редукцию, сокращение «ненужного» знания, которое противоречит основным постулатам, и, тем не менее, есть еще одна сторона этого феномена, связанная со складыванием непротиворечивого синтеза необходимого «знания». По сути, этот синтез виден по всем священным текстам. Платон в своих диалогах пытается произвести своего рода кодификацию предшествующего философского наследия. Новозаветный комплекс синтезирует знание по истории деятельности Христа и апостолов, пытаясь не столько собрать воедино всю возможную информацию, сколько понять феноменальное явление «земной жизни» Бога-Сына как итог «языческого» развития человечества и начало нового этапа его истории. Просветители даже намеренно избрали жанр «энциклопедии» для изложения своих взглядов. В этом плане «профанные» тексты будут представлять собой набор конкретных сочинений, количество которых жестко не устанавливается, а сакральные тексты тяготеют к единому собранию «под одной обложкой» (Библия, Коран, Луньюй). Появляющийся в результате этой операции текст неизбежно начинает носить парадигмальный характер.

В дальнейшем происходит все большая сакрализация библейского текста и все больше выявляются его наиболее важные функции трансляции культуры путем воспитания и обучения и формирование синтетического энциклопедического текста, содержащего «Божью волю», т. е. необходимую для развития цивилизации парадигмальную конструкцию. При этом на первый план активно выходит «воспитательная» функция и рецептуризация исходной информации. Эту информацию в виде обрядовых и поведенческих норм, «заповедей», лозунгов и слоганов начинают внедрять в сознание «избранного народа». В этом процессе одновременно можно увидеть логику развития любого гуманитарного знания. Сначала идет вопрошание и поиск ответов на возникающие вопросы, что, по сути, отражает процесс постановки социо-культурных задач на новый этап развития. На следующей стадии происходит синтезирование первоначальных ответов и после этого и осуществляется транслирование «найденной» или «данной свыше» «истины» через воспитательный и образовательный механизмы.

Второе, «срединное значение» Библии в том, что она является тем Текстом, который идейно организует и транслирует ряд цивилизаций – еврейско-иудейскую, христианскую, мусульманскую. Именно в ней в специфической для своего времени форме изложен целый ряд важнейших цивилизационных идей. В средние века первое и второе значение фактически совпадают, ибо религиозные представления, безусловно, господствуют и человек не мыслит иной идеологии, кроме религии.

На основе священной истории обществу фактически предлагается развиваться на основе сложного и тщательно структурированного комплекса идей, который, в общем-то, и можно назвать парадигмой, т. е. развиваться парадигмально. Основой ее и становится идея «завета» с «Богом», который дает Десять заповедей, соблюдению и распространению которых и должна быть посвящена вся «история» людей.

Сами идеи «истины», «слова», «завета» постулируют необходимость для человечества сознательного выстраивания определенной социо-культурной стратегии, т. е. развитие человечества должно быть не стихийным, а планомерным.

В истории и во время складывания библейского комплекса и неоднократно впоследствии встречались попытки постулировать положение о развитии человечества как исключительно биологического вида. Современная социобиологическая теория человека, пытаясь по-своему решить проблему эволюции человека, основывается на теории генно-культурной эволюции, согласно которой развитие человечества опирается на естественный отбор на трех уровнях – индивидуальном, половом, групповом. Ряд исследователей прямо заявляют, что социальной эволюции не существует, мол, в социальную эволюцию верят, как верят в гравитацию, хотя не знают, что это такое. В свое время, однако, еще до Ч. Дарвина Г. Спенсер в своих трудах, входивших в масштабный труд «Системы синтетической философии» (A System of Synthetic Philosophy), заявил, что генотип человека не изменяется уже на протяжении десятков тысяч лет, биологическая эволюция человека завершилась и в настоящее время идет эволюция социальная. Фактически это же заявляет уже один из древнейших человеческих текстов – Пятикнижие Моисеево. Подробный рассказ об организаторской деятельности Моисея и других пророков приводит людей к явному выводу о необходимости развиваться не по биологическому, а социальному варианту, порвать, так сказать, с «животным царством» и «состоянием зверя» в себе, т. е. руководствоваться не законами биологического выживания, в простонародии чаще всего называемыми «понятиями», а сознательно выработанными законами и рецептами социального и культурного транслирования.

На первом этапе развития человечества, который мы именуем чаще всего первобытной эпохой и который можно назвать первым опытом, первой попыткой человека жить самостоятельно, вне животного мира, поведение человека все же мало отличалось от социального поведения животных. Такие характеристики тогдашнего восприятия мира, как анимизм (одушевление) и партиципация (сопричастность), говорят, что мир для человека предстает как живой и активный, общающийся с человеком. Человек воспринимает себя, по сути, как зверя, но «иного», аналогов которому в природе нет. Здесь сказывается извечный страх человека перед природой и определенная враждебность по отношению к ней. Человек – единственное существо, которое живет, по сути, за счет конфронтации с природой. В лучшем случае, как в период средневековой цивилизации, он подстраивается под ее ритмы, но и в это время фактически борется с ней (агрономия как средство воздействия на почву, «отвоевание» земель у морей и болот, добыча полезных ископаемых, строительство как средство защиты от негативного воздействия природных факторов, освоение пространства). Поэтому через всю историю европейской культуры проходит мысль о том, что cultura не natura, что она внеприродна. Человек действительно своеобразное инородное тело в природе и может выживать только в противостоянии ей, выходя за пределы ее ритмов.

Это предопределяет два основных направления применения «человеческой мудрости», которая должна улучшать быт и обеспечивать сакральность как обязательность для всех картин физического мира. Во всех культурах человек поставлен выше природы некими «высшими силами» и получил право «руководить» природой. Это фундаментальная основа образа Человека в любой культуре («венец творения», «царь природы»).

Любопытно, что в основе соответствующих картин всегда прослеживается знание наиболее активного социального слоя. Так, в условиях родоплеменного общества картина мира преимущественно создавалась теми, кто более активно общался с физическим миром. Это, прежде всего, охотники. Отсюда мир есть поле противостояния различных животных. Человек начинает преклоняться перед определенным животным и входить в подчинение ему (род Лебедя, род Медведя). Особое значение имеет магия общения с животными, тем более что они и главные помощники для человека («домашние животные»), и главные его соперники («дикие животные»). Информация о мире собирается и прочитывается через животных, но акцент делается не на универсальных географии или истории (это будет в цивилизации), а на локальной физической географии, важных или опасных географических объектах (лес, водные пространства, горы). Это горизонтальное и локальное прочтение природы. Весь мир понимается как единый лес или единое поле. В основе соответствующих рассуждений о мире лежит космофобия. Человек живет в местах, где безопасно с точки зрения природных катаклизмов (пещеры, поселения выше уровня воды, опушки леса). Мир – это место битвы человека и зверя. Научный взгляд в современном понимании (как анализ сути мира) не нужен, и акцент делается на анализе внешних признаков мира. Все проблемы так или иначе решает практика, в основе которой лежит скорее применение физической силы, чем аналитических особенностей ума. Первое время человек чувствует себя беззащитным и вынужден заключать «союз» с тем или иным животным, пользоваться его «покровительством» (род Медведя, род Тигра и др.). Мир как бы построен по принципу живого организма. Человек заключает «завет» с животным, одно из которых становится его «покровителем» и помогает ему бороться с другими животными. Человек для этого копирует поведение животных и становится «звероподобным».

Внутри семьи хозяйничает женщина и устанавливается ее культ, то, что до сих пор называется «матриархатом». Однако картина внешнего мира («физического») более важна для культуры, ибо именно она почти безусловно определяет судьбу «островного» социального мира.

Время, в течение которого человек как бы выходит из «животного царства» (зверь уступает место человеку), все больше и больше обособляясь от него, обширно и, естественно этот «опыт» не может уйти из жизни и практики человечества мгновенно, что, собственного говоря, прекрасно понимает Библия. Сейчас с той или иной степенью согласия принято датировать начало этого периода так называемым Большим антропологическим взрывом (2,6 млн лет назад), следствием которого и стало образование антропосферы. Однако появление человека, подобного современному (Homo sapiens), который начнет создавать формы и структуру культуры, существующие и поныне, относится примерно к 40-му тыс. до н. э., а завершается «первобытный период человеческой истории» к моменту появления Древних цивилизаций (IV тыс. лет до н. э.). Иначе говоря, это колоссальный временной промежуток, который фактически составляет более 99,9 % истории человечества в целом. Особое значение, по мнению ряда исследователей, имеет так называемый Большой ноосферный взрыв или «неолитическая революция» (VIII-IV тыс. до н. э.), основными итогами чего являются переход от присваивающего хозяйства к производящему и разделение труда. Со времени неолита, можно сказать, деятельность человека начинает приобретать планетарное значение. Уже тогда появляются новые, стимулирующие развитие гоминизации, факторы. Главным, видимо, надо признать то, что человек начинает передавать потомству жизненный опыт, не фиксируемый биологически, совершать все больше и больше, с точки зрения животного, «лишних» телодвижений, творить массу «ненужных» предметов. Всё «культурное», с точки зрения животного, – лишнее, а человек – «испорченное животное». Возникает ощущение, что «культура» – не «натура», но это пока еще только ощущение. Тем не менее, эта культура становится формой фиксации и передачи жизненного опыта, не генетической памятью коллектива, и постепенно средством сохранения и биологической (возможности мозга и рук) и не биологической (необходимость коллективной формы жизни, нормирования деятельности, знаковой формы общения и т. д.) специфики человека. Впервые в истории живой природы возникает «устойчивый надындивидуальный адаптационный механизм, не имеющий генетического закрепления». В результате «культура не наследуется через гены, она приобретается через обучение от других людей… В некотором смысле, человеческие гены уступили первенство в человеческой эволюции абсолютно новому, не биологическому или надорганическому средству – культуре». Создав «культуру» человек тем самым окончательно отделил себя от животного мира и противопоставил себя ему, став «венцом творения» и «царем природы».

Бытие 1 : 26: И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле.

Бытие 1 : 28: И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

С этого времени космофобия, бывшая некогда одним из источников возникновения религиозных представлений, сменилась на космофилию как признак включенности человека в ритмы физического мира. Свидетельство Библии о том, что Адам дает имена животным, тоже, по сути, свидетельствует о дистанцировании человека от природы, об окончательном оформлении дихотомии «культура – натура».

Бытие 2 : 19: Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей; 20. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым; но для человека не нашлось помощника, подобного ему.

В названии этносов того времени все чаще встречается слово «люди», должное подчеркнуть их коренное отличие от животных.

Складывается иерархия всего живого во главе с человеком, который должен «нести истину всякой твари». Отсюда вытекает как идея консенсуса с природой, космофилии, так и призыв к насилию над природой, космофагия. Как сказал русский биолог и селекционер И. В. Мичурин, «мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее – наша задача». Это своеобразный слоган наступления человека на природу в последние столетия.

В любом случае это библейское представление отражает выход человека из сообщества животных, осознание им своей «человеческой», а не «звериной» сущности и поднятие на уровень цивилизации.

Библия, строго говоря, и фиксирует этот момент «творения человека» «из праха земного». Она понимает, что в человеке все еще доминирует и долго будет сохраняться биологическое и, по сути, далеко на века вперед ставит задачу на основе следования «воле Божьей» окончательного выхода из царства и состояния Зверя и превращения человека в уникальное и неповторимое «творение Божье». Уже в первой книге Бытие это даже расписано как некая программа.

26. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. 27. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. 28. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. 29. И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; – вам сие будет в пищу; 30. а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так. 31. И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой.

Человек становится не только «венцом творения», но и «владыкой» природы.

19. Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. 20. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым

Тем самым, кстати, по сути, закладывается программа не только соперничества с природой, но и «покорения Вселенной», которая и реализуется окончательно современным человечеством. Библейская «священная история» фактически является ярчайшей демонстрацией эффективности и перспективности этой программы. Именно Библия во многом была и остается инструментом сопротивления различным возникающим моделям, которые пытаются взять за основу биологическую или этническую составляющую природы человека (например, фашизм).

Библейская рецептурная конструкция «вера, надежда, любовь» сейчас активно противостоит, например, и вышедшей из маргинальных слоев общества «троице» «Не верь, не бойся, не проси». Известны случаи, хотя и не очень частые, когда даже в «местах лишения свободы» заключенные отказывались от своей «морали». И все же она активно завоевывает общество несмотря на сознательное или даже подсознательное ей противодействие. У цивилизационной морали сейчас исключительно сложное положение, ибо на помощь замешанным на биологическом звериных «понятиях» приходят телевидение, средства массовой информации, книги, спектакли, активно насаждающие все, с чем на протяжении тысячелетий все цивилизации боролись (культ насилия, животный секс, физические удовольствия, жажда власти, коррупция и д.). Опять налицо активное противостояние биологического и социального. Новой идеологии еще нет, но ее формирование в любом случае невозможно без активного участия библейско-христианской традиции. Аморфные, рыхлые и противоречивые «демократические ценности» еще далеки от стадии кристаллизации и окончательного оформления в стройную концепцию, представляют собой скорее набор слабо связанных между собой рецептов, своеобразную «скорую помощь» находящейся в серьезном кризисе цивилизации, своеобразные «приборы», по которым она движется в условиях отсутствия видимых «ориентиров». По целому ряду параметров они не всегда однозначно стыкуются с антично-библейской по происхождению парадигмой. Как говорится в старом европейском анекдоте, если Бог встретится с президентом США, то при обсуждении десяти вопросов (Заповедей) как минимум к половине из них будут приняты поправки.

Интерес к этой традиции растет, особенно в нашей стране, тоже находящейся на распутье. Он проявляется в неутихающем интересе к проникнутым христианскими представлениями сочинениям Л. Т. Толстого, Ф. М. Достоевского, русских религиозных философов начала прошлого века. Немалую роль сыграл провокационный и парадоксальный роман М. А. Булгакова «Мастер и Маргарита», который всколыхнул общество и спровоцировал еще более мощный интерес к религии. Фактически М. А. Булгаков показал «дорогу к Храму», когда нанес чувствительный сатирический удар по современному обществу, высмеял лицемерный мир, но одновременно, создав свои рассказы о Христе и Мастере, тем самым показал возможность «спасения» в этом, а не в потустороннем мире.

Именно «воля Божья» помогает человеку решать проблемы и транслироваться в динамичных и нестабильных условиях возникающей цивилизации. Поведение животных, чаще всего живущих в относительно стабильной и неизменной среде, в основном заранее запрограммировано и следует строгому канону. Таким образом, у животного мир восприятия и мир действия сопряжены, а у человека они начинают расходиться. В своей новой среде обитания человек может попасть в ситуацию, когда он не может воспользоваться предшествующим «опытом» и не знает, что должен делать. Именно следование не столько навыкам и физическим способностям, сколько «Слову», т. е. рецептам социального поведения, помогает ему найти выход из положения. Для Моисея и его «избранного народа» это Заповеди, для Христа и всех, кто «уверовал в Него», это Заповеди Блаженства. Одно это уже дает возможность человеку строить свое поведение на основе предсказания еще не существующих событий при помощи различных стратегий.

Человек учится жить целенаправленно, не только подчиняясь законам природы (вне и внутри себя), но используя их и подчиняя своим целям. На века вперед он выбирает для этого, а Библия фиксирует и нормирует, кровнородственный способ организации общества («принцип семьи»), суть которого в том, что поведение людей зависит от степени близости их кровного родства. На «Бога» переносятся функции «главы» этой «семьи», он становится «отцом», т. е. не только дающим жизнь (идея креационизма – «творения» всего сущего), но и помогающим людям в их тяжелой жизни за пределами «рая» (принцип провиденциализма – «промысла» Божьего как помощи людям). В итоге начинает складываться ядро будущей парадигмы – принципы теизма, креационизма и провиденциализма.

Сами идеи «истины», «слова», «завета» постулируют необходимость для человечества сознательного выстраивания определенной социо-культурной стратегии, т. е. развитие человечества должно быть не стихийным, а планомерным. Уже в Пятикнижии Моисеевом налицо идея векторного, телеологичного развития человечества, окончательными целями которого являются глобальное распространение «истины» (парадигмы, т. е., по сути, идея современного «магистрального пути развития человечества), максимальное увеличение численности людей, чтобы не возникала даже возможность опасности со стороны других живых существ, комфортное существование.

26. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. 27. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. 28. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле.

Второзаконие:

1 глава: 10. Господь, Бог ваш, размножил вас, и вот, вы ныне многочисленны, как звезды небесные; 11. Господь, Бог отцов ваших, да умножит вас в тысячу крат против того, сколько вас теперь, и да благословит вас…;

6 глава: 3. Итак слушай, Израиль, и старайся исполнить это, чтобы тебе хорошо было, и чтобы вы весьма размножились, как Господь, Бог отцов твоих, говорил тебе…;

6 глава: 24. и заповедал нам Господь исполнять все постановления сии, чтобы мы боялись Господа, Бога нашего, дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как и теперь.

Необходимость выживания в материальном мире, к тому же в условиях формирования «язычества» как «столпотворения богов», т. е. культур, требовала создавать идеальную общественную модель, которая бы не только способствовала широкому распространению и доминированию человечества как вида, но и обеспечивало бы равные возможности для всех членов общества существовать и развиваться. Речь идет именно о возможностях, ибо в реальности (и Библия это прекрасно понимает) остаются условия для неравенства.

Такие модели неизбежны и обязательны в истории и с этой точки зрения стоит взглянуть на неоднократно осужденные или осмеянные модели «царства божьего на земле», «коммунизма», «правового государства» и др.

Библейский подход к истории и культуре сыграл одну из ключевых ролей в складывании средиземноморско-европейской парадигмы, однако можно утверждать, что он сохраняет свое значение и для современного этапа развития всего человечества. Дело в том, что европейская парадигма существенно отличается от парадигм других евразийских цивилизаций, особенно средневекового периода. Восточноазиатская, буддийская и мусульманская парадигмы ориентированы, прежде всего, на замкнутость существования и это предопределяет выход на первый план именно мироустроительной функции. Иудейско-христианско-европейская же парадигма сложно и проблемно использует мироустроительную и экпансионисткую функции практически на каждом этапе развития цивилизации. Это породило проблемное взаимоотношение Империи и Церкви в рамках средневековья. Если Империя тяготела к замыканию пространства и его структурированию, упорядочению, то Церковь изначально была ориентирована на широкую идейную экспансию (движения апостолов, миссионеров). Если на первом этапе существования цивилизации (I тыс. н. э.) доминировала мироустроительная функция и медленно шло освоение территории, итогом которого станет появление феномена Священной Римской империи, то следующий период (первая половина II тыс. н. э.) характеризуется разрушением шаткого симбиоза Церкви и Империи, их противостоянием (борьба за инвеституру). Однако в это же время функцию распространения «истины» берут на себя формирующиеся национальные государства. Именно они будут активно ее навязывать ближневосточным и североафриканским народам (Реконкиста, Крестовые походы) и славянским племенам (христианизация славян из Византии и Западной Европы, «натиск на Восток»).

В исламском «мире» в это время наблюдается противостояние классического («арабского») и тюркского исламов (трактовок ислама). Арабы и поддержавшие их различные азиатско-африканские народы и племена в период двух халифатов (Омейядский, Багдадский) занимались «мироустройством» авраамического пространства и складыванием тюркского культурного мира. Тюркский исламский «мир» оказался в серьезной опасности и подвергся не только мощному военному удару, но и сложному воздействию со стороны кочевой цивилизации (монгольские «ураганы» XIII—XIV вв.) и буддийского мира. В этих условиях структурирование полицентричного и мультикультурного пространства Ближнего и Среднего Востока шло гораздо медленнее, сложнее и конфликтнее, чем Европы.

Восточноазиатский «мир» практически полтора тысячелетия (I в. до н. э. – XVI в. н. э.) переживал ситуацию противостояния двух цивилизаций – ханьско-китайской и кочевой. На исходе этого периода он пережил достаточно мощную культурную (европейцы) и этническую (маньчжуры) экспансию. По этой и ряду других причин восточноазиатские страны (Китай, Корея, Япония, Вьетнам) переходят к политике самоизоляции, что основательно сдержало формирование их возможной культурной экспансии.

Из буддийского мира в средневековый период выходили лишь отдельные культурные потоки, которые за пределами этого мира подвергались серьезной деформации (буддийское влияние в Средней Азии, тибетский буддизм, монголо-сибирский ламаизм).

Именно в силу специфики развития Евразии в средние века и, разумеется, специфики развития самой Европы, европейская парадигма, получившая обновление и развитие благодаря формированию на континенте нового варианта культуры, основанного на секулярных ценностях, получила возможности для широкого распространения. Первоначально ее влиянию в ходе Великих Географических открытий подверглись более молодые и неустойчивые американские цивилизации, но к XX в. европейская культура широко проникает и в Евразию.

В настоящее время в европейско-американской культуре на первый план, безусловно, вышла экспансионистская культурная составляющая. Евро-американский мир окончательно объявил свой вариант развития магистральным путем развития всего человечества. Европейская парадигма сейчас лучше всех остальных ориентирована на динамику, а не статику социо-культурного развития. Возникавшая когда-то в недрах греко-римского и еврейско-ближневосточного мира как парадигма выживания, через различного рода бифуркации («судороги» по выражению Вольтера), в том числе через аксиологическую революцию И. Христа, она ныне стала играть роль самой динамичной, вполне способной для решения задачи объединения всего человечества. Однако нынешнее положение значительно осложняется и так называемым «пробуждением» Востока, т. е. выходом на первый план и других евразийских парадигм. Иначе говоря, можно констатировать, что мир вполне может стать «большой Европой», но может быть и «большим Китаем» или «большим исламом», ибо у этих парадигм тоже есть все необходимые возможности и способности для консолидации всех культур. Именно это обстоятельство во многом определило такой ожесточенный характер современных информационных войн («противостояние цивилизаций» по терминологии С. Хантингтона). Сэмюэл Филлипс Хантингтон (1927—2008), американский социолог и политолог, предложил в статье «Столкновение цивилизаций?» (The Clash of Civilizations?) в 1993 году в журнале Foreign Affairs, а затем в 1996 г. в книге «Столкновение цивилизаций» концепцию этнокультурного разделения цивилизаций, обнародованной им. Она описывает динамику современных международных отношений сквозь призму конфликтов на цивилизационной основе. Хантингтон высказал мнение о неизбежности в будущем противостояния между исламским и западным мирами, которое будет напоминать советско-американское противоборство во времена Холодной войны.

О том, что идеологическое структурирование еще может пойти с помощью Библии, говорит и пример античных обществ. В Римской империи тоже существовали мощные секулярные теория и практика, но они не решили проблем формирующейся средиземноморской цивилизации. Римская культура уступила христианству, которое пошло не от проблем, связанных с конкретными реалиями, т. е. пошло не вслед за этими проблемами, а предложило дедуктивный подход, универсализировав библейскую парадигму и соединив ее непротиворечиво с «античной» культурой, вышло тем самым на общечеловеческий (в тех условиях цивилизационный) уровень. Оно выработало и социальные рецепты, которые не столько решали конкретные проблемы, сколько их предупреждали.

Библия в наше время приобретает, или вернее сказать, усиливает свое философское значение. Именно в ней ищут ту постановку вопросов и алгоритм видения ситуации, которые могут помочь «вывихнутому веку». Библейский философский подход, ориентированный на системное восприятие и структурирование «знания», выступает ныне как один из самых авторитетных оппонентов философским исканиям и ревизиям, стремящимся максимально «деидеологизировать» общество. К тому же, библейский подход обладает всеми признаками максимального универсализированного, ориентированного на все человечество, что явно необходимо и на данном этапе глобализации.

Одним из сложнейших в истории человечества является вопрос о смысле истории. Религиозный подход к этой проблеме был широко распространен в период, когда существовали «миры» и только религия смогла сыграть роль единой идеологии для них, предлагая, разумеется, для каждого из них разные формы и конструкции. Религия исходила из статического понимания реальности и социо-культурную модель воспринимала как особую конструкцию, которую надо построить, распространить, сохранить. Культура была своеобразным механизмом адаптации к определенной пространственно-временной ситуации и механизмом оптимальной трансляции социо-культурной модели во времени и пространстве. Культура, следовательно, не только деятельность, но и трансляция опыта этой деятельности.

Развитие истории по многим параметрам напоминает развитие географии. И это не случайно. Эти когда-то две сферы знания, а ныне сложные и разветвленные науки, имеют принципиальное значение для развития человечества, которое вынуждено постоянно определять свое место во времени (история) и пространстве (география). Эти знания должны быть максимально непротиворечиво сопряжены друг с другом в формате, образно говоря, очков. Как в очках «левый» и «правый» «взгляды» дают возможность увидеть объект в трехмерном измерении, дать его внешние, прежде всего, пространственно-временные характеристики и сущностные признаки и особенности, так и диалектическое взаимодействие истории и географии на любом этапе должно дать цивилизации объективное и адекватное представление о ней самой и ее месте в человеческом сообществе.

В период средневековья как период классических («аграрных») цивилизаций историко-географический синтез работал на религиозную форму парадигмы. В европейской истории это был, безусловно, европоцентричный подход, достаточно четко выявляющий потенции и претензии христианского «мира». Результаты его работы очевидны, ибо этот мир (латинский, христианский, франкский) был довольно широко известен в разных концах Евразии и пользовался немалым уважением, хотя и не поддерживались его экспансионистские устремления.

В период «новой истории» складывается моноцентричная (европоцентричная) модель мировой экономики, и соответственно широко распространяется европоцентричная модель «всемирной» или «всеобщей» истории. Даже в самые глухие уголки земного шара в это время проникает капитализм и вместе с ним становящаяся общепланетарной социальная, экономическая, политическая, философская, историческая и т. д. лексика, выросшая во многом на греко-латинской и иудео-христианской терминологии.

Образно говоря, можно утверждать, что в это время существовала модель не только географического глобуса, но и экономического и исторического, когда все страны и народы мира характеризовались с точки зрения именно европейской методологии. При всех своих явных недостатках, европоцентризм все же стал весьма добротным основанием для соединения воедино различных исторических портретов и получения некоего «группового портрета». Этот портрет немного напоминает известную фреску Рафаэля «Афинская школа», где на одном пространстве собраны философы разных времен, но во главе их находятся Платон и Аристотель.

Для любой цивилизации важно иметь представление о своей истории и чужих историях. В средние века, когда не было оживленных экономических и политических контактов между «мирами», это делали с помощью таких маркеров, как религия, язык и «народ» (этнос). Они взаимосвязаны. Латиняне и византийцы четко обозначили ислам как религиозную ересь, т. е. как цивилизационную опасность (своего рода ВИЧ), и связали это с иным языком и «народом» (по терминологии XX в. этносом), который «впал в ересь» изначально – это арабы. В реальной политике они обязательно учитывали этнические, экономические и культурные нюансы (в частности, разумеется, знали, что иранские Аббасиды создали второй халифат), но ислам фактически до сих пор развивается почти исключительно только в тех конструкциях, которые создали именно арабы (аравитяне): сам ислам и его основные варианты – суннизм и шиизм. Идея особой роли народа обязательна для цивилизаций: «избранный народ», «непокорный народ», «злой народ», Ханьская империя как Поднебесная и Срединная и т. п.

Европейская общественная мысль, действительно, немало рефлексировала по поводу своей и всеобщей истории и заслужила право на «должность руководителя» тогдашней исторической программы. Однако в XX в. складывается совершенно иная макроэкономическая и геокультурная ситуация и активно начинают проявлять себя иные историографические и культурологические традиции. Экономическая карта мира как модель триумфального шествия капитализма начинает восприниматься как минимум сложно. Одновременно нововременная модель «всеобщей истории» (исторический глобус) как основа для дальнейшей совместной «истории всего прогрессивного человечества» начинает активно оспариваться. «Капиталистическая» модель развития, безусловно, столкнулась с одним из серьезнейших кризисов в своей жизни. Изменится ли модель экономического или исторического «глобуса» в результате современной мировой информационной войны, сказать сейчас еще невозможно, хотя следует, справедливости ради, отметить, что пока ни «Восток», никакая другая часть света своей альтернативы еще не предложила. Не стоит забывать, что современная глобализация инициирована именно европейским капитализмом.

Оба библейских текста (Ветхий и Новый Заветы) активно вводят идею «истории» как «педагогического» процесса. В данном случае речь не идет об истории как рассказе о прошлом или его исследовании. Достаточно четко выделяется временной промежуток, который и может быть назван «историей». Это время от «первородного греха», т. е. момента, когда человек (Адам) получил «истину» в дар, но усомнился в ней, почему и вынужден был уйти из Эдема в физический мир, до «возвращения в Эдем». Позднее «рамки» истории будут сужаться. «Историей» не считается период «язычества» как информационного хаоса и оно впоследствии вообще будет объявлено «дохристианским». Фактически здесь речь идет как об историческом периоде существования цивилизаций. И в наше время под «всемирной» или «всеобщей» историей понимаются только несколько тысячелетий существования цивилизаций. Это вполне объяснимо, ибо главная задача современности понять логику развития существующих социо-культурных конструкций. «Первобытное время» интересует преимущественно только специалистов и писателей.

Это время «исправления» человечества, т. е. принятия им «истины». Смыслом истории, начиная с Христа, становится Евангелие (Благая Весть) и люди начинают делиться на две категории – принимающие его и не принимающие («праведники» и «грешники»). Общество целиком на стороне «праведников» и тем самым закладывается основа не для биологической, а социально-культурной консолидации людей.

Педагогическая задача «истории» огромна. Она не может решаться на уровне одного человека, ибо человек зависит от многих новых факторов. Человек (после «преступления» Прометея и «Первородного Греха») сотворил свой «мир», в котором противоречиво сосуществовали «культура» и «натура» и надо было создавать сложный и эффективный механизм ликвидации противоречий между ними. Речь идет о всем человечестве. Генеалогия каждого из живущих на Земле людей возводится к Адаму и, следовательно, к общему корню, а обращаясь к Аврааму, Бог говорит о том, что «благословятся в нем все народы земли» (Быт 18, 18). Заложенная в Пятикнижии Моисеевом идея всемирности библейского союза Бога с его народом реализуется в Новом Завете, где Иисус прямо говорит о том, что Царство Небесное уготовано тем, кто придет с востока и запада. В условиях того времени речь, правда, шла только о «видимом» человечестве. Христианство дает не «полную истину», а «правильную», т. е., по сути, ориентированную только на обозримый исторический период. Цивилизация всегда четко видит пространственные и временные пределы своего «мира» и на первом этапе даже не мечтает о том, чтобы нести эту «истину» за пределы авраамического пространства или «Страшного Суда». Но универсалистские размышления Христа, пожалуй, впервые в истории человечества заложили «семена» будущей глобальной экспансии западной цивилизации.

«Исправление» идет путем соответствующего «воспитания» и «образования», т. е. трансляцией «правильного» социокультурного образца. Поскольку «истина» не человеческая, то в конечном итоге создается идеал человека – «вечный студент», т. е. человек, всю жизнь «штудирующий» истину. Это штудирование не должно быть интеллектуальным ее анализом или рассматриванием с позиций здравого смысла. Она – парадоксальна, т. е. противоречит «доксе» как общепринятым представлениям, все еще базирующимся на биологизаторском отношении к миру. И не все способны ее даже понять, а не то, что принять.

Библейская традиция не просто формирует понятие «истории», но и требует от всех людей активно участвовать в ней, искренне и активно делая «профанную», т. е. современную, историю обязательным и логически непосредственным продолжением истории «священной». Человек становится единственным ее творцом и целью его творчества становится распространение «Божественной истины» всем народам. Достижение этой цели немыслимо без досконального изучения не только «священной», но и «профанной» истории всеми людьми. Период цивилизации, таким образом, это не только период безраздельного господства единой и обязательной для всех «истины» и Книги Книг, ее содержащей, но и безусловного преобладания среди всех наук и дисциплин «истории». Это делает христианство «исторической» религией, а Библию преимущественно «историческим» текстом, основная задача которого на конкретных примерах показать эффективность и всемогущество «воли Божьей», т. е. цивилизационной парадигмы. Заложены таким образом и понятие «всеобщая история» (как общечеловеческая) и задача искать в ней смысл (Деян 17: 27 – «дабы они искали Бога»). Впервые в истории Западной цивилизации ставится задача изучения истории через «истину», т. е. через парадигму. Все остальные «смыслы» «истории» и «методы ее легкого изучения» (выражение Ж. Бодена), т. е. правильного, являются фактически производными от этого (через государство, борьбу классов, этносов и «народов», конфликт цивилизаций). Это явственно цивилизационная характеристика и она формирует у людей осмысленное, а не потребительское отношение к цивилизации, родине, истории, жизни.

Именно «воля Божья» помогает человеку решать проблемы и транслироваться в динамичных и нестабильных условиях возникающей цивилизации. Поведение животных, чаще всего живущих в относительно стабильной и неизменной среде, в основном заранее запрограммировано и следует строгому канону. Таким образом, у животного мир восприятия и мир действия сопряжены, а у человека они начинают расходиться. В своей новой среде обитания человек может попасть в ситуацию, когда он не может воспользоваться предшествующим «опытом» и не знает, что должен делать. Именно следование не столько навыкам и физическим способностям, а «Слову», т. е. рецептам социального поведения, помогает ему найти выход из положения. Для Моисея и его «избранного народа» это Заповеди, для Христа и всех, кто «уверовал в Него», это Заповеди Блаженства. Одно это уже дает возможность человеку строить свое поведение на основе предсказания еще не существующих событий при помощи различных стратегий.

Морали, нравственности, этике придается особое значение в истории любой цивилизации. Библия играет огромную роль в формировании морального облика человечества.

Слова «нравственность», «мораль», «этика» близки по смыслу, хотя и возникли в трех разных языках. Слово «этика» происходит от греч. ethos (нрав, характер, обычай) и ввел его в обиход Аристотель, который назвал «этическими» такие качества, как мужество, благоразумие, честность, а «этикой» – науку об этих качествах. Слово «мораль» – латинского происхождения. Оно образовано от лат. mos, что означало примерно то же, что ethos в греческом. Цицерон образовал от него слова moralis – моральный и moralitas – мораль, ставшие латинским эквивалентом греческих слов этический и этика. «Нравственность» русское слово (от корня «нрав») и стало употребляться со словами «этика» и «мораль» как синоним в XVIII в.

На сегодняшний день авторитет и значимость библейской мировоззренческой системы и особенно морали обусловлены также состоянием неуверенности в завтрашнем дне. Если раньше аксиоматичным был тезис о том, что «сон разума рождает чудовищ», то теперь можно услышать, что чудовищ способно породить и «высокомерие разума» (выражение лауреата Нобелевской премии Ф. А. Хайека). Не случайно в XX в. стало популярно творчество С. Кьеркегора и Ф. Достоевского, в чьих произведениях бытие человека подчеркнуто не сводится к социальности. Как писал Ф. Достоевский, «человек социален, – но не весь…» Именно поэтому тема свободы в культуре XX в. сопровождается размышлениями о природе человеческой агрессивности, соотношении рационального и иррационального, человека «дневного» и человека «ночного», о природе сексуальности, жизни и смерти. По словам Дж. Добсона, «то, что происходит сейчас по всей Северной Америке, с полным основанием можно считать гражданской войной между ценностями». Это война «за сердца и умы людей. Это война идей». И здесь очень часто обращаются к библейскому опыту, который тоже применял дуализм к рассмотрению проблем человеческого бытия. Слова апостола Павла «проходит образ мира сего» (1 Кор. 7:

31) как бы иллюстрируются утверждением Ницше о том, что «вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе…». «Мир во многих отношениях продолжает двигаться в направлении, которое отнюдь не ведет к исправлению нынешних недостатков. Более того, общество пребывает в таком душевном состоянии, что его не волнуют разоблачения и изобличения, какими бы обоснованными и аргументированными они не были». Христианство остается на европейском континенте большинством, но это большинство, по выражению П. Бьюкенена, «запуганное». Христианофобия все более входит в моду в Европе, непопулярна сама идея признания христианских корней Европы. Американский социолог Х. Уорд в книге «Религия в 2101 году» даже утверждает, что со временем религия превратится в своего рода «духовный туризм». По мнению русского богослова, «ничто в этом ″секуляризованном″ мире так не подчинено ему изнутри, как сама Церковь…» и это «подчинение» нашло свое выражение в приятии равенства как «базовой ценности». За христианством не стоит ни одно европейское государство, которое строило бы свою политику на защите его приоритетов, а против него очень действенно работают «европейские ценности» (в первую очередь идеология прав человека, которая делает акцент на правах «меньшинств»). Не случайно католичество расценивается православием как «религия человеческая, слишком человеческая» (А. Кураев).

Характерной чертой нынешнего этапа научно-технического прогресса является то, что современный человек создал предельно сложный мир и пока не может ясно осознавать направление своего собственного развития. Утешение является неотъемлемой частью дискурса личности, находящейся в состоянии эмоциональной нестабильности. В последнее время популярностью пользуется психотерапевтический метод, прибегающий к библейским метафорам. Наблюдается несомненный рост эсхатологических настроений. У человека опять становятся проблемными отношения с «окружающей средой». Отсюда все усиливающиеся обвинения в адрес науки и часто поддерживаемая многими людьми тенденция к «консерватизму» и даже «мракобесию» как альтернативе НТР. Отсюда же и то, что в настоящее время наблюдается «реванш Бога», сопровождаемый активным «богоискательством» и «богостроительством», т. е. попытками «найти» иного «Бога» (иную парадигму хотя бы в виде «религии») или выстроить из старых «обломков» новую структуру. Кинематограф преимущественно является проводником потребительской культуры. Его гуманистические декларации, по сути, являются выражением идей космического гуманизма, который набирает силу в современной западной культуре. Этот гуманизм является своеобразной обезьяной парадигмы, ибо проповедует индивидуальное восприятие и потребление культуры, доходящее до противопоставления человека «обезумевшему» миру. Однако в литературе еще в большей степени сохраняется мысль о необходимости жить духовной жизнью. Здесь тоже усиливается влияние развлекательной доминанты и все же она остается последним оплотом сопротивления «естественным потребностям» человека.

Думается, что именно доводы разума начинают действовать на человека. Цивилизация потеряла ориентировку, движется лишь в соответствии с «приборами» (законами), практически лишь выживает. Это животная стратегия, а человечество всегда было духовно агрессивно. Собственно, библейский рассказ о творении человека содержит эту идею. Истоки всех проблем он рекомендует искать в диалектическом противоречии между материальным («сотворенным») миром и «богоподобной» природой человека. Библия подчеркивает, что человек не является частью природы. Он сотворен отдельно от природы (Бытие 1:26 И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему), т. е. вырос не из природы. Иначе он был бы просто животным, а у него особая природа и особые отношения с природой (и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле).

Человек сотворен по образу и подобию Божьему и сотворен отдельно от природного мира, после его создания, поэтому он не часть природы, а стоит над ней. Все сотворенное он получил в свое распоряжение, дает «имена» животным (Бытие 2 : 19 Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы, как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей. 20. И нарек человек имена всем скотам и птицам небесным и всем зверям полевым). Он стал «смотрителем» Эдемского сада (Бытие 2 : 8. И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал).

Именно такая сверхзадача поставлена перед человеком. Он не должен опускаться до «животного состояния», т. е. лишь потребительски относиться к миру. Именно управлять («владычествовать») миром его удел, в этом и проявляется его «богоподобность». Бог творит физический мир, но ставит над ним своего «управляющего» и человек, таким образом, становится сотворцом, соратником Бога. Это не просто, для этого нужно учиться и «история» становится не только временем «исправления» человека, совершившего Первородный Грех, но еще и «высшей школой», в которую принимают всех, но окончат ее только «избранные», достойные этой миссии («праведники»). Грешники же останутся в животном состоянии.

Библейский акцент не на потребительском отношении к жизни и миру, не трусливом выживании, а на овладении искусством руководства миром («исполнение воли Божьей»), фактически отодвинут далеко на задний план при капитализме, проповедующем гедонизм, потребительство, потакание инстинктам и т. п. Главной основой «реванша Бога» является как раз реакция человечества на поведение «безумного» мира, отошедшего от вектора развития человечества. Религия в данном случае дает не простое «утешение» как надежду на потустороннее вознаграждение (на этом делают акцент в своей оценке религии просветители, марксисты, демократы), а ориентирует человека на решение еще не виданной в мире задачи. Библия не психотерапевтический текст (это видение уставшего XX в.), а программа, рассчитанная на весь период существования человечества.

В прошлом веке снова развернулась борьба двух подходов к Библии – тактического, использующего лишь этические максимы, предназначенные для «утешения» человека, поддержание его в условиях «вывихнутого века», и стратегического, предлагающего целостный алгоритм развития на века вперед. Собственно, эти подходы всегда проблемно сосуществовали в истории. И в средние века были «христиане по имени» и «истинные христиане», предлагался «мирской путь спасения» и монашеский. Можно сказать, что генетическая подготовка «элиты» осуществлялась всегда и всегда это сопровождалось противостоянием по отношению к «человеческой мудрости». Об этом свидетельствуют споры вокруг теории двойственной истины самого Иисуса Христа, апостола Павла, Ибн Рошда, Сигера Брабантского, Фомы Аквинского. Христианство-то и выжило во многом благодаря тому, что универсализировало понятие «избранного народа», вывело его за узкие рамки «Земли Обетованной» и распространило на весь тогдашний «мир». Теперь задача сложнее, ибо ареной споров становится вся ойкумена. Не «возвращение к природе» (лозунг просветителей или современных «зеленых»), не переход на позиции «язычества», считающего человека частью природного мира (кельтомания, славянское язычество как альтернатива христианству), а «хозяйственный» подход к миру, управление им.

Отсюда и требование религии воспринимать человека не таким, каков он «есть», а таким, каким он «должен быть». Он все еще «есть» «испорченное животное», живущее преимущественно по биологическим законам, а должен быть истинным «царем природы».

Традиционное общество создает определенный тип человека, который вытекает из самой парадигмы. В библейской традиции содержится идея богоподобности человека. Человек именно подобен Богу, а не равен ему, как, скажем, в древнегреческой культуре («богоравный» Одиссей). Он не может быть равен, ибо сотворен и сотворен «из праха земного», прошел через Первородный Грех и живет в материальном мире, где невозможно прожить без греха. Однако, и в этом великий оптимизм библейской традиции, человек сотворен «по образу и подобию Божьему». Это не означает, что речь идет именно о физическом сходстве Человека и Бога, хотя ранние христиане и ставили порой вопрос о том, мужеподобен или женоподобен Бог. Бог не может быть ограничен физической формой и потому, кстати, в христианстве используется идея боговоплощения. Сын Божий не мог явиться людям в своем «естественном» виде и вошел в «человеческую плоть». Человек подобен Богу и подобен ему именно в духовном плане. Бог абсолютно духовен и совершенен, а человек должен стремиться к духовному совершенству. В этом и состоит «добро». «Зла» не существует, ибо не деяние добра, т. е. не стремление к совершенству, и есть зло. Здесь можно использовать образ лодки, плывущей против течения. Она плывет, пока человек гребет. Перестает грести и лодку несет назад. Остановки быть не может.

Тип человека важен на любом этапе развития традиционного общества. Это может быть «хороший охотник», «богатырь», «вождь», «учитель» и т. д. Однако именно библейская универсализация понимания человека с акцентом на отношении к парадигме, а не профессиональной деятельности, является основой не только имиджа «истинного христианина», но и образа будущего «европейца». Здесь, разумеется, надо искать истоки и в античной, греко-римской традиции. Отсюда определенный дуализм в понимании европейского человека. Он стремится к амбивалентности своей сущности, т. е. хочет быть богоподобным, иначе говоря, быть искренним носителем и даже творцом своей культуры, но и быть достаточно самостоятельным в своей профессиональной деятельности и семейной жизни. Любопытно, что впоследствии М. Лютер как бы «перевернет дробь», объявив священными обязанностями человека, его «мирским крестом» именно профессию и семью. На примирение неизбежных противоречий между «знанием Афины» и «навыками Гефеста», «божественной волей» и «человеческим знанием», философией и религией, религией и наукой самое пристальное внимание обращает практически вся европейская мысль. Вплоть до недавнего времени дихотомия Бытие / Сознание считалась основным вопросом философии и против его религиозной трактовки в свое время активно выступал советский марксизм. Библейско-христианско-европейская же трактовка всегда пыталась выстроить непротиворечивый синтез двух начал культуры (идея «завета», теория двойственной истины, «философия – служанка богословия»).

До сих пор этике придается особое значение в европейской культуре. Хотя отказ от привычных для европейской цивилизации форм морали и выглядит ныне как отказ от этики вообще, все же можно говорить о том, что формирование новых этических конструкций идет с самым активным использованием библейских идей.

Фактически в библейских книгах проводится мысль о схеме формирования типа человека. Благодаря «воспитанию», которое осуществляется, прежде всего, силами семьи, человек становится носителем культуры, даже ее потребителем. «Образование» же создает транслятора культуры. Он более эрудирован и натренирован на передачу «истины» во времени (через своих детей и учеников) и в пространстве (представителям других культур). Но до конца истина «открывается» только немногим, которые и вступают в непосредственный контакт с Богом, заключают с ним «завет» (Адам, Ной, Авраам, Моисей, Христос). Они становятся творцами культуры, т. е. развивают изначальные идеи, «учат», создают соответствующие конструкции (особенно Моисей и Христос). Так создается необходимая в любой цивилизации иерархия людей по отношению к истине, которая никогда не сможет и не должна заменить половозрастную или профессиональную иерархию, но должна либо убрать, либо максимально облегчить устранение любых иных неравенств, сосредоточив особое внимание на ликвидации в человеке «зверя». Уходит идеал «гармоничного» развития человека, особенно популярный в греческой культуре и предусматривающий одновременное развитие физических и интеллектуальных качеств вкупе с нравственным развитием, понимаемым подчас только как вознаграждаемая работа на благо общества. На первое место выходит этика, центральным местом которой становится искреннее и бескорыстное служение «Богу», которое символически связывается со словом «любовь». Однако Библия все же против того, чтобы любовь к Богу была выше любви к человеку. Аподиктично это сформулирует в конце концов Христос в своей «двуединой заповеди».

Евангелие от Марка, глава 13: 28

Один из учителей Закона, который присутствовал при споре и слышал, как хорошо ответил им Иисус, подошел к Нему и спросил:

– Какая заповедь первейшая? 29 – Первейшая заповедь, – ответил им Иисус: – «Слушай, Израиль! Господь наш Бог – единственный Господь. 30 Люби Господа Бога всем сердцем, всей душой, всеми помыслами и всеми своими силами». 31 А вот вторая: «Люби ближнего, как самого себя». Нет заповеди больше, чем эти.

Эта проблема, кстати, была предметом ожесточенных споров в его время. Богословы подсчитали, что в Законе Моисея содержится 365 запрещающих (по числу дней в году) и 248 предписывающих (по числу костей в человеческом организме, по подсчетам того времени) заповедей. Было множество попыток найти заповедь-первоисточник. По Талмуду Давид сводил все 613 заповедей к одиннадцати, Исайя к шести, Михей к трем, Амос и Аввакум к одной. Рабби Гиллель (Хиллел Вавилонянин, 75 г до н. э. – ок. 5-10 г. н. э.), один из наиболее известных законоучителей эпохи Второго Храма, заявлял: «Не делай другому того, что ненавистно тебе. В этом состоит весь Закон, а все остальное – комментарий».

Для Иисуса любовь к Богу и к ближнему – это одна, двуединая заповедь, разъединить которую невозможно. Иисус не был первым, кто соединил эти две заповеди в одну. В Завещаниях Двенадцати Патриархов (II в. до н.э.) сущность Закона также определена как любовь к Богу и к человеку. Христианство не приемлет это разъединение в принципе, оставаясь в этом верным ветхозаветному образцу. По словам Иоанна, «Если кто говорит: «Я люблю Бога», и при этом ненавидит своего брата, которого видел, то не может любить Бога, которого не видел. У нас есть заповедь, которую мы получили от Него: тот, кто любит Бога, должен любить и своего брата» (1 Ин 4 : 20).

К тому же Иисус расширил понятие «ближний» (в Книге Левит ближним называется сородич, соплеменник), включив в него всех людей.

Лк 10.29-37: 29.

Но он, желая оправдать себя, сказал Иисусу: а кто мой ближний? 30. На это сказал Иисус: некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон и попался разбойникам, которые сняли с него одежду, изранили его и ушли, оставив его едва живым. 31. По случаю один священник шел тою дорогою и, увидев его, прошел мимо. 32. Также и левит, быв на том месте, подошел, посмотрел и прошел мимо. 33. Самарянин же некто, проезжая, нашел на него и, увидев его, сжалился 34. и, подойдя, перевязал ему раны, возливая масло и вино; и, посадив его на своего осла, привез его в гостиницу и позаботился о нем; 35. а на другой день, отъезжая, вынул два динария, дал содержателю гостиницы и сказал ему: позаботься о нем; и если издержишь что более, я, когда возвращусь, отдам тебе. 36. Кто из этих троих, думаешь ты, был ближний попавшемуся разбойникам? 37. Он сказал: оказавший ему милость. Тогда Иисус сказал ему: иди, и ты поступай так же.

Это заметная веха в истории христианства на пути отказа от большинства ветхозаветных заповедей, касающихся ритуала.

Рим 13: 9. Ибо заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и все другие заключаются в сем слове: люби ближнего твоего, как самого себя. 10. Любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона; Гал 5: 14. Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя.

Библия активно предостерегает против «вавилонизма» как смешения языков и культур, что крайне опасно для молодой цивилизации и неизбежно приведет к растворению «избранного народа» в иных этносах и культурах. Об этом говорит самая первая и в этом плане самая главная заповедь: 2. Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; 3. да не будет у тебя других богов пред лицем Моим (Исход).

Здесь четко видна идея обязательности синкретической конструкции Этнос – Религия – Язык. Именно она будет превалировать в «средневековый период» в евразийских цивилизациях, которые даже до сих пор маркируются в зависимости от этих факторов.

До формирования единого человечества в рамках всей планеты еще далеко и библейский текст не только не предвидит это, но и не приемлет в принципе. Если в заповедях эта идея предлагается фактически ради выживания в мультикультурном и полицентричном мире, то, развитая христианством, эта идея наберет необычайную силу на всем аврамическом пространстве. В духе того времени Книга настаивает на следовании «правильной», т. е. своей, истине, и, таким образом, предлагает идею самобытности и даже уникальности цивилизации. Именно такая позиция и позволила иудейско-христианско-европейской цивилизации существовать несколько тысячелетий, создать целый ряд мощных культурных конструкций и даже сейчас претендовать на то, что именно ее идеи формируют «магистральный путь развития всего человечества». Красной нитью через библейский текст проходит мысль о том, что «религиозный» подход будет существовать «до конца времен», т. е. на протяжении всей человеческой истории. И, действительно, до сих пор могут смешиваться этносы, но не смешиваются религии, христианство, скажем, не создает синтетических конструкций с исламом или буддизмом. Если и создаются какие-то химеры (например, в советской Средней Азии или на Кавказе), то они существуют как острова в океане и недолго. С. Хантингтон по–своему прав, впереди самая мощная в истории человечества информационная война.

В Библии же фактически заложен основной метод формирования картины мира – бинарный. Бинарные (двоичные) представления характерны для многих цивилизаций (у сибирских шаманов, Древний Китай). Суть его сводится к аналитическому расщеплению исходного материала. На основе диалектического взаимодействия противоположностей и выделяются такие дихотомии, как прогресс /регресс, материалистическое / идеалистическое, необходимое / случайное, субъект / объект, сознание / материя. Это станет основой классической научной парадигмы, а анализ синонимом научного исследования. Возрождение и Просвещение усилило это библейское дуалистическое представление. Именно бинарный подход породил дихотомию «бытие или сознание».

Стоит обратить внимание и на то, что создание физического мира приписывается Богу, который творит его «хорошо» (Быт 1 : 1-25). Это говорит, прежде всего, о том, что человек максимально освобождается от зависимости от природы, уходит его космофобия (страх перед миром) и он приноровился к ритмам и специфике физического мира, перейдя к оседлому образу жизни окончательно. Однако в этом же библейском рассказе фактически присутствует идея познаваемости физического мира человеком. Стоит вспомнить утверждение Т. Куна о том, что научный прогресс обязательно протекает в русле того или иного толкования, где основополагающие идеи образуют парадигму. Религия здесь самый убедительный пример.

Первой фазой этого процесса станет приспосабливание к нему. Но важно и представление о том, что мир есть творение, место временного, а не вечного проживания человека перед «возвращением в Эдем». Хотелось бы здесь сказать, что Библия предвидит будущее переселение человечества на иные планеты, но вряд ли это будет остроумно. Его поведение предсказуемо, ибо построено на основе законов, пусть пока ведомых только Богу, но, возможно, подвластных и пытливому уму человека. Это не должно быть интересно человеку как некоему «транзитному пассажиру» и все же, пусть и неявно, здесь заложена возможность для развития будущей науки.

То, что истина есть лишь в Библии, а у человека не может быть истин, равных ей, парадоксально стимулирует человека к любопытству в отношении мира. «Слово», дающее «истину», находится лишь в парадигме, иначе говоря, в гуманитарном знании, основная задача которого связана с созданием необходимого для трансляции человечества и его культуры во времени и пространстве механизма. Исследование мира как «творения Божьего» не запрещается, но объявляется вроде как бесполезным занятием. Эту мысль впоследствии повторит М. Лютер. Физический мир сотворен по произволу Божьему, он совершенен («хорош»), но, будучи творением, он же тем самым и доступен к изучению и пониманию. Невозможно понять цель этого творения, но можно, а для человека и нужно, понять алгоритм его действия, ибо именно в этом мире человек вынужден находиться и от него он все еще зависит. Для этого человек и развивает точные и естественные науки, которые тоже неизбежно носят служебный характер, ибо не отвечают на многие принципиальные вопросы (причина и цель создания мира, срок его существования), но помогают человеку приноровиться к физическим процессам, предвидеть или даже предотвращать какие-либо опасности. Физический мир – его «дом» на «безбожный период», т. е. на время, когда из-за Первородного Греха он лишился возможности непосредственного общения с Богом. Тайна Страшного Суда – тайна не человеческая и, хотя человек должен быть готов к нему в моральном отношении в сию секунду, в физическом плане он должен содержать в порядке свое временное пристанище.

Если физический мир «прост» как результат творения Бога, то мир социальный, который сам Бог не творил (он есть результат «первородного греха» и, таким образом, «творение» человека), не только не является даже хотя бы «хорошим», но и опасен и непознаваем для человека. Он динамичен, противоречив, полон эндогенных и экзогенных вызовов. Именно ради помощи человеку Бог и «промышляет» в нем. Он дает ему скрижали с заповедями или «Слово», заключает с ним своеобразный договор о помощи («завет»), выступает, если надо в роли Саваофа – воителя, ведущего войска против врагов, посылает своего Сына. Важно здесь то, что, так или иначе, предлагается идея необходимости идеологии, построенной на базовой парадигме, но учитывающей и реалии времени и места. Особенно четко это выражено в идее «истины», которую «принес» Бог-Сын Иисус Христос. Эта «истина» является и новым осмыслением Заповедей («заповеди блаженства»), и алгоритмом работы с парадигмой, и первоначальной формой новой идеологии.

Из библейских представлений о мире как «творении» во многом вытекают также утверждения, характерные и для ряда античных и средневековых авторов, о конечности вселенной. Вообще этот вопрос прошел сложный путь развития. Птоломеева система мира представляла вселенную конечной. Это стало характерно для всего античного, восточного и средневекового мировоззрения. Только в эпоху барокко западноевропейская мысль пришла к противоположному утверждению о бесконечности мирового пространства. Начало этому представлению положили Коперник и Галилей. Это динамическое представление о мире и центральность какой-либо точки в мировом пространстве исчезает. Мир превращается в динамический поток. С Ньютона в науке утверждается представление о бесконечности вселенной, базирующееся на рационалистическом мировоззрении и во многом на присущем капиталистическому, индустриальному миру стремлении к бесконечному расширению.

В последнее время в математике и астрономии снова заметен поворот к представлению о конечной форме вселенной. В частности, Эйнштейн, рисуя картину о конечной форме вселенной, исходит из псевдосферической геометрии Римана и сферической Лобачевского. Его пространство бесконечно, но обладает формой, то есть пределом. Отталкиваясь от теории относительности и ссылаясь на «Божественную комедию», П. Флоренский в «Мнимостях в геометрии» выступает против гелиоцентрической системы Коперника и говорит не только о конечности вселенной, но и о центральном положении Земли и ее неподвижности, возвращаясь, по сути, к библейскому пониманию: «Господь царствует; Он облечен величием, облечен Господь могуществом и препоясан: потому вселенная тверда, не подвигнется» (Пс 92:1). Хотя аргументы Флоренского не были приняты, идеи его «Мнимостей в геометрии» оказали серьезное воздействие на современную науку. Отчасти его поддержал и А. Ф. Лосев. Комментируя специальную теорию относительности Эйнштейна, Флоренский приходит к выводу, что за пределом скорости света начинается нефизический «тот свет». Интерес к космологической модели древности является одной из характерных особенностей и современной исторической науки, большое внимание уделяющей морфологии пространства-времени первобытных культур, античности и средних веков. Но доказательства центрального положения Земли в мироздании дают и другие науки. Физика предоставляет данные об однородном составе мировых тел. Таким образом, картина образования мира из центра, которым является Земля, рисуется на основании многих современных физических и астрономических данных. Кроме них выдвигаются еще математические и логические доказательства.

Глава 3

Библейская Теодицея

«Тот факт, что мир „Божий“ – в своей глубине божественный мир – есть вместе с тем мир, в котором царит всякого рода зло, – этот факт есть величайшая и самая непонятная из всех загадок; когда мы вглядываемся в нее, нам с новой стороны и в последней глубине открывается сущность реальности как непостижимого»

(С. Франк)

Теодицея как форма «богооправдания», т. е. доказательства развития, прежде всего, социального мира парадигмально и целенаправленно (в соответствии с «волей божьей»), является одной из обязательных и важнейших частей «религиозной» культуры. Термин theodicea (богооправдание) происходит от греч. Θεός («бог, божество») и δίκη («право, справедливость»).

Эта проблема «так же стара, как классовое общество и как религия в классовом обществе». «Тот факт, что мир "Божий" – в своей глубине божественный мир – есть вместе с тем мир, в котором царит всякого рода зло, – этот факт есть величайшая и самая непонятная из всех загадок; когда мы вглядываемся в нее, нам с новой стороны и в последней глубине открывается сущность реальности как непостижимого». Это глубинное человеческое переживание несоответствия между фактом существования зла и верой в Бога как Творца и Промыслителя, ежедневное столкновение со злом и «бессмысленными» страданиями, имеет, прежде всего, религиозный характер и неразрывно связано с проблемами богословия, потому обращение к Библии и богословским трактатам действительно является первым и обязательным этапом поиска ответа. Но проблема теодицеи на самом деле масштабнее: для религиозного сознания – это вопрос веры или догмы, для философии – логики, а для обычного человека – это вопрос смысла его жизни. «Учение теодицеи по форме – всегда философское, по содержанию – всегда религиозное». Неудивительно, что проблема отношения к своему «богу», который допустил разрушение прежнего порядка или не смог его предотвратить, то, что и есть, по сути, проблема так называемой теодицеи, сопровождает всю историю человечества. Unde malum? – Откуда зло? «Легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом», но нелегко делать это, взирая на тела умерших детей в больничном морге. «Современный мир, современная жизнь очень жестко ставят под вопрос веру».

В итоге это ответы на «проклятые вопросы» (выражение Г. Гейне): «Unde malum? – Откуда зло?». Обычно теодицея пытается понять две формы людских страданий: естественные и причиненные людьми. Здесь уместно вспомнить известное определение В. С. Соловьевым зла: «Зло – в широком смысле этот термин относится ко всему, что получает от нас отрицательную оценку, или порицается нами с какой-нибудь стороны; в этом смысле и ложь, и безобразие подходят под понятие зла. В более тесном смысле зло обозначает страдания живых существ и нарушения ими нравственного порядка».

Относится ли «теодицея» к области философии или религии? «Учение теодицеи по форме – всегда философское, по содержанию – всегда религиозное». Проблема теодицеи для религиозного сознания – это вопрос веры, для богословия – догмы, для философии – логики, а для страдающего человека – это вопрос смысла жизни. Вера, догма, логика, экзистенциальные вопросы – все это составляющие проблемы теодицеи, грани, от каждой из которых проложен путь к пониманию одной из наиболее мучительных тайн мироздания. С позиции богословия ответы в этой сфере чаще всего «удовлетворяют только авторов теодицеи (и то – удовлетворяют ли?) и любителей занимательного чтения. Остальных теодицеи раздражают, и раздражение прямо пропорционально той настоятельности, с какой вопрос о зле у человека возникает». «Всякое "решение" проблемы теодицеи есть, таким образом, сознательно или бессознательно отрицание зла как зла – неосуществимая или неправомерная попытка воспринять или понять зло как "добро", мнимо увидать "смысл" того, самое существо чего есть бессмысленность». Г. Честертон словами патера Брауна в «Летучих звездах» предостерегал от зла как основной причины несправедливого мироустройства: «Можно держаться на одном и том же уровне добра, но никому никогда не удавалось удержаться на одном уровне зла. Этот путь ведет под гору». По словам о. Г. Чистякова, «легко верить в Бога, когда идешь летом через поле. Сияет солнце, и цветы благоухают, и воздух дрожит, напоенный их ароматом», но нелегко делать это, взирая на тела умерших детей в больничном морге. «Этимологическое значение слова "теодицея" – оправдание Бога, но (и у Лейбница, во всем следовавшего Плотину, и у самого Плотина) теодицея оправдывает не Бога, а "дважды два четыре"» (Шестов Л.).

Термин «теодицея» («оправдание Бога») введен Г. В. Лейбницем (1646-1716) в трактате «Опыты теодицеи о благости Божией, свободе человека и начале зла» (Essais de Théodicée sur la bonte de Dieu, la liberté de l'homme et l'origine du mal, 1710), где философ предпринимает попытку согласовать «идею благого и разумного управления миром с наличием мирового зла» и доказать с помощью различных логических построений, что «наш мир является наилучшим из всех возможных миров». «Сравнив все возможные миры», Бог, по Лейбницу, «принимает решение, избрав наилучший и допуская его бытие своим всемогущим словом: Fiat». Впервые термин «теодицея» появляется в рукописях Лейбница в 1697 г. за тринадцать лет до выхода собственно трактата. Он приводится в письме к королеве Пруссии Софии-Шарлотте в связи со ссылкой на греческий текст Священного Писания (Послание Римлянам ап. Павла 3:5 – «Если же наша неправда открывает правду Божию, то что скажем? не будет ли Бог несправедлив, когда изъявляет гнев?»).

Цель трактата состояла в том, чтобы доказать, что зло в мире не находится в противоречии с совершенством Бога и созданного им мира. По мнению Лейбница, мир, созданный богом, совершенен настолько, насколько может быть совершенным творение. Если бы создатель изъял из него несовершенства, страдания, зло, то целокупное совершенство вселенной было бы нарушено.

В предисловии к своему произведению Лейбниц говорит о «двух знаменитых лабиринтах», в которых запуталась человеческая мысль. Один из них «связан с великим вопросом о свободе и необходимости, преимущественно же о происхождении и начале зла», другой – с проблемой непрерывности, неделимости, бесконечности. Если второй лабиринт интересует, в основном, лишь философов, то второй «запутывает почти весь человеческий род». В своей «Теодицее» он и сделал попытку проанализировать именно первый лабиринт, «чтобы подчеркнуть и оттенить добро».

Подражая Лейбницу, и другие философы стали называть свои трактаты по проблеме зла «теодицеей». Исследователь философии Нового времени и проблемы теодицеи К. Ф. Гейер называет XVIII столетие «веком теодицеи». Формальные хронологические рамки века теодицеи: 1710—1791 гг. Уже П. Гольбах опроверг аргументы теодицеи Лейбница в «Системе природы» (1770), оценка же Лейбницем данного мира как наилучшего была высмеяна Вольтером в романе «Кандид, или Оптимизм» (1759).

Очень популярна проблема теодицеи в современной Европе. Особая группа работ о теодицее – философские концепции:

концепция «теодицеи бессильного Бога» Г. Йонаса, автора труда «Бог после Освенцима»; «теология страдающего Бога» П. Козловского и Д. Зелле; «христологическая теодицея» А. Крейнера; «атеистическая теодицея» Г. Альберта, Б. Гезанга, Г. Стремингера. Наиболее известными исследователями теодицеи в теологической среде являются К. Ранер, Г. Гэринг, Ж. Б. Мец, Ю. Молтман, Г. Невхаус, К. Бергер.

Проблема страданий и теодицеи всегда была популярна в России, хотя отсутствие видимых ее причин и удивляла многих исследователей. По словам Карла Виттфогеля, «Достоевский – это не русские будни, не русская повседневность!». Литература о теодицее на русском языке – это произведения философов Н. Бердяева, С. Франка, Л. Шестова, В. Соловьева, Н. Лосского, П. Флоренского, С. Булгакова. Для русских «культура есть Антроподицея, сочетающая Теодицею с Космодицеей».

Сама по себе проблема «оправдания» Бога существует фактически в любой цивилизации, с момента ее зарождения и формирования классового общества. Порождена она была, видимо, уже невозможностью объяснить «непредсказуемую» социальную природу и страхом перед ней. Разумеется, проблема зла как абстрактная и независимая от мировоззрения и личности человека не существует и особенно четко начинает проявляться в складывающихся в условиях цивилизаций («миров») богословских и философских системах. К тому же «представления о добре и зле так сильно менялись от народа к народу, от века к веку, что часто прямо противоречили одно другому». Но изменения эти не являлись результатом какого-либо произвола, их источник коренился в условиях жизни общества, и в силу этого они носили объективный характер.

Существование зла всегда было камнем преткновения для многих религиозных учений. Периодически эта проблема выходит на первый план в развитии общественной мысли. Особую роль играет эта проблема в так называемые «переходные периоды». Сама по себе постановка и формулировка ее в «просветительском» веке вовсе не случайна. Идея Бога – отличительная идея европейской цивилизации. В ее истории неоднократно возникала необходимость ее защиты от внешних и внутренних посягательств:

«Если столь ясная истина, как истина бытия божия, уже не производит столь же сильного впечатления, как прежде, на всякий разум, то это не значит, что она перестала быть верною. Это значит только, что наступил час, когда нужно представить все в несколько новом виде» (Ж. П. А. Ремюза).

Проблема связана с существованием внутреннего логического противоречия в одновременном принятии четырех посылок.

Бог существует.

Бог всеблагой.

Бог всемогущ.

Зло существует.

Если принять любые три из них, то следует отбросить четвертую.

Если Бог существует, желает добра и могуществен, то зла не должно быть. Если Бог существует и желает только добра, но зло существует, то Бог не достигает всего, чего желает. Значит, Он не всемогущ. Если Бог существует и всемогущ и зло также существует, то Бог желает существования зла. Значит, Он не всеблагой. Наконец, если Бог – это существо, которое и всемогущее и всеблагое, и тем не менее зло существует, то такой Бог не существует.

В истории философии и богословия до сих пор существуют разные пути устранения лежащего в основе теодицеи противоречия: переосмысление места и значения зла в мире (релятивация, педагогизация зла вплоть до его полного отрицания) и ограничение или отрицание всемогущества или благости Бога.

В истории европейской мысли сложилось пять вариантов решения теодицеи.

Атеизм, который отрицает первую посылку («Бог существует»). По мнению богослова Г. Марселя, «теодицея – это атеизм» ибо «без свободы непонятно ни миротворение, ни грехопадение, ни искупление. Без свободы нельзя понять феномена веры. Без свободы невозможна теодицея. Без свободы нет смысла мирового процесса». Теодицея, в некотором смысле, первое в человеческой мысли проявление личности.

Пантеизм, отрицающий вторую посылки («Бог всеблагой»).

Античный политеизм и современный деизм, отрицающие третью посылку («Бог всемогущ»). Например, политеизм вместо одного Бога говорил о множестве мелких, одни из которых добры, а другие злы.

Современный идеализм, отрицающий наличие реального зла.

Библейско-христианский теизм, принимающий все четыре посылки и отрицающий противоречие между ними.

Можно выделить два значения слова «теодицея», сложившиеся к настоящему времени.

1. Классическое («узкое») связано с решением проблемы наличия и происхождения зла в мире в рамках христианско-европейской традиции. Эту проблему пытались решать многие философы, религиозные авторы и современные специалисты (Гераклит, Ксенофан, Платон, орфики, стоики, Эпикур, Плотин, Прокл, Тертуллиан, Ориген, Фома Аквинский, Лейбниц, Мальбранш, Кант, Декарт, Паскаль, Боссюэ, Беркли, Юм, Кьеркегор, Ж. Маритен, Жильсон, Макки, Плантинга, Пайк, В. В. Соколов, А. Ф. Лосев, В. П. Горан. Е. Н. Камельчук, Ж. Т. Тьерно, Р. С. Роден, Т. В. Виллье, Б. Л. Витни, Д. Р. Гриффин, Х. Шварц и др.). В русской философии проблемами теодицеи занимались такие мыслители, как П. Флоренский, Е. Н. Трубецкой, В. И. Иванов, В. С. Соловьев, Н. О. Лосский.

Классическое определение «теодицеи» в своей статье «Относительно бесплодности всяких философских попыток теодицеи» дал И. Кант: «Под теодицеей мы понимаем защиту высшей мудрости Творца от выдвигаемых против него разумом обвинений в наличии в мире нецелесообразного».

Это понимание практически не изменилось до сих пор: «Теодицея – теологическая проблема аксиологического совмещения презумпции благости Творца, с одной стороны, и очевидности того факта, что "мир во зле лежит", – с другой, т. е. проблема оправдания Бога в контексте презумпции несовершенства мира».

Существуют примеры даже негативной теодицеи. Альбер Камю утверждал, что Бог, допускающий зло в мире, оказывается бессильным перед ним, и, следовательно, Бога не существует. Отрицание существования Бога приводит к идее неуправляемости мира, а этим уже оправдывается наличие в человеческом мире абсурда и, следовательно, никчемность человеческой жизни, обреченной на страдание и несправедливость. В этой связи было высказано и мнение о логичности введения специального термина «абсурдодицея» для понимания этой проблемы.

Сама по себе проблема «оправдания» Бога существует фактически в любой цивилизации, с момента ее зарождения и формирования классового общества. Порождена она была, видимо, уже невозможностью объяснить «непредсказуемую» социальную природу и страхом перед ней. Разумеется, проблема зла как абстрактная и независимая от мировоззрения и личности человека не существует и особенно четко начинает проявляться в складывающихся в условиях цивилизаций («миров») богословских и философских системах. К тому же «представления о добре и зле так сильно менялись от народа к народу, от века к веку, что часто прямо противоречили одно другому». Но изменения эти не являлись результатом какого-либо произвола, их источник коренился в условиях жизни общества, и в силу этого они носили объективный характер. Уже в античной (греческой) традиции прослеживается четкий интерес к соотношению и взаимоотношению «естественного» и «сверхъестественного», о чем свидетельствует, в частности, появление самого термина «теология». Теология понималась как наука о началах («теос»). Фактически здесь уже присутствует проблема несовершенства мира. От богов начинали требовать справедливого распределения наград и наказаний, как от старейшин. Основной вопрос в этом смысле звучал следующим образом: почему дурным хорошо, а хорошим дурно? Греки занимались систематизацией и рационализацией мифов, изложением генеалогий богов. Однако, уже Аристотель слово «богословствовать» трактует не только как мифотворчество, но и как философское учение о неподвижном перводвигателе всего мира. Лукиан Самосатский (II в.) один из своих диалогов прямо назовет «Зевс уличаемый».

Вопросы теодицеи были четко сформулированы и критически осмыслены в античной философии уже древнегреческим философом Эпикуром (341-270 до н. э.), который первым подошел к теодицее критически: «Или Бог хочет воспрепятствовать злу, но не может, или Он может, но не хочет, или не может и не хочет, или Он может и хочет. Когда Он хочет, не имея возможности, Он бессилен. Если Он может, но не хочет, Он зол. Если Он не может и не хочет, Он бессилен и зол вместе, значит Он не Бог. Если же Он может и хочет, то откуда же зло и почему Он ему не воспрепятствует?». Это высказывание Эпикура содержится в труде «О преодолении страха», но широкую известность оно приобрело благодаря трактату раннехристианского автора Лактанция (250-317), стремившегося опровергнуть основное положение Эпикура.

Первые три случая не отвечают представлению о Боге, а последний не согласуется с фактом наличия зла.

Неоплатоники создадут термин «теургия» (θεός Бог; ϋργος дело, делание). Сначала под теургией понимался один из видов магии для принуждения бога, но неоплатоники привнесут сюда огромное философское содержание, используя методы причинности, отрицания и превосходства. Неоплатоников Аврелий Августин назовет позднее poetae, qui etiam theologi dicerentur, quoniam de diis carmina faciebant (поэты, которые именуются также богословами, потому что сочиняли поэмы о богах). Филон Александрийский назовет богословом и Моисея, потому что тот будто бы сочинял поэмы.

Гностики, например, Маркион, виновником зла считали Демиурга как злого бога, создателя горя мира.

На Ближнем Востоке еще около шести тысяч лет назад появились первые очаги религиозной мысли, был заложен фундамент «материального быта» и культуры. Неудивительно, что проблема теодицеи существовала и в древней месопотамской литературе.

Шумерское сочинение «Человек и его личный бог» близок к жанру погребальной песни и явно является прототипом книги Иова. В нем праведный и мудрый человек неожиданно поражен недугом и обращается к своему богу-хранителю с жалобой: «Я – мудрец, почему же я должен иметь дело с невежественными юнцами? …Я – знающий, почему же причисляют меня к невеждам? Пища вокруг множество, а моя пища – голод…». Однако это произведение в отличие от книги Иова утверждает неизбежность греховности любого человека.

Известна так называемая «Вавилонская теодицея» – аккадская поэма, написанная в первой половине XI в. до н. э. вавилонским жрецом – заклинателем Эсагилкиниуббибом. Она состоит из 27 (или 25) одиннадцатистрочных строф; каждая строка в строфе начинается с одного и того же клинописного знака, а все вместе они образуют акростих: «Я – Эсагилкиниуббиб, заклинатель, чтущий бога и царя». «Вавилонская теодицея» представляет собой диалог между Страдальцем, обличающим царящую в мире несправедливость, и утешающим его Другом, который приводит в ответ традиционные возражения и объяснения. Главный вопрос, который они решают: почему злые и неправые торжествуют, а праведные терпят неудачи и страдают? На вопрос о том, почему злые и неправые торжествуют, а праведные терпят неудачи и страдают, Друг отвечает: «Ты ведь [стоишь на земле], (а) замыслы бога далече». Это связано с тем, что «как средина небес, сердце бога далеко, / Познать его трудно, не поймут (его) люди». В отличие от библейского Иова Страдалец сетует не столько на болезни, сколько на социальные проблемы. Его Друг утверждает традиционную точку зрения, что грешники будут наказаны а праведники получат награду ещё в земной жизни:

59. Взгляни на [красавца] – онагра в [долине], —

60. Строптивца, (что) нивы топтал, стрела опрокинет.

61. Приди, увидь губителя стад, льва, о котором ты вспомнил, —

62. За преступленья, что лев совершил, ему уготована яма.

63. Пышного богача, что имущество (в кучи) сгребает,

64. Царь на костре сожжет до сужденного (ему) срока.

65. Путями, (что) эти идут, пойти (и) ты желаешь?

66. (Лучше) ищи неизменной благосклонности бога!..

235. Что до плута, – завидовал ты его процветанью, —

236. Прыть (?) его ног исчезнет скоро!

237. Без бога мошенник владеет богатством, —

238. Оружье убийцы его настигнет!

239. Что твой успех, если божьей воли не ищешь?

240. У влачащего божье ярмо – достаток скромный, (но) верный.

241. Найди благое дыханье бога, —

242. И что за год утратил – восстановишь тотчас».

И все же Страдалец видит, что проблема шире и несправедливость в мире становится повсеместной:

70. «Дорогой успеха идут те, кто не ищут б[ога],

71. Ослабли и захирели молившиеся бо[гине]…

243. Вгляделся в мир, – дела (обстоят) по-другому:

244. Демону бог не закрыл дороги».

Причиной этого объявляется воля бога, который «не закрыл дороги» демону, именно боги создали людей несправедливыми и лживыми:

276. «Царь богов Нарру, человеков создавший,

277. Зулуммар великий, добывший их глину,

278. Царица, лепившая их, владычица Мама,

279. Кривую речь человечеству дали,

280. Наделили его навсегда неправедностью и ложью».

Но почему боги так сделали, человек познать не может, и должен смириться с этим – воля богов непостижима для простых смертных: 256. «Как средина небес, сердце бога далеко, / 257. Познать его трудно, не поймут (его) люди».

Проблеме страдания невинных посвящены также несколько шумерских и аккадских поэм II тысячелетия до н. э., но наиболее полно она раскрывается именно в данном произведении. «Вавилонская теодицея» пользовалась большой популярностью на протяжении почти тысячи лет: самые поздние списки ее относятся к III–I вв. до н. э.; известен также древний филологический комментарий к поэме. Надо отметить, что в «Вавилонской теодицее» присутствует все же достаточно «необычный для шумеро-вавилонской литературы премудрости интерес к общественным проблемам».

Проблемы зла и в связи с этим теодицеи занимают важное место в сочинениях как восточных, так и западных Отцов Церкви – Св. Афанасия Великого, Василия Великого, Григория Нисского, Августина. Не случайно книга Иова была любимой книгой Августина, который написал «Заметки на книгу Иова».

Некоторые исследователи, на мой взгляд, совершенно справедливо датируют возникновение проблемы теодицеи как таковой временем складывания классового общества, считая, что политеистическая ситуация доклассовых времен воспроизводила полиэтническую обстановку и наличие различных богов позволяло в зависимости от интересов и ситуации использовать тех или иных их в качестве «добрых», которые помогали бороться с происками «злых» высших сил. Для политеизма в целом проблема теодицеи действительно не имела смысла и потому, что боги не являлись существами, благими по природе в принципе, и один и тот же бог мог быть причиной как добра, так и зла. Это были изменчивые боги в неизменном мире.

Необходимость «богооправдания» возникает с выходом истории на стадию цивилизационного развития. С точки зрения последователей религии и многих современных философов, «в собственном смысле этого слова проблема теодицеи конституируется в религиях теистического типа, ибо, поскольку в семантическом пространстве теистического вероучения Бог осмысливается как Абсолют, постольку он оказывается референтно последней инстанцией, несущей всю полноту ответственности за свое творение». Все же, думается, большое значение имеет возникновение государства, которое не только помогает «угнетающим классам держать в повиновении угнетенных», но и заботится о том, чтобы «классы с противоречивыми экономическими интересами не пожрали друг друга и общество в бесплодной борьбе».

Тезис об «эксплуатации» в истории в российской публицистике и даже научной литературе в последнее время неоднократно критиковался и даже высмеивался, а между тем он, видимо, вполне применим и особенно к ранним стадиям развития той или иной экономики. Земледелие, например, на протяжении множества столетий не требовало каких-либо изощренных технических приспособлений и использовало, прежде всего, мускульную силу животных и людей. Ничего удивительного нет в том, что и животные, и люди эксплуатировались почти одинаково, и в обоих случаях активно преобладало внеэкономическое принуждение. Естественно, что по мере усложнения агротехнических работ необходимость в нем снижается, однако, скажем, в период раннего нового времени, на стадии становления капиталистического производства, когда его формы были еще весьма неразвиты, насилие над человеком (эксплуатация) использовалось тоже весьма активно. Нужно учитывать также и то, что есть определенное различие в интересах непосредственных производителей (крестьян) и тех, кто, используя результаты их труда, произведенные ими продукты и товары, занимался их распределением в рамках обширной территории (государства). «Угнетенные» работают в рамках локальной экономики, преследуя свои собственные и достаточно узкие интересы. «Низы» «привязаны» к земле. Государство же подчиняет их деятельность более широким интересам, регулирует в той или иной мере темпы и объем работы, принуждает, что не может не повлиять на складывание между этими двумя секторами (производство / распределение) проблемных отношений. Мне трудно здесь согласиться с Ф. Энгельсом, что речь идет об «обществе, расколовшемся на непримиримые противоположности, избавиться от которых оно бессильно», но вряд ли разумно отрицать наличие серьезных социальных коллизий и даже противоречий, возникающих в этом случае. Понятно, что рецепты родовой экономики и ее социальные нормативы или идеологемы здесь бессильны и неудивительно, что религия наряду с государственной властью и возникающими новыми традициями возьмет на себя решение и этой проблемы. Просветители увидели в проблеме, прежде всего, этическую составляющую, но К. Маркс и особенно Ф. Энгельс, на мой взгляд, справедливо сделали акцент на социальном аспекте. Слово «эксплуатация» носило у них оценочный характер, и применяли его они практически ко всем сторонам социальной жизни, ибо отрицали общество неравенства в принципе, считая его возникновение лишь результатом узурпации со стороны отдельных людей или народов.

Да, эту проблему они решали во многом на материале раннего капитализма, опрокидывая его ситуацию на историю в целом и потому преувеличивая какие-то негативные моменты в социальной истории предыдущих столетий, но проблема-то ведь действительно социальная. Кризисные моменты неизбежны внутри определенных циклов экономики, а по окончании того или иного цикла «гармония интересов» обязательно будет отрицаться или, по крайней мере, критиковаться. Эти моменты и брались просветителями или марксистами в качестве свидетельств «антагонистических противоречий» между «непримиримыми противоположностями». Безусловно, одной из важнейших функций государства является функция подавления, однако, она не единственная и само государство сложно сочетает различные свои функции.

Вряд ли можно вслед за просветителями и марксистами говорить только о негативной роли религии и церковных институтов в решении этой проблемы. Земледельческое общество иерархично по определению, что связано со спецификой аграрной экономики, и предложить иные варианты решения проблемы взаимодействия производства и распределения оно не может. Это начнет и то не сразу делать только капиталистическое общество. В тех условиях проблемный характер данного тандема был неизбежен, как неизбежны были и соответствующие конфликты по мере усложнения социальной эволюции. На поддержание шаткого социального консенсуса были направлены силы не только церкви, но именно ей принадлежит, стоит прямо об этом сказать, огромная заслуга в культурно-идеологическом обосновании необходимости ситуации неравенства. Двадцатый век не принимает идею неравенства в принципе, и она действительно в настоящее время социально опасна, но в «древности» и в «средние века» она, мне кажется, была неизбежна и необходима. Данный тезис не подразумевает «обязательность» насилия человека над человеком, однако вряд ли можно спорить, что социальные отношения в те времена носили гораздо более сложный и напряженный характер, чем сейчас. Неудивительно, что и тогдашние культуры активно выступали против насилия, как и боролись они против социальных эксцессов. Проблема насилия получила достаточно широкое освещение в библейских текстах.

2. В свое время было предложено расширить значение слова «теодицея» до обозначения проблемы существования зла вообще («широкое» значение).

В иудаизме и христианстве эта проблема рассматривается не только в библейских текстах, но и в другой литературе, однако именно библейский подход, всесторонне и тщательно разработанный, является базовым.

Ниже показываются два варианта решения этой проблемы в ветхозаветной и новозаветной литературе. Они достаточно самостоятельны и, в то же время, между ними наблюдается естественная связь.

Ветхозаветная теодицея

Те много ошибаются, кто пророчества Св. Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше. – В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам.

П. Я. Чаадаев

Анализ общего культурно-исторического контекста возникновения и развития «проблемы Иова», т. е. теодицеи, в культуре Древнего Востока и Ветхом Завете уже проведен.

В иудейско-христианской традиции, связанной с историей европейской цивилизации, эта проблема поставлена специфически. Огромный интерес к дидактической литературе и вполне «земные» причины, связанные с особенностями развития древнееврейского этноса, привели к тому, что в библейском мире теодицея обретает трагический смысл: Иов говорит о Боге: «Предал Он землю во власть злых, // Завесил лица судей земли; // А если не Он, кто еще?» (Иов 9:24). Бог как сверхличность творит мир «из ничего» (ex nihilo). Бог как сверхличность творит мир «из ничего» (ex nihilo).

Центральной проблемой культуры является отношение человека и мира. Мир как творение, разумеется, несовершенен, но зло (по мере развития цивилизации) все больше связывается с социальной сферой. Это значит, что причиной зла может быть либо человек, либо Бог. Природа «хороша» – это сказал сам Бог. Социальная жизнь возникает после ухода из Эдема и Бог лишь «помогает» человеку (Августин). Человек стал подобен и дьяволу. Такое возможно лишь в условиях достаточно развитых представлений о Боге как причине и смысле истории, при «наличии высокоразвитой теистической доктрины». Именно таковая и складывается в древнееврейской культуре. Надо было объяснить и несовершенство людей, и перманентную внешнюю опасность со стороны Ассирии и Вавилона, иначе говоря, надо было объяснить роль Яхве, нарушающего «завет» с «избранным народом». Иеремия, обращаясь к Богу, смиренно вопрошает: «Праведен ты будешь, Яхве, если я буду спорить с тобой, и все же я буду говорить с тобой о правосудии: почему путь злодеев благоуспешен и все вероломные благоденствуют?» (12: 1–2). Исайя допускает, что бог может намеренно ввести в заблуждение свой народ, чтобы погубить его в наказание за неблагодарность (30 : 9–16). На его «недоумение» отвечает Амос, отстаивая правоту Яхве и утверждая, что он является не только израильским, но и мировым богом, а это значит, что с «избранного народа» у него особый спрос (3: 2; 9 : 7). Так закладывались основы ветхозаветной теодицеи. Новозаветно-христианская традиция будет развивать эти идеи уже применительно не к узкому этногеографическому району («Земле Обетованной»), а ко всему «миру».

Возникновение проблемы теодицеи часто связывалось с ментальными особенностями древнееврейского этноса или спецификой развития «Земли Обетованной». Она находилась в эпицентре азиатского геополитического пространства, территория ее была предельно ограничена, и в результате древнееврейский этнос действительно развивался довольно хаотично и трагично. Вся его история связана либо с внешними (египетский, вавилонский), либо с внутренними «пленами» (иго моавитян, мадианитян, филистимлян и т. д.). Неоднократно в Библии упоминается инакомыслие на уровне отдельных людей (Иов, богоборчество Иакова, Экклезиаст) и даже отступничество, когда кто-то говорил: «пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им» (Втор. 13 : 2). В речах Езекии (Паралипоменон) подчеркивается, что вся история Израиля была, по сути, периодом непокорства: «Ибо отцы наши поступали беззаконно, и делали неугодное в очах Господа, Бога нашего, и оставили Его, и отвратили они лица свои от жилища Господня, и оборотились спиною» (2 Пар. 29 : 6; ср. 2 Пар. 36 : 14). Осия образно описывает Израиль как народ блудодействующий: «Они же, подобно Адаму, нарушили завет и там изменили Мне» (Ос. 6 : 7, также 2 : 5; 4 : 12; 5 : 7; 9 : 1). Отпадение Израиля было одновременно божественным наказанием и приговором за грех (Иер. 2 : 19). Только милосердие и сочувствие Яхве могли восстановить благополучие Израиля (Иер. 3 : 22; 14 : 7). Поэтому-то пророки непрерывно обличают своеволие и неверность Израиля, который в наказание и испытал на себе полноту божественного неудовольствия и забвения во времена вавилонского плена. Возвращение из плена требовало заключения нового завета, такого, который нельзя было бы уже нарушить (Иер. 31 : 22–24). И тогда Израиль снова станет народом Бога (Ос. 2: 23). «И не будут уже осквернять себя идолами своими и мерзостями своими и всякими пороками своими, и освобожу их из всех мест жительства их, где они грешили, и очищу их, и будут Моим народом, и Я буду их Богом» (Иез. 37 : 23).

Проблема теодицеи в Ветхом Завете поставлена достаточно четко: «если полновластная воля бога предопределяет все события, в том числе и все акты человеческого выбора, то не есть ли всякая вина – вина бога?».

Некоторые исследователи считали, что она проявляется лишь в отдельных ветхозаветных книгах, прежде всего, в книгах Иова и Экклезиаста. М. И. Рижский настаивает на том, что можно выделить теодицею как одну из сквозных тем в этой части Библии. С этим можно вполне согласиться, увидев в ветхозаветной теодицее в определенном смысле прямое продолжение тех раздумий, которые характерны для ближневосточной и средневосточной дидактической литературы, основным понятием которой является «премудрость». С глубокой древности оно имело значение: «…всякое человеческое знание и искусство». Возникновение этой литературы, по мнению различных авторов, связано с особым складом ума людей Востока, шумерскими платными школами писцов, где обучали детей жизненной мудрости и преподавание велось на основе многократного переписывания табличек с текстами басен, поучений, наставлений, пословиц и т. п. Прослеживаются прямые идейные и даже литературные параллели с ветхозаветными книгами Премудрости, ибо Израиль в области религиозной и культовой литературы должен был «пользоваться теми же средствами, которые выработались раньше его».

Расцвет этой литературы в Израиле наблюдается во время правления Соломона, когда «приходили от всех народов послушать мудрости Соломона, от всех царей земных, которые слышали о мудрости его» (3Цар. 4 : 34). Мудрость Соломона была «выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян» (3Цар. 4 : 30), он испросил у Бога мудрости (3Цар. 3 : 6 – 14). По этой причине его считают основателем дидактической литературы Израиля. С того времени дошли самые ранние сведения о «мудрецах» (3Цар. 4 : 29-34; Прит. 1 : 5-6; 15 : 12; 16 : 14; Еккл. 12 : 11). Они в Древнем Израиле стояли рядом с пророками и священниками (Иер. 18 : 18) и противопоставлялись нечестивым лжемудрецам (Прит. 14 : 6; 15 : 12; 21 : 11; 24 : 9).

В книге Притчей Соломоновых указывается, что Премудрость была с Богом прежде всех созданий (Притч. 8 : 22; 9 : 1–6) и была «художницею» при нем, когда он творил мир (Притч. 8 : 30). Понятие «премудрость» встречается в самых древних произведениях со значением «…всякое человеческое знание и искусство». В Ветхом Завете оно означает способность к управлению страной (Быт. 41, 32; Втор. 1, 13), большое мастерство (Ис. 28, 3; 40, 20), талант военачальника (Ис. 10, 13) и морехода (Пс. 106, 27), хитрость (2 Цар. 13, 3), политическую расчетливость (3Цар. 2, 6). Во время правления Соломона, когда в Израиле наблюдается расцвет «мудрой» литературы, «приходили от всех народов послушать мудрости Соломона, от всех царей земных, которые слышали о мудрости его» (3Цар. 4, 34). Мудрость Соломона была «выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян» (3Цар. 4, 30).

Считается, что ближневосточные книги в еврейском изложении выходили на более высокую ступень по сравнению со своими ближневосточными прототипами, становились «как бы созданы вновь». Если вавилонские и египетские произведения учили, как добиться славы и почета, то ветхозаветные произведения вели человека к богоугодной жизни.

История библейской теодицеи в целом явственно свидетельствует, что она становится, по сути, одной из форм складывающегося богословия. Доказывая верховенство Яхве в религиозной и социальной жизни, его необходимую роль в развитии мира, иудейские пророки и ранние христиане систематизировали идеи и представления по широкому кругу проблем, связанных с понятием «провиденциализм» и соответственно вырабатывали комплекс рецептов применения его в сакральной и секулярной сфере.

