Джим Керри, Дана Вачон

Только правда и ничего кроме вымысла

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2020 by Some Kind of Garden, LLC

This translation published by arrangement with Alfred A. Knopf, an imprint of The Knopf Doubleday Group, a division of Penguin Random House, LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2023

* * *

Моему старшему брату Джону

Имя человека – это ошеломляющий удар судьбы, от которого ему так и не суждено оправиться.

Маршалл Маклюэн

Пролог

Его звали Джим Керри.

К середине декабря солнце превратило газон в блеклое соломенное пятно. По вечерам на десять минут – как и положено по городским нормативам – включалась поливалка, и изможденные травинки безучастно оседали в лужицах, точь-в-точь как волосы его умирающей матери на вспотевшем от морфия лбу.

Лос-Анджелес с апреля – истинное пекло: водохранилища пересыхают, воздух обжигает легкие, а прогнозы погоды щелкают, будто четки садиста: 36–36,5 – 40–39. На прошлой неделе по сизому небу полоснул, словно нож-выкидушка, F-16[1] – как раз в тот момент, когда садовника из особняка на Колибри-роуд хватил солнечный удар. Мужчина бился в судорогах, пока его пытались перенести в помещение, и вопил, что за три доллара договорился на медленный танец с Пресвятой Девой в живительной прохладе каньона.

Ночью в город приходит Санта-Ана. Этот дьявольский ветер оставляет от человека пустую оболочку; он развлекается воем полицейских сирен, пока зловещий оранжевый закат не догорит, осев на небе пурпурной копотью. А по утрам смог, пройдя ущелья, подбирается к его дому, сочится сквозь воздушные фильтры с новыми датчиками паралитического газа и обдает особняк своим смрадным дыханием.

После расставания и катастрофы прошло уже несколько месяцев. От прежнего Керри ничего не осталось: обросший и безучастный, он валялся голышом на постели. Не иначе ливанский заложник – подумали бы вы, взломав в этот момент камеры наблюдения. И все же, вглядываясь, не смогли бы отделаться от подспудной мысли: «Нет, человек на гигантской кровати перед теликом не похож на обычного затворника». Лишь при свете внезапно замерцавшего из глубины экрана алого логотипа Netflix вы бы воскликнули:

– Я знаю этого парня! Он везде – на билбордах, постерах и даже на коробках с кукурузными хлопьями. Это же кинозвезда – Джим Керри!

Всего несколько недель назад какой-то гад из его многочисленной охраны слил в The Hollywood Reporter тридцать секунд видеозаписи. Керри трепыхался в бассейне, обхватив колени руками и завывая под водой, как косатка, угодившая в сеть. Пресс-секретарь Сисси Бош заявила Variety, что Керри готовится к роли Иоанна Крестителя в фильме Терренса Малика, а тот, в свою очередь, благоразумно отказался от комментариев. За видео заплатили пятьдесят тысяч долларов. Достаточно, чтобы сыграть на самом святом из атавизмов – спонтанной реакции рынка.

Когда через забор вскарабкался пятый папарацци, охране пришлось нарастить ограду до четырех с половиной метров, опутать колючей проволокой и пропустить ток. Работы обошлись в восемьдесят пять тысяч долларов с учетом взятки для местной администрации. С тех пор со стороны забора регулярно доносились характерное шипение и визг попавшей под ток дикой живности. Джим расценивал происходящее как печальную необходимость, жертвоприношение братьев меньших своему божеству. Нашлись те, кто поверил в историю про Иоанна Крестителя, однако большинство по-прежнему не могло понять, почему Керри располнел и всхлипывал с отчетливым китайским акцентом.

Будильник показывал 2:58.

Керри не отрывался от телевизора уже семь часов.

Он смотрел все подряд. Сначала серию Ancient Predators про мегалодона, гигантскую акулу, тиранившую обитателей древних морей. Потом Cro-Magnon vs Neanderthal – историю первобытных племен, к моменту битвы за Европу позабывших об общих африканских корнях и сцепившихся в смертельной схватке. Кроманьонцы безжалостно истребляли кузенов, и голодные неандертальские сироты во французских пещерах смотрели на вьюгу, окончательно и бесповоротно – Джим это знал – укрывшую прошлое своим белым полотном.

У всех канадцев с французскими корнями, говорилось в фильме, есть неандертальские гены. Он потомок этих сирот. Керри показалось, что он гибнет вместе с ними, и слезы отчаяния заструились по лицу. Не в силах смотреть дальше, Джим нажал на паузу засаленным большим пальцем. Крошечные лица неандертальцев застыли в кадре. Керри затрясло, и десять минут он без остановки шептал:

– Боже, боже…

Netflix, озабоченный падением пропускной способности, вскоре вернулся к главному меню, и на Керри и его псов упал багровый отсвет логотипа. Оба ротвейлера – идентичные близнецы с челюстями-капканами – отзывались на кличку Иофиил. Им пришлось разделить имя на двоих ради экономии и эффективности: если один из его многочисленных врагов вломится в дом, Керри сможет призвать двоих псов одновременно.

Внезапно кольнул страх, что сейчас он встретит собственное затянувшееся небытие, и Керри даже усомнился в ценности бытия как признака биологического вида, застрявшего в круговороте ужаса и душевных страданий. Что, если последний вирусный пост, добавивший его помощникам головной боли, окажется правдой? Может быть, он и в самом деле разбился насмерть на сноуборде в Церматте? В каком-то ролике на YouTube говорилось, что в момент смерти время ведет себя странно: последние секунды растягиваются, захлестывая человека волнами экстраординарных переживаний. Что, если он недавно умер, но вместо ада или рая попал в прикроватное чистилище?

Керри слышал истории про лос-анджелесский морг. Скучающие сотрудники делают мерзкие снимки умерших знаменитостей и продают их TMZ[2] ради первоначального взноса за дом в долине. Керри переключился на YouTube, и алгоритмы, словно уловив его мысли, подкинули подборку посмертных снимков знаменитостей. Джон Леннон. Залитое кровью лицо на черном полиэтилене каталки. Выставлен на всеобщее обозрение. Если они не постеснялись сделать это с Джоном Ленноном…

Керри представил свое безжизненное тело, распухшее и вонючее, над которым, щелкая телефоном, склонились падальщики из морга.

Чертыхнулся и втянул носом воздух, не уверенный, дышит он при этом или нет.

Решив, что теплая струя мочи из его немолодой уретры восстановит онтологическую уверенность, Керри направился в туалет. Сердце колотилось. Вдруг оно остановится во сне, и его найдут только утром в собственном засохшем дерьме? Вдруг разыгравшаяся паранойя была предчувствием грядущей смерти, а несчастный случай в Церматте – лишь ловким отвлекающим маневром судьбы? Нет, если суждено умереть, нужно как следует подготовиться.

С этой мыслью Керри уселся на японский унитаз, опорожнился, подтерся и запрыгнул в душ, где еще раз тщательно поработал мочалкой, затем насухо вытерся и нанес на тело тальк. Перед косметическим зеркалом выщипал косматые брови, расправился с зарослями в ушах, прошелся бронзатором по лбу, шее, ключицам и стал похож на греческую статую.

Теперь он готов встретиться с парнями из морга.

«Да, он был великим актером, – скажут про него. – Богом кассовых сборов… Таких, как он, сегодня уже не найти».

Страх слегка утих.

Джим снова запрыгнул в постель и включил первое попавшееся от Netflix: «Pompeii Reconstructed: Countdown to Disaster».

– Помпеи – это Хэмптонс или Ривьера древнего мира, – заявил ведущий Тед Берман[3], липовый Индиана Джонс в федоре из секонда.

При виде трехмерного облака пепла со стороны Везувия Джим почувствовал, как реальность снова теряет очертания. Вместе с облаком над виртуальным городом поднялась и камера. Ракурс сменился. Камера застыла над вулканом, и Керри, заглянув вместе с ней в жерло, бездонное и пожирающее, в ужасе воскликнул:

– Проверка безопасности!

– Внутри чисто, – отозвался дом голосом наследницы опиумного короля из Сингапура, проводящей лето в Провансе. – Вы в безопасности, Джим Керри.

– Защитный барьер?

– Под напряжением.

– Давай повысим силу тока. Так, на всякий случай.

Экран потускнел, и над особняком раздался треск, как будто дом застегнули на молнию. По забору с колючей проволокой побежали двадцать тысяч вольт.

– Скажи, что я в безопасности, – попросил Керри. – И что меня любят.

– Вы в безопасности. Вас любят.

– Скажи что-нибудь приятное.

– Ваш ежемесячный расход воды снизился на три процента.

– Подхалимка.

Экран снова заиграл красками. Трансляция возобновилась.

В Помпеях только что произошло землетрясение – новое для жителей империи явление природы. Некоторые посчитали его первым актом чудесного спектакля и ожидали продолжения. Другие, не столь уверенные, протискивались через толпу у городских ворот.

– Никто не предполагал, – продолжал Тед Берман, – что все оставшиеся погибнут.

Замелькали кадры из жизни главных героев документального фильма: судовладелец и его беременная жена; молодые сестры, родившиеся в борделе; высокопоставленный городской чиновник со своей семьей и африканским рабом.

Роняя слезы, Керри сомневался, стоит ли смотреть фильм про Помпеи, если в глазах все еще стоят мегалодоны? И неандертальские сироты, которых он бросил во французских пещерах? Чарли Кауфман[4] однажды заметил, что фильм – это иллюзия плавной последовательности кадров, такой же обман, как и временная цепочка в голове, что прошлое и настоящее есть не более чем выдуманные концепции, востребованная фикция. Что, если он и помпейцы – это всего лишь отдельные квадратики кинопленки? Если так, то и помпейцы должны сочувствовать его трагедии так же, как он сочувствует им… А что, если боль вообще одна на всех? В таком случае это касается не только настоящих помпейцев, но и актеров, играющих их, людей, которые бьются за каждую роль.

Надо заявить о себе. Добиться признания.

Сейчас все решают деньги. Деньги сделали из людей рабов своих мечтаний.

Разве так должно быть?

Почему бы не бросить все прямо сейчас и просто не быть счастливым?

Но что значит быть счастливым? Керри уже забыл…

Вселенская тоска приковала его к постели многопудовыми гирями. Собравшись с силами, он набрал сообщение Николасу Кейджу, чья творческая смелость всегда и ему придавала храбрости: «Ник, помнишь, ты говорил, что нас окружают души умерших? Ты это всерьез или в переносном смысле?»

Но его утонченный друг не ответил.

«Ник?» – еще раз.

Молчит.

Секунды придавливали Керри, как каменные глыбы.

Может, отказаться от Netflix?

В холодильнике стоит салат с тунцом. Съесть, потом выползти из дома и побултыхаться в бассейне? Керри решительно оторвал голову от подушки, но неожиданно застыл: разве Помпеи не заслуживают того, чтобы досмотреть их гибель до конца?

Керри нажал Play.

Археологи из Франкфурта с помощью компьютерного моделирования реконструировали останки, найденные под слоем пепла. Интересно, насколько продвинется эта технология к моменту, когда откопают его, – подумал Керри. К каким выводам придут люди будущего? Узнают ли, что за мысли роились в его голове? Что переживал его втоптанный в грязь отец? Со вкусом страдающая мама? Научатся ли люди восстанавливать руины разума, как руины тел?

В помпейском борделе обнаружили останки двух сестер с деформированными зубами – последствие врожденного сифилиса, как заключили исследователи.

– Они появились на свет с этой социальной болезнью, – сказал Тед Берман, – невинные и непрерывно страдающие от боли.

Девушек показали крупным планом. Они еще живы, смотрят на Везувий, на веках гнойники из латекса. В 1993 году гуру Вишванатан увидел сияющую розово-золотую ауру Керри и научил его отслеживать переменчивые потоки тонких энергий в бренном теле. Близняшки-сифилитички съежились под вулканическим дождем, и Керри почувствовал, как его аура устремилась к телевизору. Он испугался, что его душу похитят или, что еще хуже, она сбежит сама.

Когда облако пепла извергающегося в телевизоре Везувия заслонило солнце, Джим попытался сказать: «Иофиил, любовь!» – но горло что-то сжало. Окунувшись во мрак, впервые по-настоящему ощутив, что значит «невозможно», Керри с трудом выдавил из себя:

– Любовь!

Ротвейлеры тут же запрыгнули на кровать и улеглись по обе стороны, слизывая слезы с его бороды.

– Большая любовь! – прошептал Керри, и собаки уткнулись мордами ему в шею, как трехмесячные щенки к животу кормящей матери, потому что были приучены вести себя по команде именно так. От них исходило такое приятное тепло, что Керри бы принял условный рефлекс за трогательную заботу, если бы не стальные челюсти в ложбинке под кадыком, рядом с яремной веной.

Он снова посмотрел в телевизор: человеческие кости на стальном столе.

– Останки женщины, – пояснил немец.

Процесс сканирования завершается, крупный план синей лазерной матрицы.

– Женщина из обеспеченной семьи. Возраст – примерно восемнадцать лет.

Снова ретроспективные кадры. Героиня на шелковой кушетке обедает у себя на вилле. Хрупкая красавица аккуратно смахивает крошки с губ мужа: нежный жест, отражение реальной любви актрисы. Джим точно это знал.

И дождливым июлем 1982 года ему довелось познать такое чувство. Настоящую, бескорыстную любовь, способную отдавать себя без остатка и ничего не просить взамен. Линда Ронстадт[5] была старше Керри на шестнадцать лет. Она прижимала его к своей смуглой груди, перебирала пальцами волосы и пела тоскливую мексиканскую песню о любви – Volver, volver. Звуки вибрировали в каждой клетке его тела.

Volver, volver, volver…

И сейчас они снова наполнили его, словно в одно мгновение перенеслись из прошлого: «Вернись, вернись, вернись…»

Но как?

Мальчика с горящими глазами, которого обнимала Линда, больше нет. Неужели он его прикончил, а затем растворил тело в кислоте раcпутства? Джим завидовал обреченному помпейцу и его нежной жене. Он лежал на кровати, совершенно одинокий, и слышал обволакивающий голос Линды: «Volver, volver, volver…»

Лазерный луч заплясал над женским скелетом и остановился над кучкой костей где-то под ребрами. Немец потянулся к клавиатуре. На мониторе появилась цифровая утроба, и кости сложились в крошечный скелет. Еще пара нажатий клавиш – и скелет оброс однотонной розовой кожей, парой глаз головастика и едва сформировавшейся рукой. Малыш сосал крохотный пальчик.

– Женщина была беременна, – отчитался немец. – Плод – мальчик.

К слезам отчаяния Керри добавились слезы несбывшейся надежды.

– Облако раскаленного пепла разрушается под собственным весом, – продолжал Тед Берман. – Вилле со сводчатым потолком не грозила кипящая лава, но судьба уготовила женщине и мужчине куда более страшную участь: тепловой шок. При температуре воздуха в пятьсот градусов мягкие ткани женщины в буквальном смысле взорвутся, а закипевший мозг разорвет череп.

– Нет, – простонал Джим Керри.

– Череп ребенка тоже взорвется – через долю секунды после того, как материнские внутренности вылетят из-под грудной клетки.

– Пожалуйста, не надо, – умолял Керри.

А затем на экране с миллиардами пикселей вулканическое облако рухнуло под тяжестью своего веса, заструившись каскадом со всех сторон цифрового Везувия. Девочки-сифилитички, чиновник, юная пара и их ребенок – все они вместе со своими мечтами сгорели: поглотившее их смертельное облако катилось по цифровому Неаполитанскому заливу, накрывая мрачной тенью спальню на Колибри-роуд. Керри застонал от горя и зажмурил глаза, как маленький мальчик.

Когда он снова открыл их, Тед Берман шагал по раскопанным улицам Помпеи в наши дни. Камера передвигалась вдоль галереи с гипсовыми слепками, телами, застывшими в момент смерти. Одни – с перекошенными от ужаса лицами, другие – спокойные и умиротворенные, вот кто-то над грудой сокровищ с оружием в руках. Наконец, супруги. Лежат рядом, муж положил руку ей на живот. И Джим Керри, известный своими неожиданными выходками и уморительными шуточками, свернулся клубочком и заплакал. Да, он совсем расклеился.

Но когда-то он сиял. Это надо было видеть.

Глава 1

Слава пришла вместе с главной кинопремьерой лета. Керри получил тридцать пять процентов из двухсот двадцати миллионов долларов кассовых сборов. Деньги стекались в финансовые резервуары Керри отовсюду, где показывали фильм, – от захолустной Таскалусы до древнего Тимбукту, как говорили агенты. Картина, конечно, оставляла желать лучшего, что признавал даже сам Керри, но от этого успех казался еще слаще: чем безнаказанней, тем ближе к небесам.

Региональные премьеры в Лондоне, Москве, Берлине… Одновременно с показами Керри пожинал плоды зрительской любви. В Рим он вступил как Цезарь фарса. Прошагал девяносто метров по красной ковровой дорожке, заметил репортера на корточках прямо перед собой, оценил момент, как ныряльщик с утеса – поднимающуюся волну, споткнулся о парня и рухнул распростертым орлом. Голова и плечи Керри содрогались в таких конвульсиях, что толпа уже мысленно с ним прощалась. Лежа на дорожке, Керри вспомнил своего дядю Деза, которого застрелили при попытке разыграть продавца кукурузы, переодевшись снежным человеком. Кто-то бросился на помощь звезде. Остальные глазели. Выждав, пока напряжение достигнет апогея, Керри взвился как пружина. Все интервью потом он давал с косящим глазом.

В Квиринальском дворце состоялся ужин в его честь. Прием на сто человек устроили по поручению итальянского президента. Все явились ради того, чтобы посидеть за одним столом с гением перформанса, все глазели на него с любопытством. Керри, сидевший во главе стола, попросил у степенного сомелье разрешения осмотреть бутылку. Мужчина остановился и вручил ее Керри. Джим понюхал пробку, изучил этикетку – отвлекающие маневры – и присосался к горлышку на несколько долгих глотков.

Отставив бутылку, он с миной истинного знатока заявил:

– Превосходно! Гости оценят!

О да! Они оценили. Зал загудел: и швейцарский арт-дилер, и трое из «Мерк», и официанты, наблюдающие из кухни, где хохотали повара. И головорез каморры, на прошлой неделе утопивший в Тибре два трупа. И муж шведского посла. Освободившись от бремени хороших манер, гости смеялись, и в эту римскую ночь, когда они ели и пили на мраморной террасе, смех сближал их вопреки всем языковым барьерам. Оркестр из двенадцати музыкантов играл танго. Очарованная мелодией владелица сети химчисток, одинокая оплывшая женщина глубоко за пятьдесят (чтобы попасть сюда, она всучила пять тысяч долларов взяточнику-секретарю еще большего взяточника-сенатора), после трех просекко отважилась пригласить Керри потанцевать. Она двинулась на него как танк с тепловым наведением, и эта внутренняя дерзость чем-то зацепила Керри. Он отстранил телохранителей, подал ей руку и вывел на колоннаду. Оба слились в страстном танго. Женщина подстраивалась на удивление быстро, хотя ее пальцы, сальные от бранзино на гриле, то и дело выскальзывали из рук Керри. Он обратил это в пантомиму, изображая разочарованного любовника, закидывал ее руку себе на плечо и притягивал говорящим взглядом: «Я больше никогда тебя не отпущу».

Ее давно так не обнимали. Они кружились, как сталкивающиеся галактики, музыка уносилась ввысь, разгоряченная толпа жаждала кульминации и дождалась. Керри заключил партнершу в свои объятия и, глядя на вытянувшиеся в ожидании поцелуя губы, облизал сверху донизу вспотевшее лицо партнерши, после чего уставился на нее, как счастливый щенок. Равнодушных не осталось: карикатура на любовь пробудила в душе каждого, в том числе и самого Керри, тоску по ее подлинной версии.

Когда Керри вернулся домой, в Брентвуд, бесшабашная веселость слетела с его знаменитого лица, уступив место апатии и усталости.

Фильм жил в сознании зрителей недолго.

Словно по неведомым законам человеческого и коммерческого взаимодействия вместе с фильмом растворялся и дух Керри. Он страдал от одиночества. Он страстно хотел, чтобы фиглярство с королевой химчисток уступило место настоящей любви. Керри достал из бумажника подарок – ваучер на десять бесплатных глажек рубашек, и мозг, напомнив про последнее серьезное увлечение, включил режим самокопания: «Вот если бы мы с Рене Зеллвегер…» Рене променяла Керри на тореадора Моранте де ла Пуэбла. Валяясь на кровати перед телевизором, Джим понял, что эта рана в сердце еще не зажила. Посмотрев Engineering the Reich с Вернером фон Брауном, который занимался преодолением звукового барьера в рамках подготовки программы «Аполлон», Керри переключился на Vietnam Reunions в HD, где безногий американец обнимал беззубого вьетнамца на холме в джунглях, укравших молодость у них обоих.

Керри перескакивал с канала на канал, пока один из триллионов синапсов его мозга не загорелся ярче других и не потребовал остановиться на «Оксане» на TNT. Там-то Керри и увидел актрису из списка C, а может быть даже и D, – Джорджи Дебушер, которая вжилась в образ русской убийцы настолько, насколько позволяли ее скромные таланты. Героиня Джорджи пытала киргизского торговца оружием на явочной квартире в Бухаресте, куда заманила его обещаниями жаркого секса. Она накачала жертву наркотиками и связала, а когда тот пришел в себя, потребовала лекарство от плотоядного вируса, грозившего свести на нет планы ее героини. Мужчина ответил, что вирус мутирует слишком быстро и он ничем не может ей помочь. Тогда она воткнула дрель ему в бедро, после чего прикончила ударом дзюдо по носу.

Подсознание Керри в момент этого чудовищного акта насилия разглядело в глазах Джорджи глаза его матери Кэтлин, в ее коже – кожу матери, в ее носе – нос матери, отчего сознание, не замечая ошибки, наполнилось простодушным сладостным восторгом.

Детство запомнилось попытками обожаемого отца Перси справиться с финансовыми проблемами. Терпение отца росло прямо пропорционально их погружению в нищету. Кэтлин, искренне уверенная, что ей осталось недолго, словно воплощала деградацию их семьи.

– Врачи говорят, мой мозг разрушается с бешеной скоростью! – могла заявить она за обедом, и юный Джим содрогался от ужаса.

Он боялся вернуться из школы и обнаружить мать на полу без мозгов. Врачи выписали ей кодеин и нембутал. Как и многие, она попала в зависимость от обезболивающих. Чтобы поднять матери настроение, Керри придумывал для нее свои первые юмористические номера: худощавый семилетний мальчик входил в ее спальню в одних трусах и изображал атакующего богомола – вращал головой, размахивал клешнями. Мать смеялась, забыв о боли, которая со временем только усиливалась.

Спустя десятилетия обезболивающие сделали свое дело. Мать лежала на диване, скованная артритом, и дымила как паровоз. Керри перевез родителей, постаревших, без копейки в кармане, к себе в Северный Голливуд. Однажды, вернувшись домой со съемок в своем первом телесериале NBC «The Duck Factory», Керри обнаружил спящую младенческим сном мать и тлеющие в подушках окурки. Проект вскоре закрыли, и Керри лишился единственного источника дохода. Родителям пришлось вернуться в Канаду. Мучительное решение, но, по крайней мере, там они могли рассчитывать на бесплатную помощь в случае болезни. Керри пообещал высылать деньги.

– Ты никогда не доводишь дело до конца, Джим, – сказала мать. – Ты просто никогда не доводишь дело до конца.

Это был удар под дых. Иногда во снах Керри душил мать и просыпался в холодном поту с острым чувством вины за воображаемое убийство и жаждой материнской опеки. При виде Джорджи потребность в заботе вспыхнула с новой силой. Керри ожил. Ему не терпелось узнать, кто эта актриса. Что за сериал? Нажал информацию: «“Оксана”: жертвы эксперимента времен холодной войны решили докопаться до правды».

Следующие двадцать часов воспаленный мозг Керри вникал в события из жизни Джорджи Дебушер и ее сестер. Девушки оказались запрограммированными убийцами, о чем узнали, когда проникли в московскую лабораторию; их вывели из яйцеклеток советских гимнасток, оплодотворенных замороженной спермой Иосифа Виссарионовича Джугашвили, известного больше как Иосиф Сталин; их воспитывали суперкомпьютеры на одном из Алеутских островов, стертом со всех карт. Керри, очарованный красотой Джорджи, представлял ее юной Кеннеди, единственной сестрой у нескольких братьев. «Они наверняка играли в тачбол[6] на пляже после кламбейка[7]», – решил он, глядя, как она ударом с разворота приложила палачу.

Ошибиться сильней было нельзя.

Джорджи выросла в городке с убитыми дорогами, в ста двенадцати километрах от Айова-Сити. Ее отец-алкоголик преподавал в школе физкультуру. Мать – тихая и вежливая медсестра – работала в родильном отделении. Семеро братьев и сестер Джорджи постоянно ссорились из-за очереди в ванную и ужинов-полуфабрикатов. К четырнадцати годам Джорджи поднялась с середины на вершину иерархической пирамиды, обогнав братьев и сестер – Кэти, Бобби, Клиффа, Гретхен, Винса, Бастера и Дениз. Чем меньше у семьи денег и чем больше детей, тем изворотливей становятся младшие.

Джорджи получила стипендию Фонда Ротари в штате Мичиган, после того как из-за компьютерной ошибки попала на экзамен по теории игр для старшекурсников «Принятие решений в условиях неопределенности» и получила отлично практически без усилий, словно знала концепцию с пеленок. После учебы Джорджи переехала в Лос-Анджелес, перебивалась съемками для журналов, пока однажды не прошла кастинг на шоу Survivor[8] в Лубанге, отправив эссе про Робинзона Крузо и подборку фото в бикини.

Летом 2000 года миллионы телезрителей возненавидели Джорджи за предательство лучшей подруги из племени джилау, консультанта Mary Kay по имени Нэнси Дэнни Диббл. Неприметную прыщавую Нэнси выбрали за острую жалость, которую она вызвала у фокус-групп. Продюсеры решили подсунуть участникам нравственный барьер в ее лице. По логике соперники должны были тут же устранить ее безо всяких сожалений. Но как быть с долгом сильных по отношению к слабым[9] и псевдоморалью зрителей, едва прикрывающей гнев?

Джорджи задумала привлечь Нэнси на свою сторону, и та купилась на дешевый трюк. В первые часы на острове, после семнадцати дублей кораблекрушения и попыток добраться до берега, Джорджи протянула Нэнси бальзам для губ. Любовника у Нэнси Дэнни Диббл, может, никогда не было, но это не значило, что она была чужда эротике и любви. Действие разворачивалось онлайн, пятисекундный спектакль для вуайеристов: в глазах Нэнси сквозила глубокая тоска, когда Джорджи провела стиком по ее губам. Когда в последний раз кто-нибудь ласково прикасался к Нэнси Дэнни Диббл?

– Еще чуть-чуть, – попросила она, и Джорджи снова нанесла бальзам на губы.

Вежливый жест окупился сторицей: девушки подружились. К третьей серии их дружба окрепла. Джорджи, сидя у костра, поинтересовалась, откуда взялось такое странное для женщины второе имя – Дэнни. Оператор низко пригнулся, едва не задевая объективом лицо Нэнси, пояснившей, что это память о брате. Он утонул весной 1977 года, когда Миссисипи-Крик вышла из берегов после затяжных ливней. Дэнни пытался спасти Долли, тряпичный комок с фиолетовыми глазами-пуговичками, единственную куклу Нэнси. Нетипичная трагедия даже для Америки, даже для восьмидесяти тысяч претендентов на участие в шоу. Жалобная ария возносилась в ночи, пока Нэнси, тихо всхлипывая, не вытянула руку, словно пытаясь дотронуться до невидимого Дэнни.

Джорджи утешала Нэнси, ласково перебирая волосы, выкрашенные дешевой и уже выгоревшей под солнцем краской.

– Джорджи, – прошептала Нэнси, – вот если бы мы родились сестрами…

– Нэнси, – откликнулась Джорджи, делая вид, что не замечает камеру, – мы и есть сестры.

Они дали друг другу слово добиться победы и поделить призовые деньги. Но не зря говорят, что несчастья заразны: слабость Нэнси выдавала даже походка, шаткая из-за артрита коленных суставов, племя джилау отставало, проиграв несколько челленджей на устранение. Вскоре у джилау осталось вдвое меньше силы, чем у лаянгов, и они вот-вот могли вылететь из шоу.

Рейтинги подскочили. За Джорджи Дебушер следили все: банковские клерки и уборщики, жители престижных кондоминиумов и муниципальных многоэтажек. Вскоре не осталось никого, кто бы не видел тела Джорджи в бикини. А что удивительного?! На кону – миллион долларов, достаточная сумма, чтобы исполнить заветную мечту любого американца – вырваться из низших классов. Нэнси Дэнни Диббл все еще верила, что Джорджи приведет их к победе. По ночам Нэнси снилось, что она мчится на новом «Шевроле Малибу» полной комплектации по Джексону, самому красивому пригороду Миссисипи, и холеные домохозяйки наперебой зовут свою новую подругу в гости.

Однако Джорджи уже понимала, что игра проиграна, и мечтала лишь о горячей ванне. Как-то вечером она ушла на пляж и, пробравшись через заросли, опустилась в воду. В илистом дне пальцы нащупали острие кинжала, который выбросил японский капрал за три дня до Хиросимы. Джорджи забрала находку и спрятала в шортах. На следующее утро с кинжалом в зубах Джорджи пошла плавать в бухту и, миновав бирюзовые воды отмели, устремилась к темным глубинам, где столкнулась со взрослой муреной.

Интересно, многие ли из вас видели статую Христа на вершине горы?..

Десять миллионов зрителей видели, как Джорджи выходит из воды с бедной рыбой (единственной невинной во всем этом уравнении) на шее. Черно-зеленые кишки капают в декольте. Джорджи снова отправится на охоту и променяет добычу на одолжение после следующего слияния племен. Одному из джилау придется уйти, и, хотя лаянги наверняка планировали избавиться от сильных соперников, Джорджи подговорила их в пользу самой слабой – Нэнси Дэнни Диббл.

– Мы проигрывали из-за Нэнси, – нашептывала Джорджи, – и вы из-за нее проиграете!

– Я думала, мы сестры!

Когда на церемонии исключения объявили результаты голосования, Нэнси заплакала:

– Ты же обещала! Ну скажи что-нибудь!

И здесь, как и всегда, голая правда обошлась дороже изворотливости. Зрители сочли заявление Джорджи возмутительным, хотя она лишь назвала вещи своими именами, понимая механизмы, формирующие иллюзию свободы. Джорджи не видела в своем поступке ничего дурного. Она забыла, что ее снимают на камеру, и просто изложила теорию игр, которую изучала в Мичигане.

– Жизнь – это серия взаимосвязанных игр, по большей части бессмысленных и чаще всего подстроенных, – сказала она Нэнси. – Правила некоторых мы знаем, но в большинстве случаев играем вслепую. Есть ли шанс перейти на следующий уровень? Или нас просто перебрасывают с одного игрового поля на другое – и так до бесконечности? Мы узнаем это, только подчиняясь правилам; я сделала лишь то, чего требовала игра.

У Нэнси на щеках блестели слезы.

Факелы искрились.

Столь продвинутый игрок испугал лаянгов, и в следующий раз они решили избавиться от Джорджи.

Она сразу вернулась в Лос-Анджелес, надеясь превратиться из печально известной в просто известную. Три года ходила на актерские кастинги от агентства Ventura Talent Associates, представлявшего ее как «убийца мурен из Лубанга», отбиралась на ток-шоу, не дожившие до стадии проката, выигрывала роли в провальных пилотах сериалов, не в силах избавиться от ореола предательницы из шоу, пока не случилось худшее: даже дурная слава подошла к концу.

Она снималась для мужских журналов, каждый раз показывая больше и получая меньше. Поработав девушкой в бикини на автошоу, Джорджи в итоге устроилась менеджером по продажам в автосалон «Мазда» в Калабасасе, где, как следует из судебного дела, однажды украла подержанную «Миату». Вовремя вышла замуж за Даррена Счастливчика Дили, вспыльчивого каскадера, которому запретили прыгать через огненную стену вместо Рутгера Хауэра после нападения на звукооператора. Накануне первой годовщины их свадьбы Дили поставил ей синяк под глазом; Джорджи в отместку подсыпала крысиный яд в его протеиновый порошок. Сложные отношения даже для угасающей звезды реалити-шоу. Прошло семь лет, семь тощих библейских лет, прежде чем судьба хоть немного сжалилась над ней.

Телесценарист и продюсер Митчелл Сильверс восхищался Джорджи еще в студенческие времена. Спустя годы он воспользовался положением и через агента VTA пригласил Джорджи на встречу в Chateau Marmont. Там Сильверс предложил ей роль в своем новом шпионском сериале на TNT в обмен на секс в полулюксе. Джорджи, не зная про побочные эффекты препаратов, приняла эмоциональную безучастность Сильверса за простодушие.

«Это же просто секс, – успокаивала она себя, – ступенька к цели, прыгающие молекулы». Через два месяца, опасаясь, что Сильверс и в самом деле откажется от проекта, TNT пригласил Джорджи на роль русской киллерши Нади Пермановой. Подтянутая доминатрикс, которая сражается с азиатскими бандитами, напомнила Керри пышногрудую Вампиреллу – объект его юношеского обожания. А теперь зрелый мужчина упоенно смотрел, как дочери Сталина ворвались в московскую лабораторию. На примитивных жестких дисках они нашли воспоминания, стертые из памяти в печальном детстве, утраченное «я» на магнитной ленте. В потайном хранилище девушки обнаружили лабораторные банки с мутным формальдегидом, в котором плавали человеческие эмбрионы – побочные продукты их оплодотворения. Героиня Джорджи пришла в ярость и принялась крушить все подряд.

Глядя, как реквизитные эмбрионы скачут по бетонному полу, Джим Керри почувствовал, как отступает боль утраченной любви. Внезапно его осенило: все происходящее есть не что иное, как послание из космоса. Теперь он точно знал: Джорджи – его родственная душа.

Глава 2

Зовите как хотите – прихотью или безрассудством; Керри считал, что это любовь.

Помощница нашла контакты Джорджи, и Джим предложил ей провести ночь самопознания под руководством гуру Натчеза Гашью, идола ищущих просветления горожан. В девяностые Гашью превратил тусонскую AutoZone в империю недвижимости. В свои лучшие времена Натчез расхаживал по городу в стетсоне[10] и куртке с бахромой, кичился благородной кровью чероки и выполнял духовный завет своих предков, распространяя на их землях многочисленные закусочные Pollo Locos[11] и конторы микрозаймов.

В судебных исках его представляли маловменяемым, распутным и далеко не чистокровным чероки.

Кажется, умопомешательство и обрушило его империю, а под конец накрыло и его самого. Он раскатывал по Тусону под метамфетамином с заряженным автоматом Uzi на коленях, извергая словесный понос.

Сам Натчез заявил, что с радостью приемлет бедность после того, как ему было видение Джима Моррисона в черокском «танце призрака», и что он поражен полнейшей бездуховностью полицейских Тусона, которые приняли его мистическое озарение за словесный понос. Натчез внес залог наличными, спрятанными в пластиковой фигурке броненосца на лужайке перед домом, а затем сбежал в поисках душ на север, в Калифорнию.

Гашью стал работать с Дипаком Чопрой, проводившим семинары Quantum Encounter для топ-менеджеров. Но вскоре начал критиковать учение Чопры – возможно, потому, что нашел изъян в его рассуждениях, а возможно, из потребности занять место альфа-гуру. Гашью считал, что концепция вечного духа несовместима с разрушительной природой Вселенной. Каким образом, спрашивал Гашью, воображение избавит людей от страданий? Нет, все должно быть иначе: только осознание космической жестокости позволит приблизиться нам к своему «я». С тех пор Гашью с помощью медитации не излечивал травмы, а усиливал их. Однажды он подсунул айяуаску[12] топ-менеджерам Avis, а затем помог им визуализировать бомбежку Дрездена, после чего четыре вице-президента свернулись в позе эмбриона за Пагодой Исцеления.

Натчеза перевели на офисную работу.

Юрта с тыквой-оберегом растаяла как дым.

Натчез, которого Чопра изгнал из своего царства, мог бы поставить крест на карьере, если бы не Келси Грэммер – первый преданный сторонник.

В 2006 году во время оползней в Малибу они вместе медитировали, и Натчез помог Келси вспомнить себя новорожденного на руках у матери. Келси разглядел каждый оттенок ее голубых глаз и заявил, что почувствовал, пусть на мгновение, безусловную любовь. Так в стране родилось еще одно евангелие, истовым проповедником которого и стал Натчез. Гашьюизм (слово, заставлявшее критиков восклицать: Gesundheit![13]) представлял собой мешанину из экстремальных видов спорта и регрессивной терапии и проповедовал идею жестокости человека и природы, а не наоборот. Малочисленность последователей компенсировалась их статусностью: об этом Грэммер позаботился. Знаменитости часто встречались маленькой компанией в патио гостевого дома на Карбон-Бич с видом на океан, где Натчез целыми днями созерцал «зазубренный край американской мечты», не прочь порой похвастать своей причастностью к нему…

Джим и Джорджи отправились к Гашью, когда на Малибу обрушился тихоокеанский ураган, уже успевший унести сотни жизней на юге Мексики; свернув на побережье Калифорнии, стихия немного приутихла, но все еще жаждала крови. Вживую Джорджи оказалась еще привлекательнее. Керри знал, что здесь иногда пробуждается память о предыдущих воплощениях, и думал про силу, соединившую их с Джорджи, – случалось ли это прежде? Может быть, в прошлых жизнях они уже любили друг друга? Удастся ли хоть мельком взглянуть на это? Было бы замечательно! Керри представил, как они занимаются любовью вне времени, как мимо них, слившихся в чувственных позах Камасутры, проносятся, не причиняя вреда, эоны времени. Этот образ так его взволновал, что он не обратил внимания, с каким интересом слегка обалдевшая Джорджи изучает других гостей, его знакомых.

«Так вот, значит, как у них все, – думала она, оказавшись среди знаменитостей во внутреннем дворике. – Они вместе работают, вместе молятся. У них общие агенты, юристы и гуру. Обычный картель славы. Нечестная игра, по крайней мере пока ты в ней не участвуешь».

– Тебе нравится? – спросил Керри.

– Конечно!

Затем, увидев впереди Гвинет Пэлтроу в туфлях за тысячу долларов, Джорджи сбросила стоптанные сандалии и убрала в сумку, выбрав роль босоногой девушки-хиппи как лучшую из доступных.

Пэлтроу чувствовала себя гадко. Прошлую неделю она провела на яхте у побережья Канн вместе с Брайаном Грейзером, которого пригласили богатые марокканцы. Они говорили полушепотом; они меняли пшеницу на нефть; нефть на штурмовые винтовки; штурмовые винтовки на артиллерийские снаряды. Теперь, чтобы отмыть свои грязные деньги, они собирались вложиться в фильм. Пэлтроу ненавидела себя за то, как сильно ее это будоражило.

– Почувствуйте мощь природы, ее величие.

Натчез сидел, скрестив ноги, на плетеном кресле-седане, в льняной тунике на три размера меньше, под которой выпирал живот.

– Дышим. Делаем глубокие вдохи.

– Мы Орфей, спустившийся в Аид! – пробасил Келси Грэммер. – Мы исследователи внутреннего богатства.

– И мы молчим, пока дух не заговорит в нас, – сказал Натчез. – Воздерживаемся от комментариев, критики и разговоров.

– Мы – сама тишина, – добавил Келси театральным шепотом. – Мы утихли, мы благословили избранных.

Натчез читал по лицам присутствующих. Дрожащие губы Гвинет Пэлтроу еще до того, как она заговорила, подсказали, что внутреннее путешествие началось.

– Школа Спенса. Манхэттен. Выпускной класс. Начало мая, воздух пропитан запахом весны. Я иду на дополнительные занятия по биологии в кабинет на третьем этаже. Пылинки кружатся в лучах весеннего солнца.

– Весьма возвышенно, – заметил Келси Грэммер.

– Разговорчики! – Натчез сделал замечание и мягко обратился к Пэлтроу: – Гвинет, продолжай.

– Мы препарируем лягушек. Поначалу мне не хочется, но, как только нож вонзился в плоть, страх исчез. Я как будто следую за лезвием. Таким точным, таким эффективным. На лягушку хватило одного занятия. Затем учитель, мистер Либертуччи, принес кошку. Я разделалась с ней за пару дней: мной руководила какая-то сила, подталкивая рассмотреть внутренности, понять, как там все устроено, выяснить, что заставляет ее мяукать. Затем учитель дал мне эмбрион поросенка. – Пэлтроу перенеслась в прошлое и нахмурилась. – Он стоит у меня перед глазами.

– Да, – сказал Натчез. – Не останавливайся.

– Крошечный поросенок в вощенном лотке для препарирования. – Пэлтроу помрачнела. – У него закрыты глаза. Как у спящего малыша. Во мне что-то происходит. Мне надо, надо пройти через это…

– Оставь борьбу! – подсказал Келси Грэммер. – Стань лотосом.

– Черт возьми, Келси! – не выдержал Натчез.

– Я понимаю, что вовсе не собираюсь чему-то учиться. Я прихожу сюда после уроков, одна, ради удовольствия вонзить лезвие в плоть, – продолжала Пэлтроу.

– Ну ты даешь, девочка! – воскликнула Голди Хоун.

– Я не могла дождаться… – Пэлтроу глупо хихикнула. – Свинья – умное животное. Самое близкое к человеку. Мысль о том, что я могу расчленить ее, приводит меня в трепет. Господи, наверное, я не должна об этом рассказывать.

– Должна! – подбодрил Натчез. – Говори!

– Я провожу скальпелем по животу сверху вниз, – говорит Гвинет, – отрываю фасцию. Все под контролем. Я вскрываю грудную клетку, смотрю в остекленевшие глаза поросенка.

– Его взгляд, – участливо спросил Натчез. – Что ты чувствуешь?

– Наверное, вину и удачу. – Лицо Гвинет просияло. – Это взгляд смерти.

– Взгляд смерти?

– Я не боюсь тебя, смерть, знай это! – воскликнул Келси Грэммер, и слезы внезапного прозрения покатились по его щекам.

– Келси! – рявкнул Натчез. – Перестань воровать чужие прозрения! Гвинет, что было дальше?

– Я отрезала его гребаную голову! – взорвалась Гвинет. – Слабо? Мистеру Либертуччи я соврала: сказала, что хотела исследовать позвонки. Я могла отрезать голову и сделала это. Мне мало чувствовать взгляд смерти. Я хочу делать то, что делает она. Чтобы справиться с ней. Я…

– О господи! – прошептала Голди Хоун.

– Я смотрела в распахнутые поросячьи глаза и пилила хребет. С каждым движением меня охватывала грусть: скоро все закончится. Дальше мы будем изучать ботанику. Гуру?

– Да?

– Существует ли зло?

– Нет, моя дорогая, – отозвался Натчез. – Не в этих стенах.

Керри сжал руку Джорджи, словно хотел спросить: «Ты когда-нибудь видела подобное?» Она не ответила. Она тоже переместилась в прошлое. Ей снова шесть, она прижимается носом к инкубатору, в котором лежит ее сестра, в будущем единственный близкий человек. Дениз родилась на два месяца раньше срока. Хрупкая красная грудь вымаливает у жизни крошечные вдохи.

Сейчас Дениз работает за гроши в ювелирном павильоне в шопинг-молле на окраине города. Мысль о том, какая убогая у сестры жизнь, навеяла грусть. Шон Пенн на своем излюбленном месте – бордовом велюровом кресле La-Z-Boy – прикурил Camel без фильтра.

Терпкий запах дешевого табака перенес Керри на фабрику Titan Wheels, где они работали с отцом и братом. Денег хватало только на отопление, газ и еду. Джиму шестнадцать, он еще ребенок, но в душе кипят взрослый гнев, желание стереть с лица земли фабрику, для которой они такой же товар, только менее ценный, как и груды стальных грузовых дисков, подготовленные к шлифовке и полировке. Керри вспомнил, как долбил гидравлической тележкой по ленточному конвейеру снова, и снова, и снова.

Внутри все клокотало. И все же он не стал делиться этим воспоминанием. Застарелая травма вызвала панику, и Керри, как ребенок, схватил Джорджи за руку. Ее прикосновение ослабило боль. Для Керри – еще одно доказательство избранности Джорджи. А для нее? Начало длительного путешествия в мир его одержимостей.

– Диспенсеры Pez в виде животных… – сказала София Коппола. – На подоконнике в Сономе.

– Яркие пластиковые контейнеры для анализов, теплые от мочи, – вспомнила Голди Хоун, – стоят на кухонном столе моего незрячего дяди-диабетика Уоррена.

– Кодеин с клубничным вкусом, – сказала Сисси Спейсек.

Последнее воспоминание Шона Пенна полгода назад состояло из двух слов – «окровавленные салфетки». Когда он заговорил из бордового La-Z-Boy, не отрывая взгляд от штормящего океана, все превратились в слух.

– Лысый ребенок в бассейне отеля Ritz-Carlton. Неважно, в каком именно. Этот ребенок уже вне пространства и времени. У него почти прозрачная кожа. Ему шесть или семь. Непропорционально большая голова, деформированный череп, который давит на мышцы шеи и спины… – Шон закашлялся. – На груди этого маленького ребенка что-то выпирает, неестественно торчит над кожей…

– Какая смелость….

Натчез считал Пенна не столько учеником, сколько равным себе.

– Это химиопорт[14]. Бинты. Хирургическая лента. Что они пытаются сделать? Купить ему еще пару месяцев. Или недель. Или хотя бы утро в бассейне Ritz-Carlton. Пять сотен за ночь. Пик сезона. Люди украдкой поглядывают друг на друга, и в их глазах сквозит страх. Выбираются из воды, будто он какое-то дерьмо. Вдруг заразный? Никто не хочет рисковать. Через десять минут ребенок остается в бассейне один, плавает по кругу, едва скользя руками по поверхности воды…

– Тебя пугала смерть в нем? – тихо спросил Натчез.

– Нет, – прохрипел Пенн. – Я боялся смерти в них.

– Замечательно.

– Так хочется пить, – сказал Ник Кейдж, – в горле пересохло.

– Следуй за жаждой, – отреагировал Келси Грэммер. – Не бойся, Кейдж.

– В следующий раз я тебя выгоню, – пригрозил Натчез. – Мы уже обсуждали, как важно уважать друг друга и не вмешиваться. Но ты не учишься.

Грэммер, получив замечание, затих, а Кейдж поделился одним из самых странных воспоминаний той ночи.

– Я вижу Лос-Анджелес, – начал Кейдж. – Весь в огне. Он пылает. Над каньонами летающие тарелки и…

– Что за хрень? – спросила Голди Хоун.

– Я рассказываю то, что вижу. Пожалуйста, уважайте мой поток.

– Продолжай, Ник, – сказал Натчез. – Пожалуйста.

– Пришельцы в экзоскелетах похожи на железных пауков. Они стреляют смертельными лучами. Зубодробительная огневая мощь. О черт, эти кроваво-красные смертельные лучи! Небо заволокло черным дымом. Апокалиптическое солнце красное, как… как…

На какое-то мгновение все понадеялись, что воспоминание исчезнет, но Кейдж нашелся:

– Как задница бабуина.

– Это воспоминание? – спросил Джеймс Спэйдер.

– Иногда в ведре, которое ты поднимаешь из колодца, не вода, – парировал Кейдж. – Иногда в нем росомаха, которая просидела там вечность и теперь готова вырвать вам глаза. Так что да, я вижу большое солнце, похожее на бабуинью задницу. Я мчусь по Тихоокеанскому шоссе. В каньонах пылает огонь, на месте зданий тлеющие руины. Я возглавляю отряд последних выживших, и мы…

– Нет, ну полюбуйтесь! – заметил Келси Грэммер. – Чистый нарциссизм.

– Продолжай, Ник, – сказал Натчез. – Келси, цыц!

– Мы сражаемся с пришельцами. Они прибыли, чтобы уничтожить нас. Гигантские змееподобные парни. У них блестящая гладкая черная кожа. Я веду выживших на бой с чужими. Армагеддон. Они стреляют лучами смерти, да, лучами смерти, но на меня они не действуют. Может быть, дело в моей ДНК? Она непохожа на другие ДНК. Гены Копполы особенные. Вот почему я всю жизнь чувствовал себя не на своем месте. Моя миссия – спасение человечества и…

– Это же плагиат «Войны миров», – возмутился Келси. – Нет, ну еще и миф о Христе, пипец просто, вот что это такое. Он ходит по разным группам и везде саботирует, лишь бы показать всем, какой он особенный. У Голдблюма в театральном классе было то же самое…

– Не надо тут про Голдблюма!

– Это ты устроил фарс из семинара!

– Я проводил эксперимент Nouveau Shamanic[15]. Путешествие к свободе, которая находится за пределами раздражения.

– Тише, вы оба! – сказал Натчез. – Время бежит во всех направлениях. Соответственно, и память. Не будем конкретизировать момент. Ник, продолжай.

Кейдж закатил глаза так, что осталась только полоска белков, и непривычно глубоким голосом, непонятно, разыгрывая их или всерьез, продолжил:

– Лучи смерти отскакивают от меня. Как горох. А как другие ребята? Они не такие везунчики. Плоть пузырится на костях. Жужжание лучей. Пламя лижет тела. Его жар пробирает до костей, мозг закипает. – Кейдж вцепился ногтями в предплечья. – На меня движется гигантский пришелец. Это чудовище. Это… Боже, он отвратителен. Нет, не могу…

– Соберись! – сказал Натчез.

– У него красные глаза. Змеиное туловище с широкой красной полосой. Наружу торчат клыки. Он хочет убить меня там, под красным, как задница бабуина, солнцем. Моя миссия – сразиться с этим парнем, но я боюсь. О боже, как я боюсь!..

– Змеи-пришельцы под бабуинозадым солнцем? – переспросил Келси Грэммер.

В другой момент Натчез отправил бы Грэммера внутрь освежиться у кулера с водой, но сейчас он сосредоточился на внутренней драме человека, выбравшего для себя – из всех возможных вариантов – имя Кейдж.

– Не сдавайся, Ник. Не бойся, иди дальше.

– Хорошо. Я продолжаю. Теперь все понятнее. У меня в руках старинный меч со стальным лезвием, напоминание о крестовых походах. Я еще не рассказывал про него, чтобы не отвлекаться. Интуиция подсказывает, что только с этим мечом я смогу победить альфа-инопланетянина. Это моя судьба. Я приближаюсь к нему и поднимаю меч. Пришелец уворачивается. Распрямляется. Плюет в глаза какой-то черной жижей. О боже, ничего не вижу! Чужие сопли воняют. Помогите, уберите его от меня!

– Борись, Ник! – поддержал Келси Грэммер, когда Кейдж стал задыхаться.

– Он обвивается вокруг меня. Сжимает, как удав…

– Кейдж схватился за шею и затрясся. – Меч выпадает. Руки становятся ватными. Я смотрю в красный змеиный глаз альфы и чувствую…

– Что ты чувствуешь? – спросил Натчез. – Что с тобой?

– Я боюсь… – Кейдж скривил губы и, как обычно, залился слезами. – О боже, мне так страшно!

– Ну-ну, – Келси приобнял Кейджа с таким сочувствием, что Натчез сразу простил ему предыдущие вмешательства.

– Как любезно с твоей стороны, Келси, – сказал он. – Какая глубокая эмпатия!

– Малыш уходит, – Джеймс Спэйдер кивнул в сторону небольшого строения внизу на пляже, почти скрывшегося под водой.

Все встали посмотреть, и Керри и Джорджи на секунду столкнулись взглядом, словно оценивая друг друга. В нем сквозило нетерпение – она, впрочем, не возражала. Наружу вырывалось то, что он принимал за золотой свет любви; Джорджи протянула ему руку. Они присоединились к остальным и смотрели, как строение сорвалось с основания и разбилось в щепки, а надувные аллигаторы и фламинго заплясали на темных волнах.

– Шторм усиливается. Вода поднимается. Земля негодует, – констатировал Натчез. – Скоро здесь не останется ничего, кроме огня, воды и земли.

«Слава богу, я нашел тебя», – думал Керри, восхищенно посматривая на Джорджи.

Глава 3

Теперь две жизни переплелись.

Мальчик, сбежавший с фабрики в Торонто, и девочка, все еще убегающая с кукурузных полей Айовы, решили провести ночь в пляжном домике Керри. Они мчались на его порше по Тихоокеанскому шоссе, а по спутниковому радио передавали седьмую часть реквиема Форе In Paradisum. С классической музыкой у Керри никогда не складывалось, но сейчас мелодия тронула его до глубины души. В величии хорала отражалась разрушительная мощь природы, музыка и пейзаж слились, взывая к мертвым:

Да приведут тебя ангелы в рай,

Приветствуют мученики святые,

И откроется священный град

Иерусалим…[16]

Джорджи едва не задохнулась от восторга, переступив порог дома в Малибу – каприз за десять миллионов, стеклянная шкатулка мечты.

За годы постоянной конкуренции и вынужденных уступок Джорджи добилась лишь гонорара в двадцать тысяч долларов за серию «Оксаны». Однажды она попыталась купить ранчо в Лорел-Каньон, однако кредитный инспектор в «Чейс» отказал в ипотеке, заметив мельком, что исполнители второстепенных ролей в большинстве телесериалов меняются как перчатки. Джорджи сидела в арендованном «Приусе», сгорая от стыда, унижения и ярости. «Почему к одним деньги липнут, а других оставляют ни с чем?» – думала она. Джорджи читала о разрыве Керри в таблоидах и даже видела на сайте памплонской Diario de Navarra, как Моранте вручил Рене Зеллвегер бычье ухо[17]. Она спросила Керри, действительно ли между ним и Зеллвегер все кончено, и его рана снова закровоточила.

– Старейшины навахо соединили наши души, Рене и мою. Когда мы расстались, из меня будто выдрали кусок мяса. Я боялся, что рана никогда не заживет. Но недавно, Джорджи, она стала затягиваться. Целостность возвращается.

– Целостность?

– Да. Знаешь, как я узнал?

– Расскажи.

– Гуру Вишванатан научил меня видеть ауру.

– Ничего себе!

– Да. После ухода Рене краски исчезли, аура стала грязно-серой. Злой дух поселился рядом со мной, старуха с засаленными волосами и пожелтевшим лицом приходила ко мне во сне и, склонившись, высасывала краски из моей души. Я просыпался с криком. Теперь это прекратилось. Догадываешься когда?

– Когда, Джим?

– Когда я увидел тебя.

Джорджи догадывалась, что ей в руки приплыла богатая влиятельная знаменитость, жаждущая любви. Жаждущая веры. В Натчеза Гашью. Во всю эту фрейдовскую путаницу, ошибочно показавшуюся судьбой. Во что угодно добрее хаоса. И, всматриваясь в глаза своей матери на лице Джорджи, Керри благоговел перед истинным великодушием Создателя, который через местных провайдеров кабельного телевидения не только показал, но и вручил ему ее.

– Рене, – сказал он Джорджи, – была лишь подготовкой к настоящей любви, такой близкой и осязаемой.

И Джорджи – к ее позднейшим сожалениям – поспешила закрепить сделку.

– Ты видишь сейчас свою ауру? – спросила она.

– Ну, ее цвет зависит от…

– Я ее вижу.

– Что?

– Я вижу золотое сияние.

И, несмотря на его последующие прегрешения, тогда именно Джорджи первой потянулась его поцеловать. Ее собственное чудо тоже казалось близким и осязаемым: автобус «Грейхаунд», увозивший ее из бездонного вакуума Айовы, наконец-то прибыл в долгожданный пункт назначения.

– Пойдем наверх? – спросил Керри.

Она кивнула. Они поднялись в спальню. Неторопливый монтаж сексуального единения словно подчеркивает, что эта любовь не такая, как все прочие. Танец жаждущих тел, шепот невыполнимых обещаний. Отблески молнии пляшут на картине сусального золота над кроватью. Православная икона Девы Марии: дитя Иисус-суперзвезда припал к груди матери. Эту икону подарили парни, похожие на киллеров, во время российской премьеры «Брюса Всемогущего». Керри смотрит в глаза Джорджи – глаза своей матери, сосет ее грудь, грудь своей матери, движется внутри этого почти незнакомого человека, словно пытаясь с каждым толчком вернуться в материнскую утробу.

– Возьми меня, папочка, – мурлычет Джорджи.

Через полгода они навсегда скрепили свои кармические отношения во время меланезийского обряда дома у Келси Грэммера на холмах Малибу.

Над головами кружили вертолеты папарацци, которые TMZ купил у морской пехоты, а потому все еще окрашенные в черный цвет. Свидетелем жениха стал Николас Кейдж. Ради такого дела он бросил съемки «Опасного Бангкока». Каскадер Кейджа работал с первым мужем Джорджи над «Тройным форсажем» и рассказал об их разводе – отравленном протеиновом порошке и краже «Мазды Миаты». Кейдж поделился своими опасениями за несколько дней до свадьбы, когда они с Керри устроили в доме Кейджа в Бель-Эйр небольшой спарринг по бразильскому джиу-джитсу.

В лучах заходящего солнца, в додзё, покрытом черным песком, они кружили в одних плавках рядом с мастодонтами, которых Кейдж приобрел на монгольских аукционах. Керри недоумевал, почему они всегда борются в сумерках. Неужели события в их жизни лишь сцена, которой требуются декорации? Или расставленные повсюду ловушки образов? Сквозь ребра скелетов падали малиновые лучи, раскрашивая лицо Кейджа полосками тени и света. Довольный визуальным эффектом, Кейдж решился на разговор.

– Я переживаю, Джимбо. Говорю тебе, брось эту затею. Ходит немало историй о ее прошлом. Говорят про угнанную тачку. Говорят про крысиный яд.

Джорджи уже рассказала Керри свою версию.

– Ее бывший муж все врет.

– Даже у мамбы есть своя правда.

– Лумумбы?

– Мамбы. Это большая змея. Слушай, я думаю, что боль после разрыва с Рене толкнула тебя к пиранье, и ничем хорошим это не закончится.

– Джорджи избавила меня от страданий.

– Цианид тоже так может.

Керри бросился на Кейджа: он был выше, за счет чего обладал неким преимуществом в единоборствах. Кейдж боролся нечестно. Он вцепился Керри в глаза с криком, что охотно поможет ему ослепнуть, если тот так этого жаждет. Керри отцепил руки Кейджа от глаз; Кейдж попытался вывернуться из рук Керри. Борьба тел превратилась в борьбу пальцев: большой палец Кейджа, необыкновенно массивный от рождения, взял верх над мизинцем Керри: у основания раздался щелчок. Керри взвыл от боли и швырнул Кейджа на землю. Они боролись до тех пор, пока их потные тела не покрылись слоем черного песка и оба не стали похожи на туземных демонов, а не актеров-миллионеров. Наконец Кейдж схитрил. Он вздохнул, расслабился, притворился, что сдается. Когда Керри потерял бдительность, Кейдж засветил ему локтем по голове и рассек бровь.

– Ты обманул меня!

– Да открой же глаза! Я в ответе за тебя, Джимбо. На этой свалке надежд, которую мы называем домом… На обгаженном лугу буржуазной фантазии. В братской могиле потребительских желаний. Неоновая морковка маячит перед носом…

– Ты про что? – Керри взглянул из-под опухшего века.

– Про славу, дурачок. Про «железную деву» публичности. Про подлинное «я» – стоит ему показаться, и его тут же закуют в испанский сапожок. Что, если она просто использует тебя? Я говорю тебе то, что слышал. Она пиранья. Чуть что не по ней, вцепится тебе в глотку.

– Я люблю ее.

– В тебе говорит дофамин.

– Я чувствую это в душе, Ник, там, куда нас вел Натчез. Я ощущаю удивительное спокойствие. Рене была одной из нас. Все одобрили. А теперь она с доном Альфонсо. Ну и какой в этом смысл? Мы все хотим любви и внимания.

Кейдж сделал паузу, оценивая, насколько эффектно огненный закат и тень мастодонта рассекают его лицо, и сказал:

– Каждого из нас мучает первобытная боль. Древние люди, которых сожрали злобные звери? Они все еще стонут внутри нас. Ты не думал, зачем мы бьемся тут среди старых черепков? Из тщеславия? От скуки? Чтобы покрасоваться? Не угадал! В моем тенистом додзё с черным песком мы тренируем древнюю магическую силу! Я просто хочу быть уверен, что ты в безопасности и что ввязываешься в это осознанно.

– Зря ты так, – вздохнул Керри. – Мы с Джорджи видим души друг друга.

Кейджу пришлось сделать хорошую мину при плохой игре. Он поцеловал Керри в щеку, сам не до конца понимая, что это – благословение или прощание.

Спустя несколько дней в доме Келси Грэммера состоялся меланезийский свадебный обряд. Кейдж стоял рядом с Керри, у жениха были заплывший глаз и шина на руке.

Джейн, дочь Керри от первого брака с Мелиссой, наблюдала за происходящим из первого ряда. Джейн – истинное дитя Голливуда: уже в семь лет на церемонии в Китайском театре Граумана, когда отец захватил ее ладошки и сунул вместе со своими в прямоугольник с цементом, она расплывалась в очаровательной улыбке перед камерами. Став старше, Джейн не теряла трезвости – в отличие от большинства окружающих. В своем дневнике она написала о гравитационном поле знаменитости: «Ребята постарше хотят дружить со мной только из-за моего отца. Есть настоящие друзья и есть фальшивые. Я их не виню, просто все вижу».

Джейн понимала, какую цену платит отец. Раздутое эго. Постоянный страх отвержения. С каждым успехом планка поднимается. Сейчас Джейн ждала ребенка и, возможно, поэтому смотрела в будущее с надеждой. Она желала отцу настоящего вечного счастья с Джорджи.

Та была одинокой невестой.

Ее отец умер; мать отказалась, сославшись на болезнь. Братья и сестры тоже не приехали. Единственными гостями стали «сталинские девушки». Пришла сама Оксана, которую играла Кэприс Уайлдер, юная подруга топ-менеджера мыльной компании из Гринвича. Кэприс приехала в Лос-Анджелес после 11 сентября с небольшими отступными и твердой решимостью умереть знаменитой. Пришла Ольга, верная соратница Оксаны, которую убрали из сценария по результатам опроса на MySpace. Люнестра дель Монте, исполнявшая эту роль, позднее уверяла окружающих, что на самом деле была кремлевским агентом. И наконец, младшая дочь Сталина, которую сыграла Кейси Мэй, бывшая королева Memphis River, лишившаяся короны за съемки гонзо-порнографии под псевдонимом Форд Эксплорер.

Молодоженов осыпали лепестками гибискуса, райские птицы чирикали в золотых клетках, и пел хор меланезийских сирот. Керри рассказывал журналу Us о своем безмерном счастье, когда рука Джорджи развернула его голову, чтобы в поцелуе новобрачных камеры запечатлели нежность без синяков.

Все гости, кроме одного, верили, что у них все получится.

Кэти Холмс пришла со своим тогдашним мужем, звездой культовых боевиков, чье настоящее имя мы не можем привести здесь по юридическим причинам. Следовательно, будем называть его Лазерный Джек – молния. Итак, рядом с Лазерным Джеком стояла черноокая красавица Кэти. С Керри они познакомилась два года назад в двадцать седьмом отсеке лабиринта на заднем дворе Уилла Смита. Они вместе нашли выход из лабиринта и, справившись, как Гензель и Гретель, с общей угрозой, подружились. Кэти отметила про себя поспешность поцелуя новобрачных и зловещую скорость, с которой невеста повернулась от жениха к камерам.

«Почему, – недоумевала Кэти, глядя на них у алтаря, – ложная любовь так высокомерна, а истинная любовь пуглива?» Она грустно улыбнулась Керри, пока тот шел по красной ковровой дорожке, а Лазерный Джек одарил его своей улыбкой на миллиард долларов и поднял большой палец.

На Джима и Джорджи сошла такая благодать, что они решили наслаждаться ею вечно: в Центре долголетия в Пасадене они сдали стволовые клетки и синтезировали белки для индивидуальной терапии, чтобы продлить свою совместную жизнь в середине XXI века.

Их убедили, что возраст – это всего лишь болезнь, а значит, ее можно вылечить, как и любую другую.

И все же назревало что-то нехорошее…

Митчелл Сильверс пропал со съемочной площадки «Оксаны», а через три дня вернулся сам не свой, заявив, что его похитил инопланетный телепродюсер Тэн Кельвин. В Лос-Анджелесе у всех периодически едет крыша. Джорджи, как и остальные, предположила, что Митч просто сменил лекарства.

В сентябре, вскоре после церемонии в Малибу, Джим и Джорджи отправились в своего рода свадебное путешествие в Нью-Йорк, где всегда мечтала побывать Джорджи. Они остановились в отеле Mercer в Сохо. Джим хотел бы очутиться тут в период расцвета в 1980-е. Он мысленно любовался остатками от граффити Баскии, думал, как художники, поэты и музыканты-экспериментаторы занимаются любовью на чердаках, прокручивая в голове буйные фантазии богемы. Джорджи предпочитала конкретику чистому искусству. Мерсер, Грин, Вустер… Она бродила по улицам, не вдаваясь в их художественное или промышленное прошлое. Дорогие бутики ласкали взгляд, а папарацци поджидали по утрам у отеля и ходили по пятам все несколько дней. Вне всякого сомнения, ей досталась величайшая роль в карьере, очередное реалити-шоу, но уже без песчаных мух и голода.

Они обедали в Cipriani за столиком на тротуаре, и Джорджи поняла: достаточно выпить воды в присутствии Джима Керри или съесть салат, соблюдая основные правила застольного этикета, чтобы оказаться в театре соцсетей с миллиардом зрительских глаз. В давние времена, чтобы пробиться в высшее общество, приходилось размахивать мечом на поле боя или постепенно богатеть на грузоперевозках, но сейчас – как удивительно! – нужно просто съесть тартар из тунца в соответствующем контексте. Ее подруги по «Оксане» присылали со смайликами ссылки на их фотографии за столиком, сделанные всего пару минут назад. Вскоре Джорджи и сама стала заглядывать на Getty Images в поисках новых снимков себя самой и тщательно планировать гардероб на следующий день для шоу Джима и Джорджи.

Они ужинали в ресторане Chinatown в китайском квартале, необычайно довольные тем, что даже в свете флуоресцентных светильников испытывают взаимное влечение. Дэниел Рэдклифф пригласил их на спектакль, и они смотрели Equus в театре «Шуберт» в первом ряду. Рэдклифф принял их после спектакля в своей гримерке, любезно подыграв Джорджи, которая ради фото вытянула и скрючила пальцы, словно накладывая заклинание. У театра они встретились с Джерри Кархариасом, агентом Керри из Creative Artists Agency, и тот пригласил их на аукцион современного искусства Christie следующим вечером.

Прохладная ночь, дороги поблескивают в моросящем дожде. Джим и Джорджи нарядились, как на церемонию «Золотой глобус», и сели в Escalade. Стереосистема проигрывала Sketches of Spain[18], когда они проезжали Лафайет; уличные фонари отражались в мокром асфальте. Керри шептал Джорджи, что слушать Майлза Дэвиса на Манхэттене под дождем, рядом с ней, – самое прекрасное, что может быть. На аукционе они сидели рядом с Кархариасом и его второй женой Зандорой, наблюдая, как богатые собирают сокровища. «Монро» Уорхола ушла за пятьдесят миллионов долларов. «Зебра» великого бальзамировщика Дэмиена Херста – за двадцать пять. Хокни и Раушенберг застряли между пятью и пятнадцатью. Джорджи с трудом скрывала восторг, наблюдая, как российский олигарх тягался с саудовскими близнецами за Баскию, которого продали за восемь миллионов долларов. У Керри тоже слегка перехватило дыхание, когда Джерри Кархариас выложил за Хоппера двенадцать миллионов долларов. Такое впечатление, что у агента больше наличных денег, чем у любого знакомого Керри актера.

И в какой мрак уходили корни благосостояния участников?

Джорджи затаила дыхание, услышав следующий лот – автопортрет Фриды Кало.

– Тебе нравится? – повернулся к ней Керри.

Она давно восхищалась работами Кало, феминистки, которая бесстрашно исследовала свою боль, героически пытаясь выбраться из тени Диего Риверы. Джорджи кивнула.

– Хочешь?

– Стой!

– Но я же вижу.

– Джим!

Керри, нефтяник из Далласа, японский миллиардер-ретейлер и агент шейха из Эмиратов бросились в погоню за бедной Фридой. Керри игриво подмигивал Джорджи после каждой ставки. Миллион, миллион двести, два миллиона – техасец выпал, два двести – японский магнат сдался. Теперь султанскому лакею бросал вызов только Керри, а это не какой-нибудь Керри, а Джим Керри – он не позволит обойти себя какому-то деспоту, отрубающему руки налево-направо.

– Два миллиона восемьсот, – произнес аукционист.

Оба приняли вызов.

– Два миллиона девятьсот.

Керри замахнулся своей карточкой как топором:

– Три миллиона. Три миллиона сто.

Ставка выиграла.

Журналисты запечатлели этот момент в двадцати разных ракурсах, и на каждом без исключения снимке Керри метал на побежденного врага до неприличия злые взгляды. Джорджи растаяла от подарка, стоимость которого превышала все накопления ее семьи за несколько поколений. Они занимались любовью у окна гостиничного номера, оба смотрели сквозь стекло, и все окна города смотрели на них. Пусть видят, мысленно говорили Джим и Джорджи, пусть разделяют с нами это мгновение, наш оргазм, пусть чувствуют восторг духовной связи и победы на аукционе. Каждый верил в жаркие обещания партнера: «Я люблю тебя», «Я всегда буду любить тебя», «Я любил только тебя» – или, по крайней мере, в то, что эти слова произносятся безо всякой задней мысли. Происходящее выходило за пределы мечтаний, и у Джорджи закружилась голова и от Джима, и от предвкушения жизни, наполненной множеством таких моментов. Когда две недели спустя Фрида Кало приехала в деревянном ящике на виллу «Колибри» и курьеры распаковали посылку, Джорджи сочла канцелярской ошибкой запись в сертификате продажи: «Владелец Джеймс Юджин Керри».

Глава 4

Осенью умер Митчелл Сильверс.

В четвертом и последнем сезоне «Оксаны» появилась внеземная сюжетная линия. Героиня Джорджи, Надя Перманова, обнаружила на поле сахарной свеклы под Киевом пространственно-временной туннель. Надя пошла навстречу зовущим ее голосам и на другом конце туннеля встретилась с гибкими прозрачными существами, которые показали Наде ее прошлое. Надя увидела, как пятилетним ребенком убивает своего идентичного близнеца, как тренирует выносливость, бегая по сугробам, и, наконец, как в свой четырнадцатый день рождения подвергается операции в военном госпитале и хирург проводит скальпелем под пупком.

От болезненных воспоминаний жизненные показатели дестабилизировались, и похитители, прервав сеанс, вернули Надю на землю. Эта сцена взбесила руководителей TNT, которые уже вели переговоры по инопланетной франшизе с племянником Ридли Скотта. Они устроили Сильверсу головомойку, пообещав, что отправят его снимать ролики о дорожном движении, даже если дочери Сталина купят воздушный шарик.

В тот же вечер Сильверса дома навестила еще более важная персона – продюсер межгалактической реальности Тэн Кельвин. Люди Кельвина, как узнал Митч, страдали от ужасного бодишейминга. Вселенная щедро одарила их уютным местечком в тихом уголке Галактики и высокоразвитым мозгом, благодаря которому они перескочили от колеса к квантовой физике за одно столетие. Но вот красотой они не отличались. В ответ на эту несправедливость они научились перевоплощаться.

Они могли принять любой облик, чтобы потешить себя эскапистскими фантазиями и не травмировать колонизированные народы. Ради Сильверса Кельвин перевоплотился в гребца-чемпиона из Оксфордской команды 1913 года. Современники посвящали стихи этому человеку с густыми вьющимися волосами и алебастровой кожей, пока крупповский снаряд не разнес его в клочья на Сомме.

Кельвин опустил тяжелую руку на плечо Сильверса:

– Ты, как никто другой, понимаешь, что на первом месте всегда успех проекта. Нам нужны новые идеи.

На столе лежала черная беретта.

– Дай мне немного времени, – молил Сильверс. – Мне нужен хотя бы один сезон.

Кельвин изобразил звук пердежа.

– Пожалуйста, – упрашивал Сильверс, бросившись к своему обеденному столу из секвойи, еще юного деревца в те времена, когда Кельвин создал миф о Христе – компиляцию из языческих верований.

– У меня есть идеи, – уверял Митч. – Много идей!

Он развернул на столе свое последнее творение: визуальную диаграмму на двух метрах оберточной бумаги, тысячи сюжетных линий, которые спрячут дочерей Иосифа Сталина от всех врагов в далеких галактиках, а высокие рейтинги Нильсена сделают Митча великим.

– Дело не только в тебе, Митч. Мы сворачиваем земное производство. Мы переключаемся на внутренних триангуланцев.

– Кто это?

– Неважно. Земляне давно уже исчерпали себя. Вымирание – это судьба, это ни для кого не секрет. Я желаю тебе добра, Митч. Грядут темные дни. Крах всего, геенна огненная. Детский каннибализм.

– Детский?

– Как только прорежутся зубы. Межзвездный рынок развлечений переполнен. Чтобы пробиться, нужно очень постараться.

– Кельвин.

– Да?

– Покажи, какой ты на самом деле.

– Думаю, не стоит.

– Пожалуйста!

– Когда-то очень давно я показался девушке. До сих пор жалею и до сих пор помню эту клевету. У вас такой узкий взгляд на прекрасное!

– Кельвин, ну прошу тебя.

В глазах Кельвина мелькнули искры, и Сильверс вдруг обмяк и утратил всякий интерес. Из стереосистемы послышались славянские завывания, унылей которых может быть только снег в пятнах мочи. Громкость нарастала, пока Кельвин не сказал:

– Возьми гребаный пистолет, Митчелл.

Сильверс сжал оружие в ладони, на лбу проступил пот; Кельвин облизал свои ровные зубы и бесстрастно произнес:

– Встань со стула, отбрось страх и медленно подойди к окну.

Сильверс повиновался и шагнул в яркий свет, внезапно заливший комнату, – золотой, расслабляющий, освобождающий от непосильного бремени. Что бы это ни было – это прекрасно. Так предначертано. Такой момент не может таить в себе угрозу.

– Митчелл Сильверс. Ты готов к прощальному подарку?

– Да, – срывающимся голосом ответил Сильверс. – Да, Кельвин, готов.

В сознании замелькали последние картинки, хлынули ложные воспоминания, которые Сильверс принимал за чистую монету и комментировал вслух.

– Я вижу Джорджи… – шептал Сильверс. – Я вижу Джорджи, она прекрасна.

– Да.

– Ее лицо рядом. Я чувствую ее дыхание на своей коже, ее губы нежно касаются моего уха. Она что-то шепчет. Она признается мне в любви…

– Следуй за ней.

– Она любит меня, – сказал Сильверс. – Кельвин, меня любили.

– Конечно! А теперь подними пистолет.

Сильверс повиновался со слезами радости и приставил пистолет к голове.

– Она любила меня.

– Браво!

– Меня любили!

– Брависсимо!

Затем мозги Митчелла Сильверса забрызгали окна и три дня пеклись на солнце на глазах у восхищенных соседей, принимавших их за произведение искусства.

Глава 5

Тело обнаружила Джорджи.

Это случилось днем в среду. Они с Сильверсом договорились встретиться и обсудить спин-оффы. Джорджи выехала из Брентвуда на серебристом порше в 14:07, миновала Санта-Монику, затем Линкольн-бульвар и Венис-Бич. В 14:24 прошла мимо ресепшен кондоминиума, а в 14:28 вышла из лифта в пентхаусе Сильверса, где природа, как всегда прагматичная, уже выводила в его трупе мясных мух. Джорджи стало дурно от зловонного запаха, но тело Митчелла она созерцала недолго, заметив на столе последний продукт его измученного разума, его незаконченную симфонию, разрозненные сюжетные линии приключений Оксаны в космосе. Сильверс погубил не только себя, но и надежду Джорджи, что наконец-то она станет первой в списке обзвона, уничтожил все ее шансы на спин-офф. ТNТ быстро свернул «Оксану». Дочерей Сталина заморозили в конце четвертого сезона, когда они обнаружили труп своего отца в московской канализации и узнали, что он приказал стерилизовать дочерей, чтобы не разбрасывались его генами где попало. Накануне своего сорокового дня рождения, пересматривая последний эпизод, посвященный исключительно фертильности, Джорджи поняла, что хочет ребенка. Ее охватило вполне естественное желание вернуть себе право материнства, которое она перечеркнула, подписав соглашение с Джимом. Она вернулась к этой теме однажды вечером, когда они с Джимом ели севиче на заднем дворике виллы «Колибри». Искусственный водопад соревновался с ударами отбойных молотков в соседних особняках, и от нарастающего шума раскалывалась голова.

– Ты никогда не думал, что нам чего-то не хватает?

Джим притворился, что не слышит.

– Что?

– Разве ты не хочешь маленькую девочку или маленького мальчика?

– Мы это обсуждали. Мне казалось, мы поняли друг друга.

– Люди меняются. Я изменилась.

– Ты можешь изменить все, что захочешь.

– Кроме…

– Но ты не можешь снова сделать меня отцом.

– Почему ты отказываешь мне в праве материнства?

– Ты сама пошла на это.

– Когда?

– С самого начала. Мы подписали договор.

Пока он холодно смотрел сквозь Джорджи, она думала о Блюберри-9000, японском секс-роботе, которого видела в интернете: женщину из стали и пластика, рот, анус и вагина которой оснащены новейшими сжимающимися механизмами. Она может вздыхать, стонать, кричать. Как сказал токийский техно-обозреватель, «скоро – это лишь вопрос времени – киборги и люди сольются в совместном танце на землях с молочными реками и кисельными берегами, “зловещая долина” забудется, и любовь превратится в петлю обратной связи между всем, чего мы когда-либо желали, и всем, чего когда-либо достигли». Эти слова засели у Джорджи в голове.

– Кто я для тебя?

Ее щеки пылали.

– Хочешь знать? Сейчас ты нарушитель контракта, вот кто. Многие женщины не хотят детей. Ты же сказала, что ты одна из них. – Керри помедлил и жалобно спросил: – Ну что ты творишь?

Жесткое напоминание, да, но честное. Керри нуждается в материнской любви – это основа их отношений. Джорджи нужно думать об этом в первую очередь. Разве она сможет выдавать на-гора требуемое в нужных объемах, если будет воспитывать собственного ребенка? А как же жить без него? Джорджи вышла из дома и поехала к Люнестре дель Монте в Пасадену. Керри расценил ее поступок как плевок в безусловное материнское принятие, равнодушную небрежность. Он умолял Джорджи вернуться, и его тоска сменялась злостью. Она вернулась через две недели, когда закончились деньги. С тех пор они перестали доверять друг другу. Джим считал ее противозачаточные таблетки, и постоянная тревожность отразилась на эрекции. Он глотал виагру, Джорджи лежала под ним и, пока Керри пытался кончить, думала, что идея с японским секс-роботом не так уж и плоха: по крайней мере, робот избавил бы ее от супружеского бремени, которое теперь выглядело принудительным, механическим и даже (она не хотела признавать) рабским. Однажды она вытащила из ящика в кабинете Джима брачный контракт, и при мысли, что пройдет еще три года, прежде чем она хоть что-то получит в случае развода, к горлу подступила тошнота.

И когда Судьба отвернулась от Керри, мучая его, конечно, несравненно меньше, чем в свое время Джорджи, она злорадствовала, не испытывая ни капли вины.

Две лучшие роли Керри, в «Шоу Трумана» и в «Вечном сиянии чистого разума», киноакадемия не заметила. Керри сделал ставку на «Я люблю тебя, Филип Моррис», историю про образцового семьянина Стивена Расселла, который после серьезной аварии перестает скрывать гомосексуальность, уходит из дома, проворачивает аферы и наслаждается жизнью на всю катушку. Попав в тюрьму, Расселл влюбляется в сокамерника и симулирует запущенный СПИД, чтобы выйти на свободу и поселиться с возлюбленным в Ки-Уэсте. Керри вложился в фильм по полной, горячо отстаивал сцену однополой любви своего героя, которую собирались вырезать, и проигнорировал мнение социолога, нанятого актерским агентством, что «у Америки проблемы с восприятием гомосексуальности». Между тем оно оказалось пророческим.

«Фильм, в котором мистер Керри занимается анальным сексом в первом же гей-эротическом эпизоде, напрашивается на проблемы», – написали в обзоре New York Times.

Так и вышло.

От Библейского пояса[19] изначально не ожидали ничего хорошего, но его мстительность сильно недооценили. Преподобный Реджи Лайлс – младший, двадцатидевятилетний сторонник нового возрождения, метр с кепкой на восьмисантиметровых каблуках, избрал Керри мишенью для своих проповедей. Его пятичасовое шоу на радио слушали три миллиона человек, и каждую неделю Лайлс обвинял Джима Керри в нравственном разложении американской семьи, пропаганде супружеской неверности, разводов и гомосексуальности. Дистрибьюторы отказались от фильма, но прислужники Реджи не думали прекращать свой крестовый поход. По данным службы безопасности, однажды в 4:13 к вилле «Колибри» подъехал пикап с тремя пассажирами в масках. Они написали спреем на воротах «Бог ненавидит пидоров» и, повернувшись к камерам наблюдения, процитировали строки из Откровения: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные». Затем вылили из бочек на подъездную дорожку кровавые внутренности и в приступе фанатизма умудрились забросить в бассейн головы трех свиней, чьи кишки валялись на дорожке.

– Свиньи всегда свиньи, – сказал начальник службы безопасности Керри, бывший израильский коммандос Ави Аялон, наблюдая, как покачиваются в воде раздутые головы. – Если кто-то хочет сделать намек, он использует свинью. Грязные животные. Очень умные. Ты знал, что они едят сородичей?

Охрану виллы усилили. Ави временно перебрался в домик у бассейна и, благодаря связям с МОССАДом, приобрел Иофиилов, ротвейлеров с мертвой хваткой, в будущем единственных друзей Керри. Собаки приехали дрессированными.

– Лесть, – прочитал Керри команду из списка. – Лесть!

И пока ротвейлеры елозили у ног, Керри улыбался своей широкой рекламной улыбкой. Он чувствовал, что собаки полностью оправдывают свою стоимость в сто тысяч долларов, и мысль о том, что деньги заставят плясать под дудку даже саму смерть, приятно согревала.

Вместе с Джорджи они увлеклись вечерним ритуалом, во время которого, согласно режиму дрессировки, бросали во двор ягнячью голень с криком «Вор!» и, глядя, как звери набрасываются на нее и разрывают на части, отслеживали время реакции.

Теперь собаки могли защитить от разгулявшихся религиозных фанатиков, но предложений от большой киноиндустрии не поступало. Прокат «Я люблю тебя, Филип Моррис» обернулся миллионными убытками. Керри охватило чувство полного бессилия. Ему почти пятьдесят, поклонники тоже стареют. Но у него особый талант. Голливуд не сможет провернуть свое привычное дельце по подмене тел и заменить его, как Линдси Лохан на Эмму Стоун, а Ривера Феникса на Леонардо Ди Каприо. Но укрощать, контролировать и наказывать еще как может. Disney и Paramount отложили запланированные проекты; третий, в Sony, тихо свернули. И горячая любовь зрителей по всему миру, «от Ганга до Анд», как говорили агенты, не имела никакого значения. Котировки Керри упали так резко, что менеджеры, Винк Мингус и Эл Спилман II, тут же устроили созвон, чтобы обсудить проблему.

– Нужно обновить имидж Керри, – считал Эл Спилман II.

– Придумаем что-нибудь с пингвинами или белыми медведями, – предложил Винк. – Зрители любят животных. Люди скучают по прошлому, когда жили в джунглях и узнавали свою душу в звуках животных. Вот почему пошел «Эйс Вентура».

– А я думал, им нравился герой, – заметил Керри.

Винк Мингус пробормотал под нос:

– «Эйс Вентура» пошел, потому что Эйс Вентура любил животных. Как и другие люди. Они разглядели в нем свою любовь к животным.

– Нам нужно что-то четырехчастное, – добавил Эл. – И как можно быстрее.