Первый этап, по мнению библеиста М. И. Рижского, начинается с VIII в. до н. э., т. е. со времени, когда резко выросло влияние внешнеполитическое влияние Ассирии и Вавилона и древнееврейские территории оказались, в конце концов, в составе этих государств: «в сложившихся условиях образ самого Яхве неминуемо должен был принять новые черты, несовместимые с его прежним узко национальным характером». Безусловное значение имеет предшествующее развитие еврейского общества, когда евреи стали «зазнавшимся», «жестоковыйным» народом. Тот период – это, прежде всего, время деятельности Моисея, который дал первый систематизированный религиозно-правовой конструкт («Моисеев Закон»), ставший основой всей последующей этно-религиозной и государственно-правовой истории евреев. В результате сложнейшей селекции из всех «богов», т. е. культурных традиций Ближнего Востока, был создан предельно оригинальный и эффективный вариант на основе культа Яхве. Новая культура стала «островом» посреди океана хаотичной этно-культурной конвергенции и беспрецедентный «кастинг богов» завершился мощным спуртом практически неведомого доселе народа, который в религиозном плане становится своеобразным «законодателем мод» на века вперед.

Уже тогда очень важно было то, что можно назвать первоначальной формой теодицеи, т. е. «выбор» Яхве на основе мощной интеллектуальной экспертизы, проведенной «жестоковыйным» народом, мышление которого было предельно рационализировано и опиралось на созданную в результате длительной и трагической истории систему «здравосмысленных» рецептов. Это был не просто выбор одного из богов, исходя из конъюнктурных соображений, а фактически выработка «островной» программы «вечного» выживания и развития «избранного народа» в предельно враждебном окружающем мире. Это, по сути, отражено в самом имени Я́хве (Йа́́хве, Я́гве). Произнесение имени Бога в иудаизме и христианстве табуировано, что, в частности, основывается на библейской заповеди «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» (Исх. 20 : 7), и истинное произношение имени Бога до сих пор остается предметом споров. Достоверны лишь буквы Йод-Хей-Вав-Хей (ивр. הוהי , в латинской транскрипции YHWH), так называемый тетраграмматон. Как слово он не имеет лексического значения, но эти четыре буквы часто толкуются как наложение слов: «был», «есть» и «будет».

Именно в этот период и складывается то явление, которое отмечает М. И. Рижский: «этот образ у ранних пророков был полон противоречий, так же как его поведение. При том следует учитывать, что ни у ранних пророков, ни у их слушателей еще не возникло идеи о принципиальной непостижимости сущности Яхве и его намерений. Наоборот, было твердое убеждение, что характер бога и мотивы его поступков вполне допустимы человеческому пониманию…все это было вполне “посюсторонне”».

Фактически в ранний период теодицеи решался экзистенциальный вопрос: да, Яхве «помог» создать государство, но может ли он в новых условиях «помочь» сохранить ее? «Правильная» ли модель создана? Иначе говоря, закладывалась вторая сторона теодицеи – уже не столько важно, выдержит ли модель натиск окружающего «остров» мультикультурного океана, сколько, станет ли она оптимальной и исторически оптимистичной в социокультурном смысле? Если первая стороны теодицеи («аверс») решалась «во времена Моисея», то теперь очередь дошла до решения сложнейших внутренних проблем. И здесь на первый план выходит «конфликт Бога и народа». Ни ассирийцы, ни вавилоняне фактически не ставили задачи тотального уничтожения прежней этноплеменной структуры Востока, но их завоевания ускорили и усложнили конвергенцию культур, спровоцировали непредсказуемость и аномальность социального развития еврейского общества. Народ оказался «неблагодарным, грешным и строптивым по отношению к Яхве и не подчинялся его воле, возвещенной через пророков», он вошел в «блуд» с богами других народов. На успех деятельности пророков и восстановление позиций культа Яхве повлияли во многом и множащиеся социальные конфликты. Пророки стали уделять большее внимание социальным проблемам. Напрашивается некоторая аналогия с деятельностью ханифов и, в частности, Мухаммеда в Мекке в так называемый рахманский период, когда именно их обличение социальной несправедливости в городе привлекло к ним повышенное внимание со стороны социальных низов. С особенным негодованием они обрушивались на богатых и власть имущих: «Вы, что суд превращаете в яд и правду повергаете во прах!.. За то, что вы гнетете бедняка и поборы хлебом берете с него, вы построите каменные дома, но вам не придется в них жить…» (Амос 5 : 7, 11, перевод С. С. Аверинцева). Пожалуй, впервые в истории вопрос о социальной несправедливости и необходимости ее искоренения был поставлен так остро.

Основные особенности теодицеи и связаны с двумя ее сторонами.

Прежде всего, это монизм. В философии это – учение, в соответствии с которым все виды бытия (субстанции) в конечном итоге сводятся к единому началу. В религии, в данном случае, древнееврейской, «добро и зло в равной мере исходили от Яхве».

Второй особенностью древнееврейской религии было отсутствие идеи о загробном воздаянии, которая в других древних культурах уже пустила достаточно глубокие корни: в египетской, шумерской и аккадской (сюжет о невинном страдальце, «Беседа разочарованного со своей душой», «Песнь арфиста», «Вавилонская теодицея»). В иудаизме вера в справедливое воздаяние стала одним из основных принципов, причем именно книгах «письменных» пророков, которые обосновывали прямую зависимость между праведными поступками и судьбой каждого человека и народа в целом, а в конечном итоге и судьбой всего человечества. Об этом гласит молитва пророка Моисея, являющей собой иудейский символ веры: «если вы будете слушать заповеди Мои, которые заповедую вам сегодня, любить Господа, Бога вашего, и служить Ему от всего сердца вашего и от всей души вашей: То дам земле вашей дождь в свое время, ранний и поздний; и ты соберешь хлеб твой и вино твое и елей твой; И дам траву на поле твоем для скота твоего; и будешь есть и насыщаться. Берегитесь, чтобы не обольстилось сердце ваше, и вы не уклонились, и не стали служить иным богам, и не поклонились им. И тогда воспламенится гнев Господа на вас, и заключит Он небо, и не будет дождя. И земля не принесет произведений своих; и вы скоро погибнете с доброй земли, которую Господь дает вам» (Втор 11 : 13—17). В Пятикнижии содержатся обещания великих наград и угрозы возмездии (Лев. 26; Втор. 28). Воздаянием за почитание родителей будет продление жизни «на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе» (Исх. 20:12). Первый псалом утверждает процветание праведника и успешность всех его дел («и во всем, что он ни делает, успеет» – Пс 1 : 3) и неотвратимую гибель нечестивого, ибо он – «как прах, взметаемый ветром» (Пс 1 : 4). Благоденствие грешников сиюминутно и, в конце концов, они исчезнут навеки (Пс. 92 : 8).

В то же время у древних евреев существовало представление о том, что после смерти душа человека идет в ледяное подземное царство Шеола, где равная участь ждала праведника и нечестивца – «нет им воздаяния» (Еккл. 9 : 5). В результате «воздаяние могло быть мыслимым только на земле, при жизни». Объектом воздаяния был либо некий абстрактный «человек» вначале (Быт 6:5), либо «избранный народ» Израиля.

Однако постепенно происходит смена коллективного отношения к богу индивидуально–личностным. Уже у Йирмеягу (Иеремии, кон. 7 – нач. 6 в. до н. э.) звучит кардинальный вопрос теодицеи: «Праведен будешь Ты, Господи, если я стану судиться с Тобою; и однако же буду говорить с Тобою о правосудии: почему путь нечестивых благоуспешен, и все вероломные благоденствуют?» (Иер 12 :1). А в Книге Иова проблема теодицеи встает в полный рост: речь идет о необъяснимых страданиях праведных и процветании грешников. Те же вопросы задаются и в Книге Экклезиаста. И все же индивидуализм не смог победить в иудаизме при решении этой проблемы. Лишь христианский взгляд на воздаяние будет уже исходить из утверждения о том, что человек присутствует на земле для того, чтобы трудиться во славу Божью (Быт 2: 15; Иов 14 : 6; Матф 20 : 1—15), и речь идет о «воздаянии каждому по делам его» (Откр 22 : 12). В иудаизме же эпохи Второго Храма вызревает идея загробного воздаяния как восстановления справедливости, недостаточно осуществленной в земном мире. Кроме того, начиная с первых пророческих книг (Амос, Исайя), идея воздаяния связывается с конечным избавлением, как народа Израиля, так и всего человечества в связи с пришествием Мессии.

Древнебиблейская теодицея в значительной степени связана и с проблемой роли индивидуализма в формировании и развитии культуры. Рационализм в той или иной степени присутствовал в мировоззрении и мышлении «жестоковыйного» и «непокорного» народа. Индивидуализм и рационализм и послужили интеллектуально-ментальной основой такого библейского явления, как свободомыслие, основными памятниками которого являются книги Иова и Экклезиаста.

Понятие «свободомыслие» в последние десятилетия прошлого века привлекло большое внимание исследователей самого различного толка. Это во многом связано с активным противостоянием науки и религии в последние столетия и спорами вокруг понятия «свобода». Cвободомыслие, прежде всего, в отношении религии, или вольнодумство, как это изначально называлось, стало течением общественной мысли, отстаивающим в борьбе с религией свободу разума в поисках истины. Сам термин английского происхождения (freethinking) и вошёл в употребление в XVIII в. после публикации трактата английского деиста Антони Коллинза «Рассуждение о свободомыслии» (1713). Важен и его трактат «Философское исследование о человеческой свободе» (1715). Впервые его, однако, употребил Дж. Локк в 1697 г., а определение дал тот же А. Коллинз в работе «Философское исследование о человеческой свободе»: «Под свободомыслием я понимаю применение ума (состояние) в стремлении узнать значение какого бы то ни было положения, в рассмотрении характера доказательств за или против в соответствии с кажущейся силой или слабостью этих доказательств».

XVIII век – «век философии» и одновременно «век критики» и неудивительно, что тогда же, под влиянием философских трудов Вольтера, Дидро и Д’Аламбера, термины «вольнодумство» и «фармазонство» появились в России. В XIX в. эти идеи широко распространились в Европе и Северной Америке. В 1881 году в Великобритании был основан журнал The Freethinker.

Традиционно считалось, что свободомыслие появляется лишь в послебиблейский период, в рамках средневекового противостояния с религией. Это связывалось с отрицанием религиозной догматики и церковной обрядности с рационалистических позиций (теория «двойственной истины», взгляды Ибн Сины, Ибн Рушд, Шота Руставели, Феодосия Косого). В античности казались значимы лишь философские споры и политические катаклизмы. Библия же считалась либо набором небылиц, либо настолько тщательно отредактированным текстом, что в нем не могло быть и малейших следов каких-либо противоречий и идейных столкновений.

Именно идеи свободомыслия и скептицизма лежат в основе двух сохранившихся памятников этого мировоззренческого «шторма» – библейских книг Иова и Екклезиаста. Неудивительно, что отношение именно к этим книгам особенно сложное в иудейской и христианской культурах. Эти библейские тексты были знаковыми и явно выделялись среди других как своего рода стыковые. В книге Иова показано богоборчество как необходимый внутренний конфликт в культуре «вывихнутого» века. Для книги Экклезиаста симптоматично богоискательство. Но ведь именно эти два направления духовных исканий характерны для кризисных эпох. Культура ищет необходимые ответы именно через них.

Действительно, сложнейшие перипетии социальной и политической истории древнего Израиля всколыхнули общество и породили новую форму споров об исходной парадигме. В этот период уже не оспаривается фигура и приоритет Яхве перед другими «богами», но из-за того, что противоречия в обществе были столь сильны, именно они, по мнению исследователя, и породили, добавлю от себя, столь небывалое для древности явление как свободомыслие в виде поисков некоей альтернативы существующим религиозно-философским системам. По сути, здесь шел обязательный для кризисных времен спор о пределах «божественной власти», иначе говоря, о провиденциализме. Отвернулся ли Бог от людей, контролирует ли он социальную и политическую жизнь – в такой форме и происходила экспертиза и ревизия эффективности парадигмы.

Книга Иова – одно из самых ранних и самых поздних произведений ветхозаветной канонической письменности, таковы два крайних мнения о времени ее происхождения. Было сделано даже предположение, что первоначальная запись истории Иова (19:24–27) была сделана на арабском языке и потом оказалась переведена на еврейский язык.

Иов (в буквальном переводе «удручённый, гонимый») – библейский персонаж, страдалец из страны Уц (Иов I : 1). Эта «страна», возможно, находилась в Северо-Западной Аравии. «Был человек в земле Уц, имя его Иов, и был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен, и удалялся от зла» (Иов. 1, 1). Он жил во времена патриархальные.

Сатана затевает спор с Богом и говорит, что Иов праведен не бескорыстно, а ради земного благосостояния, которое даровал Бог. Бог разрешает испытать праведность Иова и Сатана лишает Иова всего: состояния, детей, а потом и здоровья. Но Иов остался верен Богу: «наг я вышел из чрева матери моей, наг и возвращусь, Господь дал, Господь и взял: да будет имя Господне благословенно!» (Иов. 1,21).

После этого к Иову приходят трое его друзей, которые пытаются выяснить причину страданий Иова. Особенно они подозревали Иова в каком-нибудь тайном грехе.

В конце концов, Бог вернул Иову и здоровье, и состояние, и детей.

Книга Иова явно была известна в кругу пророков, о чем свидетельствует Иезекииль: «сын человеческий, если бы какая земля согрешила предо Мной.... и я послал бы на нее голод и сталь губить на ней людей и скот; и если бы нашлись в ней сии три мужа: Ной, Даниил и Иов, – то они праведностью своею спасли бы только свои души… не спасли бы ни сыновей, ни дочерей, а они, только они, спаслись бы…» (Иез. XIV:1–16). Известна она и христианам: «Вот мы ублажаем тех, которые терпели. Вы слышали о терпении Иова и видели конец оного от Господа» (Иак. V:11).

О происхождении книги Иова существует несколько точек зрения:

1. Подлинная история реального человека.

2. Произведение Моисея.

3. Поэтический вымысел с дидактической целью.

4. Аллегорическое изображение страдания израильского народа в плену.

5. Иов – историческое лицо. Позднейший автор литературно обработал устные предания о нём. По мнению одного из переводчиков этой книги на русский язык М. И. Рижского, книга Иова вошла в канон «в III или, может быть, во II в. до н. э.», хотя составлена была явно задолго до этого. Действительно, проблема датировки книги очень сложна. В самой книге Иова нет четких указаний на время составления, а из библейских свидетельств есть лишь слова пророка Иезекииля: «Ной, Даниил и Иов… не спасли бы ни сыновей, ни дочерей от четырех тяжких казней: меча, голода, лютых зверей и моровой язвы» (Иез. 14 : 14–21), которые практически буквально повторяют слова одного из друзей Иова Элифаза теманитянина (5 : 20, 22). Любопытно, что Иезекииль упоминает его в качестве образцового праведника наряду с Ноем и Даниилом, как писал С. С. Аверинцев, на уровне ходячей поговорки. В результате, «на пространстве времени от Моисея до пророка Иезекииля и позже нет ни одного периода и эпохи, к которым не находили бы возможным приурочить написание нашей книги». Неудивительно, что эта книга, как никакая другая, вызывала и вызывает до сих пор многочисленные и ожесточенные споры. Даже некоторые христианские авторы (христианский епископ V в. Феодор Мопсуэстский) предпочитали считать ее чем-то вроде греческой трагедии или собрания басен. Моисей Маймонид в XII в. писал, что эта книга основана на вымысле и должна просто демонстрировать различные мнения о Промысле Божьем. В древности же (М. И. Рижский, как и другие авторы, ссылается здесь на талмудический трактат Баба-Батра), существовало мнение о том, что Иова как исторической личности в действительности не было: «Иов никогда не рождался и не существовал, а был всего лишь притчей» (Баба-Батра, 16а). Отсюда же представление о том, что написал книгу Моисей. Об этом же говорили Ориген, Иероним и более поздние авторы. Григорий Богослов, Иоанн Златоуст и некоторые более поздние католические и протестантские авторы выступали за время Соломона. «Ему она соответствует по характеру, содержанию, форме и языку. Дидактическая по духу, она как нельзя более подходит к тому учительному направлению, которое выразилось в псалмах, притчах, Екклезиасте, и с ними же совпадает в отдельных пунктах вероучения. Таково учение о божественной премудрости, ее трансцедентности, участии в творении мира (Иов XXVIII; Притч. I-IX, особенно VIII), и о загробном существовании человека. По вопросу о нем кн. Иова высказывает те же самые взгляды, что и псалмы времени Давида и Соломона». Существовали и другие мнения, в том числе в русской библеистике.

А. П. Лопухин прямо заявляет, что «личность ее автора остается совсем неизвестною. Им не был, конечно, Моисей, а считать автором Соломона, как предполагают Григорий Богослов и отчасти Иоанн Златоуст, имеется столько же оснований, сколько и какого-нибудь мудреца его времени». Такого же мнения придерживаются и другие авторы. М. И. Рижский, хотя и считает, что «о личности ее автора и в настоящее время невозможно высказать даже сколько-либо правдоподобного предположения», видит путь к решению этой проблемы через установление точной датировки: «относительно главной ее части можно с достаточной уверенностью утверждать, что она появилась в сравнительно позднюю эпоху. В поэме проводится идея об индивидуальной ответственности человека перед богом. Эта идея была, как известно, особенно характерна для иудаизма накануне плена и в послепленный период. Вместе с тем ни Иов, ни его друзья еще не представляют себе возможности воскресения мертвых и загробного воздаяния. Учение же о воздаянии после смерти сложилось в древнееврейской религии не ранее II в. до н. э. Книга Иова, видимо, была составлена в V или IV в., может быть, ближе к 400 г.».

Воссоздавая историю создания Ветхого завета, М. И. Рижский писал, что к началу VI в. до н.э. в Иудее уже находилось в обращении множество «священных» произведений разного содержания (летописи, пророчества, кодексы законов, сборники молитв и т. д.). Однако, Пятикнижие появилось лишь где-то в конце V в. до н.э. в результате переработки этих «священных книг». На рубеже V—IV вв. появились книга Иисуса Навина, книга Судей, книги Царств и др., около 300 г. до н. э. – Книги Паралипоменон, на рубеже III—II вв. до н. э. – книги Екклезиаста и Притчей, в середине II в. до н. э. – Псалтирь.

На примере книги Иова он демонстрирует специфику и высокий уровень развития древневосточной поэзии. Эта книга является, по его мнению, шедевром не только библейской, но и всей восточной литературы, а ее автор – один из лучших ее представителей. Рижский говорит о редком сочетании у него талантов литератора и философа, широкой его эрудиции и знакомстве с самыми различными культурами. С его точки зрения, по уровню мастерства он нисколько не уступал Гомеру.

Важной проблемой является религиозно-философское содержание Книги Иова. Даже серьезные исследователи порой пессимистично оценивали Книгу Иова. Так, А. П. Каждан писал, что «мировоззрение автора Книги Иова безрадостно: он видит зло и несправедливость в мире и считает, что дьявол творит зло с согласия бога. Автор ищет утешения в реакционной мысли, что божьи дела выше человеческого разума и поэтому человек, как бы плохо ему ни было, должен благословлять имя божье. Книга Иова звала угнетенных к примирению с тяжелой действительностью, объявляя божественными всякое зло, всякую несправедливость».

М. И. Рижский сделал попытку реконструировать образ Иова и представить его современному читателю таким, каким он мог быть в первоначальном тексте Книги Иова. Смелой и интересной является также попытка представить личность и мировоззрение ее автора – анонимного поэта-философа. При этом М. И. Рижский широко использовал достижения и выводы библейской критики последних десятилетий.

М. И. Рижский, как и большинство исследователей, считает, что Книге Иова присуща дидактичность, но не воспринимает ее как лишь своеобразную дидактическую поэму. Именно тот факт, что этот текст не создавался одним каким-то автором и не представляет собой единого законченного произведения, позволил ему поставить вопрос о его творческой истории. Помимо того, что здесь он, очевидно, расходится с достаточно, впрочем, устаревшими представлениями о единовременном написании тех или иных библейских сочинений, он таким образом обозначает проблему более сложной и противоречивой истории Библии, чем считалось ранее.

В книге действительно легко выделить несколько элементов. Основная часть – дискуссия Иова с его друзьями. Она изложена в стихотворной форме. Прозаичные пролог и эпилог основываются на более древнем сочинении о праведнике, которого божество подвергает испытанию. Аналогичные сказания, отмечает Рижский, встречаются и в греческой мифологии (например, о Филемоне и Бавкиде), и у других народов. Но отличия частей не только формальные. Рижский отмечает в древних частях наивный юмор, отличие в отношении к Богу (в основной части Иов доходит до богохульства – 38:2; 40:3), странную осуждающую позицию Бога по отношению к друзьям Иова, защищавшими Бога, различия в частях в стиле и языке. Уже одно это позволяет исследователю сделать вывод о том, что автор Книги Иова «использовал древнее сказание как рамку, в которую вставил свою полемическую поэму». В нынешнем своем виде Книга Иова явственно делится на три составные части: пролог (главы 1-2), основная часть (главы 3-42:1-6) и эпилог (42:6-17). По мнению исследователя, автор поэмы скрыл свой диалог в этом «каркасе» из пролога, речей Яхве и эпилога.

Реконструированный в книге М. И. Рижского образ Иова существенно отличается от традиционного представления о нем. Это не покорный «раб божий», не безропотный страдалец, готовый без конца переносить обрушенные на него с согласия бога беды, болезни и другие несчастья. Одинокий и раздавленный жестокими бедами, Иов проклинает день, когда родился, он решительно отвергает широко распространенную пророческую концепцию о воздаянии, он не знает за собой какой-либо вины и приходит к мысли о несправедливости божества. Более того, Иов считает бога виновным в страданиях и бедах простых людей (Иов. 24:7-10, 12):

Нагие ночуют, без одежды

И без крова на стуже.

От горных ливней мокнут

И, не имея убежища, обнимают скалу.

(А злодеи) похищают сироту от сосцов

И младенца у нищего берут в залог.

Нагие ходят, без одежды,

И, голодные, носят снопы. …

(А) в городе люди стонут,

И душа убиваемых взывает о помощи,

А бог не обращает (внимания) на (такое) надругательство.

Автора книги волновал широкий круг проблем, связанных с существованием зла и несправедливости в мире, причем в разных аспектах: в индивидуальном – почему страдает единичный невинный человек; в социальном – почему люди стонут в городах, бедняки, вдовы и сироты угнетены богатыми насильниками, которые вопреки всякой справедливости благоденствуют и процветают; наконец, в универсальном аспекте – почему вообще существует зло в мире, управляемом всемогущим, мудрым и справедливым богом? Поскольку все это – проблемы общечеловеческого характера, естественно, что они так или иначе должны были отразиться в литературе не только Иудеи, но и других народов древности. Иов фактически не отрицает принятых в обществе понятий добра и зла, но не понимает, почему они нарушаются. Автор поэмы о Иове был знаком с философско-религиозной литературой соседних народов. Явной предтечей этой книги считается вавилонская поэма «Владыку мудрости хочу восславить» (XV-XII вв. до н.э.). Главный герой ее, однако, допускает, что мог согрешить, не осознавая греха, чего не думает Иов. Возможно, был общий устный источник у книги Иова и «Песни о невинном страдальце». В шумерской поэме, переведенной С. Крамером, тоже говорится о человеке, которого постигли несчастья. Еще ближе по идеям к Книге Иова вавилонская поэма «Мудрый муж, постой, я хочу сказать тебе…».

В этом плане, Книга Иова действительно «подытожила центральную для Древнего Ближнего Востока проблематику смысла жизни перед лицом страданий невинных».

М. И. Рижский неоднократно подчеркивает, что книга об Иове – это не только холодный и трезвый философский трактат, а подлинно гуманистический литературный памятник неизвестного автора, пронизанный пафосом острого сострадания к страждущему человечеству. Он идет далее М. С. Беленького, считавшего, что эта книга является философской поэмой, автор которой остался неизвестным и в лице Иова мы имеем дело с обобщенным художественным образом. По мнению М. И. Рижского, автор древней книги стремится познать сущность явлений мира, причем он не сомневается в ложности религиозного мировоззрения. В его представлении природа существует вечно. Это представление о вечности мира обозначается в книге словами «орах олам». В Ветхом завете упомянутые слова встречаются только один раз, а именно в книге Иова (22, 15). Они показывают, с точки зрения М. С. Беленького, что автор отрицал библейский миф о сотворении богом Вселенной из ничего. Но в книге, как указывает М. И. Рижский, открыто проводится идея о том, что человек смертен, а иной жизни, кроме земной, не существует. Иов не верит в божественную справедливость, он считает бога воплощением зла. Автор книги Иова, отвергнув аргументы друзей, предложил взамен свою теодицею. Однако такова ли в действительности, ставит вопрос М. И. Рижский, была цель автора поэмы о Иове?

Бог безразличен к тому, что нечестивцы живут в богатстве, а праведники в нищете. Богоборческий характер книги Иова не бросается в глаза потому, что священнослужители при многократной ее переделке и редактировании придавали легендам нужную им религиозно-назидательную направленность. С целью сохранения библейской картины мира и традиционных моральных принципов они в более позднее время включили в текст проповеди Элиу. Являясь защитником ветхозаветной идеологии, этот библейский персонаж относится враждебно ко всякой свежей мысли, идущей вразрез с устаревшими догмами и представлениями. Более поздней вставкой являются не только речи Элиу, но и 28-я глава книги Иова.

Автор Книги Иова пытается найти истинные причины зла и несправедливости в мире, вкладывает в уста своего героя неотразимые аргументы, доказывающие несостоятельность доктрины официальной религии о справедливом боге, воздающем каждому «по путям его». За этим критическим пафосом, непосредственно направленным против бога, М. И. Рижский усматривает сомнения у автора Книги Иова в самом существовании бога-промыслителя, который есть не только творец, но и управитель мира. Автор книги об Иове, подчеркивает М. И. Рижский, стремится передать свой религиозный скепсис читателю, на основании чего М. И. Рижский делает вывод: Книга Иова не только и не столько религиозное произведение, сколько памятник древнего свободомыслия. Как замечает М. И. Рижский, «если Иов, потрясенный видением бога, подавив в себе остатки протеста, умолк "в прахе и пепле", то ведь сам автор, чьи мысли, очевидно, излагал Иов в дискуссии, бога не лицезрел и, значит, так и остался со своей скорбью и сомнениями. И эти чувства не могли не передаться вдумчивому читателю поэмы». И. М. Дьяконов считал, что «мы лучше всего поймём древнееврейскую («библейскую») литературу, если раз и навсегда откажемся расценивать её – в позитивном или негативном смысле – как какое-то особое, уникальное, то ли боговдохновенное, то ли созданное намеренно для одурачивания народных "масс" писание, а будем рассматривать её как то, чем она является, – одной из ряда литератур Древнего Востока, типологически с ним сходной, не более и не менее религиозной, чем другие, и в целом не более и не менее реакционной или прогрессивной, чем другие».

По мнению М. И. Рижского, основная часть Книги Иова представляет собой философский диалог между ортодоксами и представителями свободомыслия. Ее автор жил в те же века, что Зенон и Эпикур, но не оставил ни своего настоящего имени, ни своей биографии. Эпикур признавал существование богов, но считал, что они находятся в интермундиях, пространствах между мирами, и совершенно не вмешиваются в дела мира. Рижский считал, что авторы книг Иова и Экклезиаста из тех людей, о которых автор 52-го псалма написал: «Сказал безумец в сердце своем: "нет Бога!"». Он прав в том, что такого рода свободомыслие в Иудее было уделом очень немногих. Опасность этого свободомыслия, как прекрасно понимали идейные противники Иова, в том, что оно «рушит страх перед Богом» (15:4). Именно поэтому было сделано предположение о том, что поэма о Иове была творением целого кружка поэтов, «которые стремились разгадать тайны жизни».

М. И. Рижский находит близкие мысли и у других исследователей, которые сравнивали мировоззрение Иова с Эсхилом или Прометеем. История Иова есть «прототип того будущего свободного вопрошания о "мире Божьем" в проблематичном, нерешенном, историческом его состоянии, каким явилось искусство».

Выводы М. И. Рижского четки: «для нас ясно, что анонимный автор поэмы об Иове, великий поэт и философ, был для своего времени фигурой исключительной и трагической. Исключительной, потому что, наверно, лишь очень немногие из его современников и соплеменников могли разделить с ним столь явно выраженные в его книге религиозный скептицизм и богоборчество», а «утрата любви к богу – один из путей потери веры в него и, следовательно, утраты религиозного сознания». По его мнению, автор сделал героем своей поэмы и выразителем своих идей персонажа из легенды, а именно прославленного мудреца и праведника Иова.

«Богоборческое звучание речей Иова было приглушено и нейтрализовано рядом вставок и перестановок в тексте, и сам Иов стал выглядеть существенно по-иному человеком, которого только непереносимые страдания заставили на время выйти из себя, побудили к богохульству, к сомнению в благости творца, но который, придя в себя, тут же раскаялся и смирился перед богом, за что и был прощен и награжден Яхве. Результатом этой первой редакции и был, в основном, тот еврейский текст Книги Иова, который дошел до нас».

Екклесиа́́ст, также Экклезиаст, Экклесиаст, Екклезиаст (ивр. תלהק – «кохэ́лет»; др.-греч. Εκκλησιαστής) – 33-я часть Танаха, 7-я книга Ктувим, книга, которая в христианской Библии помещается среди Соломоновых книг.

Книга Екклезиаста в русском переводе начинается: «Слова Екклезиаста, сына Давидова, царя в Иерусалиме», а в оригинальном древнееврейском тексте вместо «Екклезиаст» стоит слово «когелет», поэтому одни авторы употребляют Когелет, другие – Экклесиаст. И. М. Дьяконов переводит Проповедник, Проповедующий, а М. И. Рижский – Екклезиаст.

Название книги – греческая калька с еврейского слова когелет / кохэлет (причастие от глагола кахаль – «собирать»), что означает проповедника в собрании; поэтому в греческом переводе с иврита и, соответственно, в христианском каноне подавляющего большинства конфессий книга называется Екклесиаст или Экклезиаст (др.-греч. Εκκλησιαστής – «оратор в собрании»). «Кохелет» – слово, практически нигде больше не встречающееся, обычно переводится как «ведущий собрание, ораторствующий перед публикой» или «проповедующий в собрании, поучающий народ». Под «собранием» разумеется сходка полноправных граждан или даже весь еврейский народ.

Екклезиаст, пытаясь определить, что такое счастье, «выходит из общего ряда библейской литературы». С книгой Екклезиаст перекликаются такие сочинения, как «Песнь арфиста» и «Беседа разочарованного со своим духом», которые можно назвать «ответами на запросы мыслящих душ».

«Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем (7 : 15); Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, чего заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И сказал я: и это – суета! (8 : 14); Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают, и уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению» (9 : 5). В земном мире «всему и всем – одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы» (Еккл. 9 : 2). Но и после смерти людей ждет шеол, в котором «нет ни заботы, ни размышления, ни знания, ни мудрости» (Еккл. 9 : 10). Отсюда и его рекомендация: «Ешь с веселием хлеб твой, и пей в радости сердца вино твое, когда Бог благоволит к делам твоим. Да будут во всякое время одежды твои светлы, и да не оскудевает елей на голове твоей. Наслаждайся жизнью с женою, которую любишь, во все дни суетной жизни твоей» (Еккл. 9, 7–9). Тем более, что память о мертвых: «предана забвению» (Еккл. 9 : 5).

Сейчас есть различные мнения о её происхождении:

1. Многие раввины считали её небогодухновенной.

2. Она – позднейшее собрание изречений Соломона.

3. Книгу написали после плена.

В церкви традиционно считается, что Соломон написал книгу Екклезиаста в последние годы своей жизни. Хотя имя Соломона не значится в книге, но «когелет» прямо называет себя сыном Давидовым и царем Иерусалимским (в сирийском переводе прямо стоит: «книга Когелета, то есть Соломона, сына Давидова, царя Иерусалимского»). В XVII в. Гуго Гроций высказал сомнение в принадлежности книги Соломону.

То, что книга затрагивает и проблему теодицеи, удачно показывает М. И. Рижский. Он выясняет происхождение книги (время и место написания – 3 в. до н. э., эллинистическая Иудея). В древнееврейском тексте Ветхого завета она именуется Когелетом (христиане зовут ее Екклесиаст). Автор приводит доводы в пользу того, что Когелет – это своеобразный псевдоним, под которым укрылся подлинный неизвестный автор (М. С. Беленький считал его вымышленной, нереальной личностью, а слово «когелет» – не собственное имя, а нарицательное). Но этот псевдоним не случаен. Переводчики Септуагинты считали, что слово «когелет» представляет собой женскую форму еврейского термина «кагал» (сбор, собрание народа). Поэтому они перевели его словом «экклесиастэс», что значит «проповедник». Как предположили М. С. Беленький и М. И. Рижский, автор книги намеренно называл себя когелетом, так как хотел подчеркнуть, что он является провозвестником мудрости, а не храмовым жрецом либо синагогальным проповедником. По свидетельству притчей Соломоновых, поучения в защиту разума провозглашались на улицах и площадях. Автор Когелета относится к числу тех мудрецов, которые открыто проповедовали перед народом свои идеи. В Экклезиасте – Когелете в какой – то мере отражена борьба между эллинистами и хасидеями в Иудее в период, последовавший за завоеванием Иудеи Александром Македонским. Автор этого произведения является типичным представителем тех социально-политических группировок Иудеи III в. до н. э., которые стремились обогатить иудейскую литературу и науку большими ценностями древнегреческой философской мысли. Он принадлежал к так называемым «мудрецам» (хакамим, ед. число хакам), создававшим свои «поучения» (речения мудрецов).

Относительно подробно М. И. Рижский анализирует философские взгляды автора Екклесиаста. По его мнению, в Иудее философии как самостоятельная отрасль знания только зарождалась. В косвенной форме она проявлялась в художественной литературе, даже в той, которая была включена богословами в ветхозаветный канон. Стремление философии к освобождению от давящих ее религиозных догм нашло свое выражение в различных светских поучениях. Наиболее талантливое их собрание содержится в книге Когелет.

Рижский М. И. категорически выступает против необоснованно широко распространенного мнения о том, что отличительной особенностью философии Екклесиаста является ее безысходный скептицизм. Это мнение исходит из того, что из 222 стихов книги Когелет не меньше двадцати говорят о тщетности людских дел: «суета сует, все суета». В действительности эта формула не содержит в себе идею об абсолютном бессилии и безысходности человека. Сущность ее заключается в негативном отношении мыслителя к религиозному учению о потустороннем мире и небесном суде.

По мнению М. И. Рижского, Экклезиаст применил тот же прием, что и его предшественник, автор поэмы об Иове, поэмы, которую он, вполне вероятно, читал; некоторые места в Книге Экклезиаста почти дословно повторяют соответствующие высказывания из Книги Иова. Автор Книги Иова описал совершенного праведника и, заставив его пройти через горнило страданий, открыл ему глаза на то, что творится в мире людей и как несправедливо распределены между ними счастье и несчастье. Автор Книги Экклезиаста тоже решил провести подобный «эксперимент» – на материале действительности проверить справедливость древней мудрости: могут ли богатства, слава или сама мудрость доставить человеку подлинное счастье, внести смысл в его жизнь. В поисках литературного героя он остановил свой выбор на древнем царе Соломоне.

Философия Екклезиаста реалистична в своей основе, она проникнута жизнелюбием, отвергает сверхъестественные химеры, признает только земную жизнь в ее многообразных проявлениях. Рижский опроверг представление об Экклезиасте, как о проповеднике пессимизма и отчаяния. Отправной точкой в этой версии стали слова: «И познал я, что нет иного счастья для человека как радоваться жизни и делать добро в жизни своей». Автор книги Экклезиаста считает неразумной и унизительной жизнь без счастья, в основе которого, по его мнению, должно лежать наслаждение. Он отвергает деление общества на праведных и нечестивых в зависимости от их отношения к богу и обращает внимание на то, что вельможи и властелины охраняют свое благополучие при помощи доносов, тюрем и виселиц. Екклезиаст ищет реальные и непреходящие основы существования отдельной личности. Он высмеивает невежество и глупость, признает право людей на свободомыслие, призывает их к пытливости и познанию материального мира. Все это говорит о том, что философия Екклезиаста отрицает некоторые важнейшие догматы иудаизма. Она имеет определенное сходство с рядом положений эпикурейской этики.

Эрнест Ренан писал: «Израиль был народом религиозным, и светская часть его литературы была принесена в жертву. Песнь песней и Книга Екклезиаста – это как если бы любовная песнь и сочинение Вольтера сохранились между томами ин фолио в библиотеке теологии». Автор Книги Екклезиаста, по его мнению, «если и читал пророков, этих ярых трибунов праведности, то это очень мало повлияло на его дух,– ни их постоянная борьба против социального зла, ни ревность о славе бога. В огромной цепи между Исайей и Христом нет места для него».

Каноническая ветхозаветная книга пророка Даниила помещается в еврейской Библии среди Писаний (девятая книга Ктувим), а в Септуагинте и синодальном переводе – среди пророческих книг. Состоит из 12 глав, причем греческий перевод содержит три дополнения к ним, которые признаны неканоническими (песнь отроков в гл. 3, сказания о Сусанне и Виле в гл. 13—14). Она является для христиан одной из важнейших пророческих книг, в которой, по их мнению, находятся пророчества о втором пришествии Христа (Дан 9:26). Кроме того, сам, похоже, Христос выделял ее особо.

Мф. 24:15-16: Итак, когда увидите мерзость запустения, реченную через пророка Даниила, стоящую на святом месте, – читающий да разумеет, – тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы.

Даже без упоминания имени автора, она нередко цитируется в Новом Завете: Дан. 9:27. Христос применяет к себе заимствованное, как считают некоторые исследователи, из книги Даниила выражение «Сын человеческий» (Дан. 7:13; Мф. 10:23; 16:27-28; 19:28; 24:30; 25:31). Ап. Павел, говоря о мужах, угасивших силу огня и заградивших уста львов (Евр. 11:33-34), возможно, имеет в виду лиц, описываемых в книге Даниила (3 и 6 гл.). В Апокалипсисе некоторые образы можно связать с кн. Даниила (Откр. 11:7,15 = Дан. 7:7, 27; Откр. 5:11 = Дан. 7:10; Откр. 20:4,11 = Дан. 7:9).

Эта книга дошла в двух древнейших переводах – еврейском масоретском и греческом. Греческий принят церковью в редакции не Семидесяти, а Феодотиона. Феодотион (кон. II в.) – переводчик Ветхого Завета на греческий язык. По одним данным (Ириней Лионский – Против ересей, III, 21), был иудейским прозелитом, по другим (Иероним) – приверженцем еретической секты эбионитов. По свидетельству Епифания, был родом из Понта и принадлежал к ереси Маркиона Синопца, а затем перешел в иудаизм и изучил еврейский язык. В своем переводе шел в основном вслед за Септуагинтой, однако, по его мнению, хотел ее исправить. По мнению исследователей, недостаточно хорошо знал еврейский язык (некоторые слова не понял и оставил без перевода, в греческой транскрипции). Большинство исследователей датирует его перевод 40–60 гг. II в. По его переводу читали книгу Ориген, Ипполит, Тертуллиан, Ерм, Климент Римский.

В XX в. окончательно сложилось несколько основных подходов к книге Даниила.

Прежде всего, это унитарный (С. Драйвер, О. Плэгер), представители которого говорят о её едином авторстве. Подлинность книги Даниила признавали Евсевий Кесарийский, Мефодий Тирский, Аполлинарий Лаодикийский, Иероним. Автором книги считается знатный иудей (1:3,6) Даниил (имя означает «Бог – мой судья»), уведённый в третий год правления Иоакима в Вавилон (1:1,3–6), где воспитывался при царском дворе (1:4,17–18). Впоследствии был возведён в высокое придворное звание за истолкование сна Навуходоносора (2:48–49) и на этой должности находился до третьего года царствования Кира (10:1). Ряд исследователей (Г. Гельшер, А. Мейнхолд) выделяют две части в книге: историческую (1–6 гл., «Даниэль А») с рассказом о Данииле в третьем лице и пророческую (7–12 гл., «Даниэль Б») как видение, изложенное от первого лица. Наконец, есть исследователи (М. Л. Гинсберг, М. Нот), настаивающие на том, что эта книга была составлена из разновременных текстов. Есть авторы, которые утверждают, что она написана неизвестным лицом в Палестине во время Антиоха Епифана и Маккавеев между 170 и 164 г. до н. э. (неоплатоник Порфирий, Спиноза многие современные исследователи).

Автором, как считает переводчик книги на русский язык М. И. Рижский, был «ревнитель Яхве», который поставил перед собой задачу укрепить дух единоверцев и внушить им «веру в близкое спасение», для чего и предсказал близкую гибель (1335 дней) тирана Антиоха IV Епифана. Именно в связи с этим «впервые в истории ветхозаветной литературы со всей отчетливостью выражена идея о воскресении мертвых и загробном воздаянии». «И эти идеи, спонтанно вызревавшие в массовом религиозном сознании, получили теологическое оформление в иудейском богословии в виде учения о воскресении мертвых».

Анонимный автор сочинения, возможно, по мнению Рижского, ради укрепления веры, приписал свое творение мудрому и праведному иудею Даниилу. Сочинения пророков в иудаизме к этому времени уже были канонизированы, канон закрыт для новых текстов и потому эта книга попала почти в самый конец Ветхого Завета (доказательство ее позднего происхождения!) и лишь благодаря стараниям христиан вернулась в раздел пророческих сочинений.

«С течением времени догма о воскресении мертвых и справедливом воздаянии в загробном мире стала одной из основных в иудаизме, а затем и в христианской религии, и в исламе, что действительно во многом способствовало успешному распространению этих религий и их победе. И можно сказать, что эта заявленная в Книге Даниила догма стала не только последним словом ветхозаветной теодицеи, но также первым словом новозаветной».

Solo fide пророка Аввакума (из истории ветхозаветной теодицеи)

Доколе, Господи, я буду взывать, и Ты не слышишь, буду вопиять к Тебе о насилии, и Ты не спасаешь? Для чего даешь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия?

Книга пророка Аввакума 1:2-3

Для понимания ветхозаветной теодицеи огромное значение имеет понятие «веры». Оно является центральным для любой идеологии, оно не избежало судьбы любого другого термина из сокровищницы цивилизации, а именно: со временем его корневое значение обрастало дополнительными значениями, которые периодически, быть может, и в периоды заключения нового «Завета» с Богом, т. е. корректировки исходной парадигмы, убирались. Человек «уповает на имя Господа и… утверждается в Боге своем» (Ис. 50 : 10). В целом, в еврейском языке есть шесть терминов по отношению к «вере». В некотором смысле «вера» есть слоган цивилизационной парадигмы, ее краткое содержание. Израиль призван «поверить Богу и Моисею, пророку Его» (Исх. 14 : 31; Евр. 11 : 29) и доверие должно быть абсолютным (Числ. 14 : 11; Исх. 19 : 9).Такой характер понятие приобретает в периоды уверенного развития определенной социо-культурной модели (древнееврейская теократия, средневековое христианство, православие периода российской империи) и фиксируется в религиозно-культурных системах (например, патристика, схоластика). В то же время амбивалентный характер понятия проявляется в том, что в периоды перехода от одной модели к другой оно может выступать механизмом снятия отжившей модели. Выстраиваются отношения с «Богом» напрямую, через эмоциональное восприятие прежде всего, а уже потом через интеллектуальное. Часто это связано с тем, что социальные, политические и культурно-религиозные процессы начинают носить хаотический характер и Бог как бы уходит из истории. У людей парадоксально усиливается религиозность, ибо сомнения в наличии Бога как такового или парадигмы, построенной на этой идее, нет, но появляются и разрастаются сомнения в его влиянии на человеческую жизнь. Иначе говоря, два основополагающих догмата – креационизм и провиденциализм – начинают конфликтовать друг с другом. Самые яркие примеры тому – время Христа («рубеж эр») и период Реформации. Христос негодует по поводу того, что люди не видят присутствия Бога в мире, Мартин Лютер требует показать ему то место в Библии, где речь идет о католической церкви. Попутно вспомните известные слова Л. Н. Толстого о том, что он за Христа минус церковь, или слова российского тезки пророка протопопа Аввакума: «Бывают времена, когда и конюшня любой церкви лучше». Помимо того, что начинает активно обсуждаться вопрос о том, что же именно такое «вера», эта «обратная сторона» понятия помогает снять прежнюю модель, но (обязательно!) только ради того, чтобы выстроить новую модель на основе базовой парадигмы.

В силу сказанного нетрудно сделать вывод о том, что само это понятие, в любом случае оставаясь базовым и играя исключительно культурообразующую роль, представляет собой одновременно довольно опасное оружие. Неумелое обращение с ним в условиях «пробуксовки» прежнего его толкования может привести к ощутимому удару по базовой парадигме и даже к катастрофе, свидетельством чему являются некоторые средневековые ереси.

Время жизни и деятельности пророка Аввакума и было одной из таких сложных исторических эпох.

«Земля Обетованная» находилась в эпицентре азиатского геополитического пространства, территория ее была предельно ограничена, и в результате древнееврейский этнос развивался довольно хаотично и трагично. Вся его история связана либо с внешними (египетский, вавилонский), либо с внутренними «пленами» (иго моавитян, мадианитян, филистимлян и т. д.). Неоднократно в Библии упоминается инакомыслие на уровне отдельных людей (Иов, богоборчество Иакова, Экклезиаст) и даже отступничество, когда кто-то говорил: «пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им» (Втор. 13 : 2). В речах Езекии (Паралипоменон) подчеркивается, что вся история Израиля была, по сути, периодом непокорства: «Ибо отцы наши поступали беззаконно, и делали неугодное в очах Господа, Бога нашего, и оставили Его, и отвратили они лица свои от жилища Господня, и оборотились спиною» (2 Пар. 29 : 6; ср. 2 Пар. 36 : 14). Осия образно описывает Израиль как народ блудодействующий: «Они же, подобно Адаму, нарушили завет и там изменили Мне» (Ос. 6 : 7, также 2 : 5; 4 : 12; 5 : 7; 9 : 1). Отпадение Израиля было одновременно божественным наказанием и приговором за грех (Иер. 2 : 19). Только милосердие и сочувствие Яхве могли восстановить благополучие Израиля (Иер. 3 : 22; 14 : 7). Поэтому-то пророки непрерывно обличают своеволие и неверность Израиля, который в наказание и испытал на себе полноту божественного неудовольствия и забвения во времена вавилонского плена. Возвращение из плена требовало заключения нового завета, такого, который нельзя было бы уже нарушить (Иер. 31 : 22–24). И тогда Израиль снова станет народом Бога (Ос. 2: 23). «И не будут уже осквернять себя идолами своими и мерзостями своими и всякими пороками своими, и освобожу их из всех мест жительства их, где они грешили, и очищу их, и будут Моим народом, и Я буду их Богом» (Иез. 37 : 23).

В 30-х годах VII в. завершилась эпоха господства в Азии Ассирии. Освободились Элам, Вавилония и Египет, усилилось Мидийское царство. Часть Ближнего Востока захватили скифы. Скифское вторжение, угрожавшее существованию всей страны в 626 г. до н. э., вызвало гневные выступления пророка Софонии (Цефании), который в безжалостных захватчиках увидел орудие Бога. Пророк Наум Елкосеянин (евр. Нахум Элкошит) восторженно приветствовал падение «города кровей» Ниневии и крушение Ассирийской державы.

В Иудейском царстве появляется надежда на восстановление былого могущества. Молодой иудейский царь Иосия (Иошийяху, 639–609 гг. до н. э., практически последний царь из рода Давидова, правившего до вавилонского плена (4 Цар. 22 : 1–23; 2 Пар. 34: 35) воспользовался этой ситуацией и взял под свой контроль всю Палестину. Он торжественно заявил о своей приверженности «Богу Давида», приказал вырубить священные рощи, разбить идолов по всей стране (2 Пар. 34 : 1–7).

На восемнадцатом году правления Иосии во время ремонта Храма была найдена копия Книги Закона. По мнению многих специалистов, речь шла о книге Второзаконие. Иудейская же традиция видит в найденной книге все Пятикнижие Моисеево. Воспользовавшись содержащимся там требованием совершать служение Богу только в одном месте, Соломоновом Храме (Втор. 12 : 5–7), Иосия активизировал деятельность по централизации культа и стал активно бороться с проявлениями язычества (4 Цар. 23 : 1–27; 2 Пар. 34 : 29, 35 : 19). Это было практически второе после Моисея признание Закона как религиозного и правового кодекса «избранного народа»: «Подобного ему не было царя прежде его, который обратился бы к Господу всем сердцем своим, и всею душею своею, и всеми силами своими, по всему Закону Моисееву; и после него не восстал подобный ему» (4 Цар. 23 : 25).

Но по следам Ассирии пошли сначала Египет, а затем и Вавилония. После заката Ниневии притязания Вавилона на роль повелителя ближневосточных стран вызывали страх и недоумение. После падения Ниневии летом 612 г. остатки ассирийского войска вступили в союз с египетским фараоном Нехо II. Нехо преследовал свои цели и попытался захватить наследие Ассирии. Но царь Иосия, который считал себя уже достаточно сильным, решил преградить ему путь. В Галилее у Мегиддона армии вступили в сражение, в самом которого Иосия был смертельно ранен. Его увезли в Иерусалим, а войско иудеев рассеялось. Иосию оплакивала вся страна. У многих эта смерть вызвала недоумение: как мог Бог допустить гибель благочестивого сына Давидова, который во всем следовал его воле. Здесь напрямую затрагивался вопрос специфики божественного промысла. Он и станет одной из проблем, мучившей пророка Аввакума.

Вскоре один из членов халдейской династии Вавилона Навуходоносор разгромил египетскую армию у Евфрата под Кархемишем. После смерти царя Набопаласара Навуходоносор короновался в Вавилоне. Власть его распространилась от Малой Азии до Синая. Все эти события, как и трагическая гибель Иосии в 609 году, и являются историческим фоном книги пророка Аввакума.

Непосредственное же служение Аввакума приходится, видимо, на эпоху царя Иоакима (4 Цар. 23 : 36, 24 : 7), когда все ощутимей становилась угроза Вавилонского вторжения в Иудею. Внутри же страны назревал кризис. На престоле находились «нечестивые» цари: Манассия, сын Езекии и потом Амон, сын Манассии. При Манассии были постоянные раздоры и злодейства: «сильный угнетал слабого, и негде было искать суда справедливого». Сам царь Манассия пролил много крови, так что наполнил ею Иерусалим от края и до края (2 Пар. 33 : 9; 4 Цар. 21 : 2–10, 16). По преданию, в числе невинных пострадал в это время и пророк Исайя. Аввакум же жил, видимо, непосредственно при царе Иоакиме и был свидетелем первого нашествия халдеев на Палестину (605 г. до н. э.). Иоаким (из Елиоакима, 608–597) вступил на царство после Иосии, сначала был данником фараона до 605 года, а после нашествия Навуходоносора платил дань Вавилону. В дни его царствования «нечестие» и «идолопоклонство» вспыхнули с новой силой. Следовательно, пророк Аввакум был современником пророка Иеремии. В это время армии Навуходоносора еще не покорили Иудейское царство, но постепенно вавилоняне превратились в господствующую на международной арене силу, безжалостно подавлявшую всякое сопротивление. Эта угроза реализовалась в 597 г. до н. э., когда вавилоняне захватили Иерусалим и вывезли в Вавилон молодого царя Иехонию (4 Цар. 24 : 8–17). Можно предположить, что именно в период 609–597 гг. и было написано сочинение Аввакума.

Сложная международная обстановка, усложнение общественных отношений в обществе, глубокое обострение социально-политических противоречий обусловили появление так называемого пророческого движения, крупнейшими представителями которого были Амос, Осия, Исайя (т. н. Первоисайя), Миха, Иеремия, Софония, Наум, Аввакум, Иезекииль, т. н. Второисайя, Аггей, Захария. Резко обличая социальные противоречия, пророки выступали против обезземеления крестьян, социального произвола, призывали к отказу от войн и предсказывали победу социальной справедливости в будущем, когда люди «перекуют мечи на орала» (Исайя). Требования централизации культа, религиозного и этического монотеизма способствовали усилению государственной централизации и царской власти. Их речи, проповеди и предсказания вначале передавались устно, затем записывались и собирались в сборники, которые постепенно дополнялись и объединялись в отдельные книги.

Пророческое движение – «очень сложное социальное и идеологическое явление», «пророки в какой-то степени отражали настроение и чаяния народных масс», однако главным в их деятельности можно назвать разработку «системы идей, направленных к обоснованию и упрочению позиции своего бога», т. е. решение проблемы теодицеи. По мнению М. И. Рижского, основной задачей пророков, «поскольку они были пророками и проповедниками Яхве», было «разрабатывать систему идей, направленных к обоснованию и упрочению позиции своего бога», что и является, по его мнению, теодицеей. Думается, что это можно уточнить и в пророческом движении увидеть еще один аспект. Внешне теодицея действительно выглядит как проблема, связанная только с Богом, но это слово в свернутом виде содержит, по сути, общецивилизационную парадигму, в соответствии с которой развивалось древнееврейское общество. Никто не будет обсуждать проблему отношений со Сверхличностью в абстрактном отношении. На самом деле здесь идет спор о роли Бога в этом мире, т. е. об одном из важнейших положений иудейско-христианской традиции – провиденциализме.

Считается, что пророки возвещали волю Бога на территории древних Израиля, Иудеи, Ниневии, Вавилона приблизительно с последней четверти VIII в. до н. э. до первой четверти IV в. н. э. Этим термином в Септуагинте и в Новом Завете передаётся древнееврейский термин «нави» (нaби, нави: от легави – приносить, приводить, ибо они несут людям слово Творца, мн. ч. «невиим» ), хотя иногда они назывались также «прозорливцами», «стражами», «пастырями», «мужами Божьими».

Прежде у Израиля, когда кто-нибудь шёл вопрошать Бога, говорили так: «пойдём к прозорливцу»; ибо тот, кого ныне пророком, прежде назывался прозорливцем (1 Цар. 9 : 9).

И поставил Я стражей над вами, сказав: «слушайте звука трубы». Но они сказали: «не будем слушать (Иер. 6 : 17); Стражи их слепы все и невежды: все они немые псы, не могущие лаять, бредящие лежа, любящие спать (Ис. 56 : 10).

Ибо терафимы говорят пустое, и вещуны видят ложное и рассказывают сны лживые; они утешают пустотою; поэтому они бродят как овцы, бедствуют, потому что нет пастыря (Зах. 10 : 2).

И сказала та женщина Илии: теперь-то я узнала, что ты человек Божий, и что слово Господне в устах твоих истинно (3 Цар. 17 : 24); Ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии человеки, будучи движимы Духом Святым (2 Пет. 1 : 21).

Прорицателей имелось немало в любой древней культуре, но роль еврейских пророков в обществе была большей. Пророк – это человек, которому дается Откровение и его задачей становится передача Божественных слов. Потому он и пророк, что прорекает, проговаривает это. Однако делает это он не механически, а в диалоге с Богом, с одной стороны, и с людьми, с другой, и тем самым открывает людям глаза на абсолютный смысл понятий добра и зла, становясь защитником высшей справедливости.

Многие мыслители того времени (напр., Анаксимандр, Анаксимен, Фалес, Анаксагор) рассуждали о первоначале, общемировом законе, но древнееврейские пророки воспринимали Бога не как безликое Первоначало, а как живую Личность (Бог Живой). Это были боговдохновенные люди, в экстатическом состоянии возвещавшие людям волю Божию и предсказывавшие будущее. Именно такие пламенные речи, пересказы видений и увещевания и называют Пророчествами. Пророк активно включается в жизнь, борьбу идей, он может быть и оппозиционером, его проповеди обращены к современникам и сосредоточены на злободневных проблемах. Считалось, что их избирал сам Бог, часто даже против их желания. В других культурах попытка контакта с божеством исходила от человека, в данном случае диалог всегда начинает Бог. Для мистиков приближение к Богу связано с выходом из пределов собственного «я», переходом в потусторонний мир. Древние греки говорили о возможности постижения Бога рациональным путем. Пророки же просто жили в присутствии Бога, «ходили перед лицом Его», поэтому их книги написаны от первого лица особого рода: «Я» Бога, говорящее через «я» пророка (по мнению Г. В. Синило, феномен «двуединого» сознания).

Нужно учитывать и время существования пророческой литературы – время упадка духовности и трагического испытания веры. Именно пророки прежде всего противостояли духовной анемии и напоминали людям о высокоморальной сути Завета с Богом.

Они были своеобразными посредниками между Богом и людьми и одновременно могли выступать ясновидцами и предсказателями будущего (засух, голода и т. п.), религиозных и исторических событий, а также индивидуальной судьбы. Среди них были выходцы из самых разных слоев общества, но все они отличались многогранностью талантов, всегда находились в гуще событий, и не оставались равнодушными. Но главное было в том, что они являлись, прежде всего, учителями морали (Иез. 3 : 10, 27; Авв. 2 : 1–2; Иер. 15 : 19), развивавшими единое учение о нравственном совершенстве, духовном освящении и очищении от всякой скверны греха: «проповедь пророков в значительной своей части состоит из обличений грехов народа и его отдельных представителей». Главное, что объединяет всех пророков – примат этики над культом, верховенство подлинной нравственности, любви к Богу и к ближнему. Исайя писал от имени Бога: «Не носите больше даров тщетных; курение отвратительно для Меня… И когда вы простираете руки ваши, Я закрываю от вас очи Мои; и когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови. Омойтесь, очиститесь; Удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; Научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту; вступайтесь за вдову». (Ис. 1 : 13, 15—17.).

Предсказания пророков звучат очень конкретно и описывают подробности будущих событий, точно называя страны, города, людей и даже указывая сроки. Но часто пророки намеренно объединяют в одной картине несколько событий, порой отстоящих друг от друга на века, но схожих в духовном плане. Для них важны не столько отдельные события, сколько духовные процессы. В свое время П. Я. Чаадаев писал: «Те много ошибаются, кто пророчества Св. Писания почитают простыми предсказаниями, предвещанием будущего, и ничем больше. В них заключается учение; учение, относящееся ко всем временам». Поэтому их пророчества говорят преимущественно о нравственном состоянии людей и показывают закономерность между ним и событиями будущего. Пророческая традиция, таким образом, первой начала рассматривать историю как некий процесс, имеющий внутренний смысл, прежде всего назидательный. История у пророков – это урок для потомков. Как писал А. Мень, «пророки первыми увидели несущееся вперед время, им открылась динамика становления твари. Земные события не были для них лишь пеной или скоплением случайностей, но историей в самом высоком смысле этого слова. В ней они видели исполненную мук и разрывов драму свободы, борьбу Сущего за свое творение, изживание демонического богоборчества. Конечная цель истории – полное торжество Божественного Добра». Поздние пророки являлись также религиозно-политическими проповедниками.

Пророчество никогда не было выше Закона, оно осуществлялось по особому внушению Св. Духа (1 Кор. 14 : 3). «Так говорит Господь Бог Израилев!» – обычные начальные слова пророческих речей (Иер. 37 : 7). У всех пророков без исключения одной из важнейших тем был монотеизм: «Слушай Израиль! Господь Бог твой Господь Един есть!». Пророки не считали себя основателями новых религийозных учений, а говорили, что продолжают дело Моисея, и действительно, многие положения Моисеева Закона находили отражение в их проповедях. Если же пророк руководствовался своими собственными мыслями или прорицал, будучи одержимым духом прорицания, а не Божьим духом, то Бог не называл его своим пророком. Истинный пророк постоянно изучает Божье Слово, и единственная цель пророчеств – назидание, обличение, исправление и утешение.

Из Танаха видно, что пророки принадлежали к самым разным социальным слоям, но объединяли их избранность и дар пророчества. И все же истинный пророк обязательно должен был быть из среды израильского народа. Всякое нееврейское пророчество исключалось Законом (2 Тим. 3 : 16;1 Петр. 1 : 10–11).

Время жизни Аввакума связано с периодом «поздних» пророков, который начинается с расцвета обеих еврейских монархий – Иудеи и Израиля, охватывает падение Израиля, а затем и Иудеи, разрушение Храма и заканчивается во времена возвращения из вавилонского плена.

Библейские пророки делятся на ранних (до VIII в. до н. э.) и поздних (VIII-IV вв. до н. э.). От ранних пророков не сохранилось текстов, поэтому сведения о их деятельности и взглядах отрывочно сохранились в других текстах (книги Иисуса Навина, Судей, Царств). В христианской традиции эти книги относятся к числу исторических, а не пророческих. К числу ранних пророков относятся Самуил, Нафан, Илия, Елисей и множество других. Собственно пророческими объявляются лишь книги поздних пророков. В христианстве к числу пророческих относится и книга Даниила, которая в Танахе таковой не считается и входит в Писания.

В зависимости от объёма книги пятнадцать книг, написанных от лица пророков, и соответственно сами пророки условно делятся на «больших» и «малых». До нас дошли сборники трёх «больших» пророков (Йешаяѓу, в русской традиции Исайя, Йирмеяѓу (Иеремия), Йехезкэль (Иезекиил) и 12 «малых» (Ѓошеа или Осия, Йоэль (Иоиль), Амос, Овадья (Авдий), Йона (Иона), Миха (Михей), Нахум (Наум), Хабаккук (Аввакум), Цефанья (Софония), Хагай (Аггей), Зхарья (Захария) и Мал’ахи (Малахия). В иудейском каноне это единая книга – Двенадцать (иврит. Шнеймасар, арам. Трей-асар – «двенадцать»). Их произведения, отличающиеся богатством языка, явились крупным вкладом в развитие классического древнееврейского языка и литературы. Пророческая литература оказала большое влияние на позднеиудейскую и христианскую идеологию и литературу. К идеям пророков обращались также средневековые христианские ереси, идеологи крестьянских движений, социалисты-утописты. Многие их фразы стали крылатыми, например Йешаяѓу: «И перекуют мечи свои на плуги и копья свои – на серпы. Не поднимет народ на народ меча и не будут больше учиться войне» (2:4); «И будет жить волк (рядом) с овцой, и тигр (рядом) с козленком будет лежать» (11:6); «И грудной младенец будет играть над норой кобры, и дитя, только отнятое от груди, протянет руку к логову гадюки» (11:8).

По иудейско-христианской традиции все эти книги в еврейском каноне соединялись в одну книгу (Сир. 49 : 12). Об этом ясно говорят и христианские писатели Мелитон Сардийский, Афанасий Великий, Кирилл Иерусалимский, Григорий Богослов, Епифаний Кипрский. Первое место в этом сборнике занимают книги пророков ассирийского периода: Осии, Амоса, Ионы, Михея и Наума, а также книги Иоиля и Авдия, хотя в них и не указывается время жизни пророков. Другая группа книг соответствует вавилонской эпохе. Она и начинается книгой Аввакума, а также включает книгу Софонии, современника Иосии и Иеремии. Третья группа представлена книгами Аггея, Захарии и Малахии.

В еврейском языке существовало несколько терминов, обозначавших пророков, однако, чаще использовалось слово «нави» (нaби, нави: от легави – приносить, приводить, ибо они несут людям слово Творца, множественное число «невиим»), обозначавшее боговдохновенных людей, в экстатическом состоянии возвещавших людям волю Божию и предсказывавших будущее. Считалось, что их избирал сам Бог, часто даже против их желания. Они были своеобразными посредниками между Богом и людьми и одновременно могли выступать ясновидцами и предсказателями будущего (засух, голода и т. п.), религиозных и исторических событий, а также индивидуальной судьбы. Но главное было в том, что они являлись, прежде всего, учителями морали (Иез. 3 : 10, 27; Авв. 2 : 1–2; Иер. 15 : 19), развивавшими единое учение о нравственном совершенстве, духовном освящении и очищении от всякой скверны греха: «проповедь пророков в значительной своей части состоит из обличений грехов народа и его отдельных представителей». Предсказания пророков звучат очень конкретно и описывают подробности будущих событий, точно называя страны, города, людей и даже указывая сроки. Но часто пророки намеренно объединяют в одной картине несколько событий, порой отстоящих друг от друга на века, но схожих в духовном плане. Для них важны не столько отдельные события, сколько духовные процессы. Поэтому их пророчества говорят преимущественно о нравственном состоянии людей и показывают закономерность между ним и событиями будущего.

Пророчество никогда не было выше Закона, оно осуществлялось по особому внушению Св. Духа (1 Кор. 14 : 3). «Так говорит Господь Бог Израилев!» – обычные начальные слова пророческих речей (Иер. 37 : 7). У всех пророков без исключения одной из важнейших тем был монотеизм: «Слушай Израиль! Господь Бог твой Господь Един есть!». Если же пророк руководствовался своими собственными мыслями или прорицал, будучи одержимым духом прорицания, а не Божьим духом, то Бог не называл его своим пророком. Истинный пророк постоянно изучает Божье Слово, и единственная цель пророчеств – назидание, обличение, исправление и утешение.

Из Танаха видно, что пророки принадлежали к самым разным социальным слоям, но объединяли их избранность и дар пророчества. И все же истинный пророк обязательно должен был быть из среды израильского народа. Всякое не еврейское пророчество исключалось Законом (2 Тим. 3 : 16;1 Петр. 1 : 10–11).

Одним из этих пророков и был Аввакум. О его жизни в Библии практически ничего не говорится, если не считать первого стиха («Пророческое видение, которое видел пророк Аввакум») и единственного намека на время написания его сочинения к слову «касдим» – халдеи.

Имя Аввакум сложно поддается переводу. В еврейском языке оно передается как Хабаккук (Habaqquq, лат. Vulgata: Habacuc), в русской и славянской Библиях – Аввакум. По его имени названа восьмая книга сборника «Двенадцати пророков». Это одна из самых маленьких библейских книг. Состоит из 56 стихов, сгруппированных в 3 главы.

Есть три варианта расшифровки его имени. Первые два («активный» и «пассивный») появились в рамках богословия. Традиционная (раввинcко-талмудические авторы, переводчик Библии на латинский язык Иероним и др.) экзегеза связывает значение его имени с еврейским глаголом хабак («складывать руки», «обнимать»). Имя, стало быть, переводится как «Объятие» или «Обнимающий». Многие богословы переводят это имя как «Сердечно ласкающий» или «Сердечно любящий». Иероним считал, что Хабаккук «объемлет» тему Божественной справедливости. М. Лютер переводил как человек, который «обнимает» свой народ, чтобы утешить и поддержать его. Пассивный вариант предполагал, что Аввакум находился «в объятиях» Бога, ибо он есть возлюбленный Господень. В последние десятилетия исследователи выводили имя пророка из ассирийского корня hambakuku и связывали с аккадским названием некоего садового растения. В качестве курьеза можно упомянуть, что от имени Аввакума (на итальянском Abacuc) произошло вульгарно-народное презрительное выражение (приблизительно с 1860 г.) Vecchio bacucco (старый дурень, старый пень). Хотя он явно не был долгожителем, в народную память выражение вошло из-за традиционного представления библейских пророков древними и длиннобородыми. Отсюда и еще одно выражение – vecchio come il cucco (прибл. дряхлый как сама смерть, древний как сфинкс), где cucco (cuculo) – кукушка. Согласно народным поверьям, кукушки могут прожить до тысячи лет. По созвучию слов Abacuc и cucco образы кукушки-долгожительницы и старого Аввакума слились в один. Так и родился vecchio bacucco. Донателло, создавая скульптуру Аввакума (Profeta Abacuc, 1423 г.) для собора Santa Maria del Fiore во Флоренции, полуласково-полушутя прозвал его «Lo Zuccone» (т. е. Плешивый). С «легкой» руки Донателло так он и зовется даже в солидных изданиях.

Еще можно отметить Vecchia bacuccо как популярный в простонародье фольклорный персонаж: дряхлая, одетая в грязные лохмотья карга, гроза детей, которая держит в руках метлу или палку с привязанным к ней надутым свиным мочевым пузырем. Это любимая карнавальная маска, в которую всегда обряжаются только мужчины. Во время карнавалов дети бегут вслед за ней и распевают:

La veggia bacucca,

La pesta la zucca,

La pesta la saa,

La veggia del carnevaa.

Это, возможно, является косвенным указанием на то, что Аввакум родился от смешанного иудео-ассирийского брака. Ассиро-вавилонское влияние на израильтян в то время, несомненно, уже присутствовало, однако, если учесть, что одним из значений слова «Аввакум» может быть «предостережение», стоит, вероятно, подумать и над тем, а не было ли имя пророка намеренно выбранным им псевдонимом.

Достоверных сведений о жизни пророка не сохранилось. В самой Библии информации о нем нет. Время жизни Аввакума и информацию о нем ученые определяют по содержанию и языку его книги. Его имя дважды упоминается в самой книге – в начале книги (1:1) и третьей главы (3 : 1). Он сам себя называет пророком (3 : 1). Большое значение имеет упоминание пророка о халдеях. Он предсказывает еще маловероятное нашествие халдеев на Иудею (1 : 5–6) и характеризует халдеев как народ еще неизвестный его слушателям (1 : 6–12), называет вавилонян умелыми воинами, но их стали бояться лишь после сражения при Кархемише. Характеристика, данная им периоду своей жизни, отличается детальностью и показывает отличие его эпохи от предшествующей и последующей. Жил он в иудейском царстве и, вероятнее всего, в самом Иерусалиме, который называет просто «городом» (2:11).

О его происхождении и жизни существуют два предания в послебиблейской литературе. По свидетельствам псевдо-Епифания, псевдо-Дорофея и указаниям в Четьих Минеях (под 2 декабря), он происходил из колена Симеонова и был сыном некоего Асафата, из селения Бетзохар (ныне Вифхозир). По другому преданию, нашедшему отражение в греческом апокрифе и приводимому в Септуагинте, о Виле и драконе, пророк был из колена Левиина и являлся сыном левита Иисуса. Это утверждение основывается и на том, что пророк упоминает (III) о «своих струнных орудиях» (музыкальных). Он, вероятно, действительно принимал участие в богослужебном храмовом пении. Об этом свидетельствует упоминание «стражи» (Встану я на стражу свою, и на городской башне обоснуюсь и стану дожидаться, чтобы узнать, о чём мне скажет (Бог) (Авв 2: 1), литературная форма книги. В целом язык его книги отмечен особой поэтической выразительностью, отличается изяществом и красотою. Кроме того, в состав книги входит созданный им псалом, который вошел в богослужение и составляет основание четвертой песни канона на утрени. Стиль и язык книги напоминают другие песни о Боге-Воителе (Втор. 33 : 2–3; Суд. 5 : 4–4; Наум 1: 2–8; Пс. 68 : 8–11). В «Житиях пророков» (I в.) также говорится, что он происходил из колена Симеонова. Не сомневались в левитском его происхождении и раввины, считавшие его сыном сонамитянки (4 Цар 4:16), которого воскресил пророк Елисей. Он единственный из пророков допленной эпохи так названный (всего 3 – Аввакум, Аггей и Захария), что говорит о том, что пророческая деятельность стала для него профессиональной. Стиль его книги напоминает стиль псалмов и книг мудрости, что также является свидетельством его эрудиции и глубочайшего знания всей древнееврейской традиции и сопредельных культур.

У Епифания есть известие о том, что Аввакум не только пережил падение Иудейского царства, поселился в земле Аравийской, стал заниматься земледелием и умер всего за два года до возвращения иудеев из плена, будучи погребен на собственном поле. При византийском императоре Феодосии Младшем (408-450) были обретены его мощи. Память пророка Аввакума празднуется в католической церкви (по Римскому мартирологу) 15 января, в Русской православной церкви – 2 /15 декабря. Во время войны с вавилонянами с ним произошло чудо: когда он нес обед жнецам, ему встретился Ангел и мгновенно перенес его в Вавилон, где томился в темнице пророк Даниил.

14.33 Был в Иудее пророк Аввакум, который, сварив похлебку и накрошив хлеба в блюдо, шел на поле, чтобы отнести это жнецам.

14.34 Но Ангел Господень сказал Аввакуму: отнеси этот обед, который у тебя, в Вавилон к Даниилу, в ров львиный.

14.35 Аввакум сказал: господин! Вавилона я никогда не видал и рва не знаю.

14.36 Тогда Ангел Господень взял его за темя и, подняв его за волосы головы его, поставил его в Вавилоне над рвом силою духа своего. Иез. 8, 3.

14.37 И воззвал Аввакум и сказал: Даниил! Даниил! возьми обед, который Бог послал тебе.

14.38 Даниил сказал: вспомнил Ты обо мне, Боже, и не оставил любящих Тебя.

14.39 И встал Даниил и ел; Ангел же Божий мгновенно поставил Аввакума на его место.

14.40 В седьмой день пришел царь, чтобы поскорбеть о Данииле и, подойдя ко рву, взглянул в него, и вот, Даниил сидел.

14.41 И воскликнул царь громким голосом, и сказал: велик Ты, Господь Бог Даниилов, и нет иного кроме Тебя!

14.42 И приказал вынуть Даниила, а виновников его погубления бросить в ров– и они тотчас были съедены в присутствии его. (Дан. 14).

Книга Аввакума до сих пор изучалась практически только богословами. Каноническая ценность книги Аввакума никогда не оспаривалась, свидетельством тому частые цитаты в Новом Завете:

Деян. 13 : 41; Галл. 3 : 11; Рим. 1 : 17; Евр. 10 : 37. И, хотя достигнут был огромнейший прогресс в этом плане, налицо задача детального анализа текстов пророков не только с точки зрения религии, но и истории.

Эта книга, как ни парадоксально, несмотря на свой небольшой объем, считается одной из сложнейших в Ветхом Завете. Это не просто сборник изречений или проповедей пророка, цельное произведение со стройной композицией.

В ней можно выделить несколько тем, интересных в плане изучения древнейшего периода истории западной цивилизации и понимания особенностей ее исторического и религиозно-культурного алгоритмов.

Прежде всего, следует отметить великолепное знание пророком прошлого и настоящего ближневосточного региона, особенностей различных культур. Текст его обращен исключительно к евреям, отсюда его кажущееся невнимание к истории и культуре своего народа. Носители других культур, современных пророку и появившихся позднее, потому, вероятно, мало обращали внимание на его текст, по крайней мере, до тех пор, пока он не был осмыслен с точки зрения всей иудео-христианской традиции. К тому же он делает явственный акцент на социальной и политической проблематике, рассматривая их в совокупности. До него в Ветхом Завете эти темы рассматривались порознь. Тем не менее, настоящее он «просматривает» через прошлое, т. е. используя уже достаточно развитую еврейскую историософскую парадигму. Об этом свидетельствует то, что исторические события для него есть теофании, т. е. свидетельства воли Божьей, ее проявления.

Аввакум не отходит от одной из основных идей всей древнееврейской культуры в целом и пророческих книг в частности – пропаганды культа Яхве. Он понимает, что именно этот культ был культурообразующим фактором и пренебрежение им в условиях усложнения межэтнического и межкультурного общения на Ближнем и Среднем Востоке неизбежно привело бы к исчезновению «избранного народа». К тому же произошли серьезные изменения в древнеизраильской культуре в целом. Иаков, сын Исаака, после победы над ангелом (Быт. 28–32) сменил имя: «отныне имя тебе будет не Иаков, а Израиль; ибо ты боролся с Богом, и человеков одолевать будешь» (Быт. 32 : 28). Считается, что Иаков – имя «природного потомства Авраама, Исаака и Иакова», а имя Израиль свидетельствует, что «Слово» было принято духовной частью народа. Вероятно, здесь надо видеть не только принятие народом в целом сложившейся монотеистической доктрины, но и появление претензии на этой основе на идейно-политическое главенство в регионе. Имя Иаков (от Элэв – пятка) было одновременно своеобразным символом униженного положения еврейского народа, находившегося «под пятой» других народов, а имя Исраэль, связанное со словом «рош» (голова), выражает так или иначе именно эти претензии, о чем говорит масса прочтений имени. Именно поэтому пророк настаивает на имени Израиль (Исраэль).

Аввакум прекрасно ориентируется в истории и географии сопредельных народов, о чем ярко свидетельствует его рассказ о халдеях (вавилонянах). Некоторые исследователи читали этноним не «касдим», а «киттим» (греки или римляне). Если учесть, что халдеи действительно были мало известны во времена Аввакума, то можно видеть, что Аввакум дал одно из первых и подробнейших описаний этого народа, причем на стадии формирования их державы. Делает это он с помощью историософии, выработанной во всех цивилизационных районах. Халдеи еще не народ мудрецов, каковым его будут считать в римские времена, когда они станут «историческим» народом, т. е. народом, творящим «историю», но они явно отличаются от других народов региона. Прежде всего, они движутся «по широтам земли» и этим отличаются от кочевников, приходящих с севера или юга. Если к грабительским набегам кочевников оседлые народы уже привыкли, то от халдеев, которые жили, можно сказать, в историческом центре региона, этого не ожидали. Для Аввакума использование грабежа есть серьезнейшее нарушение заповедей о собственности (VIII, X), тем более, что войны халдеев не есть результат каких-либо имущественных споров и нападают они на оседлые народы, «чтобы завладеть не принадлежащими …селениями» (1:6). Они не признают мирную жизнь в принципе, ибо смеются над царствами (1:10), разрушают всю сложившуюся социально-политическую структуру. У них богатый военный опыт, захватив много народов, они научились брать крепости, и отсидеться за стенами городов от них не удастся. Фактически они занимаются геноцидом, нанося удар по всей общественной структуре. Предателей не ставят во главе подчиненных областей, как делали многие другие народы. Основой войска у них является конница и это значит, что они воюют исключительно ради грабежа (1:9). «Сила его – бог его» – слова эти свидетельствуют о том шоке, который испытывали все «культурные» народы перед натиском голой силы. Аналогичный шок европейцы испытают в XIII в., когда «бескультурные» монголы в одночасье захватят все то пространство, которые христиане не могли подчинить себе «словом» в течение полутора тысячелетий.

В целом, по мнению Аввакума, этот народ выполняет позорную роль тюремщика и палача (1 : 12). И он закономерно ставит вопрос о том, почему Бог поставил над народами Передней Азии не свой избранный народ, а халдеев, которые несут всем народам зло, безбожие и несправедливость (1 : 12–13). Фактически здесь прослеживается спор между двумя вариантами дальнейшего развития – месопотамским и иудейским. Оба «протомира» создали мощные культуры и заложили возможность их трансляции во времени и пространстве. Пророк понимает определенную слабость «избранного народа», но видит и неизбежную победу иудейской парадигмы в будущем, ибо она основывается на более сложном, ориентированном на все «человечество» комплексе идей. Поэтому и говорит, что Иудея с помощью Яхве восторжествует:

«Ты выступаешь для спасения народа Твоего, для спасения помазанного Твоего. Ты сокрушаешь главу нечестивого дома, обнажая его от основания до верха» (3 : 13). Очень часто комментаторы книги Аввакума считают, что он, как и пророк Наум, был лжепророком, ибо говорил не о грядущей опасности, а о близкой гибели Вавилона. Однако имеет смысл говорить, что его занимают не только традиционные проблемы пророческой литературы, но и судьбы межцивилизационного общения и, следовательно, не ближайшая, а далекая перспектива. Он действительно не выражал интересы определенного класса, что некогда было обязательным атрибутом любого пророка, но думал обо всем человечестве. И в этом плане можно говорить о развитом у него историческом сознании.

Своими сетованиями и устами Бога Аввакум осуждает объединение человечества с помощью силы и во главе с «бескультурным» этносом, ибо это ведет к уничтожению существующих культур. Он за конвергенцию и соревнование этих культур. Не сила должна объединять, а только слово. Одна из ярких особенностей иудаизма – вера в созидательную мощь слова. Мир сотворен 10 речениями Бога (Быт 1), они соответствуют 10 Заповедям (Исх. 20 : 2-17). Это положение ляжет и в основу «совести Запада». Эта идея в пору становления более масштабных цивилизаций найдет свое отражение, в частности в новозаветной максиме о том, что как словом и обманом Дьявол вошел в этот мир, так словом он и должен быть побежден. Поэтому мир должен быть следствием «суверенного изрекания законов законодателем».

Налицо мощный импульс к развитию апокалиптического сознания, достаточно явственного в то время в древнееврейской культуре. Древнееврейский этнос практически на всем протяжении своей истории сталкивался с угрозой иноземного порабощения, «плена» и даже уничтожения. Впоследствии даже появится символ этой опасности – Холокост. Не случайно именно в эпоху национальных бедствий Израиля появилась первая апокалиптическая литература футурологического плана. Чем мрачнее исторический горизонт, тем сильнее становилась потребность в апокалипсисе. Эта литература основывалась на идее суда Божьего, который вначале понимался как историческое возмездие народам за грехи, но постепенно был осмыслен как конечное торжество благой воли Творца над мировым злом (Ис. 27 :

1; 51 : 9–10). Возможно, Книга пророка Исаии как первый из апокалиптических текстов Ветхого Завета уже вводит тему суда и воскрешения: «Вот, Господь опустошает землю и делает ее бесплодною; изменяет вид ее и рассеивает живущих на ней (Ис. 24, 1); Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспрянете и торжествуйте, поверженные в прахе; ибо вот роса Твоя – роса растений, и земля извергнет мертвецов (Ис. 26, 19);…ибо вот, Господь выходит из жилища Своего наказать обитателей земли за их беззаконие, и земля откроет поглощенную ею кровь и уже не скроет убитых своих» (Ис. 26, 21).

Аввакум, быть может, не осознает всю опасность так называемой актуальной эсхатологии, т. е. ожидания «конца света» для культуры, но проблему видит и по-своему пытается решить ее. В Ветхом Завете четко вырисовывается три варианта космически-исторической эсхатологии. Первый явственно прослеживается в книге Бытия и будет активно использован некоторыми пророками. Бог как Судья проявляет свою волю в форме экологической катастрофы («всемирный потоп»), а впоследствии она мыслится как космическая очистительная буря (Авв. 3 : 3 сл.; Соф. 1 : 14 сл.). Здесь еще заметны следы страха человека перед миром природы. Поэтому День Господень назван у пророков Амоса и Софонии днем тьмы. Но цель Бога здесь не просто уничтожение зла. Мир будет очищен для нового творения, в результате коего воцарится гармония между Богом и людьми, между человеком и природой (Ис. 11 : 6 сл.; 45 : 8).

Со временем в библейских текстах эсхатологическая проблематика занимает все большее место и все чаще говорится не о происхождении и / или причине зла, а о его конечной гибели, когда будет властвовать Мессия (Дан 7; Прем 3:8). Иудейская традиция подчеркивает именно катастрофический аспект спасения. Чтобы перейти от нынешнего состояния мира к другому, необходимо разрушение всего того, что мешает развиваться «избранному народу» по «пути Господнему». Поэтому не удивительно, что мессианизм порождал многочисленные восстания, начиная с восстания Маккавеев и кончая антиримским восстанием, закончившимся поражением Израиля и разрушением Иерусалимского храма.

Эти два варианта, продолжая сосуществовать как самостоятельные, в то же время все чаще начинают объединяться в новой конструкции, которая непосредственно повлияет на соответствующие христианские представления. Для многих иудеев мессианское эсхатологическое Царство начинает отождествляться с возрожденной и преображенной ветхозаветной церковной организацией. Стоит обратить внимание и на то, что в проповеди пророков уже говорится о связи с этими процессами всех народов земли. Заметно, что процесс фабрикации исторического времени в пророческой традиции зашел предельно далеко, хотя и не был завершен. Любопытно, что эти варианты в какой-то степени будут продолжать существовать и в новое время. И. Кант в работе «Конец всего сущего» (1794), давая классификацию возможных понятий конца всего сущего, выделяет три его вида.

1). Естественный конец света, который подразделяется на:

а) возникающий по законом морального порядка;

б) возникающий по законам физического порядка.

Естественному противостоит неестественное:

2). мистический (сверхъестественный) конец под воздействием причин, недоступных нашему пониманию.

3). противоестественный (извращенный) конец всего сущего, который мы вызываем сами, неправильно понимая конечную цель. Как заметил один из исследователей ветхозаветной апокалиптики, «Израиль погиб на своей эсхатологии».

Нужно учитывать и то, что такая «историческая» эсхатология возможна только на такой стадии развития общества, когда возникает сложная социальная структура и начинают складываться трансрегиональные этнические и социальные группы. Они именуются в соответствии с образом жизни и занятиями (крестьяне, военные, горожане, жрецы) или в зависимости от происхождения (египтяне, евреи), но появляется необходимость и для более общих универсальных обозначений. На смену этнонимам приходят конфессионемы – в данном случае иудеи, впоследствии христиане.

Жизнь и судьба крупных человеческих организмов подчиняется уже не локальным традициям, а транснациональным интересам и правилам. Начинают вырабатываться такие понятия, как «человечество», «народ», которые приходят на смену «родам» и «племенам». Естественно, что и в культуре происходят существенные трансформации, начинается так называемая сакрализация культуры, когда религия выходит на первый план и становится системообразующим фактором. У отдельного индивида не только расширяется культурный горизонт, когда в круг необходимых ему знаний входит информация о других народах и странах, но и он сам поднимается до осознания своей сопричастности к судьбам всей «вселенной».

Отношения между трансрегиональными группами (будущими «классами») предельно напряжены, и идея всеобщего возмездия становится универсальной и компенсирует соответствующей надеждой невыносимый и все более усиливающийся «гнет» со стороны «эксплуататоров». Следовательно, одной из «ипостасей» эсхатологии является и форма социального протеста, в том числе выступления пророков, быть может, особенно Аввакума, против «неправедного суда».

Во времена Аввакума еще немало было людей, которые считали, что Бог может увести «избранный народ» в другую «Землю Обетованную», поэтому история у евреев практически была «открыта» в бесконечность (Задача человека владычествовать над всей землей и наполнять ее (Быт. 1 : 28)), а это значит, что она была менее предсказуема. Тора хочет лишь стабильности развития этноса и возможности его адаптации к узкому этногеографическому району. Основные задачи Торы как Закона можно сформулировать следующим образом: равновесие общества и окружающей среды и стабильность в обществе («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24). В христианстве пойдет динамичный и педагогический процесс движения Истины, связанный с «исправлением» человечества, а он не может быть бесконечным, хотя и откладывается. Истина идет стремительно, а мир (ойкумена) мал, поэтому конец можно и нужно ожидать в любую секунду. В результате иудейский «горизонтальный» «исторический» процесс заменится на движение «вперед и вверх», на «вертикальную» модель «истории», изживается как пессимизм иудаистического подхода, так и стоицизм, свойственный циклическим религиям. Хотя в Библии еще нет тщательно разработанной и систематизированной «философии истории», но целостное видение истории, развернутая перспектива времени, идущего от «начала» к «концу», представление о «промысле» Бога закладывали основу для того, чтобы христианское богословие изначально строилось как «богословие истории». Книги пророков и особенно книга Аввакума демонстрирует начало этого процесса. Идея деградации еще часто проявляется и представления о бытии общества, как правило, пессимистичны. Общество деградирует, качество бытия постепенно ухудшается и таким образом в истории доминирует закон энтропии. После первотолчка, приведшего к возникновению человечества, реальность только остывает. Судьба земной культуры трагична, в условиях «падшего» мира никакого «совершенства» и полного воплощения идеального быть не может. Налицо архаическое видение истории, которое является циклическим: мир разрушается, чтобы вновь возродиться и вновь быть разрушенным – и так до бесконечности.

Отсюда другой важнейшей проблемой книги стала проблема теодицеи. Пророк Аввакум явно опирается на уже сложившуюся в той или иной мере традицию толкования этой проблемы, хотя и вносит свой вклад в ее решение. Можно утверждать, что книга Аввакума стала одной из стадий процесса формирования иудейского и христианского богословия – ибо одна из основных задач ее объяснить, как человек должен относиться к присутствию зла в мире.

Важнейшей онтологической предпосылкой ветхозаветной теодицеи является теоцентризм (одна из базовых идей европейской цивилизации). Бог – господин всего и вся: «да боится Господа вся земля; да трепещут перед Ним все, живущие во вселенной. Ибо Он сказал – и сделалось; Он повелел – и явилось» (Пс. 32 : 8 и сл.). Он сотворил «небо и землю» (Быт. 1 : 1) и «все, что на них» (Откр. 10 : 6), «человека», «мужчину и женщину» (Быт. 1 : 27), в конечном итоге «мир» (Деян. 17 : 24) и «все» устроил (Евр. 3 : 4). Он постоянно заботится о людях, давая им хороших руководителей, отличающихся своей святостью, будь то Ной (Быт. 9 : 1), Авраам (Быт. 12 : 2), Исаак (Быт. 25 : 11) или Иаков (Быт 35 : 9). Он множит число потомков людей (Быт 26 : 22; Втор 1 : 10), дает пищу (Быт. 1 : 29,30; 9 : 3), одежду (Втор. 10 : 18), детей (Быт. 33 : 5; Пс. 126 : 3), землю (Втор. 26 : 9), имущество (Еккл. 5 : 18), успех (Быт. 39 : 3, 23). Он не просто «Бог неба и земли» (Быт. 24 : 3, 7; Езд. 5 : 11), «великий, сильный и страшный», «Бог богов и Владыка владык» (Втор. 10 : 17; Пс. 85 : 10; 94 : 3; 95 : 4), но и «Господь всей земли» (Нав. 3 : 11), Вседержитель (Иов. 33 : 4; Откр. 11 : 17), являет свое всемогущество (Быт. 28 : 3; 48 : 3), «творит все, что хочет» (Пс. 113 : 11), для него «нет ничего невозможного» (Иер. 32 : 17; Лк. 1 : 37) и поэтому Он – «единый истинный Бог» (Ин. 17 : 3; 1 Фес. 1 : 9; 1 Ин. 5 : 20). Всемогущий Бог не только может сотворить все, что захочет. Он и совершает все «угодное» ему и «предначертанное» им (Ис. 44 : 24; 46 : 10,11; Иов 37 : 5; Ис. 22 : 11). Его деяниям никто не может помешать: «Я сделаю, и кто отменит это?» (Ис. 43 : 13). Имена Бога свидетельствуют об его активном участии в жизни «избранного народа» – Яхве, Творец, Открывающий себя, Искупитель, Избавитель, Саваоф, Милосердный, Промыслитель, Ире /усмотрит/, Рафа /Целитель/, Нисси /Знамя мое/, Шалом /Господь мира/, Ра-ах /Пастырь мой/, Цидкену /Оправдание наше/, Шаммах /Господь там/. На имени Яхве также акцентирует свое внимание Христос, ибо тетраграмматон («имя из четырех букв») Yhwh (jod, he, waw, he) представляет собой наложение друг на друга трех слов – «был», «есть» и «будет». Идея «предвечного» Бога – одна из основных идей Торы и соответственно христианской европейской цивилизации.

Для поддержания особых отношений с Богом необходимо выполнять его условия: «Итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов» (Исх. 19 : 5), «будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять» (Иез. 36 : 27), «будете Моим народом, и Я буду вашим Богом» (Иез. 36 : 28). Так же будет и при «новом завете»: «Итак идите … уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века.» (Мф. 28 : 19).

Это имело особое значение в условиях кризиса общества. В итоге это ответы на «проклятые вопросы» (выражение Г. Гейне). Иудейско-ветхозаветная картина истории под влиянием массы «случайных» эндогенных и экзогенных факторов лишилась такой обязательной для развитой культуры черты, как гармония цели и причины исторического процесса. Кризис в обществе нарастал «не по дням, а по часам», а Мессия не приходил, и Бог, казалось, забыл о своем народе. Как и во времена Моисея – Аарона, на первый план выходят поиски более осязаемого «Тельца» как метод решения всех проблем. Но если Бог перестал быть причиной всех событий и истории в целом, то он перестает быть и целью их. Пока не «найден» новый Бог, складывается ситуация хаоса, ответственность за которую не берет и человек.