Он вздохнул, подражая отцу-кардиохирургу, Элу Спилману – старшему. Этот вздох означал, что героические усилия сотворят чудо и они выберутся из задницы. Как правило, Керри соглашался, но сейчас Эл с ужасом обнаружил, что его идеи не произвели никакого эффекта.

– Я не сделал ничего плохого, – произнесла звезда в своем внутреннем дворике, пока Иофиил грыз кости ягненка у его ног. – Зачем мне сниматься в каком-то дурацком семейном фильме?

– Второй, можешь объяснить ему? – спросил Винк.

– Сейчас сформулирую, – откликнулся Эл.

– Валяй.

– Такой фильм – извинение перед публикой, после которого ты не закончишь карьеру в Вегасе, – в лоб заявил Эл.

Выступления в клубах Вегаса в начале карьеры изматывали Керри. Он боялся состариться там или умереть. В ночных кошмарах он видел свое лицо, иссушенное пустыней, и теперь этот образ снова ожил: отвисший подбородок, отбеленные зубы, пересаженные волосы. Проституция ради толпы, играющей в бинго.

Он замер в ужасе.

– Я бы прислушался к нему, Джимбо. Ты же не хочешь снова оказаться в Вегасе и выступать перед туристами с автобусных экскурсий? Старушками, сжимающими в руках кошельки с мелочью.

Призраки наседали: оранжевое от спрея-автозагара лицо крупным планом, усталый герой, угодивший со своими хитами в вечную ловушку посетителей казино. Откуда взялся такой четкий образ? Неужели ему уготован такой конец? Он шепотом рассуждал вслух.

– Что ты там бормочешь? – спросил Винк Мингус. – А?

– Как ты думаешь, тебя пригласили бы сниматься прямо сейчас, Джим?

– Если Роберта Дауни – младшего пригласили, значит, и меня пригласят.

– Дауни никогда не трахал парня в задницу в фильме!

– Что плохого в том, чтобы играть гея?

– Это не коммерческий ход. Он вводит людей в заблуждение. Несколько моих приятелей по гольфу уже интересовались тобой.

– Правда? И какие они? Симпатичные?

Связь оборвалась.

– Второй? – позвал Винк. Тишина. – Молодец, Джимбо!

– Не хочу сниматься в семейной дорожной комедии, Винк. Это все равно что пропагандировать войну. Не хочу распыляться, пока…

– Я захожу в подземный паркинг. Не слышу тебя.

Винк Мингус тоже ушел, и Керри остался наедине со своими страхами.

Он вышел из внутреннего дворика, пересек лужайку, поднялся по склону ущелья к молитвенной платформе из кипарисового дерева. Сел в позе полулотоса, с Иофиилами по бокам, закрыл глаза и обратился ко Вселенной:

– Направь меня. Открой мне глаза. Сделай меня своим орудием.

И, как и на многие свои молитвы, он получил ответ.

Спустя две недели, когда небо, наконец, прояснилось после затяжных дождей, к воротам особняка «Колибри» подъехал бледно-голубой универсал «Вольво-240» 1988 года с заниженной подвеской и подгнившим заржавелым кузовом. Джорджи спала, Керри в гостиной смотрел на YouTube ролик о влиянии сыроделия на возвышение Чингисхана. Ави Аялон, услышав лай ротвейлеров, посмотрел в мультивьюер. У ворот стоял человек, который беспрерывно бормотал: «Это небезопасно!» – и требовал впустить его. Керри оторвался от дивана, чтобы посмотреть на фигуру в монитор ночного видения. Засаленные неопрятные волосы, ввалившиеся щеки, злобный взгляд. Похож на заплутавшего наркомана. Но голос! Чарли Кауфман, самый оригинальный сценарист и режиссер! Ему Керри обязан лучшей своей ролью в «Вечном сиянии чистого разума».

– Кауфман? – Керри ахнул. – Впустите его.

Иофиилы зарычали на гостя. Кауфман смотрел исподлобья и нервничал. Он натянул толстовку на лицо, закрываясь от камер видеонаблюдения в холле, и настаивал на том, чтобы говорить на улице. Собаки потрусили за ними во внутренний дворик, где Керри и Кауфман сели на скамейку из тикового дерева под бездонно синим небом. В ночном воздухе разливалась сладость от гниющих на деревьях манго.

– Мобильник при тебе? – спросил Кауфман.

Керри достал телефон из кармана. Кауфман выхватил его из рук и зашвырнул в бассейн, удерживая Керри от вопросов, пока телефон не осядет на дно.

– Да что с тобой, Чарли?!

– Да-да. Их нужно бояться. Это страшные люди.

– Кто?

– Они добрались до моей горничной, Магды. Она снялась пару раз в писсинг-порно, сразу после падения стены, когда еще жила в Берлине. Ну ты знаешь… Присела у Рейхстага, задрала юбку и выпустила бурный золотой душ. Довольно креативненько… Но как бы там ни было, господи, Джимми, она же была ребенком! Она пыталась справиться с этим. Пописала. Оросила оставшиеся квадратные метры истории. Эти люди шантажировали ее прошлым. Они подговорили ее отравить моих домашних бабочек, Яна и Дина! Когда я увидел их, они безвольно покачивались в своей сладкой водичке. Я вытащил их за крылышки, едва касаясь. Я дул на них, Джимми. Я молил, чтобы мое дыхание вернуло их к жизни.

Кауфман замолчал, утирая слезы.

– Чарли, что за…

– Они сожгли жесткие диски. Они взломали все системы в доме, так что все замерцало и замигало, а стереосистема включила засекреченные записи Ричарда Никсона, его исповедь психоаналитику. Ты знаешь, что снилось Дику Никсону? В детстве ему снилось, как он раскачивается на ржавых качелях и прыгает к грузовому поезду Wabash: тот мчится, насвистывая песню свободы, и обещает увезти далеко-далеко. Мальчик отталкивается от качелей, взлетает высоко, маленький Дикки, устремляется к поезду, а потом падает туда, где должна быть его тень, но ее там нет. Пустота. Они отправили мне сообщение. Ясно дали понять. Кто они? Эти люди сотрут тебя в порошок. Изобразят как сердечный приступ. Или самоубийство. Подвесят за яйца, шокер в задницу…

– Что за бред!

– На меня охотятся. Меня преследует монстр!

– Чарли! Что за монстр?

– Примерно как Крюгер! Больше нельзя скрываться. Я должен вырвать его из своих кошмаров. Вывести на божий свет. Это искусство. Только ты можешь мне помочь.

– Как?

– Уничтожь его, прежде чем он убьет меня!

– Кого?

Кауфмана накрыло двойной волной озноба – от страха и ночной прохлады, – и он прошептал имя своего мучителя:

– Мао Цзэдун.

– Мао Цзэдун… деспот, отец современного Китая?

– Тише!

– Но он же мертв.

– Мертв? Это Мао. Режиссер крупнейшей и самой губительной театральной постановки из когда-либо задуманных. Что такое революция, Джимми? Зрелище. Свет, музыка, костюмы. Шикарный сет-дизайн в широком масштабе. Это идеальное сочетание жанров: романтика, приключенческий боевик, детективное убийство, триллер, история взросления. Фантазия. Мао, обещавший покончить с буржуазными привилегиями, женился на сексуальной шанхайской актрисе. Мао, который морил голодом миллионы, бездельничал у бассейна, толстел и сочинял бездарные стихи. Скрытая кругообразность – не в этом ли дело? Почему эти чудовища тянутся к красоте? Ты когда-нибудь ходил без партнера на званые вечера? Когда-нибудь говорил, что тебе нужно в туалет, и в это время осматривал комнаты в доме? Я все время так делаю. Знаешь, сколько пейзажей Гитлера висит в частных коллекциях Голливуда? За фальшпанелями? Я насчитал семнадцать. Ты еще не собираешься полностью сбрить бороду? Оставь маленькие усики. Уверяю, ты тут же начнешь говорить на коверканном немецком и маршировать по ванной. Это сидит в каждом из нас, парень!

– Чарли. Да что с тобой?

Кауфман опустил капюшон и рассказал о том, как побывал в аду.

Той осенью по совету психотерапевта он отправился в путешествие, чтобы избавиться от тревожных снов, в которых ребенком в костюме ковбоя катался на карусели на Кони-Айленде. Кауфман согласился стать членом жюри Шанхайской биеннале вместе с Тейлор Свифт и Джеффом Кунсом. После биеннале они отправились в тур по роскошным кондоминиумам в северных провинциях Китая с представителями главных спонсоров – «Луи Виттона», «Моргана Стэнли» и Народно-освободительной армии. В деревне Хэнань, гуляя по крутому склону холма, они попали под первые весенние дожди. Вокруг с ревом понеслись сели. Пока Тейлор Свифт пыталась одной рукой спасти шарф от «Пуччи», а другой – айфон, большой палец ноги увяз в земле. Она дергалась во все стороны, но палец прочно засосало в грязь. Посмотрев вниз, Тейлор разглядела свою ловушку – глазницу человеческого черепа. От ужаса она издала идеальный ми-бемоль, зависший в воздухе. Отовсюду появлялись человеческие останки. Ребра, перемешанные с позвоночниками, торчащие бедренные кости, цепляющиеся руки. Всё с подмытого склона холма.

Нэшвилл был очень далеко, а Тейлор стояла посреди братской могилы – напоминании о великом китайском голоде, сорока миллионах погибших в результате «большого скачка» Мао.

Однако множество мертвых крестьян вредили имиджу компании «Морган Стэнли», китайского правительства и бренда «Луи Виттон». Дело замяли. Тейлор Свифт в обмен на молчание получила возможность вывести свой модный бренд на китайский рынок и устроить показ на подиуме из Великой Китайской стены; Кунсу разрешили изваять гигантскую скульптуру из стальных воздушных шариков на ступенях Запретного города в Пекине. Кауфману предложили щедрое финансирование фильма, но он единственный отказался от сотрудничества. Чарли всегда считал, что кинематограф представляет жизнь в виде набора разрозненных образов, которые благодаря магии последовательности и скорости превращаются в обобщенный опыт. В братской могиле Кауфман разглядел настойчивое воспоминание – кадр из прошлого, вытесняющий настоящее. И когда штормовой ветер пронесся сквозь полости скелета, раздался страдающий голос, неподвластный времени и пространству. Он молил:

– Помни нас, Чарли! Поведай миру о чудовище, из-за которого мы попали сюда. Не позволь забыть о нас, когда военные снова утрамбуют нас в землю бульдозерами!

В Шанхае Кауфман остановился в Rias. Он думал, как средствами кино лучше всего передать преступления Мао, и записывал идеи. Кажется, хоррор – подходящий жанр. Что-то вроде «Омена» и «Экзорциста». Что, если дух Мао зародился – нет, возродился? Например, как алчный призрак, не захотевший умирать и вселившийся в какого-нибудь кошмарного современника. Да, именно так. Взяв «Ксанакс», Кауфман пошел прогуляться по берегу Хуанпу, а спустя несколько часов обнаружил, что номер перерыли, украли ноутбук, а на блокнот положили бумажку со словами: «Молчание – золото». Кажется, писал своей рукой сотрудник Министерства государственной безопасности Китая, следивший за Кауфманом.

Тот бежал только с паспортом и созревшей идеей, четко представляя масштаб проекта и необходимость найти звезду.

– Ты мне нужен, Джимми, – сказал Кауфман. – Ты станешь моим Мао.

– Безумие! – фыркнул Керри. – Меня повесят за то, что я взялся играть азиата!

Но Кауфман уже все решил. Если показать Мао как есть, в стиле Дэниела Дэй-Льюиса, получится сатира. Но что, если пропустить его через призму гротеска? Возможно, это передаст весь кошмар. Мао Кауфмана возродится в сознании исстрадавшегося актера Джима Керри. Страх небытия пробуждает в знаменитости те же нечистые помыслы, что и в Мао: желание, чтобы его вечно боготворили, стремление преодолеть смертность, управляя историей.

Человек, убежденный, что роль Мао Цзэдуна станет его Бешеным Быком[20], открывается духу тирана, его похотям и тщеславию, пока не растворится в нем без остатка. Керри ужаснулся… Но кто знает, ведь это же Чарли… Вдруг это его звездный час, его билет на «Оскар», и Томми Ли Джонс, который всегда его принижал и обзывал шутом на съемках «Бэтмена навсегда», – это пропахшее виски гарвардское дерьмо, благослови его Господь, – заквакает от зависти.

Кауфман перешел к обсуждению своей выпестованной идеи. Он зачеркнул первое предложение, быстро что-то нацарапал и прочитал его вслух:

– Джим Керри и Чарли Кауфман сидят под бездонно синим небом, в ночном воздухе разливается сладость от гниющих на деревьях манго. Камера приближается к Керри. «Как начинается фильм?» – спрашивает тот трагически наивным голосом.

Керри закрыл глаза, голова кружилась; он представил себя в роли Мао и спросил:

– Как начинается фильм?

– С голода. Длинный план с операторского крана. Компьютерная графика. Огромная толпа голодающих крестьян. Тысячи. Миллионы. Десятки миллионов. Младенцы, дети, матери, отцы, старики, их последние вздохи, хрипы, голоса сливаются в старинной песне сбора урожая. Эти невинные люди, чьи жизни поглотил Мао, чтобы накормить своих демонов. Камера движется медленно, постепенно поднимается, все дальше и дальше, максимально удаляется, и зритель видит, что все это – перевернутое изображение в подернутом поволокой глазе умирающего Мао Цзэдуна. Он на стальном хирургическом столе. Подключен к респираторам. Насмешка над словом «живой».

Кауфман отложил заметки.

– Ты идеально подходишь! Кто еще такое сыграет?

Откашлявшись, Чарли снова углубился в текст.

– В момент смерти время дурачится. Минуты кашляют веками. Секунды справляют нужду тысячелетиями. Так оно и есть. Мы больше не можем смотреть на мир глазами Мао – бальзамировщики накачивают его формальдегидом через резиновые трубки в венах. Мао в ловушке собственного тела. Не живой и не мертвый. Теперь его мучает что-то неосязаемое, оно сдавило его тисками. Это неизбежная расплата. И пока Мао кричит внутри себя, как человек, похороненный заживо, мы наблюдаем, как его раздутое, ужасное, знаменитое лицо превращается…

– В чье? – прошептал Керри.

– В твое…

Глава 6

Чарли Кауфман решил залечь на дно. Он перебрался из своей хижины в Saharan Motor Hotel – старый клоповник на бульваре Сансет, где и занялся организацией встречи духа Джима Керри с духом Мао.

Керри знал этот мотель. Он тоже жил здесь в восемьдесят втором, когда приехал в Голливуд с шестью сотнями долларов в кармане, чемоданом тряпья и подержанной книжкой Хэла Линдси «Последняя великая планета Земля». Автор уверял, что нашел зашифрованный библейский код и всего через пару месяцев человечество погибнет в ядерной войне. Керри читал этот зловещий бестселлер, сидя в облезлом пластиковом шезлонге, в вонючем бассейне напротив плавали окурки и обертки от шоколадных батончиков. Проститутки и их клиенты, сторговавшись, громко стонали в своих номерах. Порой и Керри участвовал в этой игре: скрип засаленного матраса заглушал тоскливое одиночество. Иногда приходила Тэмми, обесцвеченная блондинка в светлой кожаной мини-юбке, иногда – конопатая Вики из Монтаны. Первая поджидала клиентов у Comedy Store[21], вторая выходила в час пик и, поджидая клиентов, мечтала сняться в какой-нибудь мыльной опере и стать кинозвездой. После Вики Керри снова принимался за чтение «Последней планеты…» и долго не мог отделаться от запаха поддельных «Шанель № 5», въевшегося в кожу. Иногда, задрав голову, Керри представлял, как в небе сверкают серебром тысячи баллистических ракет, как подлетают со свистом к цели, и в душе настраивал себя на то, что его плоть, кирпичные стены мотеля и книжные страницы скоро испарятся, а очищающие ветры пустыни унесут в океан остатки.

Гибель… Катастрофа… Что за извращенные фантазии у человека, жаждущего всенародного признания?.. Впрочем, когда надежда пытает тебя на дыбе, не все ли равно, как тебя спасут? И мрак рисовался сам собой – когда жизнь казалась беспросветной, когда проваливались стендапы, когда сердце сжималось от страха, что придется вернуться в Канаду ни с чем.

Но не ракеты, а популярность Джима Керри набирала высоту – из года в год, из фильма в фильм.

К тому моменту, когда Керри переступил порог мотеля, от прошлого остались лишь далекие отголоски. Кауфман вышел навстречу в пижаме с ретропринтами героев пятидесятых: Тонто и Одиноким рейнджером. Нервно кивнув в знак приветствия, Кауфман повернулся к грузному мужчине в светлом льняном костюме с пятнами от пота. Гость, развалившийся на кровати, трижды театрально вздохнул и, приподняв поля потрепанной панамы, показал свое лицо.

Керри оторопел:

– Хопкинс…

Невозможно было переоценить важность участия Хопкинса в затее с Мао. Хопкинс первым из голливудских мэтров разглядел в Керри талант и назвал «Тупого и еще тупее» смелой репрезентацией «классового антагонизма и чуда дружбы». Керри и Хопкинс сблизились на «Золотом глобусе» 1998 года, где поняли, что они оба наделили своих персонажей чертами животных. Эйс Вентура Джима Керри позаимствовал манеры умной птицы; Ганнибал Лектер Хопкинса был гибридом крокодила и весьма терпеливого птицееда. Керри с Хопкинсом прозвали себя укротителями и подружились. Кауфман предложил Хопкинсу сыграть воспоминание о Ричарде Никсоне в мозгу Джима Керри, который играет самого себя, но готовится к роли Мао, призрака внутри призрака. Хопкинс согласился и включился в подготовку. Обшарпанный номер в мотеле стал для Керри судьбоносным местом.

– Помнишь, ты назвал меня Льюисом и Кларком в творческих дебрях? – сказал Хопкинс. – Так вот, думаю, в старости сглаживаются гендерные различия. Считайте меня своей Сакагавеей. Да, именно так. Ребенок, которого я прижимаю к груди, – это Искусство. Молоко из сиськи – Ремесло. Вперед, пересечем неизведанные земли! Давайте же найдем наш прекрасный Тихий океан, наш…[22]

Хопкинс зевнул и, казалось, забыл, о чем говорил. Он потягивал бургундское из бокала, уже затуманенного отпечатками губ.

«Интересно, что заставило Хопкинса снова взяться за бутылку?» – подумал Джим.

Оказалось, женщина. Всю зиму Хопкинс ставил «Тита Андроника» в Йельской школе драмы. Там же и влюбился в поэтессу Элизу Эванс, чей сборник «Иссохшее сердце» вошел в шорт-лист Пулицеровской премии. Первый муж Эванс, альпинист Чагс Стентон, погиб под лавиной в Гималаях. Второй – археолог – променял ее на какую-то старуху. Эванс уверяла окружающих, что прекрасно обойдется без любви, которую назвала гормональной уловкой природы… Пока не встретила Хопкинса. Зиму они провели в ее университетской квартире, где принимали вдвоем теплые ванны и смотрели, как в старинное решетчатое окно бьется снежная метель. Хопкинс понял, что всю прежнюю жизнь он готовился к прикосновениям Эванс, и с началом весеннего цветения решил продлить счастье до конца своих дней. Он купил обручальное кольцо с сапфиром и забронировал авиабилеты на Мюстик[23]. В салоне J. Press на Йорк-стрит примерил льняной костюм цвета слоновой кости. Предвкушая торжественный момент, Хопкинс втягивал живот перед трехсторонним зеркалом, в котором отражалось невыразимое блаженство. Он просил у судьбы так мало: хотя бы пару лет совместной жизни. В солнечных лучах мечта выглядела вполне достижимой. Но Хопкинса предали собственные кости – изъеденные артритом бедренная и большеберцовая. Хопкинс приготовился сделать предложение и уже начал опускаться на колено, как боль пронзила сустав и нога подломилась. Рухнув перед возлюбленной, Хопкинс умолял Вселенную перевести часы всего на пять секунд назад. Внутри все оборвалось, когда Эванс прикоснулась губами ко лбу, поцелуем печальным, а не любовным. Подняв голову, Хопкинс прочитал в глазах Эванс страх потери. Слезы капали с ее губ, когда она прошептала: «О Тони, я не могу, мне так жаль…»

«Безмозглый идиот, – ругал он себя в “Амтраке”», уносившем его из Нью-Хейвена. – Дурак! Мешок с костями, а все туда же… Решил, что жизнь задолжала нам любовь? Черта с два. Что ты себе вообразил? Что она будет вытирать твои старческие слюни? Менять тебе памперсы? Дурак!» Хопкинс так разошелся в вагоне-ресторане, что как минимум один пассажир принял ругательства на свой счет.

– У нас много дел. – Хопкинс, половина души которого все еще пылала огнем последней любви, повернулся к Керри. – Давайте начинать.

Керри устроился рядом с Хопкинсом, и Кауфман приступил к тщательно продуманному плану вживания Керри в персонажа. Кинопленку с кадрами умирающих от голода людей Кауфману передали буквально на днях вместе с запиской: «Можете рассчитывать на друзей в Тайбэе».

Чарли настроил видео на минимальную скорость, одну шестьдесят четвертую реального времени, чтобы Керри проникся каждой деталью преступлений Мао. Следующие шесть часов Керри, не вставая с огромной кровати, смотрел на ад на земле. Камера медленно движется по горизонтали: истощенные люди копошатся у кустарных доменных печей; вооруженные патрули охраняют длинные очереди за скудными пайками риса; истощенные дети в хижинах, уже безучастные к происходящему вокруг. Зловещий бескрайний пейзаж, сотворенный руками человека. Керри, не знакомый с историей Китая, задумался о причинах бедствий.

– Землетрясение? Наводнение? Война?

– Хуже! – Хопкинс глотнул вина. – Мечта. Блестящее архитектурное решение! Мао продал русским все зерновые запасы страны взамен на сырье и комплектующие, оружие и заманчивые перспективы атомной энергетики. Он отобрал у крестьян землю, заставил сдать плуги на металлолом. Мао собирался переплюнуть СССР. Хотел радиоприемники на кухнях и машины у подъездов. Сталин устроил голодомор ради индустриализации, Мао поступил так же. Ему казалось, это путь в рай.

– Утопия, – отозвался Кауфман. – Страшнее Гоморры.

– Да, – добавил Хопкинс. – Мао провозгласил большой скачок вперед. Пообещал народу сокрушить феодализм! Только не сказал, какую цену придется заплатить.

– Что он сделал? – поинтересовался Керри.

– Китай был нищей страной. Единственное, что имелось в изобилии, – люди, – сказал Хопкинс. – Вот их Мао и пожрал, бросив в горнило своих амбиций.

Гуру Вишванатан научил Керри видеть ауру. Когда Кауфман показал Керри, чем занимался Мао, пока умирали миллионы: устраивал вечеринки в шанхайском саду, танцевал с разряженными в шелка старлетками, объедался свининой и пил виски, курил любимые сигареты, – Керри почувствовал, что осквернен. Золотисто-розовое свечение ауры померкло.

– Ему наплевать! – выдохнул Керри.

– А когда властям не наплевать? – сказал Хопкинс. – Посмотри, как он живет. Люди мрут от голода, а он устраивает у себя на вилле декадентские вечеринки и дикие оргии одну за другой.

Пока Мао на экране танцевал с любовницами, сердце Керри сжималось от страха. Роль Джокера погубила Хита Леджера. Вилли Ломан утянул в пропасть Филипа Сеймура Хоффмана. У Леджера, считал Керри, огромный талант, который тот не успел раскрыть до конца. Но Хоффман? Филип Сеймур Хоффман? Неподражаемый. Человек с большой буквы. Керри поджал пальцы ног. Незаурядный актер. Скромное мастерство, истинная магия. Какая глубина образа! Хоффман достиг вершин, ничем не уступал Брандо и Де Ниро. И что в итоге? Мертвый на полу в своей квартире в Вест-Виллидже. Разве жизнь не дала ему все, о чем можно мечтать? Но он все равно счел жизнь настолько тяжкой ношей, что предпочел небытие.

Керри почему-то подумал про старинные карты: плоская земля, моря, корабли-неудачники каскадом срываются с краев, чудища пляшут на полях. А вдруг это вовсе не география, а отображение внутреннего «я»? Держитесь теплых вод, не сбивайтесь с торговых путей.

Вызывать призрака Мао – безумие. Хотя как посмотреть… А вдруг это шанс?.. Хоффман, сыгравший Трумана Капоте. Дэниел Дэй-Льюис, сыгравший Линкольна. Популярность. Лавры успеха, материнское объятие, минет признания. И жажда величия перевесила страх, затмила страдания на плоском экране. Керри представил себя на церемонии вручения «Оскара» в элегантном приталенном смокинге от «Армани» (к тому времени он сбросит килограммов десять): весь мир восхищается его формой, кадры с Мао мелькают на гигантских экранах, киноакадемики заискивают. Он представил, что своей гениальной актерской игрой довел Томми Ли Джонса до белого каления и тот крутит тощей морщинистой шеей, вжавшись в кресло в зрительном зале. Как раз в тот момент, когда Керри почувствовал прилив дофамина, в лучших традициях кино раздался стук в дверь.

– Кто там?

Кауфман нащупал под подушкой костяную рукоятку кольта. В детстве Чарли ночами напролет смотрел «Дымок из ствола»[24] и с тех пор боготворил это оружие. Он погладил ствол и снова перенесся в детство. Он катается на карусели в Кони-Айленде. Бездетная тетушка Фиона души не чает в маленьком херувиме Чарли. Она умиляется, когда он вытаскивает из кобуры игрушечный пистолет и целится в Ричи и Джоша Киршбаумов, избалованных сыночков дантиста, которые смеются над его поношенным пальто, пах-пах-пах, карусель позвякивает, ведя счет убитым, и…

– Кто там, черт побери? – кричит Кауфман, вцепившись в пистолет.

– Кто?.. – Хопкинс допил бургундское. – Или что?

– Кто. Человек стучит. Человек – это кто.

– Но что представляет собой человек? Что способен породить этот человек? Кто достоин звания человека? Единицы – что в театре, что в жизни. Вокруг сплошная серая масса. Гайсел это хорошо знал.

– Прекрасно, – сказал Кауфман. – Так кто или что стоит за дверью?

– Трам-там-там… – сказал Хопкинс. – Напряжение возрастает… Минутку терпения, я подойду к двери, и мы узнаем, кто или что за ней стоит. Чак[25], я привнесу в наше начинание толику эфемерного, интуитивного, пожалуй причудливого и в то же время печального. Спрячься в ванной, Джимми. Не хочу, чтобы твоя известная физиономия все испортила.

– Ну тебя тоже сложно не узнать.

– Не переживай, – парировал Хопкинс, – я приветливо улыбнусь.

Керри ушел в ванную, а Хопкинс пошел открывать. За дверью стоял Ленни Вайнгартен, тридцатилетний курьер из бистро «Неоновый дракон» с четырьмя порциями Happy Family Meals в бумажных пакетах.

– Вы не китаец, – растерялся Хопкинс.

– Я Ленни Вайнгартен.

– А на сайте указано, что весь персонал – китайцы.

– Так это стоковые фото.

– Что значит стоковые?

– Люди продают свои изображения, не задумываясь, в каком контексте их будут использовать и соответствует ли это истинному положению вещей.

Вайнгартен изучал семиотику в Калифорнийском университете в Санта-Крузе.

Хопкинс, ощутив себя жертвой рекламной лжи, сунул Вайнгартену хрустящую пятидесятидолларовую купюру и захлопнул дверь у него перед носом.

– Ты собирался притащить сюда китайца? – спросил Кауфман.

– И что с того?..

– Это возмутительно!

– Но ты же выбрал белого парня на роль Мао Цзэдуна.

– Я выбрал дух Мао внутри белого парня. Я задумал их обоих как аватаров сверхдемона, пожирателя поколений, без пола и расы. А ты решил воспользоваться сектором услуг, чтобы этнический китаец увидел это.

– Если все так очевидно, в чем проблема?

– Наше мультиэтническое Понци-общество[26] разваливается. Спасти его от тотального хаоса может только тщательный контроль в сфере культуры. Вот в чем проблема.

– Это твое мультиэтническое Понци-общество разваливается, и его спасет все то, что ты перечислил, – возразил Хопкинс, подливая бургундское. – Я – англичанин. А китайский курьер, которого ты имеешь в виду, вообще-то еврей. Ты хочешь, чтобы он лишился работы?

– Что?

– Антисемит!

В это время Керри в ванной начинал входить в образ.

Поначалу Керри рассчитывал обойтись малой кровью – безопасным импрессионизмом, деспотическим напылением. Керри скосил глаза, напихал по бокам туалетной бумаги, но вместо одутловатого Мао превратился в подобие азиатского Эда Мак-Махона[27]. Смочил волосы и зачесал назад со злорадной улыбкой – теперь получился мак-махоновский Рональд Рейган. Инструктор по тантре из Эсален говорил, что душа проявляется в танце. Керри затоптался перед зеркалом, как Мао с девушками из своего шанхайского гарема. Рейган и Мак-Махон стали лишними в композиции, клоунада перетекала в колдовство. Гарем… Они с Джорджи по-прежнему относились друг к другу с недоверием. Ухмылка Мао намертво приклеилась к лицу Керри. Он почувствовал, как твердеет член. Приятное чувство, пока Керри не заметил в зеркале мрачный дымок вокруг тела. Аура! Розовое золото сменила грязная угольная пыль. Снова появился знакомый страх пародиста: вдруг трон его личности окажется пустым или вовсе не троном, а всего лишь скрипучим барным стулом, истертым десятками тысяч задниц? Где сейчас Джим? Кто он? Зачем вообще нужен Джим, если он не что иное, как продукт ума миллионов незнакомцев?

Джим был ощущением Джима, cуществующего от мгновения к мгновению. Но какого из этих мимолетных мгновений? Керри запаниковал и зажмурился, попытавшись обуздать внутренний хаос волшебной палочкой грамматики: «Я – Джим; Джим – это я; я – это я». Но как вещи могут быть одним и тем же и в то же время различаться? Керри призвал на помощь здравый смысл, но «я», «меня», «обо мне» исчезли отсюда. Призрак Мао ухмылялся и насмехался: здесь остался только он один. Нервно брызгая водой из-под крана, Керри попытался стереть тьму в зеркале, но Мао лишь расплывался в ухмылке, как Гай Рольф в «Мистере Сардоникусе». Керри испугался собственного отражения, как маленький мальчик, нацепивший страшную маску на Хеллоуин. Ванная наполнилась запахами Neon Dragon Bistro, и в Керри проснулся зверский аппетит.

– Джимми, выходи! – крикнул Хопкинс. – Дзинь-дзинь!

Первое, что увидел Керри, – Хопкинса, который рылся в пластиковых упаковках.

– Забыли положить печенье с предсказаниями, – с досадой буркнул он. – Варвары!

– Не забыли, – возбужденно воскликнул Кауфман. – У них просто закончились пророчества. Мы у финишной черты, ковбои. Все мы. Остался последний ход: полное уничтожение. Жизней, любви. Языков и видов. Где-то уже настал конец. Слова закончились. Жизнь – это всего лишь сентиментальное воспоминание…

– Сентиментальные воспоминания предпочтительнее мертвого эфира, – сказал Хопкинс. – Давайте есть.

Они поглощали жареный рис с креветками и овощным сукияки под тягостные кадры голода на экране: костлявые старики, дети с распухшими животами, падающие с неба мертвые воробьи. В то время как Керри пожирал ло-мейн, события на экране достигли апогея. Ручная съемка. Трое истощенных мужчин, как жалкие марионетки, едва волочат ноги.

– Черт! – Керри сломал дешевую пластиковую вилку.

– Вперед! – воскликнул Кауфман. – Ешь руками! Накорми обжору!

Керри подхватил жирные нити лапши пальцами и запихал в рот. Хопкинс одобрительно кивнул.

– Пока ты лакомишься, они голодают! Точь-в-точь как Мао, который танцевал в Шанхае, пока крестьяне ели собственных детей.

Возможно, в ло-мейне попалась испорченная креветка. Или Хопкинс выбрал неудачный момент для отделения актера от образа, но податливая плоть Керри исторгла из себя дух Мао. Керри вдруг захотел покончить с этим безнравственным спиритизмом. Он попытался унять тошнотворную дрожь техникой гуру Раджниша «Дыхание огня». Когда-то в конце 1990-х с ее помощью он неплохо почистил карму и преисполнился космическим смехом. Но сейчас техника подвела: с каждым выдохом в телевизор летела только пережеванная лапша. Еда прилипала к пиксельным крестьянским лицам, размывая пространство между мирами.

– Я больше не могу, – стонал Керри. – Это слишком.

– В принципе, я могу позвонить Деппу, – задумчиво произнес Кауфман и сделал паузу, прежде чем добить Керри. – Все знают, что Джонни сделал с Джеком Воробьем.

– Прекрати! – выкрикнул Керри, страх роли смешался со страхом уступить ее Деппу. – Я стараюсь, но это ужасно. Ты не представляешь, чего мне стоило вернуть сияние ауры! Поездки по местам силы. Поиск воспоминаний в Малибу. Недельные интенсивы Абрахам-Хикс[28]. Джорджи кучу денег потратила на кристаллы. И к чему пришли? Моя аура похожа на ядовитый смог над отравленной речкой, где как ни в чем не бывало плещутся ребятишки, простодушные сладкие малыши с дешевыми пластиковыми игрушками. Вот так выглядит моя аура прямо сейчас, Чарли. Не хочу показаться непрофессиональным, но я боюсь утратить человечность.

– Человечность? – передразнил Кауфман. – Чтобы ты мог обогреть свой особняк, людей в Багдаде стирают с лица земли ковровыми бомбардировками. Люди на кобальтовых шахтах в Конго умирают долго и мучительно ради твоей новой крутой модели айфона. Южный Централ превратился фактически в зону, где людей колошматят прикладами, а ты в это время ешь киноа и глазеешь на задницы на занятиях йогой. Человечность? Мы охотно тешим себя этой сказкой, пытаясь заглушить чувство вины и заодно извлечь выгоду из чужих страданий! Ты, торговец фальшивым эскапизмом! Возомнил о себе… Плачет над утраченной человечностью… Не поздновато ли?

Кауфман изрыгнул столько яда, что Керри не выдержал и вцепился ему в глотку. Кауфман, вечно простуженный, плюнул мокротой в целях самозащиты. Хопкинс с кровати кидался в обоих креветками ло-мейн:

– Сицилийская шпана вам в подметки не годится!

Но эта насмешка не работала так, как в послевоенном детстве актера. Хопкинс потерял равновесие. Он ухватился за Керри, прилипшего к Кауфману, и все повалились на пол в месиве тел, лапши и ненормативной лексики. Даже мерзавцам в соседних номерах показалось, что это чересчур, и за гневным стуком в стену последовал окрик недовольного любовника:

– Заткнитесь!

– Простите! – воскликнули трое в один голос.

Пыл угас.

– Мао лепит историю, для этого нужна плоть, – сказал Хопкинс, вытаскивая застрявшую в волосах Кауфмана крошечную креветку. – Неблагодарное занятие – помните про Яхве и потоп? Мао наслаждался всемогуществом. Он тоже создавал людей.

– Попробуй отключить эмпатию, – посоветовал Кауфман. – Сможешь?

– Пытаюсь, – ответил Керри. – Но не могу избавиться от ощущения скрытой угрозы. Как будто он подчинил меня себе. Как будто вот-вот поглотит меня, понимаете? Со всеми потрохами.

– Откройся ему.

– Я боюсь, Чарли.

– Это нормально, – заметил Хопкинс. – Ты гораздо ближе к Мао, чем тебе кажется… Впрочем, как и большинство американцев. Смерть религии. Общество, помешанное на промышленных квотах. Рыночные отношения, обесценивающие личность. Правящие элиты безо всякого чувства ответственности. Разве Мао не отец современного капитализма? Более того, разве не он удачно пристроил звезд в этом капитализме? Немного развлечения не помешает. Для отвода глаз. Вечно ухмыляющийся бог-подделка. Люк, это твой отец.

– Кто тебе это сказал?

– Темные рыцари.

Керри закатил глаза – нет, это уже слишком.

– Не засоряй ему мозги «Звездными войнами», – сказал Кауфман. – Иначе мы получим азиатского джедая.

– Расслабься, мальчик Чаки, – проворчал Хопкинс.

– Ты слишком много о себе возомнил… Ты кто такой? Ты просто чтец. Хауди Дуди[29]. А я ныряю за словами в человеческое дерьмо!

– О, мальчик Чаки, – сказал Хопкинс. – Не хвастайся.

– Я никогда не хвастаюсь. И прекрати называть меня Чаки.

– Слушайте, вы оба, – вмешался Керри. – Хватит уже!

– Чаки-Чак!

– Еще раз так меня назовешь… – Кауфман просунул руку под подушку и сжал кольт. – Еще раз назовешь меня Чаки, и ты…

– Ребята. Стойте, я серь…

– Кто засунул боп в боп-шу-боп-шу-боп, – весело запел Хопкинс. – Кто засунул Чака в чаки-раки-дин-дон?[30]

Чарли вдруг испугался, что собственный проект уплывает у него из рук, выхватил из-под подушки кольт и прицелился в Хопкинса. Тот попытался обезоружить Кауфмана. Они сцепились. Перепачканный в соевом соусе палец Чарли скользнул по спусковому крючку, и пуля задела плечо Керри. Звук выстрела отрезвил, в ушах звенело. Рана слегла пекла, но вместо страха Джим чувствовал сладостный трепет и радостное осознание, что он еще никогда не был таким живым. Губы Керри скривились в злорадной ухмылке.

– Дух Мао снова с нами, – сказал Хопкинс. – Пора разбегаться.

Керри с Хопкинсом ушли, и Кауфман остался один в своем унылом номере.

Некоторое время он успокаивал себя, лежа на стеганом одеяле и практикуя осознанное дыхание. Затем взял с прикроватной тумбочки коробок и бережно его открыл. Внутри, на фактурной хлопковой ткани, покоились тела Яна и Дина, его любимых бабочек. Кауфман нежно погладил их крылья, представив, как это будет смотреться в его шедевре: команда цифровых эффектов оживит бабочек, и они, взмахивая крыльями, вылетят у него из рук, запорхают по комнате, поблескивая во флуоресцентном свете.

Керри оставалось только мечтать о таком спокойствии, реальном или вымышленном.

Дома лежал сценарий диснеевского проекта без названия «Веселая фабрика Play-Doh». Обычно Керри игнорировал такую ерунду, но на конверте от Creative Artists Agency, крупнейшего в калифорнийской пустыне комбината по переработке культур, красовалась приписка: «Важно». Джерри Кархариас приложил записку от руки:

«Привет, Джим,

Джек Блэк, Джуд Лоу, Антонио Бандерас, Кэти Перри, Зои Салдана, Уэсли Снайпс тоже в деле. И Джеки Чан! Представляешь, что это значит для Азии? Прекрасный шанс показать себя командным игроком. Ты мой любимчик!

Джерри»

Когда-то он вошел в Рим с триумфом. Опуститься теперь до проплаченного Hasbro фильма? Керри перевязал рану на плече, улегся в постель рядом с Джорджи. Мысли хаотично скакали, пока Керри не провалился в ночной кошмар воспоминаний, которым он так сопротивлялся под руководством гуру Натчеза Гушу.

Сорок лет назад семье Керри пришлось переселиться в маленькую каменную сторожку при заводе Titan Wheels на окраине Торонто. Керри снова мысленно перенесся туда. Зимняя стужа. На ботинках налипший грязный снег. Отец, проработав бухгалтером тридцать лет, остался ни с чем. Им всем пришлось пойти в уборщики. Отца уволил собственный зять, Билл Гриффитс, человек, чье имя в личной битве Перси Керри стало синонимом жестокости судьбы.

– Проклятый Билл Гриффитс, – плевался отец, узнав про непокрытые чеки.

– Проклятый Билл Гриффитс, – вздыхал он, разглядывая в зеркале залысину.

Во сне Керри подходит к дому и заглядывает в окно – настолько хрупкое от мороза, что вот-вот лопнет. Мать, Кэтлин, замешивает лук и сельдерей в фарш с истекающим сроком годности. Мать купила его по акции в супермаркете. Этот запах часто играл с ним злую шутку, порождая надежду, что у них на обед стейк.

Керри звонит, но мать не реагирует.

Он обходит дом и направляется к серой громаде фабричного корпуса. Свет прожекторов пробивается сквозь туман. Керри знает, что его ждут внутри.

Поеживаясь, пересекает пустынный двор. Проходит через погрузочную площадку, штампует в контрольных часах табельную карточку, в рабочей раздевалке влезает в комбинезон уборщика, зашнуровывает рабочие ботинки Kodiak со стальными мысами и натягивает желтые резиновые перчатки. Берет швабру и катит мусорное ведро на колесиках в уборную, где начинается его смена. Рабочие с Ямайки любят поразвлечься и заодно его помучить, нагадив в писсуары. Рукой в резиновой перчатке Керри вытаскивает липкий кал и, чувствуя, как рвота подступает к горлу, протирает керамику дезинфицирующим средством.

Вдалеке слышится игривая мелодия, как из фургончика с мороженым.

Она звучит все громче и назойливее. Керри идет по тусклому коридору к стальным дверям. За ними фабричный цех, где работают отец с братом. Но цех не похож на тот, что был десятилетия назад. Вместо фабрики Titan Wheels здесь «Веселая фабрика Play-Doh» со станками карамельного цвета, извергающими фонтаны искрящегося теста.

– Джимми! – кричит откуда-то сверху отец. Керри поднимает голову и видит отца, застрявшего в гигантской неоново-розовой воронке. Разноцветные лезвия отсекают ему ноги. Они уже изрубили его по пояс, но Перси Керри сияет, как католический мученик, устремив взор в небеса.

– Борись, папа! – кричит в ответ Джим. Десятилетия страданий прорвались наружу. – Почему ты никогда не боролся? Зачем ты привел нас сюда? Почему так легко сдался?

– Не так уж и плохо работать на «Веселой фабрике», – пожимает плечами Перси.

– Она же перемалывает тебе ноги!

– Не смей, б, так разговаривать с отцом, б! – по цеху разносится чей-то знакомый голос.

Керри поворачивается – это Джон, его замечательный старший брат Джон. Он тоже в ловушке, торчит из станка наполовину.

– Тоже мне, б, несчастный Джим. Комплексы, б… Подавленный, б, гнев и потребность в мамочкиной сиське, е. Смотреть, б, противно. Да мы молились за тебя, как чертовы шлюхи! Е, видит бог.

– Ты говоришь так, будто все паршиво, – возражает Керри. – Я счастлив. Да, вполне. Дела идут не так уж и плохо. Я снялся в паре стоящих фильмов. Нашел хорошую девушку…

– Давай-давай, б, тычь мне этим в лицо, б.

– По-моему, ты перебарщиваешь с ругательствами.

– Кого ты из себя строишь? Е твою мать!

Это последнее, что они сказали друг другу. Джон подпрыгивает в воронке и, еще раз смачно выругавшись, исчезает в заводских трубах.

– Подай мне, пожалуйста, мои сигареты, – просит Перси, пока лезвия перемалывают ему бедра. – Неплохо бы затянуться разок-другой.

– Почему ты не подал в суд, когда тебя уволили?

– Хорошие люди не подают в суд, сынок, – поясняет Перси, пока лезвия крошат ему задницу. – Проклятый Билл Гриффитс!

– При чем тут Билл Гриффитс? Ты мог бы достичь гораздо большего. У тебя был талант. Они отобрали у тебя жизнь, а ты ничего не сделал. Почему ты не боролся?

Перси пожимает плечами:

– Однажды судьба повернулась ко мне задницей.

– Ты отказался от своей мечты?

– Я не отказывался от мечты, – задыхаясь, возражает Перси. – Однажды ты рассмешил меня так, что я чуть не лопнул от смеха. Ты стал моей мечтой.

Керри вдруг устыдился своего гнева. Он взобрался по воронке, присел на край и потянулся рукой к отцу. Но шестерни уже добрались до шеи Перси, алая кровь фонтаном брызжет на стенки. Джим соскользнул, ухватился за стены, отчаянно пытаясь выбраться. Но стены слишком крутые, слишком гладкие. «Веселая фабрика» зажевала Керри, стальные челюсти крошат кости, по цеху разносится приторное бренчание, Керри проваливается по колено, затем по пояс. Царапает ногтями стенку – напрасно, обратного пути нет. Фабрика зажевывает его по плечи. По шею.

И дальше чернота.

Сон со своей непонятной извращенной логикой переносит Керри в маленькую каменную лачугу дворника, а фабрика превращается в кухню. Они с отцом стали человеческим фаршем. Шипят на огромной сковороде вместе с луком и сельдереем, а мама помешивает их лопаткой.

– Мама! Это я! Выключи плиту! – кричит Керри.

Но его слова – это всего лишь потрескивание пенящегося масла.

– Она не слышит нас, сынок, – отзывается соседний кусок мяса. – Она страдает.

Керри метался по кровати весь в поту. Джорджи проснулась от его криков. Всего лишь месяц назад она растормошила бы Керри, обняла и успокоила. Но сейчас между ними стояло презрение, и Джорджи больше не реагировала на стоны и всхлипывания. С интересом и даже удовольствием она смотрела на беспомощную звезду.

Глава 7

Когда Керри проснулся, Джорджи уже ушла на курс сценарного мастерства Кэприс Вайлдер.

Сон про «Веселую фабрику» выветрился. Осталось лишь смутное ощущение угрозы, от которого Керри собирался избавиться при помощи буддийского учения: ум ненадежен, это коллектор иллюзий. Проблема в том, что все человеческие умы связаны друг с другом, а засор становится все грязней и плотнее.

Керри выбрался из постели и отправился на кухню пить кофе, когда по электронной почте пришло сообщение от помощницы Сисси Бош. Она написала про вирусный видеофейк, добавив, что проигнорировать его в этот раз не получится. Где-то на Корейском полуострове толковый технарь-извращенец феминизировал черты лица Керри, приделал длинный черный парик и все это наложил на тела близняшек-лесбиянок. Ролик с их кровосмесительным действом в высоком качестве собрал за ночь десять миллионов просмотров. Когда Керри увидел страстное соитие лесбиянок, как две капли воды похожих на него, рука непроизвольно потянулась под халат.

Как блестят его густо подведенные тушью глаза! До чего хороши пухлые ярко-красные губки! Четыре симметричные каплевидные груди просто сводят с ума. Как нарочито застенчиво он дышит и хихикает! Неужели скрытое желание быть женщиной наконец-то получило выход? Или это просто крайнее проявление аутоэротизма? Керри не разделял опасений Сисси Бош по поводу имиджа и меньше всего думал в тот момент об авторских правах. Как завороженный, он любовался своей новой плотью, не видя в ней ничего противоестественного. Он представил, как вместе со своими женскими «я» мчится по порнографическому Персеполису. Керри даже не думал обращаться в суд. Единственное, чего ему хотелось, – это пройти сквозь экран. Ласкать и наслаждаться ласками, сливаться с женскими версиями самого себя, наконец-то обрести целостность. Как легко они бы читали мысли друг друга! Нечего скрывать. Не нужно притворяться.

Наконец-то меня будут понимать.

Казалось, прошла целая вечность. Он забыл про кофе и прилип к ноутбуку, вглядываясь в себя на светящемся экране и дроча как заведенный. До разрядки оставалось совсем немного, но все испортила внезапная мысль. Если эти южнокорейские лесбиянки-Керри собрали десять миллионов просмотров за ночь, то что представляют собой он, настоящий Джим Керри, и его талант? Столько лет он создавал имидж, столько сил тратит на его поддержание – и, пожалуйста, участвует в бесплатном любительском порно, еще и в двойном количестве.

В душе назревал глубокий надлом, грозивший обернуться полным ступором. Всплывающая реклама действовала на опережение и заботливо подсказала лекарство: куриный сэндвич с медовым маслом от Wendy. Просто деликатес фастфуда. Ничего восхитительнее Керри не видел. Обжаренная во фритюре корочка, мягкие и хрустящие булочки в заоблачно высоком разрешении. Госпел-хор за кадром взывал к новым соусам «Пикантное барбекю» и «Медовая горчица», и Керри жаждал только одного – макнуть в них сэндвич.

Истекая слюнями, Керри бросился к порше.

Пока он мчался по Колибри-роуд, внутренний голос уверял, что двух сэндвичей Wendy вполне достаточно.

Но у окошка с раздачей вдруг прорвался другой голос – жуткий и страдальческий одновременно:

– Пять куриных сэндвичей с медовым маслом.

Восстановить душевное равновесие не удалось. Нашло оцепенение, полное, хотя и недолгое отрешение от мыслей и чувств. Керри проглотил два сэндвича с пикантным барбекю, не спеша проезжая по Сансет, и еще пару сэндвичей с медовой горчицей на стоянке Saharan Hotel. Прошел мимо бассейна и плюхнулся на кровать в номере Кауфмана, чтобы съесть последний сэндвич. Осталось по баночке каждого соуса, и, снимая фольгу с крышек, Керри мучительно выбирал между сладким и соленым. Последним кусочком блаженства Керри решил насладиться по полной и макнул сэндвич в оба соуса: новые ощущения и резко возросшее (в первый момент) чувство личной свободы. Каким будет следующий укус – с пикантным барбекю или медовой горчицей? Никто на свете, кроме самого Керри, этого не знал. С самодовольной уверенностью он направил сэндвич к медовой горчице, как рука неожиданно сменила курс в сторону пикантного барбекю. Какая сила разводит намерения с действиями? Что заставило Джима Керри в 10:03:28 нарушить планы по маканию сэндвичей, которые он строил всего лишь полсекунды назад?

Судьба? Хаос? Если так, то кто он или что?

Керри решил выбрать соус, который ему не нравится, только чтобы убедить себя в своем существовании.

– Ешь, засранец… – бормотал он, опуская сэндвич в медовую горчицу, медленно, как кошка, которая вот-вот бросится на добычу.

– Джим, ты в порядке? – Кауфман приглядывался уже пару минут.

По взгляду Керри стало ясно, что он способен на любой фортель.

– Мы почти закончили, – сказал Хопкинс. – Мао, как вы помните, поставил цель разрушить прошлое. Доказать всему миру величие Китая, из опиумного логова колониальной эксплуатации превратить его в державу. Конечно, он действовал ужасными методами, но своего все-таки добился, что мы сейчас и увидим.

Хопкинс щелкнул пультом, начав очередной дневной сеанс.

Безупречная пропаганда на цветной кинопленке распинается с экрана плоского телевизора. Пустыня Гоби. Китайские военные и партийные чиновники в специальных очках, как подростки в трехмерном кинотеатре под открытым небом пару десятилетий назад. У Керри углеводное похмелье. Он смотрит на людей, которые тоже смотрят, подпитывается их предвкушением, когда китайский диктор начинает обратный отсчет: «Ши, джиу, ба…»[31] Ноль, ослепительная вспышка – и небольшой корявый атомный гриб взметнулся над пустыней.

– Первые ядерные испытания Китая, – прошептал Хопкинс. – Мао наконец отвоевал себе место рядом с лидерами ядерных держав. Встал вровень с Трумэном и Сталиным. Джим, прочувствуй его триумф как собственный.

Кадры последствий ядерного взрыва. Керри смотрел во все глаза, как малыш на ралли грузовиков. Жалкие лачуги испарились. Телеграфные столбы покорежены ударной волной. Загон с козлятами, такими пушистыми, что Керри захотелось тут же забрать их всех к себе. Он любовался их закрытыми младенческими глазками, пока и козлята не исчезли в пламени. На месте взрыва появились солдаты, тысячи жертвенных статистов храбро позировали перед камерами, пренебрегая смертельной опасностью. Керри представил их тела, изъеденные радиационными язвами. Маоцзэдуновское равнодушие покинуло его; Керри сочувствовал этим людям, которые, как и он, когда-то были юными и полными сил, которые мечтали и любили жизнь. Грандиозный финал окончательно закупорил чакры: сцена в лучших традициях голливудских вестернов, тысяча всадников и лошадей в противогазах и солнцезащитных козырьках, несчастная конница на пути в царство призраков. Керри чувствовал надвигающуюся опасность. В какой момент изображение зла само становится злом?

– Выключи! – закричал он. – Не хочу я делать из этого фильм! Не хочу даже вникать в это.

– Это рождение современного Китая, – сказал Кауфман. – И вместе с тем современный капитализм.

– Это резня.

– Слабак! – буркнул Хопкинс. – Соберись!

– Я не слабак.

– Тогда играй!

– Я серьезно, Тони. Меня вырвет.

– Это все твой отвратительный завтрак.

– Это не сэндвичи, – вмешался Кауфман. – Это актер. Заклинился на своем банальном моральном тщеславии. Все-таки нужно было пригласить Джонни Деппа. Или Бэйла. Бэйл ничего не боится.

– Позвони ему! Не хочу впускать в себя зло.

– Да оно давно уже там, – сказал Хопкинс. – Кричит из памяти предков. Два миллиона лет изнасилований и убийств закодированы в каждой твоей клетке.

– Мне дурно.

– Это Мао обустраивается внутри тебя.

– О боже, Тони, мне страшно.

– Давай, соберись, – сказал Хопкинс. – Еще один рывок.

Остался последний ритуал: кадры «большого скачка» Мао – «культурной революции».

Еще три часа они смотрели, как китайская молодежь миллионами вступала в революционные отряды, как людей вывозили поездами в села, как города сотрясались от митингов. Студенты сжигали книги, рушили памятники и даже здания, чья домаоистская эстетика оскорбляла новый строй. Толпы заполняли площади, издевались и устраивали показательные казни над социально чуждыми элементами. Они искренне верили, что преступления в настоящем искоренят ошибки прошлого. Половина населения, как показалось Керри, исполняла ритуальные «танцы верности» Мао, половина оцепенела в страхе.

– Собрать атомную бомбу может каждый, – сказал Хопкинс. – А вот подчинить себе миллионы умов… Превратить их в добровольных зомби на целое десятилетие… Это настоящее чудо. К 1966 году Мао постарел, и паранойя обострилась: он выискивал заговорщиков в своем окружении. Мадам Мао, в прошлом известная шанхайская актриса, вместе с мужем взялась активно преобразовывать китайскую культуру. Разрешались только китайские фильмы, прославлявшие великого председателя Мао.

– Правда? – заинтересовался Керри.

– Это еще не всё. Печатные станки надрывались от миллиардных тиражей плакатов с его изображением. Толпы ревели от восторга, превозносили учение Мао и размахивали его портретами.

– Заманчиво, согласись? – спросил Кауфман.

– Со мной так было после «Маски», – задумчиво протянул Керри. – И меня напечатали на плакатах. Их миллионами возили на фурах по всему миру. Мое лицо – мое лицо! – такое большое… смотрело с тысяч рекламных щитов. Даже масаи меня узнавали – не представляю как. Мы ездили с дочерью в Кению на сафари. Мне дали крошечный лук и стрелы и предложили разносить термитники.

– «Маска» – настоящая классика, – заметил Кауфман. – Я три раза смотрел.

– И я, – добавил Хопкинс. – А еще Кеннет Брана.

Давно забытое чувство… Как его не хватает! Снова дала знать о себе острая потребность в восхищении. В энергии, профессиональном пламени и отсрочке – длительной, впрочем, хоть какой-нибудь – от серости звездного забвения, тускло мерцающего королевства Джона Бэрримора и Бела Лугоши.

Керри вцепился в слова Хопкинса, как в спасательный круг.

– Мао утверждал, что только молодежь спасет Китай и только расправившись с врагами. Для молодежи он значил больше, чем битлы, роллинги и хулахуп, вместе взятые. Они шли за ним толпами, они поддержали его призыв к искоренению, они подавляли малейшие признаки оппозиции. Представляешь, Джимми, какая мощь?

– Руководство всех студий, которые обливали меня дерьмом, отправить в исправительный лагерь округа Ориндж, – произнес Керри с неожиданным блеском в глазах. – Выпороть всех юристов на городской площади. Приструнить критиков. Вздернуть папарацци на ремешках от их фотоаппаратов. Я буду проезжать мимо во главе парада и любоваться их безжизненными телами, болтающимися на каждой пальме в Палисадах.

– Да! А теперь сделай это, Мао! – скомандовал Хопкинс. – Скажи: «Я, Мао Цзэдун, управляю миром!» Не забудь про провинциальный китайский акцент.

– Я, Мао Цзэдун…

– Ты копируешь китайца! Все не то! Надо, чтобы дух Мао вещал через тебя!

– Я, Мао Цзэдун…

– Громче! – Хопкинс схватил Керри за пах. – Да, прочувствуй это своими яйцами!

– Я, Мао Цзэдун, – взревел Керри, – все и всех сотру в порошок!

Керри встал, подошел к окну и посмотрел через жалюзи на бассейн во дворе. Ни с того ни с сего он вспомнил, как много лет назад впервые шагнул навстречу славе. Ему было восемнадцать. Вместе с отцом они стояли у входа в NIB – Национальный институт радиовещания в Торонто, – поверив обещанию, что ведущим новостей может стать любой желающий. Нужны лишь восемьсот долларов и пара свободных часов после обеда. Они накопили деньги, ехали семь часов – и все ради того, чтобы очутиться среди трех сотен таких же олухов. Косоглазые заики, кандидаты в ведущие прогноза погоды с нервными тиками, сердца без харизмы – зрелище печальнее, чем жаждущие исцеления толпы в Лурде. Спустя годы, когда Керри прославился, NIB, который так ловко развел их с отцом на деньги, выкупил в Hollywood Reporter целую рекламную полосу и прислал поздравления, утверждая, что именно он дал Керри путевку в жизнь. Керри вспомнил, как они с отцом шли по холодной городской улице без гроша в кармане и смеялись над собственной глупостью.

В ком из нас нет анархического начала, жестокого ребенка, ожидающего пробуждения?..

Чудовище добралось до Керри.

Он вышел на балкон и представил, как молодежь Мао скандирует его имя, как призывает его спуститься на бульвар Сансет, где уже собрались тысячи, десятки тысяч им подобных с только что промытыми мозгами. Керри вспомнил сцены из «Клеопатры», и воображение понесло: он возлежит на роскошных носилках, а у трона, преклонив колени, ждут обе его женские сущности в образе египетских рабынь в кожаных ошейниках на золотых цепях. Пока они воркуют в полуоргазме, Керри отдает самый правильный, хотя и банальный приказ: «К победе!» – и его прихвостни входят в раж. Молодежные отряды, гигантский человеческий кулак, заполняют город, они готовы на все. Керри представил, как они отправляются в Бербанк, сносят ворота студии Уолта Диснея, обыскивают офис, сжигают дотла все, что напоминает о проекте «Веселая фабрика Play-Doh», а затем (тут кадр крупным планом, от которого по телу пробегает приятная дрожь) вытаскивают из криогенной камеры голову Уолта Диснея и швыряют ее в толпу, как волейбольный мяч. Керри прихорашивается и хлопает в ладоши, ему остается только смотреть, как голова Диснея разлагается на солнце, или бросать золотые монеты акробатам, которые прыгают и кувыркаются, стараясь развлечь его.

Затем его сподвижники опрокидывают статуи семи гномов, под которыми находится секретная подземная лаборатория с мышкетерами-мутантами, колония лабораторных крыс Фуничелло и подопытных обезьянок Кабби. Между мышами и крысами тонкая грань, но между крысами и летучими мышами она еще тоньше. Ублюдки-генетики издевались над детьми. Алюминиевые кормушки Pez, сырое куриное мясо. Дети шипят на солнечный свет. Их лица запачканы грязью, клыки наружу, за годы, проведенные под землей, кожа стала полупрозрачной. Узники обрели свободу (хотя с этим можно поспорить) и вливаются в отряды молодежи, они страшнее, чем «Острие копья»[32], вгрызаются в лица полицейских из заградотрядов, расчищают путь остальным. Толпа устремляется к Родео-драйв, крушит роскошные автомобили, поджигает модные бутики, в небе жужжат вертолеты телеканалов, безупречно одетые репортеры рыдают над рухнувшими ценами на недвижимость. Орда направляется по «Аллее звезд» к штаб-квартире киноакадемии. Там останавливается и в ожидании смотрит на великого кормчего. Керри поднимает властную руку, величественно и медленно указывает на здание, затем, кивнув, отдает приказ: «Никого не жалеть».

Его верные люди ловят агентов в костюмах от «Армани»; те, как тараканы, бегут на крышу. Загнанный Джерри Кархариас молит о прощении:

– Я так сожалею, что сунулся с «Веселой фабрикой Play-Doh». Я совершил ужасную ошибку, осмелившись предложить величайшему актеру Джиму Керри такое дерьмо. Помилуйте меня!

– Не-а, – мотает головой Керри.

– Умоляю!

– Это невозможно.

Кархариас взывает к милосердию, но Керри затыкает уши пальцами и что-то тараторит под нос, в то время как его сторонники сбрасывают бедного Джерри Кархариаса с крыши, а затем разворачивают на ветру гигантское шелковое знамя, темно-красное коммунистическое полотнище с лицом Джима Керри – столь похожим на Мао Цзэдуна, что становится непонятно, где заканчивается одна личность и начинается другая.

Глава 8

Чарли Кауфман спешно уехал в Азию на встречу с миллиардером из Тайваня, который, как выяснилось, все еще точит зуб на Мао и, возможно, профинансирует проект.

Перед отъездом Кауфман наказал Керри погрузиться в ультралевые форумы и под руководством Кэри Элвеса отработать произношение «великого кормчего». Леди Вайнфрид Мэри Элизабет Элвес (супруга Жерваза Генри Элвеса), прабабушка Элвиса, известный лингвист и, кажется, тройной агент SIS, ругала его в детстве на кантонском диалекте. Кроме того, Кауфман попросил Джима пополнеть как минимум на четырнадцать килограммов – для полноты образа Мао, нажившего себе эмфизему неумеренным курением. И, пожалуй, самое неприятное задание – визуализировать и доводить до совершенства сцену умирания из фильма.

Теперь по утрам Керри больше не читал исцеляющие мантры: он очищал разум и, собрав всю свою актерскую волю в кулак, сливался с духом умирающего Мао. Закрыв глаза и сосредоточившись на дыхании, Керри творил свою черную молитву. Вскоре он стал чувствовать в теле трубки для бальзамирования и перешептывания врачей. Иногда Керри представлял концовку будущего фильма, когда глаза Мао растворяются в его глазах, образуя единое целое, совсем как деспотизм и величие, – и плакал от жалости к себе. Затем, в целом довольный, переходил к своей любимой части подготовки: набору веса.

Джорджи одобрила начинание: отчасти в надежде, что, став всенародным любимцем, Мао Керри заполнит свою внутреннюю пустоту, отчасти из простого любопытства. По утрам она наблюдала, как Керри ел бутерброды с жареным сыром и беконом и щедро поливал французские тосты кленовым сиропом. Ужинал Керри чаще всего в Little Door в Западном Голливуде: выбирал марочные вина, не отказывал себе в удовольствии съесть эскарго и фуа-гра на закуску, потом приступал к филе-миньону в беконе, картофелю с трюфелями и гратену дофинуа. Иногда с маоцзэдуновской прожорливостью Джим проглатывал пять, шесть, семь куриных сэндвичей. Как приятно не думать о диетах и похудении, командовать своими пухлыми пальцами! Дилемма медовой горчицы постепенно исчезала, а вместе с ней и прежний, неуверенный Джим Керри. Наконец он стал самим собой – и в то же время и Мао – и с каждым днем все сильнее убеждался, что хороший аппетит уменьшает пропасть между славой и деспотизмом. Поев, Керри сидел у бассейна и позволял Иофиилам жадно облизывать испачканные жиром лицо и руки, принимая собачий голод за любовь.

Заполнив пустоту в душе и в желудке, Керри лениво перебирал руками в воде, представляя, что он на Желтой реке. Из внешних и подводных динамиков раздавались речи «великого кормчего». Речь Троцкого приоткрыла Керри глаза на американский произвол: «Все то, что при беспрепятственном развитии общества должно было бы быть выброшено из национального организма в виде экскрементов культуры, сейчас прорвалось через горло: капиталистическую цивилизацию рвет непереваренным варварством»[33].

Подставив спину под гидромассажные струи, Керри обдумывал идеи Маркса.

«В буржуазном обществе капитал имеет личную свободу и самостоятельность, в то время как деятельный индивид сам по себе и не личность и не свободен»[34].

Однажды на обед Керри объелся пирогов фрито – так, что живот скрутило от боли. Решив, что умирает, Керри судорожно устремился к бортику бассейна, со страхом думая о том, что оставит после себя, если умрет прямо тут. В этот переломный момент Керри стал одним из миллионов тех, кто жил и думал по указке Мао.

«Хотя буржуазия уже свергнута, она тем не менее пытается с помощью старой литературы и культуры разложить массы»[35].

«Что, если Play-Doh, – думал Керри, с трудом выбираясь из воды, – не игрушка, а коррумпированное загнивающее капиталистическо-империалистическое общество, поклоняющееся собственным экскрементам? Оно обманывает своих детей, едва они появляются на свет, измывается над ними, подсовывает пустышку вместо реальных надежд, реальных жизней в обмен на их живые души. Гадость! И получается, “Веселая фабрика Play-Doh” самым гнусным образом восхваляет подневольный труд».

Керри хорошо знал, что такое фабрика. Фабрики и веселье несовместимы. Они изматывают и закабаляют, выжимают силы и здоровье, низводят рабочих до уровня вещей, производят тонны ненужного пластикового дерьма, которое никого не осчастливит, засоряют океаны, нарушают пищевую цепочку.

Наш мир похож на охваченный пламенем автобус, который водитель-псих гонит в пропасть. И он, Керри, тоже в этом автобусе, вместе со всеми; он, гиперактивный ребенок, несет со своего места всякую чепуху, чтобы рассмешить пассажиров и отвлечь от неминуемой гибели.

Быстрее, быстрее – тормозить уже незачем.

Дьявольская суть нового диснеевского проекта «Веселая фабрика Play-Doh» больше не оставляет сомнений. Керри не может сдерживаться: задеты его революционные принципы. Винк Мингус, Эл Спилман и Джерри Кархариас внезапно стали классовыми врагами, которым предстоит ответить за все. Керри догадался: чтобы Мао внутри него выжил, нужно разрушить Голливуд, и в первую очередь «Веселую фабрику».

С одной стороны, его представители. Обрывают телефон, настойчиво зазывая в свою игрушечную мерзость. С другой – Кауфман, уверяющий, что найти финансирование для Мао – пара пустяков. Джорджи тоже прониклась ролью мадам Мао и предложила устроить ловушку на своем сорокалетии. Вместе с Керри они придумали тематическую вечеринку в китайском стиле на заднем дворе особняка. Огромная территория превратится в сцену, на которой Мао Цзэдун посредством Джима Керри нанесет решающий удар по диснеевскому проекту «Веселая фабрика Play-Doh».

Клены, которые Керри посадил в память о своих канадских корнях, накануне вечеринки украсили гирляндами цветущей хунаньской сакуры. FedEx доставил ее за сутки. В бассейне плескались дорогие карпы, поблескивая на солнце золотой и янтарной чешуей. Китайский струнный квартет играл фольклорную музыку. Акробаты крутили сальто перед прибывающими гостями. Те, в свою очередь, считали себя счастливчиками: и им перепадет от этой щедрой любви звезды, человека, который ради своей жены, повинуясь непонятной прихоти, явно влетевшей в копеечку, превратил свой особняк в Брентвуде в шанхайскую королевскую виллу.

Диснеевские топы лавировали между гостей из А-списка, собравшихся на лужайке, млея от подслушанных разговоров.

– Я от тебя без ума, – признался Джорджи Квентин Тарантино.

– От меня?

– Ага. С тех пор как увидел «Оксану». Сцена в канализации. Сталин… такой придурок. Ты с дрелью. Как вам удалось протащить столько кровищи на семейный кабельный канал?

– Митч подменивал катушки в конце.

– Анархист.

– Ага, это его и доконало. Это и еще его контакты с инопланетянами.

– А он верил во что-то?

– Надеюсь, да. Как-то раз он пропал со съемок на целую неделю, прошел пешком сто тридцать километров до Сан-Гейбриела ради парня, который объявил себя творцом человечества.

– Я смотрел все серии.

– «Оксаны?»

– Ага. Обожаю все это советское дерьмо. Во время Второй мировой гребаные фашисты убили двадцать миллионов русских мужчин. Вот почему в России женщины обесценились. Выжившие стали чертовски разборчивыми. В двадцать четыре женщины считают себя вековухами и мажутся тоннами косметики. И все такое. Это до сих пор не дает им покоя, дружище. Вот откуда их паранойя. Именно поэтому они подговорили турецкого парня убить папу. Я много размышлял об этом, о турке и папе. У Ватикана две летающие тарелки. Говард Хьюз говорил, что побывал внутри одной из них, еще до того, как все просрал. Кстати, а Сталин и правда кончил в бумажный стаканчик или это его фантазии?

– Бумажный стаканчик?

– Ну, или не бумажный стаканчик. У русских были какие-то гребаные стаканчики. Бумажные стаканчики коммунистов. Вся эта история с незаконными дочерьми. Ну, история твоего происхождения. Черт, ты мне нравишься.

В Лос-Анджелесе, городе золотого солнца и престижных премий, не выжить без веры в магию. Первый этап отбора – легкая одержимость, и Джорджи считывала ее с лица Тарантино, пока тот говорил. Неуемная энергия, превратившая продавца из видеопроката в легенду. Чутье моментально подсказало Джорджи, что все было не зря. Квентин Тарантино знал ее… Квентин Тарантино – ее поклонник.

– Он похож на маньяка. – Тарантино не останавливался. – Психи любят носиться со своей спермой. Советский Союз. Дядя Джо. Матушка Россия. Я вращаюсь на орбите. Все фигня. Нам надо встретиться.

– Встретиться? – переспросила Джорджи.

– Я наблюдал за тобой. Ну… та часть, в стиле Данауэй. Идеально. Дьяволица, беспощадная к слабым соплеменникам. Инстинкт убийцы придется кстати, когда оборотни нападут на шахтерский поселок. Не просто гребаные оборотни. Они – метафора, экономические хищники на руинах индустриальной цивилизации!

– Ну да, – кивнула Джорджи.

Она не знала, как реагировать на слова Тарантино, но каждая ее клеточка вибрировала от мысли, что настоящая карьера только начинается.

– Играть плохих парней здорово.

– Я не играю, дорогуша, – подмигнул Тарантино и ушел вслед за подносом со слайдерами.

Чуть поодаль Николас Кейдж приставал к Натчезу Гашью.

– На аукционе в Шанхае выставят топор каменного века и скелет саблезубого тигра. От одного их вида у меня начинаются сумасшедшие видения. Или воспоминания. Да все что угодно. Натчез, по-моему, я прожил много жизней. Мне кажется, я уже какое-то время спасаю человечество.

– Я охотно тебя выслушаю. Запишись на прием в бунгало.

– Но это срочно.

– Вообще-то я собирался немного расслабиться на вечеринке.

– Ты представляешь размеры саблезубого тигра? Гигантище. А теперь представь парочку таких, с двух сторон. На мне меховая набедренная повязка, мускулы поигрывают. У меня всего семь процентов жира. Я держу этот огромный топор каменного века. Я слоняюсь по безбрежному пространству и вдруг снова вижу – о боже, это ужасно. Это…

– Пришельцы?

– Ты тоже видел их? Юркий, маленький, весь обтекаемый космический корабль. Как в разведывательной миссии. Туловища как у громадных питонов, приготовились к броску. Мои саблезубы бросаются на защиту. Пришельцы убивают их красными плазменными лучами. Но я неуязвим. И я больше не боюсь. Гнев прорывается изнутри.

Ник выпучил глаза.

– Я кромсаю их топором. Повсюду кишки.

– Ник, может, лучше выпьем еще?

– Я убиваю их, Натчез. Я убиваю всех, ну, не всех, может быть, а тех, кто спустился на землю. Космический корабль взлетает. Когда он набирает высоту, раздается голос. Он обращается ко мне.

Натчез, заложник коктейльного времени, вздохнул:

– И что он сказал, Ник?

– Он сказал: «Увидимся в Малибу, когда часы остановятся».

Ужинали на открытом воздухе. Длинный стол на пятьдесят человек украсили цветущей сливой и лотосами. Энтони Хопкинс сидел на почетном месте рядом с Керри. На глазах у Хопкинса Керри чревоугодничал, хватал руками куски молочного поросенка и размазывал по губам сливовый соус. В какой-то момент у Керри изо рта вылетела косточка и самым неприличным образом приземлилась на лацкан светлого костюма, не бывавшего в химчистке с того самого дня в Йельском университете, когда Элиза отклонила предложение Хопкинса. Нет, это невыносимо.

– Это тебе не Гринч, – наклонился к Керри Хопкинс, недовольный, что теперь придется чистить пиджак. – Возьми вилку и ешь, как подобает главе государства.

Керри чуть не подавился жареным поросячьим ухом. Чувство неуверенности подогрело маоцзэдуновский гнев. Прилюдное замечание Хопкинса привело Керри в бешенство. Наверняка Энтони завидует его таланту, его молодости. Гнев неожиданно сменился паранойей. Что, если Хопкинс втайне смеется над ним? Хочет выставить дураком? А вдруг он с кем-то сговорился? И они вместе решили сорвать его перформанс? Потом люди скажут: «Керри? Да какой он Мао, он всего лишь Гринч». Точно, вспомнят сегодняшний день и унизят его, когда начнут раздавать премии. Сволочи! Керри оглядел каждого из присутствующих, пытаясь уловить на лицах признаки предательства. Паранойя исчезла так же стремительно, как появилась: ее вытеснили жажда триумфа, нестерпимое желание доказать Хопкинсу и всем остальным, что он не просто талантливый актер, а самый талантливый в своем поколении. Керри решил поднять тост, приправленный марксистским назиданием, критикой американского капитализма, имериалистического кровососа, сокрушить своей речью диснеевских топов, его классовых врагов, тех самых, что сломали его отца и сломали бы его самого, останься он на фабрике в Торонто. Что ж, сейчас он им покажет. Сухой ветер пустыни шелестел листьями кленов. Керри встал и с озорной ухмылкой поднял бокал.

– Америка разваливается, как фашистская пирамида Понци.

Гости притихли, серебряные вилки брякнули о фарфор.

Керри представил, что он огромный огнедышащий дракон.

– Она не радеет о своих больных, не радеет о бедных. Не защищает детей. Бросает на произвол ветеранов и стариков. Американского Бога нет, его придумали поселенцы-мародеры, чтобы оправдать убийство коренных народов. Он – дикое божество, благословляющее дикий народ, который закрывает глаза на сожженных напалмом детей во Вьетнаме и сотни тысяч умирающих от голода иракцев. Хоть кто-нибудь из собравшихся здесь потратил хотя бы пять секунд, чтобы поразмыслить об этом? Нет, мы заглушаем внутренний голос позитивным самовнушением. Мы даже не заботимся о тех, кто нас окружает. Люди по пятнадцать часов в день корпят над нашим макияжем, прическами и гардеробом и вынуждены по шесть-семь раз напоминать студиям об оплате. На них наживаются, вынуждая при этом клянчить положенные им деньги. Кстати, какой придурок додумался до пятнадцатичасового рабочего дня?

Винк и Эл застыли в ужасе: это уже чересчур! Джиму следует как можно быстрее вернуться к своему милому и обаятельному облику. Керри обвел взглядом звезд, своих коллег: Джека Николсона, своего близкого друга Ноа Эммериха, леди Хелен Миррен, Брэда и Анджелину. И в духе Мао продолжил повышать градус обвинений, в то же время оставляя шанс на искупление грехов.

– Когда-то мы все были художниками. Чистыми! Но потом мы, каждый из нас, превратились в ряженых, пошли на компромисс ради славы, комфорта, одобрения дельцов, чуждых искусству. Мы всю жизнь гонимся за пустышкой, которую называем «востребованность», а они играют на наших опасениях лишиться всего. Грязные малазийские деньги. Саудовские деньги. Ни от чего не отказываемся. Когда все пошло наперекосяк? Наши песни и танцы больше не развлекают, а отвлекают людей от безжалостных жерновов капиталистической махины, которая знает только жадность и насилие. И давайте не будем обманывать себя: торговцы оружием не смогли бы придумать пиар-кампании лучше, чем Голливуд. Прогнившая культура.

– А как же красота искусства? – спросила Кэмерон Диас.

– Если вы способны воспринимать красоту, как можно оправдать служение уродству? Поддерживать проходимцев, подогревать желания, обещать все и не давать ничего… Люди смотрят телевизор лишь для того, чтобы услышать человеческие голоса и немного скрасить свое одиночество. Они так подавлены, что довольствуются чемпионатом по футболу раз в четыре года и даже не задумываются о своих правах. Это не общество. Это система, уничтожающая души. История не простит нам пособничества, ибо наши глаза открыты. Топ-менеджеры, – маоцзэдуновский кивок в сторону диснеевской команды, – могут признаться, что служат своему богу мамоне, но мы, актеры, не можем. Теперь мы все, как восточногерманские драматурги, запачкались служением режиму! Грядет время суда. Мы разрушаем планету. Больше так продолжаться не может!

Леонардо Ди Каприо, который давно уже пришел к подобным выводам, поднял мартини, как Гэтсби, и сказал:

– Глобальное потепление – это лихорадка, призванная убить вирус!

Он поразился смелости Керри и даже не обратил внимания на легкий китайский акцент. Керри же все больше входил в роль Мао.

– Американцев превратили в подопытных свинок, но люди настолько подавлены, что даже не понимают этого. Их головы накачивают дерьмом с момента рождения до самой смерти. Сковывают непомерными долгами. Они не знают, что такое свобода. Свобода? Ба! Вся страна опутана невидимой проволокой, мы все – заключенные, которым показывают Капру[36] в ночь кино. Но всему приходит конец. Европейские монархии отправляли своих сыновей на смерть в окопах Соммы с тем же энтузиазмом, с которым мы выгнали Чан Кайши[37] в море. Думаете, Америка отличается? Думаете, эта эпоха – эпоха не просто потребления, а алчности – продлится вечно? Нет…

– Мы несемся вокруг солнца со скоростью две с половиной тысячи метров в секунду, и за рулем этой сумасшедшей сучки никого нет! – выкрикнул из-за деревьев Гэри Бьюзи, взбираясь, сам не зная зачем, по двадцатичетырехметровой сосне. Он уже преодолел половину пути.

– Назрел очередной кризис, – продолжил Керри. – Капиталистическая схема рухнет, люди вспомнят про свои права. Начнутся страшные беспорядки. Спросите себя: на чьей я стороне? На стороне народа или миллиардеров и их шелудивых псов, чьи головы, поверьте мне, когда-нибудь насадят на палки. Революция начинается сейчас. Долой ложных богов!

Поднялся радостный галдеж. Керри сумел стать таким Мао, какого видел на YouTube, на съезде компартии Китая, – Мао, на которого изливались потоки любви. Всеобщее поклонение делало его сверхчеловеком, сосудом желаний и надежд. Джорджи впервые за последние месяцы посмотрела на Керри с нежностью и дала знак официантам. Те поспешили на кухню, откуда вынесли два огромных торта, которые, по задумке Керри, должны быть окончательно добить противника. На острых пиках из шоколада торчали головы Микки-Мауса и Минни, каждая в половину натуральной величины, малиновая начинка сочилась из открытых ран.

Гости пришли в восторг. Они впечатлились не столько призывом к насильственному свержению – в конце концов, все они миллионеры, – сколько энтузиазмом Керри, его неслыханной дерзостью. Джейн Фонда, приняв происходящее за перформанс, вытянула губы трубочкой в свистящем звуке – впервые со времен фотосессии с бойцами Хо Ши Мина. Лара Флинн Бойл простонала, истекая плотским вожделением:

– Дайте мне его разрезать!

Пока Джим говорил, Келси Грэммер разогревал голосовые связки мягким жужжанием, но сейчас, подняв бокал, процитировал Шекспира:

– И, что бы Геркулес ни сделал, кот мяукает и срок свой пес живет[38].

– Черт возьми, Келси! – Натчез Гашью одернул Грэммера. – Пусть человек насладится своими пятью минутами пафоса.

– Что? – возразил Грэммер. – Позволить ему ныть весь вечер?

Керри наконец-то почувствовал это внутри себя. Эту магнетическую маоцзэдуновскую штучку. Не исключено, что Мао готовит его к более важной исторической роли, подумал Керри, одержимый манией величия. Рональд Рейган стал президентом, но кто такой Рейган по сравнению с ним? Зажатый актеришка из массовки. Диснеевские топы, опасаясь запятнать свои карьерные перспективы невольной причастностью к святотатству над брендом, встали и с перекошенными лицами покинули мероприятие. Остальные гости в этот момент фотографировали жуткие торты и выкладывали в интернет.

– Что ты наделал? – воскликнул Винк, невольно вспоминавший при виде кондитерских изделий Никарагуа.

Керри не скрывал своего удовлетворения.

– Еще и тащится от этого, психопат, – сказал Эл Спилман II.

Как ключевая фигура в бизнесе он не мог оправиться от потрясения, но как стрессовый едок не отводил глаз от груди Минни, куда из зияющей раны на ее голове стекала малиновая начинка.

– Он сошел с ума, – сказал Винк и потянул Эла за рукав.

Винк собирался догнать диснеевских топов и сказать что-нибудь насчет «дурацкой выходки в стиле Энди Кауфмана», которую они обстряпали с Джимом, что со временем этим можно будет посмешить внуков и что пара неприятных пирожных не должна мешать бизнесу.

Не успели они уйти, как со стороны Мохаве послышался грохот – звук, напоминающий скрежет огромных металлических пластин. Уже не первый раз тем летом. Джейден Смит с недавних пор увлекался теорией плоской Земли, а потому предположил, что космический ветер ударяет о край планеты, как о язычок кларнета. Гэри Бьюзи уже добрался до верхушки сосны и, указав на Орион, прокричал свою версию:

– Конечно, Земля – это планета, которая вращается вокруг Солнца. Но от нас скрывают то, что Вселенная едет на спине игуаны, плывущей в противоположном направлении! Я спрыгнул с той старой ящерицы давным-давно.

– Дураки, – усмехнулась Лара Флинн Бойл, когда звук повторился. – Это рушится стена, которая отделяет реальность от выдумки.

И возможно, она была права.

Джорджи наконец объявила специальный номер программы, которым задумала убить двух зайцев: позаботиться о Керри и о себе, а заодно и позабавиться. Гости собрались у дома. Садовые светильники пригасили, превратив внутренний двор в сцену.

Изнутри выплыла сексуальная блондинка, выступавшая под артистическим псевдонимом Хелена Сан-Висенте, которую все до единого сочли безупречной реинкарнацией Мэрилин Монро. Когда Хелена запела I’m Through with Love, Квентин Тарантино был уверен, что перед ним голограмма. Затем Хелена исполнила Diamonds Are a Girl’s Best Friend, и тембр ее голоса, отрепетированные жесты сводили с ума – как будто умершая сирена направляла ее изнутри. Звук нарастал, набирал силу, все застыли в изумлении. Хелена сбросила расшитое пайетками бюстье, оставшись в бюстгальтере с кисточками, затем упал бюстгальтер, обнажив пышную грудь со сверкающими остроконечными пэстисами. Хелена возбуждающе покачивала бедрами, доказывая, что есть нечто большее, чем политика, – творческое бессмертие.

«Меня преследуют мужчины», – сказала Монро при первом своем появлении на экране.

Миллионы американских болванов, жующих попкорн, сделали ее предметом своих эротических фантазий. К остальному они потеряли интерес. Они навлекли на нее несчастье, украли ее жизнь в самом расцвете. И все же камень отвален, а не могила вскрыта, и она здесь, перед нами. Монро вернулась, Венера техниколора, бессмертный персонаж, снова пришедший пленить их. Продать абсурдную надежду, что и они, если повезет, будут жить вечно.

В этот раз после ужина никто не спешил расходиться. Гости глотали экстази, опустошали полуторалитровые бутылки шампанского, толпились около Микки-Мауса и Минни-Маус, нацелившись на их сладкую плоть. Некоторые хватали руками. Квентин Тарантино отрезал левое ухо Микки и радостно захихикал, когда из раны хлынула малиновая начинка.