Нарушение связи человека с человеком – непосредственное свидетельство и критерий нарушения связи человека с Богом. Критерием становится любовь к Богу, который дает истину, ибо «Бог знаний Господь есть» (Притчи 2 : 6). Декалог сохраняется как основа нравственности и рассматривает проблемы отношения человека к Богу и ближнему[2]. Это суть «Моисева учения». Именно так воспринимает исторический процесс библейская традиция.

В иудаизме считалось, что заповедей Яхве надо придерживаться только в пределах «земли обетованной». Книжники прибавляли лишь «поправки» (новые правила) к Закону, а Аввакум фактически ставит по-новому проблему приверженности культуре и в условиях изменения геополитической ситуации. Он сохраняет зафиксированное в Торе требование к человеку быть «богоподобным» существом: «святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19 : 2).

Книга пророка уникальна уже потому, что он не был просто репродуктором «сказанного» Богом, а впервые вступил с ним в диалог, и, как справедливо было отмечено, это был непростой диалог – не просто обмен информацией, а беседа, столкновение двух мнений. Аввакум действительно «борется» с Богом. Недаром само его имя полисемантично. Он и возлюбленный Бога, и вступает с ним в «рукопашное состязание» (состязатель, охватывающий руками). Он обнимаемый Богом и в то же время обнимающий народ, утешающий его надеждой на лучшее, как мать утешает плачущего ребенка. Он призывает Бога к разрешению вопроса о справедливости (1, 2–4) и свое пророчество рассматривает как тяжелое для человека бремя. Книга Аввакума, как и книга Наума, в еврейских подлинниках начинается со слова «массà» (одно из основных значений – бремя, ноша; у Иеронима используется слово onus, бремя). Тяжело знать будущее.

Таким образом, создается великолепная педагогическая ситуация. Да, наступают тяжелые времена, но если для врагов будет бремя истребления огнем, то для иудеев это будет тоже бремя, но бремя исправления или вразумления (1 : 12), иначе народ может погибнуть.

В отличие от предшествующих ему пророков Аввакум ничего не знает о том, когда наступит последний день. Наоборот, по его мнению, есть все основания судить человечество уже сейчас и если другие пророки пугали людей приближением Страшного Суда, то Аввакум просит у Бога поспешить с ним. Здесь он подходит к опасной грани. Кризис действительно всесторонний, хотя и спровоцирован во многом внешним фактором (нашествие халдеев). Сложившаяся социокультурная модель может не выдержать. В массе своей евреи начинают выражать сомнения в промысле Божьем и заявлять, что Бог оставил свой народ. Для такого рода кризисных эпох характерна идея богоборчества. Появляется возможность политических неурядиц или мощного социального взрыва. Евреи могут вернуться к прежнему язычеству и создать нового Золотого Тельца.

Сам Аввакум охвачен сомнениями и смятением. Он прекрасно понимает опасность ситуации. Видимо, были и другие люди, которые терзались такими же сомнениями. И его жалобы Богу практически становятся инвективами против Бога. Обвинения Аввакума масштабны, подкреплены солидной исторической информацией, фактически это упрек вождю, который не может править, т. е. Бог не выполняет заключенный со своим народом договор. Момент же, с точки зрения Аввакума, критический – народ фактически может исчезнуть как этнос. Пророк Аввакум смотрел вокруг себя и видел одно зло, ужасное духовное и моральное состояние своего народа. Реакция его была по-человечески понятной – он обвинил в этом Бога. И он не мог совместить того, что он видел с тем, во что верил. Он верил, что Бог благ, так почему же допустил все это? Бог посылает нечестивых и ужасных людей против своего «избранного народа»?!

Используется в книге мощный богословский и литературный прием – столкновение двух базовых идей – идеи избранного народа и провиденциализма. Сомнение в провиденциализме – явный признак общественного кризиса, но оно дает возможность задать риторический вопрос: если в истории нет Бога, то кто вместо него?!

И Бог вынужден оправдываться! Хотя мог бы не ответить как Иову, но ведь там речь шла об одном человеке, а здесь уже обо всем народе. Эти две книги – Иова и Аввакума – в данном случае взаимно дополняют друг друга. Иов вопрошает от имени одного человека, а Аввакум от имени целого коллектива, но ответ в обоих случаях один и тот же!

Его сформулировал практически сам Аввакум. Он напоминает себе те факты, в которых абсолютно уверен. Несмотря на сложность одолевающих его вопросов, именно эти факты, свидетельствующие о непрекращающемся присутствии Бога в истории, становятся основой его веры. Именно их он и приводит.

Фактически тем самым Аввакумом осуществляется и антроподицея (термин о. П. Флоренского). По Библии Бог предоставил людям наполнить землю и владычествовать над всеми животными (Быт. 1 : 28). Рассказы об изгнании первых людей из рая и о потопе выражают идею неизбежного назначения рода человеческого стремиться к духовному развитию, вне которого жизнь теряет всякий смысл. Библия (Быт. 1 : 26, 27, II: 7, 18, 21–23, Пс VIII: 5–9, Сир. XVII : 1–12, Деян. XVII: 25–28 и мн. др.) дает предельно подробные сведения о человеке, его происхождении, духовной его природе, теле. В теле человека сосредоточено все, что есть лучшего в мире и поэтому оно есть малый мир в великом Божьем Mиpе (микрокосмос в макрокосмосе). Но оно все же лишь внешняя и видимая сторона, невидимая же и духовная сторона (душа) – нечто совершенно отличное от тела и стоящее над ним и над всею видимою природою. Она создана по образу и подобию Божию и отражает в себе Божественные совершенства (Быт. 1 : 27; II: 7, Прем. Солом. II : 23, Иак. III : 9). С душой связаны правота ума, чистота сердца, непорочность, святость воли, блаженное бессмертие (Екл.VII : 29, Прем Солом. II : 23). Именно с ее помощью человек может понимать, исследовать, познавать Творца, возноситься к нему и в соединении с ним находить свое благо. После грехопадения человеческая душа утратила первобытную чистоту, но следы образа Божия в ней остались. И главная задача человека: «Бойся Бога и заповеди его соблюдай, ибо в этом все для человека» (Екл. 12 : 18).

Главы 1–2 сочинения Аввакума по проблематике близки книге Иова. Он также задается вопросами: откуда в мире так много зла, несправедливости и насилия и почему Бог безмолвствует? Провозглашается пятикратное «Горе!»: тем, кто собирает чужое добро; тем, кто получает неправедную прибыль; тому, кто строит город на крови; тому, кто поит ближнего «питьем с примесью злобы»; идолопоклонникам!

Социальная проблематика («почему сильный угнетает слабого?») переплетается в книге с политической («почему сильные народы угнетают и грабят соседей?»). Как уже говорилось, обычно в Ветхом Завете эти темы рассматриваются отдельно, но у Аввакума возмущение социальной несправедливостью сочетается с пророчеством о нашествии халдеев (1, 6–11), а образ жадного и самонадеянного богача вырастает в олицетворение мировой империи (2, 5).

Аввакум работает с такими понятиями, как Человек, Бог, праведный, неправедный. Он как бы чувствует, что грядет какая-то идеологическая революция, доносятся ее первые раскаты. Если раньше существовала «бездомность» этноса, объединившегося с «бездомным» Богом, то теперь надвигается бездомность человека.

Заслуга Аввакума в том, что он подчеркнул духовный аспект поведения человека (искренность, самостоятельность мышления, преданность этническому, а не социальному, принятие истины сердцем). Именно потому, что люди стали больше обращать внимание на материальное и почти забыли Бога, получаются такие плачевные результаты.

Так идет покаяние народа после покаяния Иосии (4 Цар. 22 : 18–20), но многие люди уже дистанцировались от властей и даже вступили с ними в конфронтацию. Тем самым нарушается присущий Израилю со времени Моисея принцип теократии как соединения религии и общества. Само покаяние Иосии в народе часто воспринимается как формальное. Широко распространяются идеи идолопоклонников и пантеистов.

Главная причина и главный признак кризиса, по Аввакуму, в том, что «закон потерял силу». Люди стали сомневаться в его действенности и уже одно это опасно, ибо приводит к катастрофе. А раз в обществе нет справедливости и правильных социальных отношений, то возможно и худшее – социальная революция и развитие безбожия (обязательные следствия внутреннего кризиса).

И все же возможности преодоления внутреннего кризиса есть. Действия властей, в частности реформа Иосии, выглядят как насилие и именно так воспринимаются. Но они закономерны и необходимы, одобрены обществом в целом изначально. Все приняли «Бога», заповеди и закон Моисея, а они от Бога. «Неправедный суд» осуществляется, но религиозная этика сохранялась. Отвернулось от Бога меньшинство, но оно должно подчиняться большинству, ибо без Бога люди «как рыба в море», которую таскают удой (1: 14–15).

У Бога «чистые очи», он в принципе не принимает злодейства и притеснения, и это значит, что он не «безмолвствует». Люди, подобно Адаму, пожинают плоды своих собственных поступков. Считать иначе, значит – быть атеистом, безбожником.

Хотя для теократии характерно соединение религиозной и социальной жизни, в социальной жизни люди автономны. В этом плане Аввакум четко придерживается двух основных религиозных догматов, креационизма и провиденциализма, в соответствии с которыми Бог творит лишь физический мир, а в социальном «промышляет», т. е. «помогает» человеку решать различные проблемы. И люди должны сами навести порядок, Бог не должен быть «дворником» и убирать за человеком накопленный им «мусор». Фактически здесь проводится и идея самовоспитания человека – через базовую парадигму. Впоследствии, в христианстве, она будет развита в учении Августина о познании своей души через предстояние перед взыскующим взором Творца.

Именно «неправедный суд», т. е. нарушение внутренней социально-политической организации, приводит, по мнению пророка, к внешнеполитической катастрофе. А это связано с тем, что люди приняли на себя функции Бога, отвернулись от божественного закона в угоду человеческому. Этот «суд» не справедлив даже внутри себя, ибо воспитывает жестокость.

Первой фазой катастрофы, с его точки зрения, является культурная интервенция (I:5). Этот процесс общечеловеческий, иначе говоря, пророк видит, что складывается ситуация «между народов», т. е. происходит столпотворение культур. В этих условиях создается особая опасность именно для еврейской культуры, ибо она уникальна. Исхода этой ситуации два. Либо это ассимиляция евреев другими народами, хотя Аввакум и не верит в это, поскольку «еврей» – уникум и все равно «что-то» останется (Второз. 28 : 64–66), либо физическое истребление народа. Этого нельзя допустить! Спасти может только Бог, но при условии, что народ останется верным «закону», т. е. изначальной цивилизационной парадигме. Как ни парадоксально, но помочь может именно халдейская опасность. Этот народ как «бич божий», которым взмахнул Бог, может стать фактором объединения этноса.

Из сказанного логично вытекает представление пророка об особом характере «веры» и ее роли в полиэтничном и мультикультурном мире. Фактически Аввакум впервые поставил вопрос о «вавилонском» наступлении на культуру. «Вавилонизм», как культурное и языковое явление станет играть особую роль в период складывания крупнейших евразийских цивилизаций – «миров» (христианской, буддийской, восточноазиатской, мусульманской), когда смешение «языков» – культур («язычество») как своего рода информационный хаос станет сопутствовать этому процессу. Но Аввакум уже сейчас видит в «халдейской» культуре ее синтетический характер и понимает ее опасность для культуры еврейской. Обе культуры являются результатом синтеза различных культурных потоков, но пришли к этому результату по-разному. Если еврейская культура создаст достаточно стройное культурное «здание» (недаром еврейская парадигма станет одним из краеугольных камней других культур (христианской, мусульманской, европейской), то для вавилонского синтеза характерна эклектика, стремление создать ситуацию искусственной поликультурности. Как и римская культура, построенная на таком же алгоритме, вавилонская неизбежно сойдет со сцены мировой культуры. Но результатом ее существования станет исчезновение многих оригинальных культур.

Именно поэтому Аввакум считает, что сохранение своей «веры» есть единственно возможная форма сопротивления другой культуре. По сути, он создает на века вперед модельную ситуацию, где единственно возможным вариантом решения данной проблемы является опора на оригинальную и в то же время универсальную идею, к которой через «языческие» и «вавилонские» дебри так или иначе шли все народы метарегиона. Ситуация времени Аввакума чем-то напоминает ситуацию «рубежа эр». Но там Христос нашел решение в виде «любви», т. е. диалога культур. Здесь это пока невозможно и Аввакум призывает к возврату к «вере» (renovatio, «возрождение») как конформизму и консерватизму. Протоцивилизации еще слабо связаны между собой, они существуют в виде разъединенных «язычеством» (родоплеменным миром) «островов». Естественно, что примирение с «халдеями» как диалог с их «культурой» может просто привести к размыванию ближневосточной культуры. Аввакумом эта перспектива осмысливается в образах внутреннего социально-политического раздора, который может привести к взрыву этноса, духовному «плену» и физической смерти. И главное для него даже не военный плен, а идейный (опасность ассимиляции). Тем самым он подчеркивает не только самобытность и уникальность культуры, но и ее слабость, ибо она принципиально несовместима с другими культурами. Он против не только «плена», но и существования культуры в виде «анклава». Лишь спасение культуры в критический момент и обязательная ее дальнейшая экспансия на всю ойкумену могут обеспечить ее достойное Бога существования. Заметим попутно, впервые так ярко в европейской культуре провозглашалась идея защиты культуры как исторического явления.

Но какой должна быть вера, иначе говоря, какова должна быть связь между Богом и человеком? В книге пророка делается существенный шаг вперед по пути формирования представления о «свободе веры» (Solo fide). База для его размышлений в древнееврейской культуре уже существовала, во многом в форме мессианства. У Даниила (9:24) говорится о «Помазаннике», или Мессии, который «запечатает грехи и загладит беззакония, и приведет правду вечную», у Иеремии (23:6; 33:16) отмечается, что имя Мессии будет «Господь – оправдание наше».

Но Аввакум явно видит в «вере» две формы. Это, с одной стороны, выработанная и оправданная веками система представлений, но с другой – «общение» с Богом напрямую, минуя любую церковную организацию. Стоит отметить, что Аввакум – единственный ветхозаветный пророк, который обращается к Богу, а не к Иудейскому народу. Во втором случае есть определенная опасность для культуры. Общение с Богом напрямую может привести к игнорированию церковной организации. Собственно, так и произошло в период европейской Реформации, когда один из постулатов М. Лютера (solo fide – только верой спасается человек) помог «снять» прежнюю церковную модель. Но Лютер увел верующих не только из прежних моделей, но, по сути, и из прежней формы идеологии. Аввакум не может себе этого позволить. Культура как «закон» для него свята, да и иной идеологии, близкой к иудаизму, родственной ему, в то время просто не существовало.

Он понимает, что «вера» – оружие, которое может стать опасным в неумелых руках. И поэтому он находит гениальный выход из этой ситуации. Он показывает, что именно вольное толкование веры, слишком эмоциональное и апокалиптичное толкование происходящих событий ведут к усталости от происходящего. Устами Бога он утверждает, что терпение и выживание возможно только потому, что у людей есть и всегда до последнего сохраняется возможность спастись за счет преданности идее («Богу»). Надо бороться с собственным пессимизмом и социальной апатией, а не клянчить у Бога индивидуального спасения. Он спасает еврейскую цивилизационную парадигму с помощью акцента на базовых идеях (Бог, Завет, промысел Божий и др.). Только в этом случае верующих не постигнет случайный «самострел», ибо спасение возможно только как коллективное деяние, и вера как оружие должна быть направлена на врага (халдеев). Да, в книге проводится идея индивидуального воздаяния (душа надменная не успокоится, а праведный своею верою жив будет – 2:1–4), и Аввакум настаивает на том, что надо каждому надеяться (этот индивидуализм впоследствии будет развит Новым Заветом), но доза индивидуализма должна быть разумной. Первое известное толкование книги Аввакума принадлежит членам Кумранской общины. Это не случайно – они ждали Страшного Суда, поэтому толковали книгу буквально и проводили параллели между вавилонянами и римлянами. Но христиане поймут его глубже. Апостол Павел приводит дословно слова пророка Аввакума об оправдании верою: «Праведник верою жив будет» (Авв. 1 : 17; Гал. 3 : 11; Рим. 1 : 17; Евр. 10 : 38). Наряду с этим в Деян. 13 : 41 цитируется изречение из Авв 1 : 5 (Посмотрите между народами и внимательно вглядитесь, и вы сильно изумитесь; ибо Я сделаю во дни ваши такое дело, которому вы не поверили бы, если бы вам рассказывали) как предостережение тем, кто отказывается от Божьего дара. Вера Аввакума послужит исходной точкой для сотериологии ап. Павла – учения о спасающей вере в Иисуса Христа (Рим. 1 : 16). Здесь надо отметить, что евр. слово эмуна (вера) означает не просто убеждение, а верность, преданность (от евр. аман – твердый, отсюда аминь – верно).

Если Христос впоследствии предложит субъективное оправдание (Рим. 4:6) как личное применение человеком к себе верою добродетелей, то Аввакум предлагает коллективное «оправдание». В религии одинаково необходимо и то, и другое – это две стороны одной и той же медали.

В целом же Аввакум настаивает, что вера есть не произвольный выбор людей и не их заслуга, а Божья милость, которой надо добиваться ежедневно. Тем самым в культуре ограничивается излишняя свобода личности и сохраняется педагогическая проблема воспитания и самовоспитания человека в алгоритмах определенной культурной модели. Это способствует созданию атмосферы социального оптимизма и предотвращает несколько опасностей: социальной революции, инокультурной ассимиляции и сползания в прежнее язычество.

Позиция пророка знаменует необходимость важного поворота в ветхозаветном сознании: человек должен освобождаться от корыстного отношения к вере. Снимался в какой-то степени и удар по провиденциализму.

Фактически Аввакум переворачивает ситуацию и видит отступничество не Бога от людей, а людей от Бога. Люди, как блудные дети,[3] должны вернуться к своему Отцу, и тогда он снова поможет им, как помогал и прежде. Вернуться всем вместе и по отдельности. Рождается характерное для религий утверждение, что истине надо доверять даже тогда, когда есть крупнейшие сомнения в ней. В этом самый важный смысл: зло порождается злом, род человеческий пожинает то, что посеял сам. Но это не значит, что промысла Божьего нет. Аввакум убежден в том, что исторические события определяются не слепым роком, а живым Богом Израиля. Конечно, Божье лекарство выглядело хуже, чем сама болезнь, и это заставляло пророка мучительно переживать (1: 5–17). Но Аввакум поверил, что народ не безразличен Богу и тот любит его, как отец любит детей, принял Божий план и для себя и для своего народа. Бог выступает в роли «врача», только врачуется не плоть, а дух. Это горькое лекарство, но другого нет. Культурный «иммунитет» можно повысить только так.

Понимание того, что Бог все же руководит историей, позволяет Аввакуму сложить молитвенный гимн (3: 2–19). В псалме используются средства традиционной древневосточной поэзии, в частности образ космической бури. Она показывает мощь и «силу мышцы» приходящего Бога, в то же время является символом тех катастроф, которые еще ожидают мир. Любопытно, что Аввакум, в отличие от предшествующих пророков, использует в данном случае глаголы несовершенного вида, чтобы показать, что пришествие происходит прямо на его глазах. Но пророк уже доказал своему читателю, что вера есть основа бытия (3 : 17–18), ибо Бог «издревле» «святый мой» (1:12), «скала моя» (1:12), «Господь радости моей» (3:18), «Господь спасения моего» (3:18), «сила моя» (3:19).

А. П. Лопухин прав, говоря, что книга Аввакума выделяется среди остальных ветхозаветных книг не обещанием бедствий, а общим пророчеством. Действительно, это говорит об ее огромном общекультурологическом значении. Он пишет для грамотных и влиятельных людей и ссылается на предписание Бога: «И отвечал мне Господь и сказал: запиши видение и начертай ясно на скрижалях, чтобы читающий легко мог прочитать» (Авв. 2 : 2).

Жанр «видения» (λαµµα), как никакой другой, позволяет ему соблюсти необходимый баланс угроз («массà») и утешения (тефалла, молитва), осуществить высокопрофессиональный показ действенности базовой парадигмы. А общий итог сетований и размышлений пророка способствует выходу культуры на новый, более высокий уровень, предрекая то, что «избранный народ», опираясь на выработанную культурой парадигму, в состоянии возглавить другие народы (Бог «сделает ноги мои как у оленя и на высоты мои возведет меня!» – 3 : 19).

Бог и Человек в теодицее Христа

Природа дала человеку в руки оружие – интеллектуальную и моральную силу, но он может пользоваться этим оружием и в обратную сторону, поэтому человек без нравственных устоев оказывается существом самым нечестивым и диким....

(Аристотель)

Одним из «решающих исторических этапов» развития европейской цивилизации был период, который впоследствии неслучайно был назван «рубежным» и «поворотным» (переход от «старой» эры к «новой»), символизировавшим завершение «Осевого времени» на просторах Евразии.

Ближневосточный регион в это время переживал всесторонний кризис: экономический, социальный, политический, культурный и идеологический. В религиозном плане – смешение самых разных богов, ритуалов, символов, «харизматических фигур» и мистических практик. В политическом – плюрализма и интегрирования в единое космополитическое («средиземноморское», «римское») государство. В экономическом – усиление рыночных тенденций. В этическом – формирование «общечеловеческих ценностей». В эстетическом – наличие разных стилей и даже принципиальный отказ от стиля вообще. Проявлением этого кризиса стала ситуация перенаселения. «Излишки» населения выходили за пределы региона, прежде всего Палестины, и образовывали многоступенчатую внешнюю зону (диаспору, галут). Связи Земли Обетованной особенно сильны и интенсивны с районами Египта и Малой Азии. Эти районы, в свою очередь, представляют зону активного проникновения греческой и римской культур. Интервенция этих культур в зоны «диаспоры» и «Земли Обетованной» стала угрожающей самим основам еврейско-иудейской цивилизации. Теократическое государство переживало глубокий внутренний кризис уже в период эллинизации Востока. Как в любой переходный период, проявляется двоякая реакция на происходящее. С одной стороны, налицо пассивная реакция на происходящее, выражающаяся в повышении уровня социальной апатии и религиозности. С другой – обостряется национализм, и на этой основе проявляется стремление «нести истину» соседним народам (активный вариант) или уйти в «земли обетованные», которые, разумеется, надо вернуть под контроль «избранного народа». На своем «исходе» любая культура особенно много рефлексирует и все чаще упоминает о «конце истории» не столько как о достижении ее «цели», сколько о результате оторванности от «истоков», что выражается в ощущении собственной противоречивости, неорганичности и даже неестественности.

Складывание одного из евразийских «миров», естественно, сопровождалось ломкой прежних культур и деформацией «религиозных» представлений отдельных регионов. Ситуация значительно усугублялась далеко зашедшей сакрализацией общественной мысли и выстраиванием двух перспектив дальнейшего развития: в религиозной сфере политеизма, еще далеко не исчерпавшего свои резервы, и монотеизма, представленного различными синтетическими вариантами (гностицизм, неоплатонизм, иудаизм); в «философии» – идеализма и материализма. Разрушение прежнего «мира» сопровождалось либо обвинением прежних «богов», либо неверием в них. Особенно яркое отражение противостояние двух тенденций найдет в феномене первого «падения» Рима (410 г.). Решающий удар по прежнему политеизму и окончательное блестящее «оправдание» Бога будут связаны с именем Аврелия Августина и его трактатом «De civitate Dei» («О граде Божьем»). Однако уже на рубеже «эр» в наиболее проблемном районе Средиземноморья – на Ближнем Востоке – идут интенсивные духовные поиски, вырабатываются планы политических изменений и социальных преобразований во все более интернационализирующемся средиземноморском сообществе. В конечном итоге парадигма «рассеянного» этноса (на еврейском материале) будет сформулирована в Талмуде. Комплекс же идей Иоанна Крестителя – Иисуса Христа явится одним из вариантов «ответа» на сумму внутренних и внешних вызовов для «стационарного» общества.

Особое значение в этот период снова получает проблема отношения к своему «богу», который допустил разрушение прежнего порядка или не смог его предотвратить. Фактически это снова проблема теодицеи.

Поскольку проблема поисков «виновника» крушения «мира» особенно четко ставится в переходные периоды, есть смысл говорить о третьем значении самого термина как обозначении проблемы обострения зла. Именно в такое время происходит не только критика того или иного божества, но и поиски «правильного» бога, который «придет» и «спасет».

Рассмотрение новозаветной теодицеи наталкивается на известные трудности, ибо библейские книг представляют собой пример классического «нерасчлененного» текста традиционного общества. Различные сюжеты и проблемы в них не рассматриваются упорядоченно. Тем не менее сама по себе проблема настолько злободневна для времени Христа и настолько характерна для иудейской традиции, что ее вычленение вполне возможно.

Иисус Христос фактически осуществляет так называемую «реновационную» операцию по возвращению к идеям Торы. Хотя проблема теодицеи, прежде всего, аксиологическая и Христа современники воспринимали очень часто лишь как этика и софиста, он отталкивался в вопросах космологии, гносеологии и т. д. от Торы. Основные христианские принципы (единобожие / монотеизм, откровение / ревеляционизм, творение / креационизм, предопределение / провиденциализм и др.) принципиально ничем не отличаются от идей всего метарегиона. Разумеется, надо учитывать и его широчайшую эрудицию, космополитичность мировоззрения, неопределенность этнического и социального положения, несомненную харизматичность, антипатию к профессиональной философии.

Христос согласно Мф прямо употребляет термин «возрождение» (греч. Палингенезия, русск. «пакибытие») как своеобразное «творение заново» (Мф. 19 : 28; Тит 3 : 5; Рим. 8 : 19–23).

Важнейшей онтологической предпосылкой новозаветной теодицеи, связанной, разумеется, прежде всего с именем Христа, является, как и в Ветхом Завете, теоцентризм. В Послании к евреям добавляется, что «Бог, многократно и многообразно говоривший издревле отцам в пророках, в последние дни сии говорил нам в Сыне» (Евр. 1 : 1,2). Для поддержания особых отношений с Богом необходимо выполнять его условия: «Итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов» (Исх. 19 : 5), «будете ходить в заповедях Моих и уставы Мои будете соблюдать и выполнять» (Иез. 36 : 27), «будете Моим народом, и Я буду вашим Богом» (Иез. 36 : 28). Так же будет и при «новом завете»: «Итак идите … уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века.» (Мф. 28 : 19).

Основой возможного спасения должна быть именно идея Бога: «Ищите… царства божия и правды его и… все приложится вам» (Мф. 6 : 33). Бог и правда едины, сам Бог не может переступить пределы правды. Выражение «Царство Божие» толкуется таким образом, что ВНОВЬ признается власть Бога над всеми существами Вселенной. Включается сюда и вечность в пространстве и времени. Наиболее часто цитируются слова Христа: «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною!» (Мк. 8 : 34; Мф. 10 : 38; 16 : 24; Лк. 9 : 23; 14 : 27). Он говорит это до ареста и казни, значит, имеет в виду древнее обозначение последней буквы алфавита, которая является знаком принадлежности Яхве (Э. Динклер).

Однако к «именам» Бога, обозначенным ранее и свидетельствующим об его активном участии в жизни «избранного народа», Христом добавляется еще одно важнейшее, несомненно, культурообразующее – Отец. Отныне Бог становится не верховным правителем, как это характерно для традиционного иерархического общества, а опускается до каждого отдельного человека. Он – Отец всех и каждого, любящий, заботящийся. Он становится фактом личной жизни. Неслучайно Христос настаивает на «детском» имени «отец». Гнев уже не является основным свойством Бога. «С посланием Иисуса изменилось все: люди, отпавшие от Бога и виновные друг перед другом, вступают в новые отношения с Богом, приблизившимся к ним, как отец, простившим им грехи и пригласившим к своему столу и в свое сообщество». Это представление совершенно не характерно для Ветхого Завета. Притча о блудном сыне демонстрирует новое отношение Бога-Отца к сыновьям, основанное на бескорыстии и ненасилии. Но и сыновья должны стать «детьми», проявляя открытость и доверчивость. Только христианин имеет право называть Бога Отцом, ибо это предполагает особые отношения, основой которых является идея «Завета» из Торы. Это принципиально важно для новой культуры, ибо, по мнению апостола Павла, после проповеди Христа человек начинает воспринимать себя «уже не рабом, но сыном». «Высшее и чистейшее представление, которое возможно в границах монотеизма, доходит до идеи сыновства всех людей по отношению к Богу-отцу». В ответ на знаменитый вопрос Пилата об истине Христос подчеркнул, что истина есть только на небе. Даже если вопрос Пилата о наличии истины на земле риторический, Христос в своем ответе предельно серьезен, ибо, по его мнению, зло на земле сильнее добра. Христиане фактически возродили множественного бога Элохим «с его сочувствием к людям, изрядно притупленным у Яхве» как Бога царства Давида. Христос все же не выходит за рамки геронтократически-авторитарной модели: даже добрый «отец» все равно остается старшим и потому оказывает покровительство, творит суд и дает прощенье. Эта модель станет и европейской. Монотеистическая идея «Бога» в то же время фактически закладывала основы концепции абсолютной согласованности всех процессов, происходящих во Вселенной. Сам беспрекословно подчиняется воле божьей, даже в своей знаменитой молитве: «Впрочем, не моя воля, но твоя да будет!» (Лк. 22 : 42), хотя и не «видит» в этот момент Бога («Элои, Элои! Ламма савахфани! – Боже мой, боже мой! Для чего ты меня оставил?» (Мф 27: 46; Мк 15: 34; Псалом 22:1).

Критерием становится любовь к Богу, который дает истину: «кто любит Бога, тому дано знание от Него» (1 Кор. 8 : 3), ибо «Бог знаний Господь есть» (Притчи 2 : 6). А счастье всегда связывалось со знанием: Felix qui potuit rerum cognoscere causas (Счастлив тот, кто мог познать причину вещей).

Христос действительно «принес миру не новые философские доктрины, не проекты общественных реформ и не познание тайн потустороннего. Он в корне изменил самое отношение людей к Богу, открывая им тот Его лик, который прежде лишь смутно угадывался». «Восстановилось то, что было разрушено грехом: человек вновь возымел возможность обрести Бога. С пришествием в мир Иисуса Христа Бог вновь открылся человеку, ибо Христос – есть образ Бога невидимого». «В Иисусе Христе достигло высшей точки самораскрытие Бога». Само имя Христа превратилось в краткий символ веры любого христианина, поверившего в то, что Иисус из Назарета действительно является Христом (мессией).

Теоцентрическая позиция Христа позволяет ему заложить основы доктрины провидения. Слово «провидение» практически ни разу не встречается в Библии, но христианская доктрина как таковая фактически развивается на ее основе. В еврейском варианте нет слова, которое впоследствии звучало бы как «провидение, промысел», а греческий вариант ̟ρονοία (pronoia) используется для обозначения человеческого предвидения (Деян 24:2; Римл 13:14; 12: 17; II Кор. 8 : 21; Тим. 5 : 8). О Божественном предвидении говорится лишь дважды (Прем. 14 : 3; 17 : 2). Тем не менее Христос всячески вспоминает и подчеркивает существование Божественного замысла и его активное действие в истории. Евангелист Марк говорит, что когда Иисуса спросили, «какая первая из всех заповедей?», он ответил: «Первая из всех заповедей: ʺслушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею: вот, первая заповедь!» (Марк, 12 : 29–30). Это краткий пересказ того, что говорится в Торе: «Слушай, Израиль! Господь – Бог наш! Господь один! Люби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоей и всем существом твоим. Да будут слова эти, которые Я заповедаю тебе сегодня, в сердце твоем. И тверди их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась, и вставая. И навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкой меж глазами твоими. И напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих» (Втор. 6 : 4–9). Все события в этом мире происходят в согласии с волей Всевышнего, никакое событие не совершается против Его воли, ибо Он всемогущ. Это подтверждается словами Христа (Мф. 10 : 29–30).

Творение человека Богом есть одновременно определение характера отношений двух космических фигур. Если Бог есть Отец людей (всех и каждого), то человеку остается только следовать ветхозаветному совету: «Предай Господу путь свой, и уповай на Него, и Он совершит» (Пс. 36 : 5). Люди должны просто просить Бога («Хлеб наш насущный дай нам на сей день», Мф. 6 : 11) и не тревожиться ни о завтрашнем дне, ни о своей жизни, ибо Бог знает все о их нуждах и проблемах (Мф. 6 : 25–34; 10 : 28–31; Лк 6 : 34; 12 :

22–32; 21 : 18). Ап. Павел введет в эту парадигму уже самого Христа и скажет, что «любящим Бога… все содействует ко благу» и ничто не может отлучить от любви Божией в Иисусе Христе (Рим. 8 : 28. Люди уже освобождены от беспокойства о своем земном будущем (Мф. 6 : 25–34).

Уже восприятие истории Лукой «объединяет библейскую веру в Бога и греко-римскую веру в Провидение». Христианская картина истории впервые, пожалуй, предельно четко и обоснованно поставит проблему соотношения объективных и субъективных факторов развития человеческого сообщества. Единственным объективным фактором, т. е. силой, не подвластной воле и сознанию отдельного человека и всего человеческого сообщества, является Бог. Именно его «промысел», т. е. воздействие, обусловливает целесообразный и в то же время бессознательный характер исторической эволюции.

Нарушения связи человека с человеком – непосредственное свидетельство и критерий нарушения связи человека с Богом. Именно так воспринимает исторический процесс библейская традиция. «Реновационная» операция Христа приводит к «восстановлению» связи между Богом и Человеком, порождает социальный и политический оптимизм, «обновляет» Завет. В мире правит закон энтропии (разрушения и деградации). Ему противостоит Бог, в котором человек находит не только покой, но и порядок, единство. Микрохаос человека преодолевается через Бога.

Христос фактически отвергает «многозаветную» модель и противопоставляет ей идею единственного «завета» как «нового», который «обновляется» однократно в критический момент истории, становится «новым», т. е. первозданным, очищенным от искажений и неверного толкования. Он – вечно новый (греч. Кайнос, лат. Novus; Hic est enim canguis mens novi et aeterni testamenti – Это моя кровь Нового и Вечного Завета). Закон дается однажды и навсегда и необходимо вернуться к его истокам: «Ты знаешь, что Яхве, твой Бог – есть Бог, Бог верный, блюдущий завет и милость любящим и блюдущим его заповеди на тысячу поколений» (Втор. 7 : 9). В Вульгате это подчеркнуто особо: in sanguine testamenti aeterni Dominum nostrum Iesum (кровию завета вечного, Господа нашего Иисуса) (Евр. 13 : 20). В то же время идея «нового» завета носит, как и «закон», динамический, а не статический характер, ибо рассчитана на неопределенный срок, отрицая актуальную эсхатологию и заменяя «конец света» (тайна эта «не человеческая») на «второе пришествие» Христа.

«Завет» снова приводит в «равновесие» «богово» и «кесарево». Подобную же операцию впоследствии проведет и Мартин Лютер, выдвинув принцип sola scriptura (Только Священное Писание является единственным источником Слова Божьего). Но для Лютера Богом будет прежде всего Христос.

Иисус заявляет совершенно определенно, что основа, на которой базируется праведность человека и путь достижения Царства Божьего, – это закон Моисея. Тора как Закон важна именно потому, что определяла «движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека», она – «некий священный план» развития мира, и потому в ней сосредоточены необходимые для этого «важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека». Ряд авторов даже настаивает на «реиудаизации» христианства и утверждает в связи с этим, что Христос на самом деле ставил перед собой задачу распространить еврейскую религию среди неевреев; будучи «Торой во плоти», он открывал ее смысл язычникам. По Ф. Ницше, сработал «иудейский инстинкт вдвойне». С I в. н. э. не прекращается традиция рассматривать Христа как лидера национально-освободительного движения или даже террориста. Однако он одинаково дистанцируется как от зилотов с их призывом к вооруженной борьбе, так и от апокалиптических кругов.

Христос сохраняет главное в Торе – представление о том, что только Закон может обеспечить развитие мира от простого к сложному, от примитивного к истинному, от хаоса к «миру», обретение и соблюдение Завета и в итоге, говоря словами Н. Бердяева, «встречу народа с Богом путем истории».

Фактически тем самым осуществляется и антроподицея. Внешнее впечатление о том, что всю вину Христос возлагает на человека, обманчиво. Бог не нуждается в мире и творит его для человека. После грехопадения человеческая душа утратила первобытную чистоту, но следы образа Божия в ней остались. Но при этом падение человека было так глубоко, что сам по себе он никогда бы не мог выйти из этого состояния, если бы Бог не послал своего сына. Через жертву Бога люди искуплены от гpехa и возрождены (1 Иоан. 2 : 2, Рим. 5 : 17–19, Еф. 1 : 4, 2 : 4–7, 1 Тим. 2 : 4–4).

Новые христианские представления о взаимоотношениях Бога и человека отрывали человека от природы и впервые создавали предельно социологизированную картину истории. Провиденциалистская концепция Торы в результате интерпретации ее новозаветными авторами фактически эволюционировала в универсальную теорию, позволившую, хотя и в специфическом виде, но на достаточно высоком для своего времени уровне, установить закономерность мировой истории. Рамки локальной истории были раздвинуты до всемирно-исторических масштабов.

Отсюда следует, что библейско-христианский человек принципиально отличается от традиционного человека первобытнообщинного периода именно тем, что не является частью природного мира, не просто выделяется из него, но и начинает строить свой собственный «мир». Этот мир становится миром человека, а не Бога. Всю вину за существующее в мире зло человек должен возлагать на себя. Именно такую точку зрения четко выскажет впоследствии Апостол Павел (Римл. 9:6–25). Бог лишь осуществляет свой «промысел» в нем, т. е. помогает человеку. Мир из «видимого» платоновского превращается в реальный и единственный. Это и не гностический каузальный мир, являющийся продуктом человеческого сознания. Человек не создает виртуальный мир и не наблюдает мир отраженный, он действует в мире реальном, «материальном», т. е. созданном в результате особого акта «творения». Бог и Человек как бы делят все бытие на свои «сферы влияния». Человеческий мир естественно несовершенен, но и Божественный – всего лишь лучший из миров.

Человек становится богоподобным существом еще и потому, что начинает обладать некоторыми функциями Творца, прежде всего, как это ни парадоксально, креативной. Впервые бытие начинает определяться сознанием, хотя впервые же проблема соотношения «бытия» и «сознания» становится «основным вопросом» всей общественной мысли. В результате в формирующейся христианской культуре найдет яркое отражение очень своеобразное отношение к миру, которое можно назвать «искусственным». Речь не идет о каком-то негативном значении этого выражения. Это – принцип, и он находит свое выражение, прежде всего, в самой идее «строительства» нового мира, в постижении «воли Бога», любви как основе универсальной морали, цели истории как принятии «истины» и т. д. «Обратная» же сторона культуры будет богата революционными призывами и в то же время эстетическими утопиями, основывающимися на произвольном утверждении о том, что «красота спасет мир».

Принятие истины выводится на первый план как залог двойного спасения: на земле (то, что должен был сделать Мессия) и на небе. Именно дихотомия «вера – неверие» позволяет окончательно отделить овец от козлищ, пшеницу от плевел, праведников от грешников. Идея конца света, пессимистическая и страшная, отходит на задний план. Он превращается в «дамоклов меч», которого должен бояться каждый верующий и неверующий, которому постоянно твердят о возможности Суда в любую секунду. Однако идеи «истины» и «веры» становятся краеугольным камнем и лозунгами нового этапа в развитии человечества – этапа строительства и «возвращения в Эдем».

Христос разбивает прежний синтез сакрального и секулярного как форму «ветхой» культуры, обветшавшей и испорченной. Формула «Богу Богово, кесарю кесарево» была призвана доказать «тупиковый» вариант развития двух типов культуры. Это – формула «распада культуры». Из истории «ушел» Бог, но его место заняли политические интриги, социальная борьба, межэтнические столкновения, «столпотворение богов» и «языков». Христос категорически не согласен с фактически общепринятым мнением, что это и есть «объективные факторы», действию которых должен подчиниться человек. Они не созидательны, не творят, а разрушают историю, лишают ее последнего смысла. Их надо отбросить как «кесарево» и вернуться к «богову». Время Христа – это время, которое не только нами воспринималось как рубежное и конечное. Сам Христос, а вслед за ним и его ученики, говорят о совершившейся «полноте времени». «Порча» людей и общества для них не случайна, ибо из жизни людей ушел Бог, и человек самонадеянно встал на его место. Это пугало первосвященника, когда он допрашивал Христа, но это не меньше поражало и волновало самого Христа. Он скрупулезно фиксирует «концы» прошлого (Мк. 3 : 26; 1 Пет. 4 : 7; От. 1 : 8, 21 : 6).

Акцент на едином и единственном Боге требует, чтобы его «признание» человеком сопровождалось доброжелательной реакцией божества, которое начинает покровительствовать людям, – тем, разумеется, которые «отделили» его от остальных богов и берут на себя обязательство наложить бойкот на общение с ними («да не будут тебе бози иные, кроме мене»). В случае с Христом это лже-христы. Точнее будет все же, видимо, говорить о том, что он в соответствии с иудейской традицией ожидал «ахрит хаиамим» («конца времен»). Но слово «конец» означает и «цель», утверждение Цели. Помощь Бога проявляется в даровании им «избранному народу» в результате «откровения» комплекса необходимых моральных ориентиров и рецептов. Это именно комплекс, ибо целен и структурно полон (Тора, Даодэцзин, Коран).

У Христа это подчеркивается акцентированием на одном из важнейших положений Торы о том, какой должны быть любовь к Богу и Человеку. Он фактически создает концепцию двуединой любви. Он сближает «любовь к ближнему с любовью к Богу почти до полного отождествления» и тем самым снова воедино соединяет «мораль и религию». Смешение Истины с не-истинами и лже-истинами создает угрозу информационного хаоса, «смысловой какафонии». В то же время, его отношение к любви предельно своеобразно: впервые в истории любовь распространяется даже на врагов. Завет любви к врагам – «собственность» только Иисуса: «в евангелиях мы слышим этот завет только из его уст», хотя само понятие «любви» он тоже позаимствовал у Моисея (Мк. 12 : 28–31).

Существенным признаком переходного характера культуры является изменение отношения к человеческим чувствам и эмоциям. Как в любую «ренессансную» эпоху Христом делается особый акцент на свободе размышлений и чувствований. Об этом говорит уже то, что на первый план он выводит понятие «любви», которое тоже позаимствовал у Моисея (Мк. 12 : 28–31). Усложняется или даже меняется психология людей, эмоции приходят в конфликт с идеями, становятся «неуправляемыми». Для их постижения применяется «древний» принцип similia similibus (подобное подобным) – постигать эмоции эмоциями, страсти страстями, интересы интересами, т. е. сопереживать, сочувствовать. Как Тора обосновывает Новый, так и поведение древних должно обосновывать поведение современных людей.

Традиционный человек «боялся» погубить свою душу излишней привязанностью к земному (Г. Штокмайер). Любая сложившаяся идеология не осмысливает телесной жизни, чаще всего она просто отрицает ее, а в переходную эпоху широко распространяется интерес ко всему земному и человеческому, и тема любви становится одной из центральных в культуре. В Танахе есть много описаний любви, однако частотность основного слова для ее обозначения ('ahăbā как любовь между мужчиной и женщиной, себялюбие, любовь бога и любовь к богу) обнаруживает четкую тенденцию к понижению. Теперь же «любовь» воспринимается, во-первых, эмоционально, а, во-вторых, как жизненно важная философская категория, какой она была в «древности» (например, у Эмпедокла и Платона). Любовь Христа не связана с чувственностью, ибо предполагает заботу не о себе, а о другом человеке (Ин. 15 : 12). И здесь он, вероятно, идет от Торы: «люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19 : 18). Однако если в иудаизме это положение воспринимается как запрет, то Христос требует активной, воспитующей любви. Заповеди-запреты заменяются на евангельские «заповеди блаженства».

Осмелюсь возразить А. С. Пушкину («Но провидение не алгебра, Ум человеческий…не пророк, а угадчик… невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения» – Полн. собр. соч. М., 1949. Т. XI. С. 127): провидение – алгебра, а ум человеческий действительно пророк, а не угадчик, но лишь в условиях «состоявшейся» культуры. На стыках же культур он попадает под власть «случая», но, как замечает сам поэт, случай все равно остается «мощным, мгновенным орудием провидения», просто человек с ним ЕЩЕ не сталкивался. Случайное в данном случае не просто редкое и непостоянное, а еще и доселе неведомое.

Христос требует от каждого отдельного человека задуматься над смыслом творящегося вокруг, над сутью происходящих событий. Человек должен быть не только их участником или очевидцем, он обязан как соучастник исторического процесса, космическая фигура, партнер Бога, их осмыслить. Мало констатировать очевидную для всех «испорченность» бытия, мало понять причины этой испорченности, надо изменить мир.

Человек «Возрождения» оказывается предоставленным самому себе и лично, индивидуально ответственным за свои проступки: «итак каждый из нас за себя даст отчет Богу» (Римл. 14 : 12). Наблюдается, по терминологии Гегеля, «реакция индивидуумов против законной власти». «Историческая значимость Христа проявляется в том, что благодаря ему была разработана новая система ценностей, за основу которой взята человеческая личность». Главное, что любовь не творит зло (Римл. 13 : 10), она даже больше, чем вера и надежда (1 Кор. 13 : 13) и, действительно, «больше всех всесожжений и жертв» (Мк. 22 : 23). По Христу, любовь вместе с раскаянием и верой является прямым поводом для отпущения грехов (Мф. 9 : 2; Лк. 7 : 47). Присутствие Бога в мире проявляется не внешне, а в тихом и слабом голосе любви и совести. Как писал В. С. Соловьев, «изо всех религий одно христианство рядом с совершенным Богом ставит совершенного человека, в котором полнота божества обитает телесно».

«Свобода», которую приносит знание «истины», давала возможность и право начать новый ряд событий и рецептов, ибо новое общество в условиях кризиса должно было быть гибким. Христа не устраивают прежние представления об истине, сложившиеся в различных философских и религиозных учениях, как не интересуют его и «истины», полученные экспериментальным путем. Он фактически возрождает связку «эмэт» – «эмуна», где «эмэт» есть нечто, твердо установленное, прежде всего Богом, и действительно существующее. В Новом Завете это слово часто заменяется на близкое по значению «алетейя». «Эмуна» – основывающаяся на этом вера в неизменность Бога и созданного им мира. Поиск этой истины – обязанность каждого человека, «человек должен стремиться к постижению истины, и он человек в той мере, насколько ему удается выполнить эту задачу». Заметим при этом, что возобновленная Христом идея Завета фактически делает акцент на величии человека, ибо человек есть партнер Бога по завету. Каждый человек обладает Божественным достоинством.

Это же дает возможность Христу говорить о наступлении нового этапа в развитии мира: «С сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк 16: 16). Речь идет уже не только о данном народе (ам), но и других народах (гоим).

Христианство фактически окончательно сформулирует теодицею в виде трилеммы, когда проблема зла сводится к попыткам примерить три убеждения: 1) Бог всемогущ; 2) Бог полностью добр; 3) Зло существует. Любые два из них могут считаться истинными, но все три одновременно не могут являться правдой. Даже люди делают все возможное, чтобы зла стало как можно меньше, а почему этого не делает всемогущее божество, которое по определению должно бы быть в состоянии полностью уничтожить зло.

Христос не дает сколько-нибудь окончательного решения этой трилеммы. Он принимает традиционный библейский вариант, подразумевающий существование свободной воли человека. Он в действительности, как уже говорилось, не рассматривает проблему происхождения зла, а опирается в этом вопросе на Тору и акцент делает на борьбе с известным злом. Моисеев закон приспосабливается, переходя из внешней сферы человеческой жизни во внутреннюю, приобретая вместо «формально-юридического» «душевно-духовное значение». Проблема зла, таким образом, переходит в практическую плоскость.

Декалог сохраняется как основа нравственности: «если хочешь войти в жизнь, соблюди заповеди» (Мф 19: 17, говорит Христос богатому юноше). Декалог рассматривает проблемы отношения человека к Богу и ближнему. Это суть «Моиссева учения». Именно это подчеркивает Христос и повторяет: «не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй» (Мф. 19 : 18). Именно это учение он отстаивает, упрекая фарисеев в фактическом его забвении («зачем и вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего?») и вспоминая слова Исайи о людях, которые пытаются в противовес Божественным сформулировать «человеческие заповеди» (Мф. 15 : 1–9).

Акцент Христос делает именно на практической этике. Так, Мк. (10 : 19) демонстрирует, что он перечисляет только «этические» заповеди, но не упоминает «религиозные». Это «вольное» перечисление заповедей, когда он к тому же не упоминает десятую заповедь, но вводит совершенно новую «не обижай», говорит о том, что он пытается найти их суть, выявить лежащий в их основе алгоритм. Этот алгоритм и есть «золотое правило этики», которое Христос развивает дальше: «во всем, как хотите, чтобы люди поступали с вами, так с ними поступайте и вы» (Мф. 7 : 12). В иудаизме считалось, что заповедей Яхве надо придерживаться только в пределах «земли обетованной». Книжники прибавляли лишь «поправки» (новые правила) к Закону, а Христос обращается непосредственно к истокам Завета, прежде всего к Декалогу как «подлинному Моисееву наследию». Он сохранит зафиксированное в Торе требование к человеку быть «богоподобным» существом: «святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19 : 2).

Идеи Христа станут основой для последующей новозаветной теодицеи (в «узком» смысле этого слова). Они остаются «центром» размышлений, а его высказывания (апофегматы) – внутренним центром Евангелий. Павел откровение Христа называет «эпигносисом» («полным знанием»), которое выше любой истины, особенно «гносиса» людей, живущих «плотским» умом. (Кол. 2 : 18). Он даже ставит Христа выше Моисея: «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Иисус Христос» (1 Тим. 2 : 5). Если сначала «небо скрылось, свившись как свиток» (Откр. 6 : 14), то потом ситуация изменилась благодаря деятельности учеников воплощенного Бога: «Вы – письмо Христово, чрез служение наше, написанное не чернилами, но духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2 Кор. 3 : 3). При этом фактически переосмысливается значение слова «евангелие». Если в устах Христа и его ближайших сподвижников оно означало «весть» как спасающую «истину», «весть, которую принес Иисус», то теперь оно фактически означает «весть» о Христе, его смерти и воскресении, «проповедь о спасительном деянии Бога во Христе». Христос из исторической личности превращается в теологему. Идея «воплощения» как «инхронизация» (вхождение во время, в греческой традиции) начинает новый темпоральный ряд. Спасает фигура («деяния») Христа, а не его идеи.

Здесь невозможно не упомянуть мнение Ф. Ницше о том, что «был один христианин, и тот умер на кресте. Само евангелие умерло на кресте». Павел – носитель «дурной вести», дисангелия. «Ведь что такое, если подытожить, христианская вера? Это лишь непоколебимая уверенность в Христе, либо вообще ничто… Не хочешь об этом думать? Значит, ты погиб» (Мигель де Унамуно).

Павел пойдет и дальше, в его посланиях заметен переход от рассказа о Христе и его судьбе к изложению новой «мудрости», которая становится все более непонятной для простого человека и нуждается в толковании и разъяснении. Тем самым закладывались основы христианской теологии.

Он создает фактически новый педагогический норматив, присоединяя к «закону» Моисея «истину» Христа: «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности; да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен» (Тим. 3 : 16–17).

Глава 4

Представление об истории в Новом Завете

Ибо как метод истолкования природы состоит главным образом в том, что мы излагаем собственно историю природы, из которой, как из известных данных, мы выводим определения естественных вещей, так равно и для истолкования Писания необходимо начертать его правдивую историю и из нее, как из известных данных и принципов, заключать при помощи законных выводов о мысли авторов Писания.

(Б. Спиноза)

Что есть человек, говорит ему его история.

(Вильгельм Дильтей).

Клио предстает не пассажиром в вагоне, катящемся по рельсам от одного пункта к другому, а странницей, идущей от перекрестка к перекрестку и выбирающей путь.

(Лотман Ю. М.).

По мнению М. Блока, «христианство является религией историков». Здесь имеется в виду, что христианство действительно является «исторической» религией, настолько важно в ней представление об истории и само понятие «история». Именно на историческом материале показывается необходимость и эффективность действия парадигмы («Бога»). Поэтому для христианского опыта история священна, причем священной является не только «священная» история, но и история всего человечества. Поэтому же необходимым критерием «истинности» исторического опыта является то, что «истина» познается не индивидуально, а всеми людьми. Этот же принцип обязателен для всей европейской традиции, достаточно вспомнить слова Гераклита о том, что «мы пребываем в истине, когда общаемся, если же обособляемся – заблуждаемся». Здесь так же важен именно библейский подход, который будет развиваться в средневековом христианстве. Как писал в своем трактате «Напоминание» (Commonitorium) монах V в. Викентий Лиринский, «In ipsa item Catholica Ecclesia magnopere curandum est ut id teneamus quod ubique, quod semper, quod ab omnibus creditum est» (Таким образом, в самой католической церкви необходимо держаться того, во что верили везде, всегда и все»).

Renovatio Christi

Иисус Христос фактически осуществляет так называемую «реновационную» операцию по возвращению к идеям Торы. Христос, согласно Матфею, прямо употребляет термин «возрождение» (греч. Палингенезия, рус. «пакибытие») как своеобразное «творение заново» (Мф. 19 : 28; Тит 3 : 5; Рим. 8 : 19–23). «Возрождение» Торы Христом есть проявление универсального закона развития культуры в целом. Идея «возвращения – обращения» (conversion) присуща всей средиземноморской культуре.

Причины этого «возвращения» многочисленны. Ближневосточный регион на рубеже эр переживает всесторонний кризис: экономический, социальный, политический, культурный и идеологический. Проявлением этого кризиса стала ситуация перенаселения. «Излишки» населения выходят за пределы региона, прежде всего Палестины, и образуют многоступенчатую внешнюю зону (диаспору, галут). Связи Земли Обетованной особенно сильны и интенсивны с районами Египта и Малой Азии. Эти районы, в свою очередь, представляют зону активного проникновения греческой и римской культур. Интервенция этих культур в зоны «диаспоры» и «Земли Обетованной» становится угрожающей самим основам еврейско-иудейской цивилизации. Теократическое государство переживало глубокий внутренний кризис уже в период эллинизации Востока. В ответ на это идут интенсивные духовные поиски, вырабатываются планы политических изменений и социальных преобразований во все более интернационализирующемся еврейском сообществе. Это особенно важно, ведь в соответствии с практически общепринятой точкой зрения «Клио» не могла родиться в ближневосточном обществе, которому не присущи динамизм и бурные изменения во всех сферах жизни. В конечном итоге парадигма «рассеянного» этноса будет сформулирована в Талмуде. Комплекс идей Иоанна Крестителя – Иисуса Христа является одним из вариантов «ответа» на сумму внутренних и внешних вызовов.

За основу рассуждений Христа о прошлом и будущем человечества берутся базовые идеи средиземноморской цивилизации: Бог как надъестественная сверхличность, креационизм, провиденциализм, «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Завет Бога с Человеком как цель космического бытия и др. Все эти идеи в развернутом и всесторонне обоснованном виде сформулированы именно в Пятикнижии. Основные задачи Торы как Закона можно сформулировать следующим образом: равновесие общества и окружающей среды и стабильность в обществе («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24).Поэтому Христа очень часто современники воспринимают как всего лишь этика, софиста. На самом деле, он отталкивается в вопросах космологии, гносеологии и т. д. от Торы. Основные христианские принципы (единобожие / монотеизм, откровение / ревеляционизм, творение / креационизм, / предопределение / провиденциализм и др.) принципиально ничем не отличаются от идей всего метарегиона. Танах не удовлетворяет в полной мере все иудейское общество, ибо максимально непротиворечив был лишь для второй половины первого тысячелетия до н. э.

Понимание «истории»

Дело и в том, что история любой цивилизации может быть представлена как история ее Текста: Тора – Танах – Новый Завет. Распределение трех Текстов, составляющих «Священного Писания», не случайно. «Новый Завет», «отрицая» Танах как Текст отдельного, хотя и большого региона, снова выходит на универсальный вариант, гибкий и пригодный для условий нового «плена», в который были уже не «уведены», а «выведены» представители «Избранного народа». Диаспора начинает восприниматься как инокультурный «плен», где происходит утрата «чисто иудейской культуры». Даже апостолы будут спорить о том, стоит ли «нести слово Божье» в диаспору.

Как можно судить на основе Евангелий, переакцентовка Текстов приводит к изменению и картины истории. Но прежде, чем говорить об этом, надо определиться с тем, что будет пониматься под «историей». Наиболее развернутое представление дано Р. Дж. Коллингвудом. Противопоставляя ее мифологии как «доистории», он выделяет четыре ее признака («особенности»): «1) она научна, т. е начинается с постановки вопросов, в то время как создатель легенд начинает со знания чего-то и рассказывает о том, что он знает; 2) она гуманистична, т. е. задает вопросы о сделанном людьми в определенные моменты прошлого; 3) она рациональна, т. е. обосновывает ответы, даваемые ею на поставленные вопросы, а именно – она обращается к источнику; 4) она служит самопознанию человека…». В современной исторической науке акцент делается на двух значениях слова «история»: «история – это последовательность событий, ситуаций и процессов в предшествующем развитии общества, т. е. в прошлом, и история – это отражение, исследование и описание этих событий, ситуаций и процессов в прошлом». Особенно категорично это выражено в текстах, имеющих «нормативное» значение для исследователей: «История (ίστορία) – исследование, рассказ, повествование о том, что узнано, исследовано; – 1) всякий процесс развития в природе и обществе; 2) наука, изучающая развитие человеческого общества во всей его конкретности и многообразии, которое познается с целью понимания его настоящего и перспектив в будущем»; «широко распространенное представление об истории как о прошлом…понимание истории как процесса человеческого бытия, как социального бытия, развертывающегося во времени». Ср.: «История есть такая наука, которая изучает и изображает в психофизической причинной связи факты развития людей, поскольку факты эти составляют проявление деятельности людей как социальных существ» (Бернгейм Э. Введение в историческую науку). Оставляя в стороне как вполне самостоятельную проблему формирования «современного» понимания «истории», укажу только на то, что оно в значительной степени формировалось под влиянием античных греко-римских представлений, особенно основательно приспосабливавшихся к нуждам европейской цивилизации в эпоху Возрождения. Как никогда верным представляется в настоящее время известное утверждение Л. фон Ранке о том, что «каждая эпоха стоит в непосредственном отношении к богу, и ее ценность основана вовсе не на том, что из нее выйдет, а на ее существовании, на ее собственном "я"». Искать такое развернутое и предельно социологизированное понимание «истории» на Ближнем Востоке в конце I тыс. до н. э. – начале I тыс. н. э. сложно и вряд ли целесообразно, в чем отчасти убеждает великолепное исследование И. П. Вейнберга. В тогдашней «истории» признаки Коллингвуда присутствуют скорее лишь в зачаточном состоянии. Историю можно представить в виде «педагогической проблемы», которую должно было решать человечество: на определенном этапе (в Эдемский период), под влиянием определенных причин (происки Сатаны) произошла грандиозная катастрофа (Первородный Грех). Человек оказался один на один с Миром, и для спасения необходимо «возвращение в Эдем». История, таким образом, понимается как «безбожный» период (от нарушения Адамова Завета до последнего «экзамена» в форме «Страшного суда»). С «помощью» античной мысли христиане рационализируют это представление, используют конкретные методы и наработки античной историографии и начнут детально анализировать «дорогу истории» с целью определения срока наступления «субботы». Тем самым представление об истории формируется как одна из базовых и отличительных идей европейской цивилизации.

В средиземноморском регионе к рубежу эр региона была широко распространена тенденция связывать развитие человечества с волей того или иного бога (митраизм, гностицизм, неоплатонизм и др.). Кульминацией является ветхозаветная модель «Завета», однажды заключенного с Богом и впоследствии неоднократно подтверждаемого или возобновляемого («многозаветная» модель: заветы Эдемский, Адамов, Ноев, Авраамов, Моисеев, Палестинский, Давидов). Множественность «заветов» должна была свидетельствовать о непрерывности «творения» этого мира, проявляющейся в помощи Бога, его «промысле». Однажды даже было высказано предположение, что ритуал возобновления Завета повторялся каждые семь лет. Так строится «картина истории». «Великим достижением иудаизма первого века нашей эры была его сосредоточенность на исторических событиях». История – чуть ли не единственная тема Ветхого Завета. Замечено, что истории в Пятикнижии придается особое внимание: 95 % текста посвящено рассказам о патриархах и Моисее, 4 % – о «дочеловеческой» истории. Попутно можно сказать, что древнееврейская литература, пожалуй, первой демонстрирует сложившееся историческое сознание, которое является особой формой каузального мышления, стремящегося в соответствии с потребностями политической жизни объяснить настоящее исходя из прошлого. Сущность исторического сознания весьма удачно определил В. А. Ельчанинов, полагающий, что оно заключается «в многообразном по форме отражении, оценке и эмоциональном переживании развивающейся во времени социальной действительности». Ключевым здесь является ощущение близости конца мира и порядка, ибо, как сказано в позднейшей хронике Псевдофредегара: «Мир стареет, и в нас ослабевает острота разума» (Mundus iam senescit, ideoque prudentiae agumen in nobis tepescit). Именно таким образом происходит «встреча народа с Богом путем истории» (Н. Бердяев).

«Новый» Завет

Христос, как уже говорилось, фактически отвергает «многозаветную» модель и противопоставляет ей идею единственного «завета» как «нового». Надо отметить, что сама идея «завета» могла существовать только на основе Торы, и в этом Христос тоже осуществляет «перекличку» со временем Моисея. В своих поучениях под Торой он понимает именно закон Моисеев. Во времена Христа ветхозаветный канон в нынешнем виде практически не сложился, но он ссылается все же на комплекс Пятикнижие и пророков (Небиим): «Моисей и пророки» (Лк.16 : 29; 24 : 27), «Закон и пророки» (Мф. 5 : 17; 7 : 12; 11:13; 22 : 40; Лк. 16 : 16, 29, 31; 24 : 27; Деян. 13 : 15; 24 : 14; 26 : 22). В Нагорной проповеди Иисус толковал Тору даже строже, чем было принято законоучителями его времени, а в конце заявил: «Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном» (Мф. 5 : 17–19). Читатель, незнакомый с ивритом – языком Торы, может не понять всю категоричность высказывания Иисуса об исполнении закона. Дело в том, что в иврите нет гласных, вместо них, под буквами ставятся знаки, которые не только заменяют гласные звуки, но и указывают, как читать текст: где сделать паузу, а где возвысить голос, т. е. дают указания об интонациях, с которыми читающий Тору должен произносить слова. Именно это имел в виду Иисус, говоря об йотах и чертах. Все должно исполниться в законе так, как там написано, вплоть до интонации! Не случайно Христос опирается в своей деятельности и проповедях на «малых сих», ибо так было легче «отрицать универсальную связь Моисеева закона с построенным на его основе обществом».

Ядром Торы, несомненно, являются Асерет Диброт («Десять заповедей», Декалог, Десятисловие – Исх. 20 : 1–17; Втор. 5 : 7–21). Эти заповеди фактически кодируют культуру, отличают ее от остальных культур. Они универсальны, ибо фактически описывают все возможные исторические и жизненные ситуации. «Свой» Бог как символ «своей» культуры поможет не только справиться с любой культурно-идеологической интервенцией, но и приведет туда, где есть наилучшие возможности для существования и процветания («Земля Обетованная»). «Земля Обетованная» становится проекцией Рая на земле, ведь там не только тучные поля и луга, изобилие плодов и животных, но и сам Бог, его Дом, который краше и надежнее всех человеческих жилищ. Отличительной является не только идея единобожия, но и свое понимание Бога как чистой духовности. Это обеспечивало легитимность борьбы с «язычеством», т. е. остатками полисных и племенных культур, и складывание единства «мира». Заповедь о субботе служила вечным напоминанием о начале мира, смысле его истории и их Причине.

Симптоматично, что заповеди ничего не говорят о культе и обрядах и тем самым делают акцент на «нравственности» восприятия всего Закона в целом. Их пронизывает идея «страха Божьего» как необходимости вечно равняться на Бога как моральный ориентир, осознавать его постоянное присутствие всегда, везде и во всем. Одной из основ этого корпуса является и идея миролюбия и дружбы всех со всеми. Для доцивилизационного периода характерно преобладание ситуативного подхода к праву, отсутствие абсолютных рецептов и запретов. Формирование единого этнокультурного пространства требовало точных и безоговорочных формулировок, абсолютной категориальности «религиозных» и «нравственных» парадигм. Десять заповедей, как и последующие предписания Христа, – аподиктичны, безоговорочны.

Вторая часть заповедей в свернутом виде содержит сакральные алгоритмы решения всех социальных и политических проблем, точное соблюдение которых приведет и к экономическому прогрессу («изобилию»), и к увеличению продолжительности жизни (возвращение к «мафусаиловым векам»), и к душевному спокойствию, ибо строгое соблюдение этих «правил» не позволит существовать бедным, обиженным, оскорбленным и нуждающимся. Именно таких людей позовет и Христос под свое знамя.

Евангелист Марк говорит, что, когда Иисуса спросили, «какая первая из всех заповедей?», он ответил: «Первая из всех заповедей: «"слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею": вот, первая заповедь!» (Мк. 12 : 29–30). Это краткий пересказ того, что говорится в Торе: «Слушай, Израиль! Господь – Бог наш! Господь один! Люби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоей и всем существом твоим. Да будут слова эти, которые Я заповедаю тебе сегодня, в сердце твоем. И тверди их детям твоим, и говори о них, сидя в доме твоем и идя дорогою, и ложась, и вставая. И навяжи их в знак на руку твою, и да будут они повязкой меж глазами твоими. И напиши их на косяках дома твоего и на воротах твоих» (Втор. 6 : 4–9). Христос, однако, не может считаться мозаистом, т. е. сторонником лишь учения Моисея, ибо мозаистские идеи были основательно ассимилированы и «истолкованы» позднейшим иудаизмом.

Вся проповедническая деятельность Иисуса в изложении Матфея проходит под знаком постоянных противоречий с Ветхим Заветом. Переходя из общины в общину и проповедуя в «домах собрания» (бэйт кнессет, по-гречески – синагога), он, возможно, идя навстречу чаяниям простых людей, отступает от строгих правил иудаизма. В его проповедях начинают звучать новые мотивы: «На Моисеевом седалище сели книжники и фарисеи; итак все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте; по делам же их не поступайте, ибо они говорят, и не делают: связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их; все дела свои делают с тем, чтобы видели их люди» (Мф. 23 : 2–5). Книжники и фарисеи на многое претендуют, а на самом деле лишь «вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Мф. 23: 24). Для фарисеев Христос был «невеждой в Законе», «ам-хаарец» (Am haarez, деревенщина), а следовательно, нечестивцем. «Невежда не боится греха, ам-хаарец» не может быть праведным». Своей притчей о ветхой одежде (Мф. 9 : 15–17) он фактически говорит о невозможности компромисса «между установленным им принципом искренности помыслов и старой обрядностью». Как и Лютер позднее, Христос делает акцент на покаянии, «ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 4 : 17–25). Акцент на «гласе с неба», который дает устное откровение, – тоже проявление антитекстовой реакции. Этим приемом будут пользоваться в будущем и еретики.

Состоявшаяся культура на основе программного Текста создает Текст, регулирующий жизнь общества. Именно такую роль в еврейско-иудейском обществе играл Танах. Этот Текст как бы становится между Богом и Человеком и помогает последнему «решать» проблему «спасения». Он представляет собой своеобразный механизм, который с помощью определенной шкалы (скажем, десяти заповедей и системы запретов и разрешений) определяет степень «чистоты» человека перед обществом и Богом. По мере эволюции общества и под влиянием внешней культурно-идеологической экспансии он перестает работать эффективно и появляется потребность его замены или, чаще всего, реконструкции. Что касается собственно Танаха, то он стал огромным связным текстом, а в таком случае, по наблюдениям Ю. М. Лотмана, нарастает «избыточность»: чем больше пройденный нами отрезок, тем легче предсказать еще не пройденную часть траектории». Однако в реальной жизни наблюдалось «столпотворение» «случайных» факторов, пришедших из-за пределов «Земли Обетованной», их сам Текст не понимал и не мог с ними справиться.

Именно это и делает Христос, когда отрицает Танах как Текст, не связующий Человека и Бога, а вставший между ними: «в Израиле не нашел я такой веры» (Мф. 7 : 10). Ко времени Христа иудаизм как религия не просто не работал, но в нем явственно стали проявляться такие кризисные черты, как стремление не столько изучать и объяснять мир и общество, сколько анализировать свои собственные методы, разрабатывать в деталях свой аппарат «истинного» описания действительности, критически переоценивать достигнутый опыт, искать свое место в сонме новых «языков», т. е. народов, религий и культур. Это не абсолютное отрицание, ибо любой Текст, созданный в ходе истории цивилизации, обречен на вечное существование как неотъемлемый элемент ее культуры, но неизбежно и его переосмысление в виде иного толкования, комментирования или перевода.

Отношение к Богу и «церкви»

В результате меняется и отношение к Богу. В христианстве сохраняется теоцентризм как одна из базовых идей европейской цивилизации. Основой новой религии должна быть именно идея Бога. Однако к «именам» Бога, как уже указывалось, Христом добавляется культурообразующее – Отец.

Как позднее в случае с М. Лютером, подобный подход фактически отрицает весь опыт предшествующей церковной организации (в данном случае «иудейское бремя»), который замещается непосредственным, индивидуальным союзом-заветом между каждым верующим и Богом, и тем самым открывается простор для складывания новой церкви, приспособленной к изменившимся реалиям. Ветхозаветные законы, по мнению Христа, нарушили справедливость, ибо установили фактически кастовый строй и различные виды неравенства. Между тем, по Моисею, все одинаково равны перед Богом, поскольку из-за первородного греха все в равной мере греховны и все одинаково участвовали в «клятвенном договоре» с Богом (Втор. 29 : 10–13). Такая общественная трансформация вполне объяснима. Идея равенства родилась еще в кочевом обществе, но в «Земле Обетованной» происходило оседание древних евреев на землю, они переходили к земледелию, и, естественно, устанавливалась социальная иерархия. Все же длительное время в этой маргинальной зоне сосуществовали земледелие и скотоводство, точнее происходил – переход от скотоводства к земледелию (братья Иосифа были скотоводами:

Быт. 47 : 3; 47 : 4–6). Постепенно в земледельческой среде рождалась идея землепользования и законодательно устанавливался запрет на продажу земли «навсегда». Рано появилась идея равенства всех перед законом: «закон один и одни права… да будут для вас и для пришельца, живущего у вас» (Числ. 15 : 16, 29; Лев. 24 : 22; Исх. 12, 49). Постепенно происходит переход к монархии. Моисей и Иисус Навин потомками воспринимаются как «диктаторы». Эпоха «судей» была переходной, аналогичной эпохе «республики» в Риме и греческой «демократии». Затем устанавливается и монархия.

Если перефразировать слова Л. Толстого, Христос предлагал формулу «Моисей минус церковь». По мысли Христа, новая церковь должна была быть общиной, состоящей из людей, связанных «братскими», т. е. равноправными отношениями. Он придавал исключительное значение достоинству каждой отдельной личности. Христос первым отказывается от «традиционных» отношений, например, когда общается с «оккупантом» – римским сотником. Его привлекает не этническая принадлежность, а вера (Мф. 8 : 5–10; Лк. 7 : 2–8). В какой-то мере это воспримет Павел, заявивший о том, что «нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3 : 28). Это же дает возможность трактовать Бога как покровителя не только отдельного этноса, но и всех народов на земле. В учении Христа происходит отказ от этноцентризма. Явление этноцентризма склонно воспринимать все жизненные явления с позиции предпочтения «своей» этнической группы, рассмотренной как эталон. Он есть «сочувственная фиксация черт своей группы». Складывается этноцентризм в течение ряда веков с помощью «двухвекторной» установки. С одной стороны, существует установка на самое себя, на этноцентр. С другой – остальные народы рассматриваются именно с этой этноцентристской позиции. Этнические «предубеждения – это не просто личные или индивидуальные установки, но установки одной (количественно превосходящей) социальной группы по отношению к другой, которые разделяются всеми или большинством членов группы и которые помещены в исторические, экономические и социальные структуры». Таким образом, складывался этнический «замок», связанный с этноиудеоцентризмом, который Христос и открывает. Он прямо выступает против этнической исключительности. «Братом» и «ближним» может и должен быть любой человек. Можно согласиться с А. Менем, что «Евангелие разрушило преграды, издавна разделявшие людей».

Это особенно интересно, если учесть, что в рамках Римской империи шел процесс складывания бицефального устройства мира, вырабатывались две могущественные силы – единодержавие и единобожие. Монархическая модель общества отодвигает на задний план предка («деда», «прадеда») и государство становится «отчизной». Таковой оно начинает восприниматься и подвластными народами. Император начинает рассматриваться как отец всех и вся (народов, миров, правителей, отдельных людей). «Оборотной стороной», естественно, станет самовластье императоров Поздней империи. Их власть буквально обожествляется. Александр Македонский считался явившимся на землю богом (∆εòς έ̟ιφανης), спасителем, дарующим мир и жизнь. Римский поэт назвал Августа praesens divus («божество, живущее рядом с нами») (Гораций. Оды. III:5). В Средиземноморье идет и процесс складывания особой формы политеизма – генотеизма, когда из множества богов выделялся один, главный (Яхве, Митра, Юпитер), и религиозный культ концентрировался вокруг него. Однако ни один из «известных» богов, связанных с крупной, развитой культурой, не мог быть принят в качестве «главного» и «единственного», тем более «единого» бога метарегиона (империи). Еврейский прозелитизм достигает большого распространения, но только «чужой» христианский Бог мог сыграть такую роль. В результате в смертельной схватке за будущее столкнулись «Агнц» (Ecclesia Catholica) и «Зверь» (Imperium Romanorum). Неудивительно, что средиземноморское общество еще долго скептически и негативно относилось к ситуации в империи.

В неразрывной связи с понятием «Бога-Отца» выдвигается на первый план и образ «Сына». «Отец» и «сын» – символы начала и перспективного продолжения истории. Под сыном чаще всего понимается первородный сын, который становился духовным наследником (ср. рассказ о «споре» Исава и Исаака). Понятие «сына» – одно из сложнейших в средиземноморском культурном арсенале. Здесь достаточно отметить, что снова налицо своеобразная перекличка со временем Торы. Одним из значений имени «Моисей» является «сын». По мнению некоторых античных авторов (Манефон, Иосиф Флавий) и современных специалистов, это слово («мозе») египетского происхождения и означает «ребенок, данный (посланный) богом»: Ра-мозе, Ра-месу – Рамсес, Тот-мозе, Тот-месу – Тотмес. Моисей был «сыном», через которого Бог даровал «избранному народу» «закон». Моисей дал Тору, религию и обрезание. Христос дал Евангелие, «мировую религию» и причастие. С Моисея начинается иудейская «литература», с Христа – новая, христианская. Осознанно или неосознанно Христос подражает Моисею. Их роднит тайное рождение обоих. Близки рассказы о преображении Иисуса (Мф. 17 : 1–13; Мк. 9 : 2–13; Лк. 9 : 28–36) и восхождении Моисея на гору Синай (Исх. 24, 34). Даже эпизоды из детства у них похожи (Исх. 4 : 19–20; Мф. 2 : 20–21). В христианской традиции Моисей прямо рассматривается как прообраз Христа (Исх.61 : 1; Лк. 4 : 18; 2Кор. 1 :10; 1Фес. 1 : 10). Оба – «избавители» (Исх. 3 : 7–10; Деян. 7 : 25; Ин. 3 : 16), оба «отвергнуты» Израилем и обращаются к язычникам (Исх. 2 : 11–15; Деян. 7 : 25; 18 : 5–6; 28 : 17–18). «Моисей искупил …грех» человеческий. Он, как и Христос, посредник между Богом и греховным народом. По утверждению Ш. Айзенштадта, существовала «многовековая традиция, характеризующая Моисея, руководителя народного освобождения и народного законодателя, как «князя пророков», как основоположника пророческого движения». Сам Яхве называет Моисея «главным пророком». По свидетельству древнеславянского перевода «Истории Иудейской войны», современники воспринимали Христа как «второго» Моисея: «Одни говорили, что это наш первый законодатель, воскресший из мертвых и творящий много исцелений и чудес… Ибо во многом он действовал не согласно с законом…». Один из главных терминов евангелий – «Я» (Меня, Мне). Начинает с традиционной интерпретации иудейского Закона («вы слышали, что сказано древним…»), но затем дает свою интерпретацию («но я говорю вам»). Моисей предвосхищает и предсказывает Христа как пророка (Деян. 3 : 22–23), защитника (Исх. 32 : 31–35; 1Ин. 2 : 1–2), ходатая (Исх. 17 : 1–6; Евр. 7 : 25), Вождя, Царя (Втор. 33 : 4–5; Исх. 55 : 4; Евр. 2 : 10). С Моисея «богоправление» становится основой жизни еврейского народа. Яхве провозглашается царем и судьей «избранного народа». Через ряд законов обеспечивалась такая «справедливость», какой не знали окружающие народы и на которую они ориентировались. Моисей есть предтеча Христа, ибо он «служитель» в доме Бога «для засвидетельствования того, что надлежало возвестить», а Христос уже «сын в доме Его» (Евр. 3 : 5–6). Оба свои идеи излагают спокойным, поучительным тоном и уже по этой причине воспринимаются окружающими как учителя. Двенадцать учеников Христа есть подобие двенадцати колен израелевых. Откровение как сообщение Богом главных законов жизни народу через посредника в обоих случаях происходит в экстремальных условиях. Такого масштаба «предводителей» у евреев было только двое. Только Моисей и Христос посредники (mesítes) между Богом и людьми, через которого люди приходят к Богу. Моисей – пророк, не имеющий себе равного (Втор 34: 10), Христос – воплощенный Бог. Оба не увидели плодов своего труда, но оба заложили основы новой мощной традиции. Прямые коротки пути: / Потребна скорбь, потребно время, / Чтобы смогло произрасти / На ниву брошенное время. (Х. Н. Бялик, перевод И. А. Бунина).

Даже то, что Христос именует себя «Сыном человеческим», может указывать на его стремление вернуться к первоначальным значениям слов, ведь на древнееврейском это звучит как «бен-Адам», «бар-енаш». Он не сам придумал его. Это обозначение прилагается к любому человеку в целом ряде библейских книг (Быт. 11 : 5; Чис. 23 : 19; 1 Цар. 26 : 19; Пс. 89 : 4; Притч 8 : 4; Еккл. 1 : 13). Говорит оно о преходящем характере человеческой жизни, незначительности перед Богом, греховности человека. Оно применяется, однако, и по отношению к особо отличившимся людям (Иез. 2 : 1) и Мессии (Дан. 7 : 13). Понимать его следует в том смысле, что человек должен быть столь же «чистым» как Адам, венец творения Бога. Павел прямо описывает Христа как небесного («нового») Адама (1 Кор. 15 : 45–49; Евр. 2 : 5–9). Многие средневековые авторы и представители Реформации будут настаивать на том, чтобы человек вернулся в «состояние Адама до грехопадения».

Модель «истории»

Через Христа закрепляется и развивается сделанная впервые именно в иудейской литературе крайне необходимая для «строительства» цивилизации попытка скоррелировать два неравных временных периода – настоящее и бесконечное. Настоящее – это время «бедствий» и «катастроф», «испытаний» и «наказаний». Вечное чаще всего обозначается словом ‘Ôlam и традиционно понимается как 1) «вечность», «длительность», «длительное время»; 2) «будущее время»; 3) «давнее время», «далекое прошлое»; 4) «сокрытое», «сокровенное», «истинное». Этот термин широко распространен в Ветхом Завете (около 440 упоминаний). В результате внимание читателя и слушателя максимально удерживается на необходимости решения самой главной педагогической проблемы – искупления первородного греха. Настоящее понимается как «безбожное» время: от конфликта и расставания с Богом в Эдеме до встречи с ним после Страшного Суда и «возвращения в Эдем». Вечное объемлет настоящее, превращая его в хронологический «остров», оно «было» и «будет» всегда, ибо только оно «истинно». ‘Ôlаm – «поток временного свершения, несущий в себе все вещи, или мир как история». Мир становится историей, история строится как дорога к Храму и Богу.

Модель истории фактически существует в любой культуре и связывается с двумя обязательными «точками отсчета»: «грехопадением» и фигурой «спасителя» («первопредка», «родоначальника», «героя», «мудреца», «вождя»). В данном случае графически модель истории можно выразить следующим образом. Фигура Христа (точка бифуркации) ставится в центре оси координат:

Вертикаль A-B связана с хронологией и показывает движение от «начала» к «концу» «истории». «Началом» является не сотворение мира и не сотворение человека, а нарушение «завета» с Богом, который придавал смысл существованию человека. Человек «изгнан» из Рая, и начинается его существование «без Бога». «Встреча» с Богом произойдет после Страшного Суда, и тогда «история» окончательно лишится смысла, закончится. Фигура Христа делит время пополам: «доистория» – это то, что вело к нему, «история» – время распространения его «истины». Вертикаль обязательно ограничена, ибо без четкого обозначения «начала» и «конца» «истории» невозможно решение главной педагогической задачи – исправления человечества. Именно поэтому и вертикаль важнее горизонтали. Многие специалисты утверждают, что существует принципиальное, сущностное и непреодолимое различие между динамизмом древневосточного мышления, проявляющимся в примате времени, и статичностью древнегреческого мышления, выражающейся в примате пространства. Скорее всего, именно в рамках иудаизма впервые произошло серьезное смещение акцента в системе координат «хронология – хорология» в пользу времени. Но и греки как бы «догоняли» семито-хамитские народы, ибо тоже «обладали необычайно острым чувством времени».

Горизонталь C-D связана с хорологией (пространством). «До» Христа «истина» была связана с «Землей Обетованной», а «после» него раздвигается до пределов ойкумены, т. е. всего населенного людьми пространства. Со временем появится уверенность, что эта истина «доступна» и для понимания всех «тварей» («творений») Бога. Горизонталь тоже обязательно ограничена – сама идея «истории» возможна только в ситуации «клетки», т. е. ограничения пространства. Если пространство безгранично, то просто нет проблемы выживания, с которой и связано появление понятия «истории». Пространство дискретно, «лоскутно», качественно разнородно, и его окончательное «упорядочивание» необходимо и возможно, но должно происходить не стихийно и хаотично, а целенаправленно и осмысленно. Так рождается идея «строительства» «мира».

«Нижнее» полушарие (CAD) описывает «историю» до Христа и выделяет обязательно прежние «миры»: «Земля Обетованная» (СА) и «Языческий мир» (AD). Именно их взаимоотношение и определяет суть и смысл исторического процесса. Эта «история» описывается в Танахе, «прочитывается» она, естественно, сквозь призму «истины» Христа. Любопытны слова М. Лютера: «Ветхий Завет – это завещание Христа, которое по его воле было вскрыто после его смерти и прочитано, и провозглашено повсюду посредством Евангелия».

Этот период имеет крайне важное значение, ибо он посвящен «человековéдению» (человекопознанию, самоопределению «человечества» во времени и пространстве). Здесь Бог дает «обещание».

«Верхнее» полушарие (CBD) – «новозаветное», футурологическое. Здесь выделяются уже новые «миры» – «Святая Земля» с «центром» в Иерусалиме и «христианский мир», который предстоит «построить». Задача этой «истории» – «человековедéние», т. е. «воспитание» и «исправление». Бог исполняет свое «обещание».

Фигура Христа связывает воедино четыре старых и новых «мира», время и пространство, хронологию и хорологию и в то же время «раскалывает историю пополам». В этом «разрыве исторического материала сияет свет иного мира».

Если воспользоваться идеей Рафаэля Санти (фреска «Афинская школа»), то у истоков европейской культуры можно поставить не Платона и Аристотеля (это видение итальянского Возрождения!), а Христа и Аристотеля. Христос, а не Платон, должен указывать на небо, но именно Аристотель чертит необходимую для культурной сетки координат горизонталь. Не случайно схоласты называли его «praecursor Christi in naturabilis» («предтеча Христа в естественных делах»). Именно так соединяется «сверхъестественное» и «естественное», небесное и земное, «горнее» и «дольнее», сакральное и секулярное как две ипостаси культуры. Так соединяется вертикаль и горизонталь, хронология и хорология, время и пространство, так воздвигается Крест культуры и истории. Пересечение времени («вечности», сущностного) и пространства («мира», сущего) позволяет предельно точно обозначить местоположение любого факта, события, явления, поступка. Создается механизм оценки «правильности» культуры и человека.

Можно сделать уверенное предположение, что таким образом формируется и важный для развития европейской цивилизации историзм как «способ разграничения прошлого и настоящего… определенная форма понимания структуры исторического времени». Традиционно считается, что он утверждается лишь в XIX в., однако ряд исследователей говорят об историзме в античном мире и ближневосточном историописании. И это совершенно справедливо, ибо в основе этого понятия лежит «идея развития во всех областях человеческого знания вообще и в науках о человеке в частности», что и демонстрирует приведенная модель «истории». Здесь прослеживается и такая обязательная характеристика, как взаимодействие событий и явлений в форме взаимодействия божественного и земного, общественного и индивидуального, прогрессивного и регрессивного. Христианскому историзму присущи концептуальность и казуальность – Бог выступает в форме «первопричины». Для иудейско-христианской концепции характерно понимание истории как «мощного инструмента формирования будущих поколений».

Появляется возможность перехода от концепции «Земли Обетованной» к концепции «мира» как территории Истины. Бог начинает покровительствовать всем, кто принимает эту Истину. Здесь надо отметить и то, что Христос не разделял представление, достаточно характерное для Танаха, о постепенном этическом прогрессе и ожидал скорого наступления страшной эсхатологической катастрофы. Бог и История – эта дихотомия становится как минимум общеевропейской, а в итоге просто специфически европейской.

Таким образом, через Христа закладывается возможность «агрессии» новой Истины и складывания «мировой религии». Социальный оптимизм увеличивается. Одиннадцать оставшихся апостолов, отправились в Галилею, где они и встретились с воскресшим. Учитель, предварительно заверив своих учеников в том, что ему «дана всякая власть на небе и на земле», отправил их «научать» все народы, ибо он, по его же словам, «явился в мир не изменять законы, а утверждать их».

Понятие «любви»

Подчеркивается это и акцентированием на одном из важнейших положений Торы о том, какой должны быть любовь к Богу и Человеку. Христос фактически создает концепцию двуединой любви. Фарисеи, «слышав, что народ дивился учению Его», собрались вместе и в результате коллективного творчества родили очень «каверзный» вопрос: «какая наибольшая заповедь в законе?». И Христос называет свою знаменитую двуединую заповедь. Он сближает «любовь к ближнему с любовью к Богу почти до полного отождествления» и тем самым снова воедино соединяет «мораль и религию». В то же время его отношение к любви предельно своеобразно: впервые в истории любовь распространяется даже на врагов. Завет любви к врагам – «собственность» только Иисуса: «в евангелиях мы слышим этот завет только из его уст».

Любовь Христа не связана с чувственностью, ибо предполагает заботу не о себе, а о другом человеке (Ин. 15 : 12). Однако если в иудаизме это положение воспринимается как запрет (Гилель: «не делай ближнему своему того, что ты не желаешь, чтобы делали тебе»), то Христос требует активной любви.

О личностном отношении к религиозным проблемам говорит и свободное и рациональное отношение Христа к Тексту (как позднее у Лютера). В Евангелии от Марка описывается случай исцеления «одержимого духом» в городе Капернауме. «Вскоре в субботу вошел Он в синагогу и учил». Все, естественно, «дивились» его учению, «ибо Он учил их как власть имеющий, а не как книжники». Под учением подразумевалось толкование положений Торы. При таком толковании принято было ссылаться на предыдущих толкователей – в духе какого признанного мудреца ты разъясняешь то или иное положение Торы. Иисус так не поступал, он толковал Тору от своего имени, поэтому и «дивились» собравшиеся. Отличался от прежних учителей он и тем, что, подобно Моисею, принявшему закон на горе Синай, избегал учебных помещений и шел за пределы городов: проповедь у горы (Лк 6:17), Нагорная проповедь (Мф 5:1), проповедь у моря (Мк 4:1). «У него была чистая и неиспорченная душа страны, не знавшей городов» (О. Шпенглер). Христос дополнил ветхозаветную «любовь к Богу от всего сердца, всей душой и изо всех сил» фразой «и всем своим разумением» (Мк 12: 28—34). Интерес к текстам является особым признак любого «Возрождения». Христос «декодирует» Тору и таким образом закладывает основы будущей герменевтики.

Важнейшая в будущем христианстве концепция «откровения» также развивается за счет сравнения Христа и Моисея. Если Моисей «беседовал» с Богом на горах Хорив и Синай, то Христос есть единородный Сын Божий. Их опыт общения с Богом не просто уникален, он неповторим.

В результате вскоре рождается и концепция «евангелия» (арам. Бесора). Слово «евангелие» происходит от греческого «евангелион» и первоначально обозначало вознаграждение, полагавшееся человеку, принесшему добрую весть. Библейское бесора (besora) употребляется в значениях «весть», «радостная весть» (2 Цар. 18 : 20, 22, 25, 27; 4 Цар. 7 : 9), «награда за радостную весть» (2 Цар. 4 : 10). На народном греческом языке койне это слово означало вообще любое доброе известие или сообщение о прибытии какого-то значительного лица. Известна надпись в одном греческом городе о приезде императора как о его евангелии. Как бы там ни было, для жителя греческого мира слово «евангелие» обозначало самое очевидное его понятие – благая весть. «Закон» – символ и механизм культуры, а Евангелие – символ культурного поиска или «ремонта» прежнего культурного механизма.

Таким образом, закладывается возможность «агрессии» новой Истины и складывания «мировой религии». Социальный оптимизм увеличивается. Одиннадцать оставшихся апостолов отправились в Галилею, где они и встретились с воскресшим. Учитель, предварительно заверив своих учеников в том, что ему «дана всякая власть на небе и на земле», отправил их «научать» все народы, ибо он, по его же словам, «явился в мир не изменять законы, а утверждать их».

Принятие истины выводится на первый план как залог двойного спасения: на земле (то, что должен был сделать Мессия) и на небе. Именно дихотомия «вера – неверие» позволяет окончательно отделить овец от козлищ, пшеницу от плевел, праведников от грешников. Идея конца света, пессимистическая и страшная, отходит на задний план. Он превращается в «дамоклов меч», которого должен бояться каждый верующий и неверующий, которому постоянно твердят о возможности Суда в любую секунду. Однако идеи «истины» и «веры» становятся краеугольным камнем и лозунгами нового этапа в развитии человечества – этапа строительства и «возвращения в Эдем».

Рубежность времени Христа

Время Христа – это время, которое не только нами воспринималось как рубежное и конечное. Сам Христос, а вслед за ним и его ученики говорят о совершившейся «полноте времени». «Порча» людей и общества для них не случайна, ибо из жизни людей ушел Бог и человек самонадеянно встал на его место. Это пугало первосвященника, когда он допрашивал Христа, но это не меньше поражало и волновало самого Христа. Он скрупулезно фиксирует «концы» прошлого (Мк. 3 : 26; 1 Пет. 4 : 7; От. 1 : 8, 21 : 6).

Культурное развитие предстает как разрушительный и чужой для конкретного носителя культуры процесс. Культура «раздевается» (выражение А. М. Панченко) до биологического. В ход идут обозначения, связанные не с социальным статусом, а полом (как в наше время – «мужчина!», «женщина!»), идут рассуждения о роли биологического в духе Ницше или Фрейда. Старое и испытанное не просто уходит, а отвергается новыми поколениями, на его смену приходит не свое, «родное», а чуждое – иные культуры, религии, языки. Человек в лучшем случае становится потребителем этой «эрзац-культуры», в худшем – просто пешкой в руках невидимых и доселе неведомых сил. История уже не представляет собой связный, «классический» текст как «рассказ о прошлом для настоящего» (Исидор Севильский). Листы «рукописи», подхваченные ураганом истории, разлетаются в стороны, а то и вообще скрываются из глаз. Все это воспринимается как энтропия не только культуры, но и самой истории.

Растет энтропия культуры, значит – сужается не только ее пространство, но и сфера ее действенности. У человека резко уменьшается количество вариантов поведения, его образ жизни подчинен необходимости выживания. Он замыкается «в себе». Информационное пространство тяготеет к нулю, становится «черной дырой», куда уходит «мир». «Вселенная» сворачивается. «Дом» человечества разрушился. Ушли «стены», так как этнический горизонт раздвинулся. Не стало «потолка», ибо Бог «умер». Исчез «пол» – одиночество человека открылось как бездонная пропасть под ногами. Раньше культура имела «окна», которые вели на «улицу», теперь она оказалась в чистом поле. Как всегда в переходные периоды, «беспредельность надвинулась вдруг со всех сторон, и человек оказался в мире, устрашающая реальность которого не позволяла видеть в нем прежний дом. В этом мире он снова стал беззащитным… Снова человек стал проблемой, распад прежнего образа Вселенной и кризис ее надежности повлекли за собой и новые вопросы беззащитного, бездомного и потому проблематичного для самого себя человека».

Вырисовывается постепенно новый образ мира, но не новый «дом». Стоит только всерьез принять идею бесконечности, считал М. Бубер, и нового дома уже не выстроить. Постепенно человечество все больше становилось бездомным. В каждую следующую эпоху, писал Бубер, одиночество все холоднее и суровее, а спастись от него все труднее. Человеку приходится в себе самом искать силы и смысл своего существования. Но «во всех стихиях человек – палач, предатель или узник» (А. С. Пушкин).

Происходит «рокировка» Коллектива и Человека. «Коллективистский» вариант культуры, казавшийся испытанным и несокрушимым, «мгновенно» уходит на задний план и столь же «мгновенно» ставший «одиноким» человек вынужден самостоятельно и «неумело» решать свои проблемы. Но и человек оказывается «забыт». Ветхозаветное общество с головой ушло в историю народов, общественных институтов, культур, религий, социальных сил и политических групп. «История людей», говоря словами Ю. М. Лотмана, оказалась отменена. Люди из «венца творения», ближайшего «помощника» Творца превратились в статистов. Как остроумно заметил Ю. М. Лотман, важна была роль, а не исполнитель, оттенки исполнения стали восприниматься как случайности, а история в таких ситуациях действительно занимается только «закономерными процессами». Христа не устраивает и складывающееся в римско-имперском Средиземноморье представление о человеке только как о «представителе» того или иного народа или социального слоя. Он «взрывает» эту ситуацию, «выдергивая» своих учеников из того или иного контекста и заставляя их сменить свое «призвание», стать не «ловцом рыбы», а «ловцом человеков» (Мф. 4 : 19).

И для Христа история перестает быть причинно-следственной, цепью закономерных явлений, ибо нарушилась «связь времен». Она обрушивается на его сознание ураганом событий и поступков, «бунтом плоти» «взбесившейся» биологической массы. Обуздать «зверя», вернуть его в прежнюю «клетку» культуры – задача времени, которую Христос, однако, ставит перед собой лично.

Если взять на вооружение идеи И. Пригожина, то можно сказать о наступивших «моментах бифуркации»: «когда система, эволюционируя, достигает точки бифуркации, детерминистическое описание становится непригодным. Флуктуация вынуждает систему выбрать ту ветвь, по которой будет происходить эволюция системы».

Для Средиземноморья в качестве альтернатив было «предложено» два пути, и цивилизация пошла сразу по обоим, в результате чего произошло ее своеобразное разделение. Один вариант использовал иудаизм и начал создавать новый Текст – Талмуд. «Западная» (европейская) цивилизация пошла дорогой своей собственной истории (создание «христианского мира»), которую стали описывать христианская Библия и Священное Предание. Можно предположить, что были и другие варианты, но они были отсечены, говоря словами И. Пригожина, механизмом флуктуации.

О сказанном выше можно судить и по другим примерам. По Луке, спустившись с горы, «и возвед очи Свои на учеников Своих», он начал свою проповедь словами – «блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие» (Лк. 6 : 20). Так говорится и у Матфея (5 : 3), однако есть здесь одна существенная деталь. В русских изданиях Библии, по Евангелию от Луки, Иисус говорит «блаженны нищие духом», но если обратиться к подлиннику – а он написан на древнегреческом – мы находим совсем другие слова. Там сказано просто: блаженны нищие! По Луке, именно низшие социальные слои общества являются «солью земли», и именно им принадлежит «Царство Божие». С. С. Аверинцев в свое время удачно заметил, что речь идет о добровольно нищих. Но это изменение фразы вполне согласуется с общим ходом рассуждений Христа. «Нищие духом» – ищущие духа в отличие от «бедных духом». Обвинение в бездуховности – непременное обвинение любой новой культуры в адрес своей предшественницы. Так «пшеница» отделяется от «плевел» и достаточно четко ставится задача нового культурного строительства. Выражение «нищие духом» было распространенным в то время, оно встречается и в кумранских рукописях. Усиливается эта идея у Матфея и указанием на «алчущих и жаждущих правды» (Мф. 5 : 6). Бедность в библейских книгах «представляет собой не только экономическое и социальное положение, она может означать также внутреннее расположение, душевное состояние».

Бездуховность Десятиградия[4] он показывает (Мф. 11 : 28), когда обращается ко всему народу с обличением городов, которые так и не покаялись, несмотря на все явленные в них чудеса, и делает очень важное сообщение: «Все передано Мне Отцем Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть». Тем самым впервые он официально объявляет себя сыном Бога и уже с этих позиций призывает всех: «Приидите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас». Себя он воспринимает посланцем «силы большей, чем сама Тора».

Общеизвестно, что Рим старался быть преемником эллинской культуры. Также известно, что эллинскую и иудейскую философии разделяла глубокая пропасть. Кто-то так сформулировал эти различия: «Еврей спрашивает: Что я должен делать?, тогда как грек спрашивает: Почему я должен это делать?, или «греки верят в святость красоты, а евреи – в красоту святости». В двадцатом столетии с новой силой развернулся спор о том, что сыграло большую роль в становлении христианства – эллинизм или иудаизм. Появилось большое количество работ в пользу того или иного истока. В послевоенный период начала складываться концепция «единого завета», в разработке которой приняли участие многие известные теологи (Ш. Журне, Ж. Даниэлю, К. Барт, Г. У. Бальтазар, А. Беа, Д. Остеррейхер). Эти авторы исходили из слов ап. Павла о христианах, «привитых» к вечному завету с народом Израиля (Гал. 3 : 13–29; Евр. 8 : 8). На Втором Ватиканском Соборе (1965) в декларации «Об отношении Церкви к нехристианским религиям» прямо было сказано об «узах, соединяющих духовно народ Нового Завета с потомством Авраама». Фактически это же довольно часто говорил и Христос.

По Иоанну, «закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин. 1 : 17). Стало быть, по Иоанну, в заповедях Божьих до Иисуса не было ни благодати, ни истины. По крайней мере, Моисеев закон приспосабливается, переходя из внешней сферы человеческой жизни во внутреннюю, приобретая вместо «формально-юридического» «душевно-духовное значение». Христос фактически не рассматривает проблему происхождения зла, а ведь это основная проблема любой религии. Он опирается в этом вопросе на Тору и акцент делает на борьбе с известным злом. Проблема зла, таким образом, переходит в практическую плоскость и акцент Христос делает именно на практической этике. Так Мк. (10 : 19) демонстрирует, что он перечисляет только «этические» заповеди, но не упоминает «религиозные». Это «вольное» перечисление заповедей, когда он к тому же не упоминает десятую заповедь, но вводит совершенно новую «не обижай», говорит о том, что он пытается найти их суть, выявить лежащий в их основе алгоритм. Этот алгоритм и есть «золотое правило этики», которое Христос развивает дальше: «во всем, как хотите, чтобы люди поступали с вами, так с ними поступайте и вы» (Мф. 7 : 12). В иудаизме считалось, что заповедей Яхве надо придерживаться только в пределах «Земли обетованной». Книжники прибавляли лишь «поправки» (новые правила) к Закону, а Христос обращается непосредственно к истокам Завета, прежде всего к Декалогу как «подлинному Моисееву наследию». Он сохранит зафиксированное в Торе требование к человеку быть «богоподобным» существом: «Святы будьте, ибо свят Я Господь, Бог ваш» (Лев. 19 : 2).

Декалог сохраняется как основа нравственности: «Если хочешь войти в жизнь, соблюди заповеди» (Мф. 19 : 17, говорит Христос богатому юноше). Декалог рассматривает проблемы отношения человека к Богу и ближнему. Это суть «Моиссева учения». Именно это подчеркивает Христос и повторяет: «не убивай, не прелюбодействуй, не кради, не лжесвидетельствуй» (Мф. 19 : 18). Именно это учение он отстаивает, упрекая фарисеев в фактическом его забвении («Зачем и вы преступаете заповедь Божию ради предания вашего?») и вспоминая слова Исайи о людях, которые пытаются в противовес Божественным сформулировать «человеческие заповеди» (Мф. 15 : 1-9).

Важно подчеркнуть, что «заповеди» сформулированы как лозунги, директивы, они идеальны, но именно идеал является ядром любой идеологии, придает ей целостность.

В основе заповедей лежат, прежде всего, две идеи, впоследствии «возрожденные» Христом: любовь к Богу как сакральная часть культуры (первые четыре заповеди[5]) и любовь к Человеку как секулярная часть (шесть заповедей[6]). Христос весь Закон и пророков свел к этим двум «частям–принципам» (Мф. 22 : 34; Мк. 12: 29–31).

Это же дает возможность Христу говорить о наступлении нового этапа в развитии мира: «с сего времени Царствие Божие благовествуется, и всякий усилием входит в него» (Лк. 16 : 16). Речь идет уже не только о данном народе (ам), но и других народах (гоим).

Поставленная Христом проблема соотношения «закона и благодати» в свернутом виде заключала широчайший комплекс проблем богословия, философии, логики, диалектики, мистики, и он пытается выстроить новую иерархию. Здесь, безусловно, видно обязательное для переходных («ренессансных») эпох смещение культурных акцентов с социальной нормы на индивидуальную этику. Добавим, что в любой религиозной системе в «снятом виде» содержатся различные предшествующие идеологические формы. Как писал Гегель, «снятое» «есть в то же время и сохраненное, которое лишь потеряло свою непосредственность, но от этого не уничтожено».

«Свобода», которую приносит знание «истины», давала возможность и право начать новый ряд событий и рецептов, ибо новое общество в условиях кризиса должно было быть гибким. Христа не устраивают прежние представления об истине, сложившиеся в различных философских и религиозных учениях, как не интересуют его и «истины», полученные экспериментальным путем. Он фактически возрождает связку «эмэт» – «эмуна», где «эмэт» есть нечто, твердо установленное, прежде всего Богом, и действительно существующее. В Новом Завете это слово часто заменяется на близкое по значению «алетейя». «Эмуна» – основывающаяся на этом вера в неизменность Бога и созданного им мира. Поиск этой истины – обязанность каждого человека, «человек должен стремиться к постижению истины, и он человек в той мере, насколько ему удается выполнить эту задачу» (Э. Фромм). Заметим при этом, что возобновленная Христом идея Завета фактически делает акцент на величии человека, ибо человек есть партнер Бога по завету. Каждый человек обладает Божественным достоинством.

Складывается и необходимая педагогическая «лестница»: все отдельные люди и целые народы, а в итоге все человечество, выстраиваются в качестве «учеников», «штудирующих» одну и ту же «истину», с той или иной степени аккуратности и энтузиазма решающие одну и ту же задачу. Аврелий Августин в итоге разделит всех в этом плане на четыре категории:

знающие истину и желающие ее знать, т. е. стремящиеся к «совершенству»;

не знающие истину, но стремящиеся ее знать; знающие истину, но не стремящиеся ее знать;

не знающие истину и не стремящиеся ее знать.

Одной из важнейших культурных и общественных проблем, возникающих на «стыках» культур, является проблема языка. Проявлением общественного кризиса станет и стремительно идущая конвергенция различных культур на всем пространстве Средиземноморья. В культурном плане это приводит к «столпотворению богов». Римский пантеон стремительно «засорялся» множеством новых богов, что в свое время остроумно высмеял Лукиан Самосатский. Как отмечал впоследствии Н. Макиавелли, смешение же народов и «родных языков варварских племен с языками Древнего Рима» приводило к смешению религий. Язык же любой культуры и религии как «формы» этой культуры кодируется в своеобразный набор терминов, понятий и дидактических выражений. Их смешение приводит к «обезоруживанию» отдельных культур, их «раздеванию» (выражение А. М. Панченко), т. е. к отбрасыванию прежних социальных, политических и религиозных терминов. Это было обусловлено процессами складывания государственных образований в рамках отдельных регионов и особенно метарегиона (Римская империя). В языковом отношении ярко проявляется «вавилонизм» (babеlisme) как явление разноязычия, «столпотворения языков». Не случайно Рим именуют в это время «вавилонской блудницей». Это – одно из важнейших препятствий для международных контактов и налаживания единой экономической и культурной структуры римского «мира». Учение Христа – один из вариантов борьба против «Нового Вавилона». В то же время в империи «забота» о латинском языке ограничивала возможности его свободного развития, и тем самым давался дополнительный стимул для развития иных языков.

Это приводило все же к тому, что новый язык как язык культуры метарегиона мог быть только синкретическим. Следует учитывать и то, что в это время начинают оформляться две основы будущей цивилизации – христианства и «вульгарной», т. е. общеупотребительной, латыни. Религия – набор базисных, культурообразующих идей, а язык – форма их выражения и трансляции.

Попытки решения «языковой проблемы» идут по всему Средиземноморью. Они осложнялись тем, что в качестве своеобразных интернациональных языков уже функционировали латинский, греческий и еврейский языки. «Царить» станет впоследствии именно латинский, ибо созданная на его основе «культура» (cultura) будет включать в себя достаточно развитые для складывания новой ситуации сакральные («Бог») и секулярные («Космос») идеи. На этом и будет сделан акцент Христом, который подчеркнет суть «Моисеева учения». В основе христианских заповедей будут заложены прежде всего две идеи, «возрожденные» Христом: любовь к Богу как сакральная часть культуры (первые четыре заповеди) и любовь к Человеку как секулярная часть (шесть заповедей). Христос весь Закон и пророков свел к этим двум «частям – принципам» (Мф. 22 : 34; Мк. 12 : 29–31).

Таким образом, латинский язык станет в некотором смысле апостериорным языком, создававшимся по образцу и из материала естественных языков. Латинский язык использовался как самый «интернациональный» (lingua franca) – ему подражали, из него брали «термины», алфавит, учения о языке. В итоге должен был сложиться новый «образ мира, в слове явленный» (Б. Пастернак).

Одной из наиболее важных «попыток» решения лингвоэтнических проблем является деятельность Христа и апостолов, который обращали самое пристальное внимание на проблему языка. Надо подчеркнуть, что это всего лишь одна из множества «реформ» в ближневосточном «углу» Римского «мира».

В этом регионе можно выделить три языковых зоны.

1. «Земля Обетованная», где сложился единый еврейский язык. На этой основе появляется идея лингвокультурной исключительности еврейского народа. Здесь выделяются фарисеи, которые всячески стараются законсервировать Язык и Текст как основы культуры, ибо «мир есть книга» (Симеон Полоцкий). Фарисеи выдвинули девиз: «Крепить ограду вокруг Законов» (Авто. 1, 1). Однако, как писал М. Э. Поснов, «ограда» была настолько высокой, что закрыла собой Закон.

2. Галилея, где чуждые еврейскому «миру» языки и культуры постоянно вторгаются в него с языческого севера.

3. Диаспора, где неизбежный контакт с другими культурами и языками осуществляется за счет «вплывания» еврейской лингвокультурной парадигмы в другую языковую, этническую и культурную среду. В это время евреи, особенно из числа культурной элиты, общались между собой не на библейском языке гибрим, а на греческом, точнее – на эллинском, который вошел в историю как греческий диалект койне. «Разные культурные явления беспрестанно переводятся на иные, первоначально чуждые им культурные языки, часто с предельным переосмыслением их содержания». Нужно учитывать, что «разные языки – это не различные обозначения одного и того же предмета, а разные видения его».

Новые идеи требовали новой терминологии, иной лексики и грамматики. Христос становится «разрушителем» традиционных представлений о языке и культуре. Это в известном смысле связано с его происхождением, образованием и деятельностью. Выходец из Галилеи, не чистокровный еврей, полиглот (носитель целого ряда диалектов и наречий в Земле Обетованной), он постоянно передвигался по стране («Сын человеческий не имеет, где преклонить голову» (Мф. 8 : 20) и вступал в языковые контакты с местными жителями. Он обращался к простым людям, «вольно» обращавшимся с языком, фактически питательной средой синкретизма. Иврит обладал такой системой этнофеноменальных символов, что не поддавался «разгадке» извне. Христос, как в подобных ситуациях впоследствии Лютер, Данте, Шекспир, начинает говорить на «вульгарных» наречиях.

Не случайно, что одними из основных его противников станут именно сторонники языкового «фундаментализма», «ибо как упрямая телица, упорен стал Израиль» (Ос. 4: 16)[7]. Эти споры нашли отражение и в дискуссии, описываемой в Мк. 7 : 1–23, где Христос прямо заявил, что причина «нечистоты» – не общение с нечистыми предметами, а свойства человеческого сердца (7 : 15; 17 : 19). Он прямо подчеркнул различие между декалогом и законом и его толкованием (Мк. 10 : 19), толкование закона книжниками – «глупое», они упразднили заповеди Божьи, фарисеи лишь исполняют ритуал, они тщеславны (Лк. 18 : 8–14) и обременяют народ 613 предписаниями. Разумеется, что для фарисеев Христос был «невеждой в Законе», к тому же Мессия должен был быть «отпрыском Давида» (semah Dawid), а в отношении Христа его связь с Давидом еще предстояло доказать.

Христос нарушает язык, правила грамматики[8]. Перестановка исторических периодов с помощью «возвращения» к «истокам» – закономерный признак эпохи «Возрождения». Не каждый может «вместить» его Слово (Ин. 8, 37; 16 : 12), т. е. язык не может вместить новую картину мира. Поэтому прежде всего он и начинает говорить притчами (Мф. 13 : 9–13).

Одним из факторов, повлиявших на его языковые представления, была связь учения Христа с мистикой. В основе его размышлений лежат представление о фундаментальной общности всех предметов и явлений, отказ от обыденных представлений о времени и пространстве, пересмотр дихотомии «добро-зло» (это узнаваемо впоследствии в исканиях Достоевского, заявившего, что в человеке есть две бездны (Зло и Добро) и он не выбирает между ними, а мечется, и Мелвилла (в поединке Добра и Зла победителя не существует, они взаимно уничтожают друг друга, трагедия человека в том, что является зрителем этого), получение информации не через текст, а с помощью «веры», «разума» и т. д.

Мистический опыт, конечно, не может быть описан с помощью языковых средств, так как они предназначены для описания дискретных предметов и явлений. По словам Григория Богослова, Христос «убеждал восстать от буквы и последовать духу» (Слово 37). Как указывал немецкий мистики XV в. М. Экхарт, «воспринимая, мы воспринимаем в свете времени, ибо все, о чем я думаю, я вижу в свете времени, как временное. Но ангелы воспринимают в свете, который по ту сторону времени, в вечности. Они познают все в вечном сейчас». «Иисус, как первобытный человек, или как маленький ребенок, не знал закона причинности». «Сейчас» он заменяет на будущее время (Мф. 16 : 18 – «На сем камне я создам Церковь мою»).

Противоречивость положения Христа хорошо уловил средневековый мистик Исаак Луриа. Его спросили, почему он не записывает свои идеи: «Это невозможно, ибо все вещи взаимосвязаны». Поэтому-то Христос и предлагает лишь алгоритмы поведения, которые не могут найти адекватного отражения в языке: не просто «не убий», а «возлюби врага своего»; люби не «ближнего», а «дальнего».

Отсюда учение у Христа – не изучение какой-либо системы или ее толкование, а подражание идущему своим путем Учителю (Лк. 6 : 40; Мф. 10 : 24; 11 : 29). Его ученичество – не учебный процесс, а новый образ жизни и мышления. Налицо эволюция от «истолкователя учения» (Doreš hat-Tora) к Учителю, который не «правильно» понимает Текст, а «слышит глас Божий в душе». Именно это придает ему особый авторитет: «Сам сказал» (греч. Autós épha, лат. Ipse dixit). Именно «информационное потрясение» начинает восприниматься как трансляция голоса Бога.

В то же время необходимо отметить, что и в своем отношении к языку и речи Христос основывается на тех представлениях, которые были изложены еще в Торе. Библия не содержит никакой особой философии языка, она рассматривает его как дар, данный человеку при его сотворении (Быт. 2 : 19). Одна из ярких особенностей иудаизма – вера в созидательную мощь слова. Мир сотворен десятью речениями Бога (Быт. 1). Они соответствуют 10 заповедям Божьего закона (Исх. 20, 2–17). Таким образом, мир создается и преображается не в результате рождения, брака, битвы или работы мастера, а является следствием «суверенного изрекания законов законодателем».

«Вслед» за Моисеем Христос считает, что из всех Божьих созданий способность говорить присуща только человеку. Именно язык дает возможность оказывать влияние на людей. Посредством молитвы как языкового средства люди могут говорить с Богом и Бог говорит с ними. Но, оказавшись во власти греха, язык перестает играть необходимую роль в обществе и становится «лживым».

Человеческая речь, по убеждению Христа, в принципе отличается от речи Бога. Слова человека могут быть ложью, Божьи слова всегда истинны. Язык под властью греха становится проклятием и вместо того, чтобы объединить людей, разделяет их, становясь равнозначным слову «народ».

Однако даже после «столпотворения языков» Бог продолжает общение с людьми и позволяет им говорить с ним на их языках. Миссия Христа несет спасение и исцеление народу Израиля (ам) и другим народам (гоим).

Если Христос провозгласил лишь «свободу» языка, то окончательно новый «литературный» язык появится после канонизации «свидетельств» о Христе и особенно разноязыких Евангелий. Смело поставит задачу создания новой терминологии Павел: «Сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них без значения; но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец (barbaros), и говорящий для меня чужестранец» (1 Кор. 14 : 10–11). Его слова о том, что «несть эллина, несть иудея», не что иное, как обвинение первичных синкретических культур в неправильности, ибо они обе и созданные на их основе языки замкнуты на себя. Окончательно новый язык найдет яркое отражение в Вульгате как синтетическом языковом Тексте.

Еще Сен-Симон писал, что идея, возникшая на определенном этапе, всегда «приводится в исполнение на последующем этапе». Действительно, именно апостолы и отцы церкви доведут дело Христа «до конца», хотя и станут понимать его идеи в целом и его отношение к языку по-своему. Неслучайно, Христос жаловался, что «те, кто со мной, меня не поняли». Его идеи проходили через три круга-фильтра: 12 избранных, ученики и спутники в пути, остальной «народ» (turba – многие толпы). Это не могло не сказаться на интерпретации «истины». По свидетельству Папия Иерапольского, «Матфей записал изречения Господа (Logia Kiriaka) на еврейском языке, а переводил (или толковал) их, кто как мог». «Многоликость толпы и ее разномыслие – разве это не то же, что рассеяние?».

Все же идеи Христа остаются «центром» размышлений, а его высказывания (апофегматы) – внутренним центром Евангелий. Происходило то, что Бультман именовал демифологизацией. По его словам, задача толкователя Евангелия состоит в том, чтобы перевести раннехристианский религиозный опыт на современный язык. Это и есть демифологизация. Фактически это же делали Христос по отношению к Танаху, а его ближайшие последователи по отношению к его собственным идеям. Так закладывался аллегорический метод толкования Библии.

В Евангелиях же можно проследить дальнейшее развитие апостолами, как посланниками Христа (шалух), идей Христа и даже их перетолкование применительно к стремительно складывающейся новой ситуации. Евангелия – своеобразные комментарии к Торе.

Складывание «двузаветной истории»

Ученики Христа уже не примут «многозаветную» модель истории, но откажутся и от «однозаветной». Они пойдут средним путем. В их текстах начинает формироваться «двузаветная» модель. Христианство станет плодом «брачного» союза Танаха и Платона в христовом оформлении. Если «многозаветность» так или иначе была связана с существованием полисной системы и полиэтнического мира, то через Платона – иудаизм – Христа начинает складываться новый «мир-система». Нужно было не отказываться от каких-либо Текстов напрочь, а выстраивать их новую иерархию. Любая синкретическая культура, в данном случае христианская, противопоставляет себя не другой культуре, а отсутствию культуры (язычеству как «столпотворению богов»). Платон или Аристотель в «чистом» виде сохраниться не могли, и они отходят на задний план, как авторы сочинений, в которых содержатся лишь «осколки божественной мудрости». Тора снова становится «ядром» культуры. Танах дает пример решения сложнейших и разнообразнейших проблем. Тора – программа, Танах – инструмент. Куда девать Христа с его крайне важными для нового мира идеями? Он помещается на самый верх пирамиды: Тора – Танах – Евангелия. После сложного взаимодействия проиудейской ортодоксии Петра и универсалистски-фарисейской доктрины Павла побеждает компромисс.

Место Христа в новой культуре

Два «завета» были необходимы, но они выстраиваются в соподчинении: Новый как первозданный и Ветхий как второстепенный. В результате стремительного складывания нового латинско-варварского мира будет формироваться «источник более обильный» – Священное Предание, а три первичных Текста начнут восприниматься как нечто единое. Так же когда-то слились в сознании правоверных иудеев Тора и Танах, Закон, данный через Моисея, и пророки.

Два «завета» были необходимы и потому, что иначе Христос просто выпадал из культуры, а этого допустить было нельзя. В новозаветной литературе о «возрождении» Христом Моисеева Закона говорится особенно много. Христос родился под законом и подчинился ему (Гал. 4 : 4). Он жил в полном послушании закону (Ин. 8 : 46; Мф. 17 : 5; 1 Петр. 2 : 21–23). Он был толкователем Закона (Лк. 10 : 25–37). Христос создавал практическую этику, на основе которой строились и необходимые социальные, политические и юридические концепции. Схема такая: Тора дает космологию и гносеологию, Танах развивает эти идеи применительно к истории профанной, ставит цель перед историей, создает педагогическую ситуацию, необходимую для ее достижения (человек согрешил, наказан, но может быть прощен), Новый завет (прежде всего идеи Христа) показывают путь и средства достижения спасения. Новый Завет осмысливает и переосмысливает Ветхий, но и Ветхий начинает пониматься как необходимое обоснование Нового (Христос как выполнивший задачи Мессии и пошедший дальше, за пределы Земли Обетованной). К IV в. это соотношение будет даже оформлено в стихах: Novum Testamentum in Vetere latet / Vetus in Novo patet (Новый Завет скрывается в Ветхом /Ветхий открывается в Новом). Ветхий Завет объявляется «введением» в Новый. Самый первый стих Нового Завета ясно свидетельствует о «тандеме» двух текстов: «Родословие Иисуса Христа, Сына Давидова, Сына Авраамова» (Мф. I : 1). Ветхий завет «подтягивается» к Новому такими идеями, как «усыновление» (Израиль – «первенец» Бога), «слава» присутствия Бога в его народе (шехина – от евр. «селиться»), «завет», «обетование» милости всем народам. Утверждается, что «законоположение» дано впервые евреям и «богослужение» оформилось впервые именно у них. Еврейские мудрецы объявлены «отцами» прошлых времен. Подчеркивалось, что Христос был рожден израильтянином по плоти и крови и в первую очередь принадлежит не язычникам, а народу Израиля (Рим. 9 : 4).

«Помогают» и различные течения в самом иудаизме, которые провозглашали себя последователями новых предписаний Бога. Таковы, в частности, кумраниты. Они опирались на Танах. О «новом договоре» Бога с домом Израиля говорил пророк Иеремия (Иер. 31 : 31). Цитата из Иеремии прямо приводится в Послании к Евреям (8 : 8–10). Так Христос превращается в духовного господина мира человека и каждый человек отныне «во Христе умирал» (in Christo moromur). Само выражение «Ветхий Завет» оказалось производным от «Нового Завета».

Это было необходимо и в интересах складывающейся организации, которая в значительной мере опиралась, особенно по мере становления аграрной цивилизации, на ветхозаветные рецепты и избавлялась от «крайностей» (радикализм, республиканизм, демократизм).

Новая иерархия культур должна была быть выстроена и потому, что на рубеже эр происходит встреча не просто «соседних» и родственных культур (греческой, римской), а соприкосновение мощнейших евро-азиатско-африканских культур. Африканский мыслитель Леопольд Сенгор в свое время отметил, что три расы олицетворяют три стороны человеческой психики (белая ratio, черная emotio, желтая intuitio). Христианская формула «вера, надежда, любовь» символизирует новый культурный синтез и с этнопсихологической точки зрения. Особенно важны, конечно же, были отношения греко-римской и ближневосточной культур. Хотя эти отношения были очень активными (существовала даже поговорка «либо Платон филонствует, либо Филон платонствует»), западная культура, с точки зрения иудаизма, была «беззаконной», т. е. не привязанной к системе церемониальных предписаний (Евр 9:10). Необходимо было «навести мосты», что будет предметом особых споров между Петром и Павлом на соборе 49–50 г. (Деян. 15). Будет достигнут своеобразный компромисс: Петр будет проповедовать в «Земле Обетованной», а Павел «понесет Слово Божье» в диаспору и язычникам. Определенным камнем преткновения здесь останется позиция самого Христа. Хотя он и не отвергал алтарных жертвоприношений, но сам, по свидетельству евангелистов, в них не участвовал, ибо храм для него был, прежде всего, «домом молитвы». Богу, по его мнению, не нужна религиозность в соответствии с обычаем: «И когда молишься, не будь, как лицемеры, которые любят в синагогах и на углах улиц останавливаясь молиться, чтобы показаться перед людьми» (Мф. 6 : 5). Понадобится немалое время, прежде чем появится новая обрядовая система.

Естественно, что фигура самого Христа переосмысливается. Делается это и с его «помощью». Христос сам говорил: «Я есмь хлеб жизни …ибо хлеб Божий есть Тот, Который сходит с небес и дает жизнь миру»; «путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу иначе, чем через Меня» (Ин. 14, 6); «Я есмь дверь; тот, кто войдет через Меня, спасется» (Ин. 10 : 1, 9). Любопытно, что Христос пользуется более основательно для того времени отредактированным текстом Танаха (хотя и незавершенным) I в., а апостолы, видимо, в большей степени ориентируются на Септуагинту (III в. до н. э.). Западная цивилизация попытается «непротиворечиво» использовать оба текста.

По Марку, Иисус не только открыто говорит о своем мессианском предназначении, но и называет себя сыном Божиим. Первосвященник во время допроса напрямую спросил его: «Ты ли Христос, Сын Благословенного? Иисус сказал: Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных». Только после этих слов, первосвященник разорвал на себе одежды свои, и все признали, что Иисус повинен смерти. Отталкиваясь от высказываний самого Иисуса (апофегматов), ученики придают личности Христа образ «божьего человека» (theios aner), сложившийся уже в эллинизме и иудаизме. Матфей свидетельствует, что Христос ПРАВИЛЬНО излагает закон, делая акцент на праведности, которая заключается в любви (5 : 20; 7 : 12; 22 : 40).

Евангелие от Иоанна уже резко отличается от остальных. Ни один из авторов синоптических Евангелий не решился напрямую обожествить Иисуса. Это делает Иоанн. По Иоанну, с самого начала Иисус предстает как бестелесное существо, лишенное человеческих качеств, божество, только принявшее человеческий облик. Но и в этом облике он не совсем обычный человек: он никогда не подвергается искушениям (не случайно Иоанн опускает рассказ об искушении в пустыне «от диавола»), никогда и ни в чем не сомневается и с самого начала возвещает всем, что он расстанется с жизнью во имя исцеления всех людей и потом воскреснет. С самого начала Иисус представлен как вечно существующая сущность, в начале бывшая словом. Иоанн так говорит об этом: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и слово было Бог. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть». В Слове этом была жизнь, и жизнь эта «была свет человеков». Наконец, свет и Слово слились воедино и «Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца». «Богоявление» Христа начинает рассматриваться как третье из наиболее важных и определяемых судьбу человечества событий (Творение, Дарование Десяти Заповедей). «Новый Иерусалим» Апокалипсиса (21–22) – своеобразная модель идеального государства будущего. Через Христа был восстановлен мир с Богом (Римл 5:1, 2, 5), который нарушили иудеи как дети диавола (Ин 8:44). Апостол Павел прямо скажет, что следовать старому – значит грешить.

В результате «очищения» учения на смену ветхозаветной «троице» (Авраам, Сарра, Исаак) приходит новая: Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Святой Дух. Надо дополнительно отметить, что в культуре «Земли Обетованной» сложилось несколько конфликтов, которые тесно переплелись между собой и тем основательно усложнили общую ситуацию: на онтологическом уровне – конфликт «истинно-сущего» и «реально-видимого», говоря словами Августина, Града Небесного и Града Земного; на аксиологическом – нравственных императивов («заповедей») и текучей эмпирии; на гносеологическом – «веры» и «знания». К тому же было нарушено необходимое «триединство» онтологии, аксиологии и гносеологии, превратившихся в «лебедя», «рака» и «щуку», ибо люди предпочитали отдельно говорить о Боге, вернее, о своей любви к нему, отдельно о той или иной заповеди, отдельно о своих способностях к познанию или знанию, к благочестивой жизни или удачной сделке.

Стараниями апостолов, особенно Павла, «последних римлян», особенно Боэция, и Отцов Церкви, особенно Августина, был восстановлен необходимый для существования и развития цивилизации синтез онтологии, аксиологии и гносеологии. Именно концепция Троицы символизирует его: онтология (Бог-Отец с его Творением), аксиология (Бог-Сын с его Истиной) и гносеология (Бог-Святой Дух с его Благодатью).

Христос из исторической личности превращается в теологему.

Роль апостола Павла

Особый импульс «фундаментальному повороту общины от веры в Иисуса к вере в Христа» принадлежит ап. Павлу. Фигура Павла, если можно так выразиться, неизбежно должна была вырасти за спиной Христа. Как часто бывает в истории (наивный идеалист Мартин Лютер и твердо стоящий на «земле», подлинный основатель лютеранства Филипп Шварцерд-Меланхтон, тугодум Карл Маркс и изящно-блестящий Фридрих Энгельс, «кремлевский мечтатель» В. И. Ленин и «кремлевский горец» И. В. Сталин), за Учителем обязательно приходит Ученик, прагматично и иронично наводящий порядок в доме «после гостей». Павел продолжил и одновременно оспорил Христа. Если для Христа не было ответов, то для Павла не стало вопросов. Он тоже примет мученическую смерть, но погибнет не как непонятый Бог, а как не принятый Человек.

Адольф Гарнак не случайно называет его первым богословом, ибо именно он поставил задачу, решение которой создало главное содержание христианского богословия. Действительно, «без Павла не было бы никакой вселенской церкви, без Павла не было бы никакой греко-латинской патристики, без Павла не было бы никакой эллинистической христианской культуры и, наконец, без Павла не было бы никакого Константинова поворота». Павел подвергает дескриптивно-аналитической обработке собранную с помощью апостолов-учеников Христа информацию о нем, его жизни и идеях, разрабатывает на этой базе соответствующую программу по объединению всех христиан и созданию «истинной Церкви» и, по мере ухода соратников «распятого Бога» на выполнение задания «нести всей твари на земле истину», замещает их, становясь «новым» апостолом, тринадцатым, который, хотя и не видел Христа, но слышал его и понял лучше всех свидетельствовавших о нем.

О себе Павел говорит: «Я Иудеянин, родившийся в Тарсе Киликийском, воспитанный при ногах Гамалиила, тщательно наставленный в отеческом законе, ревнитель по Боге, как и все вы ныне» (Деян. 22 : 3). В Синедрионе он заявил: «Мужи братия! Я фарисей, сын фарисея» (Деян. 23: 6). Тем не менее, именно он явился фактическим основателем христианства как религии. Кредо нового учения изложено им в основном в двух посланиях: «к Галатам» и «к Римлянам». Он категорично заявляет, что все законы Торы должны соблюдаться неукоснительно, нарушение даже одного из них навлекает «проклятие» на человека, «ибо написано: "проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в Книге Закона. А что законом никто не оправдывается пред Богом, это ясно, потому что праведный верою жив будет" (Гал. 3 : 10–11). «Послания ап. Павла» станут первым сводом христианских доктринальных образцов, основой для дальнейшего развития христианской догматики. Здесь происходит окончательное самоопределение христианства относительно античной Греко-римской культуры и древнееврейского предания и, соответственно, двух основных языков античного мира. Павел откровение Христа называет «эпигносисом» («полным знанием»), которое выше любой истины, особенно «гносиса» людей, живущих «плотским» умом. (Кол. 2 : 18). По Павлу Тора «подлинно сохранена» и «утверждена» посредством веры в Христа (Рим. 3 : 31), она и только она является критерием чистоты и греховности человека (Рим .3 : 20; 4 : 15; 7 : 7; 14 : 23;. Он даже ставит Христа выше Моисея: «Ибо един Бог, един и посредник между Богом и человеками, человек Иисус Христос» (1 Тим. 2 : 5). Если сначала «небо скрылось, свившись как свиток» (Откр. 6 : 14), то потом ситуация изменилась благодаря деятельности учеников воплощенного Бога: «Вы – письмо Христово, чрез служение наше написанное не чернилами, но духом Бога живого, не на скрижалях каменных, но на плотяных скрижалях сердца» (2 Кор. 3 : 3). При этом фактически переосмысливается значение слова «евангелие». Если в устах Христа и его ближайших сподвижников оно означало «весть» как спасающую «истину», «весть, которую принес Иисус», то теперь оно фактически означает «весть» о Христе, его смерти и воскресении, «проповедь о спасительном деянии Бога во Христе». Спасает фигура («деяния») Христа, а не его идеи. Павел пойдет и дальше, в его посланиях заметен переход от рассказа о Христе и его судьбе к изложению новой «мудрости», которая становится все более непонятной для простого человека и нуждается в толковании и разъяснении. Тем самым закладывались основы христианской теологии. Послания Павла фактически представляют еще одно евангелие, качественно отличное от синоптических евангелий прежде всего тем, что на первом месте стоят взгляды не Христа, а самого автора.

Павел окончательно отвергает «закон», понимая под ним, правда, комплекс идей Танаха (Гал. 2 : 16). Он полемизирует именно с Танахом. В «посланиях» Павла «закон» появляется как обруч, сдерживающий порыв человека к «оправданию», он четко противостоит вере Отрицание прежней культуры у него более решительное. Он прямо заявляет, что «проходит образ мира сего» (I Кор. 7 : 31), поскольку в нем существует «власть тьмы» (Кол. 1 : 13), грех, смерть и отсутствует «полнота». Если Христос настаивал «быть служителями Нового Завета, не буквы, но духа» (2 Кор. 3 : 6), , то Павел, несмотря на его искреннюю убежденность в том, что «буква убивает, а дух животворит» (2 Кор. 3 : 6), выступает уже категорически против любого нового учения, даже если оно приходит от «Ангела с неба» (Гал. 1 : 8), «ut omnes unum sint» (чтоб были едины). В то же время многое из «закона» он требует сохранить (Рим. 3 : 19). Фактически у него можно обнаружить мощный импульс к формированию доктрины «добрых дел», ибо «закон», по его мнению, опирается именно на «дела» (Рим. 4 : 2). Имеет дело «закон» и с духовными ценностями (Рим. 3 : 20; 5 : 13). В результате «добрые дела» будут связаны с первой стадией духовного роста, они – «детоводитель ко Христу» (Гал. 3 : 24).

В Евангелиях сохраняется одна из основных идей древнееврейской философии об обязательности гармонии души и тела. Это выражено в словах ап. Павла «Прославляйте Бога в своем теле» (1 Кор. 6 : 20). Как писал Х. Робинсон, «гебрайская идея личности есть анимация тела, а не инкарнация души». И. Вейнберг показывает, что это нашло непосредственное отражение во всей древневосточной модели мира, подразумевающей обязательную связку личности и общества («я – мы»).

Павел пытается, естественно, на базе тех идей, которые он продолжает считать иудейскими, связать воедино «расколотый мир». Акцент он делает на том, что может быть инструментом этого «строительства». Прежде всего, это – «добро»: «слава и честь и мир всякому, делающему доброе, во-первых, Иудею, потом и Еллину! Ибо нет лицеприятия у Бога» (Рим. 2 : 10). И обязательно – фигура Христа: «Нет уже Иудея, ни язычника… все и во всем Христос» (Гал. 3 : 28). По аналогии с Днем Яхве Павел вводит понятие «Дня Господа нашего Иисуса Христа» (1 Кор. 1 : 8). Это выражение встречается и в других местах Нового Завета (1 Кор. 5 : 5; 2 Кор. 1 : 14; Фил. 1 : 6, 10; 2 : 16). Тем самым Христос становится сопричастен Богу не только в том, что будет награждать отличившихся перед Богом и за то отмеченным самим Богом, но будет творить суд и наказывать.

Он создает фактически новый педагогический норматив, присоединяя к «закону» Моисея «истину» Христа: «Все Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности; да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен» («Тим. 3 : 16—17).

«Там, где нет норм, там нет культуры» (Ортега-и-Гассет Х.), а христианство в этом смысле, особенно с точки зрения ближневосточной мысли, оставалось беззаконным, т. е. не привязанным к системе церемониальных отношений. В Палестине сосуществовали три культуры. Люди, к которым он обращался, исповедовали иудаизм, писали Евангелия по-гречески и были подданными Римской империи. Одной из задач паулинизма и являлась культурно-идеологическая перестройка.

Процесс складывания синкретической религии всегда рассматривался как негативное явление. Сам термин «синкретизм» не случайно введен в научный оборот в период после Реформации немецким богословом XVII в. Георгием Коликстом в значении «смешение», «путаница». Христианский же синкретизм возникал вполне закономерно. По мнению И. Г. Гердера, развитие экономических связей и торговли привело к тому, что «образ мысли разных народов, населявших греческую и римскую империю, постоянно смешивался», и возник «тот странный синкретизм, который стремился свести воедино принципы всех учений и который за недолгое время сблизил между собой Индию, Персию, Иудею, Эфиопию, Египет, Грецию, Рим и варваров – их способы представления, их взгляд на мир… повсюду появлялись философы, вносившие представления своей родной страны в общую массу понятий… теперь и капля христианства упала в этот океан и притянула к себе все то, что, казалось, может органически срастись с нею». Как отмечал впоследствии Н. Макиавелли, смешение народов и «родных языков варварских племен с языками Древнего Рима» приводило к смешению религий.

В результате можно говорить о своеобразной революции, которую произвело христианство, осуществив смену идеологии как универсализацию и интернационализацию «базовой» культурной парадигмы. Христос действительно «принес миру не новые философские доктрины, не проекты общественных реформ и не познание тайн потустороннего. Он в корне изменил самое отношение людей к Богу, открывая им тот Его лик, который прежде лишь смутно угадывался». Само имя Христа превратилось в краткий символ веры любого христианина, поверившего в то, что Иисус из Назарета действительно является Христом (мессией).

Складывание христианской «картины мира»

Уже восприятие истории Лукой «объединяет библейскую веру в Бога и греко-римскую веру в Провидение». Таким образом христианское мировоззрение по необходимости сделает историю универсальной, провиденциальной, апокалиптической и периодизированной. В западную культуру тем самым привносится линеарная концепция, истоки которой восходят к Торе. Новые христианские представления о взаимоотношения Бога и человека отрывали человека от природы и впервые создавали предельно социологизированную картину истории. Провиденциалистская концепция Торы в результате интерпретации ее новозаветными авторами фактически эволюционировала в универсальную теорию, позволившую, хотя и в специфическом виде, но на достаточно высоком для своего времени уровне установить закономерность мировой истории. Рамки локальной истории были раздвинуты до всемирно-исторических масштабов. Именно паулинистская трактовка истории легла в основу раннехристианской историографии. В представлениях Христа – Павла окончательно универсальный (вневременной и внепространственный) характер приобретает одна из базовых идей европейско-христианской цивилизации – идея закономерности исторического процесса. Она более известна в «упаковке» Возрождения и Просвещения, но в те эпохи она приобрела лишь свое специфическое оформление. Понятие истории в новозаветной традиции очень тесно становится связано и с идеей прогресса. Место того или иного народа, человека, поступка, факта, события и явления располагается на соответствующей шкале «не истина – истина», и движение от первого элемента ко второму определяет степень их «прогрессивности». В будущей европейской цивилизации характеристика самой шкалы и интерпретация элементов обязательно будет меняться, но «колея» парадигмы останется абсолютно неизменной. Тогда это будет почему-то именоваться «научным подходом к истории».

Христианская картина истории впервые, пожалуй, предельно четко и обоснованно поставит проблему соотношения объективных и субъективных факторов развития человеческого сообщества. Единственным объективным фактором, т. е. силой, не подвластной воле и сознанию отдельного человека и всего человеческого сообщества, является Бог. Именно его «промысел», т. е. воздействие, обусловливает целесообразный и в то же время бессознательный характер исторической эволюции. История начинает совершаться через людей, но помимо их воли. Все и вся есть Бог. Иоанн Скотт Эриугена по другому случаю и с другой целью, с «подачи» неоплатонизма, разделит все бытие на четыре природы: 1) несотворенная и творящая; 2) сотворенная и творящая; 3) сотворенная и не творящая; 4) не сотворенная и не творящая. И везде есть Бог, который существенно и всеобъемлюще творит историю.

Взгляды Христа, безусловно, оказали большое воздействие и на становление новых правовых идей. С него практически начинается новый этап в истории евразийского права. Само собой разумеется, что Тора является и «основой всего позднейшего еврейского права». «Закон» как квинтэссенцию социальных и правовых отношений, действительно, можно представить в виде двух частей: Декалог как Общая часть и ветхозаветные предписания как часть Особенная. Новый Завет и Священное Предание универсализируют эти предписания и распространяют их на весь «христианский мир».

Исследователи давно спорят, что доминирует в иудейско-ветхозаветной модели мира, – цикличное восприятие времени или линейное. Вероятней все же предположить, что мы имеем дело с обязательным для региональной цивилизации совмещением того и другого. Общая педагогическая задача (исправление «народа» и всех «людей») может решаться только в ходе множества «катастроф» и «испытаний» («исход», «плен» и т. д.), которые неизбежно делят единое историческое пространство на сегменты. Но эта задача остается актуальной для любого «калибра» цивилизации. Поэтому апостолы и последователи Христа не примут его отказа детально проанализировать прошлое и активно будут использовать формировавшееся в ветхозаветной литературе представление о спиралевидном развитии истории. Эти витки спирали и будут соответствовать множественным «заветам» с Богом. Новая «педагогическая» картина истории соответствовала двум необходимым условиям – повторяемости всего процесса на отдельных витках в виде спирали и предсказуемости и всеобщей очевидности его результата. Между прошлым и будущим устанавливается необходимая связь и начинает строиться новая идеальная модель исторического развития, формируются универсальные критерии новой «правильности» решения старой педагогической задачи истории. «Самый стиль христианства очень меняется, он относится не к онтологии христианства, а к его психологии и его истории».

Есть, однако, и существенная разница между ветхозаветным представлением об этих витках и универсальным, христианским, которое окончательно фиксируется Аврелием Августином. Именно он фактически утвердит «двухзаветную» историю, поделив, суммируя три новозаветных способа членения истории (космологический, аллегорический, биологический), историческое полотно не на «заветы», а на эоны (периоды), каждый из которых будет иметь свою педагогическую задачу.

Надо отметить также, что христианская концепция истории многогранна, ибо не ограничивается политическими, экономическими или социальными факторами, а рассматривает «культуру», формируя представление об истории как о «результате множеств» (выражение Ф. Броделя).

Если в ветхозаветные времена «спираль времени» только начинает «раскручиваться» в «линейную конструкцию», то ко времени «варварских королевств» этот процесс оказался завершен, и окончательно сложилась картина истории «христианского мира» как метарегиона.

Тем самым развивается заложенная в Торе концепция истории, но она уже перестает быть «историей катастроф» (как в Танахе в целом), для которой необходимы многочисленные «новые заветы». Социальные и политические конфликты уже не существенны, ибо истина всеобъемлюща и дает возможность изменить и человека и общество. Да и «катастрофы» все уже известны («нет ничего нового под луной», все «было уже в веках, бывших прежде нас», Еккл. 1 : 10) и есть рецепты и возможности их предотвращения. Речь не может идти о геологической катастрофе, она невозможна, ибо мир сотворен Богом и он «хорош» (Быт. 1 : 31). Как при Моисее, так и при Христе – Павле людей пугает не природа. Ее законы уже боле или менее понятны и освоены опытным путем. Человек остро чувствует свое бессилие перед историей. Природа сотворена «добрым» и «милостивым» Богом как упорядоченная система, и человек ею лишь сознательно, но уже умело управляет. По сравнению же с обществом, которое «творит» сам человек, она менее «безопасна». Уже по одной этой причине «конец света» и все «катастрофы» носят социальный характер и происходят исключительно потому, что люди отклоняются от Закона.

Фактически тем самым закладывается матрица дальнейшего развития европейской культуры. «Библия» начинает восприниматься как единый и программный документ. Ориген (184–254) назовет его каноном, где изложены «принципы веры и жизни». Как писал Гегель, «вытеснение языческой религии религией христианской – это одна из удивительных революций, выяснение причин которых всегда будет занимать мыслящего историка».

Эсхатология и христианская историософия

Еще одной проблемой, имеющей принципиальное значение для складывания и развития «христианской» культуры, помимо проблем теодицеи и антроподицеи, в условиях становления новой цивилизации была проблема динамики «исторического» процесса. Она решалась в значительной мере на основе эсхатологических представлений, которые играют особую роль в христианской историософии, поэтому и есть смысл рассмотреть их отдельно. Они вырастают на базе повседневных эмпирических наблюдений, продиктованных желанием определить все возможные связи и параллели между «миром» (извечным порядком) природы и находящимся в стадии становления «миром» людей, но оформляются на основе складывающихся «религиозных» представлений. «Древность» практически не знает эсхатологии, делая акцент на индивидуальной жизни человека и развивая астрологический подход, который, пожалуй, впервые именно на Среднем Востоке оформляется в «халдейскую науку». В той или иной степени это обусловлено замкнутостью и небольшим размером родо-племенных коллективов, а также особенностями сохраняющей свое значение присваивающей экономики, которая «открыта» во времени и пространстве (коллектив ведет «бездомный» образ жизни).

С началом «Осевого времени» как времени вызревания и распространения «цивилизаций» («миров») закладываются основы для развития «исторических» представлений, на основе которых выстраивается педагогическая парадигма «исправления» «всего» «рода человеческого». Максимально полного развития «педагогическое» понимание истории достигло в рамках иудейско-христианской традиции.

В условиях становления и широкого распространения «соседских» коллективов, пришедших на смену кровнородственным, и перехода от страха перед природой, созданной «Богом» к страху перед социальными процессами, порожденными самим «Человеком», понятие «истории» становится базовым, культурообразующим.

Решающую роль в формировании этих представлений получили именно эсхатологические идеи. Здесь необходима была «замкнутость» «исторического процесса». Если начальная «дата» появлялась естественно в результате ежедневных наблюдений «разрушения» привычных форм жизни, то конечный рубеж еще должен был быть найден. Кроме того, необходимо было перенести акцент с фигуры отдельного племени или человека на судьбу всего «человечества». В результате исторический процесс в христианстве связывался «с выходом в трансисторическое, к Эсхатону, где реализуются все эти стремления». Истоки этих эсхатологических представлений надо искать в ТаНаХе, прежде всего в древнейших частях Моисеева законодательства. Особая роль все же принадлежит пророкам, рассуждавшим о «великом дне Господнем». См. в частности: Быт. 49 : 1; Исайя 2 : 1; Втор. 32 : 20; Пс. 73 : 17.

Значимость эсхатологических представлений и обобщений возрастала по мере увеличения удельного веса религии в обществе. Уже в первобытном обществе существует онтологическая зависимость человека от мира, хотя проблема происхождения мира и его судьба первобытного человека не волнует, но свою зависимость от него он пытается каким-то образом компенсировать. Однако если вначале «страх создал богов» (выражение римского поэта Стация) как персонификацию того, что было внешней силой для людей (зависимость от грома, урагана и т. п.) и обрушивалось на них сверху, то постепенно человек начинает ощущать свою зависимость от тех сил, которые соседствовали с ним на земле. Выстраивается своеобразная сетка координат, где горизонталь постепенно становится важнее. От грома и урагана можно укрыться, но в условиях медленного оседания на землю становятся враждебными лес, вода, горы. В условиях становления производящей экономики, что хорошо видно на примере древнегреческого общества, боги «опускаются на землю». Это связано и с тем, что человек приспосабливается к цикличности космических процессов, которые как бы «останавливаются», и перестает настороженно задирать вверх голову, более пристально и опасливо всматриваясь в то, что происходит на земле. Первобытная космофобия как смесь страха и ненависти к природе перерождается в космофагию как «пожирание пространства», расширение зоны освоенных, прирученных земель. Боги становятся посредниками между человеком и природой, с ними заключают своеобразные контракты, угождая им, но и требуя от них враждебные стихии спрятать в ящик Пандоры. Этому помогает «специализация» богов (Гефест как бог огня, охотница Деметра, бог моря Посейдон и т. д.). Появляется возможность «обожения» человека: Геракл за свои подвиги введен в сонм бессмертных, за свою красоту земные женщины могут стать нимфами и т. д. «Богоравные» Одиссеи вступают в единоборство с богами, стравливают их друг с другом, ставя человеческое выше божьего. Если первичное понимание культуры было связано со стремлением человеческого сообщества самоопределиться по отношению к природе (cultura как не natura, т. е. не природа[9]), то впоследствии, по мере усиления и усложнения процесса социализации, на этом «стволе» появляется все больше и больше «ветвей» (дополнительных значений). Постепенно боги выстраиваются в иерархию (пантеон), что отражало формирование первоначального полицентричного «мира», где боги «равны». Боги проникают и в жилище человека (лары, пенаты), помогая решать внутрисемейные проблемы. Появляются даже особые сферы в религии, связанные с магией, мантикой. Усиление социализации религии, ее «даосизация» и увеличение количества этнокультурных контактов постепенно создают «языческую» ситуацию, когда происходит, по словам Лукиана Самосатского (II в.), «столпотворение богов», когда на улицах городов богов стало больше, чем жителей.

Складывается постепенно усиливающаяся хаотическая ситуация, которую пытаются разрешить, естественно, с помощью свойственной всем «домировым» религиям и сакральным традициям циклической системой координат. Она представляет историю как циклический (спираль) процесс, который на каждом витке должен повторять идеальную и единственную модель. Особенно интересна традиция Гесиода, где последовательно сменяются Золотой, Серебряный, Бронзовый и Железный века. Потом наступает Конец Света и все повторяется. Приходит новое человечество, старое гибнет во вселенской катастрофе. Этическая составляющая здесь иная, чем в последующем христианстве: важно всего лишь определить, в каком именно веке человечество находится на данный момент. Таким образом, в той или иной форме эсхатология присуща любым религиозным системам, но в законченном виде она разрабатывается в монотеистических конструкциях, противопоставляющих циклизму идею абсолютного конца мира.

Информационный хаос пытаются преодолеть, прежде всего, с помощью традиции, что хорошо отражает уже миф о Прометее. Большое значение имеет, естественно, теоцентризм: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть был и грядет, Вседержитель» (Откр. 1, 8). Само время было сотворено (Быт. 1 : 3–5). Отсюда чисто логически напрашивается предположение, что с момента совершения какого-либо события во времени мы можем подходить к нему хронологически, то есть утверждать, что оно имеет свое «вчера», «сегодня» и «завтра». Так возникает, по сути, и идея линейного времени. Такое представление, несмотря на то что он доминирует в современной европейской цивилизации и науке, резко выделяется на фоне остальных евразийских религиозных учений и традиций. Это спровоцировало два любопытных направления историософии. Помимо христианской «мировой» концепции, о которой прежде всего и идет речь, концепция линейного времени и связанное с ней понятие об однонаправленности истории в рамках иудейской религии резко отличали ее от сакральных учений других народов и давали основание евреям воспринимать себя как носителей уникального знания (концепция «избранного народа»). Время дано Богом и существование во времени нельзя назвать несовершенным или ущербным. Оно движется только вперед и необратимо и это значит, что оно вовсе не круговращение, а телеологический процесс – уже в замысле творения заключена цель (telos). Так у истории появляется «сверхисторическое» задание.

Не случайно, однако, «будущее» буквально означает «время, идущее нам навстречу» и эта неизбежная отчужденность от непредсказуемой эмпирики требовала более целостной системы трансляции «идеальной» культуры уже не только во времени, но и в пространстве, ибо древнееврейский этнос практически на всем протяжении своей истории сталкивался с угрозой иноземного порабощения, «плена» и даже уничтожения. Сложное отношение к концу «истории» видно из значений греческого слова eschatos «вершина» и «бездна». Не случайно именно в эпоху национальных бедствий Израиля появилась первая футурологического плана апокалиптическая литература. Чем мрачнее исторический горизонт, тем сильнее становилась потребность в апокалипсисе. Эта литература основывалась на идее суда Божьего, который вначале понимался как историческое возмездие народам за грехи, но постепенно был осмыслен как конечное торжество благой воли Творца над мировым злом (Ис. 27 : 1; 51 : 9–10). Возможно, Книга пророка Исаии как первый из апокалиптических текст Ветхого Завета уже вводит тему суда и воскрешения: «Вот, Господь опустошает землю и делает ее бесплодною; изменяет вид ее и рассеивает живущих на ней (Ис. 24, 1); Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела! Воспрянете и торжествуйте, поверженные в прахе; ибо вот роса Твоя – роса растений, и земля извергнет мертвецов (Ис. 26, 19); … ибо вот, Господь выходит из жилища Своего наказать обитателей земли за их беззаконие, и земля откроет поглощенную ею кровь и уже не скроет убитых своих» (Ис. 26, 21).

Постепенно вырисовывается три варианта космически-исторической эсхатологии. Первый явственно прослеживается в книге Бытия и будет активно использован некоторыми пророками. Бог как Судья проявляет свою волю в форме экологической катастрофы («всемирный потоп»), а впоследствии мыслится как космическая очистительная буря (Авв. 3 : 3 сл.; Соф. 1 : 14 сл.). Поэтому День Господень назван у пророков Амоса и Софонии днем тьмы. Но цель Бога здесь не просто уничтожение зла. Мир будет очищен для нового творения, в результате коего воцарится гармония между Богом и людьми, между человеком и природой (Ис. 11 : 6 сл.; 45 : 8).

Постепенно в библейских текстах эсхатологическая проблематика занимает все большее место и все чаще говорится не о происхождении и/или причине зла, а о его конечной гибели, когда будет властвовать Мессия (Дан. 7; Прем. 3 : 8). Иудейская традиция подчеркивает именно катастрофический аспект спасения. Чтобы перейти от нынешнего состояния мира к другому, необходимо разрушение всего того, что мешает развиваться «избранному народу» по «пути Господнему». Поэтому не удивительно, что мессианизм порождал многочисленные восстания, начиная с восстания Маккавеев и кончая антиримским восстанием, закончившимся поражением Израиля и разрушением Иерусалимского храма.

Эти два варианта, продолжая сосуществовать как самостоятельные, в то же время все чаще начинают объединяться в новой конструкции, которая непосредственно повлияет на соответствующие христианские представления. Для многих иудеев мессианское эсхатологическое Царство начинает отождествляться с возрожденной и преображенной ветхозаветной церковной организацией. Стоит обратить внимание и на то, что в проповеди пророков уже говорится о связи с этими процессами всех народов земли. Заметно, что процесс фабрикации исторического времени в пророческой традиции зашел предельно далеко, хотя и не был завершен. Любопытно, что эти варианты в какой-то степени будут продолжать существовать и в новое время. И. Кант в своей работе «Конец всего сущего» (1794), давая свою классификацию возможных понятий конца всего сущего, выделяет три его вида.

1) Естественный конец света, который подразделяется на:

а) возникающий по законом морального порядка;

б) возникающий по законам физического порядка.

Неестественный:

2) мистический (сверхъестественный) конец под воздействием причин, недоступных нашему пониманию;

3) противоестественный (извращенный) конец всего сущего, который мы вызываем сами, неправильно понимая конечную цель. Как заметил один из исследователей ветхозаветной апокалиптики, «Израиль погиб на своей эсхатологии».

Универсализация и синтез антропологических и космологических представлений шли и в «имперской» средиземноморской культуре. Римская космогония была неразрывно связана с эсхатологией, и римляне, одержимые идеей «конца Рима», стремились обрести, как пишет М. Элиаде, систему его «renovatio» (обновления). По древнему преданию город не мог существовать вечно. Ромул увидел на небе двенадцать орлов, которые открыли ему тайное знание о том, что Рим будет стоять число лет, соответствующее числу орлов. Затем наступит «Великая Година», произойдёт всемирный пожар, о котором пророчествовали и «Сивиллины книги», и город будет уничтожен. Интересно, что история Рима действительно насчитывает 12 периодов по 100 лет.

Основание империи позволило создать идеологему, уводящую от модели экологической катастрофы. Август как бы вновь основал Рим, но уже как «pax aeterna» («вечный мир»). Вергилий заменяет «Век Солнца», за которым должен был следовать всемирный пожар, «Веком Аполлона», который наступил без потрясений. В «Энеиде» Юпитер уверяет Венеру в том, что «я даровал им бесконечную империю». После появления «Энеиды» Рим был провозглашён «вечным городом» («urbs aeterna»), а Август – его вторым основателем. Дата рождения города —23 сентября – стала рассматриваться как начало новой эпохи, а позже была высказана мысль о том, что Рим, существуя вечно, будет регулярно обновляться. Так, сибаритствующий Рим, уверенный в достижении оптимума развития всего человечества, перестал бояться «конца света».

Так возникает и идея всемирности (особенно у Полибия и Посидония), но она была лишь тенденцией, ибо единство мировой истории ограничивалось римской империей. У христианских мыслителей с «подачи» иудаизма исключительность римской истории сменяется включением во всемирную историю всех народов без различия этнической принадлежности при условии принятия ими христианства. Эта универсальная историософема провиденционализма впоследствии будет разветвляться, и на ее основе возникнут и теория прогресса (регресса) и теория возрастов, что ярко выражено в философии Аврелия Августина (354–430) и Иохима Флорского (1132–1202). Нужно отметить, однако, что здесь налицо определенного рода противоречие с базовым представлением, ибо смысл истории предполагает обязательно ее замкнутость во времени, тогда как признание бесконечного регресса или прогресса свидетельствует о ее бессмысленности.

Нужно учитывать и то, что «историческая» эсхатология возможна только на такой стадии развития общества, когда возникает сложная социальная структура и начинают складываться трансрегиональные этнические и социальные группы. Они именуются в соответствии с образом жизни и занятиями (крестьяне, рыцари, клирики) или в зависимости от происхождения (франки – французы, англы – англичане), но появляется необходимость и для более общих универсальных обозначений. На смену этнонимам приходят конфессионемы (христиане). Жизнь и судьба крупных человеческих организмов подчиняется уже не локальным традициям, а транснациональным интересам и правилам. Начинают вырабатываться такие понятия, как «человечество», «народ», которые приходят на смену «родам» и «племенам». Естественно, что и в культуре происходят существенные трансформации, начинается так называемая сакрализация культуры, когда религия выходит на первый план и становится системообразующим фактором. У отдельного индивида не только расширяется культурный горизонт, когда в круг необходимых ему знаний входит информация о других народах и странах, но и он сам поднимается до осознания своей сопричастности к судьбам всей «вселенной».

Отношения между трансрегиональными группами («классами») предельно напряжены, и идея всеобщего возмездия становится универсальной и компенсирует соответствующей надеждой невыносимый и все более усиливающийся «гнет» со стороны «эксплуататоров». Следовательно, одной из «ипостасей» эсхатологии является и форма социального протеста.

Две вехи – «Творение» и «Конец мира» как создание «новой земли» – являются внешней «рамкой» для «истории», но сама «история» тоже имеет «начало» и «конец»: «Первородный Грех» как момент нарушения гармонии и «завета» с «Богом» и «Страшный Суд» как момент, фиксирующий «возвращение в Эдем». Эти «кавычки» одновременно и специфичны для европейской цивилизации и все же могут быть обнаружены в других «мирах», хотя и в иной «упаковке». Именно в христианстве происходит соединение «начала» и «конца» и складывание модели «истории» в классическом виде. История вычленяется из «прирученной» природы («мир хорош») и становится историей людей.

По мере развития христианства происходит «волновое» развитие эсхатологической составляющей христианской философии истории. После вычленения «исторического времени» (от «Творения» до «Конца мира») естественным образом возникает проблема роли человека в «истории»: должен ли он пассивно ожидать это событие или может и обязан действовать активно, и в чем должна проявляться эта активность. Сужение исторического «пространства» («Первородный Грех» – «Страшный Суд») предельно заостряет эту проблему и смысл поведения отдельного человека и человечества в целом видит в следовании «Истине». Это хорошо видно из новозаветной литературы: если в Мф. 16 : 28 утверждается, что «есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем», то Лк. 17 : 20,21 («Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо, вот, Царствие Божие внутри вас есть») и ап. Павел (Рим. 14 :

17 – «Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость в Святом Духе») фактически отказываются от актуальной эсхатологии и в классическом библейском духе делают акцент на таинственности и скрытости исторического процесса. Христос настаивает: «Не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти» (Деян .1:7). Раннее христианство охвачено чувством близкого и неизбежного конца: «ей, гряду скоро! Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Ап. 22, 20).

У древних евреев Бог мог увести «избранный народ» в другую «Землю Обетованную», поэтому история у них практически была «открыта» в бесконечность[10], а это значит, что она была менее предсказуема. Тора хочет лишь стабильности развития этноса и возможности его адаптации к узкому этногеографическому району. Основные задачи Торы как Закона можно сформулировать следующим образом: равновесие общества и окружающей среды и стабильность в обществе («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24). В христианстве идет динамичный и педагогический процесс движения Истины, связанный с «исправлением» человечества, а он не может быть бесконечным, хотя и откладывается. Истина идет стремительно, а мир (ойкумена) мал, поэтому конец можно и нужно ожидать в любую секунду. В результате иудейский «горизонтальный» «исторический» процесс заменяется на движение «вперед и вверх», на «вертикальную» модель «истории», изживается как пессимизм иудаистического подхода, так и стоицизм, свойственный циклическим религиям. Хотя в Библии еще нет тщательно разработанной и систематизированной «философии истории», но целостное видение истории, развернутая перспектива времени, идущего от «начала» к «концу», представление о «промысле» Бога закладывали основу для того, чтобы христианское богословие изначально строилось как «богословие истории».

На следующей стадии развития христианской историософской эсхатологии будет решена принципиальная проблема, связанная с наличием противоречия между закрытостью «истории» («Первородный Грех» и «Страшный Суд») и необходимостью придать ей динамичный характер. Это делается двояко. Прежде всего, всеми возможными средствами подчеркивается особая роль «Бога» в «истории». Процесс «творения» фактически разбивается на две фазы: «шестоднев»[11] и «промысел Божий». Августин введет обобщающую формулу «непрерывное творение» (creatio continua). На основе представления о Христе как «богочеловеке» делается акцент на «втором пришествии Христа» (Парусии). Границы «истории» еще более сужаются («Страшный Суд» – «Второе пришествие»). Именно это событие приведет к «концу света» как окончанию распространения «истины», после чего праведники будут спасены, а грешники погибнут. В то же время эсхатология возвращается с этнополитического уровня на космический.

Время между первым и вторым пришествием Христа и есть прогнозируемая история цивилизации. Это неопределенный хронологически и болезненный процесс, но христианство предвидит это и дает своим адептам (всем и каждому) надежду на спасение. Здесь особенно важным становится первое пришествие, которое есть efapaks (единичный случай в истории). После Христа верующие живут как бы в двух измерениях – hoc universum tempus, seve saeculum, in quo cedunt morientes succeduntque nascentes (этого вселенского времени, или века, где умирающие уступают место рожденным – Августин, Dе Civ. Dei XV, 1). Понимание человеческой судьбы христологично и христоцентрично, только вера во Христа придает смысл человеческому бытию.

Характерные для традиционного общества представления о бытии общества, как правило, пессимистичны. Общество деградирует, качество бытия постепенно ухудшается и таким образом в истории доминирует закон энтропии. После первотолчка, приведшего к возникновению человечества, реальность только остывает. Судьба земной культуры трагична, в условиях «падшего» мира никакого «совершенства» и полного воплощения идеального быть не может. Архаическое видение истории является циклическим – мир разрушается, чтобы вновь возродиться и вновь быть разрушенным – и так до бесконечности. По словам Гераклита, «этот космос, один и тот же для всех, не создал никто из богов, никто из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живой огонь, мерно возгорающийся, мерно угасающий». История не имеет смысла («один день равен всякому»).

Христос разворачивает вектор, а христианство в целом размыкает этот круг, распрямляя время в стрелу, и Конец Света означает прекращение времени как такового. Таким образом, история в этом своем движении становится линейной[12] и прогрессивной в этическом плане. Кроме того, христианство снимает замкнутость отдельного «богоизбранного» этноса[13], переосмысливая понятие «избранного народа» и включая в «исторический» процесс великое множество людей, которого никто не мог перечесть, из всех племен и колен, и народов и языков (Откр. 7 : 9).

В этом плане христианство кардинально переосмысливает иудейскую идею деградации[14], которая начинается с момента изгнания праотцев из рая и заканчивается апокалиптической катастрофой – концом света. Факт добровольного спасительного Воплощения придает истории радикально иной смысл: страдания и подвиги оказываются не напрасными, энтропическое время уничтожается. Все праведники, избравшие истину, как умершие ранее (их Христос вывел из ада вместе с Адамом и патриархами), так и живущие после Христа соединяются с Богом, а грешники отвергаются. Смыслом разворачивающейся истории становится подготовка этого разделения в момент Страшного Суда, который положит абсолютный конец истории. Важно и то, что идея о неизбежном конце истории, как и факт неминуемой личной смерти, может стать источником постоянной проверки «совести». Человек должен думать о стяжании того эсхатона, который внутри нас есть (Лук. 17; 21) и который является конечной целью жизни. Христианская историософия не только раскрывает духовное будущее всего человечества, но и объясняет, как достигнуть его в личном бытии: к апокатастасису (ά̟οκάταστασις) как конечному восстановлению через любовь.

Человек становится богоподобным существом еще и потому, что начинает обладать некоторыми функциями Творца, прежде всего, как это ни парадоксально, креативной. Впервые бытие начинает определяться сознанием, хотя впервые же проблема соотношения «бытия» и «сознания» становится «основным вопросом» всей общественной мысли. В результате в формирующейся христианской культуре найдет яркое отражение очень своеобразное отношение к миру, которое можно назвать «искусственным». Речь не идет о каком-то негативном значении этого выражения. Это – принцип и он находит свое выражение прежде всего в самой идее «строительства» нового мира, в постижении «воли Бога», любви как основе универсальной морали, цели истории как принятии «истины» и т. д.

«Цивилизация» сама себя «строит», и это искусственное отношение к миру и обществу надо не только развивать, но и контролировать, необходимо предвидеть все возможные последствия деяний отдельных «деятелей культуры». Эсхатология, ставящая перед обществом в целом и отдельным человеком цель и задачи, и позволяет создать механизм такого контроля. Естественно, что на первый план выходит этика, но верховным судьей может быть только Бог. Закон в «мире» работает трудно, он будет достаточно эффективным только в буржуазном обществе. Поэтому-то на первый план и выходят совесть (как «со-Весть», «со-Истина») и традиции, которые начинают переосмысливаться с позиций религии. Однако в условиях диктата идеологии обязательно складывается амбивалентное (двойственное) отношение к миру, и «обратная» сторона культуры будет богата революционными призывами и в то же время эстетическими утопиями, основывающимися на произвольном утверждении о том, что «красота спасет мир».

Это устанавливает и атмосферу социального оптимизма, ибо тем самым обосновывается идея социального взаимодействия, т. е. складывается новый набор понятий как отражение специфического для цивилизации миропонимания, строятся конструкции социального поведения, формируется механизм «исторической памяти», формулируется концепция социального архетипа, на основе которого устанавливаются различные виды отношений между индивидами, и этот архетип «существует вне времени, он выступает как основание, как точка опоры для развития теории социальной обусловленности поведения любого существа». Чтобы апокатастасис произошел, необходимы целенаправленные поступки людей на земле.

Еще большее значение приобретают Слово и Текст. Все сочинения начинают различаться прежде всего по отношению к Истине: богодухновенные (сам канон), посвященные ему и профанные, или иначе, «небесные» и «земные».

Разные уровни эсхатологии (космологическая, «историческая», политическая, индивидуальная) начинают выстраиваться в иерархию[15]. Одновременно более динамичным становится заключительный этап «истории», ибо «праведники» («новые люди») вместе с Христом, испытав «новое рождение», будут создавать «новое небо» и «новую землю». Своеобразное выражение эта идея найдет во взглядах гуситов – таборитов и представителей «народной» реформации в Германии, особенно Т. Мюнцера, утверждавшего, что «ревнители дела Бога» должны не только начать борьбу с Антихристом на земле, не дожидаясь второго пришествия, но и закончить ее. «Новизна» истории находит отражение и в акценте на «надежде» как готовности человека к непредсказуемому будущему, вере в невозможное. Здесь периодически появляется желание открыть «историю» в бесконечность. Французский католический философ И. Ледюр предлагал даже учение об Эсхатоне заменить учением об эсхатике (eschatique), которое преодолевает телеологический взгляд на историю как на линейное и векторное движение.

Важно отметить, что в данном случае именно эсхатология создает возможность и необходимость разработки историософии. Появление историософии является одним из признаков складывания «мира» («цивилизации»). Отдельная часть человечества отказывается от «бездомного» варианта «исхода» и начинает «строительство» своего «дома». Историософия как «мудрое знание» (софия – мудрость) складывается, как правило, в начале цивилизации и дает оптимум решения складывающегося комплекса проблем (для всех и каждого). «Истории» окончательно придается дидактичность и педагогичность. Утверждается мнение, что Писания нужны и «полезны для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности» (2 Тим. 3 : 16). Эсхатология, иначе говоря, начинает носить письменный, а не устный характер, ибо она непосредственно связана с «истиной», которая нуждается в трансляции во времени и пространстве. Внутри «мира» развитие получит уже «историография» (графос – описание) как история поступательного и необратимого движения «истины». Завершение «исторического» цикла поставит задачу перехода к «историологии» (тщательного, «объективного», беспристрастного анализа «дороги истории» на основе «логоса» как отказа от сложившихся рецептов и стереотипов).

Появляется возможность перехода от концепции «Земли Обетованной» к концепции «мира» как территории Истины. Река под названием История покатилась в океан по имени Вечность. Бог начинает покровительствовать всем, кто принимает эту Истину. Одновременно возникает и возможность для складывания таких обязательных черт «мировой» религии как «католичность» (претензии на распространение «мира во всем мире») и «православие» (претензии на единственно «правильное» понимание «истины»). Христианство начнет со строительства своего «мира», но со временем понесет свою «истину» и в другие «миры». Для него всегда характерна тенденция к сочетанию эсхатологии с глобальными проблемами современности. Создается также и возможность формирования для всего человечества представления о едином развитии (магистральном пути развития).

Глава 5

Особенности библейской криминологии

Библейско-христианский подход к праву амбивалентен: он проходит через всю историю цивилизации, но каждый раз, в соответствии с реалиями, принимает свои формы, критерии и ограничения. Особенно сильно он отличается от современного подхода к правовой сфере. Многие современные авторы (С. Л. Франк, И. А. Ильин, Х. Ортега-и-Гассет) подчеркивают, что он основывается на «прирожденном праве» человека требовать, чтобы ему была дана возможность добросовестно исполнять свои обязанности по отношению к обществу. Этической основой этого подхода во многом является так называемый «двойной стандарт»: то, что ты обязан по отношению к другим, ты не имеешь права применять к себе самому. Ты обязан прощать других, но не имеешь права прощать себя. Ты должен воспитывать в себе любовь к другим, но не к себе самому. Нужно ли доказывать, что современные представления о праве и справедливости основываются на других нравственных принципах?! Не сила по вере, а вера – по силе! Вероятно, это одна из причин растущего ныне в самом обществе интереса к своим правовым истокам.

Период существования цивилизаций («миров») – время, когда именно «религия» объединяет общество. На стадии дородового общества происходит открытие физического мира и физического времени как самостоятельных и независимых от человека констант его собственного существования. Во время первых «протомиров» в рамках «Осевого времени» наблюдается открытие исторического мира как места передвижений и деятельности племен и народов и исторического времени как системы измерения и описания смысла их существования. Средиземноморский «мир» (Римская империя)[16] открывает социальный мир как место стационарного обитания и конвергенции сначала народов, а потом и отдельных людей. Складываются предпосылки для появления вертикальной модели истории на материале метарегиона и мегасоциума.

«Столпотворение богов» («язычество») как информационный хаос является непосредственным и первым результатом этой конвергенции. Если в первобытном обществе человек воспринимает мир как некую неизбежную данность и свою онтологическую связь с миром как «природой»[17] ощущает лишь как зависимость от нее, а сама проблема происхождения мира его не волнует, он все же эту свою зависимость пытается каким-то образом компенсировать, в соответствии с чем необходимо выстраивается определенная система общепринятых представлений и произведенных от них ценностей. В рамках «миров» человек начинает ощущать большую зависимость уже от тех сил, которые соседствовали с ним на земле. Поэтому «столпотворение богов» как противоречивое взаимодействие и соответственно противоборство разнообразных культурных парадигм приводит к тому, что становятся загадкой не только нарождающийся социально-исторический мир, но и уже, казалось бы, осмысленный мир физический, который не поддается больше чувственному осмыслению. Для его понимания будет использоваться абстрактно-логический подход.

В рамках этой своеобразной «осевой» революции, системообразующим фактором которой стало ускорение перехода человечества к «цивилизационной» стадии развития, выстраивается своеобразная сетка координат, где горизонталь (решение социально-политических проблем) постепенно становится важнее вертикали (решение проблем, связанных с активным распространением человечества по всей планете и, следовательно, выходом за пределы одной какой-либо природно-климатической зоны). Акцент естественно делается на хаосе социальном, хотя одновременно необходимо было «поставить на службу обществу» и «взбунтовавшуюся науку». Потеряв социальные цели, она стала развиваться довольно хаотично, для общества достаточно бесплодно, а порожденное ею «свободомыслие» фактически вступило в конфликт с традицией, до сего времени в целом успешно блокировавшей опасность социальных «революций». «Религия» и «наука» как две единственные в то время формы спекулятивной мысли пришли в очередное противоречие друг с другом: необходимо было восстановить их «завет». К тому же разнообразие социальных рецептов, выработанных в рамках этнолокальных культур, необходимо было привести в соответствие друг с другом и с динамичной геополитической ситуацией.

Именно религия, опиравшаяся на абстрактно-логический подход, в конечном итоге и вырабатывает решение всех этих проблем на длительный период, практически на два тысячелетия вперед. Ближневосточно-средиземноморско-европейская традиция на основе идеи «Бога»[18] производит сознательную перманентную редукцию традиции и науки, предложив понимание культуры как «завета» «Бога» и «Человека», сделав «человека» «рабом Божьим» и положив в основу картины мира две культурообразующие идеи – креационизм и провиденциализм. «Мир богов» превращается в «космос» как место обитания единственного Бога, и тем самым эффективно блокируется возможность хаотичного развития религиозной мысли. Идея «мира» как «творения» делает бесполезным решение социальных проблем исключительно методом познания физического мира. Все три мира, физический, исторический и социальный, «отданы» Богу, и наука до следующей бифуркации становится «служанкой богословия».

Ядрами двух редуцированных систем, «божественной истины» и «истины человеческой», которые располагаются в виде дроби, естественно становятся «закон Божий» и «закон человеческий», иначе говоря, комплексы религиозных истин и правовых рецептов. Отношения этих двух компонентов всегда были проблемными, ибо право как человеческий закон развивается путем суммирования прецедентов и универсализации форм предупреждения преступлений и методов наказания за них, а религия стремится ввести в криминологическую сферу параллельно страху перед неотвратимым наказанием страх перед взыскующим взором Бога как «отца», который не только дает жизнь человеку, но и контролирует его поведение на протяжении всей жизни. Здесь важно и то, что «мировая религия» саму культуру не выводит из какой-либо предшествующей великой или знаменитой культуры (например, римская из троянской, египетская из Атлантиды, русская из Византии), не считает, что она может быть украдена у богов (миф о Прометее), а видит ее как результат либо «дара», либо «промысла» Божьего. Именно с этой целью производится, насколько это возможно, сакрализация права, т. е. правовые вопросы сознательно вводятся в религиозные тексты или разного рода судебники объявляются «правдами», т. е. данными свыше. Это будет и своеобразной формой предупреждения разбухания правового материала и, в то же время, механизмом его перманентной кодификации, а, следовательно, и средством обуздания юридического произвола.

Так называемые «священные тексты» являются текстами, в которых в систематизированном и предельно унифицированном виде содержатся базовые идеи той или иной цивилизации и формируется «механизм» их реализации в постоянно меняющемся мире. Одновременно Тора сыграла большую роль в складывании единой цивилизации и на обширных азиатских пространствах (кроме дальневосточной окраины континента). Здесь еще в глубочайшей древности складывались первые протоцивилизации («миры»), из которых в первом тысячелетии н. э. вырастали такие мощные культурные очаги, как иранский, сирийский, ближневосточный, египетский. Эти культуры имели очень длительную и мощную культурную предысторию и потому ни один из этих очагов в отдельности не мог стать ядром будущей единой цивилизации. Если на Западе складывалась моноцентричная (римоцентричная) модель цивилизации и для этого была основа в виде базовой греческой культуры, то на азиатском Востоке будет реализована модель цивилизации в виде «куста», созданная с помощью мусульманской мировой религии, предложившей идею «халифата» как сообщества письменных культур (а не бесписьменных народов и племен, как на Западе) под эгидой ислама. В условиях полицентричного «мира» у ислама не оказалось ни своей собственной «античности», ни своего единого сакрального прошлого. Он вынужден опираться в этом плане на такие синтетические варианты, как эллинистически-римскую «античную культуру» и иудейско-христианскую сакральную традицию. Именно они максимально непротиворечиво для своего времени синтезировали культурное пространство от Месопотамии до туманного Альбиона. Именно из Торы фактически исходила пророческая традиция, которую довел до логического конца ислам. Посыл оказался настолько мощным, что мусульманская культура – религия до сих пор является арматурой полицентричного азиатского пространства.

«Христианский мир» тоже развивается в соответствии с библейской парадигмой, которая определяет картину физического мира, «сотворенного» Богом и предопределяет развитие мира социального, являющегося порождением рук человеческих. Именно в этом Тексте в виде религиозных догматов сформулированы базовые идеи христианско-европейской цивилизации (Бог, креационизм, провиденциализм, Завет, Первородный Грех, Страшный Суд и др.), программирующие и корректирующие ее развитие во времени и пространстве. В этом смысле можно согласиться, что евреи дали «совесть Запада», но эстафету у них перенимают христиане, ибо «вся история есть евангелие» (Новалис). Здесь же систематизирована и приведена в соответствие с религиозной проблематикой терминологическая номенклатура, взятая не только из ближневосточной, но и из греческой и римской культур.

Процесс формирования неизбежного множества понятий-терминов обязывает устанавливать их иерархию, соподчинять, а, следовательно, строить картину мира как расширяющуюся сумму признаков. Этот процесс и есть процесс развития культуры. Он неплохо наблюдаем в европейской культуре и несколько по иным причинам получил наименование «перехода от мифа к логосу». Христианскую культуру, действительно, можно обозначить как техногенную (от греч. слова «техне», которым уже ранние греческие мыслители обозначали фактически превращение слова в понятие, термин; не путать со словом «техническая» в машинно-тракторном духе), ибо она составляет эту самую иерархию понятий, логически, т. е. системно, ее упорядочивает и, десакрализуя миф, сакрализует и универсализирует понятие. Вера в созидательную мощь слова – одна из ярких особенностей и иудаизма. Мир сотворен десятью речениями Бога (Быт. 1). Они соответствуют 10 заповедям Божьего закона (Исх. 20 : 2–17). Таким образом, мир создается и преображается не в результате рождения, брака, битвы или работы мастера, а является следствием «суверенного изрекания законов законодателем».

Техногенность можно условно обозначить как одну из особенностей развития культуры. Слово, означающее конкретное явление, событие, факт, постепенно, как наблюдают и филологи, превращается в символ, знак, – нечто, означающее часто встречающееся и, следовательно, одновременно являющееся признаком целого, цельного, его обязательной характеристикой. От слова «знак» фактически и этимологически происходят, скажем, русские слова «знать» и «значить», которые характеризуют две неизбежные и необходимые грани и цели формирующегося «значения», а через него и «знания». Имя, как проявление, как фиксация единичного наблюдения, превращается в знак – логос, в посредника между наблюдателем и сверхъестественным смыслом. Имя, превращаясь в понятие, а потом и в термин, становится орудием, инструментом. Этот процесс техничен. Иначе говоря, человек – человечество познают мир как сумму наиболее часто встречающихся признаков. Слово – логос по отношению к сознанию выступает в роли инструмента и становится чем-то «сподручным».

«В начале было Слово» и Слово стало Богом, т. е. указанием на сокровенный, узнаваемый лишь по частоте проявления, смысл как суть одного из миропроявлений. Средневековый человек обозначает это Богоявлением, следом промысла Божьего.

Рождение же понятий как очевидное и наблюдаемое системообразование онтологически подкрепляет наблюдаемое на практике и в обыденности появление как рождение. Крестьянин строит, выращивает, транслирует во времени и пространстве что-то и неизбежно связывает этот процесс не просто с рождением, а с творением. Творение созидательно, т. е. системообразующе. Судьба мифа – логоса укрепляет уверенность в креативности. Креативность становится базовым представлением средиземноморско-христианской цивилизации. Она приобретает такое значение именно потому, что творит – превращает хаос в космос. Из множества разноязыких, т. е. разносистемных, мирков, движущихся в никуда в броуновском движении истории, начинает складываться их иерархия. Идет творение. И сначала действительно появляется свет как желание – неизбежность порядка, договора, выработки условий существования.

Сказанное в отношении Библии имеет прямое отношение и к сфере юриспруденции, хотя многие частные правовые вопросы, естественно, поставлены и решены в рамках античной мысли и практики. Христианская антропология тоже очень многим обязана древнееврейской традиции, хотя и являлась в то же время продуктом взаимодействия целого ряда культур Средиземноморья.

Для любой цивилизации характерно проблемное сочетание сакрального и секулярного и именно это взаимодействие дает базовые идеи и алгоритм ее поведения. В истории европейской цивилизации в центре сакральной и секулярной частей культуры находятся, как уже было сказано, именно религия (religio) и право (ius). Оба слова обозначают определенного рода идеи, задача которых объединять человеческое сообщество. Именно в рамках Римской империи происходит переход от локальных культов, философских систем, этнических вариантов верований к единой, общеимперской религии и на этой основе появляется представление об универсальной, обязательной для всех системе религиозно-философских представлений.

Этимология слова ius не очень ясна. Предполагают даже, что оно могло возникнуть на основе санскритского ju вязать. Это основное понятие римского права и означает правопорядок, установленный людьми. Именно в Римской империи разрабатывается самое универсальное в настоящее время на планете право.

Эта проблема существовала не только в римской, но и в ближневосточной культуре. В начале XX в. появилась теория, в соответствии с которой древнее ближневосточное законодательство, к которому принято относить законы Месопотамии, в первую очередь законы Хаммурапи, – это источник библейского законодательства. Ее противники указывают на то, что законы Месопотамии отражают существование устойчивого царского режима с развитой экономикой, а библейские нормы сложились в условиях непрочной коалиции племен и неразвитых экономических отношений. И все же в некоторых случаях влияние ближневосточного законодательства на некоторые библейские законы проследить можно: законы о бодливом быке (Исх. 21 : 28–32), о нанесении увечья (принцип «око за око, зуб за зуб»), о вмешивающейся в драку мужчин женщине (Втор. 25 : 11–12), о лжесвидетельстве (Втор. 19 : 16–19) и занятиях колдовством (Исх. 22: 17; Втор. 18 : 10). В то же время можно говорить и о существенных различиях в наказаниях, определяемых за одни и те же преступления, особенно в системах наказаний за преступления против ближнего (и общества в целом). В Библии есть требования гуманного отношения к рабам и пришельцам и их равноправия перед законом («Помни, что рабом ты был в земле Египетской» Втор. 5 : 15; «Один устав… один закон и одно право будут для вас и для пришельца, живущего среди вас» Чис. 15 : 15–16), в законах же других стран древнего Ближнего Востока (в том числе в законах Хаммурапи) ярко выражено пренебрежение к правам раба, пришельца и иноземца. Кроме того, мера наказания зависит здесь от социального положения как нарушителя, так и пострадавшего. В отличие от библейских, законы других стран Ближнего Востока предусматривали изощренные формы смертной казни.

Именно в рамках древнееврейской религиозной мысли появилась первая сформировавшаяся модель культуры, когда происходит объединение сакрального и секулярного. В итоге здесь в специфической форме «Завета» была выражена базовая парадигма будущей европейской цивилизации. Сказанное имеет самое прямое отношение к сфере юриспруденции, хотя многие частные правовые вопросы, естественно, поставлены и решены в рамках античной мысли и практики.

Все эти идеи в развернутом и всесторонне обоснованном виде сформулированы именно в Пятикнижии. Правовые аспекты «Моисеева Закона» содержатся прежде всего в таких книгах, как Исход, Левит и Второзаконие. Они представлены не в систематическом виде, а вразброс, как множество различных правил и предписаний, касающихся не только правовых норм, но и правил поведения, религиозных обрядов. «Нерасчлененность» права и тесное переплетение с религиозными идеями характерны для древней и средневековой ближневосточной правовой мысли в целом. Ср. мусульманское обозначение «религии» («дин»), являющееся одновременно синонимом слова «закон».

В Исходе делается акцент на уголовном праве, в Левит на гражданско-правовых отношениях, в Числах на семейно-брачных отношениях.