Из динамиков доносились песни сороковых и пятидесятых – Томми Дорси, «Сестры Эндрюс», Каунт Бэйси, Элла Фицджеральд. Ритмы середины века возвращали в эпоху невинности, чужаки пылали друг к другу страстью и занимались любовью в укромных уголках огромного особняка. Джорджи пила шампанское с юной копией Монро, вглядывалась в нее, словно приценивалась к картине, гадала, есть ли под слоем тона и консилера естественная красота, и даже пыталась докопаться до истоков ее голоса.

– Откуда ты?

– Из Западного Голливуда.

– Ну а до этого где жила?

– Ой!

Девушка плеснула шампанским себе в декольте и хихикнула. И Джорджи между слезами и хихиканьем решила, что эта Монро не просто мираж, это ответ на ее молитву. Джорджи резко наклонилась к груди девушки, прижалась губами, слизывая сладкие капли с декольте, и почувствовала, как подается плоть. Джорджи взяла ее за руку и повела к джакузи, где плавал нагишом Мао Керри. Расстегивая платье от «Версаче», Джорджи краем глаза наблюдала за Хеленой, убеждаясь, что девушка впечатлена ее красотой.

– Присоединяйся.

Хелена разделась, на этот раз менее уверенно, и под взглядами Джима и Джорджи спустилась в воду.

– Товарищ председатель, – с усмешкой сказала Джорджи, – позвольте представить вам великую Мэрилин Монро.

Хелена засмеялась и с томным придыханием придвинулась к Керри. Тонким девчачьим голосом прошептала ему на ухо:

– Мне нравятся мужчины с боеголовками.

– Поцелуй, если хочешь, – сказала Джорджи, когда Хелена наклонилась к Керри.

Керри не заметил разницы между мертвой женщиной и девушкой в джакузи. Сердце согревала мысль, что прямо сейчас в его руках, человеческих или нечеловеческих, находится то, о чем Мао наверняка втайне мечтал, но так и не получил: самый желанный секс-символ всех времен и народов.

В спальне мокрые тела рухнули на свежие простыни. Джорджи взяла на себя координацию встречи и придерживала Хелену за бедра, пока та скакала на отце современного Китая.

– Скажи, что я лапочка, – простонала Хелена.

– Мамина лапочка, – сжала ей горло Джорджи.

До чего гениальная задумка, восхищался Керри Интересно, Hollywood Foreign Press – нет, лучше киноакадемия – осознает когда-нибудь его смелость, его потрясающее актерское мастерство? Снова проснулась маоцзэдуновская паранойя: Чарли Кауфман попытается присвоить все заслуги себе; от сценаристов не жди ничего, кроме гадости. Стоит ли упоминать этого неблагодарного при вручении «Оскара»? Так положено по правилам. Но что такое правила для Мао? И как, в конце концов, Мао скажется на Джиме Керри? Он снова чуть не захлебнулся в экзистенциальной панике, но сосок Хелены во рту отвлек его от тягостных мыслей.

Он кончил с пронзительным воплем.

После этого они лежали в постели, покрытые потом друг друга, дышали в унисон, все довольные происходящим.

Хелена радовалась больше всех.

Она выросла в маленьком городке Гранд-Лейк в Колорадо. Отчим беспробудно пил. После школы Хелена вместо дома шла в городскую библиотеку, где смотрела старые фильмы на видеокассетах. Сначала все подряд, потом стала выбирать картины с культовыми фигурами американского кино – от Дорис Дэй до Нормы Джин Бейкер, придуманное «я» которой, Мэрилин Монро, потрясло Хелену. Какая невероятная сила в этой женщине, какая сексуальная беззащитность, превращающая мужчин в пластилин! Хелена ставила фильм на паузу и присматривалась к кадрам. Заучивала наизусть многочасовые диалоги.

По вечерам Хелена работала кассиром в Safeway. Однажды поздно вечером в ее смену повалил снег, Хелена увидела свое отражение в большом стеклянном окне, и ночь стала сценой из классического фильма. Кинозвезда в идеальном обрамлении, местечковая мечтательница внутри снежного шара. Это она собирала толпы в кинотеатрах. Волны их внимания приятно согревали. Хелена обнажала грудь, откидывала голову, слушала, как улюлюкают и хлопают солдаты, попавшие под ее чары. Она предчувствовала славу. На бумажном продуктовом пакете Хелена написала блестящими пурпурными чернилами священную клятву.

МОИ ЦЕЛИ

1. Я стану известной во всем мире феноменальной актрисой.

2. Выйду замуж за кинозвезду и заведу детей.

3. У меня будут два дома и конюшня!

Хелена всегда любила фильмы Джима Керри. Лежа обнаженная рядом с ним, поглядывая на туалетный столик Джорджи из светлого дерева, заваленный красными коробками Cartier, она знала: мечты сбываются.

Глава 9

На следующей неделе Хелена приходила к Джиму и Джорджи дважды. Припарковавшись у ворот, девушка гадала, когда же, наконец, ей выдадут собственный ПИН-код от входа.

Поначалу Джорджи думала, что все обойдется одной встречей, но, поразмыслив, решила, что ситуация складывается как нельзя лучше. Разве это не возможность освободиться от растущих сексуальных аппетитов Джима, все больше похожего на Мао? Да и малышка Хелена, кем бы она ни была, тоже немного развлечется и вкусит голливудской сладости.

И все же Джорджи поставила два жестких условия: Джиму – не встречаться с Хеленой без ее разрешения, а Хелене – приходить в особняк «Колибри» только в образе Мэрилин.

– Да, я имею в виду именно этот гребаный парик.

Второму правилу Джорджи придавала особое значение: оно гарантировало, что в ее постели окажется кукольный персонаж, а не реальная соперница.

Проговорив условия, все с удовольствием продолжили игру. Иногда Джорджи изображала из себя порнорежиссера, указывала позы и вешала обоим лапшу на уши. После третьей встречи, послеобеденного свидания, возложив на Хелену обязанность вытереть с живота Керри все следы, Джорджи отправилась в сауну. Хелена, оставшись вдвоем с Керри, положила голову ему на грудь. Оба все еще пытались отдышаться после секса и смотрели на панорамную фотографию пейзажа, которую Керри повесил над камином: хунаньские крестьяне, люди Мао, сидя на корточках, копошились в земле в покрытой туманом долине.

– Что это за картина?

– Это мой дом.

– Расскажи, какой он?

– Ну…

Керри вгляделся в картину:

– Туманный? Это место окутано туманом. А люди? Они все выращивают туман.

– Хочу поехать туда с тобой.

– Мы обязательно поедем.

– Обещаешь?

– Конечно. На весенний фестиваль тумана. Они полюбят тебя. Мы поплывем по реке на моем пароходе, ты будешь их богиней, они станут приветствовать тебя, осыпать лепестками цветов.

– Как красиво… – задумчиво протянула Хелена.

Они встретились взглядами и не могли оторваться друг от друга. Неожиданно Керри рыгнул, наполнив воздух тихой и протяжной отрыжкой с таким видом, словно спрашивал: «Ну и как ты к этому относишься?!» Хелена рассмеялась. Как будто шутка, которую выкинул желудок, приоткрыла нечто сокровенное. Девушке показалось, что они с Джимом только что пережили живой и искренний момент и что впереди у них еще много таких моментов. Хелене страстно хотелось еще больше такой интимности. Она с волнением осознала, что они впервые остались наедине, без Джорджи. Хелена вцепилась в Джима и прошептала:

– Я хочу тебя. Возьми меня, только ты, без нее.

А потом они снова занялись любовью, устроили себе захватывающее приключение, сбежали в серую зону, не предусмотренную правилами Джорджи. Именно так и должно быть, поняла Хелена, теперь все по-настоящему, не так, как раньше.

Это не просто секс, это нечто большее.

Как раз когда Джорджи пресытилась «Шоу Хелены», раздался звонок, и женский голос сказал:

– Пожалуйста, ожидайте, с вами хочет поговорить Квентин Тарантино.

Тарантино сказал, что их беседа на вечеринке помогла ему оформить обрывки мыслей в концепции. Эти концепции сошлись и «трахнулись без резинки», родив нечто прекрасное.

История мести.

– Пора ухлопать президента женскими руками, – объяснил Тарантино.

– Хм?

– Освальд. Бут. Хинкли, ну, почти. Почему-то все самое интересное достается мужчинам. Конечно, речь не про достойного президента. Я говорю про какого-нибудь равнодушного ублюдка-извращенца. Лет через двадцать-тридцать. Какого-нибудь ненасытного засранца, подкупившего избирателей, и про его падких на деньги лизоблюдов. Им не поздоровится, когда моя девочка надумает штурмовать Белый дом.

– Кто она?

– Их гребаная карма! – возбужденно выкрикнул Тарантино. – Чистейший эстроген с характером. Она сравняет счет, превратит в пепел весь кабмин и, наконец, свернет жирную шею этому ублюдку. Она отомстит за два миллиона лет и тысячи поколений женщин, осмелюсь сказать – умных и сильных, которым приходилось ублажать неполноценных мужчин. Она Божий гнев, черт побери, и ее зовут Лилит, первая женщина на Земле, понимаешь? В общем, получится вся эта гребаная библейская штука, публичное достояние, черт побери, а если цензоры прицепятся, пошли они в задницу!

Джорджи потеряла дар речи. Она знала, как Тарантино спас карьеру Джона Траволты. Как сделал звезду из Умы Турман, вернул популярность Брюсу Уиллису.

«Неужели это не сон?» – подумала Джорджи.

Кажется, настал и ее звездный час.

– Нас могут прослушивать, поэтому опустим подробности. Мы и так уже произнесли некоторые триггерные слова. Даже «триггер» – это триггерное слово. Черт. Я сейчас в Палм-Спрингс. Сможешь приехать на следующей неделе?

– Конечно.

Той ночью Джорджи пересматривала «Убить Билла» и «Джеки Браун», но больше витала в облаках, чем следила за сюжетом. То и дело отвлекаясь от экрана, Джорджи переносилась вглубь сознания, где уже видела себя Мстительницей Лилит, поливала из автомата плохих парней, без угрызений совести сворачивала им шеи.

Всю неделю Джорджи не сходила с беговой дорожки и придерживалась кетогенной диеты, сбросив два с половиной килограмма за шесть дней. Она занималась крав-мага[39] с Ави Аялоном и будила призраков прошлого, чтобы наполнить яростью горячее сердце своей героини. Джорджи разжигала ненависть к Митчеллу Сильверсу, Счастливчику Дили, даже Керри. Она понимала, что наступил момент, которого ждала всю свою жизнь, и не жалела сил.

Все шло своим чередом.

За день до поездки в Палм-Спрингс Джорджи разглядела морщинку.

Новую морщинку.

Прямо под носом.

Плевок в ее красоту, признак увядания. Впрочем, за двадцать лет в Голливуде Джорджи научилась решать такие проблемы. Она записалась на контурную пластику к доктору Маркусу Менделю, главному консерватору голливудской элиты.

– Только одна морщинка, – сказала Джорджи. – Уберите ее. Сделайте «Рестилайн».

– «Рестилайн» может вызвать покраснение, – возразил Мендель, а затем, как его научили на семинаре по фармацевтическому маркетингу, начал продвигать «Вивидерм» – новый, одобренный FDA[40] и гораздо более прибыльный продукт. – «Рестилайн» для нашего организма чужеродное вещество, а «Вивидерм» полностью натурален. Его производят из настоящего культивированного человеческого коллагена.

– А где его берут?

– Полагаю, у жертв автомобильных аварий.

Мендель на секунду замер в благоговейном молчании. Затем небрежно добавил:

– Видимо, перед неминуемым столкновением от ужаса вырабатываются чудесные гормоны. Швейцарцы научились сцеживать их все до единой капли. Нам повезло жить в это время.

– Говорите, «Вивидерм»?

– Технологию уже опробовали на Эштоне Кутчере.

Мендель потрогал рукой лоб – поразительно гладкий.

– Я тоже не устоял на прошлой неделе. Ничего общего с восковой маской. Видите?

Доктор развернул к своему лицу косметическую лупу. Бельмастое, вытянутое в жутком искажении лицо неопровержимо доказывало его правоту. Не лоб стареющего Менделя, а упругое младенческое бедро. Ни красноты, ни отечности. Ни малейших следов укола.

– Натуральный препарат.

– Натуральный?

Идеально ровная кожа. Даже без пор.

– Организм полностью усваивает «Вивидерм».

Это действительно чудо медицины. Какая удача, что «Вивидерм» появился именно сейчас. Подтверждение, что ее карьере суждено возродиться в руках Тарантино.

– Ладно, пусть будет «Вивидерм», – сказала Джорджи, пожимая плечами, как будто речь шла про новую модель айфона.

Усадив Джорджи, Мендель воткнул шприц под кожу. Болезненный укол, суливший молодость.

– Убрать гусиные лапки?

– Вообще-то я не собиралась, но, в принципе, можно.

– А лоб?

– Совсем чуть-чуть.

Всё! «Вивидерм», новейшее изобретение эпохи чудес, не требовал даже привычных рекомендаций по уходу. Джорджи вернулась домой пополудни, собрала дорожную сумку, закинула ее в порше и уехала в пустыню.

Примерно в это же время Керри съел на обед два сэндвича с маленькой бутылочкой кетчупа. Затем пошел в спортзал и забрался в барокамеру с банкой Pringles. Сжатый кислород обострил чувства. В наушниках звучала одна из самых известных речей Мао: «Люди мира, объединяйтесь и побеждайте американских агрессоров и всех их псов-приспешников». Керри почти уже выучил ее наизусть, в нужный момент он шептал слова на китайском вместе с Мао:

– Американский империализм убивает белых и негров в собственной стране. Фашистские злодеяния Никсона разожгли бушующее пламя революционного массового движения в США…

Керри пролежал в барокамере час, перематывая запись и проговаривая текст. Он так жестикулировал и дергался, что камера ходила ходуном, как будто кто-то собирался вылупиться из нейлонового кокона. Керри-Мао все больше распалялся:

– Американский империализм кажется исполином, но на деле это всего лишь бумажный тигр в предсмертных судорогах.

У ворот раздался звонок.

Потом еще дважды – нетерпеливое стаккато.

Керри вылез из барокамеры.

Он заткнул нос и трижды выдохнул. По пути к кухне уши разложило. Снова звонок, на этот раз долгий и настойчивый.

Опять «рожденные заново»?[41] Позвать Ави Аялона? Или это Чарли Кауфман вернулся из Тайбэя? Что, если сделка не выгорела? Винк и Эл еще не простили ему выходку с Play-Doh. Они-то воспользуются случаем. Затащат его в какое-нибудь дерьмо. Это они могут. Актер, каким бы известным он ни был, всегда остается простым работягой. За последние месяцы, будучи Мао, он понял одну очень важную вещь: капиталисты наживаются на трудящихся, сидят на закорках у пролетариата. Нет, он будет бороться. Он устроит революцию, сокрушит коррумпированную систему, которая существует на деньги кровавых олигархов, обирающих собственный народ. Нужно подкинуть идею Содербергу, они сами профинансируют, оставят этот чертов город. Одни только предпродажи на Балканах окупят вложения. И это еще не все. Они откроют собственную студию, закончат то, что начал Редфорд; встанут на защиту трудящихся по всему миру. Возможно, после барокамеры мозг переполнился кислородом, а может быть, родился чистый азарт, но Керри вдруг снова почувствовал запах пота и озона в воздухе фабрики Titan Wheels, ощутил бурленье в животе вечно недоедающего ребенка. Да, все именно так. Они с Содербергом или с кем-нибудь еще победят голод, как мечтал Чарли чертов Чаплин.

Снова звонок, долгий, требовательный…

За дверью стоял не Кауфман.

На мониторе системы безопасности на кухне Керри увидел Хелену Сан-Висенте в обтягивающих синих джинсах и белой блузке, Монро из «Неприкаянных». Керри предупреждал, что в эти выходные они не встречаются, поскольку Джорджи уехала. Хелена выжидающе смотрела в уличную камеру видеонаблюдения: глаза сверкают зеленым в режиме ночной съемки, светлые локоны напоминают магниевые вспышки. Зачем она здесь, когда ее не звали? В лучшем случае это похоже на захват власти, в худшем – попахивает безумием… Но для сильных мира сего безумие само по себе афродизиак. Эти сиськи… Сладкие демонически-зеленые сиськи в камере ночного видения. Парламент разума тут же разделился на влиятельную фракцию вожделения, оставив позади партии осмотрительности и разума. Выбор очевиден.

Ворота распахнулись.

Керри прижал Хелену к стене в холле.

Расстегнул блузку.

Стянул с Хелены джинсы, светло-сиреневые трусики, пошарил у себя под животом и вошел в нее сзади. Хелена содрогнулась от оргазма, Керри вслед за ней.

– Еще… – простонала Хелена.

Керри повел ее в спальню; она отставала всего на шаг. Незаметно смочив пальцы его спермой, Хелена растопырила ладонь, как балерина Баланчина, и вела по стенам, занавескам, стеклам французских дверей. Керри хотел продержаться всю ночь и проглотил две таблетки виагры, лежавшие на прикроватной тумбочке вместе с другими лекарствами.

– Поиграем в Мэрилин, как в «Джазе только девушки»? – спросил Керри.

– Одежда осталась в холле.

Хелена метнула взгляд на шкаф Джорджи:

– Может, у Джорджи что-нибудь найдется?

Молчание – знак согласия.

Хелена прошла по комнате и открыла дверь гардеробной, замерев от восхищения. Гардеробная была больше комнаты Хелены в съемной квартире на четверых. На встроенных полках, освещенные, как произведения искусства в музее, стояли бессчетные пары обуви. Три длинные стойки прогибались под платьями с красной ковровой дорожки. Они кричали, чтобы их потрогали, надели, оценили. Хелена развела в стороны шелка и шифоны с полной уверенностью, что за ними откроется вид на полинезийский пляж.

– Думаешь, это подойдет?

– Ага.

Затем Хелена открыла ящики комода, окунувшись в море разноцветного шелкового белья, комплектов по цене ее месячной аренды, совсем не похожих на ее подделки или вещи из комиссионок. Черное белье струилось по телу. Туфли на шпильках за пару тысяч долларов. Может быть, эти вещи принадлежат ей по воле судьбы? Может быть, они ждали ее? Хелена вышла в спальню, преобразившись, но этого было недостаточно. Внезапно Керри превратился в режиссера, глядя на Хелену, как Хичкок на Типпи Хедрен во время своих игр на съемочной площадке. Керри кивнул в сторону туалетного столика Джорджи, остановился позади Хелены и уставился в зеркало, нетерпеливый, голодный.

Она нанесла основу, но, кажется, он хочет чего-то другого.

Керри взял палетку с густым и жирным консилером и несколько раз прикоснулся спонжем к лицу Хелены. Потом накрасил ей губы красной помадой и обозначил знаменитую мушку. И вдруг взгляд упал на маленький рубец на лбу: странно, что Керри раньше не замечал этот изъян.

Пришлось замазать его консилером, стереть из призрака следы реальной девушки. Шрам по-прежнему выступал. Что бы это ни было, оно плохо зажило. Керри еще раз прошелся спонжем, мягким, но решительным аллегро. В этот момент Хелена Сан-Висенте оказалась в прошлом: у нее день рождения, ей исполнилось двенадцать, пьяный отчим пялится на маленькие холмики груди ее подруги. Уже позже Хелена дала отпор отчиму и, когда тот отшвырнул ее, задела виском о край кирпичного камина. Врачи задавали вопросы. Лейкопластырь на голове… Что-то вроде извинений… Боль сверлила голову целую неделю.

Хелена ощутила боль, фантомную. Лоб около шрама горел. Сердце заколотилось от горьких воспоминаний. Хелена впилась ногтями в ладони, чтобы выбить, как клином, одну боль другой, и вернуться к реальности…

Хелена вздрогнула. Она лежала на животе, с задранным пеньюаром. Керри собирался взять ее сзади. Так же, как в холле, но теперь что-то нарушилось. Хелена напряглась, ойкнула и втянула ноги, свернувшись калачиком. Вывернулась из-под Керри и прижалась к изголовью кровати.

– Мне не хочется.

– Чего?

– Притворяться Мэрилин Монро.

– Я знаю, что ты не Мэрилин.

– Да?

– Конечно, ты Хелена Сан-Висенте.

– Нет, я не Хелена.

– Тогда кто ты?

Ее голос дрогнул. Керри почувствовал, что Хелена колеблется.

– Селеста.

– Селеста?

Она считала, что Джорджи не любит его, и глубоко в душе чувствовала, что может подарить ему любовь. Хелену унесло воображение, и она стала описывать жизнь, которую, как ей казалось, они могли бы прожить вместе. Она протягивала ему свои мечты, как туземцы приносят вулкану бумажные цветы.

– Ты никогда не думал переехать в Санта-Барбару? Тебе там понравится. Там такие красоты. Правда, с водой по-прежнему туго, зато есть где покататься на лошадях. В этом парике так жарко.

Ловко орудуя пальцами под основой парика, Хелена вытащила шпильки. Сняла парик и положила на кровать. У нее оказались темно-каштановые волосы, стрижка пикси. Керри смотрел на Хелену с ужасом. Она перестала быть спасением от бытия, превратилась в угрозу, в испуганного, сломленного ребенка. Она принесла сюда, в его постель, свои мечты в надежде, что он оплатит их – чеками или временем, – и ни миллиграмма контрацепции между ними. Керри не отвечал, считая секунды в поисках выхода.

– Я люблю тебя, – осмелилась Хелена.

Опасные слова в этом месте.

– О господи… – вздохнул Керри, осознав всю глубину своего заблуждения.

Нужно расставить все точки над i.

Керри произнес с убийственной мягкостью:

– О какой любви ты говоришь, дорогуша?..

– О ее… Она тебя не любит.

– Кто не любит?

– Джорджи. Ты посмотри на нее и все поймешь.

– Давай не будем втягивать ее в это.

– Разве не она втянула меня?

– Мы уже нарушили правила, Хелена. Пожалуйста…

Уверенная в том, что кроткие не наследуют ничего, кроме своей боли, Селеста возразила:

– Меня не так зовут.

На оттоманке завибрировал телефон; оба метнули взгляд на его сверкающий экран и увидели, что звонит Джорджи. Керри вышел с телефоном в коридор. Селеста слышала их разговор и нежные нотки в голосе Керри. Затем она повернулась и увидела свое отражение в стеклянных окнах спальни: удивительно, но оттуда смотрел вовсе не проигравший и не страдающий человек, а кинозвезда. Так и должно быть! На нее направлены миллионы глаз – она чувствует это. Всем руководит невидимая рука – не просто же так она попала в этот дом и волшебным образом переоделась. Плача от космической доброжелательности, Селеста приготовилась к следующей сцене: она докажет свою любовь, докажет, что не может жить без него. И он поймет, что тоже любит ее…

Керри, поговорив с Джорджи, вместо спальни пошел в душ.

«Подарю ей машину, мягко предложу уехать», – решил он, включив воду.

Он подберет нужные слова, уладит все без обид, объяснит, что никто не виноват. В крайнем случае сменит номер мобильного, и он, как в лотерее, достанется какому-нибудь счастливчику, к которому будут попадать сообщения Хелены. Керри насухо обтерся полотенцем, задержался у косметического зеркала ради вечернего ритуала красоты, двадцатиминутной постановки: брови подстрижены, покрыты бронзатором, прыщи замаскированы. Послав себе дружелюбную улыбку, Керри вернулся в спальню и увидел на прикроватной тумбочке пустые бутылки из-под рецептурных лекарств.

Сведенное судорогой тело на кровати. Глаза закатились. Кровавая слюна пятнает платиновый парик. Вот теперь можно опустить занавес: она идеальная Монро, истекающая кровью последних снов в брентвудскую ночь.

Джорджи забронировала утреннее занятие по пилатесу в отеле JW Marriott в Палм-Спрингс, чтобы к моменту встречи с Тарантино быть в идеальной форме.

Лицо после инъекций зудело и слегка припухло. Щеки и лоб покраснели, что Джорджи списала на сухой воздух пустыни. На ночь она сделала холодную гелевую маску и положила в холодильник огурцы на утро. Проснувшись, Джорджи обнаружила, что стала одним из десяти тысяч счастливчиков – пока еще малоизученная демографическая группа, – у кого проявились побочные эффекты от «Вивидерма».

Ее лицо, ее инструмент, выглядело как намокшая бейсбольная перчатка. На месте уколов появились кровоподтеки и припухлость. Рот, щеки, веки не двигались, глаз заплыл, вместо кожи – дешевый пластик, лицо, утратившее способность показать миру свои чувства. И ужас. И чувство вины. Сама, своими руками, она навечно загнала вглубь все то, от чего так надеялась освободиться после прослушивания.

Джорджи немедленно набрала Менделя. Началась словесная дуэль. Силы были неравными, поскольку Джорджи практически не могла говорить от боли. Дерматолог считал себя художником с безукоризненной репутацией.

– Вы сказали, он без побочек.

– Нет, я только сказал, что это натуральный препарат.

– Но вы уверяли, что он лучше «Рестилайна».

– Большинство переносит хорошо.

– А я нет!

– Что ж, видимо, вам действительно следовало колоть «Рестилайн».

– Пошел ты!

– Что, простите?

– Ублюдок.

Джорджи помчалась в аптеку за кортизоновой мазью и «Бенадрилом». Но от лекарств лишь потянуло в сон, а «Вивидерм» не собирался уходить. Он засел глубоко внутри, порождая волны гистамина.

Обед с Тарантино назначили на 14:00; Джорджи попыталась перенести встречу на день. Помощница ответила, что утром Тарантино уезжает в Вашингтон выбирать место для съемок, и напомнила, что ради Джорджи он освободил целый день и что такое бывает редко, поскольку он очень ценит свое время.

Нет, разве можно упустить такой шанс!

Тарантино остановился в люксе отеля «Эйс». Джорджи помчалась туда в панике, ненавидя себя, что повелась как девчонка. Голос матери в голове твердил: «Конечно, ты все испортила, ты все испортила». Джорджи спряталась от других водителей за солнцезащитным козырьком, и чем ближе она приближалась к отелю, тем больше ругала себя, что занялась самолечением. Внутренний голос пытался успокоить: «Ничего страшного, он актер, он все поймет». Тарантино ждал у бассейна вместе с кастинг-директором и личной помощницей, молодой блондинкой. Животный страх заразиться оказался сильнее приличий: девушка ахнула, и фальшивая улыбка слетела в один миг.

– Это побочная реакция, – пробормотала Джорджи.

– Все окей! Классно выглядишь! – с преувеличенной любезностью возразила помощница и проводила Джорджи к столику с кексами, круассанами, кофе и чаем и ручной камерой. Квентин Тарантино полулежа загорал в шезлонге и время от времени хихикал, посмотрев в ноутбуке, чем занимаются посетители спа, над которым летает его дрон.

– Квентин! – окликнула помощница. – Квентин!

Тарантино посадил дрон и повернулся к Джорджи.

Солнце светило ему в глаза, и еще несколько секунд фигура Джорджи оставалась нечеткой и загадочной. Потом Тарантино увидел это… Лицо в синяках, опухшее, блестящее от кортизона, застывшая маска без намека на мимику, неспособная передать ту зацепившую его печаль, которая была в «Оксане». Он сразу догадался, что случилось: неудачная косметическая процедура, о которой с радостью напишут таблоиды. Тарантино видел такое не в первый раз. И ради чего люди себя мучают? Он не мог отделаться от этой мысли, пока улаживали формальности и расставляли перед ними зеленые соки, сулящие глоток облегчения в раскаленном воздухе пустыни. Джорджи следила за его взглядом, в то время как он выискивал на коже точки от уколов. Одна ее часть надеялась, что ее образ, в общем-то, вписывается в будущие боевые сцены. Другая часть подметила, как трещат под напором живота пуговицы на рубашке, и подумала, что за собой мужики почему-то не замечают такой мерзости.

– Ну что, ты готова читать?

– Конечно, – выдавила из себя Джорджи.

– Карли, принесешь сценарий?

Тарантино посмотрел в камеру на столе, взял ее, нажал кнопку «запись» и навел камеру на Джорджи, пока помощница подавала распечатку.

– Давай попробуем с семьдесят второй страницы, – сказал Тарантино. – Нападение на Монетный двор.

Джорджи пролистала сценарий, пока не дошла до страницы с описанием кровавой мясорубки: ОБЕЗГЛАВИТЬ, ВЫПОТРОШИТЬ, СОДРАТЬ КОЖУ ЖИВЬЕМ, ВЫЦАРАПАТЬ ГЛАЗА. От «Бенадрила» начался озноб. Джорджи изо всех сил пыталась вспомнить, как зовут ее героиню, а затем найти нужные строки.

Квентин включил ручную камеру – вспыхнул красный индикатор – и начал двигаться поперек подносов с выпечкой. Джорджи представила, как становится всемирно известной. Как лавина просмотров и кликов накрывает всю ее прошлую жизнь. Всю – до сегодняшнего момента. Сколько хитрости потребовалось, сколько находчивости, чтобы взобраться даже на эту ступеньку. Но она уже достаточно насмотрелась на подстилку тропического леса.

Голова внезапно закружилась, показалось, что она падает.

– Будь невозмутима! Но помни, эта сучка рубит члены налево и направо, – объяснял Тарантино.

На листе перед собой Джорджи разобрала имя героини. Лилит.

Квентин зачитал описание сцены:

– Внутренние помещения. Ночь. Монетный двор США. Лилит мчится мимо печатных станков, поливает из автомата, бросает гранаты. Она сама месть и скорость, она избавляется от охранников один за другим. Отпечатанные дензнаки – десяти-, двадцати-, стодолларовые купюры – забрызганы кровью.

– Мне нравится, – сказала Джорджи, поразившись своему невнятному бормотанию. Она понимала, что каждое ее слово войдет в историю.

– Лилит добирается до кабинета директора Монетного двора Саперштейна, – продолжил Тарантино и навел камеру на Джорджи. – Ок, теперь читай.

Джорджи опустила глаза и увидела имя: директор Монетного двора Саперштейн.

Лицо почти онемело и еще больше распухло, начали действовать обезболивающие. Но… как же тяжело это оказалось! Джорджи забежала глазами вперед. Струящиеся страницы тарантиновской гениальности, оправдание, библейские цитаты, предсмертные изречения. Там были реплики и роль ее мечты, роль всей ее жизни. Но она никак не могла выговорить имя этого мерзкого ублюдка:

– Тхек-ва-тауви…

Тарантино с полуулыбкой включил зум.

«Ты сможешь, давай», – подбодрила себя Джорджи.

– Т-х-х-х…

Джорджи отхлебнула зеленый сок, пытаясь выдать бессилие за сухость в горле, естественное для актера поведение. Она попробовала еще раз, но без толку. Губы забунтовали. А потом случилось самое страшное; Джорджи почувствовала, как зеленый сок стекает по подбородку и вниз на льняную блузку, и увидела, как Тарантино провожает струйку взглядом. Лос-Анджелес – город осознанных снов, выросший в пустыне, озаренный чудесами, но страдающий от страха, что все это внезапно исчезнет. И теперь это случилось с ней.

Джорджи заплакала.

Тарантино передал салфетку.

– Если честно, я и сам еще не знаю, что делать с этой частью, – сказал он и повернулся к молодой помощнице.

По его немолодому холеному лицу пробежала гримаса, означавшая «Проводи ее».

Затем Тарантино посмотрел на Джорджи:

– Ты очень смелая.

Она вернулась в отель и собрала вещи. Два часа ехала домой по пустыне, мечтая, что Джим обнимет ее и скажет, что все будет хорошо.

Потом, прокручивая в уме события, она вспомнила, что дом оказался подозрительно чистым. Ни единого пятнышка в ванной комнате. Свежие полотенца на вешалке. Зубная паста исчезла с раковины. Хрустящие простыни. Обычно их меняют по средам. Домработницы приходили в выходные? Невозможно.

На ковре в коридоре что-то поблескивало. Джорджи наклонилась и подняла блестящий акриловый скол, крошечный коготок, розовый, как сахарная вата.

Со смесью надежды и страха в душе Джорджи прошла из кухни в кабинет и заперла за собой дверь. Села за рабочий стол. Щелкнула по значку программы Brentwood Home Security Systems. Папка с архивом. Вот они, записи с камеры у ворот на Колибри-роуд.

Нудные минуты и часы.

Наконец появилась нечеткая женская фигура.

Пауза. Увеличить.

Секс-кукла Хелена Сан-Висенте, которую она выбрала сама.

Ворота распахнулись.

Юная копия Монро вошла внутрь.

Нужно переключиться на камеру в холле.

Джорджи увидела, как Керри облапал ее, увидела их похотливое соитие и то, как они скрылись в спальне. Джорджи быстро перематывала долгие записи, пока в уличных камерах не вспыхнул свет фар скорой помощи. Фельдшеры бегут в дом. Томительные минуты – кадр, кажется, застыл. Вот снова Хелена. Каталку везут к машине, безвольное тело покачивается и мелькает зеленым в камере ночного видения.

Джорджи задели не тайное свидание и не вид девушки на каталке. Ее поразило, как легко и быстро здесь расходуются жизни, жгучее осознание, что она сама уже приблизилась к какой-то черте на этом пути. И что ее мечты здесь не сбудутся.

Джорджи вошла в гостиную – посмотреть на Керри.

Он послал ей свою фирменную очаровательную улыбку. Его выдавали припухшие глаза. Затем Керри вернулся к мороженому с фруктовой помадкой и послеобеденному просмотру документального фильма «Тайны Атлантиды» на History Channel. Закадровый голос подробно рассказывал про сверхмощные кристаллические сферы, из которых, как считают, древние атланты черпали безграничную энергию и, что самое главное, свою невероятную силу. Исследователи, опираясь на едва уловимые электромагнитные колебания, предположили, что энергетические сферы находятся во впадине недалеко от греческого острова Санторини. Позволить себе хорошо оснащенные подводные лодки группа не могла, и к поискам приступить не удалось. Керри, глядя на все это, подумал: может быть, его популярность была подготовкой к более важной духовно-исторической миссии? Может быть, Вселенная обращалась к нему по телевидению? Показывает ему его предначертанную судьбу – нечто за гранью воображения?

Керри воткнул ложку в ванильное мороженое, намотал на нее немного сливочной помадки, затем обмакнул в вишневый мараскино и, не в силах больше сдерживаться, с наслаждением облизал. Сладкий сахар осел во рту, и Керри вернулся к размышлениям.

Вдруг Вселенная призывает его извлечь энергетические сферы Атлантиды из глубин Санторини? Возможно, сказал ведущий, что кристаллические сферы перенесли атлантов со скалистого острова в царство чистой энергии. Они не умерли; нет, они обрели вечность. Существа Света. Может, и его ждет такая судьба, после того как возглавит свою группу возрождения? Все встанет на свои места. Наконец-то он освободится от бремени становления. Превратится в чистую вечно сияющую энергию. Керри загорелся пообщаться с командой, и он полез в контакты в поисках номера Филиппа Кусто. В этот момент телефон завибрировал от входящих электронных писем, файлы видеонаблюдения, которые отправила Джорджи. Он не заметил, что она все еще стоит в коридоре. При виде ее опухшего лица в кровоподтеках Керри вздрогнул.

– Что случилось?

– Ты еще спрашиваешь, что случилось?

– Ты о чем?

– Я расскажу тебе, что случилось с моим лицом, если ты расскажешь мне, что случилось с твоей трах-игрушкой.

– Какой трах-игрушкой?

– Уже забыл?

– Солнышко, тебе нужно показаться врачу.

– Проверь свою гребаную электронную почту, Мао.

Керри разблокировал телефон, увидел вложения, открыл…

Хелена на каталке. Керри почувствовал, как запылали уши, парламент разума внутри раскололся на «Фронт жертвы», обвинявший Джорджи в том, что она притащила в их жизнь сумасшедшую девицу, и Католическую партию позора, утверждавшую, что Керри поддался плотскому греху, разрушил почти все, чего достиг, и у него только два пути – покаяться или быть брошенным в озеро огненное. Оба движения согласились с его первыми словами, а именно:

– С ней все в порядке. Она не умерла. Она…

– Ха, – горько усмехнулась Джорджи. – Тогда, конечно, все в порядке.

«Фронт жертвы» восстал, отказываясь признать эту насмешку, чувствуя, что нужно прояснить отдельные вещи.

– Ты сама ее нашла!

– Что ты сказал?

Джорджи все еще надеялась услышать извинения.

– Ты привела ее в наш дом. Ты придумала условия, хотя знала, что я их нарушу.

Где-то в глубине души Джорджи признала, что Керри прав, и горько усмехнулась: какая разница, правда это или нет, больше не нужно ставить никаких условий.

– Ты, черт побери, подставила меня!

– Тебе больше не придется терпеть мои подставы.

– Джорджи, мне так жаль.

– Не извиняйся.

Она подошла к нему, обхватила руками его голову, погладила – как ребенка, который первый раз пришел в детский сад, – и сказала:

– Я предлагаю тебе сделку. Обойдемся без юристов. Надеюсь, тебе хватит ума не возражать.

Джорджи похлопала Керри по щеке и вышла из комнаты. Керри последовал за ней в гостиную и смотрел с пересохшим от капитуляции горлом, как Джорджи отключила сигнализацию и сняла автопортрет Фриды Кало со стены над пианино.

– «Вивидерм», – сказала Джорджи.

– Что?

– То, что случилось с моим лицом. Видишь? Вот на этом все закончилось.

Джорджи вынесла картину на улицу, положила в багажник серебристого порше Джима и выехала с подъездной дорожки. В отеле Viceroy в Санта-Монике она забронировала номер с видом на океан. Джорджи сидела на маленьком балконе с Фридой на стуле напротив, потягивала сухое розовое вино и говорила себе, что все будет хорошо.

Глава 10

Пока таблоиды пестрели новостью о разрыве Джима и Джорджи, Керри, Винк Мингус и Эл Спилман II во внутреннем дворике особняка «Колибри» обсуждали в одночасье свалившиеся на них проблемы: громкий разрыв с Джорджи и слухи о скандальном происшествии, ужасное надругательство над корпорацией Уолта Диснея и – о чем стало известно недавно – растущая озабоченность отдельных высокопоставленных лиц в Пекине.

Винк Мингус – девяносто килограммов боевых мускулов, закрепленных на каркасе высотой метр восемьдесят, и засаленный хвостик. Привычка с 1980-х, когда Винк был «зеленым беретом»[42] и сеял хаос в Центральной Америке. Он заставлял своих людей раскрашивать мертвых панамцев под человеческих кукол вуду, а потом сбрасывал их с вертолетов во двор посольства Ватикана с целью устрашения генерала Мануэля Норьеги. Все после того, как Джордж Буш, в лучших американских традициях, превратился из марионетки в маргинала.

Но посттравматический стресс сделал свое дело. Левый глаз Мингуса непроизвольно подергивался, и партнеры во время деловых обедов думали, что Мингус раскрывает им особые секреты. За ним закрепилось прозвище Моргач, которое нравилось ему даже больше, чем собственное имя – Эдди.

– Боже, Джим, мы же так хорошо сотрудничали, – сказал Мингус, осматриваясь вокруг. – Подумай только, чего мы достигли. Сейчас некоторые думают, что ты сошел с ума.

«Они боятся, – подумал Керри, в то время как на предплечьях осел пепел. – Меня. Бизнеса. Потери власти».

– Ты разгневал богов, Джим, – сказал Эл. – Филип Моррис. Твой последний фильм. Торты Микки и Минни. Чертова девушка. Мы сами загнали себя в задницу.

Джерри Кархариас улетел на встречу на побережье Амальфи. Как раз когда Керри собирался спросить, откуда Эл узнал про Хелену, по громкой связи раздался голос Кархариаса:

– Джим! Это Джерри. Мы хотим обсудить, как можно тебе помочь. Ты знаешь, что в CAA[43] мы все тебя очень любим. Винк и Эл проделали потрясающую работу и…

Собственные примитивные инстинкты выживания столкнулись с угасающей волной паранойи Мао, и Керри почувствовал, что его затягивает водоворот. Он отчаянно попытался призвать на помощь прежнего Джима, чтобы узнать, как справиться с этой проблемой. Когда Керри понял, что не знает, его охватила паника. Как выясняется, он много чего не знает. Мао считал религию опиумом для народа. Что ж, в свойственной ему манере чтения это звучало убедительно. Согласился ли Джим? Неужели в миксе Джима и Мао не нашлось места Богу? Или Дух Святой ушел с представления? Пока губы Винка и Эла шевелились, Керри лихорадочно цеплялся за обрывки воспоминаний, на которые могло бы опереться «я».

В три года катался на двухколесном велосипеде в Ороре в Онтарио, крутил педали на улице, изумляя соседей.

Ребенком ненавидел цветную капусту, тогда от нее тошнило, сейчас уже нет.

Меня часто пороли. «Не слушается – всыпать, и дело с концом».

Родители в шутку заявляли: «Не стесняйтесь дать по заднице, если потребуется», и все, кто присматривал за мной, помнили об этом.

Моя тетя Джанет припасла кусок старого игрушечного автомобильного трека.

В одиннадцать лет напился и все выходные в полубессознательном состоянии стоял на четвереньках и блевал в ведро. При этом еще умудрялся поднимать вверх большой палец, чтобы видели брат Джон и его друзья. На следующее утро проснулся абсолютно голым на плиточном полу в зоне отдыха; всю одежду утащили ради хохмы.

В тринадцать пробрался в автокинотеатр, чтобы посмотреть «Экзорциста».

Во время конкурса ораторов в муниципалитете Халтон отец сидел в первом ряду и, когда объявили победителей, так радостно кричал, что у него изо рта вывалилась верхняя вставная челюсть, и… и…

Сестра Пэт месила тесто для торта и дала попробовать, но тесто оказалось клеем для обоев, и я давился им, а все покатывались со смеху…

Лишился девственности в пятнадцать лет с тощей блондинкой на десять лет старше под звуки «Великой иллюзии» Стикса, доносившиеся из Panasonic с квадрофоническим звуком, и…

Ручей воспоминаний уступил место стремительному потоку инстинктов.

Убежать в каньон.

Наложить в штаны и посмотреть, когда они это заметят.

Сломать жирный мизинец, которым Эл, этот грубиян, тычет Керри в грудь.

– Когда-то люди любили тебя, Джим.

– Любили?