Прежде всего, надо отметить, что вся история библейского права была проблемной и конфликтной. «Земля Обетованная» находилась в эпицентре азиатского геополитического пространства, территория ее была предельно ограничена и в результате древнееврейский этнос развивался хаотично и трагично. Вся его история связана либо с внешними (египетский, вавилонский), либо с внутренними «пленами» (иго моавитян, мадианитян, филистимлян и т. д.). Неоднократно в Библии упоминается инакомыслие на уровне отдельных людей (Иов, богоборчество Иакова, Экклезиаст) и даже отступничество, когда кто-то говорил: «пойдем вслед богов иных, которых ты не знаешь, и будем служить им» (Втор. 13 : 2)[19]. В речах Езекии (Паралипоменон) подчеркивается, что вся история Израиля была, по сути, периодом непокорства: «Ибо отцы наши поступали беззаконно, и делали неугодное в очах Господа, Бога нашего, и оставили Его, и отвратили они лица свои от жилища Господня, и оборотились спиною» (2 Пар. 29 : 6; ср. 2 Пар. 36 : 14). Осия образно описывает Израиль как народ блудодействующий: «Они же, подобно Адаму, нарушили завет и там изменили Мне» (Ос. 6 : 7, также 2 : 5; 4 : 12; 5 : 7; 9 : 1). Отпадение Израиля было одновременно божественным наказанием и приговором за грех (Иер. 2 : 19). Только милосердие и сочувствие Яхве могли восстановить благополучие Израиля (Иер. 3 : 22; 14 : 7). Поэтому-то пророки непрерывно обличают своеволие и неверность Израиля, который в наказание и испытал на себе полноту божественного неудовольствия и забвения во времена вавилонского плена. Возвращение из плена требовало заключения нового завета, такого, который нельзя было бы уже нарушить (Иер. 31 : 22–24). И тогда Израиль снова станет народом Бога (Ос. 2:23). «И не будут уже осквернять себя идолами своими и мерзостями своими и всякими пороками своими, и освобожу их из всех мест жительства их, где они грешили, и очищу их, и будут Моим народом, и Я буду их Богом» (Иез. 37 : 23).

Стержнем всей правовой традиции Торы является теоцентризм. В основании всего Закона фактически лежит первая заповедь: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх. 20 : 2). Только сотворивший мир и знающий его судьбу может быть источником истинно справедливого Закона. Поэтому самым опасным преступлением считалось отступление от Бога. Запрещалось даже упоминание имен других богов для сохранения чистоты в мыслях и словах (Исх. 22 : 20; Вт. 17:2–5; 23:13).

Закон Моисея – это основа, на которой базируется праведность человека и путь достижения Царства Божьего. Моисей говорил о двух путях, один из которых ведет к благословению, а другой – к проклятию. Эти пути разделяются там, где человек решает вопросы о том, кто управляет миром и от кого исходит Закон? Тора как Закон важна именно потому, что определяла «движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека», она – «некий священный план» развития мира, и потому в ней сосредоточены необходимые для этого «важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека».

В европейских языках «Тора» принято переводить словом «закон», хотя скорее здесь подойдет «наставление», «наказ», «поучение» (термину «закон» в еврейском языке соответствует слово «дат» – Есф. 1 : 13). В ряде мест Пятикнижия говорится, что Моисей был автором лишь некоторой части его разделов (Исх. 17 : 14; 24 : 3–4; Числ. 33 : 2; Втор. 27 : 1–3; 31 : 9).

Это естественно создает возможность предельной сакрализации текста, в данном случае библиолатрии.

Только Закон может обеспечить развитие мира от простого к сложному, от примитивного к истинному, от хаоса к «миру», обретение и соблюдение Завета и в итоге, говоря словами Н. Бердяева, «встречу народа с Богом путем истории». Этому способствуют как внешние (аксиологическая, адаптационная, когнитивная, информационная, коммуникативная, трансмиссионная, интегративная, социализирующая), так и внутренние (регулятивная, охранительная, рецептивная, антиэнтропийная) функции права.

Если учесть, что теоцентристская идея маркирует всю европейскую цивилизацию, то понятно, что законы Моисея фактически создают колею европейского правосознания, стимулируют его развитие и так или иначе присутствуют в качестве исходных и в новых условиях. Можно сказать, что на основе социальных и юридических идей Пятикнижия возможны и древнеиудейская теократия, и средневековая монархия, и буржуазная республика. Многие положения Закона Моисеева оказали влияние на развитие законодательства других народов и стран, особенно на формирование Конституции США.

В соответствии с рассказом о том, что Моисей, получив от Бога две каменные скрижали с начертанными на них Десятью заповедями (Исх. 19–31), выступил лишь в роли посредника между Богом и Израильским народом, этот закон именуется также Законом Божьим. Такое наименование делает его фактическим образцом правового документа, регулирующего все стороны жизни общества, и, следовательно, являющимся одновременно и образцом для построения идеального, с точки зрения Бога, общества, которое должно существовать века («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24). Одновременно это пример первого всеобъемлющего писаного уголовного права. Закон Моисея как важнейшая составная часть не только Пятикнижия Моисеева, но и всего ТаНаХа должен был регулировать различные стороны жизни общества от внутрисемейных отношений до организации ритуальных церемоний. В своей совокупности его нормы и составляют Бога с «избранным народом», Его выполнение есть служение Богу и условие святости.

Перед нами первое упоминание о законе как правовом документе, который имеет высшую юридическую силу, распространен на всех членов общества и формирует возможность реального достижения общества добра и справедливости («если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете моим уделом из всех народов, ибо Моя вся земля» – Исх. 19 : 5).

Ядром Торы и соответственно Моисеева Закона несомненно являются Асерет Диброт («Десять заповедей», Декалог, Десятисловие – Исх. 20 : 1–17; Втор. 5 : 7–21). Ортодоксальный иудаизм впоследствии считал, что во время Синайского откровения были даны 613 заповедей, из которых десять высеченных на Скрижалях относились только к иудеям. «Гоим» как остальные народы подпадали под защиту иудейского Закона только в том случае, если соблюдали «семь заповедей потомков Ноя». Какое-то время мозаистическая (Моисеева) правовая система действительно оставалась партикулярной, т. е. действовала на ограниченной территории в отношении определенного круга людей. Это суть «Моиссева учения». Эти заповеди фактически кодируют культуру, отличают ее от остальных культур. Они универсальны, ибо фактически описывают все возможные исторические и жизненные ситуации. Отличительной является не только идея единобожия, но и свое понимание Бога как чистой духовности. Это обеспечивало легитимность борьбы с «язычеством», т. е. остатками полисных и племенных культур, и складывание единства «мира». Симптоматично, что заповеди ничего не говорят о культе и обрядах и тем самым делают акцент на «нравственности» восприятия всего Закона в целом. Их пронизывает идея «страха Божьего» как необходимости вечно равняться на Бога как моральный ориентир, осознавать его постоянное присутствие всегда, везде и во всем. Одной из основ этого корпуса является и идея миролюбия и дружбы всех со всеми. Для доцивилизационного периода характерно преобладание ситуативного подхода к праву, отсутствие абсолютных рецептов и запретов. Формирование единого этнокультурного пространства требовало точных и безоговорочных формулировок, абсолютной категориальности «религиозных» и «нравственных» парадигм. Десять заповедей, как и последующие предписания Христа, аподиктичны, безоговорочны.

В силу сказанного заповеди представляют собой фактически общую часть Моисеева Закона, которая раскрывается впоследствии с помощью норм особенной части. Они – источник основных принципов регулирования общественных отношений и формируют таким образом юридический, обязательный, характер дальнейшего развития права. Они внесли в современную цивилизацию ряд важнейших принципов, ибо провозглашали неприкосновенность человеческой жизни (не убий), неприкосновенность собственности (не укради), даже обязательный день отдыха после шести дней труда (Шестоднев). Десять заповедей закрепляют важнейший принцип равенства всех перед законом. Действие Закона в пространстве определяется фактически современными принципами: принцип гражданства и территориальный принцип. В то же время закон отличался неограниченным характером действия во времени, что видно из четвертой заповеди: «не делай в оный никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах твоих».

Одним из базовых секулярных понятий в иудео-христианской цивилизации было «насилие». Как в любой иной цивилизации, это представление оформляется в обоих сферах – сакральной и секулярной. Это связано с ситуацией множества социумов, политических и социальных конструкций, мультикультурности. Библейское понимание «насилия» имеет особое значение, ибо оно есть результат синтеза исторического и социального опыта ближневосточных и средневосточных народов. Через переводы и комментарии библейского текста будут учтены и соответствующие представления других средиземноморских народов, прежде всего, греков и римлян.

На основе библейских сочинений можно проследить определенную эволюцию этого представления. Оно впервые появляется в Торе (Пятикнижии Моисеевом) и явно связано с индивидуальной жестокостью, широко распространившейся:

«наполнилась земля злодеяниями» (Быт. 6 : 11, 13). В основном, это убийства (Быт. 4 : 8; 23; 34; 49 : 5; Суд. 9 : 5, 24). Здесь описывается классический «архаический» период, своеобразная предыстория цивилизации. Формирующийся свод письменных законов пытается поставить под контроль не только биологическую составляющую человека, но и различного рода традиции и неписанные законы, допускавшие произвол в отношении иноплеменников или представителей иных социальных групп. К тому же разнообразие социальных рецептов, выработанных в рамках локальных культур, необходимо было привести в соответствие друг с другом и с динамичной геополитической ситуацией в пределах «Земли Обетованной».

По мере складывания древнееврейской государственности и оформления иудейской религии появляется необходимость правового регулирования отношений как внутри этноса (между «коленами» и стремительно формирующимися социальными слоями), так и между этносами в пределах ближневосточного региона. Здесь под насилием уже начинает пониматься не только физическое действие, но и непонимание «воли Божьей» или культурной парадигмы в целом и социальные конфликты (социальный произвол со стороны верхов общества или жесткие формы социального сопротивления низов).

Именно на основе Торы вырабатывается система идей и механизмов строительства древнееврейского общества, в законченном виде превратившаяся в Танах. Танах – это адаптация универсалистских, в большей степени общеисторических и общефилософских идей Торы к этно-географическому региону (Земле Обетованной). В нем всесторонне обосновывается принцип социального взаимодействия. П. Сорокин назвал его «логическим» и причиной «культуры», так как складывается мир понятий как отражение специфического для цивилизации миропонимания, строятся конструкции социального поведения и формируется механизм «исторической памяти». Фактически Танах формулирует концепцию социального архетипа, на основе которого устанавливаются различные виды отношений между индивидами. Стимулятором жизненных ориентаций людей является религия. В рамках еврейско-израильской культуры налицо связь религии с государством, здесь впервые возникает синтетический комплекс юридическо-религиозного обоснования общественной жизни («теократия» как синтез религии, социальных доктрин и права).

Законы Моисея, таким образом, создают колею правосознания и стимулируют его развитие и приспосабливание к новым условиям («чтобы всегда было так»), поэтому на основе этих идей могут существовать и древнееврейская теократия, и средневековая монархия, и буржуазная республика. Эти же законы очень близко подходят к признанию положений, которые лежат в основе всех позднейших европейских уголовных кодексов: nullum crimen sine lege – нет преступления без указания о том в законе, nulla poena sine lege – нет наказания без указания о том в законе.

На рубеже «эр» начинает формироваться «христианство» как «мировая религия», т. е. комплекс идей всего видимого мира, прежде всего средиземноморского, но в итоге и идеале всей ойкумены. Стремительное «отпочкование» от иудаизма происходит во многом с помощью политики «не римлян делать христианами, но христиан римлянами». Это говорит о широком проникновении средиземноморского юридизма в ближневосточную религиозную и юридическую мысль. Христианская литература пытается проанализировать, если можно так выразиться, «предзаконную» юридическую ситуацию, т. е. стадию трансформации прежних и формирования новых правовых отношений. Для доцивилизационного периода характерно преобладание ситуативного подхода к праву, абсолютных рецептов и запретов не могло быть. Тогда было много культур, но уже в рамках иудаизма появляется идея единой культуры и формулируются как абсолютные и аподиктичные религиозно-социальные заповеди.

Христиане перенимают эстафету у иудеев, делая их «закон» основой цивилизационной парадигмы. Вплоть до III в., до папы Каликста I (217–222), священным считался лишь Ветхий Завет. Это находит отражение и в новозаветной литературе. Павел подчеркивает, что «закон свят, и заповедь свята и праведна и добра» (Рим. 7 : 12), что он «для жизни» (Рим. 7 : 10), «образец ведения и истины» (Рим. 2 : 20), «духовен» (Рим. 7 : 14). Для слушателей евангелиста Матфея закон Моисея – не просто свод непонятных правил и установлений. Матфей приводит слова Господа Иисуса о том, что «скорее прейдут небо и земля, чем одна черта из закона» (Мф 5:18).

Вместе с тем Христос соединял идею равенства всех людей с представлением о «Боге» как «отце» и тем самым базовые понятия и представления основательно переосмысливались. Если древние евреи боялись отца, то теперь ситуация, когда дети выросли и осуществляется их сотрудничество с отцом. Так вырастает окончательно идея юридического сообщества и договора. Именно Бог предлагает людям заключить договор между собой и всем человечеством. Речь идет и о конкретно переосмыслении определенных понятий: «сколько, например, различных слов в мире, и ни одного из них без значения; но если я не разумею значения слов, то я для говорящего чужестранец (barbaros), и говорящий для меня чужестранец» (1 Кор. 14 : 10–11).

Гарантом закона является Бог. Прежде всего, потому, что он – господин: «Да боится Господа вся земля; да трепещут перед Ним все, живущие во вселенной. Ибо Он сказал – и сделалось; Он повелел – и явилось» (Пс. 32 : 8). Именно он даровал Закон непреложным, нелицеприятным, полным справедливости и непреходящим, хотя для того, чтобы находиться на той высоте, которую он требует, человек должен прилагать и постоянные собственные усилия.

Выработка религиозно-социальных рецептов стимулировала и развитие других сфер культур, в частности «литературы», где описывается судьба праведников и грешников, делается акцент на борьбе со злом, противоречиях правды и кривды, нарушениях общественных табу и пр. Право и литература – первоначальные формы синтеза сакрального и секулярного в культуре. Право отражает профанное в культуре, литература – сакральное. Форму письменной по специфике культуре придает «литература» (Десятословие, «Моисеев закон», «пророки», «евангелие»).

Именно линия Моисей / Христос привела к сакрализации текста. Они оторвали социальную рецептуру от обычая и локально-этнической традиции. Отсюда идея обязательности права для всех. Без этого право либо неизбежно должно было быть связано локальностью, либо вообще повисает в воздухе и не используется обществом.

Сказанное имеет непосредственное отношение и к насилию. Первоначальные древнееврейские религиозные представления санкционировали жажду мести («кровь (Авеля) вопиет к небу» – Быт 4: 10). В древнейшем еврейском законодательном кодексе, в так называемой «Книге Завета», (Исх. : 21—24), закон возмездия, lex talionis, еще всецело господствует («Око за око»). Законодательство Второзакония распространяет это даже на лжесвидетелей (Втор. 25 : 11). Христос же подчеркивает те места в Танахе, где насилие осуждается особенно сурово и лишение человека жизни признается самым тяжким преступлением (Пр. 11 : 17; Иов 30 : 21). В Ветхом Завете запрещение убийства имеется не только в религиозном учении, но и в предписаниях, данных Ною и его детям, как единственным людям, оставшимся после всемирного потопа. Здесь отчетливо высказан основной принцип уголовной репрессии против убийц – принцип талиона: если кто пролил человеческую кровь, то и его кровь должна быть пролита. В библейском тексте тяжесть кары мотивируется не соображениями частноправного характера, а абсолютной, божественной ценностью человеческой жизни вообще, «ибо Он создал его по образу Своему» (Быт. 9 : 5, 6). В дальнейшем тот же запрет повторяется в Декалоге. Фактически вся иудейско-христианская религиозная традиция содержит запрет против покушения на человеческую жизнь. Именно заповедь «Не убий» (Исх. 20 : 13; Втор. 5 : 17) особенно поддерживается и развивается Новым Заветом (Мф. 5 : 21). Христос добавляет, что это можно сделать, только если вообще изгнать из сердца ненависть и любить врагов.

Библейские тексты ставят и вопрос о причинах появления и проявления насилия. Еврейское слово, применяемое в Ветхом Завете и наиболее часто переводимое как «насилие» – это «хамак», что означает «причинять физическое зло и моральный ущерб». Оно также переводится как «зло, несправедливость; преступление; безжалостность; жестокость; террор». В библейских текстах применяются не только еврейские, но и греческие слова, значение которых разнообразно – преднамеренное согрешение, жестокость, злоба, преступление, злой умысел, дерзость (Быт. 6 : 11; 2 Цар. 6 : 7; Ам. 1 : 3, 6, 9, 11, 13; Откр. 18 : 5).

В основе любого оскорбительного поведения, унижающего человеческое достоинство, независимо от способа, лежит желание наказать человека, контролировать его и манипулировать им: «Беззаконие составляете в сердце, кладете на весы злодеяния рук ваших на земле» (Пс. 57 : 3), «о насилии помышляет сердце их, и о злом говорят уста их» (Пр. 24 : 1–2). Насилие – стремление решить свои проблемы с помощью своего преимущества в физической силе, в наличии армии, возможности вести войну, интриги и т. д. Одной из причин признается и бедность, которая в библейских книгах «представляет собой не только экономическое и социальное положение, она может означать также внутреннее расположение, душевное состояние», духовную бедность. Так или иначе, это такое негативное состояние, «когда человек не замечает, не признает или отвергает предложенную Богом благодать войти в его жизнь». Подобное направление мыслей и поведение может привести к смерти души (Пр. 8 : 36).

Отсюда предлагается и набор средств борьбы с проявлением насилия. Прежде всего, это «слово Божье» в целом, ибо человек, принимающий сознательно «божественную истину», не станет причинять зло другому. Акцент на «любви» фактически существует и в Ветхом Завете. Максима «люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19 : 18) выходит за пределы правовых норм, потому что в ней требование сформулировано в положительной форме и призывает всех людей на путь любви. Этот призыв уводит от человеческих стремлений к власти и эгоцентризму и призывает к такому образу жизни, при котором не нужно постоянного контроля, потому что в этом образе жизни выражен путь Божий как путь любви. Любовь к Богу и любовь к ближнему – главные заповеди человеческие. Отказ от насилия является одновременно индивидуальным и социальным феноменом и проявляется как внутренняя убежденность, идеал социальной гармонии и ответ на другое насилие.

Для не желающих жить в любви предназначен Божий суд: «Я ненавижу человека, покрывающего себя жестокостью словно одеянием, говорит Господь Саваоф» (Мал. 2 : 16).

В библейском тексте обозначены и категории насилия. Как уже было сказано, обычно под насилием понимается физическое действие, направленное против другого человека, чаще всего открытое. Оно включает в себя прежде всего использование физического превосходства: роста, силы, веса для того, чтобы причинить боль и унижение другому человеку, ограбить его.

Выделяется в Библии и особое «эмоциональное насилие», проявляющееся в том, что человека обманывают, ему не оказывается эмоциональная поддержка, объявляется бойкот, не дозволяется участие в принятии важных решений и т. п. В основе лежит преувеличенное чувство собственного достоинства: «по гордости своей нечестивый преследует бедного: да уловятся они ухищрениями, которые сами вымышляют» (Пс. 9 : 23). Оскорбление словом это использование слов или тона голоса с целью причинить боль другому человеку, а возможно и разрушить его чувство собственного достоинства: «Уста его полны проклятия, коварства и лжи; под языком – его мучение и пагуба» (Пс. 9 : 28). Эмоциональное и словесное насилие может быть результатом и духовной неразвитости индивида или даже культуры в целом. В последнем случае эти культуры именуются «варварскими». В Ветхом завете причину ищут даже в детской неразвитости интеллекта. «И сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“» (Пс. 13:1). Та же идея содержится в древнегреческой культуре. В «Законах» Платона (427—347 до н.э.) насилие, как и атеизм, – это некая болезнь, которая с возрастом проходит (Платон). У Христа есть глубокое психологическое понимание пути решения этой проблемы – развивать в человеке стремление к духовному совершенству с помощью веры и любви.

С принуждением, свойственным социальным структурам, связано и социальное насилие. В Ветхом Завете оно проявляется в дискриминации по отношении к «гоим» («другим народам»), которая снимается новозаветным обращением «ко всем нуждающимся». «Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Колосс. 3 : 11).На библейскую эволюцию понимания этой формы повлияли и представления эллинско-римского мира, особенно правовые нормы Римского государства, столкнувшегося с теми же проблемами. Не случайно обе эти культуры настаивают на необходимости выработки и соблюдения демократических свобод.

Насилие может быть связано и с властью. Хотя насилие и является одним из источников власти, власть не сводится к насилию. В норме власти насилие не нужно, оно есть симптом ее кризиса. Методы борьбы с этим насилием – «теократия» как форма контроля религии над светской властью, выборность властей вплоть до царской, закон как регулятор общественных отношений, соблюдение всеми сверху донизу 10 заповедей и Закона Моисея.

Библия видит и то, что сила – одно из самых распространенных предпочтений людей[20]. Даже в «средневековый период» продолжали проявляться еще доцивилизационные отношения «один за всех и один против всех». Человек не всегда мог надеяться на помощь других и неписанный «мужской кодекс» требовал отвечать силой на силу.

Уже древнееврейская религия с помощью идеи «избранного народа» упорядочивала отношения людей, пыталась изначально блокировать кровавые столкновения, хотя бы среди своих соплеменников, и, таким образом, выводила биологическое за пределы своего социума, направляя агрессию на чужих (гоим). В узком этническом районе шла поистине героическая борьба за выживание, и образ многочисленных «врагов» помогал объединять страхом и культурной идентичностью всех соплеменников. Одной из причин внутренних кризисов и даже распадов древнеизраильского государства была стабилизация международных отношений в афро-азиатском регионе.

Новозаветная универсализация распространяла эти представления и рецепты уже на более обширный регион – район так называемых авраамических религий (Средиземноморье, Ближний и Средний Восток). Таким образом происходило зарождение их общецивилизационного и общечеловеческого толкования. Христос отправлял своих учеников нести истину всему миру, но это был все же ограниченный мир, населенный теми народами, связи между которыми сложились еще за несколько тысячелетий до того. Лишь один из учеников (Фома Дидим) оказался в буддийском мире, где его деятельность особых успехов не имела, все остальные апостолы распространяли «слово Божье» среди тех культур, которые развивались в том же направлении. Именно эти культуры будут фактически объявлены христианством «варварскими», ибо неизбежно должны будут прийти к истине. Все же, хотя и в первоначальной форме, древнееврейским по происхождению рецептам придана необходимая всемирность.

Третий тип насилия – культурное насилие. В Ветхом Завете оно проявляется в диктате «египетской» и «вавилонской» культур, в Новом – в противостоянии «кесаревой» и «божьей».

Четвертый тип насилия – моральное насилие. Оно основательно рассмотрено в Новом Завете. Моральное насилие может носить в равной мере реакционный и прогрессивный характер. Именно преследование Христа и было проявлением морального насилия, но и христиане считали необходимым и единственно возможным моральное сопротивление. Христа не случайно считали и считают выдающимся этиком, ибо проблемы морали являются центральными в любой религиозной системе. Апостольская идея и деятельность и есть форма такого сопротивления. С точки зрения христиан любая власть «от Бога», законна и права, пока не преступает законы индивидуальной и социальной морали. Если ветхозаветная литература пыталась разрешить это противоречие с помощью теократической конструкции, то новозаветная предлагает, по сути, республиканскую идею власти церкви как собрания равных и созданной на основании согласия и договора. Именно эта идея войдет впоследствии составной частью в комплекс, обосновывавший вероятность и необходимость социально-политической революции.

В некотором смысле Библия и оправдывает насилие. Все общество устроено иерархично (индивид – семья – род – государство – Бог) и потому насилие есть нарушение низшим воли вышестоящего прежде всего, либо прямое, либо нарушение его воли, выраженной в тех или иных этико-социальных предписаниях. Если ты увидишь в какой области притеснение бедному и нарушение суда и правды, то не удивляйся этому: потому что над высоким наблюдает высший, а над ними еще высший (Еккл. 5 : 7). В конечном итоге, это нарушение «воли» Бога. Уже поэтому низший не имеет права нарушать систему предписаний или сопротивляться даже произволу вышестоящего. Справедливость в любом случае будет соблюдена, ибо Бог (как культурная парадигма) контролирует всю социальную цепочку, а его «волю» блюдут жрецы или церковь. Работает и догмат о провиденциализме («промысле Божьем») – Бог всегда придет на помощь или накажет виновного. Единство идеологии, таким образом, отпугивало желающих совершить преступление.

Действия властей часто выглядят как насилие и обычно так воспринимаются обществом. Однако нужно учитывать, что результаты их действия не всегда могут быть очевидны. К тому же властям необходимо доверять изначально, ибо они «от Бога» и их деятельность так или иначе санкционирована обществом, практически все члены которого приняли «Бога», заповеди, закон Моисея (а он от Бога) и «истину» Христа. Поэтому меньшинство должно подчиняться воле большинства.

В Библии же есть своеобразные аргументы против возможного насилия со стороны церкви, иначе говоря, против той социокультурной модели, которая не могла уже справляться с критической массой эмпирических процессов. Насилие в церкви может применяться с целью создания религиозной и социальной гомогенности общества. Она не должна быть «бременем» и стоять между Богом и Человеком. Подобная ситуация имела место в «Земле Обетованной» во времена Христа, когда система запретов и разрешений фактически подавляла самостоятельность и свободу человека. Христос изгоняет торгующих из храма (Мф. 21 : 12; Ин. 2 : 13,22), объявляет себя господином субботы (Мк. 2 : 28), заявляет, что принес в обличаемый пророками мир меч (Иер. 6 : 14; Мф. 10 : 34; Лк. 12 : 51), даже отвергает священный долг почитания родителей (Мф. 10 : 35; Лк. 9 : 60). Эту же вину находят у церкви М. Лютер или Л. Н. Толстой, выступавший «за Христа минус церковь».

В то же время все эти «революционеры» выступали против использования грубых насильственных методов. Христос не хочет с помощью магии превращать камни в хлеба (Мф. 4 : 3) или насильственно господствовать над людьми (Мф. 4 : 8), отказывается стать политиком (Ин. 6 : 15) и обретает славу лишь принеся себя самого в жертву (Мф. 16 : 22), не давая своим ученикам вооруженным путем спасти его (Лк. 22 : 49).

Подводя итоги, можно сказать, что обе части Библии, Ветхий и Новый Заветы, одинаково считают насилие результатом ненормального восприятия мира человеком и опасным для общества явлением. Уже «моральное» насилие Змея привело к тому, что Человек был изгнан из «Рая», т. е. произошло разрушение оптимальной модели развития. В дальнейшей истории человечества, которую библейский текст сканирует и анализирует очень глубоко, насилие наносит непоправимый ущерб обществу, порождая в людях страх, неуверенность, неверие в парадигму и желание ответного насилия. Библия принципиально выступает против смакования темы насилия, отказываясь подробно говорить о нем и всех связанных с ним «ужасах». Поэтому фигура Дьявола столь же неописуема, как и фигура Бога. Зло как самостоятельная субстанция не может существовать, ибо злом является уже недеяние добра. Поэтому у «Сатаны», как и «Бога», есть лишь «имена» (Отец Лжи, Разрушитель, Противник и др.). Человек должен помнить о своей «богоподобности» и совете Христа на все происки зла не вступать в полемику, а лишь отвечать: «Изыди, Сатана!».

Можно говорить о зарождении специфической для европейской цивилизации теократической доктрины преступления и наказания, господствовавшей на всем протяжении Средневековья и впоследствии, в рамках Реформации, даже получившей новый импульс для своего развития.

Уголовно-правовые аспекты «Моисеева Закона» содержатся прежде всего в таких книгах, как Исход, Левит и Второзаконие. Они представлены не в систематическом виде, а вразброс, как множество различных правил и предписаний, касающихся не только правовых норм, но и правил поведения, религиозных обрядов. «Нерасчлененность» права и тесное переплетение с религиозными идеями характерны для древней и средневековой ближневосточной правовой мысли в целом. Ср. мусульманское обозначение «религии» («дин»), являющееся одновременно синонимом слова «закон».

Преступление, прежде всего уголовное – это правонарушение, совершение которого влечёт применение мер уголовной ответственности, и выделяющееся из общей массы правонарушений по формальному (установление за них уголовного наказания, запрещённость уголовным законом) и материальному (высокая степень опасности их для общества, существенность причиняемых ими нарушений правопорядка) признакам. Материальное определение преступления отличается от формального тем, что в него включается признак общественной опасности, понимаемой как объективная способность деяния причинить вред обществу. В европейском уголовном законодательстве материальные признаки преступления впервые нашли воплощение с принятием составленного Ансельмом Фейербахом Уголовного кодекса королевства Бавария 1813 г., содержавшего такое определение преступления: «Все умышленные нарушения закона, которые из-за своих свойств и размера злонаправленности находятся под угрозой наказания… называются преступлениями». В самом общем понимании оно представляет собой форму девиантного (отклоняющегося) поведения человека[21].

Законодательству Древнего мира и Средних веков общее понятие «преступление» было неизвестно, оно появилось лишь в законодательстве Нового времени.

В Пятикнижии Моисеевом понятие преступления встречается, прежде всего, тогда, когда речь идет о нарушении заповедей (Лев. 5 : 15; Втор. 21 : 22, 24 : 16). Обоснованием необходимости соблюдения нравственных норм (Божиих заповедей) в Ветхом Завете служит существование бестелесного, невидимого (Ис. 33 : 20), вечного (Псал. 89 : 3, Ис. 40 : 28), неизменного (Мал. 3 : 6), всемогущего (Быт. 17 : 1), вездесущего и всеправедного (Псал. 138 : 7–12; 7 : 12; 10 : 7) Бога, от милости которого полностью зависит жизнь всего мира. Несоблюдение человеком нравственных норм в Ветхом Завете приравнивается к отказу от отношений с Богом, к вражде с ним: «Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь, Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей. Чтобы соблюдал заповеди Господа и постановления Его» (Втор. 10 : 12–13). И в Ветхом и в Новом Завете неоднократно снова и снова подчеркивается, что «послушание лучше жертвы…Ибо непокорство есть такой же грех, что волшебство…» (1 Царств 15: 22–23) и даже за неискреннее, показное соблюдение заповедей Божиих следует расплата «… ибо человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце» (1 Царств 16: 7).

Акцент изначально делается на отступлении от сакральных императивов: «если кто согрешит и сделает преступление перед Господом» (Лев. 6 : 2), «если какая душа согрешит по ошибке против каких-либо заповедей Господних и сделает что-нибудь, чего не должно делать» (Лев. 4 : 2), «если мужчина или женщина сделает какой-либо грех против человека, и через это сделает преступление против Господа, и виновна будет душа та» (Числ 5 : 6).

В книге «Упражнения в христианстве» Джин Гибсон даёт перечень греховных поступков: «1) хождение своим путём (Ис. 53 : 6); 2) нарушение закона Бога (1 Иоан. 3 : 4); 3) восстание против Бога и беззаконие (1 Иоан. 3 : 4); 4) знание того, как нужно поступать и неисполнение этого (Иак. 4 : 17); 5) руководство не верой, а какими-либо другими устоями (Рим. 14 : 23); 6) неверие в Господа Исуса (Иоан. 16 : 9); 7) всякая неправда и неправдивость (1 Иоан. 5 : 17); 8) всё, что противно Богу (Рим. 3 : 23)». Практически весь этот список можно свести к первому и последнему определениям – греховно всё, что человек делает или решает самостоятельно, не руководствуясь волей Бога, греховно всё, что неугодно Богу.

Всякий акт неповиновения – вольный (например, Числ. 15 : 32) или невольный (например, 1 Пар. 12 : 9) – жестоко наказывается Богом, либо людьми, действующими по его указаниям, причём когда карает сам милосердный Бог, самое мягкое наказание – тяжёлая болезнь, обычно же это физическое уничтожение непокорных:

наказание за грех – смерть (Рим. 6 : 23);

потоп убивает на Земле всех людей и всех животных, кроме бывших с Ноем в ковчеге (Быт. 7 : 23);

во время девятой казни египетской («тьмы») Богом были уничтожены около 80% евреев, проживавших в Египте, что составило около 12 млн. убитых;

Бог убивает всех первородных сыновей египтян («не было дома, где не было бы мертвеца») (Исх. 12 : 30) для того, чтобы заставить фараона выпустить евреев из Египта;

Бог даёт указания о том, каких людей следует убивать – так, в частности, следует убивать злословящих родителей (Исх. 21 : 17), колдуний (Исх. 22 : 18) и идолопоклонников (Исх. 22 : 20), тех, кто использует для себя благовония, подобные употребляемым для богослужения (Исх. 30 : 33, Исх. 30 : 38), тех, кто работает в субботу (Исх. 31 : 15). В этой же главе по приказу Господа убиты 3 тыс. израильтян, поклонившихся золотому тельцу (Исх. 32 : 27–28).

«Людей же всех перебили мечом, так что истребили всех их; не оставили ни одной души. Как повелел Господь Моисею, рабу Своему, так Моисей заповедал Иисусу, а Иисус так и сделал; не отступил ни от одного слова во всём, что повелел Господь» Иис. Н. 11 : 14–15;

ханаанский город Гай был разрушен Иисусом Навином по приказу Господа Бога (Иис. Н. 8 : 1–2): в этом городе воины Иисуса истребили всех жителей: и мужчин, и женщин, и детей, а сам город сожгли (Иис. Н. 8 : 22–26). Также поступили израильтяне и с Иерихоном (Иис. Н. 6 : 20–23). В некоторых городах они селились, но население города истребляли полностью в любом случае (Иис. Н. 10 : 28–40, Иис. Н. 11 : 10–15).

почти полностью был истреблен царем Саулом народ амаликитян (1 Цар. 15 : 3).

«Так говорит Господь Саваоф: Вспомнил Я о том, что сделал Амалик Израилю, как он противостал ему на пути, когда он шёл из Египта. Теперь иди и порази Амалика, и истреби всё, что у него; и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа до жены, от отрока до грудного младенца» (1 Цар. 15 : 2–3).

человек, отказавшийся избить пророка, который сказал ему «Бей меня!», в наказание растерзан львом (3 Цар. 20 : 35–36).

сорок два ребёнка, дразнившие пророка Елисея «Иди, плешивый! Иди, плешивый!», за непочтение к пророку растерзаны медведицами (4 Цар. 2 : 23–24).

«Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен, кто возьмёт и разобьёт младенцев твоих о камень!» (Пс. 136 : 8–9);

ветхозаветные иудеи запрещали браки с иноверцами (Исх. 34 : 16, Втор. 7 : 3, Ездр. 9 : 12) и один священник убил израильтянина, возлегшего с мадианитянкой (Числ. 25 : 6–8).

после возвращения из Вавилонского пленения священник Ездра потребовал от израильтян прогнать иноплеменных жён и их детей (Ездр. 10 : 3, Ездр. 10 : 10–11).

Иисус говорит: «На путь к язычникам не ходите и в город Самарянский не входите, а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 10 : 5–6) и сравнивает иудеев с детьми, а язычников с псами (Мф 15:26)!

заповедь «Не убий» убийство животного убийством не считает.

Синонимами понятия «преступление» являются многочисленные еврейские и греческие слова (злодеяние, дерзновение, неправда), которые определяются как преднамеренный грех, злой и дерзкий умысел (Быт. 6 : 11; 2 Цар. 6 : 7; Откр. 18 : 5).

Именно этот признак, который можно обозначить словом «грех» возглавляет иерархию других признаков преступления. В основе греха лежит противопоставление человека Богу: «я буду счастлив, несмотря на то, что буду ходить по произволу сердца моего» (Втор. 29 : 19). Это преступление совершается «дерзкой рукой» (Числ. 15 : 30), т. е. преднамеренно с целью противостояния Богу и его закону, и его нельзя было искупить жертвоприношением. Эта идея станет основополагающей для классического (средневекового) периода развития европейской цивилизации. По мнению английского юриста Брактона, общество должно жить «не под властью человека, а под властью Бога и закона» (non sub homine sed sub deo et lege). Утверждение, что Бог и есть Закон, встречается и в новое время. «Традиционные символы общества на Западе… всегда были в первую очередь религиозными и правовыми». Отсюда можно сделать вывод, что преступление в Торе понимается как категория, стоящая над политической, социальной и этнической сферами, как действие, посягающее на интересы общества в целом. По этой причине и идет выделение прежде всего «общеуголовных» преступлений (имущественные преступления, убийства, насилие и др.). Уже здесь, а не в средние века, как считает Г. Д. Берман, можно увидеть зарождение таких социо-юридических особенностей европейской цивилизации, как правление законом (rule by law) и господство права (rule of law). Исходя из текста Торы, ее уголовный закон и есть Слово Божье, обращенное к людям в виде принципов и общих норм поведения, а также определяющее, какие конкретные деяния являются преступлениями и каким наказаниям следует подвергнуть лиц, их совершивших.

Обнаружить состояние греховности возможно с помощью соотношения всего поведения человека (а не отдельного проступка) с нормами Пятикнижия Моисея. Если греховность, таким образом, является сущностью преступления против Бога, то проявления ее обнаруживаются лишь Законом: «Что же скажем? неужели от закона грех? Никак; но я не иначе узнал грех, как посредством закона, ибо я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: “не пожелай”… Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил» (Рим. 7 : 5–9). Следовательно, преступление – это еще и противозаконное деяние: «Всякий, делающий грех, делает и беззаконие; и грех есть беззаконие» (Ин. 3 : 4). Запрет на совершение тех или иных деяний содержится и в Десяти Заповедях, и в частных нормах. Преступление, таким образом, является противоправным, т. е. нарушение любого запрета ведет к столкновению со всем комплексом норм и императивов. «Противозаконная» деятельность человека социально опасна и, следовательно, является достаточным основанием для наказания. Эти два признака преступления (противозаконность и наказуемость) можно рассматривать как объективные.

Преступление в Торе понимается как действие, совершение которого запрещено под страхом наказания. Это можно считать универсальным определением преступления, которое сохранится на всем протяжении средиземноморско-европейской цивилизации. В европейской традиции преступлением будет считаться всякое единичное нарушение частного или публичного права, рассматриваемое с точки зрения вредной направленности такого нарушения против общества в целом, и вследствие этого наказуемое. Это «констатированное законодательством вредоносное посягательство на жизненные условия общества» (Иеринг Р. Цель в праве. СПб., 1881. С. 357) или «преступное деяние по содержанию своему есть деяние, причиняющее вред обществу или частным лицам или заключающее в себе опасность вреда» (Сергеевский Н. Д. Русское уголовное право. Часть Общая. Пг., 1915. С. 55).

Преступление как деяние есть акт поведения человека, который может быть выражен как в активной (действие), так и в пассивной форме (бездействие), и способный вызвать различного рода вредные, опасные для общества последствия: физический, моральный и материальный ущерб личности, нарушение нормального функционирования экономических институтов, вред окружающей среде и т. д.

Европейское право сделает следующий шаг по сравнению с библейским правом и преступлением будет считаться только акт поведения человека, а не его мысли и убеждения. Это положение восходит ещё к римскому праву. В частности, в Дигестах Юстиниана Великого устанавливалось, что никто не несёт наказания за мысли (лат. cogitationis poenam nemo patitur).

Формальным признаком преступления сейчас является его уголовная противоправность. Она включает в себя два компонента: запрещение совершения деяния и угрозу применения наказания, если деяние всё же будет совершено. Уголовная противоправность производна от общественной опасности: не являющееся общественно опасным деяние не может признаваться противоправным.

Определение преступления в Пятикнижии Моисеевом можно считать формально-материальным, так как предусматривается и формальный признак (запрещенность деяния нормами закона), и материальный (общественная опасность). Например, в древнееврейском обществе считались наиболее общественно опасными и карались смертью (побиванием камнями) такие деяния, как идолопоклонство, подстрекательство к нему, жертвоприношения ваалу, чародейство, вызывание духов, упорное неповиновение родителям, несоблюдение праздника субботы, богохульство, изнасилование чужой невесты, дурное поведение девушки; до нашего времени из этих деяний в качестве преступления дошло только изнасилование.

Запрет Бога предусматривает и возможность применения наказания, в отличие от гражданских правонарушений (Лев. 11 : 17), и наказуемость, следовательно, есть существенный признак преступления.

Можно выделить два аспекта понимания здесь общественной опасности: социально-философский и юридический. Первый связан с изначальной оценкой обществом его и других общих (материальных, социальных, духовных, религиозных) ценностей. Юридический аспект характеризуется тем, что социально-философское представление об опасности конкретного деяния отражено в законе.

Предусмотрен субъективный признак преступления – виновность, под которой подразумевается сознательное игнорирование заповедей. Преступное действие здесь представляет собой активную форму человеческого поведения, поскольку фактически рядом с религиозным начинает формироваться светское понимание свободы воли – не только непрерывное стремление к совершенству (Бог как символ и образец совершенного совершенства), но и сознательное поведение в конкретной ситуации, выбор.

Роль объекта преступления выполняют Асерет Диброт (Десять Заповедей). Фактически любое преступление, упоминаемое в Пятикнижии Моисеевом, есть частный случай нарушения той или иной заповеди. Любопытно, что здесь действительно впервые в истории европейской цивилизации была предпринята попытка сформулировать эти предписания на основе не казуистической техники («око за око»), а правил общечеловеческих отношений.

Объективная сторона преступления в Торе, как и в современном праве, состоит в деянии – действии и бездействии, хотя второй случай встречается достаточно редко (например, неустранение грозящей опасности (Исх. 21 : 29). Известна Торе и непреодолимая сила: «Если же кто в поле встретится с отроковицей обрученною и, схватив ее, ляжет с нею, то должно предать смерти только мужчину, лежавшего с нею; а отроковице ничего не делай; на отроковице нет преступления смертного; ибо это то же, как если бы кто восстал на ближнего своего и убил его. Ибо он встретился с нею в поле, и хотя отроковица обрученная кричала, но некому было спасти ее» (Втор. 22 : 25–27).

Трактовка Законом субъекта преступления отличается от современной: не упоминается необходимость достижения преступником какого-либо возраста, не оговариваются вопросы вменяемости, допускается возможность наказания животных. Например, «если вол забодает мужчину или женщину до смерти, то вола побить камнями, и мясо его не есть; а хозяин вола не виноват» (Исх. 21 : 28), «Если женщина пойдет к какой-нибудь скотине, чтобы совокупиться с нею, то убей женщину и скотину; да будут они преданы смерти, кровь на них» (Лев. 20 : 16). Однако субъективная сторона описывается в Торе достаточно подробно и может быть отнесена только к человеку. Вина понимается как умысел и как неосторожность: «Но если кто не злоумышлял, а Бог попустил ему попасть под руки его, то я назначу у тебя место, куда убежать убийце. А если кто с намерением умертвит ближнего коварно, то и от жертвенника моего бери его на смерть» (Исх. 21 : 29).

К допустимым случаям причинения смерти Ветхий Завет относит известную современному уголовному законодательству необходимую оборону, а также месть: «Если кто застанет вора подкапывающего и ударит его, так что он умрет, то кровь не вменится ему. Но если взошло над ним солнце, то кровь вменится ему» (Исх. 22 : 2–3).

В случае мести за убийство Тора признает ее правомерной, так как это соответствует наказанию, предусмотренному за данный вид преступления: «убийцу должно предать смерти. Мститель за кровь сам может умертвить убийцу; лишь только встретит его, сам может умертвить его» (Числ 35 : 18–19), «и убьет убийцу сего мститель за кровь: то не будет на нем вины кровопролития» (Числ 35 : 27).

Четкое понимание преступления, с точки зрения Торы, необходимо, прежде всего, в педагогических целях, ибо воспитательная функция присуща Закону в целом: «Итак, положите сии слова Мои в сердце ваше и душу вашу, и посвятите их в знак на руку свою, и да будут они повязкою над глазами вашими. И учите им сыновей своих, говоря о них, как ты сидишь в доме твоем, и когда идешь дорогою, и когда ложишься, и когда встаешь. И напиши их на косяках дома твоего и на вратах твоих» (Втор. 11 : 19). Функции Закона – воспитательная («научить вас» и прямое указание о «научении детей тому же» – Втор. 6 : 20–25) и предупредительная («чтобы вы поступали так» и «дабы ты боялся»).

Задачи и функции Закона указаны непосредственно в Писании: «Вот заповеди, постановления и законы, которым повелел Господь, Бог ваш, научить вас, чтобы вы поступали так в той земле, в которую идете, чтоб овладеть ею; дабы ты боялся Господа, Бога твоего, и все постановления и заповеди Его, которые заповедую тебе, соблюдал ты, и сыны твои, и сыны сынов твоих во все дни жизни твоей, дабы продлились дни твои» (Втор. 6 : 1–2).

Таким образом, основные задачи Закона – это сохранение экологического равновесия и гармонических социальных отношений: «дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» (Втор. 6 : 24). При этом не проводится различий между «сынами Израилевыми» и представителями других народов, если они находятся на указанной территории:

«Один суд должен быть у вас, как для пришельцев, так и для туземца» (Лев. 24 : 22), «Закон один и одни права да будут для вас и для пришельца, живущего у вас» (Числ 15 : 16). Окончательный отказ от этноцентризма фиксируется в Новом Завете, где расовое, этническое и социальное происхождение и имущественное положение становятся несущественными и окончательно формулируется представление о неизбежности наказания для всех людей.

Можно говорить о существенной преемственности новозаветных юридических представлений по отношению к ветхозаветным.

В Ветхом Завете существуют две заповеди, которые можно назвать основными:

1. «… люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всеми силами твоими.» (Втор. 6 : 5).

2. «… люби ближнего своего, как самого себя. …» (Лев. 19 : 18).

Смысл и дух этих двух главных заповедей отразился в Десяти Заповедях Моисея (так называемое Синайское законодательство – Втор. 5 : 7–21) и множестве правил и норм, регулировавших жизнь древнеиудейского общества.

Первым и главным нравственным принципом формирования Моисеева Закона стало одобрение насилия по отношению к его нарушителям. Мораль Ветхого Завета тесно связана с правом, фактически право и нравственность в Ветхом Завете синонимы.

Насилие в Ветхом Завете обосновано тем, что несоблюдение закона Божьего отдельной личностью может привести к развращению всего Израиля, возбудит гнев Божий и приведет к истреблению всего народа (Исх. 32 : 7–10, Исх. 34 : 14). При тяжких преступлениях (волшебство, гадание, идолопоклонство, убийство свободного, прелюбодеяние, скотоложество, продажа свободного еврея в рабство и т.п.), которые были совершены намеренно – смерть в соответствии с требованием «…истреби зло из среды себя» (Втор. 13 : 5). При менее тяжких преступлениях (кражи, членовредительство, лжесвидетельство и др.) или при ненамеренном совершении тяжких преступлений (непреднамеренное убийство) наказание соответствует причиненному ущербу или тяжести преступления (40 ударов, отсечение руки и т.п.) в соответствие с принципом «око за око» (Втор. 19 : 21).

Второй нравственный принцип – отказ от кровной мести, от ответственности детей за преступления родителей и ответственности родителей за преступления детей «… каждый должен быть наказываем смертию за свое преступление» (Втор. 24 : 16).

Третий нравственный принцип – активная общественная позиция «… обличи ближнего твоего, и не понесешь за него греха» (Лев 19 : 17). Человек ответственен за поведение окружающих его людей, и за праведников и за «беззаконных». Нравственная обязанность человека – проповедь добра, вразумление слабых: «… если ты не вразумлял его … Я взыщу кровь его от рук твоих …» (Иез. 3 : 17–21).

Четвертый нравственный принцип – внутреннее служение Богу важнее внешнего, дух важнее буквы: «Раздирайте сердца ваши, а не одежды ваши …» (Иоил. 2 : 13).

В Новом Завете образ Бога существенно дополнен по сравнению с Ветхим Заветом. Бог стал всеблагим (Мф. 19 : 7), вседовольным (Деян. 17 : 25) и всеблаженным (1 Тим. 6 : 15).

1. Как всеблагой Бог любит всех людей, независимо от того, добрый человек или злой, «большой» грешник или нет. Бог всегда делает человеку добро и даже когда он наказывает человека, то делает это так, чтобы отказался от греха, который ведет к нравственной или даже физической смерти.

2. Как вседовольный Бог ни в чем не нуждается, т.к. все в этом мире сделано, существует и живет им.

3. Как всеблаженный Бог всегда имеет в самом себе наивысшую радость. Именно поэтому только в нем человек может быть счастлив, иметь высшую любовь, превосходящую земную страсть.

Две главные заповеди (Втор. 6 : 5; Лев. 19 : 18) Ветхого Завета не потеряли своей значимости в учении Христа, Иисус признает их первенство, цитируя их в беседе с фарисеем:

1. «… люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всеми силами твоими» (Мк. 12 : 29–30; Мф. 22 : 37; Лк. 12 : 30).

2. «… люби ближнего своего, как самого себя. …» (Мк. 12 : 31; Мф. 22 : 39; Лк. 12 : 31).

Однако соблюдение этих двух заповедей принципиально отлично, ибо методы реализации Закона Моисея (Исход, Левит, Числа, Второзаконие) признаны неэффективными: «… делами закона не оправдается перед Ним никакая плоть; ибо законом познается грех» (Римл 3 : 20). Иисус проповедует принципиальный отказ от насилия во имя добра.

Первым, основным принципом христианства стало «Не судите и не будете судимы; не осуждайте и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете; …» (Лк. 6 : 37), «Ибо суд без милости не оказавшему милость; милость превозносится над судом» (Иак. 2 : 13). Основополагающие нравственные принципы Ветхого Завета «…истреби зло из среды себя» (Втор. 13 : 5) и «око за око» (Втор. 19 : 21) не нашли отражения в Новом Завете.

Принципиальный отказ от насилия в Новом Завете, так же как и насилие в Ветхом Завете обосновывается существованием Бога: «Не мстите за себя … Ибо написано: “Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь”» (Рим 12 : 19).

Отказ от насилия как формы физического воздействия ведет к тому, что нормы поведения становятся не нужны, ибо ценностные установки определяют их по умолчанию. Пожалуй, единственная норма поведения в Новом Завете гласит: «Воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите; соблюдая сие, хорошо сделаете» (Деян. 15 : 29). В соответствии с этим правилом подразумевается, что христианин не должен грешить, т. е. в том числе должен соблюдать и все заповеди Ветхого Завета типа не убий, не кради и т. д.

Главное, что разделяет Моисеев Закон и учение Христа: в Ветхом Завете – это страх перед Богом («Итак храни заповеди Господа, Бога твоего, ходя путями Его и боясь Его» (Втор. 8 : 6)), а в Новом Завете – это любовь к Богу («Ибо это есть любовь к Богу, чтобы мы соблюдали заповеди Его …» (1 Иоан. 5 : 3), «… кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое … Нелюбящий Меня не соблюдает слов Моих …» (Иоан. 14 : 23–24)).

Однако нельзя сказать, что Ветхий Завет проповедует только страх перед Богом, а Новый Завет только любовь к Богу (Деян. 10 : 35 «Но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему»). Бог настолько превосходит человека, что к нему невозможно относиться однозначно, как вещь не может однозначно относиться к создавшему ее мастеру и потому, как относиться к Богу – нравственный выбор человека, а Библия лишь отвечает на вопросы «Кто Он? Что Он хочет от людей? Что вызывает Его гнев? Как жить с ним в мире?». Что избрать: страх или любовь – каждый должен решить сам.

Второй принцип Ветхого Завета «… каждый должен быть наказываем смертию за свое преступление» (Втор. 24 : 16) сохранил свою актуальность, но претерпел существенное смысловое изменение. В Новом Завете суд – прерогатива только Бога, каждого ждет Его суд: «… и судим был каждый по делам своим» (Откр. 20 : 13), «И изыдут творившие добро в воскресение жизни, а делавшие зло в воскресение осуждения» (Иоан. 5 : 29).

Третий нравственный принцип – активная общественная позиция (Мф. 4 : 19 «… идите за Мною и я сделаю вас ловцами человеков»). Учение Христа – постоянная духовная борьба (2 Кор. 10 : 3–5 «Ибо мы ходя по плоти не по плоти воинствуем … ими ниспровергаем замыслы … пленяем всякое помышление в послушание Христу»; Мф. 10 : 34–35 «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее»).

Последний четвертый принцип – дух важнее буквы. Он практически не претерпел изменений. Новый Завет проповедует полный отказ от себя и постановку на первое место в своей жизни Бога (Лк. 9 : 23–26): «Неужели вы не знаете, что, кому вы отдаете себя в рабы для послушания, того вы и рабы, кому повинуетесь, или рабы греха к смерти, или послушания к праведности?» (Римл. 6 : 16); «всякий, делающий грех, есть раб греха» (Ин. 8 : 34), «Ибо мудрость мира сего есть безумие пред Богом, как написано: “уловляет мудрых в лукавстве их”» (1 Кор. 3 : 19), а «немудрое Божие премудрее человеков, и немощное Божие сильнее человеков» (1 Кор. 1 : 25).

В жизни христианин должен руководствоваться не правилами и нормами морали окружающего общества («дружба с миром есть вражда против Бога!», Иак. 4 : 4), а тем, что подскажет ему Дух Святой, данный при крещении (Ефес. 1 : 13,14; Римл. 8 : 8–17). «Царство Божие внутрь вас есть» (Лк. 17 : 21).

Библия отразила процесс развития средиземноморско-ближневосточного общества, который привел к возникновению иудаизма и христианства. Первый ориентировался на Закон Моисея, второе – на Евангелия.

Основные отличия двух религиозно-нравственных систем в социально-юридическом смысле таковы.

1. Первое отличие христианства от иудаизма – ставка не на свод правил и норм поведения, а на проповедь нравственных ценностей. Есть лишь одна норма поведения для христиан («Воздерживаться от идоложертвенного и крови, и удавленины и блуда, и не делать другим того, чего себе не хотите; соблюдая сие, хорошо сделаете», Деян. 15 : 29), все остальное носит характер советов и рекомендаций.

2. Второе отличие – отказ от принципа «око за око» в пользу «прощайте и прощены будете», смещение акцентов с физического насилия на духовную проповедь: «Не мстите за себя … Ибо написано: “Мне мщение, Я воздам, говорит Господь”» (Рим. 12 : 19).

3. Третье отличие заключается в принципиальном отказе от иудейского национализма в пользу интернационализации нравственного учения: «Но во всяком народе боящийся Его и поступающий по правде приятен Ему» (Деян. 10 : 35). Акцент борьбы за веру в христианстве переносится с межнационального на межличностный уровень: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее» (Мф. 10 : 34–35).

4. Различно и отношение в христианстве и иудаизме к светской власти:

– христианство внешне поддерживает власть «Он сказал им: итак отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Лк. 20 : 25), а внутренне борется с ней «… дружба с миром есть вражда против Бога! …» (Иак. 4 : 4);

– иудаизм внешне оппозиционен властям, придерживаясь своих норм поведения и обычаев, внутренне же одобряет.

Убийство по библейскому праву

Одна из первых заповедей Моисея, признаваемых как иудеями, так и христианами, вполне конкретно определяет убийство как антиобщественное деяние. Если первый убийца Каин был наказан вечным изгнанием, то впоследствии за причиненную другому смерть полагалась смерть: «Кто ударит человека, так, что он умрет, да будет предан смерти… а если кто с намерением умертвит ближнего коварно (и прибежит к жертвеннику), то и от жертвенника моего бери его на смерть» (Исход 21 : 12–14). Посягательство на жизнь признается преступлением. Понятие убийства сформировалось в европейской правовой культуре как понятие неправового действия посягательства на чужую жизнь, совершаемое индивидом или группой лиц. Необходимым результатом квалификации деяния как убийства является наступление смерти потерпевшего.

Убийство в библейском праве – это противоправное действие, предполагающее умышленное или неосторожное лишение жизни другого человека, если лишение жизни является единственным, обязательным последствием в соответствующем составе преступления. Предметом посягательства является биологическая жизнь человека. Жизнь как предмет посягательства существует тогда, когда человек родился и еще не умер. Речь явно идет о том, что посягательства на человеческую жизнь есть преступление не только и не столько против личности каждого отдельного человека, сколько против социальных устоев. Будучи социальной ценностью, человеческая жизнь охраняется законом, стоящим на страже общественных интересов.

Убийство – деяние неправомерное, этим оно отличается от правомерного лишения жизни, к которым относятся уничтожение врага на войне; приведение в исполнение приговора о смертной казни, лишение жизни в результате необходимой обороны, причинение смерти преступнику в момент его задержания.

Объективная сторона убийства состоит в совершении деяния, направленного на причинение смерти и в наступлении преступного результата – лишение жизни потерпевшего. Обязательным элементом убийства является причинная связь между деянием и его последствием, которое может осуществляться в виде преступного бездействия.

Выделяются и отягчающие обстоятельства:

Первая группа – субъективные обстоятельства: определяется личностью преступника. К ним относятся преступления, совершенные: из корыстных побуждений; из хулиганских побуждений; против лиц, выполняющих свой общественный и служебный долг; с целью сокрытия другого преступления; сопряженное с изнасилованием; совершенное по мотивам кровной мести или национальной и религиозной ненависти; совершенное рецидивистом.

Вторая группа – объективные обстоятельства. К ним относятся убийства совершенные с особой жестокостью; способом, опасным для жизней многих людей; женщины, заведомо для виновного, находящейся в состоянии беременности; лица, заведомо для виновного, находящегося в беспомощном состоянии.

Под корыстным мотивом, как и в последующей европейской практике, понимается внутреннее стремление лица к незаконному обогащению, к получению материальной выгоды при отсутствии правовых оснований на получение этой выгоды. Корысть как мотив деятельности виновного рассматривается как квалифицирующее обстоятельство умышленного убийства, потому что стремление иметь выгоду за чужой счет, за счет общества противоречит общественной морали.

Наказание по библейскому праву

Наказание (онеш) – это кара за несоблюдение законодательных норм, предписывающих или запрещающих совершение определенных действий.

Источник сведений о наказании в библейском законодательстве – своды законов, включенные в Пятикнижие, а также отдельные замечания, разбросанные по другим книгам Библии.

Наказание за отклонение от принятых норм основано на представлении о способности человека совершать выбор между исполнением предписаний закона и нарушением их и его ответственности за результаты своего выбора. Наказание должно соответствовать тяжести нарушения. Согласно иудейско-христианским представлениям любое нарушение религиозного закона противоречит воле Бога, давшего человеку заповеди и запреты. Кара в одних случаях ниспосылается непосредственно Богом, в других же налагается общественными учреждениями в силу Божьего веления. В библейском законодательстве установлены три общих принципа определения наказания:

• наказываются только нарушения, совершенные вопреки ясному предупреждению, данному в виде библейского закона или полученному от свидетелей, заранее объяснивших нарушителю, какое наказание угрожает ему;

• суд может наложить наказание лишь на основании показаний свидетелей нарушения;

• цель наказания – двойная: устрашение («Весь народ да услышит и убоится, и не будут впредь поступать зловредно» – Втор. 17 : 13, и др.), и устранение из общины нечестивых элементов («Истреби зло из среды себя» – Втор. 13 : 5–6 и др.). Существует и классификация нарушений по их составу и обстоятельствам их совершения, по степени их тяжести (преступления перед Богом или против ближнего, его семьи или общества; нарушения положительных заповедей или запретов).

Наказание за преступления перед Богом (в том числе за нарушения правил культа и других религиозных предписаний, таких как запрет идолопоклонства, законы о ритуальной чистоте, кашруте, жертвеннике и жертвоприношениях, о кохенах и левитах, и т. п.) перечислены в основном в книгах Исход, Левит, Числа и Второзаконие, однако наказание за нарушение заповеди обрезания упоминается уже в книге Бытие (17 : 10–14).

Наказание за преступления против ближнего, семьи или общества (убийство, кража, присвоение чего-либо силой, обман, неуплата за исполненную работу, причинение другим телесных увечий или нанесение ущерба имуществу, кровосмешение и прелюбодеяние, изнасилование или совращение, хула на доброе имя жены, занятие колдовством и т. п.) названы главным образом в книгах Исход, Левит и Второзаконие, и лишь одно из них (наказание за кровопролитие) – в книге Бытие (9 : 5–6).

В Пятикнижии упомянуты и наказания за конкретные проступки, не связанные с определенными законами, такие как наказание, ниспосланное Богом Надаву и Авиху, принесшим пред Господом «огонь чуждый, какого Он не велел им» (Лев. 10 : 1–2), а также Корею и его сообщникам, восставшим против Моисея и Аарона (Чис. 16).

Описаны и обряды, которые могли привести к наказанию или искупительному жертвоприношению: таковы испытание водой женщины, заподозренной мужем в измене (Чис. 5 : 11–31), и обряд, совершавшийся в случае, если находили труп человека, убитого неизвестно кем (Втор. 21 : 1–9).

В случае непреднамеренного убийства библейский закон заботился о спасении убийцы от кровной мести, предписывая прятать его в одном из городов-убежищ.

Преступления перед Богом связаны с понятием греха, а осознание греха тесно связано с представлением о бесконечном разрыве между величием и святостью Бога, с одной стороны, и ограниченностью сил и разума человека, с другой. Ощущение этого разрыва одна из центральных тем дискуссии между Иовом и его друзьями. Оно проявляется и в видении посвящения в пророки Исайи (гл. 6), который чувствует себя погрязшим в грехах своего народа, а также в покаянии царя Давида в грехе с Бат-Шевой (Пс. 51).

Наиболее тяжелым из упоминаемых в Библии наказаний, таким, как карет и смертная казнь, подвергались: богохульники; поклоняющиеся идолам или подстрекающие к этому других; лжепророки; приносящие (или посвящающие) детей Молоху; нарушители предписаний, связанных с соблюдением отдыха в субботу; преступающие закон обрезания; едящие квасное в праздник Песах.

Кн. I Царств (21 : 10) свидетельствует о существовании древнего закона или обычая («Начальника в народе твоем не поноси», Исх. 22 : 27), который осуждает на смертную казнь человека, ругающего царя; заповедь «поставь над собою царя, которого изберет Господь, Бог твой» (Втор. 17 : 15) позволяет отнести поношение царя к числу преступлений перед Богом.

Преступления против ближнего. Тягчайшими из них считались убийство, кровосмешение и прелюбодеяние, мужеложство и скотоложство. Все эти нарушения Библия сурово осуждает (Лев. 18 : 2–30; 20 : 10–23); за них полагается карет или смертная казнь.

Казни подлежит также: поносивший или бивший родителей; «непокорный сын»; человек, изнасиловавший обрученную девицу (при определенных обстоятельствах, например, недостаточном сопротивлении, казни подвергается и сама девица Втор. 22 : 23–24); причинивший побоями смерть беременной женщине; обесчестивший дочь кохена; похитивший и продавший человека; «строптивый старец», т. е. влиятельное лицо, призывающее к неповиновению решениям суда (обоснование этого Втор. 17 : 8–12).

Смертная казнь. Пятикнижие предписывает два способа смертной казни: побивание камнями или реже сожжение. Тело казненного могло быть повешено на дереве для всеобщего обозрения, но его следовало похоронить до наступления ночи (Втор. 21 : 22–23). Только как о массовой акции закон говорит о «предании мечу» (Втор. 13 : 13–16).

Бичевание (розги или палочные удары). Его цель причинение физической боли. Применяется к лицам, виновным в преступлении против другого человека. Число ударов не должно было превышать сорока (Втор. 25 : 1–3), причем, согласно традиции, основанной на толковании во Втор. 22 : 18, старейшины города лично совершали бичевание.

Денежный штраф присуждается лишь за нанесение телесных повреждений или причинение убытков, причем виновный платит штраф непосредственно пострадавшему. В двух случаях – если беременной нанесено телесное повреждение, приведшее к выкидышу, и если бык, принадлежащий какому-то лицу, забодал человека – виновный (ударивший женщину или хозяин быка) обязан платить «сколько будет на него наложено»; в остальных ситуациях Библия определяет точную сумму штрафа: 100 шекелей серебром за хулу на доброе имя жены; 50 за изнасилование или совращение девственницы; 30 если бык, заранее известный как бодливый, умертвил раба. Штраф налагается за кражу быка, овцы или козы: если вор зарезал или продал украденное животное, он должен уплатить впятеро за быка и вчетверо за овцу или козу; если же животное найдено у него живым, то лишь вдвое. Так же (уплатой вдвое) наказывается и укравший деньги или вещь.

Искупительные жертвоприношения (ашам за грех, совершенный сознательно, и хаттат – за совершенный по неведению) в подавляющем большинстве приносились в связи с нарушением культовых предписаний, в том числе различных очистительных церемоний. Жертву приносил в ряде случаев нарушивший присягу или клятву, в том числе и непреднамеренно (Лев. 5 : 1, 4, 21–26).

Наказание животных. Согласно библейскому законодательству «И вашу кровь… Я взыщу со всякого зверя…» (Быт. 9 : 5), животное, умертвившее человека, подвергается наказанию. Так, быка, забодавшего человека, должно побить камнями (Исх. 21 : 28–32). В случае скотоложства умерщвлялись и человек, и животное (Лев. 20 : 15–16).

Глава 6

Библия и cхоластика

Как уже указывалось, Тора как Текст формирует «колею» культуры и история европейской культуры во многом становится историей перетолкования («комментирования») изначального Текста: Тора – Танах (Ветхий Завет) – Новый Завет – патристика – схоластика – неотомизм / протестантская литература. Библейский текст является синтезом трех необходимых для существования культуры «начал» – онтологического (рассмотрение проблем происхождения мира и смысла его существования через призму взаимоотношений Человека и Бога), аксиологического (набор представлений о философии истории, педагогических, правовых, политических и др. идей) и гносеологического (основы будущих герменевтики, экзегетики, литературы и т. д.). Это видно и из различных наименований библейского комплекса: онтология представлена понятием «Священное Писание»[22], аксиология – выражением «Закон», а гносеология самим словом «Библия» («Книги» как «чтение»). Библия становится источником необходимых ценностей и предлагает методы прочтения предельно насыщенных философски текстов («постижение истины»).

Этот текст очень специфичен уже в силу того, что создавался на протяжении ряда поколений посредством длительной редакционной работы. В результате появляется сложная конструкция, включающая множество конкретных текстов, всесторонне, в том числе и с позиций известных «противников», обосновывающих «свой» «путь» и «свою» «истину». Для него обязательна фигура «учителя» как посредника (Бог, Моисей, Христос[23]), обладающего даром «промышления» (предвидения) как результата «предмышления», т. е. опоры на традицию. Особо выделяется фигура Иисуса Христа. В его духовных и религиозных исканиях уже видно начало процесса, завершившегося окончательно ко времени схоластики и знаменовавшего изменение своеобразного идеала мыслителя от страдальца, пассивно обретавшего благодать (passivus), к страстотерпцу как правдоискателю (passio). Поиски истины станут не только анализом базовых текстов, но и рациональным ее обоснованием. Хотя «нога Христа ни разу не ступала на землю Запада», именно он, пожалуй, первым (по крайней мере, так зафиксировано в литературе) попытался найти алгоритм «поиска истины» не в замкнутом и узком этническом пространстве, а в обширном и динамичном «мире».

Текст дедуктивен, внешне аподиктичен, хотя обязательно существует логическая последовательность его частей. Основываясь на типичном для традиционной средиземноморской культуры представлении о существовании в мире причинно-следственного порядка, который прослеживается на уровне и отдельного человека и всего человечества, он внедряет в сознание любого человека принципы детерминированности, полноты и законченности бытия, что исчезает со временем. Акцент на духовности и «религиозном» дает возможность моделирования всех возможных социальных ситуаций и выработки алгоритма поведения человека и общества.

Со временем создается и необходимая основа для расширения значения и сферы применения базового текста цивилизации. На основе Торы как «ядра» возникает христианское Священное Писание как Мегатекст. «Новый Завет» представляет собой комплекс ответов и решений новых проблем в рамках метарегиона («Европа» или «христианский мир»). Он опирается на «Библию», входя в нее не просто неотъемлемой, но и самой существенной ее частью. Библия как Священное Писание нуждается в «Священном Предании» как Метатексте, т. е. Тексте метарегиона.

Вспомните название одного из сочинений Новалиса – «Европа или христианский мир». Таким образом, мы видим, что Библия не только продукт мировой культуры, но и феномен, рождающий, творящий и транслирующий культуру во времени и пространстве. Возможно, и есть определенная доля правды в представлении о том, что «книга есть, так же как и литература, язык, религия… особая форма идеологии» (И. В. Новосадский).

Церковь не только распространяла Священное Писание, переписывая его в виде тысяч манускриптов, но и осуществляла его толкование, создавали подробные комментарии к различным книгам Библии. Для большинства средневековых богословов Писания было достаточно для подтверждения всех догм христианской веры. Все, что имело существенное значение в жизни христианина, содержалось в Библии. Решение вопросов, которых Священное Писание не касалось, брала на себя католическая церковь, хотя все принятые решения должны были соответствовать Библии. Весь материал, накопленный христианским миром в качестве «вспомогательного» к Писанию, получил название «Священного Предания» (sacra traditio). Священное Предание считается вторым из двух первоисточников христианской веры. Под Священным Преданием в христианстве понимают церковную традицию о том, «что еще сотворил Иисус» и что Его ученики не оставили записанным в канон Писания. Предание – это то, что ПЕРЕДАНО от апостолов к их ученикам и далее по цепочке устно и в письмах. Сюда входит традиция интерпретации Священного Писания, способы и методы богослужения, нормы жизни и поведения, и ряд других положений.

В основном под Преданием понимали труды отцов церкви раннего, «золотого» века христианства, вплоть до VIII в. Патристические богословы II в. начали разрабатывать идею авторитетного толкования текстов Писания, которое, по их утверждениям, восходило ко времени самих апостолов. В дальнейшем деятельность по утверждению норм толкования Писания, правил работы с ним и основ христианской веры продолжили отцы церкви. Наибольший вклад в дело разработки основ Писания внес Аврелий Августин.

Количество трудов, входящих в состав Священного Предания, утверждалось на протяжении длительного периода времени. Все содержание Предания можно разделить на следующие основные разделы: Символы веры древнейших поместных церквей (содержат в себе «апостольские догматы», «апостольскую и непреложную веру церкви, которую церковь хранит по Преданию от самого Господа из поколения в поколение»; «Правила апостольские» – не написаны самими апостолами, но содержат практику апостольских времен; Вероопределения и правила Священных Соборов); «Исповедания веры» или «вероизложения», написанные некоторыми Отцами Церкви по различным поводам; «Деяния» вселенских и поместных соборов; Древние литургии; Акты мучеников, составленные свидетелями их страданий; Творения святых отцов и учителей Церкви, которые толковали древние символы или подробно излагали церковное учение; Древняя практика Церкви.

Наиболее известными письменными свидетельствами Священного Предания являются: Учение 12 апостолов (документ начала II в. – одна из наиболее ранних записей Предания, описывающих Литургию ранней Церкви, ее мироощущение и принципы ее жизни и организации); 85 апостольских правил (свод норм на самые разные случаи жизни, связанные с разрешением споров о том, что приемлемо в Церкви, а что нет; был составлен в конце III в.); Апокрифическая традиция (неканонические отрывки из Евангелий и послания, а также записи не отраженных в Евангелии речений Иисуса Христа, которые не были включены или не дожили до включения в канон, но не находятся в противоречии с буквой и духом Нового Завета); Правила и постановления Семи Вселенских Соборов (Соборы всех христианских лидеров, созывавшиеся, как правило, на пике споров между ортодоксальными христианами и их соперниками-ревизионистами, формулировали общее мнение Церкви о природе Христа, триединстве Бога и других вопросах исключительной важности); Литургия.

Это «Священное Предание» и становится так называемой «рецептурной» частью, играющей отныне роль ТаНаХа. Постепенно оно объявляется в католицизме источником «Слова Божьего» «более обильным», т. е. более важным для строительства «града Божьего» на земле.

Этот фактор в значительной мере повлиял на неизбежность господства в средневековой Европе от патристики до эпохи Возрождения католической философии. Крупнейшие философы видели своей задачей развитие католического синтеза. Основателями этого направления считаются писатели эпохи патристики – Амвросий Медиоланский, Иероним Блаженный, Аврелий Августин и папа Григорий Великий. Фактический каждый из них создавал свою собственную оригинальную теологическую доктрину, непосредственно связанную с Священным Писанием.

Иероним больше всего прославился как переводчик Вульгаты (Библии на «вульгарном», т. е. общеупотребительном языке), которая и сейчас остается официальной католической версией Библии. Он основывался на «Переводе семидесяти толковников» (Септуагинта), который был первым значительным переводом Библии на греческий язык во время правления Птоломея II (285-246 гг. до н.э.). Потребность в нем была продиктована формированием еврейской диаспоры, не говорившей ни на еврейском, ни на арамейском языке. Перевод был сделан в египетской Александрии. К началу средних веков считалось, что евреи со времени появления христианства исказили древнееврейский текст в тех местах, где речь шла о предсказании прихода мессии. Этот взгляд был решительно отвергнут Иеронимом. К 390 г. он закончил перевод Нового Завета, а в 404-405 гг. сделал латинский перевод Ветхого Завета с древнееврейского языка, существенно выйдя за рамки Септуагинты. Перевод Библии Иеронима широко использовался на Западе.

С Аврелия Августина (354-430 гг.) начинается многовековая традиция по выработке связи рациональных рассуждений с Священным Писанием. Он рассматривает Священное Писание как авторитетный источник христианства. В диалоге «Против академиков» он пытается доказать, что через философское исследование человек может достичь лишь вероятной истины, тогда как полнота и точность приходят только через откровение Библии. «О христианском учении» – наиболее важное сочинение по экзегетике, в котором Августин разработал принцип аналогии веры, в соответствии с которым на какой-либо отдельной части Писания нельзя основывать учение, которое противоречило бы общему направлению Писаний. Опираясь на этот принцип, Августин составил экзегетические толкования по Ветхому и Новому Заветам. Августин известен и как создатель христианской философии истории, которую излагает, опираясь на тексты Священного Писания. Пристальное внимание к отдельным библейским сюжетам приводит его к спорному вопросу о сопоставлении «Перевода семидесяти толковников» и Вульгаты. Предположение о том, что евреи из чувства ненависти к христианам сознательно подделали древнееврейские рукописи, Августин отвергает. «Перевод семидесяти толковников» должен быть признан боговдохновенным. Августин делает вывод, что при переписывании текста писцы просто допустили некоторые ошибки. Он принимает предание о том, что хотя семьдесят переводчиков сидели за своей работой отдельно друг от друга, в их словах было удивительное согласие, и усматривает в этом доказательство боговдохновленности «Перевода».

В первом тысячелетии н. э. основные задачи религии были связаны с необходимостью установления союза церкви и государства. Были заложены традиции папской власти и основные принципы взаимоотношений церкви и государства.

Постепенно в средние века в церкви сложилось две области знания, напрямую относящихся к изучению библейских текстов: герменевтика, включающая в себя принципы толкования Библии и эгзегетика – практическое применение этих принципов. Первым крупнейшим христианским интерпретатором Библии считается Ориген, который подчеркивал необходимость понимания смысла библейских текстов на двух уровнях – буквальном и духовном. Августин позже разработал философское основание такого подхода, утвердившегося в церковной практике в качестве авторитетного метода библейской интерпретации. В католическом богословии этот метод получил известность как «четыре типа экзегезы»:

«Словесный» или «буквальный» («Literariter») – фактическое, историческое толкование;

«Аллегорический» – в событиях библейской истории видели подтверждение церковной хронологии;

«Аналитический» – тексты изучались как символический рассказ о жизни после смерти;

«Тропологический» – Библия воспринималась как предписание, поучение, сборник советов и наставлений.

В раннехристианской церкви практиковались различные экзегетические подходы к Священному Писанию. Ориген использовал аллегорический метод, полагая, что Писание содержит множество смысловых уровней. Аналогичных взглядов придерживался и Августин. В значительной мере под влиянием этих авторов Восточная и Западная церкви восприняли концепцию смысловой многогранности библейского текста.

В ответ на различные споры внутри ранней церкви стал вырабатываться «традиционный» метод понимания определенных фрагментов Писания. Писание следовало толковать в контексте исторической преемственности христианской церкви. Однако к XIV—XV вв. выработалось другое понимание Предания как отдельного и самостоятельного источника откровения, данного в дополнение к Писанию. Утверждалось, что Священное Писание хранило молчание по ряду вопросов, однако для устранения этого недостатка Бог позаботился о втором источнике откровения, восходящем к самим апостолам. Это предание передавалось в Церкви из поколения в поколение.

Важное место эти споры заняли в период расцвета схоластики (IX—XIV вв.). В это время складывается сложная социокультурная ситуация в Европе. Это был золотой век феодализма, но к концу этого периода он начал переживать системный кризис. Это нашло отражение в судьбе католической философии и широком распространении ересей.

К Писанию за поддержкой обращались не только ортодоксы, но и еретики. Наиболее крупной из еретических сект были катары, известные в Южной Франции под названием альбигойцев. Причина широкого распространения этой ереси была связана, главным образом, с социальным протестом и критикой церкви и духовенства. Катары считали, что ветхозаветный Иегова был всего лишь творцом этого несовершенного мира, а истинный Бог раскрывается только в Новом Завете. Новый Завет они понимали более буквально, чем ортодоксы: воздерживались от клятв и подставляли другую щеку. Из других ересей широкое распространение получила ересь вальденсов, последователей Петра Вальденса (Пьер Вальдо), богатого лионского торговца, который в 1160 г. впервые перевел на французский разговорный язык Евангелие и некоторые другие отрывки из Библии. В 1170 г. он провозгласил «крестовый поход» во имя соблюдения Христова закона, роздал все свое добро бедным и основал общество, названное «Лионскими бедняками», члены которого соблюдали идеал бедности и вели строго добродетельный образ жизни. На первых порах вальденсы пользовались папской поддержкой, но они слишком резко поносили безнравственный образ жизни духовенства и были осуждены Веронским собором 1184 г., тогда они решили, что каждый праведный человек сам вправе проповедовать и истолковывать Священное Писание. Они стали назначать своих собственных священников, обходясь без услуг католического духовенства. Вальденсы распространились в Ломбардии, а также в Чехии, где стали предшественниками гуситов. Идеи еретиков оставили след в народе, после них Священное Писание стало утрачивать таинственность, которую пропагандировала католическая церковь.

В 1379 г. Виклиф выступил с утверждением, что Библия, а не Церковь, является единственным авторитетом верующего и что Церковь должна строиться по образцу Нового Завета. К 1382 г. он закончил перевод Нового Завета на английский язык. Появляется группа лоллардов, чтобы проповедовать евангельские идеи среди простых людей. Студенты из Чехии принесли его учение к себе на родину, где оно повлияло на взгляды Яна Гуса. Гус предлагал реформу Церкви в Чехии, сходную с той, которую провозглашал Виклиф. Николай Герфордский закончил перевод большей части Ветхого Завета на английский язык в 1384 г.

Тандем «Священное Писание» – «Священное Предание» «работает» более или менее эффективно на протяжении первого тысячелетия, но потом начинаются сбои. Европа становится бурлящим котлом, клубком сложных и противоречивых тенденций. Складывание полицентричной «феодальной» экономики, критический максимум демографических процессов, распад каролингской Европы и начало, хотя и неочевидное, складывания национальных государств, усиление культурно-идеологического влияния мусульманской цивилизации приводят к нарастанию социально-политического и культурно-идеологического хаоса. Это проявилось в увеличении количества файд, усилении борьбы за торговый «итальянский коридор», ведущий на Восток, широком распространении ересей и в то же время начале борьбы за «возрождение» церкви (клюнийское движение, противостояние Империи и Папства, нищенствующие ордена). Первые века второго тысячелетия ознаменовались проведением Крестовых походов (как формы «исхода» излишков населения за пределы европейской «клетки» и, в то же время, формы решения множества проблем), складыванием на границах Европы мусульманской и славянской «стен», резко ограничившими взаимодействие Европы с Востоком, в чем Европа, однако, нуждается все больше и больше, апогеем противостояния латинско-средиземноморской и «варварско»-народно-североевропейской культур.

К этому времени окончательно складывается модель цивилизации, которую кратко можно описать известным латинским выражением urbi et orbi (русское «города и веси»). Orbi были представлены автаркизованным сельским хозяйством, urbi – торгово-ремесленным городом.

«Варвары», расселившиеся по территории бывшей Западной Римской империи, прошли «натурализацию» в форме принятия христианства. Их общественный строй усложнился, и они от уровня «вождеств» и «конфедеративных поселений» на имперских землях поднялись до статуса «королевств». Седентаризация завершилась, и прежние социальные формы, связанные с родоплеменным устройством, исчезли окончательно, оставшись в виде «патриархальных» и «дофеодальных» отношений в отдельных «медвежьих углах» (горные районы Швейцарии, Шотландии, Уэллса, Корсики и др.). Они перешли к развитой аграрной экономике. Поэтому варварская культура постепенно стала «народной», широко распространившись среди социальных низов деревни (orbi). Именно так называемая «Северная Европа» (ultra montes – «за горами», т. е. за Альпами) и стала центром классической «аграрной» цивилизации. «Городской» вариант был представлен прежде всего в «Средиземноморье», бывших центральных римских провинциях. Сложилась своеобразная «бизония»[24], и обе зоны находились в сложных отношениях друг с другом. Единство поддерживали сложившиеся на исходе античности две силы – единодержавие, точнее, идея империи и единобожие. Монастырская структура играла роль своеобразной арматуры децентрализованного «мира».

В истории Европы всегда особую роль играли две дихотомии. Первая из них фактически, как указывал еще Э. Ренан, сыграла решающую роль в возникновении цивилизации как «широтной», ибо она развивалась, если можно так выразиться, «по горизонтали»: с востока (Греция) на запад (Италия), а потом происходила римская экспансия в Восточное Средиземноморье и на Ближний Восток. Этот экстенсивный вариант развития оказался прерван с захватом арабами трех из четырех берегов Средиземного моря (восточного, южного и западного), и, как писал А. Пиренн, Европа вынуждена была ориентироваться на северных «варваров». Этот фактор, по его мнению, сыграл решающую роль в возникновении феодального строя. Можно действительно говорить о том, что в условиях максимального развития евразийских цивилизаций, когда отношения между ними начинают носить все более конфликтный характер, в каждой из них все более важное значение приобретает внутренняя «мироустроительная» тенденция. Не случайно в Европе конца I – начала II тыс. н. э. широкое распространение в различных социальных слоях получает идея строительства Царства божьего на земле. Фактически происходит еще один отказ от экстенсивного варианта развития и вынужденный переход к интенсивному. Именно это обстоятельство в немалой степени подготовит динамичную трансформацию «христианского мира», пределов которому фактически нет, в «Европу», которая будет проводить уже не идеологическую экспансию, а экономическую. Ситуация обострялась еще и тем, что демографический рост привел к перенаселенности региона и колоссальная биоэнергия тратилась в войнах, восстаниях и преступлениях.

Неизбежным центром общественной, экономической и культурной жизни естественно становится город. Как политико-административный и идеологический центр, дистрибьютор продуктов, он становится и идейным рынком. Стремительно растет «коммерческая стоимость» и конкуренция различного рода «истин», складывается на первых порах ситуация смысловой какофонии. К тому же как носитель идеи светскости город всегда диссиденствует, по определению придавая большее значение секулярной стороне культуры. Если для раннесредневековой деревни, прежде всего в силу цикличности природных и экономических процессов, мир стал «конечен» (отсюда еще больший акцент на идее «сотворенности мира»), то для средневекового города космические процессы как бы «сдвинулись» с места, т. е. стали казаться хаотичными и беспорядочными, неуправляемыми. Естественно возникают сомнения в наличии в их действии воли Бога, появляются вопросы: а есть ли там Бог и где он вообще находится? Сомнения в наличии Бога как такового в то время еще не могли возникнуть, но сомнения в наличии его внимания к миру не могли не появляться. Деревенская психология, специфику которой определяла именно связь с землей, культивировала такие параметры (равнодушие к земной участи, что горожане собственно и именовали «ограниченностью» и «тупостью», надежду на возмещение ущерба и утешение в страданиях в ином мире, работу на потомков, невежество как равнодушие к «ученому знанию» и акцент на навыках, умении «работать» руками, а не головой, страх и раболепие перед «ученым знанием» и др.), которые «буксуют» в новой макроэкономической и геополитической ситуации. Средневековый вариант христианства («католицизм»), победу которого обеспечила именно специфическая земледельческая («феодальная») экономика, не мог уже эффективно поддерживать и транслировать прежний сакрально-секулярный тандем. Культура начинает снова глубоко сканировать природный и общественный миры, дабы выстроить новую модель «завета». У этого процесса наблюдаются три фазы.

1. Сначала идет вопрошание к дихотомии «Бог – Мир». Она является базовой для любой культуры, не случайно поэтому самой первой библейской книгой является именно «Бытие», где обосновывается извечная и вечная связь «творца» и «творения». В условиях надвигающегося социально-экономического хаоса надо было доказать прежде всего, что Бог мир не оставил. Именно это вопрошание и найдет самое яркое отражение в схоластике.

2. На следующей стадии главной становится уже дихотомия «Человек – Бог», ее с двух сторон начнут рассматривать Возрождение и Реформация.

3. На исходе реформационной эпохи интерес плавно перенаправляется на дихотомию «Человек – Мир». В рамках ренессансной и реформационной культур происходит своеобразное «зашкаливание» и Человека ставят «выше» Бога, т. е. секулярное начинает превалировать над сакральным, и это не дает возможность до некоторых пор создать новую эффективную модель культуры. Человека неизбежно надо «опустить на землю». Ньютонова наука, имевшая дело с простыми системами и неизбежно потому в то время делавшая акцент на механистическом понимании мировых процессов, начнет процесс замены «божественных идей» на «мировые законы».

Ситуация обостряется еще и тем, что фактически идет «война миров», созданных и создаваемых разными культурами. Разгорается новый конфликт с «язычеством», выражением которого является городская культура как «внутренний враг» и в то же время усиливается натиск исламской культуры, которая смогла отбить азиатско-монгольских кочевников, пытавшихся распространить в Евразии восточно-азиатскую культурную парадигму, умноженную на буддийские этические и космологические идеи и этническую пассионарность кочевого менталитета. Победа чингисхановской экспансии в этом плане, безусловно, означала бы смерть для родившихся в Средиземноморье христианской и исламской цивилизаций. Отбить «натиск с Востока» не смогли сформировавшиеся в раннее средневековье арабские государственные образования, идея халифата потерпела полнейшее фиаско, но выручили «новые мусульмане» – тюркские племена, в массовом порядке переходившие к исламу.

В городской культуре «бунт» секулярного нашел наибольшее выражение. Он проявился в ересях, делавших акцент на социологических проблемах, смеховой культуре, интерпретировавшей идеологические установки и священные образы с позиций разума, поэзии вагантов, фактически выдвинувшей лозунг отказа от аскетизма. Ереси этого периода принципиально отличаются от раннесредневековых: если те спорили по частностям, обсуждали отдельные богословские проблемы, пытаясь осмыслить такой «скачок в абсурд» как христианство, то теперь начинают создаваться всеобъемлющие и универсалистские теории. Они, как и официальная церковь, тоже пытаются согласовать «религию» и «философию» уже в новых условиях и в этом плане выступают в качестве весьма серьезных противников католической церкви. Победа из них, например, альбигойцев, вполне могла привести к катастрофе общеевропейского масштаба, и церковь вынуждена объявлять крестовые походы против еретиков и формировать инквизиционные механизмы. Увеличение количества ересей приводило к смысловой какофонии, информационному хаосу, что обезоруживало Европу перед лицом растущей опасности со стороны Востока.

Ближневосточное христианство, ранее принимавшее на себя культурные и идеологические удары восточных религиозно-философских систем, под натиском тюркских мусульман становилось Атлантидой и медленно погружалось на дно мусульманского океана. В то же время происходит существенный рост роли и значения в истории континента северного («русского») варианта православия.

Рыцарская литература со своим культом Прекрасной Дамы являет собой один из первых образцов анализа внутреннего мира человека. В условиях «лоскутности» христианско-имперской Европы эти явления были своеобразными «мостиками», связывавшими уходящую и приходящую культуры. Во всем западном «мире» идет активное формирование атмосферы «свободомыслия», иначе говоря, отрицания культуры «вчерашней». Еще не оформился рецепт «возрождения», т. е. противопоставление этой культуре так называемой «древности» («античности»), но можно говорить о начале складывания нового мироощущения, новой психологии, которая впоследствии стараниями итальянских гуманистов начнет принимать новые идеологические формы (гуманизм как идеология «культуры Возрождения»).

В то же время уровень развития южных (средиземноморских) областей, бывших центральных областей рабовладельческой империи, также повысился. При этом процесс изживания рабовладения был простимулирован еще «варварскими» нашествиями, когда вторжения лангобардов в северные районы Италии и вестготов и их союзников (аланов, вандалов, свевов) в Испанию нанесли мощный удар именно по рабовладельческим производительным силам. Впоследствии Италия становится объектом экспансии чуть ли не всех европейских народов. Включение ее территории в процессы феодализации, шедшие на территории Каролингской империи, происходило в специфических условиях. С одной стороны, добивались остатки рабовладельческих отношений, во многом связанные с Византией, стремившейся к их искусственной консервации (из Южной и Средней Италии вывозились в основном продукты сельского хозяйства и ввозились предметы роскоши для европейских «варваров»), Италия, таким образом, была важнейшей торговой артерией и для Запада, и для Востока. С другой стороны, именно важнейшее положение Италии и Южной Галлии как центров пересечения торговых путей стимулировало сохранение и даже расширение городской традиции. Таким образом, капитализм в определенном смысле вырастает из ситуации «торговля минус рабовладение». Территория Италии никогда не была сугубо сельскохозяйственной, уже в древности находилась на дотации из Северной Африки, более того, на протяжении всего «докапиталистического» этапа развития Европы она была только политическим или идеологическим центром, но не экономическим и не местом сосредоточения этнического большинства, как, например, в Китае или России. Здесь социально-экономическая трансформация внешне выглядела как упадок сельского хозяйства и гибель «феодальной» (аграрной) цивилизации.

Происходящее в Европе воспринимается как кризис, иной раз даже как идущий «конец света». В итоге можно сказать, что концентрация внутренних и внешних «случайных» факторов достигает критической точки и создается ощущение гибели цивилизации. Можно даже говорить о ломке еще одной модели культуры. Раньше латинская cultura непротиворечиво соединяла еврейский и греческий инварианты. Греческий (urbi) был связан с торгово-ремесленной средой и акцент делал не на консервации культурного образца, а на динамике и эволюции культурных ценностей, на рыночных отношениях и необходимости перспективности социально-секулярного развития полиэтнического мира, еврейский (orbi) акцентировался на аграрном строе, возможность интенсификации общественного развития блокировалась непрерывными нашествиями извне, и это вынуждало этнос идти на усиление идеологической составляющей культуры и консервацию культуры на моноэтническом уровне. Теперь эти варианты вступили в противоречие друг с другом.

Выход из положения ищут различные силы – церковь, феодалы, формирующаяся королевская власть, еретики. Происходит фильтрация мусульманских «рецептов».

Выручить могло только обращение к базовой парадигме, прежде всего к ее «античной» части. Это обращение шло двумя путями. Первый, наиболее ранний – через так называемые «северные» Ренессансы (Каролингский, Оттоновский). Они носили служебный характер, т. е. инициировались верховной властью, и возрождали «христианскую античность» IV в. Шло обращение к эпохе формирования Священного Предания, т. е. того комплекса текстов, на базе которого, строго говоря, формировалось все феодальное общество, именно здесь рассматривались проблемы формирования социальной структуры и Церкви. Этот ренессанс был необходим бывшим «северным варварам», строившим свою модель феодального сообщества. Напомним, что классическая модель феодализма («аграрная») создана на материале одной из «варварских» территорий (Северной Галлии).