Эл вырос в ближайшем пригороде Скарсдейла, в штате Нью-Йорк. Единственный сын блестящего хирурга, Эл всю жизнь пытался заслужить одобрение отца. Безуспешно, надо признать. Эл с отличием окончил альма-матер Эла Спилмана – старшего, Колумбийский университет, а затем ушел в политику. В период Кэмп-Дэвидских соглашений работал в администрации Картера в Белом доме. Радужные надежды рухнули в одночасье, после того как Эл купил три грамма героина у тайного агента, офицера полиции округа Колумбия. Тюрьмы удалось избежать благодаря семейным связям, но политической карьере пришел конец. Эл сбежал на запад в 1983 году, где сначала попробовал себя в комедийных стендапах, а не добившись успеха, переквалифицировался в менеджера. Подражая великому Берни Бриллштейну, Эл открыл много талантов, а через них – путь в высшее общество.

– Парни с Ривьеры думают, что ты чокнутый.

Керри представил, как Эл говорит про него гадости в элитном гольф-клубе Брентвуда, и заскрежетал зубами.

– Как и некоторые парни в Китае.

– Китае?..

Руки задрожали, и повеяло не только заговором, но и неминуемым снижением планки. Откуда они знают про Мао? Неужели Джорджи проболталась?

– Не очень понимаю, о чем вы.

– Да неужели, Джим?

– Мы знаем о Мао все! – выпалил Винк. – Игра окончена, Джимбо!

– Кауфман обещал держать все в тайне.

– Кауфман! – плюнул Эл. – Кауфмана водили за нос все это время. В Тайбэе никогда не было миллиардеров. Это сфабрикованная властями реальность! Они использовали его с самого начала.

– Джим, его просто дурачили, – подмигнул Винк. – У них есть всё. И методы, о которых никто никогда не узнает. Но такая подлянка с умирающим Мао… Сорок миллионов голодающих крестьян, страдающих, несчастных, бедных жертв, из-за которых, – Винк раскраснелся, – мы можем лишиться всего азиатского рынка! Ты сошел с ума, ты хоть понимаешь?

– Именно об этом все и твердят, – добавил Эл.

Идеей психического нездоровья весьма удобно манипулировать, что долгое время и делали менеджеры Керри.

Он почувствовал, что ему наступили на больную мозоль, и взбесился.

– Уходите, пока не поздно…

– Нам всем нужно успокоиться, – сказал Джерри Кархариас. – Давай заключим соглашение. А, Джим? Как в старые добрые времена. Мы забудем про все, что случилось. Вычеркнем из памяти. А ты всю энергию, мощь, непревзойденную артистичность, которые ты вложил в роль Мао, перенесешь на еще более глубокого персонажа Морриса Симмонса.

– Какой еще Моррис Симмонс?

– Твой обратный билет в американские сердца, – сказал Эл. – Главный герой «Голодных, голодных бегемотов» в компьютерном фильме.

Они рассказали про высокобюджетный, полностью цифровой фильм, премьера которого намечалась летом: по франшизе популярной настольной игры 1980-х, в которой маленькие дети заставляли животных драться за еду. Аналитики данных из CAA заявили, что фильм – огонь, безусловный Джаггернаут и, по прогнозам, побьет все рекорды зрительских симпатий, обернувшись монетизацией в различных демографических группах. На главную роль рассматривали нескольких знаменитостей, но анализ целевой аудитории в возрасте от пяти до десяти показал, что Джим Керри в большом отрыве от других кандидатур и вскоре, благодаря масштабной рекламной кампании, снова предстанет перед Америкой в образе отца-победителя.

– Прочитай ему синопсис Кенни Лонергана.

– Я, б, не ребенок, чтобы мне читали!

– Послушай нас, – вздохнул Эл.

Винк Мингус вытащил из переднего кармана рубашки трехстраничный сценарий, который под псевдонимом Митч Бранчуотер написал известный сценарист Кеннет Лонерган. Мингус откашлялся и начал…

– Знакомьтесь, Моррис Симмонс, сорока восьми лет, руководитель отдела рекламы в Чикаго. Гордый житель фешенебельного пригорода Роуздейл. Потерял работу в рекламном агентстве, упустив сделку с крупнейшим клиентом, The Meriwether Company, производителем «Спутников, туалетов и других полезных вещей». Если Моррису не нашлось места в Meriwether, жизнь кончена. СЕРЬЕЗНАЯ ПРОБЛЕМА.

Большая часть Керри по-прежнему была готова пожертвовать собой ради искусства, а потому представляла, как наносит Винку удар по голове. Меньшая и слегка бедствующая восхищалась профессионализмом Винка и Эла, их слаженностью и обольщалась надеждой выйти на прежние коммерческие показатели. Этого оказалось достаточно, чтобы Керри успокоился, так что Эл взял свой экземпляр сценария и продолжил:

– Каждое утро МОРРИС делает вид, что собирается на работу, но на самом деле едет в соседний городок МЕКЛЕНВИЛЬ. Там Моррис просиживает в городской библиотеке с детскими книгами, теми, что читала ему мать. Однажды находит книгу под названием «Путешествие в Бегемотию». Читает взахлеб. Хочет взять книгу домой. Библиотекарь поясняет, что этой книги нет в базе. Женщина не в курсе, откуда она взялась. Моррис может ее забрать. СТРАННО.

Однажды по пути домой Моррис встречает СТАРИКА (думаю, Сэм Джексон) в костюме-тройке. Мужчина поджидает около почтового ящика. Отдает Моррису какой-то конверт и спрашивает: «Скажи-ка, Моррис, ты еще не разучился мечтать?» Моррис хочет спросить, откуда тот знает его имя, но незнакомец исчезает в РАДУЖНОМ ВИХРЕ. За Моррисом наблюдает ЛЮБОПЫТНЫЙ СОСЕД (здоровяк), который видит, как Моррис говорит в ПУСТОТУ. На лице соседа написано: парень сбрендил! Моррис вытаскивает письмо, в котором волшебными радужными чернилами написано, что он выиграл поездку в Бегемотию. В то самое место, о котором читал в загадочной книге в библиотеке.

– Надо же, какое совпадение, – сказал Эл.

– Я заинтригован, – добавил Джерри Кархариас.

– Перед сном, – продолжил Винк, – Моррис читает своим детям, ЗАКУ и МОЛЛИ, «Путешествие в Бегемотию». В ней рассказывается, как королева Беге (Хелен Миррен) основала Бегемотию и стала ее великодушной правительницей. Моррис признается детям, что собирается поехать в эту страну и увидеть УДИВИТЕЛЬНЫХ СКАЗОЧНЫХ ЖИВОТНЫХ…

Пока они говорили, Керри чувствовал, как Мао внутри него уменьшается, его демоническая хватка ослабевает. В памяти мелькнул видеоролик, который Керри видел на YouTube, – о мертвом Мао в хрустальном гробу – и ось истории превратилась в макабрический сувенир.

Винк продолжал:

– Жена Морриса, ДАНИ, узнает, что его уволили. Скандалит, заявляет, что Моррис не мужик, чем ускоряет его путешествие. Моррис делает то, что сказал СТАРИК. Произносит: «Бегемоты! Бегемоты! Бегемоты!» РАДУЖНЫЙ ВИХРЬ переносит Морриса в Бегемотию, мир мультипликационных животных из джунглей, которых терроризирует КОРОЛЕВА ГИЕН (Тильда Суинтон). Она ворует у них воду, лишает их РЫБЫ И УРОЖАЯ, угрожает их священной роще, в которой растут ЗОЛОТЫЕ МАНГО.

Джим уронил голову на руки и стал тихо раскачиваться.

Эл читал дальше:

– Моррис использует свои ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЕ НАВЫКИ, чтобы поднять восстание. Животные почувствовали свою силу. Моррис вновь обретает веру в себя. Дела идут плохо. Потом хорошо. Потом хуже некуда. И, наконец, так, как нужно. Моррис Симмонс спас Бегемотию! Он смотрит на фотографию своей жены. Возвращается домой с ЧЕТЫРЬМЯ УЛЫБАЮЩИМИСЯ МАЛЕНЬКИМИ БЕГЕМОТИКАМИ и портфелем, полным золотых манго.

Эл закончил мечтательным голосом.

– И что будет с этими бегемотиками?

– Будем наблюдать, как они набирают силу, – сказал Винк. – Лето за летом.

– Франшиза на миллиард долларов, – добавил Джерри Кархариас. – Лето за летом.

– Режиссер Лэнни Лонштейн, – сказал Эл. – Джордж Лукас из поколения миллениалов. Парень – цифровой Демилль. Тебе повезло, что он твой фанат. Он вырос на твоих фильмах, хочет снова сделать тебя великим. С «Бургер Кингом» уже договорились насчет специального сэндвича.

Керри ушел в себя. Закрыл глаза.

Ему двенадцать, он возвращается из школы с саксофоном. Отец, когда-то управлявший собственным оркестром, вскакивает с дивана, берет инструмент и играет медленную и сексуальную версию своей любимой песни Bye Bye Blackbird, классику 1920-х годов. Мать подходит к Джиму. Она молчит, только улыбка играет на губах. Протягивает руки, приглашая к танцу.

Джим вкладывает свои руки в ее, они кружатся по комнате под приглушенные звуки альт-саксофона. Движения синхронны, оба напевают: «Здесь меня не любят и не понимают. Здесь ищут оправдание неудачам. Застели постель и включи свет, я вернусь домой поздним вечером. Пока, пока, черный дрозд…»

Прослезившись, Керри вернулся к реальности во внутреннем дворике и услышал Винка:

– С такими замашками ты останешься без порток. Эта история с Хеленой Сан-Висенте. Может, девица того стоила, а может, и нет. Ты и сам, наверное, догадываешься, куда это приведет.

– Замолчи!

– В настолько темное место, что на него ушел почти весь неон в мире.

– Пожалуйста, – умолял Керри. – Я не хочу туда.

– Вегас, – сказал Эл. – Это случилось с парнями получше тебя.

Керри вжался в кресло в патио. Воспоминание о матери исчезло.

– The Mirage предлагает контракт. Десять шоу в неделю. Тебе нужны деньги, у тебя нет другого выбора, кроме как согласиться.

– Люди едут не тебя смотреть, а город.

– Ты представь – переезжаешь на съемную квартиру, соседи стучатся в дверь, чтобы сделать совместное селфи, ведь ты все еще знаменит, но уже не можешь позволить себе эту виллу с забором.

– Заткнись!

– Секс ради секса с девушками по вызову. Они считают тебя особенным, презерватив не нужен. Бабах! Дела по алиментам валятся как снежный ком. Тебя признают банкротом, назначают небольшое пособие. Ты ешь из пластиковых контейнеров в пятидолларовых столовых. Ты задолжал мафии, но спустил последние деньги на грустную игру в кено.

– Тебя колошматят бейсбольными битами.

– Яма в пустыне – твое последнее пристанище.

– Иисус!

– Другого пути нет, Джим, – сказал Эл. – Ты огорчаешь TPG.

– TPG? Какая еще TPG?

– Техасская Тихоокеанская группа.

– TPG владеет CAA.

– Как SLP и WME.

– Или UTA и PSP.

– GMO! DOA! TMI! ESP! PCP! DVD! ICU! Хe-хе-хе!

Акронимическое извержение вызвало безумный языческий смех. Ветер пустыни рассыпал по двору пепел, а голова кружилась и скрежетала, пытаясь переварить неперевариваемое.

Затем что-то накатило. Шум в ушах, но на порядок мощнее – волнообразный, раздирающий. Керри даже подумал, что стал жертвой микроволнового оружия, когда на его глазах Винк и Эл на своих креслах стали маленькими в кадре, как будто Спилберг взял камерой план пошире.

– Мои агенты должны защищать мои интересы! – со злостью заключил Керри.

– Воспринимай это как сотрудничество, Джим, – сказал Джерри Кархариас. – Звезда питает систему, система кормит звезду.

– Ага, – согласился Винк. – Звезда питает систему, система кормит звезду.

Керри повернулся к Элу в ожидании объяснений, но услышал то же бесчувственное утверждение:

– Звезда питает систему, система кормит звезду.

– Что с вами, ребята?

Керри столкнулся с их остекленевшими взглядами. Ему показалось, что во всей голове у него расстегиваются и застегиваются крохотные молнии. Он встал и попятился к дому. Винк и Эл тоже встали и машинально потянулись за ним.

– Звезда питает систему…

– Отстаньте от меня!

В горле пересохло. Задний двор превратился в закипающее подобие Мохаве.

– Система кормит звезду…

Формы и фигуры заколыхались, как у Босха…

– Звезда питает систему…

Моргач и Эл идут за ним:

– Система кормит звезду…

Керри забежал в дом и захлопнул за собой дверь. Дьявольский ветер уже запорошил песком термостойкое стекло, и распевающие по другую сторону агенты казались призраками. Керри мечтал только о воде, освежающей воде.

В телевизоре на кухне мелькали местные новости. Даллас Рейнс рассказывал про погоду. Точеные черты лица, светлые волосы шепчут о подростковой любви, глубокий загар напевает о выходных на склонах у Мамонта, Дориан Грей с погодным радаром. Его работа – не делать прогнозы, а вселять уверенность. Он тоже сказочник, который укладывает спать город испуганных детей, поскольку погода все больше и больше напоминает апокалипсис.

– Всю неделю температура воздуха будет держаться у отметки тридцать градусов. Осадков не ожидается. Это и хорошие, и плохие новости, Лос-Анджелес, потому что у нас есть Санта-Ана, дующий из пустыни, а с этой высокой температурой и пожароопасностью вы сами догадываетесь, что это значит. Возможно, вам захочется сегодня полить крыши из шланга! И приготовить аварийные сумки. А теперь спортивные новости с Доном Шеврие.

«Дон Шеврие?» Пока Керри вспоминал, откуда знает это имя, на гигантском плоском экране появилась зернистая цветная картинка из 1970-х. Мужчина в клетчатом пиджаке с широкими лацканами заявляет:

– Ну, ребята, Boston Bruins – это чемпионы Кубка Стэнли 1970 года. Тот парень, Бобби Орр, завершил потрясающий сезон, закончив игру чудесным голом в овертайме.

Керри завороженно смотрел трансляцию. Дерек Сандерсон передает шайбу сверхчеловеку Бобби Орру, хоккейному кумиру детства. Орр отправляет шайбу в боковую стенку ворот, а затем плывет по воздуху, как мальчик, летающий во сне. Повтор – и сердце, кажется, тоже замедлилось.

Кухня вдруг наполнилась знакомым запахом жареного лука и мяса, а телефон заиграл Bye Bye Blackbird. Керри не знал, откуда взялся этот рингтон, но ничего не мог с собой поделать. Он потянулся к телефону, глядя, как большой палец почти машинально нажимает «ответить».

Керри поднес устройство с призраками к уху.

– Алло?

– Привет, Джаспер! – знакомый голос, доброжелательный, немного громковатый, голос человека, который пытается скрыть глухоту. – Ты смотришь хоккей?

– Алло?

– Что я всегда говорил вам с братом?

– Толкай.

– Толкай! Не позволяй приближаться к вратарю.

– Папа!

– Гони их!

– Папа!

– Расскажу тебе хороший анекдот. Идут двое мужиков по улице, и один из них говорит…

– Нет.

– Один из них говорит, говорит, з-з-з…да-аву-у……

– Папа, не надо.

– Говорит, з-з-з…да-а-а-а-в-в-ву-у-у-с-с-с-с.

В телефоне послышалось привычное гипоманиакальное верещание, которое отец оставил на автоответчике. Всегда одно и то же: многообещающее начало и стремительная афазия. Керри охватил страх, что и его настигнет генетическое проклятие и однажды он попадет туда, где мучился его отец. Со слезами он посмотрел в холл, откуда Винк и Эл пожирали его глазами, возбудившись при виде его мучений, и подумал, что окончательно сбрендил. Керри выкурил целый бонг травки, чтобы успокоиться, и почти успокоился.

В каньонах залаяли койоты, животные пировали, отчего по телу пробежал мелкой дрожью пфнур.

В детстве они с двоюродным братом Томом играли в игру под названием «Кровавая Мэри».

– Кровавая Мэри, Кровавая Мэри… – призывали они дух демона на лестничной клетке в бабушкином доме.

Однажды откуда-то снизу раздался крик, от которого кровь застыла в жилах и волосы на голове зашевелились. Керри придумал слово, чтобы описать весь свой ужас: пфнур. Но даже обычный пфнур сейчас не передавал то, что творилось в душе у Керри, услышавшего бешеный лай койотов. Кажется, над ним снова нависла тень смертельной опасности. Керри вспомнил, как много лет назад его дочь Джейн в ужасе прибежала ночью к нему в спальню и сказала, что в ее комнате кто-то есть.

Экстрасенс объяснил, что это дух женщины-первопоселенки, которая упала в ущелье еще во времена испанского владычества, сломала ногу и потеряла сознание. Придя в себя, она обнаружила, что ее единственный ребенок – дочь – пропал, а вслед за тем услышала вдалеке крики маленькой девочки и жуткие звуки пирующих койотов.

– У нее темные с проседью волосы, она кричит тебе в лицо, – сказал экстрасенс. – Она пытается выгнать тебя. Хочет забрать твою дочь вместо своей.

Керри представлял призрачную женщину-первопоселенку как невменяемую Нэнси Рейган и с тех пор чувствовал ее присутствие.

Сегодня вечером его навестил призрак.

Керри метался по постели. Ему снилось, что он подарил Джорджи всех детей, которых она просила. Не одного или двух, а целую дюжину или около того. Он из тех мужчин, кому это по плечу. Дети спят в детской, за холлом, много-много младенцев, целый выводок. Керри встает, чтобы проверить, как они, и слышит демоническое дыхание, как будто пыхтит бык: фуф-фуф-фуф-фуф.

По идеальному лицу спящей Джорджи пробегает тень.

Керри спешит в детскую.

Толкает дверь плечом.

Она приоткрывается всего на пятнадцать сантиметров, кто-то с нечеловеческой силой удерживает ее изнутри.

Сквозь щель сверкают дьявольские черные глаза Нэнси Рейган, ее острые, как бритва, зубы – в крови младенцев. Она защелкивает дверь. Теперь он слышит детские вопли, чавканье, глухие удары о стену обглоданных, как куриные крылышки, крохотных телец. Она пожирает его детей, их с Джорджи очаровательных детей, их с Джорджи, которая бросила его несколько недель назад и увезла его Фриду Кало. И с тех пор ни разу не перезвонила…

Неделя превратилась в две, потом в месяц.

Тридцатью годами ранее в Comedy Club Дэнджерфилда бармен по имени Тони, который то ли убил кучу парней, то ли нет, ткнул пальцем в грудь Керри и деловито заявил:

– В тебе есть божья искра. Береги ее.

Керри вспомнил эти слова и испугался, что искра погасла.

Он плохо спал, дневной покой нарушали облака пепла и бесконечный шум со стройки. По другую сторону ущелья русский олигарх Михаил Свиняков купил четыре бунгало, снес их, объединил участки и затеял строительство дома с одной-единственной целью – отмывать грязные деньги. Строительство никак не заканчивалось, как и грязные миллиарды Свинякова. Первый этап, который завершился полгода назад, породил напыщенный черный зиккурат, отделанный красной сталью; Керри думал, что на этом все. Затем подтянулись бригады рабочих со спецтехникой и основательно занялись чудовищем. К нему пристроили аквариум, дискотеку, гараж на десять машин, гидротехнические сооружения, в которых постоянно шумела вода, и бассейн на крыше. С колоннами его величественной беседки мог бы сравниться разве что Большой театр, билетами в который Свиняков торговал из-под полы в начале своей деловой карьеры. И эта близость к шоу-бизнесу, словно в насмешку, обернулась уверенностью, что сукин сын как нельзя лучше впишется в окружение. Грохочущие копры, яростные бурильные установки, изрыгающие песок экскаваторы.

Мозг Керри все больше напоминал парламент какой-нибудь диковинной Балканской Республики. Фракция антибегемотов высмеивала промаоистов за их неудавшийся художественный проект. Те во всем винили Джорджи! По разведданным партии, его бывшая возлюбленная недавно продала свой сценарий Кэтрин Бигелоу, вероятной претендентке на «Оскар», по мнению Variety. Данные подкреплялись снимками с лондонского званого обеда, где Джорджи удачно устроилась между Томом Уэйтсом и Джастином Трюдо. Эта новость изменила расстановку сил в парламенте, породив фракцию измены, которая на самом деле плясала под дудку блока ревности, за которым просто-напросто скрывался фронт брошенных, который (раз уж его раскрыли) поспешно провел ребрендинг в «Хочу пиццу». Во въездных воротах специально проделали щель размером с пирог и пристроили подогреваемый приемный ящик, куда несколько раз в неделю опускали большие пироги с изумительными начинками и палочки с корицей в двойной глазури. Керри дожидался, когда уедет курьер, и, как дикий ребенок, бежал за пирогом – иногда в махровом халате, а чаще всего нагишом. И тут же обратно в дом – в страхе перед пожирательницей младенцев Нэнси Рейган. Потом он набрасывался на еду, и, когда она заканчивалась, мозг снова начинал брюзжать.

За семь лет все клетки моего тела полностью обновились.

Что стало с тем парнем?

Человеком, которым я был…

Если его больше нет, то кто я?

Куда, подумал Керри, ушли прошлые «я»? Может быть, в то место, откуда в лучшие мгновения ему звонил мертвый отец и по-прежнему нес тарабарщину? Керри брал трубку. Что будет с Перси, сумевшим каким-то образом позвонить за счет абонента из ниоткуда сыну, своей единственной надежде, если включится автоответчик?

Поэтому Керри ответил:

– Алло.

– Ч-ч-ч-чт-т-т-ти-и-и? Ч-Ч-Ч-ЧТ-Т-Т-ТИ-И!

– Папа, поговори со мной.

– Ст-т-т-та-и-зи-и-и ка-к-ка-и плоп-по!

– Я тебя слушаю…

– Ст-т-т-та-и-зи-и-и ка-к-ка-и плоп-по!

На следующий день Ник Кейдж прислал сообщение.

«Только что купил на Sotheby’s в Лондоне меч шестого века. Какое изящество, какое исполнение, он великолепен! У саудовцев и правда куча денег, чувак. Мне пришлось состязаться с этим ублюдком. Долбаный Экскалибур, Джимми. Я могу немного пожить в твоем доме в Малибу?» – «У тебя проблемы?» – «Немного поссорился с потусторонними засранцами». – «Без проблем, – ответил Керри. – Будь как дома».

Керри рухнул на кровать. Мягкие простыни, прохлада подушек. Включил Netflix и окунулся в теплое сияние, доверившись его алгоритмам.

Глава 11

А теперь вернемся к тому моменту, когда мы впервые встретили Джима Керри.

Он смотрел документальный фильм, в котором рассказывали и даже приводили доказательства, что инопланетные хозяева Земли скоро избавят ее от страданий. Керри смотрел на это с изумлением и даже оторопью. Стриминговому видео и его убедительным, неопровержимым предсказаниям хотелось верить больше, чем скандалам в голове. Керри смотрел, как гоминиды с мохнатыми бровями научились добывать огонь. Как лицо Христа воссоздают с помощью квантовых компьютеров. Как ученые упорно ищут утраченные рукописи Уильяма Шекспира на острове Оук в Новой Шотландии, где, скорее всего, их закопали рыцари-тамплиеры вместе со святым Граалем. Как настоящие домохозяйки Беверли-Хиллз ведут одухотворенные дебаты, подогретые шардоне. Он видел компьютерную Пангею и гигантских обитателей древних морей в 4K-разрешении. Он даже видел себя в молодости: эпизод «Кришна-коп» в сериале «В живом цвете» про полицейского Харе Кришну, которого постоянно убивали плохие парни, а он снова возрождался. Керри думал о былых временах, о Кинане и Дэймоне Уэйансах, усердных садовниках, взрастивших прекрасный сад, где и ему нашлось место; о ночных бдениях над сценарием со Стивом Одекерком. Удивительно, как быстро проскочило время, целые десятилетия. Керри смотрел, как в фильме его комическое «я» умирает и воскресает, пока не становится совершенным, чем-то вроде священной коровы, раскрывающей преступления. Документальный фильм BBC о последних часах Помпеи оставил после себя ощущение, что время ненасытно, оно разрушает храмы, и даже богам не дано устоять перед ним… Уверенность в неминуемом конце, заставляющая миллиардеров строить планы Пиррова бегства на Марс, еще больше окрепла. Затем Netflix пригласил его на шоу Afterlife, где слащавые придурки рассказывали миру, как им удалось побывать в раю.

Подлинное избавление, восторг надежды.

Красными от недосыпа глазами Керри смотрел на экран, где показывали, как душа покидает тело, – именно так, как он представлял, – и плакал.

– Выпусти меня, выпусти, выпусти, – тщетно умолял он свою человеческую оболочку.

Напрасно Керри ожидал вознесения. Он по-прежнему оставался на своем месте, и вскоре алгоритмы YouTube после тщательного анализа угадали предмет его интереса и предложили десять самых популярных снимков вскрытия знаменитостей: Джон Кеннеди, лицо, застывшее на истечении срока годности, рыжеватые волосы, запачканные мозгами и кровью; рука Майкла Джексона крупным планом, там, где сияла перчатка с блестками, теперь бирка со штрихкодом; Брюс Ли, рот зашит как футбольный мяч, тонет в отделанном атласом гробу…

Ты товар, самый обыкновенный товар.

Даже твоя смерть – не их вина, это твоя вина, ты сам повел псов по следу из своей крови…

Иисус стал налоговым убежищем.

Призрак Фреда Астера поздней ночью продает в телевизоре домашние электровеники.

Снимок Джона Леннона. Залитое кровью лицо на каталке. Это же величайший композитор и певец времен Керри. Родился в Ливерпуле во время бомбежки. Стать героем рабочего класса – вот что нужно. Выставлен на всеобщее обозрение. Если бы они смогли сделать это с Джоном Ленноном…

Керри пошел в ванную, принял душ и прихорошился.

Не стыдно перед потомками, если сегодня вечером его сердце не выдержит.

Часы показывали 5:17, 5:39, 6:40. И как только глаза стали слипаться…

На стройке Свинякова возобновились работы. Новые сверла, доставленные из страны бурильщиков, мощные камнедробилки, которые долбят и крошат, выносят мозг даже сквозь закрытые окна. От полиции никакого толку, русский действует в рамках закона. Керри выудил пузырек «Амбиена» из ящика прикроватной тумбочки. Вытолкнул в ладонь две таблетки и проглотил. Кровать напоминает о Хелене Сан-Висенте. Тут она лежала. Переосмыслил попытку самоубийства – это больше не акт отчаяния, а вызов. Еще одна таблетка – и, наконец, дар сна.

Проснувшись, Керри увидел перед собой дочь Джейн и своего шестилетнего внука. Джексон сморщился от запаха ночного пота и грязных простыней и заткнул нос.

– Воняет задницей, дедушка.

– С тебя доллар за ругательство.

– Задница – это не ругательство.

– Почти. А это что? – Керри показал на толстую книгу в руках у Джейн.

«Греческие мифы» Д’Олера.

– Джексону задали в школе. Они изучают греческую мифологию.

– Почитай, мамуля, – попросил мальчик.

– И я с удовольствием послушаю, – сказал Керри.

Джейн раскрыла книгу. Его дочь, его прекрасная дочь, которую они с первой женой Мелиссой привезли из детской больницы в однокомнатную квартиру рядом с парком Мак-Артура. Дочь, светившаяся радостью в плетеной корзине, когда они с Мелиссой на пожарной лестнице читали друг другу «Спроси у пыли» Фанте.

Теперь Джейн читала ему.

Она долистала до страницы с закладкой.

– Прометей, видя, как страдает его народ, решил похитить у Зевса огонь, хотя знал, что его ждет суровое наказание. Прометей поднялся на Олимп, взял тлеющий уголь из священного очага и спрятал его в полом стебле фенхеля.

Она передала книгу Джексону:

– Покажи дедушке, как хорошо ты умеешь читать.

Керри сел на кровати, не отрывая глаз от мальчика, который гордо взял книгу и медленно заскользил по тексту:

– Прометей принес огонь на землю, передал людям и наказал следить, чтобы божественный огонь не погас.

Слова, как капли воды, упали на иссохшую душу Керри.

– С тех пор люди перестали дрожать от холода по ночам, животные боялись яркого света и не решались нападать на людей.

– Боже, как красиво, – сказал Керри, откинувшись на подушку.

Затем внук чмокнул его в щеку – так неуверенно, что Джейн сразу вспомнила сценку с маленьким мальчиком с палкой и мертвой птицей, которую они видели несколько дней назад. И жалостливый взгляд шестилетнего наследника, застыв в сознании Керри на несколько часов, превратился в решимость: если нет повода жить ради себя самого и даже доказательств, что он вообще когда-либо ради чего-либо жил, то можно сделать это ради его маленькой девочки, ради ее маленького мальчика.

«Я согласен на бегемотов», – написал Керри Элу Спилману. «С чего бы ты передумал?» – «Да так…» – «Ну и пусть считает, что последнее слово за ним», – решил Спилман, восхищенный точностью предсказаний искусственного интеллекта управления талантами TPG: не звонить и не оказывать знаков внимания – и Керри примет предложение в течение сорока восьми часов.

Глава 12

На грунтовой дороге, стертой со спутниковых карт, бронированный «Эскалейд» сбавил ход.

Пейзаж постепенно терял упорядоченную структуру, сплющивался и в конце концов распался на охристо-синие полосы.

Американская пустыня – это колыбель ужаса и удивления, последний нефильтрованный портал в иные миры, дверь и в ад, и в рай.

Керри смотрел в окно и прокручивал в голове зернистые черно-белые кадры: Оппенгеймер в неизменном твидовом костюме. Нервничает, не выпускает из рук сигарету. Смотрит, как по такой же овечьей тропе везут атомную бомбу, сюжетный поворот истории, deus ex machina[44], вещь, способную уничтожить все. И только данные вырвутся в космос с последним вскриком Земли.

Керри представил, как его старые твиты дрейфуют через альфу Центавра. Внедорожник затормозил, подняв облако пыли, сквозь которое Керри разглядел пять сверкающих на солнце сферических куполов, похожих на гигантские яйца. Ему показалось, что оттуда вот-вот вылупятся змееныши, измазанные слизью.

Из центрального здания с натянутыми деловыми улыбками вышли мужчина и женщина.

– Лала Хормел, – сказала худощавая блондинка лет сорока.

За ярко-синими контактными линзами проглядывал родной карий цвет. Керри пожал руку, обратив внимание на золотой перстень с гравировкой в виде раскрывшего клюв сокола.

– Я партнер TPG, отвечаю за коммуникации с Голливудом.

– Сэтчел, – представился рано облысевший помощник в круглых очках. – Сэтчел Леблан, работаю вместе с Лалой.

– Я в отличной форме, – Керри повторил слово в слово то, что велели агенты. – Не терпится приступить к работе…

– Замечательно!

– Я полон энергии.

– Приятно слышать.

В глазах промелькнул огонек антагонизма, и Керри добавил, пожалуй, чуть громче, чем положено:

– Я легко схожусь с людьми!

– Мы это ценим, – отметила Лала по пути в комплекс. – Все, что вы видите, – запатентованная технология. Наши инвестиции в Корею и Кремниевую долину окупились сполна: мы опережаем другие киностудии как минимум на пять лет. Джим, это конкурентное преимущество в чистом виде.

– Черт возьми, все подмяли под себя, – Керри смотрел на купола, под каждым из которых свободно пролетел бы «Боинг-747».

– У нас есть графические дизайнеры, программисты и художники по 3D-рендерингу. У нас есть гениальные звукорежиссеры и интерфейсы дополненной реальности. У нас…

United Artists почти добились этого. Лазерный Джек – молния тоже подступался, но творческим личностям сложно конкурировать с денежными мешками.

– Сценарий редактируют писатели – анонимно, но за приличные гонорары, а мейнфреймы в реальном времени анализируют выходной сигнал камеры…

«Из меня хотят сделать первую обезьяну в космосе. Надо просто выполнять указания. Интересно, мне дадут банан?» – подумал Керри у закрытых дверей.

– Наши технологии оцениваются в миллиард долларов, – сказала Лала, приглашая Керри внутрь. – За ними устроили настоящую охоту. Мы вступили в эпоху дезинформации. А теперь, если не возражаете…

Керри обыскали на предмет скрытых жучков и проводили в диспетчерскую. Круговые ряды компьютеров и рабочих станций опоясывали однообразный бежевый павильон за односторонним зеркалом. За главным столом сидел миллениал Лэнни Лонштейн, новый Джордж Лукас, рыжий упитанный коротышка с реденькой бородкой, прикрывающей безвольный подбородок. Россыпь веснушек на его руках под галогенным светом казалась еще ярче.

– Джим, познакомьтесь с Лэнни, – сказала Лала. – Лэнни, это Джим.

– Джим Керри… – восхищенно протянул Лонштейн.

Во время учебы в Нью-Йоркском университете он поражал однокурсников и преподавателей глубочайшим осмыслением сценариев, страстной убежденностью, что в полной мере они раскроются лишь со смертью культуры, в тот момент, когда она, как и человек, расстанется с душой. Многократные просмотры сродни чтению молитв и приближают к познанию сути кино.

– Я собрал всю коллекцию фигурок из «Маски». Они все еще в оригинальной упаковке. Я видел «Эйс Вентуру» двести восемьдесят три с половиной раза. Да, именно столько! В детстве не мог оторваться. В университете мы должны были выбирать между искусством и коммерцией. Бред собачий! «Вентура» доказал, что можно офигенно разрывать шаблоны и в то же время собирать полные залы.

– Вообще-то мы подтрунивали над идеальным главным героем, – пояснил Керри.

– Вы выпотрошили пуританский идеал, – возразил Лонштейн.

– Зрителям понравились животные, – добавила Лала. – Столько милых зверушек.

– Позволь нам кое-что обсудить с Джимом, – перешел к делу Лонштейн.

– Конечно, конечно.

Лала ушла, оставив их наедине.

– Для меня кино – прежде всего накопитель памяти, – заявил режиссер. – Вы знаете, что вавилонские печати – это первые записанные воспоминания? Несколько кадров… Вавилоняне катали по глине каменные цилиндры с резьбой, и получался рассказ об урожае, наводнении или герое. Обнаженный бородатый герой борется с буйволом; Человек-бык борется со львом. Человек-бык перед сидящим на троне божеством, которое спустилось из светящегося шара.

– «Древние пришельцы», – кивнул Керри. – Я видел этот сериал.

– Да, вавилоняне верили в свое внеземное происхождение.

Их взгляды пересеклись.

– Джим! На наших глазах происходит величайшее массовое вымирание в истории. Языков… Видов… Я хочу оставить наследие, которое будет говорить за нас. Люди думают, мы снимаем фильм по какой-то настольной игре. Ну и ладно! Не надо их разубеждать. Пусть называют его «Голодными, голодными бегемотами». Истинная суть откроется нам с вами. Только мы будем знать, что здесь на их миллиарды мы воссоздаем первое литературное произведение человечества. Я расскажу эту первую историю, чтобы помочь нам пережить трудные времена.

– Какую историю?

– Эпос о Гильгамеше.

Помощник Лонштейна принес еду, и в воздухе завитал аромат спокойствия и сытости. Два горячих сэндвича из полбяного хлеба с орехами и сыром, бутылочка органического кетчупа и холодная банка ароматизированной газировки LaCroix с натуральным манго. Традиционный набор Керри для похудения, который избавлял его от мук настоящих диет.

Лонштейн, довольный, что угодил, поглядывал, как Керри ест.

– Думаете, вас не затронут масштабные катаклизмы? Наивное заблуждение. Капитализм окончательно распоясался, мир под угрозой. Впрочем, всему есть предел.

– Он движется к самоустранению, – сказал Керри.

– Как и знаменитости, – добавил Лонштейн. – Ведь массовая популярность тоже часть капитализма. Шаткая. Думаю, именно поэтому вы все такие ненасытные.

– Кто все?

– Элвис. Лиз Тейлор. Бардо. Брандо. Впрочем, под конец все корифеи объедаются.

Длинная сырная нить повисла у Керри на подбородке.

– Кажется, я должен сказать спасибо…

– Поймите меня правильно, я просто делюсь своими наблюдениями.

– Майкл Джексон без своих лекарств был бы просто расфуфыренным типом, – сказал Керри. – Он пытался удержаться таким способом.

– Что вы имеете в виду?

– Полтинник стукнул? Турне по пятидесяти городам? Глотнул фентанил – и танцуешь, глотнул пропофол – и можешь уснуть. Еще одно подтверждение.

– Не понял…

– Любую знаменитость рано или поздно укладывают в саркофаг, – отчеканил Керри. – А что можно сделать в саркофаге?

– Умереть?

– Но прежде попытаться выбраться.

– Тогда не будем откладывать, – воскликнул Лонштейн.

Левая рука Лэнни дрожала, глаза выдавали невротическую потребность в одобрении – Керри отметил это, но осознал гораздо позднее, прокручивая события в голове.

Режиссер сделал глубокий вдох и выдал до жути идеальную фразу:

– Ну-у-у, за де-е-е-ело!

Керри натянул черный комбинезон с оптоволоконными датчиками движения и передачи данных. В руках Керри держал очки дополненной реальности стоимостью в миллион долларов, одну пару из четырех, самое ценное приобретение TPG в сфере передовых развлекательных технологий. Очки ознаменовали собой качественный прорыв в технологии кинопроизводства: раз и навсегда разрешили проблему актеров на хромакее, которым не удавалось представить тираннозавра вместо теннисного мяча. В целом – если не обращать внимания на размер – очки напоминали солнцезащитные и должны были в реальном времени показывать отрендеренные сцены.

– Полное погружение, скачок от игры к реакции, – гордо отметила Лала, вынимая очки из упаковки. – Пожалуйста, не уроните.

Примерно половина оценочной стоимости очков приходилась на долю прогнозируемых доходов от порнографии.

Лазерный УФ-луч просканировал Керри с головы до пят, а мейнфреймы пересчитали данные в цифровой образ Морриса Симмонса, среднестатистического рекламщика, пустившегося в авантюрное путешествие. Черный комбинезон Керри превратился в шорты и поло Chicago Bears, из-под которого выпирало брюшко. Завораживающее и в то же время жутковатое зрелище. Предплечья раздулись, как куриные окорочка. Впервые за долгое время Керри рассмеялся: с него как будто свалился груз. Керри стал пританцовывать – сначала несмело, чтобы убедиться, успеют ли за ним рендерные движки, а затем чуть быстрее, не в силах сдержать восторг перед удивительной иллюзией. Когда длинные изящные пальцы неожиданно превратились в семейку венских сосисок, Керри оторопел. Он помахал ими у себя перед носом и уже собрался откусить одну, когда в наушниках раздался голос Лонштейна:

– Дружеская подсказка: ваши пальцы несъедобны.

– У меня слюнки потекли!

– Теперь вы сами убедились – у малыша безграничные возможности, – заметил Лонштейн, и пальцы снова стали пальцами. – Итак, начнем со сцены двенадцатой: «Вход в Бегемотию».

Павильон преобразился, каждая бежевая панель генерировала пиксели мерцающего чуда, голографического бегемотского Вавилона с терракотовыми домами внутри мощных городских стен. Потрясающая визуализация! Как будто каждый кирпич в городе обжигали на солнце. А потом Керри увидел бегемотов… Пружинистые туловища, выразительные глаза… Как живые, если бы не мультяшно милый облик. Это впечатляло. Керри пробирался сквозь толпу на рынке с клюшкой Dunlop 9 в руках, смотрел на опустевшие прилавки и не переставал восхищаться.

Первой записывали сцену сумасшедшей «черной пятницы». Бегемоты запихивали в сумки сушеные манго. Когда подъехала телега с новой партией, мелкие стычки переросли во всеобщую потасовку. Животные скрежетали гигантскими челюстями, бодались мощными черепами, забрызгали кровью раздавленные фрукты: максимально жестокая сцена насилия в рамках рейтинга PG[45]. Без сомнения, это голодные, очень голодные бегемоты.

Лонштейн отказался от традиционного сценария: TPG решил генерировать диалоги автоматически, чтобы сократить временные затраты на редактирование и избежать рисков, связанных с непредсказуемостью актеров и сценаристов.

– Не рановато ли для резни?! – прозвучал голос в ухе, так похожий на внутренний, только без вечных ноток беспокойства и напряжения, что Керри поверил, что сказал это сам.

Голос повторил реплику.

Керри комично изогнул бровь:

– Не рановато ли для резни?!

Получилось.

Под звуки фанфар, в точности как в кино, на рынок вошла бегемотиха в золотой короне, Королева бегемотов. При виде ее стражи, пятерых гвардейцев-бегемотов, толпа успокоилась.

– Товарищи бегемоты! – начала Королева неподражаемым голосом дамы-командора Джуди Денч. – Мы с вами братья и сестры. У нас общий враг… – Она дождалась, пока одобрительный гул толпы утихнет. – Кто наш враг?

– Королева гиен! – взревела толпа.

– Да! – бегемотиха покосилась в сторону пустых овощных ларьков. – Она ворует наши бесценные манго, загрязняет нашу воду. Она пожирает наших младенцев-бегемотиков. У нее в пасти столько плохих бактерий, что один укус приводит к сумасшествию!

– Именно, однажды она укусила меня, и наутро я проснулся женатым на официантке из коктейльного бара в Рино! – раздался с площади зычный голос.

Керри обернулся и увидел двуногого носорога, чья самодовольная поступь и красный галстук показались ему знакомыми еще до того, как бегемоты в один голос воскликнули:

– Носорог Родни!

Носорог был вылитым Родни Дэнджерфилдом, легендарным комиком из «Шоу Эда Салливана», которое Керри в детстве смотрел вместе с отцом и смеялся вслед за ним, совершенно не понимая шуток. Сорок лет назад в Вегасе молодой Джим начинал у Родни Дэнджерфилда на разогреве. Тот наставлял его, верил в него, наблюдал из-за кулис за его выступлениями, посмеивался над наивностью. Родни Дэнджерфилд… Человек, которого Джим любил и боготворил.

Человек, который умер пятнадцать лет назад.

– Родни?

– Оставайся на месте, Джим.

– Родни мертв.

– Ты на себя посмотри, малыш, – обиделся носорог.

Голос в наушнике пояснил:

– Мы запатентовали его сущность.

– Разве это возможно?

– Ага.

– Ни фига себе.

– Поговорим об этом позже. Хорошо? Раз… Два… Три…

Носорог Родни обвел взглядом поникших бегемотов и поделился своими мыслями:

– Разве я не предупреждал? Гиенам нельзя доверять. Им лишь дай повод похохотать!

Носорог указал на Керри:

– Этот парень спасет нас!

– Я?

– Да, мы ждали, когда ты придешь.

– Даже не думайте.

– О да.

– Не-е.

Родни повернулся к бегемотам, как к зрителям в комедийном клубе, поправил галстук и закатил глаза.

– Не все же мне ошибаться… – Носорог указал на клюшку для гольфа в руках у Керри. – Говорю вам, это он! Парень из Свитков Бегемотии.

Четыре верховных жреца-бегемота вынесли гигантский свиток с изображением дородного мужчины с коротким посохом. Пока Керри протестующе отмахивался, над гольф-клубом взошло солнце, и бегемоты пали ниц, уверенные в предназначении гостя.

Впрочем, и это показалось Керри малоубедительным, но он согласился ради возможности побыть еще несколько мгновений с Родни Дэнджерфилдом, пусть даже и в его зооморфной форме.

– Ты пришел спасти нас, – сказал Родни. – Ты отвоюешь чистую воду. И манго. И детей. С твоей помощью мы наконец-то заставим себя уважать! Ты со мной?

И еще до того, как в наушниках раздался голос, Керри все для себя решил.

– С тобой я готов идти куда угодно.

Весь следующий месяц Джим и Родни бродили в полумагическом павильоне по окрестностям Бегемотии. С грозным рыком они нападали на львов-мародеров. Родни спас Керри жизнь, яростно прикончив двух львиц и обратив остальных в бегство. Они стали командой: Керри ехал верхом на Родни, как на бронированном танке, отбивался от шакалов-садистов клюшкой для гольфа и шутил про первый в своей жизни столь удачный короткий матч. Потом они лежали в густой сочной траве у подножия холма и любовались полной луной. Каждый пиксел пейзажа напоминал кенийский Масаи-Мара. Керри прижался головой к пенопласту, уверенный в том, что это брюхо носорога Родни.

Ну и что такого?

Здесь все выглядело правдивым и настоящим в отличие от серого мира снаружи – с запада долетал густой пепел, на голливудских холмах начинался сезон пожаров. В павильоне дышалось легко. Керри понял, что не хочет расставаться с другом. Благодаря их дружбе жизнь – или ее подделка – обретала смысл. Оба посвятили себя возвышенной цели.

– Закругляемся, – донесся голос в ухо.

Холмы и небо, подернутое пеленой заката, исчезали на глазах. Керри оплакивал каждый затухающий пиксел, внезапно затихший птичий гомон.

– Почему мы остановились?

За односторонним стеклом, в диспетчерской, Лэнни Лонштейн и Лала Хормел обменялись многозначительными взглядами, и Лала сдержанно подняла вверх большой палец.

– Как скажете, босс.

Сотрудников попросили задержаться. Компьютеры жужжали в полной готовности исполнить любой каприз, зафиксировать мельчайшие детали встречи друзей, победивших смерть.

На пластиковом небе зажглись звезды, внизу в долине показались силуэты тысяч слонов.

– Немного перестарались, это бывает, – заметил Родни.

– Знаешь, я понимаю, что все ненастоящее, – сказал Керри. – Но, господи, как же я скучал по тебе, дружище.

Он прослезился.

– Так приятно слышать твой голос.

Носорог обиделся.

– Почему ты считаешь, что я не Родни? Может быть, именно так и живут знаменитости в наше время. Давай, не стесняйся. Позволь мне доказать, что это я. Спрашивай, что хочешь.

– Твой любимый автор пародий?

– Великий Джо Анцис!

– Мой самый удачный стендап, на твой взгляд?

– Восхитительный гребаный Крескин, малыш! Самое смешное из того, что ты делал. Жаль, что в Америке про него уже забыли.

– Прекрасно! Прекрасно! Впрочем, люди могли это погуглить.

Керри усиленно думал. Он хотел довериться этой машине и в то же время поставить ее в тупик. Нужно что-то интимное. О чем знают только они вдвоем. Непубличное… И ценное.

– Что ты сказал за кулисами Caesars Palace про секс после шестидесяти?

– Мне нужна чемпионка по минету, дружище!

– Откуда, черт возьми, ты это знаешь?

– Разница между человеком и компьютером постепенно стирается, малыш, – Родни нежно потерся рогом о плечо Керри.

Датчики комбинезона убедительно пульсировали при каждом прикосновении.

– Надо же, ты правда как настоящий, – воскликнул Керри. – Вот дела…

– Забавно, согласись? Жаль, твой отец не дожил до этих времен.

Камеры стрекотали на направляющих в ожидании ответа Керри. Некоторые из 3D-художников, зная, что случится дальше, встревожились и даже почувствовали себя виноватыми.

– Мне его не хватает, – сказал Родни. – Эх, Перси, старик. Он был уморительный.

– Мне кажется, последнее время он пытается дозвониться до меня.

– Дозвониться?

Керри почувствовал, как сбросил ношу. Голос дрожал.

– Да, он звонит на мобильный… В общем, как-то так. Я беру трубку. Он хочет рассказать анекдот, но после первых слов ничего не разобрать. Это началось после смерти мамы. В конце он совсем сник.

– У него просто были сбои, малыш.

– Глюки?

– Да, глюки, – ответил Родни. – Взгляни на слонов, вон там, внизу. Кто-то исчезает, кто-то появляется, пока мы говорим. Но все можно запостить и зафиксировать. Посмотри на звезды. На луну. Ты когда-нибудь видел такую четкую луну? У них многое получилось. – Родни сделал красноречивую паузу. – Прямо как у твоего отца.

Керри прослезился.

– Показать тебе еще один маленький глюк? – спросил Родни с озорным блеском в глазах.

Он встал, повернулся и приподнял лоскут, которому отводили роль хвоста.

– У меня нет задницы! Меня оставили без задницы! Каждый день я съедаю половину своего веса, и мне нечем срать.

Они снова вместе, два преданных друга. Их смех разносился по павильону, отдавался эхом. Казалось, так будет всегда. Компьютеры смотрели и слушали, стараясь не упустить ни малейшего шороха.

Керри и Родни бродили по цифровой саванне, как Гильгамеш и Энкиду, и делились воспоминаниями. Лонштейн посмеивался над рассказами Керри о своем детстве – как попал в заложники к мальчику с игрушечным ружьем в Торонто, как в одиннадцать насиловал маленький зеленый коврик в родительской спальне и его застукали за этим занятием.

Расставаться с Родни стало тяжелее. По ночам Керри лежал в гостевом номере на аскетичной кровати, смотрел CNN и сомневался в реальности событий на экране.

На пост президента баллотировался миллиардер, игорный магнат. Предвыборная борьба велась методами клеветы и оскорблений. Кандидат жил в двухуровневом пентхаусе в высотке в Вегасе и там же содержал целый этаж проституток. Ничего предосудительного с точки зрения законов штата Невада… Пока мужчина не психанул и не распустил руки. Один судебный процесс превратился в десятки, из прошлого возникали все новые женщины, снимки синяков на шеях и сломанных носов, истории удушения до полусмерти. Запугивание потерпевших и их родных. Однако снимки и интервью, вместо того чтобы поставить крест на карьере, лишь подогрели интерес к кандидату. Избирательный штаб нашел общий язык с защитой: женщин признали ленивыми миллениалками, неспособными адаптироваться к возрастающим требованиям профессиональной среды. Рейтинг кандидата подскочил.

В это же время в New York Times вышла статья о том, что военные летчики зафиксировали сближение со сверхсовершенными НЛО, что в многочисленных правительственных сооружениях в окрестностях Лас-Вегаса хранятся обломки тарелок и неизвестные науке странные металлы. После небольшого обсуждения в Twitter история затерялась на фоне себе подобных. Новостные события – фарс из мешанины жанров и невразумительные сюжеты – стали давить на психику. Разве могли они сравниться с тем, что происходило в павильоне? С комедийным шедевром, глубина образов и сюжетов которого окрыляла и побуждала к размышлениям гораздо больше, чем то, что в последнее время Керри считал реальностью.

В павильоне время ведет себя странно.

Дни кажутся месяцами.

Времена года сливаются в одно целое.

Солнце клонилось к закату.

Друзья разбили лагерь у маленькой речки и развели костер. Керри давно уже забыл про сценарий и предвкушал близкую и безоговорочную победу. Вместе они одолеют королеву гиен. Больше никто не посмеет нарушить сон младенцев-бегемотиков. Они вернут рыбу в водоемы и манговые рощи. А вдобавок побьют рекорд летнего кинопроката.

Поразительное единство эго и самости. Керри мечтательно засмотрелся на саванну, над которой сгущались вечерние сумерки, как вдруг услышал возбужденные смешки.

– Похоже, у кого-то вечеринка…

– Тсс! – Родни озадаченно пошевелил крохотными ушами и прошептал: – Мне ли не знать, что такое вечеринка, малыш. Это не вечеринка, поверь мне.

Мерзкие смешки гиен заполняли каждый уголок павильона. Программисты, словно тюремные психиатры, наблюдали сквозь одностороннее стекло. Несколько месяцев они писали код для этой сцены и теперь ждали, что победит, – инженерный разум или человеческий. Осталось только перегнать и вложить данные в мейнфреймы.

Гиены сверкали глазами из зарослей. В янтарных радужках посреди бездонной пустоты плясали огоньки костра.

Две пары глаз.

Пять.

Семь.

Из темноты выросли восемь слюнявых гиен, с коростой и пятнами засохшей крови на шкурах. Что Лонштейн дал, то и взял – в знак почтения к первому Гильгамешу, потрясенному смертью Энкиду.

– Родни! – воскликнул Керри, не слушая голос в ухе.

Гиены хлынули со всех сторон потоком скрежещущих зубов и меха.

Родни, верный до конца, вскочил на ноги и принялся размахивать огромным рогом. Он расколол череп одному зверю, хмыкнув: «Упс!» Другого с шуточками подбросил в воздух:

– И это все, на что ты способен? Из тебя боец как из розового фламинго!

Две гиены, приняв вызов, запрыгнули Родни на шею. Они царапали ему глаза, кусали за уши. Керри во все стороны размахивал клюшкой для гольфа, стараясь отогнать хищников, но их только прибывало. Они наскакивали на Родни, впивались клыками в его мягкий живот, разрывали кишки. Кровь брызгала в свете костра. Керри рыдал, взывал к судьбе и к диспетчерской.

– Что, б, происходит? Это уже слишком!

Лэнни Лонштейн упивался собственной гениальностью. Он знал, что в финальной сцене Джиму будет страшно, но сейчас, затаив дыхание, наблюдал, как тот борется за жизнь, поверив в реальность происходящего. Что бы он ни делал, но нарратив требует одного: Родни погибнет, а Джим останется в живых, но уже никогда не будет прежним.

– Меня! Возьми меня! – закричал Керри так искренне, что никто не посчитал бы банальностью эту придуманную на ходу реплику.

Цифровые движки почуяли приближающуюся кульминацию.

– Продолжайте, – Лонштейн поручил программистам выпустить тринадцатого зверя и на этом завершить сцену.

Жуткое гигантское чудовище внезапно выскочило из-за спины. Королева гиен – не клыки, а ножи для стейка, демонический взгляд, реалистичный настолько, что Керри намочил комбинезон. Гиены пировали на бедном Родни, и чем громче они гоготали, тем сильнее нарастала печаль, пока наконец не хлынула, как разлившаяся в паводке река, на руины, отделяющие переживания в павильоне и мир за его пределами.

Гиены постепенно исчезли.

Носорожья форма Родни лежала в траве, истекая кровью. Дыхание участилось, взгляд больших выпученных глаз изо всех сил цеплялся за жизнь.

– Родни, – прошептал Керри, поглаживая кусок пенопласта, который считал телом своего друга.

Звуки собственного голоса вернули его на много лет назад, в палату больницы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, где лежал Дэнджерфилд, жадно глотая воздух так же, как и сейчас. Керри наклонился и подарил другу последнюю шутку:

– Не волнуйся, Родни, я расскажу всем, что ты и в самом деле гей. Общество больше не осуждает такие вещи.

Аппараты загудели, прибежал медперсонал. Дэнджерфилд зашевелил губами: хотел что-то сказать, но не смог.

Носорог Родни сомкнул веки.

Его туловище растворилось.

Звуковая дорожка постепенно затухла.

Шелест травы исчез, остался лишь чистый гул кондиционера.

– Где Родни? – возмутился Керри. – Верните его.

– Нельзя. – В ухе прозвучал голос, похожий на собственный.

– Верните его, или я не буду сниматься.

– Он умер, – холодно отчеканил голос.

– Верни Родни!

– На этом все, – сказал Лонштейн. – Огромная потеря.

– Не-е-т!

– Джим, это гениально.

– Я требую вернуть Родни.

– Он ушел, – повторил голос в ухе. – Он не вернется.

– Тогда я тоже ухожу.

Керри потянул за камеры на шлеме, по сто тысяч долларов за прототип. Отодрав, он бросил их на землю, растоптал на мелкие кусочки, прыгая по пластиковому мусору и проводке, как ребенок по замку лего.

– Верните Родни. – Керри постучал по очкам. – Я хочу его увидеть.

Стук отразился на других камерах.

– Эти я тоже испорчу!

Камеры зажужжали совсем рядом.

– Я тебе не обезьяна, – произнес голос в наушнике откуда-то из глубины, настолько пугающий своей правдой, что Керри изменил фразу. – Я не марионетка!

– Держи себя в руках, – сказал другой голос, принадлежащий Элу Спилману II.

– У меня все под контролем.

– Ты ведешь себя как псих.

Зря он подлил масла в огонь.

Керри вскочил и потянулся к камерам оснастки, кластерной технологии стоимостью десять миллионов долларов, защищенной законом больше, чем он сам.

Двери павильона распахнулись.

Вошли Винк и Эл, Лэнни и Лала, а за ними Сэтчел Леблан с шампанским в хрустальных бокалах на серебряном подносе.

– Что, б, происходит?

– Поднимем за тебя бокалы.

– Почему?

– Хороший улов, – объяснил Лонштейн. – Мало кому удавалось загрузить так много и так быстро. Инженеры получили все необходимое для бегемотов. И для всех сиквелов.

– Сиквелов?

– Если вы согласитесь.

– С какой стати я должен соглашаться?

– Потому что квантовые компьютеры – это чума! – сказал Лонштейн с жалкой попыткой изобразить пируэт Маски.

– Офигеть, – пробормотал Керри.

– И потому, что мы сможем направлять вас, – сказала Лала. – Этот фильм только начало, нас ждет еще множество проектов.

– Я не хочу, чтобы меня направляли.

– Джимми, выбор – это иллюзия, – сказал Винк. – Все и так уже ясно. Это предложение, возможно, самый правильный выбор в жизни. Он обеспечит тебе вечное процветание. Будешь первым актером, свободным от пут времени.

– Искусственный интеллект принимает лучшие решения, чем тысяча гениев в аналитическом центре, – сказал Эл. – А счастье и успех? Все сводится к принятию решений.

– Texas Pacific Group хочет вам помочь, – сказала Лала. – Мы направим ваш бренд туда, где он будет регулярно приносить доход.

Павильон вдруг заполнился образами потенциального Джима Керри, навечно тридцатипятилетнего, гораздо более счастливого, свежего и привлекательного, чем настоящий Джим Керри. Он изумленно смотрел на свои цифровые сущности. Вот он плавает на яхте около Нантакета с Опрой, Томом Хэнксом и Обамами. Все они молоды, все смеются над шуткой, которую он только что отпустил. Играет в сенсорный футбол с молодыми Бобби и Джеком Кеннеди в Хианнисе, забивает гол «ножницами» в финале Кубка мира, плавает с косатками у Мауи, главная самка выпрыгивает из воды и парит над его головой. Керри протягивает руку и гладит ее нежное брюхо, как в «Освободите Вилли». Последний образ затмил собой остальные: павильон стал Афинами, терраса горной виллы выходит на идеально восстановленный Парфенон. Керри увидел свое параллельное «я» в свободно ниспадающей тоге. Лучи древнего солнца из его подтянутого живота сияют мощью тысяч энергетических сфер Атлантиды.

– Парфенон великолепен.

– Джим Керри возместит весь ущерб, – сказал Эл. – Пассивный доход, приятель.

– Историческая сделка, – добавил Винк. – Деньги потекут рекой. И это еще не всё.

Павильон превратился в будущую церемонию «Оскара». Керри сидит в зале, Дэниел Дэй-Льюис на сцене распечатывает толстый конверт и объявляет, что премия за лучшую мужскую роль присуждается…

«Говнюки», – подумал Керри.

Осязаемо реальная картинка.

– Джиму Керри, – произносит легендарный актер.

Ни тени удивления – напротив, понимающий взгляд, радость и облегчение на лице, как будто наконец исправили серьезную ошибку и мир стал более комфортным местом для жизни. Керри обернулся и увидел радостные лица, динамики затрещали от бурных оваций.

Дэниел Дэй-Льюис дважды постучал кулаком по сердцу.

Боженьки, какая услада.

Одобрение, возносящее на вершины блаженства.

Керри пошел навстречу Льюису, гормоны счастья заполнили каждую клеточку тела, но как раз в тот момент, когда он занес ногу, чтобы подняться на сцену театра «Долби», мираж исчез.

– Это еще не реальность, – пояснил Винк. – Просто красивый сон.

– Что я должен сделать?

– Мы уже собрали все твои данные. Просто скажи да. Они закончат этот фильм. И следующий. А ты… Ты сможешь немного передохнуть. Рисованием заняться.

– Я актер, – засомневался Керри. – Как я позволю компьютеру делать мою работу?

– Бери пример с Джеффа Кунса, – сказал Винк. – Парень никогда не рассчитывал, что его воздушные собачки будут жить вечно.

– В Вегасе сносят статуи Элвиса, – сказал Эл. – Детям наплевать, кто он такой. Тебя это не коснется. Ты будешь существовать вечно.

Вечно. Звучит привлекательно.

Керри представил, как его цифровая сущность летит во Вселенной, выставив кулаки вперед, как Супермен, элегантно взлетает к альфе Центавра, огибает квазары и туманности, пока, наконец, не оставляет за собой предел мечтаний всего сущего.

«Вечно. Какое прекрасное слово», – подумал Керри.

– Ты сохранишь себя для дочери, внука, его детей.

– Больше никакой борьбы, – сказал Винк.

– Никаких звонков по утрам.

На смену сцене «Оскара» пришло еще более заманчивое видение: спальня Керри на Колибри-роуд, безмятежная ночь, никакого шума от стройки. И в центре композиции – кровать.

Его мягкая любимая кровать.

– Дом, – сказал Винк. – Ничто не заменит это место.

– Отдохни, расслабься, – сказал Эл. – Ты сможешь работать, когда захочешь, в любое время, как прежде.

– Но не ставь подножки будущему.

На кровати появился Джим Керри, как две капли воды похожий на того, что стоял в павильоне, закутанный в его же халат, с умиротворенным выражением лица.

Такой счастливый!

Такой гармоничный.

Нет, это жестоко. И невозможно устоять.

Керри почувствовал удивительное единение, когда призрак поманил рукой к себе. Нерешительно шагнул вперед, восхищаясь работой 3D-художников. Лицо – его лицо. Глаза – его глаза. Они стояли рядом, освещенные лунным светом, и плавно перетекали друг в друга. Исчезала разница между виртуальным и реальным, обе версии шептали в унисон: согласен, согласен, согласен. Хлопковое одеяло выглядело таким же уютным, каким Керри помнил его, огромный матрас, манящий, как и всегда…

Измученный Керри упал, глубоко, почти молитвенно вздохнув.

Глава 13

«Пожар! Пожар! Пожар! Немедленно покиньте помещение».

Керри проснулся вроде бы дома и в своей постели.

Иофиилы съежились в дверном проеме ванной.

– Шув! Ко мне! – скомандовал Керри на иврите, всматриваясь сквозь жалюзи в желтую дымку.

Собаки нехотя подошли.

Эвкалипт загорелся и упал на беседку у бассейна, крыша вспыхнула.

– Проверить угрозы, – приказал Керри дому.

«Пожар в помещении. Температура воздуха снаружи шестьдесят пять градусов. Немедленно покиньте помещение».

– Пожары никогда не доходят до Брентвуда.

«Соседние дома горят».

– Огонь не перекинется через ущелье.

«Мы считаем иначе».

Цифровая женщина всегда говорила только от первого лица в единственном числе. С чего бы вдруг этот переход ко множественному? Откуда ей знать про другие дома? Неужели эти полуразумные системы безопасности рассказывают друг другу секреты знаменитостей? Керри встал, хрустнув коленями, накинул халат и зашагал по коридору. Ротвейлеры трусили рядом, в окнах плясали алые блики. Выглянув наружу, Керри убедился, что ущелье горит: пламя вздымалось на шесть, девять метров, дьявольский ветер рассыпал на лужайке во дворе горящие угольки.

Керри открыл дверь.

Кожу обдало потоком жара, занавески задергались, как музыканты на сцене. Керри вышел во внутренний дворик. Мир как будто превратился в парную. Керри подавился жгучим воздухом, натянул футболку на рот и нос и опустился в шезлонг из кедра. Пожар впервые подошел так близко. Особняк олигарха скрылся в огне, жадно глотавшем кислород у подножия, и извергал огненные фонтаны. Тракторы и буровые установки, изводившие Керри по утрам, плевались пламенем. Мобильная связь пропала, но Ави Аялон написал СМС, что эвакуировал Джейн и Джексона из Лорел-Каньона и что полиция и пожарные перекрыли дороги в Брентвуд; Ави советовал взять «Рендж-Ровер» и двигаться на север, где они встретятся.

«Передай Джейн, что я ее люблю», – ответил Керри, но сообщение не ушло.

Внизу, у русского дворца, бензовоз встретился с пламенем, его шины лопнули за секунду до взрыва бензобака, выбившего стекла на северо-восточной стене особняка.

– Как красиво! – завороженно прошептал Керри.

Не следует вмешиваться в природу, нужно убрать бельмо на ее глазу, очистить землю и вернуть ее диким тварям.

С северной стороны исходило бледно-абрикосовое сияние, в округе полыхали гигантские костры, безупречно отрендеренные. Из какого-то пылающего дома доносилась музыка. Арпеджированные аккорды наполняли ночь скорбным величием; звуки напоминали партитуру Филипа Гласса. Последнее, что запомнил Керри, – геодезический купол в пустыне, где он готовился к цифровому сну. Вдруг Винк и Эл погрузили его в фильм-катастрофу? Реально ли происходящее? Керри разблокировал айфон и открыл Twitter: лента новостей пестрела сообщениями о бедствии.

Пожары вышли из-под контроля.

Пламя локализовано только на пяти процентах территории.

Новый тренд #FireSelfie набирал обороты. Люди пытались перещеголять друг друга, запечатлев свои наадреналиненные физиономии в непосредственной близости от огня. Они рисковали, многие исчезали в дыму, и все это ради совершенно незнакомых людей.

Восточный ветер бушевал, раздувая огонь в центральном ущелье до восемнадцати метров. Тлеющие угли летели через лужайку над домом Керри. Пепел покрыл его руки. Керри посмотрел на свое отражение в стеклянных дверях. Пепельные хлопья припорошили волосы и плечи, и казалось, что за стеклом стоит его состарившаяся версия – Джим, седой от времени. Он усмехнулся, представив, как ветер, перемешанный с пылью, уносит его вдаль. Он спокоен, он владеет собой, он бесстрастный, почти как буддист. Смерть, где твое жало после работы над ролью Мао, глубокого погружения в исторически сомнительные, но все же ужасающие документальные фильмы? Более того, Керри пережил извержение Везувия.

Увы, все не так.

От безмятежности не осталось и следа, когда из огненной тучи выскочила пума и, обнажив клыки, пятиметровыми прыжками устремилась к Керри. Внутренняя гармония растворилась в крике. Оскалив пасти, Иофиилы бросились на защиту, сплелись в клубок из когтей и мускулов, как вдруг огненный смерч вырвался из гигантского русского дома и двинулся к особняку «Колибри».

– Шув! – крикнул Керри.

Собаки не реагировали.

– Шув! – повторил он, но ротвейлеры не слышали, сомкнув на шее пумы стальные челюсти.

Даже предсмертные конвульсии большой кошки не заставили их ослабить хватку.

В отчаянии Керри отдал единственную команду, способную перепрограммировать инстинкты:

– Ахава!

«Любовь» на иврите.

Сработало.

В животных, как и в человеке, закодирована память о материнской любви.

Иофиилы бросили раненую кошку и помчались к большому дому, но огненный смерч набирал скорость. Он догнал их на полпути.

Керри забежал внутрь. Первая мысль о себе, вторая – о своей уникальной коллекции. Его «Пикассо», одна из картин гитарной серии, культовая работа кубизма, представленная на Арсенальной выставке в 1915 году. И «Вспышка в Неаполе» Баскии. Великолепный «Аллиум» Хокни.

«Нужно спасти состояние», – пронеслось в голове, и оговорка по Фрейду удивила и даже шокировала Керри.

Состояние? Неужели это то, ради чего он работал? Керри подправил мысль, наделив ее более благородной мотивацией: нужно спасти культурное достояние.

Но сам себе не поверил. Первый вариант звучал убедительнее.

Домашняя студия включила «Похоронный марш Зигфрида» из «Гибели богов». Таким образом система безопасности, чувствуя, как плавятся ее пластиковые детали, решила попрощаться. Медные духовые и струнные набирали мощь, и Керри вспомнил про свое сокровище, ценность которого превышала все остальное: трость Чарли Чаплина, которую он приобрел на аукционе в 1995 году, получив гонорар за «Бэтмена навсегда».

Трость стала его талисманом, доказательством, что он наконец-то пробился, грела ему душу.

Чаплин был для Керри намного больше, чем ярким впечатлением, он был его учителем. Он показал, что любую обыденность – поцелуй или булочки – можно преобразить, наполнить волшебством. Чарли Чаплин умел превращать гусениц в бабочек. Он не бежал от правды, а показывал жизнь такой, как она есть, высмеивал ее. Он катался на роликах с завязанными глазами по пустоте, как планета, которая кружит над черной дырой. Он снял фильм про рабочего на заводе, которого засосал станок, пропустил через винтики и шестеренки, он критиковал эпоху, которая превращала людей в вещи. Чарли Чаплин сражался с жестоким миром… чем? Не шпагой, не пистолетом. Тростью. Изящная жестикуляция, жезл маэстро. И в этот момент Джим Керри хотел спасти только ее, трость Чаплина, – пусть простят Хокни, Пикассо или Баския.

Керри вбежал в гостиную, не обращая внимания на обжигающий зной, схватил хрупкий предмет с люцитовой подставки, прижал к груди и направился к выходу. В этот же момент самая высокая плачущая ива со страшным грохотом проломила крышу. Опорные балки рухнули, и Джим Керри застрял в ловушке между опрокинутым стеклянным столом и гнездом из горящих ветвей.

Он крепко прижимал к себе трость. Он еще верил в то, что выберется, выползет к своему джипу, надежно припаркованному на улице. Пламя разгоралось. Центральная система кондиционирования, настроенная на поддержание внутренней температуры в двадцать градусов, включила генератор и послала последний поток воздуха, превратив разрушенный дом в настоящий ад. Керри стал торговаться с мирозданием о своем спасении.

Он каялся и клялся. Он забудет про все мирские удовольствия. Он откажется от каких бы то ни было развлечений. Он сменит имя на Франциск или Симон Петр. И если мироздание захочет наделить его какой-нибудь способностью или даром, например исцеления больных или понимания птичьего языка, чем-то, что выделит его в новой сфере деятельности (а также, возможно, даст последователей – не нужно толпы, просто преданных поклонников), он покорится его воле. Конечно, он не смеет настаивать, но будет признателен.

«Спаси меня, – молился он, вжимаясь в пол. – Пожалуйста».

Огонь усилился; крыша шипела и стонала.

Глазные яблоки пеклись, как в духовке.

При входе что-то взорвалось.

«Масляный бак, – подумал Керри. – Ну вот и все…»

Керри закрыл глаза, как моряк, ныряющий в бездну, в ожидании последних образов, финала повествования, но они почему-то не приходили.

Вот она какая, смерть… медленный дрейф в ничто.

Затем, как и положено героям мифов и кино, он услышал спасительный голос. Женственный и бесстрашный, нежный, но с металлическими нотками, прохладное мокрое полотенце на воспаленный разум. Голос пропел сладчайшую из песен, его имя:

– Джим? Джим Керри?

Это бред? Он навоображал себе ангела с небес, который погрузит в великое забвение?

– Да… – испуганно всхлипнул Керри. – Я здесь…

– Где вы?

– Я в новом солярии, – попытался он пошутить в последний раз, глядя сквозь дыру в потолке. – Вы его не пропустите.

Затем сквозь дым и удушающую вонь горящего пластика он увидел «Дочерей Аномии» – элитную ультраправую группировку военных ветеранов. Каждая осталась без ноги или руки. Теперь они пришли вызволить его из его мира.

– Мой дом, – пробормотал Керри в бреду, когда самая рослая спасительница отодвинула обеденный стол впечатляющим силовым приемом. – Мой дом!

– Забудь.

– Мои вещи…

– Радуйся, что твоя ноша облегчилась.

– Вы кто?

Керри крепко прижимал к груди трость Чаплина и ломал голову, кто эти женщины в респираторах и алюминизированных огнезащитных костюмах.

– Мы – ДоА.

– «Дочери Аномии»?

– Расслабься.

На Керри надели респиратор, подняли за руки, за ноги и вынесли из могилы в холл. Он смотрел, как у них над головой по потолку стелются волны огня, как играют всполохами на титановых конечностях. Затем на улице Керри увидел безумный танец огненного торнадо, уносящего в ночь несметное количество тлеющих угольков, словно эгоистичные молитвы городских жителей.

«Добрый Боже, пожалуйста, убери с моих бедер целлюлит – мне нужно быть готовым к скорому приходу пляжного сезона».

«Господи милосердный, сделай так, чтобы я мог летать частными рейсами до конца своих дней и быть ближе к Тебе…»

«Дочери Аномии» вынесли Керри через главные ворота на Колибри-роуд и положили в «Хамви»[46], гибридный автомобиль, приобретенный у редакции журнала Soldier of Fortune. Керри вздрогнул, когда женщины расстегнули молнии на костюмах. «Дочери» оказались бритоголовыми. Сильные руки в оливковых безрукавках, широкие мощные плечи, как у олимпийской волейбольной команды. Даже протезы выглядели очень современными, почти что идеальными.

Одна из женщин прикрыла Керри огнезащитным одеялом, другая сняла с него халат и воткнула шприц в левую ягодицу.

– Что это? – спросил Керри, внезапно окутанный сладостным дурманом.

– Немного счастливого коктейля, натуральный продукт с маковых полей каньона Топанга, – сказала женщина, делавшая укол, Вирсавия Бреннер.

Она вступила в ROTC[47] во время учебы в Гарварде по доброте душевной, чтобы подготовиться к политической карьере, потом в качестве «зеленого берета» боролась с ИГИЛ в Ираке и пришла к выводу, что терроризм – это новое волонтерство.

По телу разлился покой. Машина с визгом уносила Керри от дома, рация мониторила полицейские и пожарные частоты.

– Гетти, б, горит!

– Бензовоз на Бонхилл, бензовоз на Бонхилл…

– У меня тут тридцать человек заблокированы…

Когда «Хамви» выехал на бульвар Сансет, рация затрещала отчаянными криками. Задние фары перед ними растянулись на тысячу безнадежных метров, исчезая вдалеке в красной дымке Netflix. Легкие Керри пылали. Его вырвало пепельной слизью. Титановая рука протянула бутылку воды. Керри взглянул на нежное лицо и блестящие миндалевидные глаза здоровенной коммандос Салли Мэй, которая до этого была мужчиной по имени Сальваторе Маринелли и прожигала жизнь на собачьих бегах, а теперь обрела себя в органическом садоводстве и этичном грабеже банков.

– На, пососи, – игриво подмигнула Салли Мэй.

Полиция на бульваре Сансет поддерживала порядок изо всех сил: укладывала петарды с магнием и объясняла жилистой блондинке, с головы до пят одетой в «Фенди», что, пусть она и королева арахисовой пасты Jif, ей придется переждать это с остальными.

– Кому, б, сейчас легко?..

Впереди семья бросила свой «Субару», отец тащил чемоданы, мать – плачущего младенца, маленький мальчик размахивал игрушечным световым мечом, как будто хотел защитить их всех. Женщина заслонила рукой глаза ребенку, когда сзади неожиданно подскочил мужчина, одетый только в сумку IKEA с отверстиями для рук и головы. Он сжимал мошонку, как клоунский рожок, и кричал «Гугу! Гугу!», лавируя между машинами. Люди на мгновение забыли о своем незавидном положении и потянулись за телефонами. Они снимали сморщенные стариковские гениталии и выкладывали в соцсети, перегружая своими снимками и без того нагруженную спутниковую систему. Воздух на мгновение застыл, прежде чем устремиться вверх по откосу, где пламенные языки набирали высоту и силу. Керри метнул взгляд на мотель «Брентвуд» на другой стороне улицы. В окнах мелькали постояльцы, кто-то одевался второпях, названивал близким, которых предал всего лишь несколько минут назад, другие в ужасе смотрели на закат. На улице, как в гигантской горелке Бунзена, взметнулась струя фиолетового пропанового пламени. По машинам прокатилась ударная волна.

– Это газопровод, – сказала Уиллоу, дочь дальнобойщика из Западной Вирджинии.

Уиллоу вступила в морскую пехоту, чтобы выплатить кредит за обучение, дважды спасала свое подразделение в Фаллудже, потеряла правую ногу, подорвавшись на самодельной взрывчатке, и присоединилась к «Дочерям», когда семья обанкротилась, оплачивая ее медицинские счета.

Крошки пылающего асфальта дождем застучали по крыше «Хамви».

– Черт, – вырвалось у Карлы, удивительно красивой темнокожей женщины, дочери сержанта и выпускницы Вест-Пойнта, которая каждое утро читала наизусть «Илиаду», одновременно делая сто отжиманий на одной руке.

Карла потеряла левую руку после минометного обстрела афганцами, после чего ее боевая карьера закончилась и началась клиническая депрессия. Карла познакомилась с Вирсавией в Twitter и, выслушав рассуждения молодой женщины, поняла, что все еще хочет жить и что может вместе с другими послужить американской мечте, подготовив политическую систему к неизбежному уничтожению. Все умрут.

Предсмертные крики, люди, охваченные пламенем в своих машинах, бедлам и хаос. Те, у кого хватило лошадиных сил, устремились к разделительным полосам и тротуарам.

Пикап «Форд» на гигантских колесах снес ряд парковочных счетчиков, как кегли для боулинга. Карла присоединилась к дерби, помяла «Киа» прямо перед ними и продолжала командовать.

– Вирсавия. Световая граната. Между «Юконом» и той «Сентрой».

Вирсавия вытащила чеку зубами. Мягкие розовые губы на фоне темной боевой стали, беззаботная грация, с которой Вирсавия швырнула гранату из бокового окна… Керри был в восторге.

– Мы предпочитаем нелетальное оружие, – сказала Вирсавия, когда они расчистили путь и рванули. – На войне ходишь бок о бок со смертью, это утомительно.

По пути в Кентер Вирсавия засыпала упрямый «Мерседес» резиновыми пулями двенадцатого калибра, раскрошив заднее стекло, а Карла «Хаммером» буквально раздавила «Киа».

– Господи! – воскликнул Керри, испуганный и сбитый с толку. – Что вы делаете?

– Серьезно хочешь знать? – отозвалась Салли Мэй. – Мы тебя похищаем.

– Во время пожара?

– А что? Ворота нараспашку, двери открыты. Надо использовать любой подходящий кризис.

– Но почему я?

– Потому что ты нам нравишься, Джим. Даже очень.

– Вы похитили меня, потому что я вам нравлюсь?

– Мы уже выяснили, что при правильном подходе похищение становится положительным опытом для всех участников, – ответила Вирсавия. – Мы начинали с ребят из Кремниевой долины. Надо же было позаботиться о себе: мы заслуживаем лучшего в области протезирования. Заодно мы выражали протест бесцеремонному вмешательству техногигантов в нашу частную жизнь.

– Сначала все шло как по маслу, но потом мы от них ужасно устали, – сказала Карла, уклоняясь от «Вольво». – Младенцы с непомерными запросами. Дотронешься до них – и сразу вопят. Заклеишь им рот изолентой – у них психическая травма. Потом дрожат и писаются.

– Приходилось их связывать, но ничего хорошего не вышло. Статусные парни ненавидят, когда их трогают, – добавила Салли Мэй. – Некоторые так волновались, что не могли исполнить свой долг.

– Исполнить свой долг?

– После того как капитализм сожрет сам себя, придется наращивать рождаемость, – пояснила Вирсавия. – Для этого нам понадобится хорошее семя. Вот такой, как ты, может посеять это семя.

Член под купальным халатом встал. Чтобы не лишиться рассудка в этом апокалипсисе, Керри мысленно переключился на своих брентвудских соседей. Скоро им придется покинуть дома. Куда они денутся, если все пятизвездочные отели забронированы? Говорят, пару лет назад некоторые останавливались в гостинице Ramada Inn и толкались из-за кусочков дыни и крошечных круассанов за континентальным завтраком. Эта картинка вернула Керри к действительности. Кентер остался позади, и возбуждение спало; затем они свернули в сторону Сан-Висенте, продравшись по разделительной полосе между пылающими коралловыми деревьями к загородному клубу Брентвуда.

«Хамви» с ревом проехал по щебенке на подъездном пути, затем по полю, расшвыривая куски дорогостоящей земли.

– Кажется, выбрались, – сказала Карла. – Это проселочная дорога в Топангу.

– Топанга?

– Там безопасно.

Из Сан-Висенте, уже охваченного огнем, тянулась колонна внедорожников. Они встроились в нее, проломив сетчатое ограждение клуба.

Керри прижался лицом к стеклу. «Основан в 1947 году» – поведала приветственная табличка и исчезла в огне. Пепел и угольки шелестели в багряном небе. Они обогнали внедорожник «Бьюик» с янтарными фарами; хромированная решетка отсвечивала красным. Рыжеволосая девчушка на заднем сиденье узнала Керри и радостно замахала руками. Какая трогательная искренность! Керри оскалился в ухмылке, зловеще нахмурился, и девочка, узнав Гринча, весело рассмеялась. Они пересекли поле для гольфа, затем дохлую канавку и, наконец, миновали песчаную выемку, в которой какой-то псих все еще играл, отчаянно пытаясь выбить мячик на траву и завершить игру. Керри повернулся посмотреть, кто это, и узнал человека, который был его агентом целых двадцать долгих лет. Эл Спилман II сражался с самой землей, бил и ругался, но каждый удар лишь закапывал мяч глубже в песок.

– Стойте, я его знаю.

– Кого?

– Того парня.

– Нет никакого парня.

– Остановите машину! – крикнул Керри.

Несмотря на разногласия, он все же переживал за Спилмана и желал ему добра.

– Ты, кажется, неверно понимаешь расклад сил «похититель – заложник», – заметила Карла.

Они вырвались из ловушки, но Керри еще долго смотрел на бедного Эла, пока его и проход, который они проделали, не скрыла черная дымовая завеса.

– Мы меняемся, – Салли Мэй опустила Керри на плечо свою титановую руку.

Керри почти ощущал, как эмпатия сильной женщины струится сквозь ее металлические пальцы.

– Иногда приходится оставлять людей в прошлом.

Рация захрипела, досадные помехи громыхали и стихали, разбивались на фрагменты и снова складывались – раз, другой, третий, – пока не превратились в благозвучнейшую мелодию из всех известных Керри, звуки, превосходящие своей целительной силой даже ту божественную тональность сольфеджио, которую он встроил в свою гипербарическую камеру.

– Поменяй частоту, – попросила Вирсавия.

Уиллоу переключила, но музыка лилась по-прежнему, словно сопровождала сияющий небесный диск, взошедший на западе.

Сначала все подумали, что это звезда, которую увеличивала капля дождя на стекле. Но легкость, с которой диск скользил по сторонам невидимого равностороннего треугольника… И его размеры даже на расстоянии – намного больше, чем у обычной звезды. И свет – не мерцающий, а пульсирующий.

– Что это? – спросила Вирсавия.

– Дрон? – предположила Уиллоу.

– Это гребаный гигантский дрон.

– Может, метеозонд?

– Колитесь! Проект «Синяя книга»? – воскликнул Керри. – Этот гребаный НЛО. Киборги-коммандос, пожары, звонки от мертвого отца, а теперь еще и гребаный НЛО? Кто все это придумал?

– Ты про кого?

– Не обращай на него внимания. Просто езжай.

– Это, наверное, TPG, – вдруг догадался Керри.

– Что такое TPG?

– TPG владеет CAA. Им принадлежит моя цифровая сущность. И, наверное, твоя. У них в пустыне сотня гигантских мейнфреймов. Они точно способны такое организовать!

– Мы, по-твоему, компьютерные персонажи?

– Разве нет?

– Нет, потому что пару часов назад мы вытащили тебя из горящего дома, засранец, – сказала Карла. – Мы, черт подери, живые люди. Мы страдали, проиграли, потеряли все и поэтому уже никогда не будем прежними.

– Наша боль доказывает, что мы настоящие, – сказала Вирсавия.

– Вы когда-нибудь чувствовали потерянные конечности? – спросил Керри.

– Не лезь, куда не просят.

– Но ведь знакомо, да? Фантомная боль. В ногах и руках, которых нет уже много лет. Иногда люди чувствуют то, чего нет.

– Вирсавия, сделай ему еще укол.

– А что, по-моему, он верно говорит.

В кармане у Керри завибрировал айфон.

– Дай мне его, – Салли Мэй увидела имя звонившего.

– Это Ник Кейдж, – объявила она. – Разрешим им поговорить?

– Не знаю, – задумалась Вирсавия. – Кейдж пропагандирует деспотические принципы патриархальной системы.

– А мне кажется, он классный, – сказала Карла. – И его глубоко экспрессивная манера игры прекрасно отражает безумие нашей эпохи. Бьюсь об заклад, он копирует актерскую технику Германии двадцатых годов. Он провидец.