В этих условиях крайне важно было укрепить базовую идеологию всей цивилизации, тогда как секулярная сфера («античные» рецепты и нормы) была не только не нужна, но и даже опасна. Полностью обойтись без нее было нельзя, ибо Каролингская и Оттоновская империи не могли существовать без универсального латинского языка и имперской идеи. Акцент неизбежно делался на политическом аспекте. В результате эти ренессансы оказались плохо контролируемым процессом. «Языческое» содержание раннехристианских текстов стало жить своей собственной жизнью и неизбежно вступало в противоречие с целью строительства царства божьего на земле, объединенного христианской верой, во главе с вселенским императором, избранником Божьим. Хотя Священная Римская империя формально просуществовала до начала XIX в., она не смогла стать даже слабой копией античного Рима. Сказанное стало одним из факторов, облегчивших переход «Северной Европы» на иной вариант развития, основой которой стала идея регионального («национального») государственного объединения.

Второй вариант использования «античной» основы характерен для средиземноморской части цивилизации. Здесь своеобразный «насос» вытаскивал на поверхность «городскую античность» исламскую культуру в Испании и на островах Средиземного моря (шло глубокое сканирование античной истории и культуры вплоть до V в. до н. э.), ереси, Крестовые походы.

В результате на одном временном поле со схоластикой мы наблюдаем существование и развитие двух разновидностей ренессансов:

1) «северный» – на территории, где преобладали аграрная экономика и стремление к политической интеграции в рамках «империй». Это ренессанс служебный, проводящийся «сверху», с акцентом на христианской античности (сакральной части культуры), носивший политико-юридический характер (из всего «римского наследия» интересовали больше всего имперское устройство и монархические аспекты римского права);

2) «южный» – на территории, где преобладали городская экономика и республиканское устройство (самый яркий пример – Флоренция). Это ренессанс спонтанный, снизу, с акцентом на языческой античности (секулярной части культуры) и культуре (педагогика, литература, искусство, философия).

Уже за счет этого наблюдается столкновение разных вариантов «античности». В то же время необходимо заметить, что простое копирование «античности» бесплодно, только диалог с ней и даже сопротивление ей и создает возможность развития новой философии. Какофония усиливалась также за счет столкновения различных пластов античности, прежде всего греческой и римской, и нарастающего противоречия между основными античными языками. Нужно учитывать, что европейская средневековая культура трехъязычна, т. е. активно использует еврейский, греческий и латинский языки. Каждый из этих языков в своей истории и в своих текстах отразил определенный региональный культурно-исторический синтез. Эти языки дали и базовые понятия: еврейский – Бог, греческий – космос, латинский – культура. Если видеть, что средневековая цивилизация представлена не только аграрной экономикой, но и достаточно представительной городской традицией, то еврейский и греческий варианты демонстрировали два возможных пути развития общества. Еврейский – аграрный (возможность перехода на более интенсивный путь прерывалась периодическими нашествиями соседних племен и народов и тем, что еврейский мир оставался частью более обширного и подвижного мира семито-хамитских народов). Здесь был акцент на моноэтническом развитии. Греческий – торгово-ремесленный, поэтому акцент делается не на консервации культурного образца, а на динамике ценностей и рыночных отношениях, перспективах социально-секулярного развития полиэтнического мира. Латинский язык развивался в период складывания средиземноморского «мира», и он делает акцент на синтетическом варианте. У истоков же «европейской» цивилизации безусловно решающую роль сыграл греческий язык. Он широко распространялся во втором «мире» (первый (Вавилон) создали «халдеи») и был первым средиземноморским международным языком (lingua franca). Однако будущие средиземноморские политические центры (Афины, Рим) оказались в стороне от зон традиционного экономического и культурного расцвета. По мере все большего расхождения судеб Западного и Восточного Средиземноморья базовый текст («Библия») начнет раздваиваться. Греческий вариант (Септуагинта) уйдет на Восток и в «православном мире», ядром которого была Византия, на его основе расцветет автокефальная конструкция («куст»), ибо этот мир был шире империи как зоны распространения греческого языка (на Западе эти две территории практически совпадали). Еретиков (монофизиты, павликиане) преследовали здесь чаще из-за необходимости поддержания церковного единства и сохранения стабильных экономических отношений с Западом. На Западе будет создаваться латиноязычный вариант (Вульгата), именно она и станет впоследствии Священным Писанием для Европы.

Первые острые проблемы, не порождавшие еще конфликты, появляются как результат попыток осмыслить тандем Священное Писание / Священное Предание. Нужно было вставить греческих и римских авторов (уже конфликт!), Библию, Св. Предание, средневековых авторов. В условиях выстраивания рядом с имперской вертикалью новой социально-политической горизонтали, связанной с городом и нарождавшейся региональной королевской властью, выход цивилизации на новый этап развития кажется хаотичным и бессмысленным. Культура осуществляет вопрошание к дихотомии «Бог – Мир» с целью доказать, что Бог не оставил мир в условиях надвигающегося хаоса. На следующей стадии (Ренессанс / Реформация) важнейшей станет дихотомия «Человек – Бог», в новое время: «Человек – Мир».

Происходит и своеобразный «бунт» той «античности», образ которой в V–VI вв. в рамках первых средневековых ренессансов (Остготское, Вестготское) был создан так называемыми последними римлянами. Они, пытаясь сочетать готскую государственность, греческую образованность и христианскую «нравственность», акцент сделали именно на последней, иначе говоря, на практической, рецептурной части культуры. Данный синтез был хорош для раннего средневековья, но теперь он вступает в конфликт с множеством новых реалий внутреннего и внешнего происхождения. Попытки примирить их были обречены на чисто косметический эффект, необходимы были глубокие общекультурные преобразования.

Схоластика и стала первоначальной формой ее осмысления и защиты цивилизационной парадигмы. Не случайно основными проблемами схоластической философии стали проблемы бытия Божьего, соотношения божественного и человеческого, роли человека в истории и культуре.

В определенном смысле схоластика представляет собой движение, которое уделяло большое внимание рациональному подтверждению религиозной веры. Принято считать, что схоласты апеллировали или к Платону, или, позднее, к Аристотелю, однако в их поле зрения всегда оставалась Библия. Схоласты не выделяли ее среди предметов своего изучения как особо выдающееся произведение, но никогда не подвергали сомнению авторитет Священного Писания. Даже Пьер Абеляр в своей работе «Да и нет» («Sic et non»), утверждая диалектику как единственный путь к истине, делает исключение для Священного Писания. Он утверждал, что, помимо Библии, нет ничего непогрешимого, даже апостолы и Отцы церкви могут заблуждаться. Учение Абеляра в силу еще некоторых причин было воспринято как богословская ересь, но оказало огромное влияние на схоластику и богословие.

Оживляются эсхатологические ожидания. Христианская эсхатология достигает максимума своего развития и в то же время возрождается присущая переходным периодам актуальная эсхатология. Если в рамках иудейской традиции она была связана с наличием двух вех – «Творения» и «Конца мира» как создания «новой земли» (внешняя «рамка» для «истории»), то средневековая христианская «история» обрела свои «начало» и «конец»: «Первородный Грех» как момент нарушения гармонии и «завета» с «Богом» и «Страшный Суд» как момент, фиксирующий «возвращение в Эдем». Это обусловлено «волновым» характером развития эсхатологической составляющей христианской философии истории. После вычленения «экзистенциального времени» (от «Творения» до «Конца мира») естественным образом возникает проблема роли человека в «истории»: должен ли он пассивно ожидать это событие или может и обязан действовать активно, и в чем должна проявляться эта активность. Сужение исторического «пространства» («Первородный Грех» – «Страшный Суд») предельно заостряет эту проблему и смысл поведения отдельного человека и человечества в целом видит в следовании «Истине». Это хорошо видно из новозаветной литературы: если в Мф. 16 : 28 утверждается, что «есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Сына Человеческого, грядущего в Царствии Своем», то Лк. 17 : 20,21 («Не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо, вот, Царствие Божие внутри вас есть») и ап. Павел (Рим. 14 : 17 – «Ибо Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир и радость в Святом Духе») фактически отказываются от актуальной эсхатологии и в классическом библейском духе делают акцент на таинственности и скрытости исторического процесса.

Схоластика и становится хотя и своеобразным, но естественным и обязательным ответом на совокупность внутренних и внешних «вызовов», поставивших «христианский мир» на рубеже I–II тыс. н. э. в исключительное положение. Осуществляется этот ответ в форме своеобразного «возрождения» и «ученая» культура за помощью обращается к тому времени в истории цивилизации, когда существовали похожие проблемы. Это время патристики (особенно творчество и деятельность Августина), византийской теологии, христианского неоплатонизма (Ареопагитики, Августиновская редакция Прокла). Схоласты предложили сочетать иррационализм с рассудочностью выводов, сделали установку на герменевтику как «вычитывание» ответов из базовых текстов, прежде всего из Священного Писания. Аристотелизм дал схоластике системность и логику, «последние римляне» (в частности «Этимологии» Исидора Севильского) – номенклатуру понятий и их обоснование с позиций христианства. От Каролингов (И. С. Эриугена, Р. Мавр, Алкуин) взят жанр сумм как компендиумов. Античные сочинения брались в латинском варианте (в том числе и греческие произведения), а это значит, что они изучались как факт латинской культуры как первой формы культуры единого и многообразного «мира». Цивилизация пытается понять, насколько и дальше они могут быть полезны, делая при этом акцент именно на христиански понятой античности, которая уже «одолела» ее языческую интерпретацию.

Каролингское Возрождение не просто сделало первую попытку систематизации культурного «наследия» Европы, но и спровоцировало начало схоластической «самообороны» европейской культуры. Систематизация культурного «наследия» была первой формой вопрошания. Зарождение жанра «сумм» («De divisione naturae» И. С. Эриугены как первая схоластическая «сумма») свидетельствовало о стремлении найти «слабые звенья» в идеологии и выстроить непротиворечивый синтез «сакрального» и «секулярного». Неизбежным при решении проблемы соотношения «божественного» и «человеческого» должен был стать именно «диалектический» метод Эриугены, дополненный впоследствии методом П. Абеляра «pro et contra» («за» и «против»). Одновременно идет глубокое сканирование раннего этапа истории европейской цивилизации и работа по сочетанию христианской идеи с античным пониманием человека (прежде всего деятельность И. С. Эриугены). Здесь же налицо и своеобразное «несогласие» с результатами Каролингского Возрождения, которое сделало излишний акцент на христианстве времен Константина Великого.

Антиавторитаризм Эриугены демонстрировал невозможность согласиться с неработающими вариантами решения проблем, в основе которых лежал присущий иерархическому земледельческому обществу принцип подражания мастеру (1 Кор. 4 : 16 – Подражайте мне, как я Христу).

Проблема предопределения как сквозная и перманентная наиболее четко и раньше других поставила вопрос о соотношении «Бога» и «Человека». «Бог» (кодовое слово Европы) понимался как сверхъестественная и надъестественная сверхличность, вне времени и больше «мира». Это давало возможность культурной «агрессии» в любой конец ойкумены. Внеприродный «хозяин» природы и человека (принципы креационизма и провиденциализма), он был бесспорным духовным первоначалом, но управлял ли он миром?

При решении этой важной и новой проблемы неизбежны были две опасности: пантеизм (Эриугена), стремившийся растворить Бога в природе или даже отождествить с ней, и стремление максимально отдалить его от мира, доказав отсутствие всякой связи с природой. В любом случае это означало отказ от базовой цивилизационной парадигмы и, как следствие, культурное одиночество и гибель цивилизации.

Два первоначальных варианта решения тоже были небезупречны. Годескальк усилил положение Августина о том, что Бог творит произвольно («неисповедимость путей господних»). Аверроисты утверждали, что Бог творит, подчиняясь необходимости, которая вытекает из разума. Но тогда складывалась тупиковая ситуация – получалось, что Бога можно понять через понятую действительность. Этот вариант скорее подходил для Нового времени, но не для Средневековья. Тем не менее, была создана необходимая основа для будущего синтеза, который осуществит Фома Аквинский.

Симптоматично, тем не менее, что налицо в некотором смысле отказ работать с текстами культуры, попытки их заменить новыми и фактический выход за рамки трактовки базового Текста. Текст становится неисчерпаемым, и поле значений расширяется до бесконечности. Истину все чаще находят не в культуре, а за ней и вне ее, скорее всего над ней это типичная для переходных периодов ситуация богоискательства. К тому же библейский текст в обществе начинает восприниматься двояко: крестьянам ближе ветхозаветные сюжеты и рецепты, горожанам – новозаветные с их акцентом на идеях равенства и свободы.

Спор номиналистов и реалистов стал отражением окончательного оформления схоластической проблематики. Их спор отразил возобновление диалога стоявших у истоков европейской цивилизации подходов к решению проблемы соотношения естественного и сверхъестественного. Провокацией для этого спора стал диспут об евхаристии, ибо в проблеме причастия в свернутом виде наличествовали другие схоластические проблемы – универсалий, соотношения веры и знания, божественного и человеческого, пределов человеческого знания, методов поисков истины.

Европейскому менталитету всегда был присущ особо развитый рационализм, который вкупе с другими факторами делал европейца «упрямым и цепким». Проявлялся он и в отношении к идеологии уже в раннем средневековье. В споре о почитании икон иконопочитатели побеждают неслучайно, рационализм проявился здесь в том, что на Бога и святых переносится общение людей (глаза в глаза). Широкое распространение средневекового города существенно усилило его. Городская экономика связана с особым менталитетом, и потому горожанин «на зуб» берет не только монету, но и «религиозные» идеи. Он начинает с рационального объяснения чуда как единственно убедительного.

Налицо и вопрошание к аксиологии. В историософии начинает (Иоахим Флорский) использоваться тринитарный подход, когда историческое время делится на три периода (в соответствии с моделью Троицы – Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой дух): до Христа, от Христа до Константина, от Константина до конца мира. Христос, таким образом, перестает быть центром исторического процесса, а становится лишь одним из исторических персонажей.

Интерес к греческой культуре (во многом через Эриугену) спровоцировал столкновение двух этических идеалов – эллинистического с акцентом на величии и самодостаточности человека, «богоравенстве»[25] и христианского (во многом сформированного на древнееврейском) с акцентом на помощи Божьей и «воинах христовых» (Роланд, Сид, Тристан, Лоэнгрин, Св. Георгий). В схоластике «вопрошание» городского мышления и специфика городского свободомыслия нашли отражение в позиции схоласта Беренгария Турского и явном стремлении заменить Платона на Аристотеля («в тонзуре»), так как Платон «не оправдал себя», он оказался слишком прямолинеен. «Другого» Платона не было смысла создавать (это будут делать гуманисты).

Номинализм Росцелина из Компьена выявил рецепцию позднеантичного рационализма и пытался утвердить идею могущества человеческого интеллекта и обосновать ее.

Теперь это стимулирует переход от запоминания текста, как было в раннее средневековье, к его комментированию, т. е. перетолкованию и пониманию. Основным предметом спора в схоластике становится уже не вера, а сфера и пределы разума. Общество хочет убедиться в том, что Бог не оставил его и схоластика тщательно разрабатывает и совершенствует известный еще с античности метод доказательства бытия божьего. В раннее средневековье доказательствами были свидетельства библейского текста, вера и мнения авторитетных авторов. Синтез веры и разума осуществлялся в виде иерархического соподчинения (по принципу слуга – хозяин). Теперь разум приобретал все большее значение. Уже Эриугена говорил о «вере, ищущей разумения».

Фульдский монах начала IX в. в «Речениях Кандида об Образе Божием» предлагает, пожалуй, первое, еще средневековое, доказательство: иерархия сущего требует существования бесконечной божественной интеллигенции.

Схоластика будет использовать как выводы разума, так и анализ текста. Схоластический реализм Ансельма Кентерберийского стал «ответом Иова самому себе». Его онтологическое доказательство бытия Божьего станет первым из серии доказательств, результатом формулирования которых будет «спасение» идеи Бога как внеестественной и надъестественной сверхличности, творящей бытие. Оно будет предтечей «доказательной» деятельности Фомы Аквинского. Идея «доказательства» станет принципиально новым явлением в истории средневековой христианской философии и будет свидетельствовать о далеко зашедшем «сканировании» открываю-щегося «мира» в поисках «Бога».

Ансельм также примирил диалектический дуализм понятия «Бог», сложившийся в рамках цивилизации. В еврейской культуре он понимался как благой дух, в греческой – как смысл («мысль») сущего. Он максимально снял это раздвоение, хотя и на время (потом флорентийские неоплатоники столкнутся с этой проблемой уже на другом этапе, когда надо будет сказать, что такое бог), и в результате положил начало цепи доказательств как логическому осмыслению проблемы.

Диалектика Абеляра фактически стала первым признанием неудачи свободомыслия как формы критического осмысления базовых идей цивилизации. Городское рационалистическое понимание идеи «завета» сводилось к буквальному истолкованию «равенства» «божественного» и «человеческого». Однако зарождение концептуализма стало все же основой «решения» других схоластических проблем – универсалий, соотношения веры и разума, первородного греха, веротерпимости и др.

Заметим, что схоластика предпринимает попытку усилить не подготовительную, а исследовательскую часть комплекса «семи свободных искусств» (квадривиум). В этом проявляется своеобразный социальный заказ, ибо обществу и Церкви нужны уже не «сторонники», а «исследователи» и «комиссары». Это стало одним из факторов, обусловивших всплеск университетских наук и формирование «второго этажа» университетов (старшие факультеты), где сразу идет расхождение на два направления (богословие / медицина, право).

В XI—XII вв. активность мусульманской цивилизации в направлении европейского латинско-христианского «мира» усиливается. Латинский аверроизм станет свидетельством «сабельного» удара по европейской культуре и оживления рационализма. Аверроистские идеи как не менее произвольные, чем «религиозные» в интерпретации рационалистически мыслящих парижских схоластов стали «зашкаливанием», впадением в другую крайность даже по сравнению с мусульманским вариантом.

В итоге окончательно формируется проблема двойственности истины. По мнению Сигера Брабантского, истины религии и философии противоречат друг другу. Иоанн Солсберийский утверждал, что у них разные объекты: познание природы и человеческое «спасение». Фома Аквинский признает наличие двух истин, но будет доказывать, что тем не менее существует их иерархия.

Роджер Бэкон поставит задачу нового сочетания этих истин: глубина истины дана пророкам[26] в откровении лишь символически, и только философия способна и должна полностью раскрыть эту истину.

В результате схоластика характеризуется достаточно широким движением интеллектуальной защиты цивилизационной парадигмы: Ансельм Кентерберийский делал акцент на вере, П. Абеляр настаивал на интеллектуальном анализе поставленных проблем, Гуго Сен-Викторский на мистике, Бернар Клервосский предложил психологический метод, Петр Ломбардский – энциклопедизм (компендиум «сентенций»). Синтез – несомненная заслуга Фомы Аквинского.

Развитие библейской мысли XIII в. связано с именем, прежде всего, Фомы Аквинского. Наиболее значительное его произведение «Сумма против язычников» («Summa contra Gentiles») было написано для утверждения истинности христианской религии, обращенной к тому, кто еще не христианин. Фома обращается к помощи естественного разума при обращении язычников в христианскую веру, так как язычники не принимают авторитета Священного Писания. Таким образом, он допускает возможность обоснования христианской веры чем-то другим, кроме Священного Писания и при этом утверждает, что в разуме нет ничего противоречащего откровению, следовательно, Священное Писание возможно понять исключительно при помощи разума. Фома Аквинский ищет рациональные пути доказательств христианского вероучения, но, в случае невозможности их получения, следует принимать Священное Писание без аргументов, только потому, что оно – Слово Божье.

Деятельность Фомы Аквинского и Роджера Бэкона свидетельствовала о расцвете схоластики как апогее противостояния системе эндогенных и экзогенных вызовов. Фома Аквинский основные схоластические проблемы решил «окончательно» и это было самым ярким свидетельством «спасения» схоластикой базовой идеи «Бога» европейской цивилизации и основанных на ней «программных» представлений.

Схоластика оказалась подобной «двуликому Янусу». Один «лик», обращенный в «прошлое», спасал базовые идеи, другой (футурологический) «открывал» дорогу новой парадигме и возможности нового сочетания сакрального и секулярного. Утверждение новой модели стало легализацией научной деятельности, пусть пока и в форме «любования» миром. Новое понимание «опыта» у Р. Бэкона «открывало» путь науке и легализовало светскую философию как инструмент не только «познания», но и «освоения» мира, в том числе и социального: «божественный опыт» (Библия) – «античный опыт» – опыт других народов – наблюдение (Леонардо) – эксперимент (Ф. Бэкон). Окончательное размежевание разума и веры видно из интерпретаций Вильяма Оккама в XIV в.

Схоластика найдет логическое продолжение в культурном тандеме Возрождение / Реформация (Renovatio / Reformatio), который станет формой развития первой европейской «культурной революции» и ликвидирует остатки «слабости» цивилизации. В условиях активно идущих Великих географических открытий и формирования нового комплекса наук полным ходом идет десакрализация культуры и будущая буржуазная культура создаст новую форму культурного «завета», где «Бог» и «религия» уже не будут играть прежней роли.

Растут национальные государства и усиливается роль национализма и патриотизма как новой формы защиты и трансляции культуры. Происходит демографическая революция и становится ясным, что отныне для «человечества» всегда будет существовать дефицит земли. В то же время наблюдается резкое повышение уровня жизни европейцев за счет более успешного решения социальных проблем, колониальной и экономической экспансии, научно-технической модернизации. Появляется возможность складывания новых форм взаимоотношения с другими «мирами». Роль религии становится несколько иной. Поскольку другие «миры» (цивилизации) отнюдь не исчезли, она становится формой культурно-идеологической экспансии Европы, идущей по «магистральному пути развития всего человечества». Хотя Европа теряет постепенно свою идеологическую и языковую целостность (вместо единой христианской идеологии и единого латинского языка появляется широкий спектр философских и идеологических доктрин (христианство, анархизм, марксизм, позитивизм, либерализм и т. д.) и национальных языков, ее цивилизационная парадигма (пресловутый «европоцентризм»), сформировавшаяся когда-то под решающим влиянием «религиозных» идей, остается практически единственным критерием при обсуждении характера и специфики иных культур. Внутри европейского сообщества наций на первый план выходят идеи равенства, единства права, свободы и др. Социальная идея начинает бороться с конфессиональной и теснить ее на задний план общественной жизни. Доходит до того, что появляются утверждения о том, что Бог умер (Ницше) или даже его нет (марксизм). Религия широко распространяется в массах, т. е. уходит на нижние этажи социальной лестницы, упрощается и все чаще ассоциируется лишь с системой обрядов. В интеллектуальном плане религия после Реформации практически не развивается. Она уже не играет сколько-нибудь заметной роли в управлении обществом и тем более во внешней политике. Функции схоластики уже не связаны с систематизацией догм и их рациональным обоснованием, развитием доктрин или их защитой, а ограничиваются фактически лишь их популяризацией. Феномен веры в схоластике оказался выведен за пределы процесса богопознания, для познания Бога достаточным оказывалось, по мнению схоластов, лишь понять текст. Это роднило схоластику с гуманизмом и вызывало серьезную критику со стороны реформаторов (М. Лютер).

Глава 7

Библия и Реформация

Реформация – одно из крупнейших и важнейших событий всемирной истории, оказавшее исключительное влияние на конфессиональную ситуацию в Европе, расстановку политических сил, социальные процессы и культуру. Как широкое и сложное по своему социальному и этническому составу социально-политическое и идеологическое движение, оно имело форму борьбы против католической церкви и основ феодального общества и охватило в XVI – середине XVII вв. большинство стран Западной и Центральной Европы.

Название происходит от лат. Reformatio (преобразование, исправление). Первоначально этот термин употреблялся как синоним всякого преобразования и улучшения. В XIV–XV вв. речь шла о реформации монастырей. В рамках возникшего в конце XIV – начале XV вв. под влиянием «великого раскола» (1378–1417) в высших церковных кругах и в кругах светских феодалов соборного движения обсуждалась необходимость реформации католической церкви «в главе и членах» (reformatio in capite et membris). В Германии перед началом реформационного движения были в большом ходу проекты государственных и общественных преобразований. Саксонский курфюрст Фридрих III (1463–1525), прозванный Эразмом Роттердамским Мудрым, принимал активное участие в проведении «имперской реформе» (Reichsreform), проявлял веротерпимость, не порывая с католической церковью. С его именем оказалось связано сочинение под названием «Реформация Фридриха III». Сочинение «Реформация императора Сигизмунда» – политический памфлет неизвестного автора, вероятно, представителя бюргерской среды, появившийся в 30-х г. XV в., представлял проект государственного устройства Германии. В нем содержалось требование церковной реформы (сокращение численности духовных лиц и их доходов, ограничение роли церкви), являвшееся частью комплекса мер, направленных на подчинение церковного устройства предусмотренным в памфлете политическим преобразованиям и установление государственного единства страны.

В широком смысле под «Реформацией» понимаются четыре духовных течения XVI в. – Лютеранство, Реформатская Церковь, часто называемая «кальвинизм», «радикальная Реформация», проводимая независимо от согласия светских властей и чаще сводимая лишь к «анабаптизму», и «Контр-Реформация» или «Католическая Реформация». В данном случае термин используется в более узком смысле, означая лишь «Протестантскую Реформацию» и исключая Католическую Реформацию. Этот акцент имеет особое значение, ибо именно «Протестантская Реформация», известная также как «Магистерская Реформация» или «Реформация основного течения», в большей степени, чем католическая, поднимает социально-экономические и этико-культурные проблемы, видя насущную необходимость их нового решения как с точки зрения стремительно развивающейся светской власти в городах и национальных государствах, так и с точки зрения новых формирующихся слоев общества. Магистерская реформация, т. е. реформа церковной жизни, проводимая городским магистратом через светскую или княжескую власть и совместно с ней и заканчивающаяся созданием национальной церкви.

Попытки понять, что такое Реформация, ее причины, место и роль в истории Европы предпринимались практически еще в период ее проведения. Как для традиционного католического, так и для формирующегося протестантского направления характерно единое восприятие ее как широкого религиозного движения, имеющего общеевропейский характер. Традиционный католический взгляд на Реформацию был изложен папой Пием X в энциклике Editae saepe (1910), где основатели Реформации названы людьми, одержимыми духом гордости и мятежа («чей бог – их чрево»). Не исправление нравов замышляли они, а отрицание фундаментальных догматов веры и, ослабляя Европу конфликтами и войнами, взрастили отступничество Нового времени.

Такое понимание естественно отражало универсальные процессы, идущие в Европе, – противостояние папства и империи, культурные отличия германского по происхождению заальпийского Севера с акцентом на аграрной составляющей экономики и средиземноморского латинского Юга с особой ролью торговли. Широкую общественную значимость Реформации обуславливало и то, что затрагивались и обсуждались основополагающие идеи европейско-христианской цивилизации – место и роль Бога в эволюции социального, а в подтексте и физического мира, соотношение Бога и Человека, смысл индивидуального бытия, образ и роль в истории Церкви.

В то же время конфессиональный подход к истории и проблематике Реформации, казавшийся таким ясным и единственно возможным в условиях существования и даже нарастания конфронтации между обществом и церковью, приводил к тому, что на протяжении нескольких столетий вплоть до XX в. Реформация описывается исключительно как религиозное движение и большинство исследователей ограничивается описанием ее истории, не делая попыток разобраться во внутреннем развитии Реформации, провести анализ становления протестантизма как единого движения, проследить эволюционное развитие реформационной идеологии. Подобный подход недооценивал самобытность Реформации и обуславливал неустойчивость положения Реформации в исторической схеме европейского общества. Гуманистическая трихотомия (деление истории на древность, средние века и новое время), особенно в интерпретации Христофора Целлариуса (Келлера, 1688 г.), считала ее концом средних веков. Просвещение же устами Вольтера объявило средневековье чистым порождением религии или глупости, ибо религия есть не более чем изобретение «первого мошенника, встретившего первого дурака», а богословские споры всего лишь нелепые столкновения «папистов, которые едят бога вместо хлеба, лютеран, съедающих бога вместе с хлебом, и кальвинистов, которые кушают хлеб, но совсем не кушают бога».

С конца XVII в. термин «Реформация» начинает пониматься как религиозное преобразование в протестантском духе. Так, например, французский протестантский ученый Э. Леонар в своей работе «Histoire generale du protestantisme» причины Реформации объясняет стремлением верующих к спасению своих душ помимо и вне католической церкви, которая вследствие схизмы и соборного движения к концу XVIII в. потеряла способность служить посредником между Богом и человеком. Другое направление, идущее от Л. фон Ранке, связывает Реформацию с политической историей, в первую очередь с историей государства (немецкие историки Г. Белов, Г. Риттер). Они провозглашают Реформацию в ее лютеранской форме началом Новой истории и противопоставляют «эпоху Реформации» «эпохе рационализма и Просвещения». Именно немецкий историк Леопольд фон Ранке впервые выделил «эпоху Реформации», обозначив ее 1517–1555 гг. и отделив от последующей «эпохи контрреформации». Ныне хронологические рамки Реформации понимаются по-разному. Иногда выделяют XVI – середину XVII в.

В то же время именно такое восприятие, каким бы поверхностным оно ни было, фактически закладывало проблемное восприятие Реформации, выявляя два вектора возможных размышлений. Реформацию «обвиняют» в создании новой модели церкви, тогда как для части общества именно церковь и религия есть наиболее яркое олицетворение тупости и невежества средневековья. В то же время даже Вольтер считал ее безусловным признаком «освобождения Европы от мрачного средневековья, периода суеверий и глубочайшего падения культуры путем ужасных судорог». Он особенно ярко выразил отношение к Реформации в эпоху Просвещения – «освобождение Европы от мрачного средневековья, периода суеверий и глубочайшего падения культуры путем ужасных судорог». Средневековье он считал чистым порождением религии или глупости (синоним религии). Религия же для него не более чем изобретение «первого мошенника, встретившего первого дурака», а богословские споры он приравнивал к нелепым столкновениям «папистов, которые едят бога вместо хлеба, лютеран, съедающих бога вместе с хлебом, и кальвинистов, которые кушают хлеб, но совсем не кушают бога». Иначе говоря, ставился вопрос о том, каково влияние Реформации как общеевропейского движения, затронуло ли оно только церковно-конфессиональную сферу или все общество.

Новое видение ее отразилось в концепции крупнейшего представителя немецкой классической философии Г. В. Ф. Гегеля, для которого «ужасную ночь средневековья сменяет утренняя заря Возрождения и все преобразующее солнце Реформации». Тем самым появлялось культурологическое обоснование XVI в., как переломного в то же время и в экономическом и политическом отношении периода.

Идеализация средневековья романтиками, применение дарвинистского подхода к общественной истории, накопление знаний о средневековом обществе способствовали тому, что Реформации, как и Возрождению, была найдена «ниша» в европейской и даже в мировой истории. Это характерно прежде всего для марксистской историографии. Ф. Энгельс впервые рассмотрел протестантские вероучения, уделив основное внимание кальвинизму, и обосновал связь происхождения и развития капиталистического общества с идеей предопределения. По словам С. Д. Сказкина, «развитие реформационной идеологии сообщает реформационным идеям силу, разрушительную для феодального общества. Когда эти идеи становятся разрушительными, они, по существу, перестают быть религиозными».

Формационный подход давал возможность достаточно механистически переносить европейскую специфику на историю других цивилизаций, объявив историю Европы универсальной моделью развития всего человечества. Он хорошо накладывался на присущее всей европейской традиции и особенно хорошо выраженной в христианской философии истории идее поступательного развития всех народов. Именно с его помощью век Реформации окончательно стал рассматриваться как переломный, «стыковой», впитавший в себя идеологию уходящего средневековья и в то же время ставший началом Нового времени. Отсюда оказалось недалеко до рождения мифа о всемирном значении Реформации, ставшей своего рода «божественным словом», сотворившим новый всемирный порядок, хотя нововременный мегасоциум создавался на основе многих составляющих, в том числе и культур античности, средних веков, Возрождения, Просвещения, Востока. Такие мнения достаточно широко распространились в последнее время еще и потому, что в целом ряде регионов, где широко идут процессы модернизации, наблюдаются явления, напоминающие европейскую Реформацию. В этом плане показательно исследование сирийского инженера-строителя Мухаммада Шахрура «Книга (Библия – Г. П.) и Коран:

Современная интерпретация» (1990). Так называемая мусульманская Реформация в настоящее время исследуется довольно основательно.

Была подмечена и связь между религиозными учениями Реформации и тем, что М. Вебер назовет «капиталистическим духом» (Лэвли, Метью Арнольд). Эд. Бернштейн первым сформулировал эту связь в словах «аскетизм есть буржуазная добродетель».

Делались также небезуспешные попытки увидеть и национальное начало в реформационных учениях М. Лютера, У. Цвингли, Ж. Кальвина.

Разные исследователи единодушно отмечают огромное значение Реформации: «Как событие важное и в политическом, и в культурном, и в социальном отношениях, и притом событие с характером общеевропейским, Реформация в истории нового времени может быть сопоставлена только с французской революцией; позволительно даже всю историю нового времени разделить на периоды реформационный и революционный».

В исторической науке XX в. под Реформацией понимается «совокупность церковно-религиозных движений первой половины XVI века, приведших к распаду церковного единства Западной Европы и образованию целого ряда новых церквей и религиозных групп, объединяемых общим термином «протестантства».

Если подойти к Реформации с точки зрения истории европейской цивилизации, то в ней можно увидеть определенный историко-культурный феномен. В своем движении цивилизация создает ряд «культур» как механизмов адаптации к неповторимому синтезу эндогенных и экзогенных социальных, политических, экономических, этнических и иных процессов («античная», «средневековая», «гуманистическая», «новая», «новейшая»). Форма этих культур обязательно связана с сосуществованием и соотношением на необходимом и достаточном уровне двух сфер – сакральной и секулярной, что и находит отражение в синтетическом «Тексте».

Под «текстом» в данном случае, как уже указывалось, понимается не то или иное отдельное сочинение или даже их группа, а строго выверенная, прошедшая многолетнюю, а то и многовековую редакцию и апробацию, иерархическая система различных произведений, которые содержат определенные представления о культуре, религии, мировоззрении, нравах, научных знаниях, иначе говоря, важнейшие взгляды на мир и место человека в этом мире. Такое понимание Текста разработано в рамках постмодернистской философии с использованием различных методик филологического, исторического и культурологического характера. По мнению Ж. Ролана, «Текст» принципиально отличается от традиционного произведения своим открытием, самостоятельным характером. В тексте сама собой, помимо завершающей авторской воли, реализуется множественность смыслов и кодов.

Сначала выдвигается базовый Текст, приспосабливается к определенной ситуации и «работает» некоторое время. С изменением этой ситуации появляется необходимость создать новый «программный» документ. Именно такую роль в еврейско-иудейском обществе играл Танах. Этот Текст как бы становится между Богом и Человеком и помогает последнему «решать» проблему «спасения». Он представляет собой своеобразный механизм, который с помощью определенной шкалы (скажем, десяти заповедей и системы запретов и разрешений) определяет степень «чистоты» человека перед обществом и Богом. По мере эволюции общества и под влиянием внешней культурно-идеологической экспансии он перестает работать эффективно и появляется потребность его замены или, чаще всего, реконструкции. Что касается собственно Танаха, то он стал огромным связным текстом, а в таком случае, по наблюдениям Ю. М. Лотмана, нарастает «избыточность»: чем больше пройденный нами отрезок, тем легче предсказать еще не пройденную часть траектории». Однако в реальной жизни наблюдалось «столпотворение» «случайных» факторов, пришедших из-за пределов «Земли Обетованной», их сам Текст не понимал и не мог с ними справиться.

Он будет создаваться путем «возрождения», т. е. обращения к истокам цивилизации, к «золотому веку», когда вырабатывались основополагающие идеи.

Именно «религиозность» культуры явилась тем системообразующим фактором, который обусловил возможность ее существования на территории обширного метарегиона. Так устанавливалась и нижняя граница существования «христианской культуры», связанная с формированием того, что можно назвать протоцивилизацией («Средиземноморье» как первичный «мир»). Трансформация «христианского мира» в «Европу» начнется в XV–XVI вв., когда пойдет широкий и всесторонний процесс десакрализации культуры.

В данном случае происходит «возвращение» к базовым понятиям (Тора как Закон), а не моделям (Танах как описание действия Закона, в том числе «пророки» как «напоминание» о Законе и необходимости его соблюдения).

Особенностью эпохи является и сочетание скрытой секуляризации («Возрождение») с усилением религиозных настроений, со стремлением к «реформации». «Реформация» – это не просто всплеск ересей, а своеобразное «возвращение» в состояние религии «до грехопадения». Как писал К. Ясперс, «итальянский Ренессанс рассматривал себя как возрождение античности, немецкая Реформация – как возрождение христианства». Она переводит акцент с гедонизма на аскетизм, стремится упростить религиозный культ с помощью «иконоборчества», иначе говоря, борьбы со стремлением к красоте. Отказ от «извращенной» культуры приводит к акценту на «первобытном» тексте и духовно-эмоциональном отношении к сверхъестественному (лютеровские sola fide – только верой спасается человек – и sola scriptura – только Священное Писание является источником Слова Божьего). Именно растущее одиночество человека ведет его к поискам пути индивидуального спасения.

«Возрождение» и «Реформация в данном случае выступают, прежде всего, как культуры «снятия» прежней модели «культуры», тогда как новая культурная парадигма будет окончательно оформлена в рамках «Просвещения».

Далеким прологом рассуждений Эразма Роттердамского, М. Лютера и Ж. Кальвина о предопределении станет спор, затеянный в IX в. Годескальком (Готшальком): Божья воля или человеческая предопределяет человека к гибели или спасению? В этом смысле reformatio, как и renovatio можно назвать особенностью развития культуры. У них свое «средневековье» и протестуют против него они по-разному. «Реформация» выступает против новаций, пришедших в культуру в этот период. Так, Лютер обвинял в неправомерных уступках «варварству», оязычивании Евангелия не кого иного, как Фому Аквинского и держался за Августина и Бернара Клервосского. В любой переходный период происходит обсуждение места, роли, форм религии. Сложная внешнеполитическая ситуация, трансформация экономики, рецепция «древности», как это ни парадоксально, усиливали религиозность населения. Культура «погибает» под «ударами варваров», «умирает», возвращается в «первичную душевную стихию» (О. Шпенглер), опускается во «тьму психики» или становится «бездомной» («Царство Мое не от мира сего»). Этносоциальные организмы активно перемешиваются (консолидация, ассимиляция, интеграция, этногенетическая миксация и т. д.), дают начало другим метасоциокультурным общностям. В условиях этих перемен и кризисов религия активно осуществляет свою компенсаторную, «утешительную» функцию. Усиление социальной напряженности и апатии приводит к широкому распространению эсхатологических настроений.

Однако в условиях «реформации» базовый Текст, в данном случае Библия, перестает восприниматься как единый. Тот синтез ветхозаветных и новозаветных сочинений, который был осуществлен окончательно в эпоху первых вселенских соборов и сопряжен со Священным Преданием, начинает рассыпаться. Фактически он по-разному воспринимается в различных социальных слоях и национальных регионах. Так, например, крестьянам более понятно ветхозаветное иерархическое устройство общества с определяющей ролью традиций, но в городе невольно делают акцент на идеях равенства («братства») и индивидуализма. Последние идеи более понятны и средиземноморскому Югу, раньше заальпийского Севера вступившему на путь капиталистического развития, именно поэтому там ранее начинается обращение к античному греческому наследию, где берутся, хотя и в латинско-римской «упаковке», прежде всего идеи величия и гармонического развития человека.

Соотношение двух блоков Библии, Ветхого Завета и Нового Завета, становится проблемным. Можно говорить, что постепенно происходит смена прежней модели Библии «Ветхий Завет / Новый Завет» на новую – «Новый Завет / Ветхий Завет».

Прежняя модель была характерной для феодального общества, классический вариант которого («аграрное общество») сложился именно в заальпийской Европе, где основную массу населения составляли медленно оседавшие на землю германские и кельтские «варвары». И этот фактический отход Нового Завета на задний план был не случаен, сохранялся и даже приобретал все большее значение в жизни аграрного общества традиционализм. Общество было иерархично, и для него не нужны и даже опасны были уравнительные идеи. Сельское хозяйство, безусловно, доминировало, а Новый Завет в некотором смысле можно рассматривать как текст мегаполиса (Иерусалим) своего времени.

Равенство могло быть только в конфессиональном плане. Для всех цивилизаций обязательно наличие конфессионем (христиане, мусульмане, буддисты), в данном случае конфессионем «христиане» служил своеобразной социальной «рамкой», объединяющей пестрые этнические и социальные группы, долго сохранявшиеся транслокальные (германцы, франки) и складывающиеся трансрегиональные (феодалы, крестьяне и др.) слои.

Этот конфессионем фактически отражал особый тип человека, который был необходим и достаточен для существования цивилизации. «Христиане» выступали в качестве культуртрегеров и обеспечивали экспорт цивилизационной парадигмы в другие «миры» (как впоследствии «коммунисты» осуществляли экспорт «мировой революции»). Сначала (на стадии складывания цивилизации) это осуществлялось эпизодически и имело характер более или менее глубокого сканирования других культур, а впоследствии примет характер развитого миссионерского движения («Свет с Запада» – lux ex Occidente). «Христиане» ощущали себя единым целым в борьбе с исламом, славянами, монголами или турками. Они выступали в качестве «мироустроителей» на стадии формирования классических средневековых Каролингской и Оттоновской империй.

В период расцвета «феодализма» культура делает очевидный акцент на Ветхом Завете как более понятном и четко изложенном для феодальных классов тексте, который к тому же в силу своей историчности и повествовательности носит визуальный характер, менее полемичен и философичен. Он более векторный и нацелен на трансляцию определенного («оптимального») варианта развития и содержит в своих рассказах и притчах массу рецептов юридического и социального характера, что позволяло использовать его по принципу аналогии для решения конкретных проблем. Интересно, что также использовали его на «Диком Западе» Соединенных штатов в XIX в.

Новый Завет не был забыт, но его восприятие было осложнено, поскольку содержащийся в нем хаос событий и мнений более характерен для переходных эпох как периодов «информационных войн». В классической аграрной цивилизации нет ситуации информационного хаоса, поэтому его будут «смотреть» через Ветхий Завет, а впоследствии читать через соответствующую методическую литературу. М. Лютер перевернет эту ситуацию и таким образом налицо будет реновационная ситуация, когда к Ветхому Завету будут обращаться «через голову» Нового Завета.

В целом роль Библии в средние века очень важна. Складывавшаяся цивилизация была по преимуществу аграрной, а это значит, что сама структура общества выполняла многие из этих задач в силу своего специфического устройства: наличие классов и расположение социальных слоев «по этажам», ограничение вертикальной мобильности членов этих слоев, передача профессиональных навыков и традиций от отца к сыну, «рутинный» характер производства, цикличность общественного и экономического развития. Однако новый «христианский мир» отличался своей предельной децентрализованностью, и его реальное объединение возможно было только на основе такой системы идей и рецептов, которая была бы «идеалистической» и «религиозной» и опиралась на единый базовый Текст. Отсюда в средневековой педагогике совершенно очевиден акцент именно на церковном образовании. Образовательная программа была сосредоточена на изучении Библии и христианской догматики, светские знания, сведенные в «семь свободных искусств» (septem artes liberales – грамматика, риторика, диалектика, геометрия, арифметика, астрономия, музыка), призваны играть лишь вспомогательную роль, способствуя углубленному пониманию религии и успеху религиозной проповеди. Имеется в виду, прежде всего, написанный африканским неоплатоником и ритором V в. Марцианом Капеллой трактат «О бракосочетании Меркурия и Филологии», который раньше иногда называли «глупым собранием из девяти книг», а в деятельности Капеллы видели всего лишь «бесплодный союз педантизма и фактории, истощающий, как порка средневекового учителя». В последнее время отношение к нему резко меняется на лучшее.

Во втором тысячелетии ситуация меняется кардинально.

Окончательно складываются евразийские «миры» (цивилизации). Начинается практически новое «великое переселение народов», которое снова затронуло европейский субконтинент. Передвижения тюркских и монгольских племен, следствием которых был разгром и исчезновение Киевской Руси и Византийской империи, окончательно закрыли европейцам пути на Восток.

Если воспользоваться идеями Л. Мечникова, можно говорить, что на протяжении средневековья происходит переход от «морского» («средиземноморского») варианта развития цивилизации, пришедшего в свое время на смену «речному» (античному ойкосному, т. е. замкнутому) к «океаническому». Ситуация перенаселения вынуждала «миры» либо усиливать давление друг на друга (мусульманско-христианские, немецко-славянские конфликты и др.), либо ориентироваться на океаны (Дальний Восток государства династии Юань, Мин, Цин с ориентацией на восточное тихоокеанское побережье; арабы, развивающие «мореходство» по Индийскому океану; Запад, где начинают складываться «атлантические» нации). Если раньше векторы экономической активности различных «миров» были устремлены на внутренние районы Евразии и задействованы на взаимную торговлю, то теперь они начинают разворачиваться на 180 градусов. Это станет особенно заметно в XV–XVI вв., но начало, хотя и не очевидное, этого процесса надо искать в событиях уже X в.

Европа к исходу средневековья нуждалась в естественных ресурсах для выживания и давно уже (практически с начала первого тысячелетия») зависела от внешней торговли. Она была слабой окраиной евразийского мира, добиваясь изменения природно-географических условий техническими средствами. Начало этого процесса модернизации в Европе не случайно получило образное обозначение «осень средневековья» (Хейзинга Й.). В широком смысле под «модернизацией» понимается процесс трансформации традиционного общества в общество современного типа, в узком смысле – процессы промышленной революции и индустриализации, приведшие к становлению индустриального общества, основанного на машинном производстве, фабричной организации труда, едином внутреннем рынке. В данном случае речь идет о начальном этапе процесса модернизации, когда сама модернизация не приобрела еще четких форм и выступала всего лишь как тенденция.

Феодальная иерархия, базирующаяся на дистрибутивной экономике стала меняться на полицентричную модель, где товарно-денежные отношения приобретали новое качество и постепенно вытесняли распределительные механизмы рыночными. Складывающиеся «атлантические нации», прежде всего Англия и Франция, на основе научных и технических достижений и военного превосходства (испанцы боролись с примитивными индейцами, что не стимулировало развитие военного дела) начали борьбу за передел Европы и мира (Итальянские походы; 30-летняя война).

В условиях, когда капиталистическая экономика находилась в самой зачаточной форме, особую роль начинает играть традиционная для цивилизации идея «исхода», т. е. выхода Европы за пределы той клетки, в которой она оказалась. Первый средневековый «исход» (Крестовые походы) эту проблему не решил, и теперь она обострилась до крайности. Начинается культурное сканирование других «миров», сначала на уровне отдельных путешественников, купцов и послов (Г. Рубрук, П. Карпини, М. Поло, А. Никитин), а потом с использованием миссионерской идеи.

Как всегда в условиях кризиса, общество обращается в поисках ответа на возникающие вопросы, прежде всего, к своему прошлому. И здесь явственно сказывается различие «античности» как исходной культурной базы для средиземноморских народов (бывшей Римской империи) и «северной» (заальпийской) Европы. Классическая модель феодализма как аграрного общества, как известно, сформировалась на континентальном материале, где в основном развито было сельское хозяйство. В экономическом плане эти районы доминировали, и потому средневековую цивилизацию часто воспринимают лишь как аграрную, хотя скорее можно говорить о сложном взаимодействии в ней различных секторов экономики («urbi et orbi» как «формула» цивилизации). В этом обществе греческие и римские античные идеи всегда воспринимались сложно и неоднозначно (отсюда несколько неоднозначных «ренессансов»), как «подчиненные» и «служебные»: «варвары» брали не идеи величия человека или светской культуры, а латинский язык, имперские конструкции, монархическую составляющую римского права и т. д.

Можно говорить, что, оставаясь политическим центром, Север отставал в экономическом плане и, поскольку в формирующемся капиталистическом обществе могущество будет определяться прежде всего степенью экономического развития, вынужден был искать свой вариант выхода из кризиса. «Urbi et orbi» начинают меняться местами: если для средневековья характерна дробь Север / Юг, то теперь эта дробь переворачивается Юг / Север. Если раньше Юг был больше идеологическим центром, то теперь все большее значение начинает приобретать новая экономика.

Соответственно можно говорить, что выстраиваются и два педагогических механизма. На юге это гуманистическая педагогика, опирающаяся на studia humanitatis как идейно-рецептурную конструкцию. Северный вариант будет формироваться в рамках Реформации, хотя его истоки можно искать уже в схоластике.

Систематизация идеологического материала приобретает особое значение в преддверии «исхода», когда европейцы должны будут встретиться не с примитивными «варварами», а мощными «мировыми» культурами и, следовательно, должны быть вооружены не только оружием, но и идеологией. На вооружении окажутся две мощных идеологии. Монахи, шедшие с конкистадорами, иезуитские и францисканские миссионеры (М. Риччи), испанские гуманисты (В. де Кирога) понесут в новые земли христианские идеи, прошедшие через тигли схоластики и Реформации. Не менее мощной идеологической «кислотой» будет и гуманизм. Если христианство представляло опасность для иных культур своей универсальностью, целостностью и концентрированностью, то гуманизм был опасен своими идеями секулярности и равенства религий. Он был все же менее распространен, поскольку еще накануне Географических открытий Средиземноморье теряло свое значение торгового перекрестка и вектор влияния гуманизма, как и реформированного католицизма, оказался направлен почти исключительно в Латинскую Америку, где гуманизм потерпел поражение в соревновании с христианством.

Западная цивилизация столкнулась не только и не столько с внешними вызовами, сколько с такого рода внутренними факторами, аналогов которых практически не знала на всем протяжении предшествующей истории. Особая роль денег в обществе, стремление к обогащению, складывающаяся горизонтальная модель общества, демократические ценности, складывание и широкое распространение идеала светской культуры, неизбежность социальных битв и революций, – весь этот «веер» требовал осмысления не только с точки зрения эмпирики, но и с позиций базовой цивилизационной парадигмы, иначе говоря, легитимность новых реалий должна была быть обоснована и с позиций религии.

Роль Библии как Текста цивилизации резко повышается. Она должна была обеспечить преемственность старого и нового и транслировать культуру по вертикали, т. е. во времени, и по горизонтали, т. е. нести ее в другие «миры». Сложность и необычность переходного этапа были обусловлены и тем, что как внутри общества, так и за его пределами цивилизация имела дело с предельно противоречивыми и одновременно глубокими культурными, общественными, экономическими и политическими процессами. Если в средние века выстраивалась иерархия идеологических функций и акцент делался на мироустроительной деятельности, то теперь одинаково важны стали одновременно мироустроительная, мирозащитительная и экспансионистская задачи. Закладываются основы для характерного в новое время стремления к «миру во всем мире», т. е. в конечном итоге к гегемонистской (под эгидой Европы) модели глобализации, нашедшей самое яркое выражение в концепции «магистрального пути развития всего человечества». Отсюда специфичной моделью станет именно «крест педагогики», когда появится необходимость активизации воспитательной и образовательной деятельности сразу в двух направлениях спасения культурной парадигмы путем ее приспособления к новым реалиям и выживания в резко усложняющемся и динамичном евразийском пространстве.

Следует отметить и то, что человек снова начинает ощущать зависимость от тех сил, которые соседствовали с ним на земле. Поэтому «столпотворение богов» (широкое распространение ересей) как противоречивое взаимодействие и соответственно противоборство разнообразных культурных парадигм приводит к тому, что становятся загадкой не только нарождающийся социально-исторический мир, но и уже, казалось бы, осмысленный мир физический, который не поддается больше чувственному осмыслению. Для его понимания уже мало эффективного прежде абстрактно-логического подхода. Наблюдаемый в XX в. «реванш Бога» отчасти был обусловлен и тем, что физический мир в очередной раз кажется непознаваемым. Ньютонова наука сделает новый прорыв в изучении физического мира, построив на основе анализа простейших систем достаточно непротиворечивую «научную» картину.

Происходит и модификация цивилизационной сетки координат, где горизонталь (решение социально-политических проблем) столь же важна, как и вертикаль (решение проблем, связанных с активным распространением человечества по всей планете и, следовательно, выходом за пределы одной какой-либо природно-климатической зоны). Акцент естественно делается на хаосе социальном, хотя одновременно необходимо было «поставить на службу обществу» и «взбунтовавшуюся» науку. Именно религия в рамках ближневосточно-средиземноморско-европейской традиции, опиравшаяся на абстрактно-логический подход, в свое время выработала решение всех этих проблем на длительный период и на основе идеи «Бога»[27] производила сознательную перманентную редукцию[28] традиции и науки, предложив понимание культуры как «завета» «Бога» и «Человека», сделав «человека» «рабом Божьим» и положив в основу картины мира две культурообразующие идеи – креационизм и провиденциализм. «Мир богов» превратился в «космос» как место обитания единственного Бога, и тем самым эффективно блокировалась возможность хаотичного развития религиозной мысли. Идея «мира» как «творения» делала бесполезным решение социальных проблем исключительно методом познания физического мира. Все три мира, физический, исторический и социальный, были «отданы» Богу и наука до бифуркации XVI в. стала «служанкой богословия».

Теперь же, потеряв социальные цели, она стала развиваться довольно хаотично, для общества достаточно бесплодно, а порожденное ею «свободомыслие» фактически вступило в конфликт с традицией, до сего времени в целом успешно блокировавшей опасность социальных «революций». «Религия» и «наука» («философия») как две единственные в то время формы спекулятивной мысли пришли в очередное противоречие друг с другом, – необходимо было восстановить их «завет». К тому же разнообразие социальных рецептов, вырабатывавшихся в рамках национальных культур, необходимо было привести в соответствие друг с другом и с динамичной геополитической ситуацией.

Сложные процессы проявились и в культурной жизни. В европейских странах растет интерес к человеку, к его внутреннему миру. Начиналась эпоха, когда человек вновь стал проблематичен. Он опять не знает, что он такое и пытается это понять. «Что же это за химера – человек? – восклицал Блез Паскаль. – Какая невидаль, какое чудовище, какой хаос, какое поле противоречий, какое чудо! Судья всех вещей, бессмысленный червь земляной, хранитель истины, сточная яма сомнений и ошибок, слава и сор вселенной. Кто распутает этот клубок?.. Узнай же? гордый человек, что ты – парадокс для самого себя. Смирись, бессильный разум! Умолкни, бессмысленная природа, узнай, что человек бесконечно выше человека».

Стены прежнего «дома» человечества рухнули после открытий Г. Галилея и Н. Коперника. «Беспредельность надвинулась вдруг со всех сторон, и человек оказался в мире, устрашающая реальность которого не позволяла видеть в нем прежний дом. В этом мире он снова стал беззащитным, хотя на первых порах разделял восторг Дж. Бруно перед его величием, а потом математический восторг И. Кеплера перед его гармонией. Но уже Б. Паскаль увидел не только величие звездного неба, но и его жуткую загадочность, говоря, что вечное молчание бесконечного пространства пугает его. Снова человек стал проблемой, распад прежнего образа Вселенной и кризис ее надежности повлекли за собой и новые вопросы беззащитного, бездомного и потому проблематичного для самого себя человека».

Наука и философия стали создавать новый образ Вселенной, но не новый дом. Стоит только всерьез принять идею бесконечности, считал М. Бубер, и нового дома уже не выстроить. Постепенно человечество все больше становилось бездомным. В каждую следующую эпоху, писал Бубер, одиночество все холоднее и суровее, а спастись от него все труднее. Человеку приходится в себе самом искать силы и смысл своего существования. Но «во всех стихиях человек – палач, предатель или узник», – писал А. С. Пушкин.

Главными для новой Европы культурными проблемами станут складывание новой структуры культуры, где базовые идеи сохранятся, но лишатся своей явственной религиозной формулировки и новое переосмысление Библии как базового текста путем выработки и применения нового метода ее «изучения», который неизбежно должен был быть «научным». И то, и другое было немыслимо без формирования нового типа человека. Он должен был оставаться «истинным христианином» и в то же время приспосабливаться к новым внутренним и внешним реалиям.

Проблема человека – центральная для любой культуры, ибо именно регулирование отношений человека с физическим, историческим и социальным мирами и является первостепенной задачей любой культуры. В отношении культуры XIV–XVI вв. сказанное особенно справедливо. В условиях трансформации европейского общества из феодально-аграрного конгломерата народов и племен в индустриально-аграрное сообщество наций проблема человека становится особенно острой и злободневной.

Неудивительно поэтому, что как гуманистов, так и реформаторов из различных аспектов проблемы человека интересует наиболее важный и существенный, а именно понимание «абстрактного человека». Это действительно важно, ибо именно стремление понять человека и его природу вне какого-либо контекста, социального или национального, является признаком культурообразующего вопрошания. Тем самым снимается прежнее, в данном случае, средневековое понимание человека, его, так сказать, модель целиком и полностью. Это отличает гуманистов и реформаторов от мыслителей классического средневековья, обсуждавших или даже подвергавших сомнению ту или иную характеристику человеческой натуры, скажем, возможности человеческого разума, «пасующего» перед богословскими проблемами (достаточно вспомнить теорию двойственной истины, особенно в интерпретации Фомы Аквинского). Итальянские гуманисты, обращаясь именно к человеческой «природе», фактически впервые в истории европейской цивилизации ставят проблему историчности того или иного типа человека, но проблему эту видят, однако, амбивалентно, пытаясь отыскать также неизменные и неизменяемые характеристики первозданной человеческой «природы».

«Гуманистов» эпохи «Возрождения» и вообще интеллектуалов на стыках культур интересует конфликт личности и общества. Э. Жильсон справедливо писал, что в Ренессансе главное не наука, а гуманизм. Литература этих периодов фактически осваивает концепцию «становящегося человека», ибо до поры до времени «все, что я есмь, рассеяно и бесформенно» (Августин). Если сложившаяся культура говорит об абстрактном идеале человека (истинный христианин, строитель коммунизма и т. п.), то «ренессансы» открывают многообразие «человеков». Так, особенно после каролингского Возрождения в Европе стало широко распространяться трехчастное деление общества. Английский король Альфред Великий считал, что в королевстве должны быть «люди молитвы, конные люди, люди труда» (jebedmen, fyrdmen, weorcmen). Классическая структура – молящиеся, воюющие, работающие (oratores, bellatores, laboratores).

Возрождение окончательно меняет представление о знании. Прежняя форма знания как совокупность фактов и методов, которые необходимо знать и применять для постижения Истины («философия – служанка богословия»), перестает удовлетворять общество и начинается процесс становления новой формы науки. За основу берется «знание древних». Так, если для раннесредневековых книжников Библия есть «книга книг», содержащая ответы на все возможные вопросы, то уже в рамках схоластики наметился существенный поворот к античному знанию. Известное положение Р. Бэкона «sine experimentia nihil sufficienter sciri potest» («без опыта ничего нельзя знать достаточным образом») есть всего лишь возвращение к аристотелевскому пониманию эмпирии как методу научного познания. Практически это же положение использует в педагогических целях Ф. Петрарка, создавая свой комплекс «наук о человеке». Коперник опирается на космизм древних. Для него истиной еще является здравый смысл. «Опыт» как наблюдение будет понимать Леонардо да Винчи и только Ф. Бэкон сделает окончательный шаг к пониманию опыта как эксперимента.

На это влияет и отношение к истине. Сакраментальным становится вопрос: «Что есть истина?» Поиски сначала приводят к агностицизму. Ф. Вийон в XV в. озадачен: Сколько истин – потерял им счет! Но для Рабле уже каждый человек прав по-своему. Верующий не имеет вопросов, поэтому средневековье не любопытно. Вспомним слова Тертуллиана о том, что после Христа не нужно никакое любопытство. Истина найдена и встает уже иная задача – ее понять и жить в соответствии с ней. Но для неверующего нет ответов, ибо научный подход неисчерпаем, познание бесконечно и внешне абсолютно бесперспективно. Медитация сменяется мышлением (Л. М. Баткин). Ф. Петрарка введет риторику в свой комплекс «наук о человеке». Это тоже отчасти порождает чувство пессимизма, и на этой основе зачастую появляется эгоцентризм, перерастающий в эгоизм, гедонизм и цинизм.

Меняется и отношение к истории. Движущей силой ее является уже не только, а иногда и не столько Евангелие (Истина), не традиция, а человеческий опыт и интеллект. Можно определить линию Эриугена – Беренгарий Турский – П. Абеляр – Р. Бэкон. В рамках европейских реновационных культур практически делается акцент на Протагоре и тех античных мыслителях, которые большее внимание уделяли дихотомии Человек – Мир. Именно эта дихотомия преобладает на стыках культур, а дихотомия Человек – Бог (сверхъестественное как надъестественное) формализует состоявшуюся культуру, создает иерархию как структуру, закрытую систему. В европейской культуре эпохи «шести веков» (IX–XIV вв.) в целом происходит медленная смена одного направления греко-средиземноморской философии другим. Представление о двух природах – «первой», творящей (natura naturans) и «второй», сотворенной (natura naturata), т. е. о Боге-творце и сотворенном мире, сохраняется, но неуклонно усложняется роль человека. Сам мир в такие периоды начинает одушевляться и на помощь приходят античные пантеизм и гилозоизм. В итоге уже в XVIII в. Ж. Б. Робине в своем сочинении «О природе» заявит, что материя является не только органической, но и животной. «Высокое» Возрождение XIV–XVI вв., таким образом, является как бы заключительным аккордом «второй», «теневой» цепочки культурной истории. Многие исследователи (Г. Х. Хаскинс, Г. Уолш, Ч. Х. Мак-Аилуэйн) ранним «ренессансам» даже отдают предпочтение, считая, что эпоха классического Возрождения вообще не сказала ничего нового, а прежние «ренессансы» более фундаментальны. Принципиальное отличие «Высокого» Возрождения в том, что оно не только активно развило необходимые античные идеи, но и создало «науку об античности», т. е. фактически сформировало и заложило в современное сознание «правильное» понимание об античной культуре.

Постепенно происходит ассимиляция «древней» культуры и создается «правильное» представление о ней. Начинается борьба с «ненужной» и «неправильной» античностью.

В итоге действительно можно говорить об особом «духе времени» (Zeitgeist, термин использовался Х. Мейнерсом, Д. Тидеманом, Г. В. Ф. Гегелем), который формирует «модель культуры» или даже «тип цивилизации» (П. Сорокин, А. Тойнби). Иначе говоря, «Ренессанс» – это одновременно и эпоха, и тип культуры, и культурное движение. Сами «гуманисты» в любую эпоху воспринимают себя как находящихся «на стыке двух веков» («in confinio duorum saeculorum»).

Эта деятельность гуманистов имеет общецивилизационное значение. В условиях всестороннего кризиса, обусловленного переходом западной цивилизации на новую стадию развития, перед обществом стояла задача, не отказываясь от базовых идей, устранить ту общественно-культурную модель, которая не соответствовала новым реалиям. Как правило, это осуществляется посредством так называемого «возрождения». Центральными пунктами размышлений в данном случае становятся такие понятия, как «культура» и «человек». Средневековый «христианский мир» сделал «культуру» и «человека» «творениями» Бога, и соответствующая модель достаточно безупречно работала в течение тысячелетия. Однако в условиях интенсификации социально-экономических процессов внутри субконтинента и усложнения межцивилизационных контактов на территории Евразии дисперсно-локальная («феодальная») общественная конструкция фактически препятствовала выработке новых механизмов. До фактической ликвидации этой конструкции («революции») было еще далеко, к тому же эту акцию надо было обосновать в полном соответствии с общецивилизационной парадигмой. Века, предшествовавшие революциям, были наполнены соответствующими напряженными духовными и культурными исканиями. Итальянские гуманисты и стали зачинателями корректировки этой парадигмы. Их работу продолжат представители «северных» (к северу от Альп) ренессансов и Реформации. Реформаторы сделают акцент на корректировке ближневосточной традиции, апогеем развития которой станет христианство, и дадут свое достаточно перспективное решение дихотомии «Бог – человек».

Итальянские гуманисты, находясь в начале этого процесса, оказались в особо сложной ситуации, ибо им приходится работать со всем культурным комплексом и, в частности, разрешать вновь возникший конфликт ближневосточной традиции, представленной пониманием человека в рамках тандема Священное Писание – Священное Предание, и традиции греко-римской, нашедшей отражение прежде всего в античной литературе «золотого века». Новое общество не могло обойтись без идеи Бога, но акцент был необходим на греко-римских социальных, политических и юридических концепциях, идеях частной собственности, равенства всех перед законом, равенства по праву природы, всестороннего развития человека и др. В определенном смысле итальянская ренессансная культура излишне, быть может, возвеличила человека. Глава флорентийской платоновской академии Марсилио Фичино (1433–1499) говорит о душе мыслящего человека как соединении двух миров: интеллигибельного (Бог и ангелы) и физического (качество и материя). Пико делла Мирандола (1463–1494) из той же академии идет еще дальше. Человек велик как творец самого себя, самоконструктор. «Человек – великое чудо, связь земли и неба, – говорит Пико делла Мирандола. Человек принадлежит и природному миру, но в нем есть элемент, превышающий природный мир. Если животные могут быть только животными, ангелы – ангелами, то человек с помощью разума может подняться до ангельского состояния и даже выше: "Я поставил Тебя посреди мира, чтобы мог Ты свободно обозревать все стороны света и смотрел туда, куда Тебе угодно. Я не создал Тебя ни земным, ни небесным, ни смертным, ни бессмертным. Ибо Ты Сам сообразно воле Своей и чести можешь быть Своим собственным Творцом и Созидателем и из подходящего Тебе материала формировать Себя. Итак, Ты свободен в том, чтобы нисходить на самые нижние ступени животного мира, но Ты также можешь поднять Себя в высочайшие сферы Божества"». Если бы у человека были инструмент и материал, он и сам мог бы создать мир. Однако в конечном итоге человек в результате реновационно-реформационной культурной операции в условиях новых реалий снова занимает место между Богом и Миром, а мир из «творения» превращается в «дом» человека. Тем самым итальянские гуманисты не только не отошли от специфически европейского понимания человека, истоки которого сложились в глубокой древности, более того, они заложили фундамент картины мира, которая появится в рамках нововременной культуры.

Особо надо подчеркнуть, что итальянские гуманисты не выходят за пределы европейской литературной традиции. Это давало возможность основательно переосмыслить не только средневековую, но и мусульманскую трактовку античности, создать образ античности, максимально близкий к оригиналу. Это видно, в частности, из проведенного Н. В. Ревякиной анализа антропологических взглядов Аврелия Августина. Автор убедительно показывает близость или даже идентичность его размышлений с представлениями гуманистов, в том числе Дж. Манетти. Здесь важно, как уже говорилось, и то, что Ветхий Завет в целом и Тора в частности сыграли большую роль в складывании единой цивилизации и на обширных азиатских пространствах (кроме дальневосточной окраины континента). Здесь еще в глубочайшей древности складывались первые протоцивилизации («миры»), из которых в первом тысячелетии н. э. вырастали такие мощные культурные очаги, как иранский, сирийский, ближневосточный, египетский. Эти культуры имели очень длительную и мощную культурную предысторию, и потому ни один из этих очагов в отдельности не мог стать ядром будущей единой цивилизации. Если на Западе складывалась моноцентричная (римоцентричная) модель цивилизации, и для этого была основа в виде базовой греческой культуры, то на азиатском Востоке будет реализована модель цивилизации в виде «куста», созданная с помощью мусульманской мировой религии, предложившей идею «халифата» как сообщества письменных культур (а не бесписьменных народов и племен, как на Западе) под эгидой ислама. В условиях полицентричного «мира» у ислама не оказалось ни своей собственной «античности», ни своего единого сакрального прошлого. Он вынужден опираться в этом плане на такие синтетические варианты, как эллинистически-римскую «античную культуру» и иудейско-христианскую сакральную традицию. Именно они максимально непротиворечиво для своего времени синтезировали культурное пространство от Месопотамии до туманного Альбиона. Из Торы фактически исходила пророческая традиция, которую довел до логического конца ислам. Посыл оказался настолько мощным, что мусульманская культура – религия до сих пор является арматурой полицентричного азиатского пространства.

Это немаловажно, особенно если учесть, что для нарождавшейся европейской культуры в первые века первого тысячелетия также характерно стремление оспорить господствовавшие ранее представления о человеке и его культуре. Первые христианские авторы, причем, конечно же, не только Аврелий Августин, но и другие отцы церкви, как западной, так и восточной, «сняв тогу», далеко не сразу «облеклись в рясу». Отсюда их сложное и неоднозначное, что и привлекало итальянских гуманистов, отношение к сложной и противоречивой фигуре человека, для которого характерны как достоинство, так и ничтожество (dignitas – miseria hominis). Вполне возможно, что именно размышления Августина о диалектическом соотношении божественного предопределения и свободы воли человека, нашедшие отражение в его концепции о «непрерывном творении» (creatio continua), где, кстати, впервые в истории христианской цивилизации достаточно непротиворечиво соединились две важнейших культурообразующих концепции (креационизм и провиденциализм), могли повлиять на учение Дж. Манетти (XV в.), который называл человека «соавтором» Бога в процессе обустройства сотворенного мира. Если христианство считало, что человек имеет право господствовать над миром (очень эффективная и культурообразующая идея!) как «венец творения» (выражение Амвросия Медиоланского), то по Манетти человек имеет на это право как творец – не природы (natura), как Бог, а культуры (cultura). Именно он «оживляет» мир, познавая и любя Бога не только как самое себя, но и через сотворенное им. Заметим, что концепция Дж. Манетти демонстрирует достаточно удачное соединение «религиозного» и «профанного» знания (cultor Dei и cultor terrea), где последнее становится легитимным во многом благодаря первому. Если под «религией» в истории европейской цивилизации понимать ее базовую культурную парадигму, то без ее санкции не могла обойтись ни одна новая идея. Тора как «Закон» важна именно потому, что определяла «движение мира, существование человечества, историю народа, заключившего вечный Завет с Богом, каждодневное бытие человека», она – «некий священный план» развития мира, и потому в ней сосредоточены необходимые для этого «важнейшие парадигмы, модели исторического и духовного бытия человека». Только Закон может обеспечить развитие мира от простого к сложному, от примитивного к истинному, от хаоса к «миру», обретение и соблюдение Завета и в итоге, говоря словами Н. Бердяева, «встречу народа с Богом путем истории». Если учесть, что теоцентристская идея маркирует всю европейскую цивилизацию, то понятно, что законы Моисея фактически создают колею европейского сознания, стимулируют его развитие и так или иначе присутствуют в качестве исходных и в новых условиях. Можно сказать, что на основе социальных и юридических идей Пятикнижия возможны и древнеиудейская теократия, и средневековая монархия, и буржуазная республика. Многие положения Закона Моисеева оказали влияние на развитие законодательства других народов и стран, особенно на формирование Конституции США.

Диалектическое соединение двух тем – достоинства и ничтожества человека – прослеживается в мировоззрении практически всех гуманистов. О противоречивости человека говорит Ф. Петрарка, Дж. Манетти, Л. Б. Альберти, М. Фичино, Дж. Пико делла Мирандола, Г. Капелла (Капра) в трактате «Антропология», Ф. Гвиччардини, Н. Макиавелли, представители натурфилософского направления в итальянском гуманизме XV в. Именно в творчестве Дж. Пико делла Мирандола мы собственно и наблюдаем своеобразное «зашкаливание» гуманизма, когда, как справедливо пишет Н. В. Ревякина, «ориентация человека в его земной жизни на высочайшее за счет прежде всего развития его духовных способностей привела к утрате идеи гармонического развития». Ослабление позиций антропоцентризма происходит также за счет того, что человек начинает все больше рассматриваться как часть природы, законы которой должно учитывать при рассмотрении природы человека.

Тем не менее, стоит обратить внимание на то, что именно Реформация активно участвует в ликвидации излишнего «зашкаливания» в возвеличивании человека.

В то же время именно Реформация способствовала появлению человека буржуазного общества – независимого индивида со свободой нравственного выбора, самостоятельного и ответственного в своих суждениях и поступках. В носителях протестантских идей выразился новый тип личности с новой культурой и отношением к миру. Новая идея, выдвинутая Реформацией, заключалась в том, что в понятие «Beruf» (дело, призвание, профессия) закладывалась оценка, согласно которой выполнение долга в рамках мирской профессии рассматривается как наивысшая задача нравственной жизни человека.

Первым из европейских мыслителей это увидел Гегель. В ряде ранних его произведений, а также в соответствующих разделах «Философии истории» содержатся достаточно определенные указания на то, что корни новой рациональности, нового самосознания, нового отношения к труду и обогащению, отличающих Западную Европу XVIII–XIX столетий, надо искать в реформационном процессе. Спекулятивная догадка Гегеля превратилась в проработанную гипотезу и получила серьезное документальное подтверждение в немецких историко-культурных исследованиях конца ХIX – начала XX в. Впоследствии отмеченную также К. Марксом и Ф. Энгельсом связь между реформационными учениями и стяжательством по-иному пытались обосновать позднейшие исследователи. Одним из первых был Макс Вебер, опубликовавший в 1904 г. работу «Протестантская этика и дух капитализма». В общеметодологическом плане работы М. Вебера (1864–1920) знаменовали начало перехода от так называемой «социальной физики» к «социальной феноменологии», одному из крупнейших направлений в современной истории и культурологии. По словам М. Вебера, «уже испанцам было известно, что „ересь“ (то есть нидерландский кальвинизм) способствует „развитию торгового духа“ и она формирует психоэмоциональную базу буржуазии („дух капитализма“).

Идеи М. Вебера получили дальнейшее развитие в работе Е. Шульце-Геверница «Британский империализм и английский фритред».

Трудно переоценить роль, которую сыграло религиозное сознание, приняв форму протестантизма, в утверждении капиталистического строя. Связь кальвинизма и капиталистической практики накопления очевидна. По мнению немецкого историка Э. Готхейна, «кто ищет следы капиталистического развития, в какой бы стране Европы это ни было, всегда будет наталкиваться на один и тот же факт: кальвинистическая диаспора есть вместе с тем и рассадник капиталистического хозяйства. Испанцы выразили это с горьким раздумьем в такой формуле: «Еретичество содействует торговому духу». Значительную роль кальвинизм сыграл и в истории Англии. Ш. Монтескье в «Духе законов» замечал, что народ Англии «лучше всех народов мира сумел воспользоваться тремя элементами, имеющими великое значение: религией, торговлей и свободой».

Так возникла «лаическая религия» как религия мирян, суть которой заключалась в том, чтобы примерить религиозные запросы к требованиям земной работы. В данном случае Реформация фактически сделала попутно то, что сделало Возрождение на средиземноморском Юге, а именно возродила и усовершенствовала идеал древнегреческого человека. Новый «Ясон», торговец, мореплаватель, миссионер, скульптор, демократ, тоже стал типом всесторонне развитой личности, пригодной для нового этапа капитализма. Именно «северный европеец», а не испанец или итальянец и мог в будущем создать США.

Происходило широкое распространение новой универсальной этики. Если Христос общечеловеческую этику распространил на все этносы (по горизонтали), то Реформация – на все социальные слои (по вертикали). Она начинает с интеллектуальных верхов общества (Лютер) и через «учение» Т. Мюнцера достигает низов (анабаптисты).

Одновременно идет такое же крестообразное распространение греческой по происхождению парадигмы на все этносы (гуманизм) и социальные слои (Реформация). И по этой причине также Реформация принимает самые различные направления: Северная (континентальная, связанная с комплексом идей М. Лютера, атлантическая, развивающая идеи Кальвина) и Южная (Контрреформация, которая обрамляет и побеждает Возрождение).

Поскольку одним из базовых и принципиально важных в педагогическом плане понятий европейской цивилизации является понятие «истории», именно оно начинает снова переосмысливаться. История в традиционном, «религиозном» понимании – «педагогическая проблема», которую должно было решать человечество: на определенном этапе (в Эдемский период), под влиянием определенных причин (происки Сатаны) произошла грандиозная катастрофа (Первородный Грех). Человек оказался один на один с Миром, и для спасения необходимо «возвращение в Эдем». История, таким образом, понимается как «безбожный» период (от нарушения Адамова Завета до последнего «экзамена» в форме «Страшного суда»).

С «помощью» античной мысли христиане рационализируют это представление, используют конкретные методы и наработки античной историографии и начинают детально анализировать «дорогу истории» с целью определения срока наступления «субботы». Тем самым представление об истории формируется как одна из базовых и отличительных идей европейской цивилизации.

Переосмысление понятия «история» идет двояко и диалектически. С одной стороны, с помощью Ветхого Завета воспроизводится и развивается одна из основных идей Пятикнижия Моисеева о самодостаточности и совершенстве созданной цивилизации («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24). Все европейское начинает противопоставляться не только азиатскому, но и американскому и африканскому, а следовательно, всему миру, не только в религиозном отношении, но и в общекультурном плане[29]. С другой стороны, с подачи Нового Завета активно используется миссионерская идея, которая постепенно перерастает в культуртрегерскую и идейно экспансионистскую («свет с Запада»). Так или иначе это синтезируется в понятие nuevo mundo («нового света»), что особенно заметно на американском материале, когда новый материк становится одновременно и зоной распространения латинско-христианской культуры и местом строительства общества, лишенного прежних недостатков. Эта горизонтальная модель истории с помощью евангельских идей ужесточается – делается акцент на скором приходе Спасителя. И здесь не обходится без зашкаливания, когда гуситы и особенно сторонники Т. Мюнцера говорят о необходимости скорейшего разрушения прогнившего общества, чтобы к приходу Христа очистить место внутри самой цивилизации для строительства нового «царства», ибо Бог не должен быть «дворником» и человек должен сам убрать за собой «мусор».

Возрождение, помимо интереса к античному миру, включало в себя и повышенное внимание к древнееврейской культуре и к языку. В условиях возрожденческой реабилитации всей дохристианской античности неизбежен был и интерес к древнееврейской культуре. Древние евреи все чаще воспринимаются как народ Ветхого Завета и библейских патриархов, а не народ-богоубийца. Гебраистику развивали такие гуманисты, как Д. Пико делла Мирандола (1463-1494), Иоганн Рейхлин (1455-1515), Филипп Меланхтон (1497-1560) и Эразм Роттердамский. Интерес к Ветхому Завету, гебраистическим и библейским штудиям проходит и через все течение европейской Реформации. Но когда реформаторы начинают заниматься своим непосредственным делом, ради которых привел их на землю Господь («идите и научите все народы…» – Мф. 28 : 19), речь заходит уже об обращении евреев в «истинную», христианскую веру.

Во время Крестьянской войны 1524–25 гг., по мнению ряда исследователей, только подвижничество Иосефа бен Гершона из Росхейма, сумевшего пробиться в лагерь крестьянских вожаков в Альтдорфе и купить охранные грамоты для евреев, предотвратило массовую резню евреев. Тем не менее широко распространялось типично средневековое представление о евреях как «отравителях колодцев и похитителях детей» и ростовщиках, наживающихся на чужих бедах и богатеющих за счет труженика-христианина, «в то время как сами наслаждаются бездельем» (Гейлер фон Кайзерберг).

В значительной мере на это повлияло изменение положения евреев в Европе в XV—XVII вв. В целом их положение оставалось еще маргинальным. Проблема евреев в Европе этого периода – это все еще проблема чужих, проблема маргинальной группы. Чужеродность евреев во многом обуславливалась тем, что в христианской традиции закрепилось представление о евреях, как о народе, нарушившем Завет с Богом, хотя перестройка средневекового общества и растущая его секуляризация приводили к пересмотру традиционного отношения к евреям в Европе. В странах северно-западной Европы – Нидерландах и Англии – сложились политические условия, которые позволяли евреям свободно исповедовать свою религию. Был инициирован эмансипационный процесс и поэтапное предоставление евреям равных с неевреями гражданских прав. Это приводило к тому, что евреи активно проникали во все сферы общественной и культурной жизни. Перемены происходили, прежде всего, в тех сферах, в которых имели место контакты между представителями двух общин: в деловой, юриспруденции и т. п. Они явились следствием того, что экономическая деятельность все более основывалась на вложениях капиталов и у евреев появилась перспектива возможности по предоставлению финансовых услуг. На этой основе складывается феномен придворного еврея и появляется масса торговцев – коробейников.

Придворные евреи играли важную роль в развитии международного кредита, особенно в государствах Центральной Европы. Они поставляли дворам алмазы и предметы роскоши благодаря связям с нидерландскими евреями-ювелирами и купцами стран Востока, из Восточной Европы лес, зерно, скот. Во многом благодаря им население европейских стран стало воспринимать евреев как составную часть социально-экономической структуры государства. Известны имена гамбургских евреев: Шмуэля Хершайдера, связанного с двором бременского архиепископа; Натана Шпаньера, поставщика двора правителя Бюккебурга; Алваро Диниса, торгового агента датского короля Христиана IV. В начале века известен был чеканщик монет Я‘аков Бассеви фон Трейенберг из Праги, первым из евреев получивший дворянство. С началом Тридцатилетней войны в Европе (1618–48), сопровождавшейся стремительной инфляцией, евреям поручается организация монетных дворов. Со 2-й половины века они становятся непременной принадлежностью императорского, королевских и других дворов Европы. Сфера их деятельности – финансы, торговля и дипломатия, но часто они несли и ответственность за снабжение двора товарами и деньгами, за поставку металла монетному двору и обеспечение армии. В развитии Ганновера участвовал Липман (Лефман) Берендс (ок. 1630–1714 гг.). Евреи финансировали строительство Шенбруннского замка в Вене при императрице Марии Терезии. Эфраим, Изак и Итциг Гумперц были управляющими монетного двора Пруссии. При Фридрихе I играли видную роль Иост Либман и Маркус Магнус. Услугами еврейских финансовых агентов и дипломатов пользовались короли Дании, Швеции, Португалии, Испании, Польши. Яркой особенностью ментальности этой группы было не только стремление использовать выгоды складывающейся экономической ситуации, но и желание закрепить свое новое положение за потомками путем заключения браков лишь в пределах своего круга. В результате они представляли собой особую группу среди всех остальных евреев. Их статус в какой-то мере позволял им спасать от преследований еврейские общины в других странах. Это делали финансист императорского двора Иосеф бен Гершон из Росхейма, дипломат и казначей при дворах трех австрийских императоров С. Вертхеймер, ходатайствовавший за общины Вормса, Франкфурта-на-Майне, Ротенбурга.

Постепенная интеграция евреев в европейском обществе сопровождалась ослаблением и коренной перестройкой их традиционных институтов. К концу XVII в. средневековая структура еврейства была разрушена и географическое распределение еврейского населения в мире резко изменилось.

Исчез крупнейший еврейский центр в Испании. Изгнание евреев из нее привело к возникновению экономически и культурно процветающего еврейского центра в Османской империи, к увеличению числа переселенцев на Ближний Восток и к резкому усилению мессианских надежд в еврействе. Турецкие власти относились к ним благосклонно, и они создали много новых общин. Часть беженцев возродила прежнее поселение в Палестине, Иосифу Нази была фактически официально пожалована территория вокруг Тивериадского озера. В мусульманских странах евреи принимали широкое участие в средиземноморской торговле. Порт Салоники в Греции стал особенно процветающим центром деятельности евреев. Критическое отношение к религии и Библии в кругах этих изгнанников сыграло заметную роль в развитии европейской мысли. Верхняя Галилея стала крупным центром мистических исследований, и мистицизм начинал оказывать все более глубокое влияние на жизнь евреев, став важным фактором в жизни всей еврейской диаспоры. В результате широко распространилось мессианское движение во главе с Саббатаем Зеби (1626–1676), которого Натан из Газы провозгласил Мессией (31 мая 1665 г.).

Миграция евреев из Западной Европы на Восток, через Баварию, Австрию, Богемию, Польшу, Литву до самой Украины, стала отличительным признаком эпохи. Помимо Оттоманской империи крупным центром еврейской жизни стала Польша. Евреи там, несмотря на преследования и погромы 1648–60 гг. (казацкое восстание Богдана Хмельницкого 1648-1649 гг., война поляков со шведами 1655 г.), стали в экономическом и, в известной степени, социальном отношении главным элементом торгово-промышленного сословия этого королевства.

В конце XVI в. бежавшие из Испании и Португалии марраны начали создавать цепь новых сефардических еврейских общин в крупных торговых центрах Северной Европы (Амстердам – ок. 1593 г., Гамбург – 1612 г., Лондон – 1656 г. и т. д.), а также по другую сторону Атлантики (Нью-Йорк – 1654 г.). В этих протестантских центрах вопросы экономической целесообразности считалась важнее вопросов вероисповедания и к евреям относились почти так же, как к другим нехристианам.

Относительно спокойно евреи жили в Нидерландах. Местные жители массово принимали кальвинизм, и Библия для них стала настольной книгой, которую они читали каждый день и даже делали в ней записи о важнейших событиях в своей жизни. За это их даже обвиняли в «реиудаизации» христианства. Свою борьбу за независимость они трактовали в библейских терминах: «Господь дал нам овладеть этой землёй и этим городом Амстердамом в тяжёлых битвах – подобно тому, как евреи овладели Кнааном». Испанский король Филипп II сравнивался с фараоном: «Один угнетал дом Йаакова рабством, а другой – Нидерланды – тиранией». Вестфальский мир 1648 г. подавался, как победа Давида над Голиафом. Они верили, что «тысячелетнее царство Христа» предполагает обращение евреев в христианство. Кафедра древнееврейского языка Лейденского Университета в это время официально именовалась кафедрой «по опровержению иудаизма».

Мараны, или «сфарадим», т. е. испанцы, как они себя называли, прибыли Испании и Португалии в Нидерланды после завоевания ими независимости в войне с Испанией (1566-1609). Главным местом обитания евреев в Нидерландах был Амстердам. Сначала еврейская община Амстердама существовала тайно (с 1590 по 1603 гг.), проживание евреев было разрешено официально только в 1615 г., однако, «каждому городу предоставлялось право проводить свою политику по отношению к евреям».

Голландские евреи в основу своей новой жизни заложили два принципа – «консервации святой общины» и чистоты крови. Даже уже обращённые в иудаизм не становились полноправными членами общины, их никогда не назначали на руководящие должности в общине. В 1644 г. было принято постановление о том, что евреи негритянского происхождения не должны вызываться к Торе и выполнять какие бы то ни было почётные обязанности в синагоге, «ибо это не способствует доброй репутации общины и её правления». В 1647 г. на еврейском кладбище отвели специальную секцию для погребения евреев-негров и евреев-мулатов.

Важное значение имело и духовное брожение в еврейской общине Амстердама. Многие испытали разочарование при столкновении еврейских норм и обычаев, строго регламентированной организации и сравнительно свободной духовной атмосферы в Нидерландах. Этот конфликт породил трагедию Уриэля Акосты и Баруха Спинозы.

Уриель Акоста – бывший марран, родившийся в Португалии (1585—1640). В детстве получил католическое воспитание, но католицизм не удовлетворял его и он углубился в изучение библейских книг. Он переселился в Амстердам и перешел в иудейскую веру вместе с своими братьями и матерью. Вся семья открыто объявила себя евреями, и Акоста переменил свое первоначальное имя Гавриэль на Уриэль. Однако Акосте не нравились внешние обряды, соблюдавшиеся строго. Он открыто высказывался против учения «фарисеев», как он называл раввинов. В книге «Исследование традиции фарисеев в сравнении с Писаным Законом» он утверждал, что сложной обрядностью раввины исказили Учение Моисея, а доктрина о загробной жизни не вытекает из Библии. Все существующие религии рассматривались им как изобретённые самими людьми. Акоста обычно рассматривается как первый еврейский вольнодумец Нового времени. За эту книгу раввины подвергли Акосту херему, а светские власти – аресту и штрафу. Книга была сожжена. Перед смертью он составил на латинском языке свое жизнеописание под заглавием: «Exemplar humanae vitae» (Пример человеческой жизни)[30].

Барух (Бенедикт) Спиноза (1632—1677) – один из великих философов, вышедших из еврейской среды. В юности он обучался у амстердамских раввинов. Сильное впечатление произвела на него система философии Декарта. Свободный разум сделался для Спинозы единственным источником познания, стоящим выше религиозного предания. В 1656 г. его отлучили от синагоги как «угрозу благочестию и морали», Спиноза покинул Амстердам, и последние годы жизни провел в Гааге. В 1670 г. был напечатан на латинском языке «Богословско-политический трактат», содержащий критику религиозной идеи откровения и защиту интеллектуальной, религиозной и политической свободы. Спинозу за его рационалистический подход к Библии обычно считают основателем новой научной дисциплины – библейской критики.

В целом можно сказать, что в Нидерландах впервые в Европе евреи получили экономическое и персональное, хотя и не политическое, равноправие. Отсюда выходили поселенцы, создавшие новые общины на побережье Атлантического океана и Северного моря: в Антверпене, Лондоне, Гамбурге, в голландских колониях на островах Вест-Индии и в Северной Америке.

В Англии после изгнания евреев в 1291 г. развитие религии стало развиваться весьма своеобразно и в XVII в. в стране широко распространился протестантизм. Пуритане именно в ветхозаветных книгах искали основы истинной веры. За счет этого происходило некоторое сближение с евреями. Знатоком и почитателем Библии был и пуританин Кромвель. Группа еврейских коммерсантов из Амстердама решила ходатайствовать о допущении евреев в Англию. Своим представителем на переговорах с английским правителем они избрали Манассу (Менашу) бен-Израиля. Он родился в 1604 г. в Лиссабоне, в марранской семье. Отец его сидел в тюрьмах португальской инквизиции за свою тайную привязанность к иудаизму, а потом вместе с семьей бежал в Амстердам. Манасса получил многостороннее образование, он владел десятью европейскими языками. Известность Манасса приобрел благодаря своим сочинениям, написанным частью на испанском и латинском языках, частью на еврейском (особенно известно «Дыхание жизни» – Нишмат хаим, 1652 г.). В сочинении на английском языке «Защита евреев» он выступает против обвинений в адрес евреев.

После обмена письмами с Кромвелем, Манасса осенью 1655 г. отправился в Лондон и здесь подал Кромвелю «адрес» от имени «еврейской нации», прося допустить евреев в Англию, предоставить им свободу религии, промыслов и общинного самоуправления. Кромвель назначил комиссию из светских и духовных особ. В английском обществе это ходатайство было встречено сложно. Английское правительство медлило с ответом, но постепенно в столице Англии образовалась большая еврейская община, преимущественно из голландских сефардов, а потом евреи свободно селились в разных городах. Манасса умер на обратном пути из Лондона в Голландию, в 1657 г.

Еврейское население Франции оставалось немногочисленным. Здесь проживало несколько групп еврейского населения, отличались друг от друга образом жизни, уровнем образования, занятиями, особенностями религиозного ритуала.

Евреи проживали в Авиньоне, где занимались торговлей, денежными операциями, среди них были землевладельцы, врачи. Они вели активную торговлю, в основном на юге Франции, участвовали во многих ярмарках. Они пользовались широким самоуправлением, избирали судей и должностных лиц, обладавших всей полнотой власти в пределах общины.

С 1550 г. в города Бордо и Байонна стали переселяться мараны, которые жили также в Сан-Жан де Люз, Торбе, Марселе, Монпелье. Власти официально называли их «португальскими купцами». Французские короли Генрих II (1547–59), Генрих III (1574–89) и Генрих IV (1589–1610) предоставили беженцам так называемые письма о натурализации, которые фактически уравнивали натурализованных с местными жителями. «Португальские купцы» внешне соблюдали христианские обряды, но втайне сохраняли верность иудаизму, жили замкнутой группой, заключали браки только внутри общины. Они сыграли заметную роль в развитии французской экономики, привезя капиталы. Когда в 1675 г. французские солдаты устроили в Бордо погром и многие евреи стали уезжать из города, городские власти сообщили в Париж о резком сокращении торговли. Интендант провинции Лангедок писал: «Без них торговля Бордо и вообще провинция погибли бы».

Еще одну группу еврейского населения составляли евреи Эльзаса и Лотарингии. В 1689 г., по данным всеобщей переписи «еврейской нации», еврейское население составило 525 семей (около 2600 человек), из них в Нижнем Эльзасе проживала 391 семья; в Верхнем Эльзасе и Зундгау – 130 семей. В 1697 г. в Эльзасе жили 3655 евреев, в 1716 г. – 1269 семей.

По указу Людовика XIV от 1657 г. евреям Эльзаса и Лотарингии было предоставлено особое покровительство, за что они должны были платить большую сумму. Они также должны были платить феодалам за право жительства. В целом во Франции они считались иностранцами и находились под жестким наблюдением полицейских чиновников, которые могли по своему произволу отправить их в тюрьму. Евреям было запрещено заниматься медициной, юриспруденцией, вести крупную оптовую торговлю, вступать в торговые или ремесленные корпорации.

Терпимое в целом отношение французских властей к евреям было связано и с постепенным ослаблением религиозного фанатизма и тем, что Эльзас и Лотарингия подверглись большим разрушениям во время Тридцатилетней войны, и Франция была заинтересована в восстановлении экономики любыми средствами.

Евреи в этих местностях чаще всего могли жить только в еврейских кварталах, часты были гонения инквизиции на них. Евреям было запрещено изучать Талмуд, их заставляли слушать в синагогах проповеди католических монахов. От окончательного изгнания евреев часто спасала заинтересованность властей в доходах от них. Так, в 1616 г. жители Авиньона потребовали изгнания евреев из города, но руководители магистрата высказались против.

Сложным было положение евреев в Германии и Австрии. Евреи продолжали жить в еврейских кварталах. Реформация не уничтожила вражды к иноверцам. С одной стороны, Реформация она породила постепенно усиливавшуюся тенденцию к веротерпимости, с другой – стала источником яростной вражды к евреям в Новое время. Иногда дело доходило до погромов. Характерной для положения евреев была история еврейской общины Франкфурта-на-Майне. В 1612 г. ремесленные цехи потребовали сокращения еврейского населения города и уменьшения процентов на ссуду. Городское управление отказало цехам, император поддержал это решение. В 1613 г. тайный совет города постановил изгнать из Франкфурта евреев с состоянием менее 15 тыс. гульденов, не допускать в город новых евреев, наложить на оставшихся заем, снизить процент на кредит до 5–6 % и обязать евреев раз в неделю присутствовать на христианской проповеди. В результате 60 еврейских семей были изгнаны из Франкфурта. Император с согласия магистрата приказал вернуть изгнанников. 22 августа 1614 г. толпа под предводительством пекаря Фетмильха ворвалась в еврейский квартал и погром продолжался 13 часов. Император велел казнить зачинщиков погрома и евреи возвратились в город. Такой же погром повторился и в Вормсе (1615 г.). Во время Тридцатилетней войны евреи немало терпели от грабежей и насилий наводнивших Австрию иноземных войск. Германские императоры разрешали евреям жить в Вене в особом квартале. Многочисленная еврейская община существовала в Праге. Император Фердинанд II в 1630 г. обязал евреев Вены и Праги собираться каждую субботу для слушания проповедей католических священников. Спустя сорок лет, при императоре Леопольде I, его жена Маргарита, набожная испанка, после того, как родила мертвого младенца, упросила мужа смягчить гнев Божий «богоугодным делом» – изгнанием евреев из Вены и Нижней Австрии. В 1670 г. был обнародован указ, обязывающий евреев выселиться из Вены и герцогства Австрийского в течение нескольких месяцев. Венский магистрат купил у Леопольда за сто тысяч гульденов опустевший еврейский квартал и назвал его в честь императора Леопольдштадтом. Еврейские синагоги были обращены в церкви. Еврейская община образовалась и в Берлине.

После изгнания евреев из Испании значительная часть их переселилась и в Италию. Их глава Исаак Абарбанель, который поселился сначала в Неаполе, а потом в Венеции. Потрясенный пережитыми бедствиями, Абарбанель в своих книгах пытался на основании предсказаний пророков определить время пришествия мессии. После его смерти в 1509 году среди итальянских евреев оживились надежды на пришествие мессии. Однако в XVII в. положение евреев в Италии усложнилось. Кварталы, официально созданные для проживания евреев, не только стали порой имен (гетто) стали распространяться по Европе.

Гетто имело четко очерченные границы без возможности расширения. Евреи старались улучшить условия своего существования, однако нет свидетельств того, что у них вызвал недовольство сам факт существования изолированного иудейского квартала. Это было связано, прежде всего, с тем, что в рамках гетто оказывалось возможным вести привычный образ жизни и находиться в относительной безопасности. Евреев устраивало, что их признавали отдельной общественно-религиозной единицы. Еврея с детства начинали знакомить с основными понятиями иудаизма, воспитывали на идее избранности.

Обитателям гетто дозволялось вести только мелкую торговлю или заниматься ссудой денег под малые проценты. Для них было обязательно ношение отличительной одежды, без различия пола и звания. Мужчины носили на голове желтую или оранжевую шапку (баррет), а женщины – головной убор из куска желтой материи шириной в полтора локтя. Многое делалось для того, чтобы заставить евреев отречься от своей веры и принять крещение, например, «принудительная проповедь» каждую субботу.

В итоге можно отметить, что в XVII в. в Западной Европе начал складываться новый тип еврея, европеизированного по культуре и облику и в значительной мере социально эмансипированного, хотя иудаизм во многом оставался еще замкнутой на себя системой мысли. К концу века общая численность евреев в мире составила около 1 млн человек; приблизительно половину из них составляли сефарды, сконцентрированные главным образом в Османской империи, и половину – ашкеназы, сконцентрированные преимущественно в Польше и Литве.

Фактором, усилившим интерес к еврейскому вопросу в целом стало то, что религиозные процессы неизбежно затронули проблему места Ветхого Завета и его идей в системе христианских ценностей, что неизбежно формировало новое видение истории еврейского народа, изложенной в ТаНаХе.

Повлияли и расхождения с Римом в принципиальных богословских вопросах, что вызывало у реформаторов желание оправдать то, против чего выступали католические богословы.

Огромный интерес к религии и Библии в обществе порождал самые разнообразные вопросы и у обывателей, в том числе об авторстве текста, о том, кто является избранным народом Бога и т. п., и на эти вопросы тоже необходимо было отвечать.

Активно используются накопленные евреями книги. О средневековых еврейских библиотеках известно, по вполне понятным причинам, гораздо меньше, чем о каких-либо других. Источниками информации являются колофоны рукописей, владельческие отметки, списки рукописей, непосредственно сообщения о библиотеках, которых прискорбно мало.

Отдельные книги на еврейском языке и книги, где в той или иной степени речь шла о евреях и их культуре, накапливались в монастырях и еврейских общинах. Синагога не была только местом богослужений, она представляла из себя заведение, в котором и поклонялись Богу, и обучались, и устраивали различные дискуссии. Фактически каждый взрослый был обязан приходить туда и читать сакральные тексты.

Как правило, еврейская литература этого периода создавалась в странах Ближнего Востока и Пиренейского полуострова. Ее языками были древнееврейский, арамейский и арабский, еще “они говорят на персидском, арабском, греческом языках, а также на языках франков, испанцев и славян. Они путешествуют с запада на восток и с востока на запад иногда по суши, а иногда по морю…”. В средние века фактически основными языками этой литературы становятся латинский и еврейский. Это была прежде всего собственно еврейская литература – талмудическая, мидрашитская, мистическая и постепенно увеличивающая в объеме светская. Особо выделяются в этой литературе Талмуд (завершен в 5 в. н. э.), талмудическая Агада и поэзия, возникшая среди евреев, проживавших на Пиренейском полуострове в 10—14 вв. В средние века появились и первые произведения на идиш, прежде всего в Германии 13 в. Памятники этой литературы 14-15 вв. были очень популярны в еврейских общинах, жизнь которых отражалась в них со всей возможной полнотой. Сочиняли и распространяли эти произведения народные певцы, которые черпали сюжеты и идеи в рыцарских поэмах, библейских сказаниях и агаде. Это – поэмы “Шмуэль-бух” (“Книга Самуила”), “Сказание об Эсфири”, “Книга Царства”. В Северной Италии широко развивается городская еврейская литература, например, романы Илии Бохера (1467—1549) “Бове-бух” (“Бова – королевич”) и “Париж и Вена”. Большое значение имела литургическая литература: религиозные песнопения (слихот, кинот), Памятные книги. Сфера действия литературы на еврейских языках, надо признать, была достаточно ограничена собственно еврейской средой. Именно для этой среды часто составлялись особые исторические труды. Авраам ибн Дауд из Толедо написал “Сефер га-каббала” (“Книга предания”), где перечислены главные события еврейской истории. Вениамин из Туделы свои путешествия (1160—1173) описал в книге “Масаот Бениамин”.

Средневековые евреи вынуждены были владеть многими языками, неудивительно, что они много занимались переводами книг, прежде всего с арабского на латинский языки. Через еврейских и арабских переводчиков проникали в Европу идеи античных авторов. В связи с этим в 1228 г. Григорий IX категорически запретил “осквернять божественное Слово соприкосновением с выдумками философов”. Шемтов бен Исаак в 13 в. занимался переводами с арабского на еврейский. Переводились труды по медицине, астрономии, философии, античные греческие авторы. Именно средневековые евреи перевели с арабского на латинский труды Галена и Гиппократа. Не всегда можно определить еврейское происхождение этих переводов, поскольку переводчики брали себе арабские имена. Все же влияние этой литературы было немалым. Первые средневековые аристотелианцы опирались на Маймонида. Христиане вместе с евреями занимались символическим и аллегорическим толкованием Библии. Творчество французский экзегета Никола де Лира, по мнению ряда исследователей, существенно повлияло на подготовку Реформации (“Si Lyranus non lyrasset, Lutherus non saltasset” – каламбур на средневековой латыни “Если бы Лира не сыграл на лире, Лютер не скакал бы”).

Еврейские книги накапливались, как правило, в общинах. Талмудические школы возникали в общинах Эльзаса, Лотарингии, прирейнских областей (Майнц, Вормс, Шпейер, Кельн). Ученые, вышедшие из школы известного майнцского ученого Рабби Гершома (прозвище Меор-гагола – светило рассеянного народа), были известны под именем “мудрецов Лотарингии”. Существовали и широко известные литературные центры. Старейшим из них был кордовский, находившийся под покровительством визира Хасдая ибн Шапрут (915—990). В библиотеке самого кордовского халифа Альхакема II (912—976) было собрано около четырехсот тысяч свитков рукописей. Кордовская академия была тогда самой знаменитой в Европе. Благодаря Хасдаю в Кордове была основана и высшая талмудическая школа. Списки Талмуда привозились туда из Месопотамии. Именно здесь создавали свои произведения такие известные поэты, как Менахем бен Сарук и Иосиф бен Авитур. Крупный литературный центр возник и в Гранаде, возглавлял который выдающийся поэт Самуил Ха-Нагид (993—1056). С этим центром была связана деятельность и творчество таких выдающихся поэтов и философов, как Соломон ибн Гебироль (1021—1055), Моисей ибн Эзра (1055—1139), Иегуда Галеви (1075—1141). Моисей ибн Эзра писал книги и на арабском языке (по риторике, философии, этике).

Постоянные перемещения, гонения, неопределенность настоящего и будущего не способствовали сбору и коллекционированию книг. Книги собирались достаточно случайно и крупных библиотек, видимо, просто не существовало. Те библиотеки, которые все же складывались, нередко отбирались. Знаменитый английский юрист 13 в. Брэктон когда констатировал: “Еврей не может иметь никакой собственности. Все, что он приобретает, становится собственностью короля; евреи живут не для себя, а для других: поэтому они делают приобретения также не для себя, а для других”. Гейдельбергский университет в 1391 г. забрал себе оставшиеся после изгнания евреев книги и вскоре распродал их. В 1397 г. в Парижскую национальную библиотеку передали около полусотни текстов, найденных в каком-то доме после изгнания евреев из Парижа. В конце 15 в. в городские христианские библиотеки Лиссабона было передано много книг изгнанных евреев. Иегуда Хаит, чтобы выкупиться из плена, вынужден был продать свою библиотеку из 200 томов. Неоднократно еврейские книги уничтожались. Евреи же все делали для того, чтобы скрыть свою священную литературу: “не еврей, изучающий закон, заслуживает смерти”. В 1140 г. савойские евреи обвинялись в том, что спрятали свои книги. Альморавиды и Альмохады, совершая походы Испанию из Северной Африки, разорили цветущие еврейские общины Андалузии и закрыли известные школы Севильи, Луцены и др. им не уступали и европейцы. Крестоносцы во время первого крестового похода, оказавшись по пути в Вормсе, устроили 18 мая 1096 г. погром и рвали и топтали ногами священные свитки, найденные в синагогах. 17 июня 1242 г. во Франции было сожжено 24 телеги с рукописными томами Талмуда. В 16 в. погибло большое собрание книг известного грамматика Ильи Левиты в Италии.

Все же некоторые исключения встречались Живший в конце 12 – начале 13 вв. знаменитый переводчик Иегуда ибн Тиббон “оставил своему сыну Самуилу богатое собрание еврейских и арабских книг с подробным в завещании наставлением о тщательном их сохранении”. Еврейский ученый Йегуда (Леон) Москони с острова Майорка (умер в 1377 г.), живший в 14 в. в Болгарии и из своих частых и продолжительных путешествий привозивший большое количество книг, оставил подробный каталог своей библиотеки. Его библиотека была приобретена королем Арагона. До нас дошел и подробный и обширный каталог Натана бен Иошуа, жившего в то же время. Известны библиотеки Мешуллама бен Якова из Люнеля (вторая половина 12 в.), Менахема из Вольтерры (15 в.), итальянского еврея Баруха де Пешиера (16 в.), амстердамского раввина Моисея Рафаила д’Агиляра (умер в 1680 г.). Книги передавались по наследству, что особо оговаривается в одной из книг 12 в. (“Книга благочестивого”).

О наличии еврейских библиотек свидетельствуют и списки книг, которые продавались в лавках и на развалах. Существует арабский список 12 века с подробным описанием более сотни еврейских книг, выставленных на продажу. Они расположены в списке по определенному принципу: сначала Библия, затем Мишна, Талмуд, богословие, Галаха и литургия. На обороте арабской рукописи 13 в. помещен каталог библиотеки Абд аль-Азиса. Книгопродавец Аарон из Толедо в начале 14 в. владел коллекцией в 180 рукописей. Он привез ее с собой в Рим.

Среди собранных книг, несомненно, преобладали священные тексты. Так, в каталоге, хранящемся во франкфуртской библиотеке, из 200 томов только 19 светского содержания. В библиотеке Йегуды Москони их было поровну. Чем ближе к новому времени, тем больше становится светской литературы. В библиотеке французского еврейского доктора Давида д’Эстеллы (конец 14 в.) уже не только Аристотель, Авиценна, Гален, Маймонид, но и трактаты по физике, терапии, зоологии, грамматике.

В Северной Европе евреи меньше интересовались светской литературой. Их больше занимали комментарии к Талмуду (Соломон бен Исаак из Труа, известный как Раши, умер в 1104 г.; его ученики рабби Там и Рэшбам). Рабби Эльханан из Англии, известный как еврейский епископ Деодат (умер в 1184 г.) написал астрономический трактат. Самуэль Накда из Бристоля в 1194 г. составил еврейскую грамматику. Бенедикт из Оксфорда перевел несколько научных трудов с латинского и французского на еврейский, в том числе “Quaestiones naturales” Аделяра Батского, содержащий диалоги дяди и племянника об естественной истории.

Какие-то еврейские книги собирали в свои библиотеки и христианские авторы. Знал немного древнееврейский язык, в частности, Беда Достопочтенный. Его перу принадлежат трактаты по истории, философии, теологии, хронологии, математике, орфографии, астрономии, музыке, грамматике и другим наукам того времени, в которых он, по словам И. П. Стрельниковой, собирал «ученость, сложившуюся до него в Европе, и предлагал ее в доступной форме своим соотечественникам». Аббат Храбан Мавр из Фульдского монастыря в 9 в. составил небольшое исследование о латинском, греческом, еврейском алфавитах и их происхождении.

Дошедшие до нас средневековые рукописи еврейских книг написаны, в основном, на коже и бумаге. Употреблялась кожа овец, коз, телят. Выделывались три сорта кожи: гевил (не очищенная кожа), келаф (кожа, отделанная только с внутренней стороны) и доксостос (обработанный с обеих сторон пергамент). Известны и палимпсесты, где после смывания старого текста записывается новый. Для многих еврейских рукописей характерен старинный европейский переплет – массивные дубовые или буковые доски, обтянутые кожей с металлическими застежками.

С бумагой впервые познакомились персидские евреи. В Европе бумага для рукописей еврейскими ремесленниками стала использоваться, возможно, только в 14 в. Почти все тексты написаны черными чернилами. Европейские еврейские рукописи близки к рукописям в латинской графике. Помимо свитков средневековые евреи довольно рано стали использовать форму кодекса. Кодексы немецкого происхождения размером были больше, чем кодексы итальянские и испанские. В Испании изготавливались небольшие книги, ибо их легче было прятать.

Использовались и украшения, особенно в испанских и провансальских книгах, хотя еврейским художникам по религиозным соображениям были запрещены изображения людей. Они создавали геометрические орнаменты.

Отличительной чертой еврейской книжной традиции был запрет на уничтожение текстов, ибо каждый из них содержал имя бога, и повреждение этого имени было страшным грехом. Поэтому ветхие рукописи помещались в специальные хранилища (генизы) на чердаках или в подвалах синагог.

После изобретения книгопечатания библиотеки и торговля книг сосредоточились в тех местах, где находились первые еврейские типографии: итальянские города Венеция, Мантуя, Падуя, Кремона, отчасти Константинополь. Большой интерес к гебраистике стали проявлять гуманисты в эпоху Возрождения. Известны в это время библиотеки Медичи (15 в.), Джованни Пико делла Мирандолы, Иоганна Рейхлина, И. А. Видманштадта (Мюнхен, 335 рукописей) и др.

Переосмысление Ветхого Завета вновь поставило проблему соотношения христианства и иудаизма. Взаимоотношения еврейско-христианского мира в период Реформации определял религиозный подход, и проблема заключалась в том, что евреи, несмотря на длительное проживание среди христиан и тесные экономические связи, упорно не желали принимать христианство. Евреи, широко расселившись по всей Европе, почти не подверглись ассимиляции, сохранили свой язык для внутреннего общения, а на основе европейских создали новые языки – латино и идиш.

На первых порах реформаторы проявляли определенную солидарность с евреями, которые также преследовались, как и они. «Проеврейские» трактаты принадлежат М. Лютеру (памфлет 1523 с характерным названием «Иисус Христос был рожден евреем» (Das Jesus Christus ein geborenen jude sei), где автор снимает с евреев обвинения в кровавых преступлениях против христиан и осуждает церковь за неприятие евреев в свои ряды и недостаточную их евангелизацию, и нюрнбергскому теологу Андреасу Озиандеру (1529). Они надеялись, что новое христианство, очищенное от «идолопоклонства» католицизма и предельно гуманизированное, станет привлекательным для евреев.

Памфлет Лютера составлен как миссионерское послание, предназначенное для того, чтобы доказать евреям, что Иисус Христос был действительно настоящим Мессией, с помощью толкования стихов из разных библейских книг от Бытия до Даниила. Также привлекались объяснения смысла рассеяния и рабства евреев. Автор жалеет евреев и осуждает их врагов: «Наши дураки, паписты и епископы, софисты и монахи обращались с евреями таким образом, что любой добрый христианин должен был бы захотеть стать евреем. Если бы я был евреем, я бы предпочел стать свиньей, чем христианином, видя, как эти простофили, эти навьюченные ослы применяют и распространяют христианскую веру. Они обращались с евреями так, как будто они были собаками, а не людьми; они только преследовали их. Евреи – это кровные родственники, братья и двоюродные братья Господа нашего: если можно хвалиться своей плотью и кровью, то они в гораздо большей степени принадлежат Иисусу Христу, чем мы. Итак, я прошу моих дорогих папистов относиться ко мне как к еврею, когда им надоест относиться ко мне как к еретику…

Поэтому я советую быть с ними предупредительными: пока мы прибегаем ко лжи и насилию по отношению к ним и обвиняем их в использовании христианской крови, чтобы перебить свой дурной запах, и не знаю, в каком еще вздоре, не даем им возможности жить и работать среди нас в нашем сообществе, вынуждаем их заниматься ростовщичеством, – как же они смогут прийти к нам? Если мы хотим им помочь, то мы должны относиться к ним по правилам христианской любви, а не по папистскому закону. Мы должны по-дружески их принимать, позволить им жить и работать вместе с нами, и тогда они сердцем будут с нами…». Как и многие богословы, Лютер затрагивает экономическую сферу положения еврейства и выступает за отмену антииудейского законодательства и за разрешение евреям на справедливой основе конкурировать на рынке.

Убедившись, что симбиоз двух мировых религий невозможен в принципе, реформаторы изменили свою позицию на противоположную. Авторами антиеврейских памфлетов стали страсбургский проповедник М. Буцер (1538, 1539), М. Лютер (1542, 1543), Ж. Кальвин (около 1564). Д. Пико делла Мирандола, Иоганн Рейхлин, Филипп Меланхтон отвергали еврейские комментарии. Эразм считал еврейскую теологию исключительно опасной.

Уже через несколько лет после возникновения протестантизма реформаторы вернулись к практике католической церкви и все чаще стали говорить о необходимости истребления евреев. Этот подход обосновывался ссылками на библейские тексты. Речь шла о спасении мира от помощников дьявола, действующих в образе евреев.

В 1542 г. Мартин Лютер публикует очередной памфлет под названием: «Против евреев и их лжи». Это не только религиозное обращение. Лютер говорит об экономических злоупотреблениях, которые позволяют себе еврейские ростовщики и торговцы. Еврейское ростовщичество было подходящей мишенью для его нападок, тем более что Лютер резко отрицательно относился к ростовщичества вообще. Лютер боролся всеми возможными силами против многих экономических новшеств, которые, по его мнению, были основаны на небиблейском понимании и вели к разложению общественного порядка.

Но не только экономическое неравенство беспокоит Лютера. Гораздо важнее для него защита и прославление Христа: «Знай, о обожаемый Христос, и не обманывайся по этому поводу, помимо дьявола у тебя нет более опасного, более едкого, более ожесточенного врага, чем настоящий еврей, который поистине стремиться быть евреем». В этом памфлете Лютер обвиняет не только самих евреев, но и тех, кто вступает с ними в какие-либо отношения, даже если речь идет только о торговом сотрудничестве. Тем самым евреев обрекают не только на презрение, но и на полную изоляцию в христианском сообществе, вынуждая принимать все новые меры для выживания.

Лютер даже формулирует программу борьбы с иудеями как идеологическим и религиозным противником, основные требования которой сводятся к следующему:

1) Сжечь все синагоги;

2) Разрушить все еврейские дома;

3) Конфисковать все еврейскую светскую и религиозную литературу;

4) Запретить евреям путешествовать, передвигаться каким-либо образом по Европе;

5) Запретить раввинам обучение еврейских детей под страхом смерти тех и других;

6) Конфисковать еврейскую собственность;

7) Заставить евреев заниматься физическим трудом;

8) Как крайнюю меру, изгнать всех евреев из немецких земель.

Почему изгнание в этой программе антисемитизма выступает как крайняя мера? Скорее всего, экономические интересы – высокие налоги от ростовщичества и торговли, возможность применения неограниченных финансовых санкций, полное невмешательство государства в факты злоупотребления против евреев, – все это сдерживало изгнание евреев, но нисколько не облегчало их положение.

В последующих памфлетах Лютер обращается к немцам с призывами борьбы против ересей и колдовства, против религии иудаизма. Мнение о евреях как детях и слугах нечистой силы прочно утвердилось в средние века в Европе. Лютер развивает эту тему в своих сочинениях: «Возможно, найдется среди нас, христиан, какая-нибудь святая милосердная душа, которой покажется, что я слишком груб с этими несчастными и жалкими евреями, когда высмеиваю и унижаю их. О, Господь, я слишком мал, чтобы насмехаться над подобными дьяволами: я бы хотел сделать это, но они намного превосходят меня в искусстве насмешки, и у них есть свой Бог, известный как мастер насмешки, которого зовут дьявол и злой дух…».

Мнение Лютера отражало в целом отношение к еврейскому вопросу всей Реформации. Возможно, это было одно из немногих положений, которое вызывало редкое единодушие среди различных реформаторских течений. Конечно, мало кто осмеливался выступать в таком тоне, как Мартин Лютер, но голоса протеста против реформаторского антисемитизма, если и были, то звучали робко. Позиция Жана Кальвина не внесла ничего нового в разрешение иудео-христианской проблемы. В трактате «Ad guestiones et obiecta Judaei cuiusdam responsio» (1539-41 гг.) он упрекает евреев в ожесточении, из чего можно заключить, что ответная реакция еврейского населения на проводимую со всех сторон «христианскую» политику не заставила себя ждать.

Со стороны евреев также известны попытки установления контактов с реформаторами: было устроено несколько диспутов, в которых принимали участие сам Лютер или его коллеги, а с другой стороны – еврейские богословы и ученые, но каких-либо значительных результатов достигнуто не было, ибо ни одна из сторон не желала идти на компромиссы. Среди еврейского народа были случаи перехода в христианскую веру, в том числе и новую протестантскую, однако христиане (особенно реформаторы) категорически отказывались воспринимать христиан-евреев как полноценных членов своего общества. Некоторые религиозные деятели считали, что евреи в христианской вере опаснее для общества, чем евреи-иудеи. Себастьян Брант иронизировал в своем знаменитом «Корабле дураков»: «Конечно, евреи – это бич Божий, но они не могут оставаться среди нас, поскольку христиане-евреи прогнали и сами занялись еврейскими делами».

Вплоть до XX в. лютеровский антисемитизм оставался источником позднейшего антисемитизма (особенно в Германии), вплоть до идеологии национал-социализма. В то же время надо отметить, что именно благодаря реформации идея веротерпимости была распространена и на евреев.

Принципиально важным для дальнейшей судьбы Библии стало отношение немецких гуманистов и реформаторов к этому тексту, которые наряду с божественным абсолютом допускали абсолют человеческой природы. Именно германские богословы и гуманисты эпохи Реформации требовали «понимания», «объяснения» и в той или иной степени «критики» этого текста. Они же впервые основательно обратились к социальной проблематике, заговорили о поисках нового смысла исторического развития, форме идеального государственного устройства, о правах и обязанностях личности. Именно германская реформация стала одним из отдаленных истоков акцента в нововременной культуре на разуме, морали, эстетике. Немецкие просветители усилили акцент на «просвещении» как интеллектуальном познании и творческом отношении к проблемам религии.

Автор знаменитой формулы «религия протестантов – это Библия, только Библия и ничего кроме Библии» (The Bible, the whole Bible, and nothing but the Bible, is the religion of Protestants) Уильям Чиллингворт (1602-1644) в своей «Религии протестантов» (1687 г.) писал: «Библия, я говорю: только Библия является религией протестантов». Реформаторы считали, что авторитет пап, соборов и богословов является второстепенным по отношению к авторитету Писания.

Огромное значение, придаваемое гуманистами необходимости возвращения «ad fonts» установило приоритет Писания над его комментаторами, особенно средневековыми. К тексту Писания подходили непосредственно, а не через сложную систему толкований и комментариев.

Писание следовало читать на языках оригинала, а не в латинском переводе. Так, Ветхий Завет следовало изучать на древнееврейском (кроме разделов, написанных на арамейском), а Новый Завет нужно было читать на греческом. Растущий интерес гуманистов к греческому языку, который многие гуманисты считали непревзойденным по способности передавать философские концепции, еще больше усиливал важность новозаветных текстов. Ученый идеал позднего Ренессанса предполагал «trium linguarum gnarus» – «владение тремя языками» (древнееврейским, греческим и латинским)».

Таким образом, благодаря гуманистам открылся доступ к новым методам исследования Библии, прежде всего, к чтению текстов на языках оригинала. «Novum Instrumentum оmne», изданный Эразмом в 1516 г., открыл доступ к напечатанному тексту греческого Нового Завета, а в 1509 Лефевр д'Этапль издал еврейский текст некоторых Псалмов. Стали доступны учебники по классическим языкам, например, учебник древнееврейского языка «De rudimentis hebraica», изданный Й. Рейхлином в 1506 г. Еще более распространены были учебники греческого языка В 1495 г. алдинская типография выпустила издание греческой грамматики Ласкариса. Перевод греческой грамматики Феодора Газского, сделанный Эразмом, появился в 1516 г., а в 1518 г. Меланхтон написал свой учебник греческого языка.

Гуманистическое движение выработало новые приемы работы с текстами и они были использованы, например, Лоренцо Валлой для утверждения о поддельности знаменитого «Дара Константина». Концепция ad fontes подразумевала воссоздание опыта, передаваемого текстом, поэтому считалось, что благодаря правильному чтению и изучению Писания можно было воссоздать волнение апостольской эры.

В своем «Enchiridion», который в 1515 г. приобрел огромное влияние, Эразм утверждал, что ключом к обновлению Церкви являются библейски образованные миряне. Духовенство и Церковь фактически отстранялись. Эти идеи подготовили путь для библейской реформационной программы Лютера и Цвингли в период 1519—1525 гг.».

Эразм внес большой вклад в дело распространения библейских текстов и научной работы с ними. Издание им греческого текста Нового Завета, его комментарии к латинскому тексту, работам Отцов Церкви и многие другие труды, положившие начало науке библейской критики и экзегетики, послужили подготовительными ступенями для Реформации в научном отношении. Недаром у современников сложилась поговорка: «Эразм снес яйцо, а Лютер его высидел». Подобно Лютеру, он мечтал пробудить христианское сознание в Европе через распространение Священного Писания. Это желание объединяет Эразма-гуманиста и Лютера-реформатора.

В учении Эразма Роттердамского нет понятия «теологии Христа» как вероучения, есть «философия Христа» как жизнеописание. Под ней Эразм понимает учение Нового Завета, его истолкование и применение в жизни. Новый Завет, как и Ветхий, содержит в себе Закон – то, что является, по мнению Эразма, обязательным для исполнения, но по своей значимости lex Christi (закон Христа) превосходит Ветхозаветный Закон, так как в нем находится пример для подражания всем христианам – Иисус Христос.

Логическим следствием гуманистического учения Эразма, его «философии Христа», восстанавливавшей авторитет Евангелий по отношению к теологии и традиции, явилось главное дело жизни Эразма – перевод Нового Завета. Перед началом этой работы Эразм написал письмо папе Льву Х, в котором просил посвятить ему не только издание Иеронима, но и другие свои сочинения.

Для издания 1516 г. Эразм произвел сличение десяти различных по времени рукописей. Результатом этой работы стали сотни мелких и крупных поправок в традиционном чтении и понимании священных книг. Так, Эразм открыл три ранних интерполяции, из которых одна была типичным образцом «благочестивого обмана». Значение труда Эразма огромно. Он явился основой для перевода Библии на национальные языки, его использовал Лютер и другие реформаторы в своих работах над библейскими текстами. Однако акценты, расставляемые гуманистом и реформаторами, в частности, Лютером, были различны. Эразм находил в Новом Завете основание человеческой мудрости, рациональные доказательства христианской веры, старался сохранить красоту и поэтичность слова для привлечения интереса читателей. Для Лютера главным было передать истинный смысл Писания с сохранением мельчайших подробностей текста, ничего не искажая и не меняя, при этом учитывая особенности национальных языков.

Эразм указал на вред церковной традиции, которая возвела барьер между христианином и Библией тем, что запрещала самостоятельно изучать тексты Священного Писания. Католическая церковь использовала принцип четырехэтапного изучения Библии: наблюдение, толкование, соотношение и применение. Подобным образом было предоставлено мирянам все Писание, но часто логические связи отсутствовали между этапами толкования, а результат был не всегда убедителен.

По мнению Эразма, варварский метод четырехстепенной интерпретации Писания скрывал его подлинный смысл. Гуманист требует прочесть Писание по-новому, проникнуть с помощью Платона и древних языков в мифы, «которые облекают «плотской» оболочкой духовный смысл текстов».

Целью нового перевода Писания является возвращение к первоначальному смыслу, который был скрыт ошибками и промахами, возникшими в результате переводов. Эразм не доверяет ни одному из существующих переводов, обращаясь непосредственно к греческому оригиналу. Очень скрупулезно разбирая каждое слово, Эразм находит множество неточностей в латинском переводе, как незначительно влияющих на значение текста, так и принципиально изменяющих понимание отдельных мест Писания. Примером такого анализа является работа над переводом греческого слова «metanoeite», которое на латинский язык переводилось «penitentiam agite», что можно понимать двояко: «покайтесь» (в душе) или «творите покаяние» (то есть исполняйте наложенную на вас церковную епитимью); официальное богословие принимало второй смысл.

Эразм говорит об открытии им двух компонентов христианской религии – внутренней веры (собственно христианства) и внешней оболочки (иудаизма), приходя к такому выводу на основании изучения Священного Писания.

Первоначально утверждение экзегетического оптимизма (термин А. Маграта) можно найти в «Руководстве» Эразма. Он утверждает, что крестьянин может читать Писание и понимать его без каких-либо трудностей. Эта мысль получила дальнейшее развитие в теории Лютера.

Для М. Лютера все оправдание дано в Писании и оно отражено, прежде всего, в Послании к Римлянам (1:12). Уже в связи с такой постановкой вопроса непростым становится позиция по отношению к Ветхому Завету. Подробно ветхозаветную проблематику он не рассматривает, но положение о богодухновенности Писания, без которого принципы лютеровской реформации немыслимы, требовало своего обоснования.

Больше всего отношение к Закону, т. е. Ветхому Завету, Лютера, а вслед за ним и остальных реформаторов, прослеживается в «Шмалькальденских артикулах»: «Закон дан Богом для того, дабы … воспрепятствовать греху угрозою и страхом наказания, а равно обетованием и предложением милости и благодеяний». Ветхозаветная идея наказания сохранялась и в католическом учении, но до реформаторов именно Церковь должна была карать грешника в соответствии с его поступками или делами его близких. Лютер впервые заявил о связи между наказанием в Ветхом Завете и оправданием в Новом. Человек не может самостоятельно прийти к спасительному пониманию оправдания, данного не по заслугам и не за определенную цену, а даром. Чтобы осознать всю благодать и милость Бога и дан Ветхий Завет: «Первейшее служение и сила закона – в том, чтобы выявлять грех и показывать человеку, сколь бесконечно низко пало естество его и сколь испорчено оно, поскольку закон обязан человеку говорить, что тот не имеет и не почитает Бога…, чему тот прежде, без закона, не поверил бы. Тем самым делается он испуган и унижен, подпет духом, в отчаянье впадает, жаждет помощи – и не ведает, откуда ждать ее, начинает чуждаться Бога, роптать и проч…». Закон не может помочь человеку, поскольку его основная функция – открыть грех, а потом вступает в действие Евангелие. Все заповеди, весь нравственный закон, изложенный в Ветхом Завете, даны только с целью доказать нам, что мы не можем соблюсти их во всей строгости. «Новый Завет сие служение закона охраняет и внушает».

Каждый раз, сравнивая Ветхий и Новый Заветы, Лютер преподносит их как две стороны одного процесса: Закон наказывает, а Евангелие освобождает, Закон обращается к человеческим поступкам и умственному осознанию своих дел, а Евангелие рождает веру, обращаясь к сердцу, Закон убивает через осознание греховности, а Евангелие воскрешает по благодати. Лютер понимает роль Закона как болезненный и тяжелый процесс, необходимый для выздоровления человека и его спасения. Ветхозаветную историю надо знать и для того, чтобы избежать ошибок еврейского народа. Свидетельством огромного значения, которое отводит Лютер Ветхому Завету, является его основательная работа над переводом библейских текстов. Большинство гимнов Лютера основано на Псалмах, Притчах и других ветхозаветных книгах, а многие его публичные лекции реформатора посвящены персонажам Ветхого Завета – Моисею, Давиду, Иосифу.

В то же время надо отметить, что принцип Sola scriptura неизбежно приводил Лютера и других реформаторов к необходимости во многом пересмотреть характер и место Священного Писания в истории, заново решить проблему соотношения его различных переводов. Они как бы заново открывали для себя Библию в силу самостоятельного изучения библейских текстов. Реформаторы вслед за гуманистами отвергали Вульгату как канон. Лютер, создавший свой перевод Библии, отрицал подлинность Пятикнижия, каноничность Экклезиаста и Апокалипсиса, аутентичность ряда книг Ветхого и Нового Заветов.

Лютер прочитывал Новый Завет в свете слов Павла о том, что «праведный жив будет верою», но не делами закона. Результатом этого было возникновение в Новом Завете иерархии ценностей. На первое место Лютер поставил Евангелие от Иоанна, за ним следовали послания Павла и Первое послание Петра, затем три остальных Евангелия, а послания к Евреям, послания Иакова, Иуды и Откровение занимали второстепенное место.

В начале марта 1522 года Лютер возвращается в Виттенберг, а уже осенью этого года появляется издание лютеровского немецкого перевода Нового Завета, так называемая «Сентябрьская Библия» или «Вартбургский Евангелион». Первый вариант перевода не устроил Лютера, и редактирование текста продолжалось вплоть до смерти реформатора в 1546 году. Последней печатной страницей, на которую он смотрел, была правка редакции Нового Завета. В это же время Лютер приступает к главному «филологическому» труду своей жизни – переводу всего Писания на немецкий язык с сохранением точного смысла текста и с учетом особенностей немецкого языка.

В 1523 году появился перевод Пятикнижия Моисея, в 1524 – исторических книг, затем стали публиковаться отдельными выпусками книги пророков. Издание всех книг пророков было осуществлено в 1532 г. Лютер также занимался переводом апокрифов, которые, по его замыслу, тоже должны были быть включены в Библию. В 1534 году в книжных лавках появилось издание лютеровского перевода всей Библии на немецком языке – «Biblia, das ist die gantze heilige Schrift, Deudsch. Martin Luther». Wittenberg, 1534.

Занимался переводом Библии Лютер не один. По мере увеличения работы расширяется и круг людей, занятых над переводами. Ближайшими помощниками Лютера в этой работе были его коллега и друг Меланхтон – он в совершенстве владел греческим языком и переводил с него текст; Аурогаллус – преподаватель древнееврейского, на него ложился основной труд по работе с текстами на этом языке; Круцигер – специалист по халдейским парафразам ветхого Завета, с ним больше всего советовался Лютер при работе с притчами, псалмами и книгами с преобладанием художественного стиля; Бугенхаген – знаток латинской Вульгаты, Агрикола – профессор еврейского языка в Виттенбергском университете, затем присоединяются к работе гебраисты Бернард Циглер и Иоганн Форстер, на последних этапах работы, связанных с обработкой текста, редактированием и корректурой занимается помощник пастора Ререр. Помимо этих людей, на протяжении нескольких лет к работе привлекались многие другие филологи, богословы, историки. Часто сам Лютер либо его помощники обращались за консультациями и разъяснениями к узким специалистам. Но все-таки основная работа пришлась на долю самого Лютера, и результат по праву называется лютеровской Библией.

За основу Лютером был взят диалект немецкого, который использовался в качестве юридического, то есть официально признанного, в княжестве Саксонском. При этом Лютер использует заимствования из других немецких диалектов. «Саксонский» немецкий наиболее подходил для этой цели, так как был понятен практически всему населению Германии. Это было очень важно, если учесть, что немецкие диалекты существенно различались между собой, и объединение жителей северных и южных земель Германии было затруднено именно по этой причине. Лютер нашел оптимальный вариант, беря за основу Саксонский диалект, хотя степень его понимания тоже была различна на разной территории. В немецком переводе Библии Лютер видел, прежде всего, средство для приобщения нации к «евангелической правде».

Работа над переводом продолжалась долгое время. Иногда точный перевод достигался с огромным трудом, в таком случае Лютер делал буквальный перевод, сохраняя при этом порядок слов оригинала; он рассматривал каждое слово отдельно, подыскивал синонимы, сравнивал значения, искал наиболее точные соответствующие слова в немецком языке. Из них Лютер отбирал те, которые не только наилучшим образом передавали смысл, но и сохраняли ритм оригинала. Иногда приходилось заниматься поисками слов, например, для того, чтобы найти названия для драгоценных камней в 21 главе книги Откровения, Лютер самостоятельно исследует дворцовые сокровища саксонского княжества, естественно, с разрешения курфюста Саксонского, благожелательно относившегося к реформатору и всем его начинаниям. Вот что пишет сам Лютер своему другу по поводу сложностей перевода: «Часто бывало так, что мы на протяжении 14-ти дней, трех и даже четырех недель задавали вопросы, пытались перевести и не могли перевести какого-нибудь единственного слова. Работа над книгой Иова была настолько сложной, что мы – магистр Филипп (Меланхтон), Аурогаллюс и я – за четыре дня едва смогли перевести три строчки. Мой дорогой, сейчас, когда перевод на немецкий язык закончен, каждый читатель может критиковать его. Сейчас каждый может пробежать глазами три-четыре листа и ни разу не споткнуться, и не задумываться над тем, какие валуны и колоды лежали там, где он сейчас прогуливается, как по свежеструганным доскам, и не представляет себе, сколько мы пролили пота и сколько волнений пережили». Сложности с переводом идиом решались с помощью изучения соответствующих выражений в немецком языке. На протяжении долгого времени работы над текстом у Лютера и его помощников выработалась система подхода и анализа конкретного отрывка, над которым проводилась работа в настоящее время. Лютер описывает ее следующим образом: «При переводе Священного Писания я следовал двум правилам. Во-первых, если какое-либо место текста было для меня неясным, я размышлял: идет ли в нем речь о милости Божьей или о законе, о гневе Божием или о прощении грехов, т. е. – с чем оно больше сообразуется. При помощи такого метода я часто понимал темные места (текста) и представлял, что лежит в его основе: закон или Евангелие.… Это – первое правило, которым я руководствовался. Второе правило сводится к тому, что, когда у меня возникают сомнения относительно смысла (переводимого текста), я спрашиваю тех, кто лучше знает языки, чем я, о том, согласуется ли с еврейской грамматикой (перевод), который мне представляется наиболее близким (к тексту оригинала). Но я говорю здесь о таких помощниках, которые близко знакомы с текстом книги. Евреи потому так сильно заблуждались относительно Писания, что не знали (истинного) текста книг. А если располагать таким текстом, то выбираешь такой перевод, который ближе всего к его смыслу».

В 1534 г. печатня Ганса Люфорта издала «Библию, которая есть полное Священное Писание на немецком языке». Издание отличалось массивным переплетом и множеством иллюстраций, особенно начало Ветхого Завета и книга Откровения. В Германии существовала традиция иллюстрировать лишь эти части Библии, Лютер сделал их наиболее красочными, но и все остальные книги были насыщены изображениями сюжетов, героев книг. В оформлении Библии принимали участие разные художники, но большая часть рисунков выполнена Кранахом Старшим, очень уважаемым Лютером, и Лембергером, молодым немецким художником, подающим надежды.

Систему религиозно-политических преобразований в своих сочинениях представил Хульдрейх Цвингли (1484-1531), который тесно связал религию и политику и «создал тип политического христианства и христианского политика».

Ему принадлежит ряд трудов. Первое издание «Истолкования и обоснования тезисов, или положений» вышло в свет в 1523 г. в Цюрихе у Христофа Фрошауэра. Название подлинника: «Usslegen und grund der scluss reden oder Articklen durch Huldrychen Zuingli» (Huldrich Zwinglis. Schriften. Von Th. Brunnschweiler und S. Lutz. Zurich, 1995). Первое издание «Комментария к истинной и ложной религии» вышло в свет в 1525 году в Цюрихе там же. Название подлинника: «De vera et falsa religione, Huldrychi Zuinglij, Commentarius». Научное издание под названием «De vera et falsa religione commentarius», с введением и комментарием, подготовлено Вальтером Келлером и Георгом Финслером, в Полном собрании сочинений Ульриха Цвингли, под редакцией Эмиля Эгли и др. (Лейпциг, 1914). Первое издание «Первой Бернской Проповеди» вышло в свет в 1528 г. в Цюрихе у Христофа Фрошауэра. Первое издание «Отчета о вере» вышло в свет в 1530 г. в Цюрихе у Христофа Фрошауэра. Название подлинника: «Ad Carolum Romanorum Imperatorem Germaniae comitia Augustae celeb-rantem, Fidei Huldrychi Zuinglij ratio». Научное издание под кратким заголовком «Fidei ratio», с введением и комментарием, подготовлено Фрицем Бюссером и Иоахимом Штедтке, в Полном собрании сочинений под редакцией Эмиля Эгли и др. Первое издание «О провидении Бога» вышло в свет в 1530 г. в Цюрихе у Христофа Фрошауэра. Название подлинника: «Ad illustrissimum Cattorum principem Philippum, sermonis De prouidenta Dei Anamnema». Научное издание под кратким заголовком «Sermonis De prouidenta Dei Anamnema», с введением и комментарием, подготовлено Фрицем Бюссером, и включено в Полное собрание сочинений Ульриха Цвингли под редакцией Эмиля Эгли и др. Рукописный план «Объяснения христианской веры» находится в Государственном архиве, в Цюрихе. Первая (посмертная) публикация: Christianae fidei Huldrycho Zvinglio praedicatae, breuis & clara expositio…» вышла в Цюрихе, у Христофа Фрошауэра, 1536 г. Научное издание под кратким заголовком «Fidei exposition» переработано Фрицем Бюссером и Иоахимом Штедтке, в Полном собрании трудов Ульриха Цвингли под ред. Эмиля Эгли и др. Различные аспекты цвинглианства исследованы многими учеными.

Ж. Мишле считал, что Цвингли подверг религиозную концепцию Лютера «атаке рационализма». Если М. Лютер четко разграничивал мирскую и духовную сферы, то Цвингли признавал роль «божественной справедливости» также и в светской жизни. «Цвингли и Совет Цюриха интерпретировали Священное Писание таким образом, чтобы провести необходимые политические преобразования».

«Религиозная концепция Цвингли была разработана для практической реализации». Проведение политических и социальных перемен он возлагал на светскую власть. «Цвингли считал, что Евангелие Христа побуждает и власть, и народ действовать по-христиански, и это их объединяет». Он активно боролся за продвижение своих идей не только в Цюрихе, но и в других немецкоязычных кантонах, выдвинул идею объединения страны, создания евангелической общности, концепцию христианского правительства, причем «формулировал свою программу реформ, ее цели, основываясь только на Священном Писании. Фундаментом религиозной концепции и фундаментом всех реформ было только Священное Писание».

Именно с городской реформацией как «революцией простого человека» тесно связана система религиозных представлений У. Цвингли как «реформатор лишь короткое время изучал университетскую теологию. Колодец, из которого он черпал знания – Священное Писание». Он был, прежде всего, религиозным лидером и сам себя воспринимал именно в качестве проповедника. Корни религиозной концепции Цвингли лежат в понимании им пророческой миссии: «Пророк должен открыть смысл Писания остальным людям. С начала и до конца своей деятельности Цвингли был уверен, что Христос одарил его эпоху и швейцарский народ особой милостью».

На взгляды Цвингли повлияли и другие тексты, в частности, ветхозаветные пророки, сотериологическая христология, Евангелие от Иоанна, августинианство, платоники, стоики, а также заметно влияние на его антропологию платоников и стоиков. Возможно, при разработке своей религиозной концепции Цвингли руководствовался «следующей схемой: 1. Евангелие от Матфея; 2. Деяния Апостолов; 3. Послания к Тимофею; 4. Послание к Галатам; 5. Послание Петра к Евреям». Сам Цвингли думал о себе как о «пророке новой веры, как об орудии божественного промысла». Несомненно, на теологию Цвингли большое влияние оказало толкование реформатором пророка Исайи.

Сыграло свою роль и раннее христианство. Реформаторы верили, что христианство можно реформировать и обновить, возвратившись к верованиям и практике ранней церкви». Первые пять веков рассматривались как «золотой век христианства». Слоганом многих реформаторов XVI века был латинский лозунг «Christianismus renascenc» («Возрождение христианства»)».

Давая определение понятию «религия», Цвингли опирается на Цицерона и его сочинение «О природе Богов», где тот высказывает мнение, что слово «религия» произошло от слова «перечитать», ибо «благочестивые люди прилежно и добросовестно взвешивают все снова и снова, и словно перечитывают то, что относится к почитанию богов. И мне кажется, что это наиболее подходящий смысл слова». Под религией Цвингли понимает благочестие христиан, а именно – веру, образ жизни, молитвы, порядок богослужения, таинства. Он различает «истинную» и «ложную» религию, которую называет суеверием. Он выделяет субъект и объект религии: «Поскольку религия подразумевает две величины – кого-то, кто религиозно почитается, и кого-то, кто религиозно почитает, то, прежде всего, я должен повести речь об этих двух сторонах. То есть: поскольку Бог есть тот, к Кому обращена религия, и поскольку человек есть тот, кто со своей религией обращается к Богу, нельзя говорить о религии не познав, прежде всего, Бога и человека».

В центре религиозной концепции Ульриха Цвингли находятся Евангелие и фигура Иисуса Христа. Учение Цвингли можно резюмировать в двух известных девизах – «Solо Scriptura» (Одним Писанием) и «Solо Christus» (Только Христом).

Авторитет Евангелия не нуждается ни в каком удостоверении Церкви. Священное Писание как запечатленное Слово Божие является единственным источником вероучения. Цвингли развивает позицию Евангелия, являющуюся христоцентрической: «Кратко подытоженная сущность Евангелия состоит в том, что Господь наш, Иисус Христос, истинный сын божий, сообщил нам волю своего небесного отца, спас нас от смерти своей невиновностью и примирил с Богом».

Этим Цвингли с самого начала резко отказывает Папе в праве учить и наставлять: «все, утверждающие, что Евангелие ничего не значило бы без засвидетельствования церкви, заблуждаются и богохульствуют». Для доказательства этого тезиса Цвингли приводит ряд аргументов со ссылкой на Евангелие:

Всякий, кто желает говорить об учении, ниспосланном свыше, т. е. об Евангелии, должен быть наставлен, удостоверен и запечатлен в этом Богом. Таким образом, понимание Евангелия зависит не от конкретного человека, а от того, привлекает ли Бог этого человека и просвещает его: «раз это зависит единственно от Бога, никто никогда не сможет убедить другого в истинности Евангелия; на это способен лишь Бог».

Познания Христа никто не сможет достичь под человеческим руководством, но лишь благодаря привлечению Богом: «никто не может прийти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня».

Сам Христос говорит, что Писание свидетельствует о нем: «Исследуйте Писания: ибо вы думаете через них иметь жизнь вечную; а они свидетельствуют обо Мне. Но вы не хотите прийти ко Мне, чтобы иметь жизнь. Не принимаю славы от человеков». Цвингли указывает, что люди, упорствующие в неверии, не дают вести себя к Богу и требуют какого-либо знака, либо человеческих свидетельств. Христос, однако, не принимает никаких почестей от людей.

Христос говорит в Евангелие от Иоанна: «Утешитель же, Дух Святый, которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит, т. е. сообщит вам все, что Я говорил вам». Иначе говоря, научить всему, что нужно людям для знания о Боге, может лишь Святой Дух. Ни один человек не может позволить себе учить других тому, чему учит единственно Дух Божий.

Сам Бог пишет в сердцах людей свою волю и свой завет, поэтому никто не нуждается в узнавании подобных вещей от людей: « И хотя человек произносит слово Писания, это не его слово; и оно никого не трогает внутренне, если Бог не дарует просветления и не привлекает к себе человеческого сердца».

Это значит, что «всякий, правильно познающий Иисуса Христа, научен Богом, а не людьми; только тот слушает и учится чему-либо от Отца, кто в глубине своей души и в сердце просветляется и привлекается Им». Люди без милости и силы Бога не признают действительным не только Евангелие, но и вообще не в состоянии ничего понять. Множество людей (Собор) еще не означает, что они в состоянии повысить надежность понимания Писания. Здесь Цвингли ссылается на примеры Христа, Илии, Павла, которые, находясь в противоречии с массой людей, выходили победителями из спора. Церковный Собор не может ошибаться, пока его участники остаются верны Духу Божьему, но в этом случае и он не будет постановлять ничего иного, кроме предписываемого Писанием, вдохновленным Богом: «Если Церковный Собор собирается по воле Бога и ради Него, он не будет ликовать по этому поводу и кричать: «Собор! Собор!», но «Бог! Бог говорит то или это!.. Если на ваших церковных соборах Христос единственная точка опоры и единственная цель, на которую они смотрят, исключительная сущность, руководящая ими, и единственная честь, искомая ими, тогда это происходит из Духа Божия. Но если они заинтересованы лишь в своей выгоде, репутации и чести, то это происходит от дьявола и неверия; ибо дьявол ищет собственную выгоду».

Таким образом, понимание Евангелие зависит не от проницательности человеческого разума, но «от просветления и наставления Духом Божиим». Третейский судья, способный решить вопрос о правильном понимании Писания, не требуется: «Однако люди, охотно получавшие от нас почести и имущество, столь же охотно и насильственно готовы исказить смысл Писания из чистой корысти. Они являются настоящими врагами Бога, и даже антихристами, поскольку приписывают себе то, что подобает единственно Богу».

Цвингли учит, что мы становимся блаженными, если верим в Евангелие: «Итак, кто верует и твердо полагается на то, что нашим спасением будет дарованное Богом по Его милости благо, а именно Сын Божий, тот обретает счастье. И наоборот, тот, кто не считает Христа своим спасением и своим единственным убежищем, будет проклят. И это полезно знать человеку, чтобы он мог остеречься проклятия». Кроме того, в Евангелие заключается вся истина. «Если мы хотим знать всю истину, то мы не можем узнать ее ниоткуда, кроме как от Христа, Который есть истина, путь и жизнь». У людей нет истины, всякий человек лжив. Отсюда Цвингли делает вывод, что никому не дозволено судить о Писании, люди должны полагаться только на слово Бога, которое может быть истолковано только им самим. «Он истинен и обещал давать нам, если мы Его об этом попросим. Поэтому я хочу просить Его, Источник всякой мудрости; Он наставит меня правильно». Истину узнают только те, кто будет полагаться на слово Христово. Священное Писание у Цвингли – высшее руководство. Жертва Христа на кресте запрещает другие средства и пути отпущения грехов.

Каждое течение Реформации таким образом рассматривало Писание как источник, из которого оно черпало свои идеи и обряды, однако пользоваться Писанием таким образом оказалось гораздо сложнее, чем можно было ожидать». В итоге можно сказать, что реформационная идеология привнесла новые представления о предопределении, времени и истории в сознание «простых людей» и в этом плане особенно заметна заслуга Цвингли.

Ряд крупных экзегетических трудов, в том числе комментарии почти на все книги Ветхого Завета, перевод Библии на французский язык принадлежит Жану Кальвину. Все его сочинения были изданы по инициативе его учеников и под непосредственным наблюдением автора.

Библия в системе кальвинизма стала играть роль своеобразного программного документа. Слово Божье для него неотделимо от канонического Священного Писания. Спор о том, что же является собственно Писанием, начатый Лютером, Кальвином поддержан фактически не был. Четко придерживаясь во всем Слова Божьего, он, тем не менее, позволил себе дать характеристику Библии, выходящую за пределы Текста. Главным свойством Писания он считает «Вечную Мудрость, пребывающую с Богом, из которой исходят все предсказания и пророчества». Библия является источником и началом всех знаний, необходимых человеку. Для того, чтобы христиане приняли и полностью доверились Слову, необходимо принять его как незыблемый авторитет. И все же одного доверия и уважения к тексту для христианина недостаточно, надо «настроить сердца на его почитание и устранить у них всякое сомнение и колебание».

Реформаторы основывали авторитет Писания на его связи со Словом Божьим. Одни считали, что Писание содержит Слово Божье, другие – что оно непосредственно им является. Тем не менее, реформаторам удалось достигнуть согласия по поводу того, что такое Священное Писание: его следовало воспринимать как слова самого Бога. Для Кальвина Слово Божье и Священное Писание были одним и тем же. Библейские авторы были всего лишь «секретарями Святого Духа», передавали мысль Бога. Этим Кальвин объясняет различные вариации стиля у писателей Библии. Как профессиональный филолог, он не может не заметить красоту и изящество отдельных книг, но в то же время Кальвин настаивает на том, что божественное достоинство и авторитет не менее присущи тем фрагментам, где используется и грубый, народный язык. Писанию принадлежит «сила истины» независимо от языка «секретарей». Более того, высочайшие истины чаще всего передаются через простые слова. Это происходит по воле Божьей, чтобы «чрезмерное красноречие не виделось единственной ценностью Священного Писания». Среди достоинств библейских авторов Кальвин ценит ясность, простоту и краткость их речи.

Кальвин не зря считается крупным специалистом в области гуманитарных наук для своего времени. Полученное юридическое и филологическое образование он использует в работе с текстами Священного Писания. Ему принадлежит разработка и практическое применение новых методов толкования, до сих пор применяемых в христианском мире при изучении Священного Писания.

Кальвин занимается сравнительным анализом не только текстов различных книг Библии, но и Библии с трудами античных авторов – Демосфена, Цицерона, Платона, Аристотеля и других. Отдавая должное человеческому уму и достоинствам их работ, реформатор указывает на цели, которые передают человеческие и Божественные слова при знакомстве с ними: «Писание трогает само сердце, а эти почтенные книги увлекательны и чтение их услаждает и восхищает ум». Для христианина, принимающего Бога верою, а значит, всем сердцем своим, первое гораздо важнее и значительнее. Ум наш могут радовать многие и разные вещи, а сердце – только Писание. Это, по мнению Кальвина, является одним из доказательств Божественного происхождения Библии, так как Слово Божье обращено всегда к сердцу человеческому, а не к его уму. В противном случае оно было бы доступно только избранным, в зависимости от их человеческой природы, склада ума и качеств характера: «лишь тот, кто научен Святым Духом, с подлинною верою принимает Священное Писание. И хотя оно достоверно само по себе и не нуждается для безоговорочного принятия в доказательствах и аргументах, только через свидетельство святого Духа оно обретает ту несомненность, которую действительно заслуживает». Мало принять Священное Писание, надо полагаться на руководство Духом Святым и полностью доверять ему свое сердце. Только тогда вы можно постичь великие истины через уверенность в истинности Слова. Если ее нет, то авторитет Писания всегда находится под вопросом для христианина, а этого быть не должно. Эта уверенность произрастает из веры, но разум может помогать в ее укреплении. «Еще более вера укрепляется благодаря пониманию того факта, что источником нашего восхищения является величие самого предмета» (т. е. Писания). Как видно из этого утверждения, Кальвин не отрицает помощь разума и его возможность понимать Писание и принимать его авторитет, но рассуждения разума принимаются только как вспомогательное средство для укрепления веры. Быть самостоятельным, независимым источником суждения об истинности Слова он не может, так же, как и являться основой для веры; древность увеличивает степень достоверности Библии. Для объяснения этого доказательства Кальвин ссылается на Моисея. Он не мог знать этого человеческим разумом, его уверенность в своих словах и истинности Закона, достоверность изложенных им фактов, подтвержденных в других книгах Библии, – все это для Кальвина и означает Божественность всего Писания. Он отстаивает принцип единства и целостности Библии в плане ее принятия, понимания и толкования. Если истинен один фрагмент Закона, то верен и весь Закон.

Кальвин как филолог не мог пройти мимо феномена сохранения еврейского языка почти в неизменном виде, что считал верным доказательством Божественности Библии.

Античная литература, патристика, философия, папские «новации», ереси, а также все современные космологические, этические и богословские построения анализировались Кальвином с точки зрения их соответствия духу и букве Писания. Кальвин в молодости иногда высоко отзывался о мудрецах древности, даже цитировал Платона, Аристотеля, Цицерона, Фемистия, но и тогда ставил их работы неизмеримо ниже Священного Писания. Позднее, отвергая все нехристианское, он утверждал: «Все то, что кажется достойным похвалы у язычников, – ничего не стоит», и целиком соглашался с Августином, что все доблести язычников – не более, чем пороки. Позднее, нападая на гуманистов, он обвинил их в том, что все они – ученики Лукиана и Эпикура, «которые всегда высокомерно презирали Евангелие».

Сила и авторитет Слова проявляется и в почитании его во всем мире, различными народами, которые не связаны между собой языковой, культурной общностью, имеют разное мировоззрение. Кальвин использует примеры отдельных людей, не называя их по именам, превосходство которых в духовном отношении выражалось, прежде всего, в твердой уверенности в своей вере, святости их жизни.

Кальвин четко указывает, что, хотя Божье откровение в Писаниях дается в развитии, оба Завета являются неотъемлемыми частями откровения и составляют единое целое. Восстанавливая религиозный авторитет Ветхого Завета, Кальвин решительно встал на защиту цельности всего Писания. Вся Библия боговдохновенна, следовательно, не должно быть никаких сомнений в святости и истинности ни одного слова в тексте. Хотя это не означает, что отношение к Ветхому Завету должно вызывать такие же светлые чувства, как Новый Завет. Защитив вероучительный авторитет Писания, Кальвин определяет отношение своей церкви к проблеме древности и аутентичности библейских текстов. Недоверие к Ветхому Завету требовало доказательств подлинности записей Моисеем законов. Эти вопросы Кальвин парирует встречными: почему никто не сомневается в существовании Платона, Аристотеля, Цицерона, но позволяет себе глумиться над Моисеем? Ведь сколько бы в древности не клеветали на евреев, никто из античных авторов не приписывал им ложных книг и не сомневался в авторстве Моисея. Этого доказательства Кальвину достаточно для подтверждения древности текстов Ветхого Завета.

Кальвин рассматривает обе части Священного Писания. Ветхий Завет – это Закон, данный Богом для устрашения совести, несет в себе познавательную, императивную нагрузку. Новый Завет несет в себе радость и свет. Свободу Кальвин находит только в Евангелии (кн. 3, с. 263), которое служит для оправдания человека перед Богом без дел Закона (Гал. 2:16). Евангелие не заменяет Закон и не обещает иной путь к спасению; оно подтверждает обещанное в Ветхом Завете и «соединяет тело его с тенью» (кн. 2, с .426). «Закон написан на камнях, а Евангелие – в сердце, следовательно, Закон должен быть отменен, а Евангелие будет вечно (2 Кор. 3:6)».

Для кальвиниста Священное Писание является также набором незыблемых принципов, имеющих «…прямое отношение к правам личности, к собственности, правосудию, различным общественным организациям, их месте и роли в государственном устройстве, отношениям церкви и государства, благосостоянию граждан».

В условиях десакрализации культуры особенно остро встает и задача пересмотра «завета» Бога и Человека. Само понятие десакрализации отнюдь не означает исчезновение в культуре идеи Бога, а предполагает очередную аксиологическую революцию. За Богом-отцом окончательно останется лишь функция креационизма. Строго говоря, его начал «теснить» в свое время уже Бог-сын (Христос). Если в первоначальном иудаизме Бог-отец (символ традиции) отвечал за все, прошлое, настоящее и будущее, то в рамках христианства два основополагающих догмата (креационизм и провиденциализм) были фактически поделены между Богом-отцом и Богом-сыном: «истина» шла от Сына и он становился главным помощником человека и ходатаем за него перед Отцом.

С начала II тыс., особенно в рамках Возрождения, роль Человека все более усиливается, и он постепенно объявляется носителем истины. Как это ни парадоксально звучит, именно Реформация будет способствовать тому, что догмат провиденциализма потеряет большую часть своей значимости. Церковь опустится до каждого человека, но потеряет свое прежнее влияние на политическую жизнь и развитие науки.

Алгоритм первоначальной стадии этого процесса хорошо прослеживается в кальвинистском учении о предестинации (предопределении).

«Предопределение» – один из труднейших пунктов религиозной философии, связанный с вопросом о свойствах Бога, о природе и происхождении зла и об отношении благодати к свободе. Эта идея является универсальным выражением и признанием всемогущества Бога и бессилия человека. Сама проблема издревле занимала умы всего мыслящего человечества и многие греческие мыслители пришли путем логических выводов к абсолютному отрицанию свободы воли человека. Первая система представлений о предопределении появилась еще в рамках иудаизма и предполагала сверхъестественного творца и промыслителя. Она была направлена против античных идей безличной судьбы и космической необходимости. В Ветхом Завете прямо говорится (Исх 20:5; Втор 5:9) о том, что Бог взыскивает на потомках вину отцов, но дети отвечают за вину отцов лишь в том случае, когда следуют их примеру (Лев 26:39). Были и серьезные, в то же время, выступления против учения о предопределении. Так, например, пророк Иезекииль возмущается господствующими в его время взглядами, что "отцы ели незрелые плоды, а у детей оскомина на зубах" (Иер 31:28; Иезек 18:2). Он проповедует полную свободу воли человека: "Наши грехи и наше беззаконие тяготеют над нами, и в них мы погибаем; как же нам ожить?" (Иезек 33:10). Та же мысль содержится и в Плаче Иеремии (3:38). В Ветхом Завете идея свободы воли явно заметна, если не сказать, превалирует. Даже низшая тварь самовольна и непослушна Богу. Перед потопом всякая плоть извратила путь свой на земле, "все, что имело дыхание духа жизни в ноздрях своих на суше", и всех их Бог истребил (Быт 7:22). Змей наперекор Богу нашептывает Еве злые слова. Предвидел ли это Бог? Ряд исследователей, особенно марксистских, сомневаются в этом. После потопа Бог признает, что потоп был напрасен: "не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его" (Быт 8:21). На каждом шагу буквально воля человеческая расходится с волей ветхозаветного Бога. Выводя евреев из Египта, Бог не решается вести их через землю Филистимскую из страха, что они могут вернуться в Египет. Поэтому он ведет их дальней и пустынной дорогой. Свобода воли человека в Ветхом Завете доходит даже до единоборства Иакова с Богом. Ветхий Завет в целом построен на договорном начале между Богом и Израилем. И, в то же время, Ветхий Завет не содержит из всего этого вывода о греховности человеческой природы и необходимости оправдания грешного человека Божьей благодатью. Этот вывод станет основой христианства. «Миф» же о первородном грехе, по выражению Шопенгауэра, остается в еврейской религии «закуской» (hors d'oeuvre).

О постижимости или непостижимости воли Бога рано стали спорить и христиане. Отрицали предопределение саддукеи, настаивавшие на свободе воли (свободе делать добро и зло). Фарисеи же все приписывали Богу и его провидению. По своему пытался объяснить это П. Ф. Преображенский: «Его (саддукейства) нежелание принять учение о будущей жизни и воздаянии крайне характерно для замкнутой и самодовольной земельной знати с ее скептицизмом и блазированностью в духе Экклезиаста. Наоборот, фарисейство со своими упованиями на будущую жизнь, на долженствующий прийти мессианистский переворот было любимой идеологией городских ремесленников, торговцев, за которыми на почтительном отдалении следовал и сельский пролетарий и полупролетарий». Эти идеи, попутно скажем, достаточно широко распространены в марксистской историографии. Так, Ф. Энгельс утверждал, что кальвиновская «догма… была приспособлена к взглядам самых смелых из современных ему буржуа». «Сам он (буржуа) религиозен; религия дала ему то знамя, под которым он боролся с королями и лордами, очень скоро он в религии открыл также средство для обработки душ своих подчиненных в духе послушания всем приказам хозяина-кормильца, поставленного над ним неисповедимым божественным предопределением». Эту мысль по-своему развивает Поль Лафарг: «Логично, что капиталист верит в провидение, внимательное к его нуждам, в бога, который выбирает его из тысяч и тысяч, чтобы осыпать богатствами его праздность и социальную бесполезность. Еще логичнее, что пролетариат игнорирует существование божественного провидения потому, что он знает, что никакой небесный отец не даст ему его ежедневного хлеба… Пролетарий сам для себя провидение. Условия его жизни делают невозможным другое понятие провидения: в его жизни нет, как в жизни буржуа, тех превратностей судьбы, которые как по волшебству выводили бы его из его печального положения… Случаи и непредвиденные удачи, которые располагают буржуа к суеверным идеям, не существуют для пролетариата».

В Новом Завете можно найти оба представления. Апостола Павла можно считать представителем доктрины благодати, спасения верой, а апостола Иакова – представителем противоположной доктрины свободы воли, спасения за заслуги. «Бог спас нас и призвал, – говорит Павел, – не по делам нашим, но по своему изволению и благодати, данной нам во Христе» (2 Тим 1:9), «Бог спас нас не по делам праведности, которые бы мы сотворили, а по своей милости, банею возрождения и обновления Святым Духом» (Тит 3:5), «благодатью вы спасены через веру, и сие не от вас, а божий дар: не от дел, чтобы никто не хвалился, ибо мы его творение, созданы во Христе Иисусе на добрые дела, которые Бог предназначил нам исполнять» (Еф 2:8), "потому что Бог производит в нас хотение и действие по своему благоволению" (Фил 2:13). Иаков говорит об ином: «Что пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? Может ли эта вера спасти его?.. Ты веруешь, что Бог един; хорошо делаешь. И бесы веруют и трепещут. Но хочешь ли знать, неосновательный человек, что вера без дел мертва!» (Иак 2:17).

Ириней Лионский (130-202) утверждал: «По своему величию Бог выше нашего понимания и всякое стремление человеческого разума постичь Его тщетно. Наши слова о Боге не выражают Его сущности, которая остается недоступной для существ сотворенных» (Против ересей I, 11). Критикуя гностиков, он доказывал всеблагость намерений Господа и утверждал, что Бог или демиург не могли создать злой мир с его злой судьбой: если демиург породил злой мир против воли Бога, то Бог не всемогущ; если по его воле – то Бог зол.

Идея абсолютного предопределения впервые появляется у Аврелия Августина как реакция против пелагианства. По представлениям Пелагия человеческая воля получала такое значение, что практически не оставалось места не только действию, но и предвидению со стороны Бога. Провиденциализм Августина оказался первой систематизированной концепцией предопределения и включал в себя учение о благодати или предопределении к спасению избранных, и телеологическую концепцию истории, которая представлялась осуществлением недоступного человеческому пониманию Божественного плана и должна была завершиться концом света и установлением Божьего царства. Подобно ап. Павлу Августин проповедует «спасение даром», не за заслуги, а как акт благодати. Он напоминает, что само слово «благодать» (gratia) означает «дар» и теряет смысл, если под ним понимать воздаяние за заслуги. Способность творить добрые дела дается Богом за веру, но «чтобы иметь веру – этого мы не заслужили никакой верой». «Наша воля, – говорит он, – предвидена Богом в числе необходимых причин». «Число избранных Богом так определенно, что ни одного (человека) нельзя ни прибавить к нему, ни убавить от него». В противоположность учению Иоанна Златоуста о том, что Бог направляет к благодати только хотящего, Августин устраняет участие воли человека в этом деле: воля человека не может сопротивляться посетившей его благодати божественного предъизбрания (Deo volenti salvum facere hominem nullum resistit arbitrium – никакая воля не может сопротивляться Богу, желающему спасти человека).

Вскоре после смерти Августина в монастырях южной Галлии возник спор о пределах человеческой свободы между его ревностными учениками и некоторыми последователями восточного аскетизма. Наиболее крупным представителем нового течения был Иоанн Кассиан (Римлянин, 360-435), основатель монашества в Галлии и один из главных теоретиков монашеской жизни. Будучи учеником Иоанна Златоуста, Кассиан в своих воззрениях на благодать и свободу следовал восточным богословам. Для него учение Августина, отрицающее участие человека в деле собственного спасения и настаивающее на безусловном предопределении, показалось слишком мрачным и безотрадным. Как человек, ведший аскетическую жизнь, он не мог согласиться с тем, что подвиги самоотречения не могут иметь никакого значения. Первородный грех, действительно, повредил природу человека, но не настолько, чтобы он совсем не мог желать добра. В то же время Кассиан признавал необходимость благодати: она дается человеку в том случае, если человек становится достойным ее. Она дается всем, но принимают ее не все, поэтому не все и спасаются. Таким образом, Кассиан отвергал пелагианские представления, но и в августиновском учении видел опасность для нравственности. Августин в последние годы своей жизни активно боролся с этим учением и прозвал его последователей «массилийцами» или «массилианами». Представители схоластики прозвали их полупелагианами. В IX в. вопрос о предопределении снова оказался предметом спора. Ученик выдающегося деятеля Каролингского Возрождения Храбана Мавра по имени Годескальк (Готшальк) на основе некоторых идей Августина пришел к выводу, что Бог может предопределить человека не только к спасению, но и к гибели. Возник спор на тему «Божья воля или человеческая предопределяет человека к гибели и спасению». Учение Годескалька было осуждено Майнцским синодом 848 года. Годескальк был лишен священнического сана, подвергнут бичеванию и осужден на вечное заключение. Спустя 20 лет пребывания в темнице он умер (869 г.), не отказавшись от своих взглядов. Его противником в споре оказался приглашенный реймским епископом Гинкмаром из Ирландии Иоанн Скотт Эриугена (810-877), сделавший акцент на пелагианских представлениях. В своем сочинении «О предопределении» он доказывает, что предопределение относится только к тому, что действительно существует, следовательно, только к добру, потому что зло есть в сущности отсутствие добра. Эта фраза напоминает будущее гегелевское высказывание «все действительное разумно». Католическая церковь старается держаться некоей средней линии. Отрицать свободу воли значит отрицать заслугу праведника и грех грешника; отрицать благодать Божью значит изгнать в конце концов сверхъестественное из религии и свести ее к морали, закону. Бернар Клервосский прямо говорит: «Отними свободу воли и не будет, чему спасаться; отними благодать, и не будет, откуда (ему) спастись». Отсюда некогда Тертуллиан даже грех объявил заслугой: peccando promeremur – без греха нет покаяния, а без покаяния нет спасения.

Идеи августинианства оказались возрождены и развиты в рамках протестантизма. Доктрина предопределения часто рассматривается как основная черта реформатского богословия. Переосмысление католических представлений о предопределении мы можем увидеть у У. Цвингли. Он начал свое пасторское служение 1 января 1519 года в Цюрихе, где в это время свирепствовала чума. Она унесла с августа 1519 г. по февраль 1520 г. по крайней мере четверть населения города, по другим данным, даже половину. В пасторские обязанности Цвингли входило утешение умирающих. Находясь возле больных, Цвингли пришел к выводу, что его жизнь полностью находится в руках Божьих. Сохранилось небольшое стихотворение Цвингли под названием «Чумная песнь» («Pestlied»), датированный осенью 1519 г. Здесь нет воззваний к святым или надежды на заступничество церкви, вместо этого выражена твердая решимость принять все, что Бог пошлет человеку:

«Делай по воле Твоей,

Ибо я ни в чем не испытываю недостатка.

Я – Твой сосуд,

Готовый быть спасенным или уничтоженным».

Мысль об абсолютном суверенитете Бога была развита Цвингли в его доктрине Провидения и особенно в его знаменитой проповеди «О Провидении» («De providentia»). Некоторые исследователи считают, что Цвингли лишь возродил фатализм Сенеки, однако, скорее всего, здесь основой стали послания ап. Павла, в пользу которых приведены и определенные аргументы из сочинений Сенеки. В конечном итоге именно растущий интерес Цвингли к суверенитету Божьему привел его к разрыву с гуманизмом.

Взгляды Ж. Кальвина на данную проблему не просты. Сразу надо отметить, что тот акцент на предопределении, который характерен для кальвинизма в целом, не всегда оправдан в отношении этого реформатора. Последователи Кальвина развили многие его идеи и придали им известную сейчас четкость и категоричность.

Отправной точкой для учения о предопределении в кальвинизме стало учение о Боге, считающееся иногда даже ядром этого христианского направления. Как писал известный немецкий философ Вильгельм Дильтей, кальвинист того времени всегда ставил Бога в центре своих размышлений. Еще в прошлом веке было подмечено, что «подобно тому, как методист отдает приоритет идее спасения грешников, баптист – таинству возрождения, лютеранин – оправданию верой, моравский брат – ранам Христовым, греко-католик – таинству Святого Духа, а римский католик – всеобщности Церкви, кальвинист ставит во главу угла мысль о Боге». Мысль эта основывается на евангельском положении: «Ибо все из Него, Им и к Нему. Ему слава во веки. Аминь» (Рим 11:36). При этом речь идет не о сути Бога, его самосущности (aseitas), а о «всевластии Бога в природной и моральной сферах», его «абсолютном всевластии». Бог – источник любых норм и установлений, абсолютно суверенной воли.

Отношение к Богу в кальвинизме кардинально меняется по сравнению со средневековыми представлениями. В средневековом католицизме происходило совмещение библейского личностного Бога («совершенная сущность») и платоновско-аристотелевских представлений («первопричина всех вещей», «чистое бытие»). Для последователей новых протестантских течений Бог становится личностным партнером человека, которому тот поручает свою жизнь и спасение души. Поэтому для средневекового человека важны онтологические и космологические доказательства бытия Бога, а для нового человека – моральные. По словам С. С. Аверинцева, «с точки зрения протестантизма бог существует потому, что он необходим человеку и человек в него верит (по формуле Лютера «во что веришь, то и имеешь»). По этой причине центральное положение в данных представлениях занимает Иисус Христос и акцент делается на его человеческих чертах. Его порой даже считают «сверхморалистом» и «совершенным учителем». Трактовка взаимоотношений человека и Бога в средние века была абстрактно-юридической. В кальвинизме речь идет не об оплате услуг, а о свободном даре. Бог теперь требует от человека полного и безусловного доверия и под верой понимается уже не рациональная, умственная убежденность, а чувство «пребывания в руках Божьих», охватывающее всю душу человека. В средневековой религии соответственно акцент делался на культе и аскезе, которые требовали особого магического посвящения. В новых учениях этот акцент делался уже на сиюминутной жизни. С крещением каждый христианин становится «священником». По словам М. Лютера, «все мы посвящаемся в священство», «служить Богу есть не что иное, как служить ближнему, будь то ребенок, жена, слуга… любому, кто телесно или душевно в тебе нуждается; и это есть богослужение». Отсюда в кальвинизме, как и в других протестантских учениях, большее значение начинает иметь, по словам С. С. Аверинцева, «домашняя религиозность» и «слышимое таинство», т. е. проповедь. Меняются и некоторые конкретные представления. Так, например, покаяние понимается уже не как наказание, а как готовность раскаяться, внутренний процесс. В итоге можно повторить слова, сказанные еще в прошлом веке, что для Кальвина новое богопонимание «было не столько выводом из какой-то богословской теории, глубоко продуманной им самим или кем-то другим, сколько следствием фактов, естественное действие которых нельзя было задержать» (Ч. Берд).

Свое обращение в христианство Жан Кальвин приписывает Божественному Провидению. Он утверждает, что был глубоко предан «папским суевериям» и лишь действие Божие смогло освободить его. Бог «усмирил его сердце и привел его к подчинению». Здесь уже присутствует тот же акцент, что характерен и для всей Реформации: бессилие человека и всемогущество Божие. Именно эти идеи и развиты в доктрине предопределения Кальвина.

Широко бытует представление, что предопределение занимает центральное место в богословских мыслях реформатора, между тем более глубокий анализ его произведений позволяет сделать вывод, что оно является лишь одним из аспектов его доктрины спасения. Это выявляется уже при сравнении его взглядов со взглядами Аврелия Августина, которые он в достаточной степени развивает.

Августин говорил, что человек после грехопадения стал подобен не только Богу, но и Дьяволу. Поскольку человечество с тех пор стало испорченным и бессильным, стала необходима для спасения Божья благодать. Но благодать эта дается не всем. Августин использует термин «предопределение» в значении выборочности дарования Божественной благодати. Он указывает на особое Божественное решение и действие, при помощи которых Бог дарует свою благодать тем, кто будет спасен. Мимо остальных проходит. Он не осуждает их, а лишь не спасает. Таким образом, по Августину, предопределение относится лишь к Божественному решению об искуплении, а не к оставлению оставшейся части падшего человечества.

Кальвин в соответствии со строгой логикой считает, что Бог не может не решить эту проблему: искупать или осуждать. Бог активен и потому активно желает спасения тех, кто будут спасены и проклятия тех, кто спасены не будут. Поэтому предопределение является «вечным повелением Божиим, которым Он определяет то, что Он желает для каждого отдельного человека. Он не создает всем равных условий, но готовит вечную жизнь одним и вечное проклятие другим». Одним из центральных в рассуждениях Кальвина является подчеркивание милости Божьей. Если для Лютера милость Божья выражена в том, что он оправдывает грешников, т. е. людей, которые недостойны такой привилегии, то для Кальвина эта милость проявляется в решении Бога спасти отдельных людей, независимо от их заслуг, независимо от того, насколько тот или иной человек достоин того. Если для Лютера милость Бога проявляется в том, что он спасает грешников, несмотря на их пороки, то для Кальвина в том, что Бог спасет отдельных людей, несмотря на их заслуги. И Лютер, и Кальвин рассматривают и отстаивают милость Бога с разных точек зрения, но принцип их рассуждений один и тот же.

Доктрина предопределения не была центральной в богословии Кальвина, но именно она стала ядром более позднего реформатского богословия. Во многом это произошло благодаря таким авторам, как Петр Мартир Вермилий (Petrus Martyr Vermilius, 1500—1562) и Теодор Беза. Примерно с 1570 г. тема «избранности» стала доминировать в реформатском богословии. Это привело к тому, что стало формироваться новое понимания выражения «избранный народ». Теперь «избранным народом» Бога стали считаться реформатские общины, а доктрина предопределения начала выполнять ведущую социальную и политическую роль, каковой не обладала при Кальвине.

Свою доктрину предопределения Кальвин излагает в третьей книге «Наставлений в христианской вере» издания 1559 г. как один из аспектов доктрины искупления через Христа. В самом раннем издании 1536 г. она рассматривается как один из аспектов доктрины провидения, но с 1539 г. она рассматривается как равноправная тема.

Рассмотрение Кальвином «способа получения благодати Христа, преимуществ, которые она с собой несет и результатов, к которым она приводит» предполагает, что имеется возможность искупления за счет того, что достиг Христос своей смертью на кресте. Кальвин подробно обсуждает то, каким образом эта смерть может стать основанием для человеческого искупления.

Основная мысль заключается в том, что Бог достиг искупления греховного человечества именно через смерть Христа на кресте. Другим каким-либо способом достичь искупления было невозможно.

«Сотериология» (от греч. soteria – спасение) связана с пятью основными образами:

Образы победы. Христос одержал победу над грехом, смертью и злом через свой крест и воскресение. Верующие благодаря своей вере могут разделить эту победу и претендовать на нее как на свою собственную.

Образы нового состояния. Благодаря своей покорности на кресте Христос достиг прощения для грешников. Они освобождаются от наказания и получают статус праведности перед Богом.

Образы измененных личных отношений. Человеческий грех принес отчуждение от Бога. «Бог во Христе примирил с Собою мир» (2 Кор 5:19). Это сделало возможными обновленные отношения между Богом и людьми.

Образы освобождения. Как Христос освободился из плена смерти, так и люди освобождаются от оков греха.

Образы восстановления целостности. Через смерть Христа достигают целостности те, кто расчленены грехом. Христос лечит раны людей, восстанавливая целостность и духовное здоровье.

Затем Кальвин переходит к обсуждению того, какую пользу человек может извлечь из смерти Христа, т. е. начинает рассматривать способы осуществления искупления. Эти вопросы он рассматривает в такой последовательности: вера, перерождение, христианская жизнь, оправдание, предопределение. Этот порядок как раз и говорит о стремлении реформатора логически выйти на смысл предопределения.

Самой доктрине предопределения Ж. Кальвин придает подчеркнуто мало значения и в своем изложении уделяет всего четыре главы (главы 21-24 третьей книги). Он обозначает предопределение как «вечное повеление Божие, которым он определяет то, что Он хочет сделать с каждым человеком. Ибо он не создает всех в одинаковых условиях, но предписывает одним вечную жизнь, а другим – вечное проклятие». Предопределение Кальвин называет «dectum horribile», что надо переводить не буквально «ужасное повеление», а как «внушающее благоговение».

Любопытна логика рассуждений Жана Кальвина. Можно было бы ожидать, что сначала он будет рассматривать само Божественное предопределение, а уж потом все вытекающие отсюда следствия – веру, оправдание и т. д. Но он идет другим путем. Сначала он рассматривает доктрины благодати и оправдания верой. Он считает, что предопределение является не продуктом человеческих размышлений, а тайной Божественного откровения. По этой причине к тайне надо идти от конкретных вещей и фактов, а не наоборот. Здесь мы может увидеть не какой-то реликт средневекового сознания, а своеобразное «возрождение» раннехристианского акцента на «истине», подчеркивание величия Бога и ничтожества любых человеческих средств и схем познания его воли. Вера в предопределение является окончательным результатом освященных Писанием размышлений о влиянии благодати на людей. Человек предназначен быть «сосудом воли Божьей». В результате первородного греха он утрачивает образ Божий и способность быть «зеркалом Божественной власти».

Такая логика размышлений доказывается, по Кальвину, и опытом. А опыт показывает, что Бог не оказывает влияния на отдельное человеческое сердце. Значит ли это, что Бог обладает какой-то недостаточностью? Кальвин отрицает в свете Писания малейшую возможность какой-либо слабости или несоответствия со стороны Бога или Евангелия. Это всего лишь отражает тайну, по которой одним предопределено принять обещания Божьи, а другим – отвергнуть их: «Некоторым предназначена вечная жизнь, а другим – вечное проклятие».

Подобные рассуждения и сама логика, строго говоря, не являются кальвиновским нововведением. «Современная августинианская школа» в лице Григория Риминийского и др. тоже учила о доктрине двойного предопределения. Кальвин сознательно берет это положение и развивает его далее. Он подчеркивает, что выборочность Бога проявляется не только в вопросе о спасении. Во всех областях жизни, пишет он, мы сталкиваемся с непостижимой тайной. Почему одни оказываются более удачливыми в жизни, чем другие? Почему один человек обладает развитым интеллектом, а другой – нет? Почему одного младенца подносят к груди, полной молока, а другой страдает недоеданием?

Пытаться объяснить тайну – значит предполагать, что есть какой-то закон над Богом или даже вне Бога. На деле же Бог находится вне закона в том смысле, что его воля является основанием существующих концепций нравственности. Следовательно, утверждает Кальвин, предопределение должно быть признано основанным на непостижимых суждениях Бога. Нам не дано знать, почему Бог избирает одних и осуждает других. Он свободен выбирать кого пожелает, иначе его свобода станет подвержена внешним соображениям и Создатель будет подчиняться своему Созданию. Тем не менее, его решения отражают его мудрость и справедливость, которые поддерживаются предопределением, а не вступают с ним в противоречие. Можно сказать, что здесь Кальвин довел до логического конца рассуждения Годескалька. Если Годескальк учил о «предопределении к осуждению», а не о «предопределении к греху», то, по Кальвину, Бог не только попускает зло, но и движет злой волей. Homo justo Dei impulso agit, quod sibi non licet; cadit, igitur, homo Dei Providentia sic ordinante. Однако, все эти понятия «грех», «преступление», «закон» к Богу в данном случае не должны применяться. Бог не есть причина греха и для Бога не может быть закона, следовательно, нет и преступления: Deus ipse sibi lex est. Грех и понятие о нем имеют место только в тварях.

Причины и основания такого подхода реформатора к данной проблеме, как, впрочем, и к другим, надо искать в распространяющемся рационализме. Реформатские богословы столкнулись с необходимостью отстаивать свои идеи не только в борьбе с католическими оппонентами, но и в спорах с лютеранами. Аристотелевская логика, возрожденная гуманистами разных стран, превратилась в достаточно надежного союзника Кальвина и его последователей. На примере рассуждений Кальвина о предопределении мы можем обнаружить то новое, что приходит с протестантами в христианское богословие.

Основная роль в нем начинает отводиться человеческому разуму. Христианское богословие представляется в виде логически состоятельной, рационально защитимой системы, выведенной из силлогистических умозаключений, основанных на известных аксиомах. Богословие начинает основываться на философии, почему реформатских авторов все чаще начинают называть философскими, а не библейскими богословами. Богословие начинает разрабатывать метафизические и умозрительные вопросы, связанные с природой Бога, его влиянием на человечество.

Таким образом, отправной точкой богословия становятся общие принципы, а не конкретные исторические события. Даже Кальвин, строго говоря, еще «старомоден», ибо сначала сосредотачивается на конкретном историческом феномене Иисуса Христа и лишь потом переходит к исследованию его значения. Но уже Теодор Беза начнет с общих принципов, а потом будет рассматривать их последствия для христианского богословия. На примере Кальвина – Безы мы видим, как в богословии происходит переход от аналитически-индуктивного метода к методу синтетически-дедуктивному, который станет основным в более позднем протестантизме.

В сказанном, видимо, надо искать и одну из причин разногласий между кальвинизмом и лютеранством и последующих успехов именно кальвинизма на международном поприще. Для лютеранства «избрание» осталось человеческим решением возлюбить Бога и в этом отношении данное течение не оторвалось окончательно от средневековых суждений. Для кальвинистов данный термин означает не человеческое, а Божественное решение избрать определенных людей. Лютеране никогда не имели того чувства «богоизбранности», какое мы видим в кальвинизме, и соответственно были скромнее в своих попытках расширить сферу своего влияния. «Реформатская доктрина об избранности и предопределении, несомненно, была ведущей силой великой экспансии Реформатской Церкви в семнадцатом веке».

Тем самым снова создается (пока как проблема!) крест из горизонтальной и вертикальной моделей истории, что дает возможность для нового витка развития цивилизации. Здесь необходимо было осмыслить новую структуру библейского текста. Если раньше понятие «Ветхий Завет» означало «ветхий годами», т. е. прошедший длительную историческую апробацию и дающий подтверждение действенности и перспективности базовых идей, то теперь, в условиях достаточно стремительного ухода аграрной, локальной и замкнутой формы цивилизации, которую этот текст нормировал, он в своей рецептурной части (речь идет о конкретных социально-этических предписаниях) либо фактически объявляется устаревшим, либо требующим перетолкования. Его значение фактически сводится к онтологии. Бог-отец создал мир, но истину принес Бог-сын. Ветхозаветная аксиология (даже на уровне Десяти заповедей) должна была быть переосмыслена, но и аскетически-космополитическая аксиология Христа заменить ее не могла. Обе аксиологические системы должны были быть приведены в согласие. Обязательными условиями этой операции становятся новый перевод канонического текста, новое видение образа Христа и переосмысление его идей.

В этом плане необходимо обратить внимание на то, что эти изменения на самом деле начались задолго до Реформации. Уже к XI в., когда происходит формальное отделение католицизма от православия, принятие Западной Европой догмата filioque (о нисхождении святого духа и от Сына) и попытки с помощью «крестовых походов» объединить разрозненный христианский мир под эгидой западной церкви, можно говорить о вычленении из аморфной «христианской» цивилизации ее дочерней ветви – западноевропейской или «католической». Достаточно авторитарную и моноцентричную культурную модель фактически возглавил «свой» Бог – Христос. По сути, была произведена рокировка двух базовых христианских идей, и на первое место вышла идея провиденциализма, существенно связанная с образом Христа, а идея креационизма, более существенная и значимая для создания первоначальной модели цивилизации и, быть может, еще более важная для развития ее полицентрического варианта (например, исламской цивилизации[31]), отошла на задний план.

В итоге именно во время Реформации Ветхий Завет реально отходит на задний план и начинает прочитываться через евангельские тексты. Фактически усиливается акцент не на онтологии, а на аксиологии, что неудивительно, ибо задачу объяснить устройство мира берет на себя нарождающаяся наука. Вплоть до XIX в. она ограничивается только этой задачей, но с окончательной победой капиталистических социальных и экономических отношений и закладыванием основ тех изобретений и теорий («открытие» электричества, атома, информационный взрыв в области военного дела, самолетостроения и т. п.), которые преобразили практически всю планету к концу тысячелетия, именно на науку возлагается обязанность объяснить и происхождение мира, что она и делает достаточно успешно, но фактически лишь до середины последнего столетия.

На складывание нового цивилизационного синтеза онтологии, аксиологии и гносеологии повлияло и то, что прежние его формы фактически не работали. В рамках поздней античности сложилась триада символов «Рим – Афины – Иерусалим».

Это была практически первая (в рамках имперского «мира») попытка создать цивилизационный синтез онтологии, аксиологии и гносеологии. «Афины», бывшие символом античной культуры и своеобразным экономическим центром Средиземноморья, дали понятие «космоса» как оптимально устроенного и закономерно развивающегося миропорядка, не дав однако внятного ответа на вопрос о его происхождении. Иерусалим стал символом цивилизации как «мира» в результате «мирного сосуществования» различных народов на основе определенного комплекса идей, впоследствии этот фактор будут способствовать тому, что он станет восприниматься как сакральный центр цивилизации («Святая Земля»). Римоцентричная модель средиземноморской культуры синтезировала различные культурные потоки, развивавшиеся достаточно хаотично («язычество» как «столпотворение богов», т. е. культур), и стала выстраивать их иерархию.

Европа в отличие, например, от Китая не знала серьезных военных вторжений. Если в Китае приход к власти любой очередной династии был связан так или иначе с передвижениями кочевников, то в истории Европы внешний фактор был выражен в форме культурной экспансии, что, возможно, было одним из факторов, стимулировавших более интенсивное и динамичное культурно-идеологическое развитие субконтинента.

В средневековый период европейский мир столкнулся не столько с опасностью военных вторжений, сколько с культурным вызовом соседних территорий («варварская» кельто-германская культура, объявленная впоследствии языческой по чисто формальным признакам, православный и мусульманский миры, пассионарные вызовы монголов и тюрок). Каждая из этих культур имела свою картину мира и была предельно опасна для того этнокультурного конгломерата, который именуется цивилизацией. Здесь нужно было не столько обосновывать наличие сверхъестественного как причины возникновения мира (каждая из этих культур была немыслима без этой идеи), сколько оказать сопротивление излишнему рационализму в понимании развития физического мира. Наиболее опасной оказалась атака мусульманского свободомыслия, которая, однако, была небезуспешно отбита схоластикой, особенно трудами Фомы Аквинского, блестяще доказавшего логически действенность идеи Бога как надъестественной сверхличности, творящей этот мир и руководящей им. Это было сделать действительно не так трудно, ибо Ибн Рушд (Аверроэс), спровоцировавший это направление мысли своими комментариями к Аристотелю, опирался на античный опыт, а христианство уже имело опыт борьбы с греческим «язычеством». Однако гораздо опаснее был вызов со стороны собственно европейского городского свободомыслия, которое развивалось двумя путями. Прежде всего, это критика практики церкви и ее «аскетических» представлений о морали. Но гораздо опаснее было развитие светского знания, особенно точных и естественных наук (математики, физики, химии). Хотя наука и находилась в младенческом состоянии, она уже фактически сформулировала культурообразующий вопрос о происхождении мира, не опираясь на «гипотезу о Боге» (выражение Лапласа). Утверждать это категорически было в то время еще небезопасно и невозможно в силу того, что необходимо было еще собрать обширный материал для анализа. Основным методом сбора этого материала будет так называемое «наблюдение» (особенно действенное у Леонардо да Винчи). Лишь в XVII в. будет сформулирован новый метод экспериментального исследования действительности.

Ко времени Реформации в этом плане, безусловно, можно говорить о конфликте двух систем – старых ответов и новых вопросов. Это значит, что в европейской культуре сложились два конфликта – аксиологический и онтологический. Кроме того, они и между собой находились в конфликте, поскольку в классическом средневековье произошел разрыв этики и практики, т. е. прежнего синтеза религии и науки. В результате этого своеобразного бунта науки образование все больше отрывалось от воспитания. Онтология и гносеология естественно требовали не только примирения, но и выстраивания нового гносеологического механизма, что означало, следовательно, выстраивание нового педагогического механизма. Сделать это было не просто, поскольку в Европе имела место культурная дезинтеграция, связанная с формированием национальных культур.

Складывавшиеся в так называемое «осевое время» крупнейшие евразийские «миры» (латинский, православный, мусульманский, буддийский, дальневосточный) господствовали в рамках так называемого «средневекового» периода истории Евразии. Их взаимодействие было минимальным в период господства самодостаточных и максимально замкнутых (автаркизованных) «миров»[32], но, начиная с эпохи Великих географических открытий, когда инициируется формирование моноцентричной (европоцентричной) модели мировой экономической системы, отношения между цивилизациями носят все более интенсивный и конфликтный характер.

К середине II тыс. в Европе складывается непростая ситуация. По мере формирования национальных государств, в каждом из которых образуется мощная и оригинальная культура, начинает складываться полицентричная культурная модель, в чем-то подобная модели мусульманской цивилизации. Если учесть, что идет военно-идеологическое укрепление соседних цивилизаций (мусульманской и православной), то идеологическая дезинтеграция могла существенно ослабить цивилизацию. Этого не произошло, так как на смену религиозной базе приходит набор светских социальных и политических идей, опиравшихся уже не на «промысел Божий», а на идеологию научно-технического прогресса. Уже на первых порах это дает Европе превосходство в военном деле и промышленном производстве. Идущие одновременно военная, промышленная и идеологическая революции за полтора столетия (к середине XVII в.) преобразили Европу и позволили ей начать активную экономическую экспансию в различные районы земного шара. Западу помогла и «военная революция». Запад к XVII в. (после Реформации и Возрождения) пошел по пути либерализма: на первом плане идеи свободы и толерантности, происходит переход с эволюционного пути на инновационный (культивирование таких интенсивных факторов, как наука и техника), формирование гражданского общества, безусловно, господствует частная собственность, труд считается главной ценностью, а не простой бытовой нормой. В результате происходит мощный научно-технологический рывок и формирование либеральной демократии. Практически вся история Запада – серия мощных мозговых штурмов (адаптация иудейско-христианских идей, выстраивание на протяжении средних веков непротиворечивого комплекса романского и германского «начал», т. е. культурных конструктов, Возрождение, Реформация, Просвещение как механизмы выстраивания нового синтеза и его шлифовки). С XVIII в. незападный мир начинает зависеть от Запада, а не наоборот.

Фактически медленно, как всегда бывает в истории, шел процесс складывания нового глобального порядка, на первой стадии которого мы все еще находимся. Для этой стадии характерны многократные попытки установления гегемонистской модели мирового господства. Уже в XIV в. войны между королями сменились войнами между народами (выражение Р. Р. Палмера). Сначала они осуществлялись в рамках европейско-христианского мира (наполеоновские войны), но в прошедшие столетия наметились и желания распространить собственные модели развития на всю планету (гитлеровский рейх, советская марксистская модель, западная демократия).

Судьба Библии претерпела сложную и неоднозначную судьбу в период от XVI до XVIII вв., т. е. от Возрождения и Реформации до Просвещения. Сразу следует отметить, что каждое из этих понятий имеет свою длительную историю, и «современное» звучание они получили в эпоху Просвещения, которая заложила мощный фундамент для терминологии нововременного общества. Но общее у этих понятий и то, что они, как и обозначаемые ими эпохи, на самом деле тесно связаны друг с другом. В определенном смысле, они «враждебны» друг другу, и это не случайно. Связь эта амбивалентная. И речь не только о своеобразном антагонизме Возрождения и Реформации. В Просвещении во многом идет отказ от идей гуманистов, а просветители не любят и гуманистов и реформаторов. Гуманистическая трихотомия (деление истории на древность, средние века и новое время), особенно в интерпретации Христофора Целлариуса (Келлера, 1688 г.), концом средних веков считала Реформацию. Просвещение же устами Вольтера объявило Средневековье чистым порождением религии или глупости (синоним религии), ибо религия есть не более чем изобретение «первого мошенника, встретившего первого дурака», а богословские споры всего лишь нелепые столкновения «папистов, которые едят бога вместо хлеба, лютеран, съедающих бога вместе с хлебом, и кальвинистов, которые кушают хлеб, но совсем не кушают бога». «Противостояние» обусловлено тем, что эти три феномена вместе составляют особую эпоху, но находятся как бы на разных ее полюсах.

Это одна из так называемых «переходных эпох», которые Т. Н. Грановский называл «печальными», полными «трагической красоты». Большинство исследователей отмечают значение этих эпох в наличии и борьбе нисходящей и восходящей тенденций. Эта позиция в понимании «решающих исторических этапов» сформировалась еще на заре христианской цивилизации и была закреплена гуманистической культурой Италии XIV–XVI вв. Именно итальянские гуманисты с культурологической точки зрения увидели и обосновали качественное отличие двух культурных потоков. В рамках нововременной исторической и культурологической мысли, особенно марксистской, этот подход был обоснован и со стороны экономики, политики, социальной сферы.

Границами этой переходной эпохи и являются тандем Возрождение / Реформация (нижняя граница) и Просвещение (верхняя граница). «Открывающий» и «закрывающий» этапы антагонистичны по своим методам и целям. В XIX–XX вв. горячо спорили о том, с чего именно начинается «правильная» нововременная культура – с Возрождения или Реформации. Ранке, Готхейнс, Бурдах и ряд протестантских ученых, подчеркивая неразрывную связь Реформации и Возрождения, заявляли, что новая история Европы начинается Реформацией. Трельч, Э. Гарен стояли на прямо противоположных позициях. Наиболее ярко противоположную точку зрения выразил Б. Кроче, ставивший Возрождение выше Реформации по культуре языка, мышления, искусства. «Возрождение» и «Реформация» в данном случае выступают, прежде всего, как культуры «снятия» прежней модели «культуры», тогда как новая культурная парадигма будет окончательно оформлена в рамках «Просвещения». Это характерно вообще для переходных эпох. Гегель настаивал на диалектическом отрицании в развитии человечества и даже предложил соответствующий термин – «снятие» (Aufhebung). «Снятие» есть уничтожение старого, но сохранение и обязательное использование всего «жизнеспособного» на новой стадии развития. Цикличность, по Гегелю, «идущее вспять обоснование начала и идущее вперед дальнейшее его определение». По словам М. Вебера, происходит, «расколдование» (Entzauberung), иначе говоря, рациональное переосмысление сложившейся иррациональной культуры, но в итоге «всегда приспособление к себе» (Ж. Деррида). Цивилизация «в себе» станет цивилизацией «для себя». Так, И. Христос фактически обвиняет прежнюю культуру в бездуховности, когда требует «искать духа» («Блаженны нищие духом», т. е. ищущие духа). Для Тертуллиана (III в.) «душа, не приобщенная к культуре, есть христианка». Он – носитель «абсурдной» (лат. ad absurdum – «исходящее от глухого») культуры, которая не «слышит» «разумное». Для Ж.-Ж. Руссо девиз «Назад к природе!» означал, что прежняя культура извращает человека. Коммунисты требовали разрушить прежний «мир насилия».

Именно это обстоятельство и повлияло отчасти на существование непонимания того, что такое Возрождение (формула Ипполита Тэна: «Мы не способны полностью оценить гений Возрождения»). Л. М. Баткин даже назвал проблему Возрождения «одной из самых драматических проблем исторического сознания XX в.».

В условиях всестороннего кризиса, обусловленного переходом западной цивилизации на новую стадию развития, перед обществом стояла задача, не отказываясь от базовых идей, устранить ту общественно-культурную модель, которая не соответствовала новым реалиям. Как правило, это осуществляется посредством так называемого «возрождения».

Европа была слабой окраиной евразийского мира, добиваясь изменения природно-географических условий техническими средствами. Одновременно развивается одна из основных идей Пятикнижия Моисеева о самодостаточности и совершенстве созданной цивилизации («дабы хорошо было нам во все дни, дабы сохранить нашу жизнь, как теперь» – Втор. 6 : 24). Все европейское начинает противопоставляться не только азиатскому, но и всему миру, не только в религиозном отношении, но и в общекультурном плане. С подачи Нового Завета активно используется миссионерская идея, которая постепенно перерастает в культуртрегерскую и идейно экспансионистскую («свет с Запада»). Так или иначе, это синтезируется в понятие nuevo mundo («нового света»), что особенно заметно на американском материале, когда новый материк становится одновременно и зоной распространения латинско-христианской культуры и местом строительства общества, лишенного прежних «недостатков».

Само понятие десакрализации отнюдь не означает исчезновение в культуре идеи Бога, а предполагает очередную аксиологическую революцию. За Богом-отцом окончательно останется лишь функция креационизма. Строго говоря, его начал «теснить» в свое время уже Бог-сын (Христос). Если в первоначальном иудаизме Бог-отец (символ традиции) отвечал за все, прошлое, настоящее и будущее (тетраграмматон «яхве» как формула «жил, жив, будет жить»), то в рамках христианства два основополагающих догмата (креационизм и провиденциализм) были фактически поделены между Богом-отцом и Богом-сыном: «истина» шла от Сына, и он становился главным помощником человека и ходатаем за него перед Отцом. Хотя «нога Христа ни разу не ступала на землю Запада»[33], именно он, пожалуй, первым (по крайней мере, так зафиксировано в литературе) попытался найти алгоритм «поиска истины» не в замкнутом и узком этническом пространстве, а в обширном и динамичном «мире».

Роль Человека все более усиливается, и именно он постепенно объявляется носителем истины. Церковь опустится до каждого человека, но потеряет свое прежнее влияние на политическую жизнь и развитие науки.

Возрождение и Реформация выполнили ряд стоящих перед обществом задач. Они не только скомпрометировали предшествующую социокультурную модель, выступив в роли своего рода «культур-убийц», но и сохранили необходимое для ее «обновления» и дальнейшего развития латинское понимание культуры и ее базовых сакральных и секулярных идей. Субъективно стремясь спасти прежние религию и церковь, они пытались привести их в согласие с новой эмпирикой и таким образом создать непротиворечивую с точки зрения предшествующей культуры картину физического и социального мира. Именно этим обусловлен их особый интерес к миру человека, к наукам, этике и политике. Их «уход» в значительной мере был связан с этим противоречием, с субъективной верностью религиозной картине мира и объективной работе по ее фактическому уничтожению. Именно этим и обусловлены их принадлежность «средневекововому» периоду и «переходный» характер. Они выступили в роли своего рода «дворников», которые, убирая накопившийся культурный «мусор», иначе говоря, стремясь привести в порядок уже излишне «разбухшую», хаотично развивавшуюся и в итоге малоуправляемую культуру, обнаружили «гниль» в самом фундаменте этой культуры. Запад к XVII в. (после Реформации и Возрождения) пошел по пути либерализма: на первом плане идеи свободы и толерантности, происходит переход с эволюционного пути на инновационный (культивирование таких интенсивных факторов, как наука и техника), формирование гражданского общества, безусловно, господствует частная собственность, труд считается главной ценностью, а не простой бытовой нормой.

Просвещение фактически построит иное здание культуры за счет нового синтеза этики, литературы, политики, даст в итоге новое понимание старым терминам (наука, творение, провидение, политика, этика, государство и др.) и в результате окончательно создаст новой парадигму, которой суждено достаточно непротиворечиво работать в рамках так называемой «новой истории». Это действительно особая эпоха в истории Европы, хотя содержание ее шире, чем понималось до сих пор. «Новая» история как особая эпоха в истории Европы, – «обновленная», т. е. сумевшая произвести ревизию всего своего предшествующего цивилизационного наследия, невероятно эффективно его использовавшая, неизбежно могла существовать только до тех кардинальных мировоззренческих, геополитических и этнокультурных изменений, которые произошли в предшествующем столетии. В XX в. культурное, научное и социальное развитие бывшего «христианского» мира пошло по сценарию, аналогов которому никогда еще не существовало ни в одной цивилизации. Проще говоря, всю историю снова можно разделить на две «эры», границей которых и будет XX век. Она не изменила свой вектор, но развивается совершенно по иным законам.

В соответствии с этой парадигмой и будет осуществляться социально-политическое и этико-культурное переустройство Европы.

Аналогией этой эпохе является период «раннего христианства» (первая половина I тыс. н. э.). Религиозно-философские синтезы поздней античности (гностицизм, неоплатонизм, неопифагореизм и др.) и христианство выступили в роли тогдашних «возрождения» и «реформации», а готские «ренессансы» и патристика сыграли роль итогового «просвещения». По срокам эти периоды тоже примерно одинаковы: I–VI и XIV–XVIII вв. В период «раннего христианства» формировалась «средневековая», «христианская» парадигма. Эпоху становления («вывихнутый век») всегда трудно анализировать, ведь «космос» рождается в «хаосе», нет единого и единственного критерия, и результат становится очевидным лишь к концу периода. Это переходный период подобен младенчеству, первым 3–5 годам. Не случайно для Христа идеалом был младенец, ребенок. Как ребенок формируется «в семье», в присутствии нескольких взрослых с разными подчас педагогическими и ценностными ориентирами, так и формирование новой парадигмы как организация культурного пространства идет на базе территории высокого уровня развития культуры, социума (ВНУТРИ СИСТЕМЫ!) и одновременно ее кризиса («язычество» в Западной Римской империи) и усиления конвергенции культур в форме «варваризации» и распространения восточных культов, т. е. культурного наступления с севера и востока.). Потом начинается обратное движение на север и восток в форме «христианизации». Так и «модернизация» в форме гуманизма начинается там же, в Италии, но как форма освобождения культуры от влияния северных «варваров», а потом уходит «за горы» (Альпы), где в классической, итальянской форме распространения не получает. И Просвещение там, с точки зрения зачинателей культурной революции, является «уродливым». «Маятник» в эту эпоху совершил свой второй цикл.

Просвещение не просто страница истории европейской культуры, его влияние носит как минимум евразийский характер. Идея единства Просвещения для всех народов исходит, прежде всего, из самого характера просветительской культуры, в рамках которой впервые был окончательно сформулирован общечеловеческий подход: ее объектом становилось все человечество, а не только христиане, белые люди или оседлые народы. Его идеи в XIX–XX вв. воспримут через Россию народы Средней Азии и Кавказа, а через европейских путешественников и миссионеров – латиноамериканцы и африканцы. Именно в США его идеи достигнут максимального развития. Это было время окончательного становления национальных государств и потому любое национальное Просвещение неизбежно делало акцент на освободительном движении: в области идеологии – от «церкви», «феодалов» и др., в области политики – от «империи», т. е. общеевропейского универсализма, к которому Европа сейчас опять тянется, т. е. в настоящее время мы наблюдаем в некотором смысле антипросветительскую реакцию и ревизию. Шла активная борьба против двух универсальных сил – единодержавия (монархии, тирании и др.) и единобожия (Бога-Отца) и замена их на национальные конструкции с акцентом на идеях государства, «народа», «национального духа», самобытности этноса.

Заимствование просветительских идей приводило подчас к парадоксальным результатам. Так, Россия фактически присваивает себе право трактовки европейской истории (работы Н. Я. Данилевского, Л. Мечникова, советский марксизм, сочинения Л. Н. Гумилева и др.).

Просвещение, по сути, составило новую производственную программу для цивилизации. Оно оставило базовые идеи Прогресса, Бога, Космоса, Человека, Бытия, Любви, Эволюции, Причинно-следственного Порядка, Начала, Цели, Последовательности, Логики, Морали, Мира и др., но пересмотрело четыре основных идеи (Теизм, Теоцентризм, Креационизм, Провиденциализм) и осуществило ревизию традиционных дихотомий (Бог и Человек, Бог и Мир, Человек и Мир). Если в период средних веков на первом месте были две первых дихотомии (Бог и Человек, Бог и Мир) и прогресс был обусловлен и зависел от «помощи» Бога, то теперь окончательно наверх выходит Человек – Мир.

В Новое Время дедукция осуществляется уже на основе идеи не Бога, а Человека. Первые две дихотомии объявляются вымышленными. Происхождение мира связывается не с Богом, а с законами развития Материи, провиденциализм опускается с космического уровня до уровня отдельного человека, и прогресс обусловлен действиями только человека.

Европейская цивилизация отличается от других тем, что во всем видит причинно-следственный порядок. По этой причине в ее истории сосуществуют и даже борются два видения этого порядка.

1. Движение от Бога как начала и причины мира через причинно-следственный порядок в самом мире к Богу же как цели (телеология, «идеализм»).

2. Движение от Человека как «царя природы», наводящего порядок в хаосе несотворенного мира и управляющего всеми остальными «неразумными тварями», к Человечеству как повелителю Вселенной и достижение конца истории как построение единой для всего человечества и идеальной, вечной модели (коммунизм, правовое государство).

В средние века господствует первый, но в рамках городской культуры и схоластики начинает пробивать путь второй (во многом с подачи северных ренессансов). Просвещение, отказавшись, по сути, от Начала всех Начал за пределами Мира (Бог), ищет его ВНУТРИ мира, хотя схоластика в свое время (Фома Аквинский) блестяще доказала ЛОГИЧЕСКИ, что первоначала в самом мире нет и быть не может.

Вместо базовой идеи (Бог) берется идея Человека и делается попытка выстроить на ней новую парадигму. Этот уникальный и невиданный эксперимент продолжается доныне. Отрицая диффузию (Божью волю) как причину возникновения мира, культура априори и бездоказательно (если не считать античной полемики) первоначалом назначает в физическом мире АТОМ, а социальном – ИНДИВИДА. В этом есть определенная последовательность дискурса: если невозможно объяснить происходящее внешними причинами (логика традиционного общества), ищут причины внутри общества (нововременная логика). Соответственно иначе начинают прочитываться библейские тексты. Уходит «Библия в тонзуре», описывающая историю как результат «воли Бога», она начинает рассматриваться как источник «общечеловеческих ценностей», «первая в истории человечества конституция». По сути, идет сакральное обоснование уже Человека как Творца. Европейское Просвещение, отказавшись, по сути, от Начала всех Начал за пределами Мира (Бог), ищет его ВНУТРИ мира.

Человечество окончательно выходит из сферы действия циклов физического мира и открывается новый ракурс видения мира. Отсюда в культурной парадигме новые акценты на ЭКСПЕРИМЕНТЕ (действии ВНЕ природных циклов), господстве над природой, Человеке-Творце, научно-техническом прогрессе. Новое познание – уже не познание природных циклов и подстраивание под них, а осмысление природы как партнера, а потом и врага (переход от космофилии к космофагии). Это познание объясняется и обрамляется рамками «прогресса» и «службы человечеству». Считалось, что осуществлять верификацию этого подхода, помимо, скажем, классической философии, должен и атеизм. Это – его новая задача и задача очень непростая, к решению которой он во многом просто не готов, как, возможно, не готова и философия, опирающаяся на предхристианскую и античную традиции и связанная многими генетически тесными узами с наукой с середины прошедшего тысячелетия. Иначе говоря, налицо определенный вызов со стороны достаточно хаотично и самонадеянно развивающейся науки и, как следствие, необходимость перехода в иную качественную плоскость как для философии, так и для атеизма.

Для Просвещения характерно соединение литературы, которая окончательно выходит за пределы сакральной тематики, и философии и создается художественная философская проза. Она фактически заменяет средневековый синтез теологии и литературы, что вместе с развитием национальных форм является ярким признаком десакрализации культуры. Как и в начале любой культуры, происходит расцвет риторики, помогающей развитию устной и индивидуальной речи. Формируется подлинный культ Цицерона и явственно ренессансное влияние.

Как и Возрождение, Просвещение ориентируется на светски образованных интеллектуалов и потому достаточно элитарно, что усугубляет его значительный интерес к теоретическим проблемам науки и политики. Вместе с тем его идеи достаточно широко связаны с психологией самых широких народных масс, иначе говоря, как и в Возрождении, наблюдается два слоя: психология и идеология.

Исходным принципом размышления просветителей является принцип единства развития всего человечества. Это достижение именно Просвещения, хотя XX в. и поставил его под сомнение, по крайней мере, в геополитической сфере. Хантингтон пытается исторически обосновать противоположное утверждение. Мы живем в конфликте с этим генетическим утверждением и реалиями. По сути, это один из самых серьезных информационных вызовов современной Европы, который стал одним из последствий процесса становления национальных государств. Поэтому-то так тяжело переживаются распады каких-либо геополитических конструкций (СССР, Европы, спор цивилизаций). Налицо явный кризис паневропейской парадигмы. Нужно НОВОЕ И ИНОЕ обоснование, а его еще нет и не понятно, может ли оно быть? Поэтому и наблюдается подчас попытка заменить христианскую картину истории на более близкую, мусульманскую, которая все еще цельная (один язык, одна идеология и т. д.). В то же время менталитет европейцев в определенной мере остался еще общехристианским и христианство не ушло из культуры.

По мере развития Науки Креационизм (идея творения) максимально отвергается, и происхождение Мира в итоге должна будет объяснить Наука. То, что в средние века считалось следами Промысла Божьего (Эволюция, Порядок, Логика, Последовательность и др.), объявлено системообразующими законами. В силу молодости парадигмы фактически игнорируется сама проблема Начала, она подменяется на статическую картину беспредельного во времени и пространстве Порядка. По сути, не замечается противоречие с идеей Прогресса, которая все же подразумевает Начало и Итог. Ньютоновско-декартовская парадигма исследует фактически лишь сегмент социального мира[34], а физический, как и в средние века, априорно и бездоказательно объявляется результатом развития Закона (не Бога!). Апогея эта тенденция достигнет в XIX в. (научный, исторический, литературный, революционный и т. д.), когда будет сказано, что Бог либо умер (Ницше), либо, что его нет (марксизм).

Ньютоновско-декартовская парадигма за пределы мира вывела уже не Бога, а Человека, который не творит несотворенный мир, а преобразует и совершенствует. Здесь появляется проблемная точка – мир признается несовершенным. Традиционные культуры всегда априори признавали мир совершенным в результате Божественного творения или воли Неба. Однако именно это обстоятельство создает необходимую для развития цивилизации педагогическую ситуацию. Если в средние века жизнь есть искупление Первородного Греха, то здесь главной заслугой человека становится не терпение, а активная работа по переустройству мира, т. е. подчинению всех его процессов «интересам человечества». И именно в ходе преобразования и совершенствования человек и создает идеальный социальный мир.

Как и любая другая культура, Просвещение (с подачи Возрождения и Реформации) делает опасный акцент на Человеке. Если И. Христос выделяет свободного от социальных уз и потому свободномыслящего Человека (раскрепощенное сознание), то Просвещение боится индивидуальной свободы и строит пирамиду, краеугольным камнем которой становится абстрактный и общественно-полезный человек. Он соединяет греческий (индивидуум) и латинский (атом) термины (оба понимаются как неделимый) и таким образом сочетаются греческий индивидуализм (античный!) и латинское (цивилизационное!) дисциплинированное социальное сознание. Человек становится особой проблемой для науки.

Поскольку Человек как образ («истинный христианин», «подобие Божье») перестал существовать, единой парадигмы нет, происходит идейная децентрализация, идущая по двум направлениям – складывание транснациональных социально-политических идеологий, оставляющих объяснение «загадки» физического мира науке, а этику религии, и формирование национальных культур (влияние периода становления национальных государств).

Одним из последствий десакрализации культуры в это время станет фактическое противостояние с общецивилизационной парадигмой представителей маргинальных слоев общества.

В настоящее время к терминам «маргинальное», «маргинальность» и другим производным сложилось несколько подходов (в социологии, социальной психологии, культурологии, политологии, экономике) и это означает, что данные понятия носят достаточно универсальный и междисциплинарный характер. Они вошли в моду и широко употребляются не только в социологии и социальной психологии, но и в философии, антропологии, искусствоведении, криминологии, теории культуры. Это означает, что в разных проблемных зонах они приобретают новый смысл. А. Грин утверждал, что «маргинальный человек» это всеобъемлющий термин (omnibus term), который, включая все, не исключает ничего, и потому должен употребляться осторожно. Уже одно это показывает, что изучение феномена маргинальности имеет транскультурное социально-историческое и научное значение.

Базовым для разных значений термина являлся социологический контекст, именно там они и стали сначала употребляться. Впервые употребил понятие «маргинальность» в своём эссе «Человеческая миграция и маргинальный человек» (1928 г.) Роберт Эзра Парк. Именно его культурологическое определение с точки зрения данной темы представляется одним из ключевых: «Маргинальная группа людей – группа, отвергающая определённые ценности и традиции той культуры, в которой эта группа находится, и утверждающая свою собственную систему норм и ценностей». Следует также добавить, что само понятие маргинальности (от лат. margo – край, граница, предел) означает «пограничную» ситуацию на границе двух различных, конфликтующих между собой культур, порождающую также феномен пограничного, маргинального человека. По мнению Р. Парка, главное в природе маргинального человека – чувство моральной дихотомии, раздвоенности, когда, подчеркивает он, старые привычки отброшены, а новые еще не сформированы. Он выстраивает свою теорию «по горизонтали», рассматривая эмигрантов и иммигрантов, однако, исторический материал, в том числе связанный с Европой XVI-XVIII вв., позволяет говорить о формировании социокультурной маргинальности и «по вертикали» как феномене на «границе» двух эпох.

Причины появления этого феномена различны.

Это, прежде всего, связано со спецификой цивилизационного развития Европы в данный период, который занимает особое место в истории Европы. Эту позицию четко обозначила еще литературоведческая конференция 1969 г., на которой Ю. Б. Виппер писал: «И в литературоведении, и в исторической науке, и в искусствоведении преобладает мнение, согласно которому «семнадцатый век» как эпоха, будучи генетически связанным с Возрождением, с одной стороны, и с Просвещением, с другой, все же во многом от них принципиально отличается и представляет собой явление специфическое. И действительно, чтобы в этом убедиться, достаточно бросить хотя бы беглый взгляд на литературную панораму Западной Европы в XVII столетии. Совершенно очевидно, что такие писатели, как Мильтон, а также, скажем, Драйден, Батлер, Бэньян или Конгрив в Англии… не могут быть отнесены ни к литературе Возрождения, ни к литературе Просвещения. Их творчество представляет собой качественно своеобразный этап в развитии западноевропейской литературы…» Можно сказать, что «с абсолютизмом завершились Средние века» и именно в это время окончательно складывается новая конфигурация цивилизации, рождается «Европа» и уходит в прошлое аморфный «христианский мир», о чем говорит предельно тесная, не свойственная средневековому периоду экономическая, политическая и культурная связь между национальными государствами. «Блестящий» XVII век – время бурного промышленного развития, начала перехода абсолютизма на стадию кризиса, революций, социальных движений, политических конфликтов. Это эпоха голодных бунтов и революций. Традиционная культура необратимо переходит в посттрадиционную.

Это все, безусловно, свидетельствовало о наступлении нового этапа развития европейского континента. По словам М. А. Барга, смена «культурно-исторических эпох, которую относят к XVIII веку, началась еще в лоне XVII века». До сих пор иногда считается, что эпоха Возрождения поставила перед человечеством две задачи: подчинить природу человеческому разуму и ликвидировать феодализм. Решение первой пришлось на XVII в., второй – на XVIII в. По словам Г. В. Плеханова, «в эпоху Бэкона и Декарта ход экономического развития передовых обществ Западной Европы сделал особенно ощутительной нужду в увеличении производительных сил. Великие мыслители отозвались на эту общественную нужду тем, что придали философии новое направление, имевшее чрезвычайно благотворное влияние на естественные науки, а через них и на технику. Но рост производительных сил, со своей стороны, значительно повлиял на внутренние отношения передовых европейских обществ. Благодаря ему третье сословие стало играть в жизни этих обществ несравненно более важную роль, чем прежде. А так как этой новой, гораздо более важной роли его не соответствовали старые общественные отношения, то оно захотело уничтожить их. Это стремление и выразилось в выработке идеологами третьего сословия освободительной философии XVIII века. Польза, которую ожидали от этой новой философии, заключалась уже не в умножении производительных сил, а в таком переустройстве общества, которое соответствовало бы уровню, достигаемому этими силами».

Можно сказать, что в XVII в. Европа достигла своеобразного «дна» пропасти, разделяющей старое и новое. Именно тогда окончательно завершается «средневековье» как специфический цивилизационный вариант развития. Произошла 30-летняя война – первая европейская всеобщая внутримировая война за передел континента, проходившая еще под религиозными лозунгами и использовавшая «силу» как феодальную категорию и традиционное средство решения проблем. Завершились «свадьбой континентов» Великие географические открытия, использовавшие на первом, испано-португальском этапе (XV-XVI вв.), традиционный метод «исхода» излишков населения за пределы той «клетки», в которой оказалась Европа, а на заключительном этапе заложившие основы колониальной системы как первой капиталистической формы общения континента с окружающим миром. Завершились Возрождение и Реформация. Заканчивается так называемый «прогрессивный» этап развития абсолютизма, активизируется в экономическом плане буржуазия и переходит ко все большей конфронтации с ним. Даже в Тридцатилетней войне (1616—1648) прослеживается конфликт между странами – поборницами капитализма и феодализма. Процесс становления европейских государств вообще имел сложный идеологический характер, особенностью которого является хаотично развивающаяся секуляризация, тогда как на Востоке религиозные учения во многом определяли духовную жизнь.

Победоносная буржуазная революция 40-х годов в Англии сделала весь процесс перехода от феодализма к капитализму в общеевропейском масштабе необратимым. Этап «медового месяца» средневекового и нововременного начал, «беременности» капитализмом в рамках Позднего феодализма и Раннего Нового времени, наконец-то заканчивается «родами». Именно в XVII в. совершается мануфактурный переворот, резко возрастает удельный вес централизованных мануфактур и происходит «исход» мануфактуры из городов в деревню. Недаром К. Маркс датировал серединой XVII в. начало периода классической мануфактуры. Иначе говоря, наступила промышленная фаза экономического лидерства, и Англия стала ее воплощением. В результате Великих географических открытий Европа оформлялась как океаническая цивилизация. Новые миры ошеломили европейцев своей непохожестью на привычный мир природы и людей и стали еще одним из факторов, подорвавшим веру во всемогущество человека. Великие географические открытия породили не только новые надежды, но и новые тревоги.

Одним из результатов формирования капитализма стало стремительное размывание прежних социальных и этнических групп, их медленное перерождение в новые национальные и социальные конструкты и опускание на «дно» общества огромного количества людей, в пропорциях, которых не знала ни одна предшествующая эпоха. Усиление маргинализационных процессов обусловлено во многом именно кульминацией конфликтов в самых разных сферах – социальной, политической, этнической, идеологической.

Это социальное брожение сопровождал и так называемый кризис XVII в., получивший в историографии наименование «всеобщего», который, по словам французского историка Ролана Мунье, «затронул человека в целом, во всех сферах его деятельности – экономической, социальной, политической, религиозной, научной и художественной, все его существование на глубочайшем уровне его жизненных сил, его чувствования, его воли».

Он проявился сразу во многих сферах.

Результатом перемен XVI-XVIII вв. оказалось формирование новой системы знаний о мире. В XVII в. наступает новый этап научной революции, отличающийся от предшествующего этапа периода Возрождения тем, что научная любознательность обращалась уже не в прошлое, а распространялась на окружающий мир. Р. Декарту мир представлялся налаженным механизмом, созданным Богом. Он писал: «Можно достигнуть познаний, очень полезных в жизни, и вместо той умозрительной философии, которую преподают в школах, можно найти практическую философию, при помощи которой, зная силу и действие огня, воды, воздуха, звезд, небес и других окружающих нас тел так же отчетливо, как мы знаем различные занятия наших ремесленников, мы могли бы точно таким же способом использовать их для всевозможных применений и тем самым сделаться хозяевами и господами природы». Мыслителей XVII в., Б. Паскаля, Ф. Бэкона, Р. Декарта, П. Гассенди, Б. Спинозу и других объединяло понятие «разум», ставшее краеугольным камнем их учений. Прежнее удивление перед многообразием природы сменилось стремлением его понять. В 1687 г. появились «Математические начала натуральной философии» И. Ньютона, где физические и социальные законы были сведены к закону всемирного тяготения, объединяющего в единое целое всю Вселенную. Новая картина мироздания окончательно сменила систему Аристотеля и Птолемея и сделала акцент не на телеологическом объяснении мироздания, а на анализе его устройства. Опытная наука основывалась на методах точного исследования, прежде всего, количественного. Это сопровождалось блестящими математическими открытиями – установлением Виетом алгебраической символики и начал тригонометрии, созданием Декартом и Ферма аналитической геометрии, первыми шагами Ферма и Паскалем на пути к теории вероятностей, подступами к дифференциальному исчислению. Это повлекло за собой существенное преобразование всего строя мышления – второй этап интеллектуальной революции[35], связанный с открытием пути к научному миропониманию.

Важно и то, что параллельно с социальной физикой сформировался натуралистический историзм, объяснявший историю природой человека, «игрой страстей», соблюдением или несоблюдением законов природы, иначе говоря, волюнтаристски объявивший историю результатом лишь человеческой деятельности. Секуляризация социально-исторической мысли проявилась в априорном акценте на «человеческих» причинах развития общества. Разумеется, подобные представления широко распространились по всему «стволу» тогдашнего человечества, в том числе и среди «низов», где получили свою аргументацию.

Подобные представления о мире и обществе не только пугали простых людей своей сложностью, но и не давали прежнего «утешения»[36], характерного для религии. Наука и религия, две, казалось бы, единственно возможные системы объяснения и утешения, не только столкнулись в борьбе друг с другом, но и не могли привести пока убедительных аргументов в свою пользу. Неудивительно, что в этих условиях огромная масса людей увлеклась революционными идеями. По Европе прокатились массовые социальные и политические движения. Это «шесть одновременных революций»: восстания в Каталонии и Португалии в 1640 г., в Неаполе и Палермо в 1647 г., Фронда во Франции между 1648-1653 гг.[37] и крестьянская война на Украине в 1648–1654 гг. во главе с Б. Хмельницким. Это и бескровная революция в Голландии, сместившая штатгальдерство в 1650 г., социальный и конституционный кризис в Швеции в 1650 г. в правление королевы Христины, московский Соляной бунт 1648 г. и другие революционные движения во Франции, Германии, Италии, Испании, Польше и ряде других стран. Продолжались начавшиеся с эпохи Возрождения «бои без правил» Эти войны не только разоряли Европу, но и усиливали чувство неуверенности в завтрашнем дне, тревоги, страха. Любопытен аллегорический образ Европы XVII в., выведенный во сне Симплиция Симплициссимуса в виде генеалогического дерева, на вершине которого бог войны Марс. Н. Макиавелли, а за ним и Т. Гоббс считали «войну всех против всех» основой именно раннекапиталистического общества, а единственное спасение от нее видели во «внеэкономическом принуждении» со стороны Левиафана – государства. Как писал Б. Паскаль, «я не знаю, кто меня послал в мир, я не знаю, что такое мир, что такое я… Я вижу эти ужасающие пространства Вселенной, которые заключают меня в себе, я чувствую себя привязанным к одному уголку этого обширного мира, не зная, почему я помещен именно в этом, а не в другом месте… я не знаю, откуда я пришел, так же точно не знаю, куда уйду». По словам М. А. Барга, «это был дух, буквально потрясенный открывшейся изменчивостью всего и во всем – реалий окружающего мира и способа их рассматривать и познавать, изменчивостью истин, за исключением одной – истины сомнения, присущей собственному уму». Не случайно и XVII век называют «растерявшейся эпохой». Не случайно некоторые века запоминаются почти исключительно только политическими и социальными катаклизмами: VII – арабские завоевания, XIII – Крестовые походы, войны Чингизидов, XVII – 30-летняя война, захват маньчжурами Китая, XX – мировые войны, революции, «холодная война», борьба за космос. На рубеже XVII в. В. Шекспир провозгласил, что весь мир является театром, в котором все люди актеры, играющие «не одну играет роль». Актер – это маска, а истинная его природа загадочна. «Великий Страх» и ненависть вызывало все, что могло изменить жизнь, а перемены обступали человека со всех сторон.

Популярный литературный образ того времени – Фортуна:

Фортуна дары раздает, как придется:

когда улыбнется, когда отвернется.

По-быстрому делит, и все шито-крыто,

кому куча денег, кому – санбенито.

Дает и не знает, кого награждает,

и верно, и скверно, и всяко бывает»[38].

Растет неверие в религию, справедливость, вождя, который освободит, вообще в будущее и складывается четкое понимание того, что «назад» уже не вернешься. Не случайно, именно в XVII в. происходит окончательное прощание европейца с реновационной идеей. Процесс снятия прежней модели закончился и как результат – два процесса:

1. строительство нового общества с ориентацией уже на буржуа, капитализм. Это – новая элита, еще все же немногочисленная, но предельно равнодушная к «нуждам» низов (капитализм не терпит морали).

2. пролетаризация и революционизация основной массы населения. В маргиналы могли попасть кто угодно, в том числе и бывшие благополучные люди, которые своим воспитанием, образованием и образом жизни связаны с уходящими занятиями.

Все беды объясняли происками дьявола и ведьм и колдунов. В результате «охоты на ведьм» с 70-х годов XVI в. до 30-х годов XVII в. было сожжено около 50 тыс. чел. 17 февраля 1600 года на Площади цветов в Риме был сожжен Джордано Бруно, в 1619 г. – падуанский священник Джулио Чезаре Ванини.

Общественный духовный оптимизм сменился своеобразным «декадансом», глубоким пессимизмом, проявившийся наиболее отчетливо в течение скептицизма в философии, в торжестве эмпиризма в науке, в распространении стиля барокко в искусстве и течения мистицизма в религии. В значительной степени это был кризис роста, когда упования на человеческий разум парадоксально сочетались с сомнениями в возможностях этого еще юного средства. Строго говоря, уверенность в его безграничных возможностях была высказана лишь в рамках философии, но еще не была подтверждена на практике. Джованни Пико дела Мирандола (1463—1494) в своей знаменитой «Речи о достоинстве человека» писал от имени Бога: «Не даем мы тебе, о Адам, ни определенного места, ни собственного образа, ни особой обязанности, чтобы и место, и лицо, и обязанность ты имел по собственному желанию, согласно твоей воле и твоему решению. Образ прочих творений определен в пределах установленных нами законов. Ты же, не стесненный никакими пределами, определишь свой образ по своему решению, во власть которого я тебя предоставляю». Человек поставлен в центр мира, он должен сформировать себя сам, как «свободный и славный мастер» и может подняться до звезд и ангелов.

Неудивительно, что обширная часть европейцев, во многом вынужденно, вспомнила про «золотого тельца», т. е. выбрала испытанную тысячелетиями «языческую» картину мира, одной из разновидностей которой фактически и стала маргинальная культура.

В отечественной науке проблемы, связанные с маргинальными слоями общества или отдельными личностями, изучаются относительно недавно. Здесь, как и в зарубежной историографии, часто для определения маргинального положения личности использовались термины «чужой», «другой», «иной», «аутсайдер», «маргинал», «чужая одушевленность».

Эверетт Стоунквист[39] определяла маргинального человека как ключевую личность (key-personality) в контактах культур, когда две культуры переплетаются и нарождающаяся культура создает синтез своего и чужого, однако сказанное ею и Р. Э. Парком в отношении «чужого» в культуре можно перенести и на «своего»:

«Маргинальный человек – это тип личности, который появляется в то время и том месте, где из конфликта рас и культур начинают появляться новые сообщества, народы, культуры. Судьба обрекает этих людей на существование в двух мирах одновременно; вынуждает их принять в отношении обоих миров роль космополита и чужака. Такой человек неизбежно становится (в сравнении с непосредственно окружающей его культурной средой) индивидом с более широким горизонтом, более утонченным интеллектом, более независимыми и рациональными взглядами».

Складывалась ситуация, когда общество, как считал Э. Дюркгейм, оказывается в состоянии аномии как следствии разрыва социальных связей, и, по мнению Э. Стоунквист, в психологии человека проявляются дезорганизованность, ошеломленность, беспокойство, внутреннее напряжение, разочарованность, отчаяние, ощущение «неприступной стены», разрушение «жизненной организации», психическая дезорганизация, представление о бессмысленности существования, агрессивность.

Это четко видно и на примере взаимодействия «вертикальных» культур (эпох), когда конфликтуют не «чужие», а «свои»[40], хотя и чужаки попадают сначала чаще именно в их среду как в своего рода чистилище. Маргинал «схож со всеми, идентичен им и в то же время он калека среди подобных – человек с отсеченными корнями, рассеченный на куски в самом сердце родной культуры, родной среды». Феномен маргинальности – это образование собственной окружающей среды, хотя и не растворение в ней полностью. Отсюда и такое буквальное толкование латинского термина marginalis как расположенный на границе, у края, отсюда и ложное понимание социокультурной неполноценности этих людей. Традиционная культура уходит в «подвалы» общества или проявляется в жизнедеятельности и ментальности пришлых маргиналов (цыгане, беженцы с Востока). Соответственно, основными критериями статуса маргинала являются внешность, запах, физические аномалии, отсутствие «души», сверхъестественные способности (к оборотничеству, магии, колдовству), «неправильные» поведение и язык.

В обществе, пораженном кризисом, сталкиваются несколько культурных траекторий: нисходящая, восходящая и, для маргиналов, разрыв традиционных связей, постепенное вытеснение (или насильственный выброс за пределы законности) и создание своего собственного, совершенно иного мира. В немецкой социологии статус маргинальности определяется через «понятие окраинной среды» (Mitte-Rand-Begriff). Маргинальный человек – «чужак» или «аутсайдер» в своем родном обществе. Отсюда выделяются три измерения процесса маргинализации: экономическое – «относительная депривация», отстранение от деятельности и потребления; политическое – поражение в гражданских/политических правах (de facto или de jure); социальное – потеря общественного престижа: деклассирование, стигматизация («Verachtung»). По сути, маргинальность – третья культура, особое социокультурное состояние, а не просто некая переходная форма, подсознание культуры; она лежит в точке пересечения этих маршрутов.

Перед появлением понятия «цивилизация» (XVIII в.) произошло подготовительное разграничение «высокого» и «низкого», «высокой» культуры и «низкого» бытового поведения. В средние века все были равны перед Богом и каждый находился на своем месте, сейчас же появляются социокультурные ложи и галерка. Именно в этом веке происходит максимальная поляризация европейского населения. Если исходить из того, что бытовое поведение тоже знаковая система, а поступки людей можно характеризовать как высказывания, то маргинальное есть действительно вполне самостоятельная форма культуры. Она системна и состоит из ряда присущих культуре как системе компонентов: человек как сверхприродный объект, человек как субъект деятельности, человек как продукт культуры, внебиологические способы деятельности, широкое поле деятельности, выходящее за границы собственно природы, признание господствующей религии или идеологии как обязательной, обязательное толкование базовых идей, специфическое их понимание (на основе принципа «свободы»), доходящее до противопоставления им системного комплекса «понятий», пригодных для «другой жизни», представление о «другой жизни», антимораль, тоталитарный характер «правильной» культуры, отрицание свободы личности, иерархия индивидов, отрицание «ученой» культуры, устный характер «культуры», особая роль специфических «понятий», традиций, обычаев, особая роль авторитетных фигур, жесткая социальная критика, отрицание идеи прогресса, претензии на «истинное» понимание сути жизни, акцент на ментальности, а не идеологии, транснациональность, предпочтение биологических ценностей социальным и др. В христианстве «базовыми», как уже говорилось, можно считать такие идеи, как Бог как надъестественная сверхличность, монотеизм (единобожие), «креационизм» (творение), «провиденциализм», ревеляционизм (откровение), «мир» как место обитания и действия «избранного народа», Завет Бога с Человеком как цель космического бытия, «история» как педагогическая задача (время «исправления» человечества), «церковь», «конец света» и др. Именно в этой маргинальной среде распространяются так называемые абстрактные идеи. Ее слоган можно обозначить как беспредельная тяга к удовольствиям и непрекращающийся голод. Для маргиналов социально значимы такие понятия, как индивид, социум, труд, богатство, собственность, справедливость, свобода, право. Они предельно равнодушны к физическому миру, но проблемы мира социального для них экзистенциально важны. По мнению, А. Грина, «члены любого общества имеют идеалы, которые непосредственно не связаны с общественными целями. Этими идеалами мы называем абстрактные чувства. Примеры: «Все люди рождаются свободными и равными», «Справедливость победит в конце концов», «Я как социальная ценность» и т. д.». Он же считает, что именно они и являются «стандартами поведения, которые служат основой социального взаимодействия».

Если в Средние века маргиналы были изгоями, выходили за рамки социальной структуры и не имели возможности быть даже внизу «феодальной лестницы», фактически их вообще не считали за людей, то теперь они начинают обретать «человеческие» черты и создают свой собственный и особый мир. Как заметил Ф. Бродель, «прогресс невозможен без определенного повышения ценности человека» и то, что «личность стала базовой ценностью западной цивилизации» и утвердилось «представление, что ценность личности в ее самости», видно и в маргинальной культуре. Маргиналы в XVII в. так громко заявили о себе, что в обществе, быть может, впервые начинает формироваться представление о том, что они, как, впрочем, и остальной простой народ, не есть опилки цивилизации, «чернь», некие «недоразвитые», а существуют как вполне самостоятельные личности.

Появляется возможность коллективного выживания в динамичном мире, но только за счет автаркизации. Именно в этом социальном «подполье» (андеграунде) начинает в крупных масштабах формироваться организованная преступность, нацеленная на рынок и в конечном итоге на весь мир. Этих маргиналов, строго говоря, начинают наказывать не за отсутствие социального статуса, а за дела, что не могло не стимулировать развитие уголовного права. Иначе говоря, маргинализм начинает определяться юридически широко и детально. Это не могло не повлиять и на социальные теории и на социальную практику национальных правительств. Можно сказать, что именно в Раннее Новое время появляется как злободневная проблема нищеты. В традиционном обществе удельный вес деклассированных элементов небольшой и оно их практически не замечает. Представление об извечной нищете народных масс формируется именно в это время и впоследствии предельно политизируется.

Именно в Раннее Новое время и начинают формироваться две предельно политизированные впоследствии позиции по отношению к ним: их объявляют деградировавшими, а они сами все чаще именуют себя вкупе с уходящими крестьянами и нещадно эксплуатировавшимися пролетариями угнетенными и испытывают по отношению к остальному миру злобу и «классовую ненависть». Их не любит никто, более того, их достаточно дружно презирают за сознательное игнорирование «общечеловеческих» ценностей. Между тем они действительно формируют, опираясь преимущественно на биологические, а не социальные ценности, свой мир и массовое распространение по Европе «бандитов», проституток, бомжей и т. д., по сути, свидетельствует о складывании нового, культурного раскола в обществе. Не случайно именно с этого времени набирают силу такие теории, как теория классовой борьбы[41], представление о противостоящих двух культурах, эксплуататорах и эксплуатируемых, бандитизме как форме классовой борьбы и т. д.

В Средние века маргиналами чаще всего были «чужие», жившие к тому же максимально изолированно (евреи в гетто, сарацины в отдельных кварталах, пришедшие издалека школяры, записывавшиеся в свои «нации» и т. п.), не входившие в традиционную трехчастную структуру общества (работающие, молящиеся, защищающие), не связанные с той или иной корпорацией (universitas). Теперь это «низы», «деградировавшие», поскольку не принимали новые ценности. Эти «потерянные поколения» оказались оторваны от «культуры» и деградировали до уровня «животных» в «стае». Для маргинальности характерна автаркизованность, замкнутость, это «островная» культура посреди океана «чужебесия». Она принципиально внереволюционна. Отгораживание от общества – обратная сторона «революции». Маргиналы не звали «вперед» или «назад», а пошли в биологическое, к «зверю» в человеке, т. е. отвергли «культуру» ради «натуры». Разумеется, это неосознанно, без определенной программы, рецептов, лозунгов, только действия, но они оказываются не менее «культурными», помогая строить специфическую социо-культурную модель. Особо следует отметить, что этот процесс формирования зазеркальной контркультуры связан не с той или иной нацией, а носит общеевропейский характер. Бандиты и проститутки отличаются не только свободным отношениям к прежним, средневековым, или новым, капиталистическим ценностям, противопоставлением им своих «понятий», но и космополитизмом. Эти «граждане мира» легко пересекают любые границы и работают в рамках любых национальных культур. Бандитизм носит общеевропейский характер и связан не с традиционной культурой, а с новой общественной моделью и капиталистической экономикой. Это не средневековый разбой как одно из средств решения проблем феодальной экономики, он формируется в рамках транснациональной экономики. В средние века разбой и грабеж были нормальным явлением во внешней сфере, но внутри государства это рассматривалось как незаконное деяние. Бандитами считались лишь те, кто нарушал юридическую договоренность или традиции. Только в новое время, когда наблюдается своеобразное противостояние власти, бизнеса и криминала, возникает само понятие бандитизма как универсальное, не связанное ни с какими этническими или политическими границами. На поток была поставлена и проституция, не только щедро используя накопленный за тысячелетия опыт, но и создавая новые формы организации своего «производства», переходившего на капиталистические рельсы.

Одновременно с выделением некоей зоны «бескультурья» и «деградации» процесс маргинализации затрагивает и все общество. Маргинализация культуры как опускание на некое историческое «дно» и «раздевание» культуры до биологического во многом было результатом чрезмерно широкого распространения свободомыслия. Дробь культуры, в числителе которой всегда должно находится социальное, а биологическое в знаменателе, как бы переворачивается. Это находит выражение в различных «пороках», поразивших общество – разврат, насилие, войны, апология секса, гедонизм, нецензурная и криминальная лексика, в той или степени присутствующая во всех слоях, критика религии, коррупция, кумовщина, рост преступности на всех этажах, циничная «философия» и др. «Добродетель, верность, целомудрие скучны и вызывают насмешку. Порок идеализируется». Это было и результатом своеобразного зашкаливания Возрождения, ставившего целью возрождение лишь «великой античной культуры», но фактически выведшего через реновационный механизм не только культурные, но и биологические ценности предшествующих веков. Сказалось и активное перемешивание населения (маргинализация по горизонтали), принесение выходцами из деревни в городскую культуру традиционно-патриархальных обычаев, привычек и норм. Налицо какофония «высоких» культур и даже поэтому происходит противопоставление этому информационному хаосу идеала естественного человека. Это и воздействие нарождающихся ценностей с их излишним акцентом на атеизме, деидеологизации, культе денег, конкуренции и т. п. Из культуры, как пишут сами современники, на время уходят или переосмысливаются «стыд», «совесть», «честь», которые, впрочем, представители низов часто считают «буржуазными предрассудками». Своеобразным лозунгом стала знаменитая фраза маркизы Помпадур «после нас хоть потоп» (Après nous le déluge).

В низовой маргинальной культуре идет суровая критика нарождающегося общества (и это в начале его истории!). В средние века критиковали отдельные недостатки, но до отрицания общественного строя фактически не поднимались даже еретики. В XVII–XVIII вв. парадоксально критикуется общество в целом, на всем протяжении своего существования. Нечто подобное мы наблюдаем в России перед революцией, когда «последний и решительный бой» был объявлен и «помещикам», и «капиталистам», т. е. всему «эксплуататорскому» строю. Показательно выступление И. В. Сталина на первом всесоюзном колхозников – ударников 19 февраля 1933 г.: «История народов знает немало революций. Они отличаются от Октябрьской революции тем, что все они были однобокими революциями. Сменялась одна форма эксплуатации трудящихся другой формой эксплуатации, но сама эксплуатация оставалась. Сменялись одни эксплуататоры и угнетатели другими эксплуататорами и угнетателями, но сами эксплуататоры и угнетатели оставались. Только Октябрьская революция поставила себе целью – уничтожить всякую эксплуатацию и ликвидировать всех и всяких эксплуататоров и угнетателей». Маргиналы низов не борются со «старым» или «новым», они просто отворачиваются от него. Естественно, что главная «обида» у них на современную модель. Общество их занятия (убийство, воровство, прелюбодейство и др.) объявляет аморальными и юридически незаконными, противоречащими Заповедям, но маргиналы романтизируют их.

Маргинальная культура – явление сугубо городское. Исчезающее крестьянство выступало за возврат к феодализму, против деформированного капитализмом феодального строя, отсюда «антифеодальный» характер крестьянских войн данного времени.

Заключение

Таким образом, мы видим, что Библия не только продукт мировой культуры, но и феномен, рождающий, творящий и транслирующий культуру во времени и пространстве. Даже анализ отдельных аспектов истории европейской цивилизации явственно демонстрирует, что «на счету» христианского по происхождению и парадигме «мира» огромное количество значимых для всего человечества философских, литературных, исторических, политических, научных текстов, произведений искусства, открытий географических или научных, войн.

Сейчас европейские ценности, во многом густо замешанные на христианстве, стали основой первой дерзкой попытки объединить все человечество. Разумеется, эта попытка не воспринимается однозначно. Впервые за всю свою историю европейская культура подверглась такой мощной комплексной экспертизе; раньше спорили, в основном, из-за отдельных идей, терминов, фактов.

Тем не менее, иудео-христианские идеи до сих пор необходимы человечеству и следует особо подчеркнуть, что именно религия сыграла огромную роль в оформлении цивилизационных идей. Христианство и другие мировые религии – единственные мировоззрения, которые четко отталкиваются от изначальной парадигмы («истины»), сформулированной в самом начале цивилизационной истории. Остальные идеологии, так или иначе связанные с мировыми религиями или даже противостоящие им, берут за основу те трактовки парадигмы, которые возникают позднее. Так, США использовали протестантскую этику, а СССР обратился к просветительской критике религии. Все эти варианты уже находятся под сильным влиянием материализма, рационализма и прагматизма и волей-неволей низводят «истину» на уровень случайной этики, которую можно брать, а можно и отказаться от нее. На это, по сути, работает принцип свободы совести, который, провозглашая право на освобождение от религии, в той или иной степени подрывает связь с конкретной цивилизационной парадигмой. Тем самым провоцируется возможность складывания идейной анархии, перехода к иной парадигме (например, к исламу) или движение к глобальной идейной конвергенции. Демократическое общество придало дополнительный мощный стимул для выдавливания христианства в этическое гетто и, поскольку сейчас так или иначе базовые идеи цивилизации приписываются, по сути, только античной культуре, то фактически используется лишь один из доцивилизационных истоков. Их же два, если к тому же не считать «варварской» культуры, которая все еще не получила должной оценки в этом плане. Естественно напрашивается мысль о том, что в современной культуре необходимо использовать все «три источника», что без «религиозных» идей и современная культура невозможна. Дело не в лежащей в ее основе идее сверхъестественного, хотя и она окончательно не опровергнута, но не стоит забывать, что религиозное это не только культовое и эмоциональное. Религия и церковь сложнее. Это институты, у которых великие заслуги перед человечеством и об этом тоже надо помнить. Еще важнее те идеи, нормы и рецепты, которые христианство предложило человечеству. Для христианства на всем протяжении его развития характерна преемственность традиций и высокий авторитет его основополагающих идей. Само христианство может и не использоваться, но эти идеи все еще востребованы. Кстати, именно генетической связью религии с цивилизационной парадигмой и обусловлена так называемая пронизанность средневековой культуры религиозными представлениями и настроениями. Христианство потому и господствовало в культуре, что являлось формой общецивилизационной парадигмы и «говорило» на языке своего времени. В любом случае проблемы актуальности христианства и его влияния на культурное развитие не могут быть обойдены культурологической мыслью.

Вероятно, можно говорить не только о физической «пассионарной» энергии, но и духовной энергетике религии. Строго говоря, Библия и христианство и сообщают об этой двойственной энергетике, связанной с «телом» (физическая энергия) и «душой» (духовная энергия). В данной работе и делается попытка подчеркнуть роль не физической «пассионарности», а духовной. Именно она определяет вектор развития цивилизации и направляет физическую энергию в «нужное» русло. Дихотомия «Тело / Душа» или «физическая энергия / духовная» весьма болезненна для истории и христианство прилагает самые неимоверные усилия по налаживанию консенсуса между ними.

На каждом этапе европейской истории роль христианства постоянно активна. Вместо пресловутых слов «господство» или «кризис» лучше говорить о разных формах и методах влияния религии, что, собственно говоря, и надо изучать досконально и непредвзято, одинаково дистанцируясь как от ниспровергающего атеистического подхода, так и от религиозно-церковной апологетики. Идеализация или демонизация христианства больше одинаково неприемлемы и скорее говорят о том, что истинное место христианской религии и церкви в истории Европы все еще не определено четко.

Представленная работа, по сути, и является одним из опытов такого изучения. Есть смысл в том, чтобы не столько рефлексировать по поводу тех или иных идей, фактов, имен и т. п., сколько понять причины изумительной эволюции христианства, его успехов и провалов, смысла его существования. Понятно, что полная картина еще не может быть нарисована, хотя фактический материал, что называется, весь на виду, но он столь обширен, сложен и противоречив, подвергался столь интенсивной многовековой идеологической обработке, что «первый опыт», вероятно, и смог быть только некоторым собранием своеобразных «очерков» по отдельным ключевым темам.

Литературу по этой тематике мы читаем практически всю свою жизнь, она необозрима и потому в данной ситуации и на данном этапе (не только научного изучения христианства, но и общественного развития человечества) вполне нейтральным и объективным, оптимальным представляется именно культурологический подход к ней. Необходимость введения данной проблемы именно в культурологический контекст видится актуальным и потому, что только здесь и может быть, на наш взгляд, представлена целостная модель взаимоотношения христианства и средневековой культуры. Освоение этой проблемы не только представляет, на наш взгляд, свой, «корыстный» интерес для культурологии как науки, но и может способствовать устранению ангажированного или вульгарного взгляда на историю христианства и, одновременно, новому осмыслению его роли в истории культуры.

Изучение данной темы имеет и практическое значение, поскольку отказ от односторонних оценок истории христианства и его роли в истории цивилизации в средневековый период, негативных или апологетических и базирование на научном подходе, выявление новых ракурсов рассмотрения история взаимоотношения средневекового общества и христианской религии могут и должны быть применены в дальнейших исследованиях как указанной темы в целом, так и отдельных частных ее проблем. Несомненно, это должно найти широкое применение и в вузовской и школьной учебной практике.

Анализ выбранных ключевых проблем позволяет утверждать, что иудео-христианская традиция действительно сыграла роль системообразующего фактора в истории средневековой европейской культуры. Это видно уже из того, что именно Библии суждено было сыграть роль программного текста, который не только кодирует цивилизацию и отвечает за «смысл» ее существования, но и с помощью «религии» выстраивает «культуру» как механизм адаптации к определенной пространственно-временной ситуации. Системообразующая роль христианства четко прослеживается в ключевых сферах этой культуры – богословии, философии истории, криминологии, философии, литературе, представлениях об окружающем мире. Именно христианство сыграло ключевую роль в периоды «ренессансов» и «реформаций». Христианству же принадлежала решающая роль в «ответе» на вопрошание со стороны порождаемых эмпирикой его цивилизационных «соперников» («наука», «ересь») и «противников» («атеизм»).

В модели средневековой культуры особую роль играет «сакральная» сфера, представленная в «христианском» мире комплексом «религиозных» идей. «Религия» «отвечает» за «смысл жизни» общества в целом и каждого его члена, т. е. предлагает им «цель» экзистенциального существования и формы и средства ее достижения и тем самым обосновывает необходимость парадигмального, целенаправленного (телеологичного) и искусственного развития «человечества», цивилизационно объединяет людей. Она же играет «мироустроительную» роль в истории цивилизации, т. е. разрабатывает программу «строительства» оптимальной социокультурной модели, создает и обосновывает комплекс цивилизационных идей, направленных на структурирование и упорядочивание пространства.

Именно «религиозные» идеи в «средневековый» период создают основу для представления об «истории» как «педагогическом» процессе, в рамках которого строится оптимальная социокультурная модель и распространяется во времени, пространстве и сознании людей.

Особое значение в истории цивилизации имеет проблема «теодицеи», поскольку в случаях любых внутренних «кризисов» или информационных атак извне под сомнение ставится именно положение о провиденциализме («промысле Божьем»).

Религия структурирует правовое пространство и сводит стремящуюся к хаотичности юридическую практику в единое русло цивилизационной криминологии. В истории Европы решающую методологическую роль играет именно библейская криминология.

Принципиальное значение для развития цивилизации в средние века имеет «литература» как строго структурированный комплекс сакральных и профанных сочинений.

В период расцвета цивилизации (рубеж тысячелетий) «христианский мир» столкнулся с двойным вызовом – со стороны стремительно развивающейся городской культуры и мусульманской цивилизации. Именно христианство смогло создать эффективный механизм «ответа» на эти «вызовы» в виде схоластики, итогом развития которой стало спасение латинско-христианского понимания сверхъестественного и Библии как Текста цивилизации.

Обратной стороной христианства как «мировой религии» являются разного рода «отклонения» как обязательные для культуры формы верификации парадигмы («истины») и механизма ее трансляции («церковь»).

Именно христианство смогло обезопасить цивилизацию от провокационного и разрушительного воздействия со стороны «ересей» как попыток выстроить альтернативный вариант христианства как религии и организации. Именно христианство в период начала трансформации традиционного общества в посттрадиционное помогло сохранить цивилизационную парадигму с помощью так называемой «реформации» как механизма «возрождения», структурирования и укрепления изначального комплекса цивилизационных идей.

Интенсивное развитие «науки» в период позднего средневековья и «новой истории» создало, на первый взгляд, возможность альтернативного развития цивилизации – не на сакральной, а на секулярной основе. Тем не менее, именно религия передала науке алгоритм развития цивилизации, базовые цивилизационные идеи, механизмы их трансляции и в настоящее время во многом представляет собой своеобразный и необходимый инструмент верификации научной «истины».

Литература

Августин Аврелий. Исповедь. О граде Божьем // Творения Блаженного Августина. Киев, 1905.

Августин. Исповедь. М., 1990.

Али-заде А. А. Коран и Библия: сравнительный анализ (мировоззренческий аспект). Баку, 2000.

Аннаньель Т. Христианство: догмы и ереси. СПб., 1997.

Аннерс Э. История европейского права. М., 1994.

Апокрифические апокалипсисы. СПб., 2000.

Армур Р. Ислам и христианство. Непростая история. М., 2002.

Барг М. А. Эпохи и идеи: становление историзма. М., 1987.

Барг М. Категория «цивилизация» как метод сравнительного исторического исследования (человеческое измерение) // История СССР. 1991. № 1.

Баскин Ю. Я. Библия и международное право // Правоведение. 1991. № 5.

Баскин Ю. Я. Новый Завет и становление нового международного права // Правоведение. 1992. № 4.

Берман Г. Д. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1994.

Библейская энциклопедия. М., 1991.

Библейские исследования. Сборник статей. М., 1997.

Библейский словарь. Энциклопедический словарь. Сост. Э. Нюстрем. Пер. со швед. под ред. И. С. Свенсона. СПб., 2000.

Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета, в русском переводе, с прим. Ч. И. Скоуфилда. М: Всесоюзный совет евангельских христиан – баптистов. М., 1989.

Бушманис Г. Г. Доказательства бытия Бога и их критика в историко-философском аспекте. Рига, 1971.

Вейнберг И. П. Рождение истории. Историческая мысль на Ближнем Востоке середины I тысячелетия до н. э. М., 1993.

Вейнберг И. П. Человек в культуре древнего Ближнего Востока. М., 1986.

Верещагин Е. М. Библеистика для всех. М., 2000.

Вишев И. В. Социально–нравственный смысл десяти библейских заповедей. М., 1963.

Вороницын И. П. История атеизма. М., 1930.

Вреде В. Павел. М., 1907.

Гальбиати Э., Пьяцца А. Трудные страницы Библии. Ветхий Завет. М., 1995.

Гараджа В. И. Будущее религии // Социология религии. М., 1995. С. 178-186.

Гараджа В. И. Религиеведение. М., 1995.

Гарнак Адольф фон. История догматов // Общая история европейской культуры, СПб., 1911. Т. 6

Геллей Г. Г. Библейский справочник. Торонто, 1989.

Грановская Л. М. Словарь имен и крылатых выражений из Библии. М., 2003.

Гуревич П. С. Религиоведение. М.; Воронеж, 2005.

Даймонт М. Евреи, Бог и история. Иерусалим, 1989.

Дешнер К. Криминальная история христианства. М., 1996.

Древс А. Происхождение христианства из гностицизма. М., 1930.

Дрознин М. Библейский код. Тайнопись будущего. М., 2000.

Дрязгунов К. В. Заповедь «Не убий» в Ветхом завете и Новом завете. Калуга, 2000.

Дулуман Е. К. Религия как социально-исторический феномен. Киев, 1975.

Дулуман. К. Идея бога. Исследовательский и полемический очерк. М.: Наука, 1970.

Евангельский словарь библейского богословия. Под ред. У. Элуэлла. СПб., 2000.

Жебелев С. А. Апостол Павел и его послания. Пг., 1922.

Желудков С., Любарский К. А. Христианство и атеизм. Брюссель, 1982.

Жильсон Э. Философ и теология. М., 1995.

Закарас В. К. Библейские истоки половой морали христианства. Автореф. дисс… канд. филос. наук. Минск, 1988.

Золотаревский М. Элементы христианского богословия с точки зрения иудея. Тель-Авив, 1996. Ч. 1.

Зубов А. Б. История религии. Курс лекций. М., 2006.

Иеремиас И. Богословие Нового Завета. М., 1999. Ч. 1. Провозвестие Иисуса.

Иисус Христос в документах истории. СПб., 1998.

Иллюстрированная история религии: В 2 тт. М., 1992. Ионов И. Н. Теория цивилизаций: этапы становления и развития // Новая и новейшая история. 1994. № 4-5.

Ионов И. Н., Хачатурян В. М. Теория цивилизаций от античности до конца XIX века. СПб., 2002.

Канонические евангелия. М.: Наука, 1992.

Капустин Н. С. Особенности эволюции религии (на материалах древних верований и христианства). М.: Мысль, 1984.

Карнаух В. Понятие цивилизации. А-т дисс. на соискание ученой степени канд. филос. наук. Л., 1985.

Карпушин И. И. Искусство и религия. М., 1991.

Католическая энциклопедия. Т. 1, 2. М., 2002, 2005.

Келлер В. Библия как история. М., 1998.

Кернс Э. Дорогами христианства. История церкви. М.: Протестант, 1992.

Ключ к пониманию Св. Писания. Брюссель, 1982.

Ковельман А. Б. Толпа и мудрецы Талмуда. М.; Иерусалим, 1996.

Коллинз Ф. Доказательство Бога. Аргументы ученого. М., 2009. Комэй Д. Кто есть кто в Ветхом Завете с Апокрифами. М., 1998.

Кон-Шербок Д., Кон-Шербок Л. Иудаизм и христианство. Словарь. М., 1995.

Косидовский З. Библейские сказания. М., 1978.

Косидовский З. Сказания евангелистов. М., 1978.

Крывелев И. А. Книга о Библии. М., 1959.

Крывелев И. А. О доказательствах бытия божия. М., 1960.

Крылова Н. Б. Борьба религиозного и светского мировоззрения в культуре феодализма // Искусство и религия. М., 1977.

Кураев А. Догмат и ересь в христианском предании // Вопросы философии. 1994. № 9.

Кюнг Г. Великие христианские мыслители. СПб., 2000.

Кюнг Х. Религия и перелом эпох // Иностранная литература. 1990. № 11.

Ла Сор У. С., Хаббард Д. А., Буш Ф. У. Обзор Ветхого Завета. Одесса, 1998. С. 410–414.

Лёзов С. В. История и герменевтика в изучении Нового Завета. М., 1996.

Лей Г. Очерки истории средневекового материализма. М., 1962.

Лейбниц Г. Теодицея. Рассуждение о благости божией, свободе человеческой и начале зла // Вера и разум. Харьков, 1887–1892.

Ленцман Я. А. Сравнивая евангелия. М., 1967.

Лившиц Г. М. Очерки историографии Библии и раннего христианства. Минск, 1970.

Лившиц Г. М. Свободомыслие и атеизм в Древности и Средние века. Минск, 1973.

Лобье П. Эсхатология. М., 2004.

Лозинский С. Г. История папства. М., 1961.

Лопухин А. П. Библейская история Ветхого Завета. Монреаль, 1986.

Лопухин А. П. Толковая Библия или комментарий на все книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. СПб., 1907.

Лучицкая С. И. Библейские цитаты в хрониках крестовых походов // Одиссей. Человек в истории. 2003. М.: Наука, 2003.

Ляшевский С. Библия и наука. М., 1996.

Маграт А. Богословская мысль Реформации. Одесса, 1994.

Маннуччи В. Библия – Слово Божие. Общее введение в Священное Писание. М., 1996.

Мейендорф И. Введение в святоотеческое богословие. М., 2001.

Мень А. В. Библиологический словарь. Т. 1-3. М., 2002.

Мень А. В. История религии. В поисках Пути, Истины и Жизни. В 7 тт. М., 1991-92.

Мень А. Как читать Библию. Ч. 1. М., 1997.

Мень А. Магизм и единобожие. М., 2005.

Мень А. Пятикнижие Моисея (Из Словаря по библиологии) // Мир Библии. В. 5. 1998.

Мень А. Сын человеческий. // Пуцыкович Ф. Ф. Жизнь господа нашего Иисуса Христа, спасителя мира. (СПб., 1900). Ставрополь, 1991.

Мережковский Д. Иисус неизвестный. Харьков; М., 2000.

Мечковская Н. Б. Язык и религия. М., 1998.

Мистическое богословие. Киев, 1991.

Мольтман Ю. Наука и мудрость. К диалогу естественных наук и богословия. М., 2005.

Моррис Г. Библейские основания современной науки. СПб., 1995.

Мысловский Е. Религиозно-светские начала уголовно-правовых норм // Российская юстиция. 1997. № 4.

Мюрат Л., Мюрат П. Идея о боге по современному состоянию естественных наук. СПб.,1910.

Наука и теология в XX веке. Критика теологических концепций науки. М., 1972.

Никонов В. А. Библия и уголовный закон. Тюмень, 1995.

Новый библейский комментарий. СПб., 2000.

Ноубель Д. Осмысливая современность. Современные мировоззрения и поиск истины. Колорадо, 1998.

О трех обманщиках (Моисей – Христос – Магомет). М., 1930.

Овсянников М. Ф. История эстетической мысли. М., 1978. Осборн Р. Цивилизация. Новая история Западного мира. М., 2008.

Офм Л. Х. История христианского монашества. СПб., 1993. Павликовский Д. Иисус и теология Израиля. М., 1999.

Папаян Р. А. Христианские корни современного права. М., 2002.

Пиков Г. Г. «Сакральное» и «секулярное» в «христианской» культуре // История и теория культуры в вузовском образовании. Межвуз. сб. науч. тр. Новосибирск, 2004. Вып. 2. С. 36—59.

Пиков Г. Г. Ересь как культурное явление // Медиевистика XXI века: проблемы методологии и преподавания. Вып. 1. Материалы научно-практического семинара. Кемерово, 2004. С. 64—82.

Пиков Г. Г. Представление о преступлении в Пятикнижии Моисеевом» // История и культура Сибири в исследовательском и образовательном пространстве. Материалы Региональной научно-практической конференции. Новосибирск, 2004.

Пиков Г. Г. Роль Библии в истории средневековой европейской цивилизации// Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов, 2011. С. 148– 152.

Пиков Г. Г. Христианство как «встреча» философии и литературы // Проблемы истории древнего мира и раннего средневековья. Вып. 1. Алматы, 2009. С. 185—203.

Пиков Г. Г. Библия и представления европейцев вв. об исламе и арабах // Традиции и инновации в истории культуры. Межвузовский сборник научных трудов. Новосибирск, 1995. С. 52—63.

Пиков Г. Г. Представление о насилии в Библии // Политическое насилие в исторической памяти Германии и России. Сборник научных статей. Кемерово, 2007. С. 185—197.

Пиков Г. Г. Представление об истории в Евангелиях // Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. М., 2002-2003. Вып. 9-10.

Пиков Г. Г. Представление об истории в Новом Завете // Сибирь на перекрестье мировых религий. Материалы межрегиональной научно-практической конференции. Новосибирск, 2002. С. 74—99.

Пиков Г. Г. Реформация в контексте истории европейской цивилизации // Сибирь на перекрестье мировых религий. Материалы Третьей Межрегиональной конференции. Н., 2006.

Пиков Г. Г. Соотношение религии и права в Пятикнижии Моисеевом // Сибирь на перекрестье мировых религий: Материалы Второй межрегион. конф. Новосибирск, 2005. С. 14–23.

Пиков Г. Г. Схоластика в контексте истории европейской цивилизации // Вестник НГУ. Серия: история, филология. НГУ. Т. 4. Вып. 1.: История. 2005. С. 43—56.

Пиков Г. Г. Христианство и средневековая культура. Новосибирск, 2011. С.116—119.

Пиков Г. Г. Эсхатология и христианская историософия // Эсхатологический сборник. СПб.: Алетейя, 2006. С. 85—97

Полкинхорн Д. Наука и богословие. Введение. М., 2004.

Поснов М. Э. История христианской церкви (до разделения Церквей – 1054 г.). Киев, 1991.

Поснов М. Э. Иудейство. Киев, 1906.

Православная богословская энциклопедия. СПб., 1900-11. Т. 112.

Происхождение Библии (Из истории библейской критики). Ветхий Завет. М., 1964.

Пророческие книги. Обозрение пророческих книг Ветхого Завета. М., 1998.

Пятикнижие и гафтарот. М., Иерусалим, 2001.

Раннее христианство. М., 2001. Т. 1, 2.

Рассел Б. История западной философии. Новосибирск, 1994.

Рашковский Е. Б. Европейская культура нового времени: библейский контекст // Вопросы философии. 1996. № 2.

Рашковский Е. Б. Средние века: становление цивилизационного лика Европы // Цивилизации. М., 2006. Вып. 7.

Рейснер Л. «Цивилизация» и «формация» в обществах Востока и Запада // Азия и Африка сегодня. 1984. № 6.

Религиоведение. М., 1998.

Религия в истории и культуре. М., 1998.

Религия и общество. М., 1996.

Религия: Энциклопедия. Мн., 2007.

Ренан Э. Жизнь Иисуса. М., 1991.

Репина Л. П., Зверева В. В., Парамонова М. Ю. История исторического знания. М., 2004.

Рижский М. И. Библейские вольнодумцы. М., 1992.

Рижский М. И. Библейские пророки и библейские пророчества. М., 1987.

Рижский М. И. История переводов Библии в России. Новосибирск, 1978.

Рижский М. И. Книга Иова: Из истории библейского текста. Новосибирск: Наука, 1991.

Рижский М. И. Книга Экклезиаст: Из истории библейского текста. Учеб. пособие. Новосибирск, 1995.

Рижский М. И. Книга Экклезиаста. В поисках смысла жизни. Новосибирск, 1995.

Рижский М. И. Проблема теодицеи в «Книге Экклезиаст» // Бахрушинские чтения. 1978. Новосибирск, 1978.

Рижский М. И. Что такое Библия. Чита, 1960.

Ринекер Ф., Майер Г. Библейская энциклопедия Брокгауза. Кременчуг: Християнська зоря, 1999.

Розен М. Уроки Библии // Иностранная литература. 1990. № 9.

Роик В. Социальные доктрины христианства: человек, общество и государство // Человек и труд. 2003. № 3.

Рябиков В. М. Философские аспекты критики библиолатрии. Л., 1975.

Савельев В. Н. Свобода совести: история и теория. М., 1991.

Сафронов В. А., Николаева Н. А. История Древнего Востока в Ветхом Завете. М., 2003.

Свободомыслие и атеизм в древности, средние века и эпоху Возрождения. М., 1986.

Священные книги Ветхого завета, переведенные с еврейского текста: Для употребления евреям. Вена, 1887.

Священные писания на русском языке и иврите. Hitchin, 2001.

Селезнев М. Г. Мир Ветхого Завета // Религии Древнего Востока. М., 1995.

Синило Г. В. Библия как памятник культуры. Минск, 1999. Ч. 1-2.

Синило Г. В. Древние литературы Ближнего Востока и мир Танаха (Ветхого Завета). Минск, 1998.

Словарь библейских образов. СПб., 2005.

Словарь библейского богословия. Под ред. К. Леон-Дюфура. Киев, М., 1998.

Смирнов И. К. Пророк Аввакум. Рязань, 1877.

Соколов Н. Ветхий Завет: Курс лекций. М.: ПСТБИ, 1997. Ч. 2.

Спекторский Е. В. Христианство и культура. Прага, 1925.

Сравнительная история цивилизаций. Теория. Методология. История. М., 1990.

Сравнительное изучение цивилизаций мира (междисциплинарный подход). Сб. ст., М., 2000.

Суперфин Л. Религия в индустриальном и постиндустриальном мире: тенденции западного опыта. // Вопросы экономики. 1993. № 8.

Сухов А. Д. Религия в истории общества. М., 1979.

Тажуризина З. А. Идеи свободомыслия в истории культуры. М., 1987.

Тексты Кумрана. СПб., 1996.

Телушкин Й. Еврейский мир. Иерусалим; М., 1992.

Тематическая Библия с комментариями. Минск, Библейская Лига, 1996.

Тойнби А. Постижение истории. М.: Прогресс, 1990.

Токарев С. А. Религия в истории народов мира. М., 1986.

Толкование ветхозаветных книг. От книги Исайи по книгу Малахии. Ашфорд, Коннектикут. 1996.

Толковая Библия или Комментарий на все книги Св. Писания Ветхого и Нового Завета. Стокгольм, 1987. Т. 1–3.

Торчинов Е. А. Религии мира. Опыт запредельного. Психотехника и трансперсональные состояния. СПб., 1997.

Тэнасе Э. Культура и религия. М., 1989.

Угринович Д. М. Психология религии. М., 1986.

Февр Л. Цивилизация: эволюция слова и группа идей // Февр Л. Бои за историю. М., 1991. С. 239–281.

Флоровский. Г. Пути русского богословия Вильнюс, 1991.

Флуссер Д. Иисус, свидетельствующий о себе. Челябинск, 1999.

Франкфорт Г., Франкфорт Г. А., Уилсон Дж., Якобсен Т. В преддверии философии. Духовные искания древнего человека. СПб., 2001.

Фрейд З. Человек по имени Моисей и монотеистическая религия. М., 1993.

Хенриксен У. , Джексон Г. Изучение, толкование и применение Библии. СПб, 1995.

Христиане и мусульмане: Проблемы диалога. Хрестоматия. Сост. А. В. Журавский. М., 2000.

Христианство и наука. Сб. докл. конф. М., 2003.

Христианство. Энциклопедический словарь М., 1993-95. Т. 1-3.

Чистяков Г. Над строками Нового Завета. М., 2000.

Чичерин Б. Н. Наука и религия. М., 1999.

Чувенков Ю. А. Истоки христианского человековедения. М., 1997.

Шафир М. П. Очерк моисеево-талмудического права. СПб., 1871.

Шнакенбург Р. Новозаветная христология. М., 2000.

Шураки А. Жизнь людей Библии. М., 2004.

Щепин Г. П. Методологические проблемы научной критики Библии и библиолатрии. Л., 1982.

Эби Э. Краткое введение в Библию. Korntal, 1989.

Юнгеров П. А. Введение в Ветхий Завет. М., 2003. Кн. 1, 2.

Юнгеров П. А. Книга пророка Аввакума. Историко-критическое и экзегетическое исследование. М., 1887.

Янг Д. Христианство. М., 1998.

Яницкий И. Н. Физика и религия. Рекомендации по уменьшению уровня потерь в масштабах цивилизации. М.: Изд. Агар, 1998.

Янси Ф. Библия, которую читал Иисус. М., 2001.

Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 32.

Об авторе

Пиков Геннадий Геннадьевич родился 30 июня 1951 г. в Новосибирске. В 1974 году закончил гуманитарный факультет НГУ, по специальности «История».

В данный момент – Заведующий Кафедрой всеобщей истории Гуманитарного института Новосибирского Государственного Университета.

Преподаватель высшей школы, ученый-историк. Доктор культурологии. Доктор исторических наук.

Пиков Геннадий Геннадьевич – специалист в области истории средневековой европейской культуры и истории кочевой цивилизации. В центре научных интересов – вопросы соотношения христианской религии с другими сферами средневековой европейской культуры, а также некоторые проблемы истории монголоязычных народов в Средневековье, прежде всего киданей и их государственных образований Ляо (907-1125) и Западное Ляо (1125-1218).

Изучение преимущественно данных письменных источников европейского, китайского и мусульманского происхождения позволило поднять ряд важнейших в методологическом отношении проблем:

• взаимоотношения религии и культуры, религии и общества (на средневековом европейском материале),

• специфика развития кочевых государственных образований Восточной Азии, а также реконструировать и во многом по-новому осмыслить историю одного из выдающихся восточноазиатских народов – киданей.

Автор уделяет большое внимание изучению проблем истории востоковедения и христианской философии истории.

Как ученого Геннадия Геннадьевича отличает вдумчивое отношение к источникам, их скрупулезный анализ в широком компаративистском контексте.

1

Данилевский Н. Я. Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к Романо-германскому. М., 1991, с. 92.

2

«Для изложения Десяти заповедей выбрана такая форма построения предложений и выражений, что каждое слово, будучи однажды услышанным или прочитанным, навсегда врезается в память» (Пятикнижие и гафтарот. М.; Иерусалим, 2001. С. 550).

3

Образ «блудного сына» – архетип любой кризисной эпохи.

4

Декаполис, т. е. десять городов на территории современной Иордании, которые образовали союз со Скитополем в Самарии, находившейся в прямой зависимости от Рима.

5

В иудейской традиции – пять, они определяют обязанности человека по отношению к Богу (бейн адам лемаком), сюда включается и заповедь уважения к родителям.

6

В иудейской традиции на второй скрижали было написано тоже пять заповедей, которые определяли обязанности человека по отношению к другим людям (бейн адам лехаверо). Любопытно, что в корпусе десяти заповедей оказались и такие «вполне материалистические ценности», как всеобщая справедливость, права человека, забота об экологии.

7

Другой вариант перевода: «Как упрямая корова, так упрям Израиль».

8

«Прежде нежели был Авраам, я есмь»: Ин. 8 : 57–58.

9

Такое представление о культуре прослеживается у софистов Протагора, Антифонта и Гиппия (V в. до н. э.).

10

Задача человека владычествовать над всей землей и наполнять ее (Быт 1: 28).

11

Шестоднев – теория и история культуры и в то же время ее мифологизация.

12

На линейном видении истории будут основываться впоследствии все секуляризованные учения о прогрессе в истории, в которых история приобретает целерациональный смысл.

13

Ортодоксальный иудаизм считает к тому же деградацию необратимой, а ряд гетеродоксальных иудаистических мистических учений (меркаба-гнозис, ессеи, каббала, хасидизм) мессию понимают лишь как восстановителя среди народов центрального статуса евреев.

14

Каждое новое поколение должно было начинать все сначала и фактически заключать новый завет с Богом («многозаветная модель» как «вдох-выдох»).

15

Особую роль начинает играть церковь, история которой началась мучениями Христа и закончится вторым пришествием. Она и есть царство Божье, в котором святые с Христом уже судят мир (Откр. 20 : 4), а в жизни и смерти Иисуса Христа история достигла своей наивысшей точки. Об этом особенно много стали говорить в прошлом столетии («осуществленная эсхатология»). Для отдельного же человека это период от «первого воскресения» (Откр. 20 : 5), то есть от возрождения души христианским крещением, до «второго воскресения» в дни Страшного суда.

16

Эта же ситуация, разумеется, характерна и для других «миров» (дальневосточно-конфуцианского, индо-буддийского и впоследствии мусульманского).

17

«Природа» как «все зримое, подлежащее пяти чувствам» (Даль В. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1994. Т. 3. С. 438).

18

Ср. Иоан.1 : 1–5: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

19

«Мгновенные переходы от пучин отчаяния к вспышкам ярости и злобы также дают понятие о непредсказуемом и неустойчивом характере этого беспокойного и своенравного народа» (Келлер У. Ф. Иисус Навин. Джерри М. Лендей. Давид. М.; Ростов н/Д, 1999. С. 8).

20

«В культуре техногенной цивилизации дух мужества и силы занимает доминирующее положение» (Степин В. С. Перспектива цивилизации: от культа силы к диалогу и согласию // Этическая мысль – 1991. М., 1991. С. 196).

21

По словам Н. С. Таганцева, как показывает само наименование «преступление», « такое деяние должно заключать в себе переход, преступление за какой-то предел, отклонение или разрушение чего-либо (Таганцев Н. С. Русское уголовное право. Лекции. Часть общая. М., 1994. Т. 1. С. 24).

22

Все «Писание богодухновенно» (2 Тим. 3 : 16), ибо его «изрекали святые Божии человеки, будучи движимы духом святым» (2 Пет. 1 : 21).

23

В текстах других цивилизаций есть свои «учителя»: Прометей, Конфуций, Будда, Мохаммед.

24

На Востоке добавлялась еще одна сила – кочевая Степь.

25

Прометей, Ахилл и Одиссей активно используют чисто человеческие методы – силу и хитрость. Этот идеал ближе к средневековому городскому (лис Ренар).

26

Симптоматичен акцент на Танахе!

27

Ср. Иоан. 1 : 1–5: В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его.

28

Это осуществляется двумя путями. Прежде всего, многие вопросы (происхождение мира, сущность Бога и др.) объявляются бесполезными. В то же время происходит пуризация (от лат. purus – чистый), т. е. «очищение» прежних терминов и понятий от ставших ненужными смыслов, ибо «любое слово является пучком, и смысл торчит у него в разные стороны» (О. Э. Мандельштам).

29

Можно снова вспомнить формулу Сэмюеля Хантингтона «Запад против прочего мира» (по-английски West versus Rest).

30

Русский перевод в книге «Критика иудейской религии», М., 1964.

31

Не случайно поэтому в исламе Христос будет «понижен» от Бога до «пророка».

32

Западная Европа была некогда «пустынным и бедным» мысом Евразии (Уткин А. И. Россия и Запад: история цивилизаций. М., 2000. С. 11).

33

Ханна Ж. Шумиха в философии. М., 1965. С. 80.

34

В рамках Возрождения отдельные гуманисты, например, эпикурейцы (Л. Валла), тоже создавали практическую этику, а «материалистическое» обоснование убирали как недоказуемое.

35

Первый – переход от мифологического мировоззрения к натурфилософскому.

36

Блез Паскаль в середине XVII в. писал: «Земля всего лишь точка в сравнении с огромной орбитой, которую описывает это светило…и сама эта огромная орбита – не более чем неприметная черточка по отношению к орбитам других светил…», а «все наше достоинство – в способности мыслить».

37

Некоторые исследователи считают ее «неудавшейся буржуазной революцией».

38

Л. де Гонгора, Европейская поэзия XVII века. М., 1977. С. 359.

39

«Маргинальный человек» (1937).

40

Одним из примеров такого взаимодействия являются отношения между собой заключенных в тюрьме.

41

Естественно, что через нее попытаются рассматривать и всю предшествующую и, тем более, последующую историю общества.

Content

Пиков Г.Г.
Библия в истории европейской культуры. Учебное пособие

Quo vadis, Historia? Вместо введения

Глава 1 Цивилизация и религия

Глава 2 Библия как историко-культурный феномен и действующий текст в истории цивилизации

Глава 3 Библейская Теодицея

Ветхозаветная теодицея

Solo fide пророка Аввакума (из истории ветхозаветной теодицеи)

Бог и Человек в теодицее Христа

Глава 4 Представление об истории в Новом Завете

Глава 5 Особенности библейской криминологии

Глава 6 Библия и cхоластика

Глава 7 Библия и Реформация

Заключение

Литература

Об авторе

1