– Согласна на все сто, – сказала Уиллоу. – Кейдж – это как Чарльз Йегер в драматическом искусстве. Он преодолевает непреодолимые, как считалось, барьеры.

– Ладно, ладно, – сказал Керри. – Отдайте мне телефон.

– Ты, чертов заложник, – сказала Уиллоу. – Не забывай, мы за тобой следим.

– Я вот что думаю, – сказал Керри, увидев голосовое сообщение от Кейджа. – Если TPG скупает цифровые сущности, у них, вероятно, есть сущность Кейджа, и они будут мучить нас, пока мы не ответим на звонок. Они будут забрасывать нас всякими гадостями. Они заберут тех, кого мы любим, и…

– Верните ему телефон, – сказала Салли Мэй, когда Кейдж снова позвонил. – Он пошел по второму кругу.

– Прекрасно, – добавила Карла. – Включи громкую связь. Всем сидеть тихо!

Салли Мэй нажала кнопку «ответить», и «Хамви» наполнился жуткой какофонией: Николас Кейдж весело напевал свою любимую рождественскую песню Do You Hear What I Hear?

Way up in the sky, Little Lamb! Do you see what I see?[48]

– Ник?

A star, a star, dancing in the night![49]

– Да, мы тоже это видим, – сказал Керри, посматривая на космический корабль. – Эта штука у нас прямо перед носом.

– Я видел это раньше, чувак! В своем воспоминании на семинаре в Малибу.

– Я знаю, Ник. Я же там был.

– Где ты сейчас?

– Прямо сейчас? Я с «Дочерьми Аномии».

– Феминистские коммандос? Чертовски круто!

– Ага, они ничего так. Правда, они меня похитили и везут в Топангу.

– Да ну, вы всерьез? – удивился Кейдж. – Топанга сейчас не каньон, а печь для обжига. Тебе там не место, если ты, черт побери, не керамический. А летающая тарелка? Я знаю этих парней. Видел их отвратительные змеиные рожи. Они гонялись за мной по всему миру, я купил десяток домов, чтобы спрятаться от этих мерзких ублюдков, но они все равно появляются. Всю мебель пришлось менять. Вонь несусветная.

– Ой, – вздохнула Вирсавия. – Он опять о себе.

– Разворачивайтесь! – рассердился Кейдж. – Кто бы вы ни были, разворачивайтесь!

– Да с какой стати?

– Слушайте, да, конечно, вы привыкли, что я играю колеблющегося персонажа, но это в кино. Сейчас вам не удастся меня отфутболить. По-моему, дело…

На другом конце трубки послышался шумный вдох, Кейдж с драматическим выражением лица попозировал перед зеркалом и продолжил эпическим голосом:

– …др-р-рянь! Власти не хотят меня слушать, поскольку недавно внесли в какой-то гребаный список за покупку метеорита на черном рынке. Я не выбирал это, понимаете? На меня взвалили тяжкое бремя. Это невыносимо…

Его голос дрожал, смягчая сердца «Дочерей Аномии».

– Приезжай ко мне, Джимми, – заключил Кейдж. – Все остальные пути ведут к смерти.

Горящие пальмовые ветви упали на лобовое стекло.

– А где ты, Ник?

– В твоем доме в Малибу.

– Что?

– Ты же сказал, я могу остаться здесь.

– Когда?

– Месяц назад.

– Я имел в виду на день или на два.

– Да? Ну, необходимость – мать-перемать изобретения. Приезжайте в Малибу. Двигайтесь по старой Сосновой тропе до Санта-Моники, а оттуда вдоль пляжа.

– Что за Сосновая тропа? – спросила Вирсавия.

– Система проселочных дорог к пляжу, – ответил Керри, знакомый с этим маршрутом со времен своего мимолетного, но счастливого романа с Памелой Андерсон летом 1996 года. – Раньше по этим дорогам влюбленные незаметно для борцов за нравственность уезжали из города.

– Скоро начнется прилив, – сказал Кейдж. – Вода защитит вас. Это ваш единственный шанс.

– Топанга горит, – подтвердила Уиллоу, проверяя в Twitter ленту пожаров.

– Тогда без вариантов, – признала Салли Мэй.

– Поторопитесь, – сказал Кейдж. – И удачи.

Они проехали дальше, мимо пылающего здания клуба и тлеющих палисадников. Затем повернули в сторону Балтик Пик и выехали на старую Сосновую тропу, по обе стороны от которой перепуганные жители поливали из шлангов лужайки и собирали ценные вещи. Доски и сваи на пирсе Санта-Моники прогибались под сотнями эвакуированных. Медики отбирали людей с ожогами; рестораны раздавали обеды. Опустевшее колесо обозрения все еще вращалось, пурпурный неон рассекал дым. Они проскочили полтора километра по Тихоокеанскому шоссе, а затем увидели перед собой окрестности Топанги. Даже Уиллоу, на счету которой было семнадцать убитых во время битвы при Фаллудже, ужаснулась при виде холмов, залитых ярким оранжевом светом.

– Чистый напалм, – вздохнула она.

Трасса стояла в гигантской пробке, пришлось идти пешком. Они выбрались из «Хамви» и, взвалив оружие и боеприпасы, побрели через пляж, тяжело ступая по песку, мимо бродячих собак и лошадей. Высокие пальмы на вершине откоса, объятые огнем, как факелы, освещали им путь.

Город корчился в страданиях… На полпути, не в силах противостоять волнам прибоя, Керри исчерпал свои силы и упал в изнеможении. Салли Мэй, свободный защитник университетской команды, могла выжать сто восемьдесят килограммов. Она взяла Керри на руки, он обхватил ее за шею, прижался щекой к большой груди. Закрыл глаза и почти погрузился в сон, но вздрогнул…

– Джорджи? – воскликнул Керри.

– С ней все в порядке. Она в Пуэрто-Рико с Лин-Мануэлем Мирандой.

– Откуда ты знаешь?

– Я подписана на их снэпчаты. А теперь расслабься.

Отблески огня, преломившись в титановом протезе женщины, светили в расширенные зрачки Керри, превращаясь в огромные оперенные крылья.

Сразу за Малибу они увидели причину гигантской пробки в северном направлении: там, где каньоны подступали к океану, столкнулись около шестидесяти автомобилей. Они гудели в предчувствии конца, и он не заставил себя ждать: бензовоз Exxon взорвался с таким грохотом, что лопались барабанные перепонки. Языки пламени расползлись во все стороны, еще раз поглотив автобус казино с застывшими в борьбе обугленными телами: искаженные от боли лица, немой крик, скрюченные в попытке выбраться пальцы. Добраться до океана – только и всего. Самые выносливые лежали вповалку у скал в верхней части пляжа. Всего в двух шагах от них океан разверзся: небольшой безопасный коридор с мокрым песком бросил вызов пламени. Бухгалтеры, сантехники, школьные учителя и художники – вода забирала мертвых, превращая их своей разрушительной силой в обычный сор. Керри вцепился в Салли Мэй, которая несла его по берегу, и видел среди погибших людей из своего прошлого – волны накатывали и уносили их прочь.

Свернувшись крючком, в костюме цвета хаки и коричневом галстуке лежал дядя Джим, в честь которого его назвали. Дядя-ювелир, который подарил Керри на первое причастие перочинный нож с гравировкой – древней присказкой «И это пройдет».

Волна накатила и отступила.

Фитнес-гуру Ричард Симмонс в шортах и майке конца восьмидесятых с американским флагом, наполовину занесенный песком, с пакетом пончиков в сахарной пудре.

Волна накатила и отступила.

Еще одно тело, животный страх в глазах, платиновый парик болтается на заколках в волосах. Хелена Сан-Висенте. Вода накрыла ее и унесла прочь.

Прежние религиозные убеждения вытеснили позднейшие экзистенциальные раздумья. Губы Керри внезапно зашептали молитву, которой он научился у монахинь:

– Радуйся, Мария, благодати полная…

Глубоко в душе Керри еще верил в волшебство этих слов, в то, что девственная мать арийского бога-человека защитит и убережет его. Керри молился с мучительной надеждой, принимая «Дочерей Аномии» за аватаров ангелов и размышляя, зачем разуму встроенная программа веры в душу. Он читал молитву много раз, пока Салли Мэй тащила его по душераздирающему пляжу.

Впереди замелькали огни колонии Малибу, в том числе огни его дома. Николас Кейдж нес вахту на террасе второго этажа и увидел их в бинокль. – Давайте, подтягивайтесь! – воскликнул он, взмахнув своим выстраданным средневековым мечом. – Забудьте все, чем вы жили до сих пор. Час контакта пробил! Пора увидеть все грани этого бриллианта!

Глава 14

Кто-то опутал двор колючей проволокой и заставил мешками с песком.

Когда Керри добрался до дома, сил не осталось. Желудок сводило после долгой дороги, горло и легкие саднили от дыма. Керри надеялся отдохнуть, но напрасно. На барной стойке стоял ящик с автоматами Uzi. Шон Пенн, Келси Грэммер и Гвинет Пэлтроу сидели по-турецки на кухонном полу и увлеченно собирали переносной ракетно-зенитный комплекс. Детали от него валялись на полу рядом с ящиком «Вооруженные силы Анголы».

– Программный микропроцессор «Стингер» представляет собой двухканальную систему слежения за ультрафиолетовым излучением и систему наведения методом пропорционального сближения, – Гвинет зачитала фрагмент руководства по эксплуатации, потягивая из бокала розовое вино. – Спектральную дискриминацию металлоискателя обеспечивает охлаждение детектора аргоном в батарее устройства охлаждения…

Пэлтроу порылась в разбросанных деталях и, взяв в руки маленькую стальную деталь, спросила с игривой улыбкой:

– Вот эта, как ее там, штуковина?

– Нет, – поправила Уиллоу. – Это модулятор колебаний.

Она присоединилась к компании, деловито вытягивая из кучи детали и соединяя их, и всего за несколько минут сделала больше, чем все присутствующие за ночь.

– Где ракеты?

– В ванной, – ответила Гвинет.

– Что? – спросил Керри. – Вы чем тут, черт побери, занимаетесь?

– Готовимся к битве, – объяснил Келси Грэммер.

Он, кажется, стащил свою одежду из отдела реквизита студии 20th Century Fox: сюртук Наполеона, металлическая каска времен Второй мировой войны с четырьмя звездами в стиле Паттона. Его духом Грэммер тоже проникся. Он посмотрел на Керри и пафосно процитировал «Цельнометаллическую оболочку» Кубрика:

– Присоединяйся к команде, и мы вместе рванем к победе!

– Здорово, – сказал Керри. – Ты вложил столько сил.

– Ну спасибо! – с облегчением выдохнул Келси. – Эта фраза все крутилась в голове и казалась мне неплохой, но ведь пока не проговоришь, просто не знаешь…

– Дом Натчеза сгорел дотла у нас на глазах, – пояснил Шон Пенн в обмундировании времен вьетнамской войны. – Его третий глаз увидел то, с чем не справились два других. Парень на успокоительных, тяжело это пережил. Последние два дня только мычит.

– М-м-м-м, – Натчез стонал, застыв в кататоническом ступоре на диване.

Керри понял, что условия аренды пляжного домика превзошли разумные пределы. Поступок Ника Кейджа скорее напоминал реквизицию военного времени. С дивана свисал моток колючей проволоки. На обеденном столе лежали ящики с ручными гранатами, огнемет соседствовал с тринадцатикилограммовым топливным баком. На кухонном острове вперемешку с надкусанными веганскими куриными крылышками жужжали несколько ноутбуков.

– Ты во что превратил мой дом, Ник?

– Я Иоанн Креститель, – сказал Кейдж. – Я готовлю путь.

– Что за дрянь на окнах?

– Силиконовая защита, чтобы не вылетели.

– С какой стати им вылетать?

– Мы закопали мины во дворе.

– Черт возьми, Ник! Ты же знаешь, что я против насилия.

– Даже Арджуна не мог противиться воле богов.

– Не пудри мне мозги со своей Бхагавад-гитой!

– М-м-м-м, – снова замычал Натчез, как медведь после нескольких дней, проведенных в капкане.

Керри повернулся и наткнулся на остекленевший взгляд потрясенного гуру.

– М-м-м…

– Что-то прорывается изнутри, – пояснил Кейдж и развернулся к «Дочерям Аномии». – Так это левацкие коммандос?

– Экотеррористы, – поправила его Карла. – Это важный нюанс. С вашим арсеналом вполне можно грабануть международную штаб-квартиру Exxon. Да еще и в «Монсанто» наведаться. Где вы это достали?

– Эль Чапо[50], – ответил Шон Пенн. – За ним числился должок. Ну что, познакомимся?

– Я из сто первого воздушно-десантного, долина Коренгал. Уиллоу и Салли Мэй – бывшие снайперы морской пехоты, на их счету восемьдесят семь убийств. А Вирсавия держала в кулаке половину Багдада, пока у нее пелена с глаз не упала. Как насчет вас, мальчики?

– Я играл генерал-лейтенанта, – сказал Келси Грэммер. – Хотя это была комедия, в Variety написали, что я хорошо передал образ военачальника.

– А у меня «Тонкая красная линия», «Кадеты» и «Военные потери», – сообщил Шон Пенн, затушив сигарету о предплечье. – Я прошел базовую подготовку перед съемками.

– Ты прекрасно справился, – сказал Керри. – Мощно сыграно.

– Надеюсь, – ответил Пенн. – Я не смотрю свои фильмы. Не могу.

– Давайте к делу: мы здесь можем себя защитить, – сказал Кейдж. – Уже целый год я отслеживаю сигналы из Войда Волопаса и много над ними думаю.

– Войд Волопаса, какого черта? – удивилась Салли Мэй.

– Это великая пустота, – пояснил Керри. – Я видел на YouTube. Ее там не должно быть. Но, в общем-то, ее и нет. Есть огромное пространство без галактик.

– Да, – сказал Кейдж, резко вздернув брови. – Ну, по крайней мере, мы так думали! Теперь мы знаем, что пустота лишь для отвода глаз, секретная технология потрясающе развитой цивилизации. Они передавали информацию, но так ее шифровали, что она проходила сквозь наш материальный мир. Эти ублюдки преследовали меня всю мою гребаную жизнь…

Голос Кейджа сорвался от волнения.

– Я сражался с этими рептилоидами тысячу раз – в эонах и своих многочисленных жизнях. В каждой. Нет-нет, они не повторялись, это было бы слишком хорошо. Сплошное мучение. Кстати, попутно я сделал неплохую карьеру в кино.

Кейдж прослезился, искренне – во всяком случае, так казалось. Не исключено, что он разочаровался в амплуа победителя рептилоидов или сам так поверил в свою историю, что воспринял ее события близко к сердцу. Карла вдруг прониклась глубокой эмпатией к этому человеку, ко всем мужчинам, этой смешной разновидности своенравных детей, которые из кожи вон лезут, чтобы доказать свою исключительность.

– Последнее утверждение Ника о прошлых жизнях не поддается верификации, а потому ненаучно, – сказала Гвинет Пэлтроу. – Но все остальное правда. Мы перехватили сигналы. Невероятно сложные. Они маскируются, преломляя свет. Их можно расшифровать только с помощью динамических рекурсивных нейросетевых алгоритмов. К счастью, я научилась их составлять, пока вела Goop.

– Ты изучила алгоритмы, пока вела лайфстайл-сайт? – переспросил Керри.

– Сайт мотивировал меня, – объяснила Пэлтроу. – Я училась в Массачусетском технологическом институте.

– Ты училась в Массачусетском технологическом институте?

– А что такого? – сказала Пэлтроу. – По интернету сейчас все можно. Но оставим это. Главное другое: настал час контакта.

Со звуком отдираемой липучки Кейдж вытащил из-под плаща пульт дистанционного управления. Одним щелчком выключил свет в доме, а другим открыл раздвижной потолок гостиной. Изумленные экотеррористки из Орегона и голливудские актеры смотрели из темноты на светящийся в ночном небе шар.

– Может быть, они дружелюбные, – предположил Керри, – как соседи, которые приходят в гости с корзиной фруктов?

– Думаю, они даже слова такого не знают, – сказал Кейдж, сделав выпад карате в стиле Элвиса. – Гвинет, покажи им.

Гвинет Пэлтроу залогинилась в системе, пояснив:

– Мой хороший друг Илон одолжил мне спутник. Я ввожу команду просканировать пространство вокруг этого шара. Не стесняйтесь. Подходите ближе.

Все столпились вокруг монитора. На экране появилось изображение неба над ними.

– Это то, что мы видим, – объяснила Гвинет Пэлтроу.

Затем нажала несколько клавиш, и картинка изменилась до неузнаваемости. Все пространство заполняли светящие шары, не один, а множество, легионы световых шаров, зависших у них над головами.

– А вот так наш мир выглядит на самом деле. Мы насчитали более пяти сотен таких кораблей. С каждым часом их становится все больше и больше, они висят над Токио, Сиднеем, Парижем. И почти над всеми крупными городами земного шара.

Гвинет увеличила изображение одного из кораблей, чтобы показать его идеальную форму, инженерное чудо, неподвластное земному разуму.

– Кто это? – спросил Керри детским писклявым голосом.

Со стороны дивана снова послышался стон «м-м-м-м», симптом психического надлома Натчеза Гашью. Вздрогнув всем телом, он медленно выдавил слово, воплотившее весь его страх:

– Монстры.

Изображения тарелок исчезли в стремительно затухающем импульсе, и на экране осталось ничем не примечательное ночное небо.

– Поняли, что их засекли, – пояснила Вирсавия.

На следующее утро Керри проснулся рано и, не вставая с постели, взял айфон. Twitter пестрел сообщениями, что НЛО заметили как минимум в двух десятках крупных городов. Командование ПВО Северной Америки подняло в воздух истребители. Из Ватикана транслировали богослужение папы римского с молитвами о мирной встрече, теологи ожесточенно спорили, как объяснить пришельцев с позиции Священного Писания и кто управляет космическими кораблями – ангелы или демоны. Саентологи обходились без ссор. Для них тарелки стали окончательным подтверждением. Они запустили в соцсетях вирусный ролик РОН БЫЛ ПРАВ и вызывали руководящий персонал в штаб-квартиру в Сан-Хасинто, где когда-то построили неоновую посадочную площадку для НЛО. Там оперативно накрыли шведский стол с шампанским и пастой с трюфелями и сыром, расставили на открытом воздухе тысячу стульев и приготовились смотреть «Поле битвы: Земля». Керри довольно спокойно воспринял безумные новости – в конце концов, разве он не пытался по ночам вызволить свою душу из ее предполагаемой обители в верхней части грудной клетки, – но его пугало то, что будет дальше.

На экране замелькали рекламные кадры. Скользящие гаммы тромбонов громко чихали каждой нотой, а потом появился чей-то знакомый нос. Простуженный и сопливый. Нос идеального цифрового Марлона Брандо на фоне «затмения», тонкий намек на Курца из «Апокалипсиса сегодня». Брандо натужно высморкался в бумажную салфетку, затем развернул ее, задумавшись над содержимым, повернулся и обратился непосредственно к зрителю:

– Ужас! Ужас! Ужасный насморк! Меня зовут Марлон Брандо. При жизни у меня были неплохие роли. Некоторые даже считали меня звездой. Но если бы тогда я знал про «Муцинекс», то стал бы великим.

Брандо моментально исцелился от одной таблетки: щеки порозовели, вместо соплей полилась радостная песня. Брандо глубоко вздохнул и повернулся к бархатному занавесу, за которым оказался забитый до отказа зал бродвейского театра. Зрители приветствовали его и бросали розы. Брандо грациозно поднял одну, поднес к носу, вдохнул аромат. В следующем кадре показали бутылку «Муцинекса», скромно стоявшую слева на сцене. Одна-единственная роза идеально упала перед ней, после чего рекламу прервали на новостную паузу. Над Джакартой плясали яркие шары, спецподразделения, размахивая дубинками, разгоняли толпу из десятка тысяч перепуганных душ. Керри сунул телефон в карман, больше расстроенный цифровым распутством Марлона Брандо, чем бедственным положением десяти тысяч джакарцев, и спустился вниз.

Гвинет Пэлтроу расположилась в гостевой комнате. Шон Пенн и Карла спали на надувных матрасах, Натчез Гашью и Уиллоу – на диванах в гостиной. Керри уже несколько лет пытался отказаться от кофеина, но теперь это намерение, как, впрочем, и многие другие, казалось частью ушедшей реальности. Он сварил кофе и вышел на крыльцо.

Келси Грэммер и Вирсавия ушли на утренний обход, но в какой-то момент удивление усыпило бдительность. Грэммер и Вирсавия оставили автоматы Uzi на песке и, взявшись за руки, как целомудренные школьники, восторженно смотрели вдаль, на первую линию инопланетной армады. Всего лишь в полутора километрах, едва касаясь поверхности океана, висели корабли. Золотисто-розовый свет отражался в воде, озарял каждую песчинку на пляже, успокаивал волны и пожары на холмах. Керри ощутил на лице эти благостные лучи и услышал самую желанную мелодию. Космические корабли излучали божественную гармонию: она вибрировала исцеляющими волнами, освобождая от страха, стыда, ужаса…

Внутренняя тяжесть, вытеснившая в последнее время все остальные чувства, стала уходить. Керри полностью отдался текущему моменту. Конфликт души и тела исчез. Керри охватила такая дивная вселенская гармония, что он не сразу заметил животных на пляже. Лошади из конюшен Малибу. Зебры и страусы, сбежавшие из частных зоопарков. Домашние кошки и собаки, дикие птицы с холмов – все собрались на берегу, одинаково тянули большие и маленькие шеи, глядели на армаду, щебетали, ревели, закрыв глаза, подобно диким зверям, умоляющим Ноя, или пенсионерам в ожидании рецепта на обезболивающее (восприятие зависит от жизненной позиции).

– Им нравится свет, – сказал Келси. – Как и нам.

– Почти как «Прозак», – рассмеялась Вирсавия. – И в конце июня.

Керри запрокинул голову, чтобы получить максимальную дозу магического света. Он подумал про атлантов, исчезнувших в потустороннем сиянии.

– Животные не боятся, – сказала Вирсавия. – Нужно брать с них пример.

Они шли по пляжу, а следом бежали папарацци, приседая и наклоняясь ради заветных снимков знаменитостей, животных, пожаров и космических тарелок, и выкрикивали бессмысленные вопросы:

– Джим, что вы думаете о летающих тарелках?

– Неужели в такой переломный момент у вас нет других дел? – спросил Керри.

– А какие еще могут быть дела?

Снимки продавались за бешеные суммы, и никто ни на секунду не задумался, что скоро деньги обесценятся. Папарацци щелкали камерами, пока актеры и экотеррористки прогуливались вдоль особняков колонии Малибу. Бассейны во внутренних двориках и ванны с подогревом превратились в заповедники. Бродячие ламы пытались напиться из водопада Стинга, а в джакузи плескалось семейство императорских пингвинов.

– Вы губите красоту, – огрызнулся Келси Грэммер на папарацци. – И нарушаете покой благородных животных.

– Что, эти парни тебя бесят? – прогремел с пляжа чей-то добродушный голос.

Керри обернулся. Том Хэнкс с тремя частными пожарными и парой внушительных телохранителей, да… Но неважно… Это же Том Хэнкс. От одних звуков его голоса возвращается вера в человечество.

– Доброе утро! – поздоровался Келси. – До чего же удивительное!

– Вот таким, наверное, был первый рассвет! – сказал Хэнкс, указывая на животных на пляже, озаренных чудесным светом, с армадой пришельцев за спиной. – Или последний. Как бы то ни было, я чувствую себя на миллиард баксов. О, это ты, Джимбо?

– Здорово, Том, – приветливо откликнулся Керри. – Жив-живехонек, вижу!

– В Мандевилле переизбыток пожарных, – Хэнкс, пожав плечами, решил объяснить многочисленную свиту. – Пришлось посодействовать.

– Личная охрана – это смерть демократии, – заметила Вирсавия. – Возврат к гоббсоновскому состоянию и оскорбление человеческого достоинства.

– Это кто? – спросил Хэнкс.

– Это Вирсавия, – ответил Керри. – Она радикализировалась.

– Браво, – ответил Хэнкс. – Может, позавтракаем?

Еще одна знаменитость, равный по уровню актер, а в чем-то даже более успешный. Хэнкс отвоевал себе позицию в киноиндустрии, что всегда восхищало Керри, как и способность Хэнкса лавировать в коридорах власти. Интересно, он тоже продал свою сущность? Если да, то все нормально. Хотя как посмотреть. С одной стороны, он сделал правильное вложение. С другой, возникает вопрос: а кто здесь звезда? Тут и Кейдж, и Пенн, Пэлтроу и Келси Грэммер, и «Дочери Аномии» (если это актрисы-миллениалки, то он мог и не заметить их, несмотря на массу подписчиков в соцсетях). Получается, в одном месте собрали много сущностей, фильм просто солянка из цифровых личностей. Керри не читал контракт – кажется, он променял свою душу на предложение вздремнуть. Внутри все заледенело от страха. Пока они шли к просторной террасе Хэнкса, страх перерастал в ужас: что, если ему отвели второстепенную роль?

– Дорогая, у нас гости, – крикнул Хэнкс своей жене Рите Уилсон. – Это Джимбо и Келси. И еще, – прикрыв глаза, указал на Вирсавию, – Вирсавия!

– Чем вас угостить, ребята? Кофе? Мимоза?

– С удовольствием выпью капучино, – сказал Келси Грэммер.

– А я мимозу, – сказала Вирсавия.

– Джим? Джим?

– Кофе… – рассеянно произнес Керри. Он отвлекся на смех, доносившийся с веранды. Сердце заколотилось. Керри даже разволновался при виде человека, снимавшего тарелки с кованого дивана во внутреннем дворике. Титан индустрии, вечно восходящая звезда, отец современного блокбастера и даже в какой-то степени пророк – Стивен Спилберг.

Спилберг с неописуемой радостью смотрел вверх. Когда Керри приблизился, он развернул камеру и заговорил, словно снимал фильм:

– «И сказал Господь: истреблю с лица земли человеков, которых Я сотворил, от человека до скотов, и гадов, и птиц небесных истреблю, ибо Я раскаялся, что создал их».

Он взял лицо Керри крупным планом, пока тот рассматривал армаду.

Тысячи, если не больше, тарелок закрывали собой горизонт. Оказавшись в кадре, Керри почувствовал, как стихает экзистенциальная тревога. Где он? Он там, где всегда мечтал быть, – в объективе у Стивена Спилберга. Опора под ногами, благодатная почва, знак признания. Дело не в камере, а в том, как она поборола хаос мира, зафиксировала сцену, момент. Керри представил себя, но не своими глазами, а глазами Спилберга, и картинка обрела конкретную форму. Оживание. Вот подходящее слово. А за ним еще одно: целостность. Реальность и фантазия слились воедино, и вот он здесь, в видоискателе величайшего светского мифотворца. Оживающий, да. Целостный. Он покажет свой талант. И в спешке подбирать слова не придется. Он подготовился заранее – с помощью многократных ночных бдений перед телевизором. Пора!

– Бытие встречается с откровением, – сказал Керри, кивая в сторону животных и мерцающих инопланетных кораблей. – Начало дополняет конец.

– Прекрасно. Но как ты думаешь, Джим, конец предполагает новое начало? – ухмыльнулся Спилберг.

– Я впервые вижу тебя таким счастливым.

– Случилось то, о чем я мечтал.

– Разве жизнь и мечты еще не стали одним и тем же? – спросил Керри. – Ты видел рекламу с Брандо?

– Внуки заработали на «Муцинексе» пятьдесят миллионов, – уныло заметил Спилберг. – Хоть немного побыть постчеловеком… Думаю, у нас получилось. Но теперь все это неважно. Подойди, посмотри.

Керри сел и заглянул в объектив на максимально приближенный корабль. Идеальные формы. Спилберг провел камерой вдоль корабля: ни единого стыка, шва или крепежей. Изящное чудо, излучающее свет.

– Похоже на Бранкузи[51].

– Я не знаю, что такое бранкузи, – сказал Керри. – Но уверен, оно очень красивое.

– Только истинные ценители прекрасного могут создать такие безупречные машины.

Спилберг посмотрел на жену. Кейт Кэпшоу несла на подносе свою знаменитую халу.

– Ох, вкуснота. Угощайтесь!

– Хала! – воскликнул Том Хэнкс, потянувшись за ломтиком свежевыпеченного хлеба.

Спилберг откинулся назад, чтобы заснять, как Хэнкс передает кофе Керри. Затем Хэнкс устроился в кресле рядом с ним и, упиваясь собственной игрой, заговорил:

– Мы прожили чертовски классную жизнь! Мы сделали чертовски классные вещи! Сейчас мы все летим вниз над рекой Гудзон. Мы пролетаем мимо Луны на подбитом корабле, в котором заканчивается кислород. Но я бы предпочел быть здесь, с вами, ребята, есть теплую халу, которую испекла Кейт, чем в том бункере с Лео, Тоби и этими моделями, рекламирующими нижнее белье. – Хэнкс почувствовал ком в горле, но продолжил: – Я предпочел бы быть здесь, играть с собакой в мяч. Жарить котлеты для гамбургеров и хот-догов. Зажигать бенгальские огни. С Джимбо. И Келси. Стивом, Кейтом, Вирсавией. Жить, а не убегать от этой твари. Что бы это ни было. Откуда бы это ни пришло.

Он едва сдерживал слезы.

– Просто хочу, чтобы вы это знали.

– Они за пределами нашего понимания, – сказала Рита Уилсон, похлопав его по руке. – Это нормально.

Камера Спилберга задержалась на них: портрет мужа и жены.

– А и не думал, что от человечества есть какой-то прок, – сказал Керри.

Камера повернулась к нему.

– Глупо искать в этом какой-либо смысл. Просто необъятная Вселенная. Остальное – темная энергия, или темная материя, или что-то еще? Никто не знает. И вряд ли когда-нибудь узнает. Вещи появляются и умирают. Грибок на дереве. Лаванда в поле. Что такое лаванда в поле? Меня устраивает эта бессмысленность. Мне хорошо и без смысла.

– Но мы сами придумали свой смысл, не так ли? – возразил Хэнкс. – Мы принесли его друг другу как подарок.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, – пожал плечами Керри.

Спилберг отодвинулся, чтобы сфотографировать под низким углом двух звезд из А-списка – не желающих спорить, уважающих мнение друг друга.

– И почему мы все не собрались раньше? – спросил Хэнкс. – Пока было время?

– Спросите у TPG, – сказал Керри.

– Кто такой TPG? – спросила Рита Уилсон.

– TPG владеет CAA, – разъяснила Кейт Кэпшоу.

Крошки халы, которую испекла жена Спилберга, задергались на серебряном подносе в дикой пляске в тон нарастающему гулу космического корабля. Хэнкс повернулся к океану и с ужасом наблюдал за движением кораблей. А потом все взгляды снова приковал к себе поднос, на котором сладкие хлебные крошки в такт музыке сложились в трепещущую геометрическую форму, которая поразила их еще до того, как Спилберг, ахнув, озвучил увиденное.

– Древо жизни.

Узор из хлебных крошек рассыпался от дикого голоса из динамиков, заглушившего инопланетную музыку:

– ПРОВЕРКА, раз-два! ПРОВЕРКА! ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ! ЗАТКНИТЕСЬ ВСЕ И СЛУШАЙТЕ.

Животные завопили от страха.

– Я инопланетный эмиссар для всего человеческого рода!

– Кто это? – спросил Джим.

– Канье, – отозвался Том Хэнкс.

Они все покинули веранду и пошлепали по песку вместе с папарацци. Канье Уэст с посеребренными контактными линзами и титановой короной, украшенной бриллиантовым логотипом Adidas, стоял на солнечной террасе своего элегантного современного пляжного дома. Уэст с удовольствием позировал для новостных дронов, простирая руки к небу, словно благословляя и приветствуя армаду пришельцев. Спилберг, Хэнкс и Керри вызвали небольшой интерес – примерно такой же, как кучка трусивших мимо лам. Из дома в сопровождении полных съемочных групп из FOX, CNN, TMZ и E! вышла Ким Кардашьян в жемчужной диадеме и серебряном бюстье с чашечками в виде летающих тарелок. Ким успокаивала ребенка, сидевшего у нее на руках, а Канье снимал их на айфон. Для миллиардов зрителей, которые смотрели его в прямом эфире, Уэст в этот поздний и бредовый час был самым популярным корреспондентом внеземных новостей на земле.

– Не бойтесь! Они обратились ко мне сверхъестественными стихами! Я единственный, кто понимает их музыку! – заявил Канье, постукивая по своей титановой короне. – Вот что происходит!

Он указал на перепуганного ребенка, извивающегося на руках у Ким Кардашьян.

– Ночью Ким посетили инопланетные ангелы. Они даровали нам звездное дитя!

Ким Кардашьян вытянула ребенка навстречу камерам. Будучи генеральным директором Baby K, избранным в возрасте года единогласным решением совета директоров, он носил вещи из органического хлопка из детской коллекции собственной компании. Ее только что продали инвесторам из Катара. Стоимость малыша составила семьсот миллионов долларов.

– Почему на эту роль выбрали именно вас? – спросил репортер CNN.

И вся прошлая жизнь и логика показались Джиму Керри искаженным сном, когда Канье объяснил:

– В другом измерении я додекаэдр по имени Торт. И я должен был убить пришельцев, но не стал. Поэтому они наградили меня здесь. Сказали, что я архангел, а Ким – звездная мать. Подарили нам звездного младенца.

– Нам пришлось с этим смириться, – добавила Ким Кардашьян.

– Как они дали вам ребенка? – снова спросил репортер CNN.

– Они переплели нашу ДНК, – сказал Канье. – Искусственно.

– Как они вышли на вас?

– Позвонили.

– Откуда?

– Из Палм-Бич.

– Я полагал, они общались с вами через вашу корону.

После таких слов Канье Уэст решил воспользоваться своими архангельскими полномочиями и потребовал, чтобы летающие тарелки прикончили репортера CNN прямо на месте. Не дождавшись результата, Уэст разрыдался.

– Мы имеем дело с высокоразвитыми существами, – заметил Спилберг. – Либо они избавятся от нас без сожалений, либо примут нас такими, какие мы есть. Но точно одно: они не собираются объясняться и устраивать пресс-конференции.

Заморосил мелкий дождь. Корабли в небе замигали ярким светом, и все устройства передачи данных – мобильные, телевизоры и все каналы – заработали одновременно на прямое включение. Сначала появилась заставка «Краткое введение в планетарную ликвидацию», а потом фигура вне пола, вне расы, этюд в серых тонах, одинаково привлекательный для зрителей всего мира.

Спилберг ошибался: Тэн Кельвин собирался что-то объяснить.

– Земля – один из наших самых любимых и долгосрочных проектов, – сказал Кельвин. – Райский сад был прекрасен, но скучен, как собачье дерьмо. Тоска зеленая! И мы, зрители, и вы, актеры, стали терять интерес. Пришлось ввести конфликт. Когда Каин проломил голову Авелю, стало ясно, что мы нащупали верную струю. Мы сразу овладели вниманием жителей всех наших сфер. Ход с Вавилонской башней оказался настолько удачным, что мы выпустили сиквел, но уже с двумя башнями. Святые войны – оксюморон, не иначе… У нас множество программ в разных галактиках, но Земля первой додумалась до такого. Многие посмотрели бы с удовольствием, как вы испаряете друг друга на атомы, но возникло препятствие в виде рейтинговой комиссии и этического кодекса. Вам пора вернуться в пределы свои – вот для чего я здесь. А теперь я расскажу вам о правилах поведения, разработанных для жителей планет в подобных ситуациях.

Стоило Кельвину продолжить, как дождь ливанул с новой силой.

– Я тушу лесные пожары, охватившие Калифорнию, чтобы показать вам: я не только всемогущий, но и добрый. Примите это в знак признательности в связи с благополучным завершением проекта.

Космическая армада застыла в воздухе: один из кораблей – над пляжем, другие образовали идеальную сетку с масштабом в двенадцать километров. Воздух содрогнулся от победоносного рокочущего гула, словно трубы апокалипсиса зазвучали с космических кораблей. Сквозь густой туман, наползающий с холмов, на землю стали спускаться потоки прозрачного золотого света, еще более мощные, чем те, что Керри видел утром. Свет сопровождала музыка, благодатный радиосигнал, ласкающий слух, как «Адажио» Барбера, возведенное в космическую степень, моментально исцеляющий все раны. Звук набрал силу, когда розово-золотистые струи коснулись земли.

Тэн Кельвин настаивал:

– Войдите в свет счастья. Стряхните груз, освободитесь. От проблем. От неоплаченных счетов. От горя и страданий. Бросьте тела, сведенные болью. Вам больше не придется никому ничего доказывать. Ничего терять. Только очищающий свет и прощение. Мы приготовили вам подарок на прощание: вечное блаженство до потери дыхания.

Ким Кардашьян бросила рыдающего Канье и стала первым человеческим приемышем. Не выпуская из рук звездного младенца, она скинула босоножки на высоких шпильках, выбежала из патио и в сопровождении дюжины камер проворно устремилась к световому полю. Ким шагнула внутрь луча, упала на колени – глухие поначалу стоны быстро обрели радостную тональность.

После чего Ким стала возноситься.

– Глядите, пошла кормой вперед! – хмыкнул Келси Грэммер.

Да, это правда. Преждевременному восхождению Ким не хватало плавности и устойчивости. Но она быстро овладела потоком и воспарила к небесам, сущий ангел со звездным младенцем у груди, закружилась в экстазе. Камеры вели прямую трансляцию на весь мир. Тренды #звезднаямать, #звезднаямалышка и #последуйзазведой набирали обороты. Homo sapiens смирился с собственной кончиной. Первыми потянулись одинокие, потерянные, больные и, как ни странно, те глубоко несчастные, чья жизнь со стороны казалась идеальной. Снимки плодились и размножались, восторг на лицах доказывал, что процесс абсолютно безболезненный, более того – восхитительный. В считаные минуты миллионы землян по всему миру устремились на свет, на Елисейских полях не протолкнуться; когда шары зависли над тюрьмами, охранники воспарили вместе с осужденными, фавелы Рио возносились целыми семьями, забыв обо всем, во что верили, и считая Кельвина если уж не мессией, то как минимум надежным производителем чудес.

Знаменитости в Малибу, не веря своим глазам, смотрели на парящую в воздухе между океаном и тарелкой Ким Кардашьян. Многие захотели повторить ее опыт, сбросить оковы своего фальшивого «я». Некоторые бросились к лучам в такой спешке, что не услышали завершающую часть выступления Кельвина и не заметили его мелькнувший змеиный язык.

– Тем, кто будет сопротивляться, уготованы великие страдания. Дети будут огорчать своих матерей. Вы будете поджариваться на медленном огне, пожирать плоть друг друга. Все узнают, что такое голод и холод. Человек содрогнется от ужаса. Пока не исчезнет с лица земли.

Керри переключил внимание на Спилберга, который говорил по телефону.

– Подготовьте «Эмблин-двенадцать». Мы будем там через час.

– Что это «Эмблин-двенадцать»?

– Космическая спасательная капсула, Джим, – стушевался Спилберг. – В какой-то момент мы, миллиардеры, поняли, что это единственная вещь, в которую стоит вкладывать.

– Можно с вами?

– Извини, – ответил Том Хэнкс. – Модуль очень компактный, а Опра нуждается в эмоциональной поддержке своего животного, которое занимает одно место.

– А как же играть с собакой в мяч? Жарить сосиски для хот-догов?

– Мы все это запишем на видео. И будем дорожить им, – сказал Хэнкс. – Как бы то ни было, мы наконец-то встретились и отлично позавтракали. Ну все, пора уносить ноги.

– Ну и пусть уходят, – утешал Джима Келси Грэммер, когда спилберги и хэнксы потянулись к пляжу. – Каждый имеет право отойти в лучший мир на своих условиях.

Впрочем, оба мужчины быстро оправились от травмы отвержения: они теперь с удивлением смотрели на звезд, которые хлынули к свету со всех концов Малибу. Бесконечная череда кастингов и отказов, постоянный страх не попасть в кадр. Линдси Лохан с криком «Ура!» взлетела, как воздушный змей на апрельском ветру, и столкнулась с Дайаной Росс. Они сцепили ладони и, лавируя в воздухе, приблизились к Киану Ривзу. Взяв друг друга под руки, троица запела строки из хита Дайаны 1970 года Reach Out and Touch (Somebody’s Hand) и взмыла вверх, как парашютисты на обратной перемотке.

Но чувства Келси Грэммера не шли с этим ни в какое сравнение. Он вошел в свет вместе с Вирсавией, и сердце подсказывало, что эта стройная коммандос двадцати с небольшим лет и есть то, что он так долго искал, – настоящая любовь. Не разнимая рук, они закручивались вверх, и в душе Келси рождались слова, любовные истины, которые подарил Джульетте Шекспир, настолько упоительные, что на театральных подмостках «Глобуса» мужчины забывали свой пол, слова, которые Келси мечтал произнести со времен Джульярдской школы, но постоянно откладывал из-за плотного графика.

– Моя, как море, безгранична щедрость, – сказал он, поднимаясь над Тихим океаном. – И глубока любовь. Чем больше я тебе даю, тем больше остается. Ведь обе бесконечны…[52]

– Как красиво, – прошептала Вирсавия со слезами золотистого цвета.

– Ты и правда так думаешь? – спросил Келси. – Я боялся, что поторопился.

А потом их скрутило в спираль, как двухцветную карамельку.

Керри вдруг подумал, что Лэнни Лонштейн все-таки создал свой шедевр – и вовлек их всех, иначе как объяснить то, что происходит. Или что он в элитной психушке, где мочится через катетер. Или в отеле в Вегасе с передозировкой, и ночной кошмар не что иное, как последний лепет коры умирающего мозга. Мир ничего не объяснял, не доказывал и не опровергал. Он просто хотел жить. В Библии говорится, что наступит день, когда звезды будут падать с неба. Керри видел на YouTube фильм об этом: галактики разбегутся в разные стороны, и Вселенная превратится в вечный мрак и холод. Что может быть ужаснее? Или мрачнее. Им всем угрожало забвение, а это пострашнее царской армии. Прямо сейчас над головами могущественные корабли покидали порт.

Какая разница, кому они принадлежат и куда направляются.

Свет манил к себе.

И музыка.

Внутренние монстры замолчали. Керри переступил через край светового поля и шагнул в него.

Это было реальным.

Это и ничего больше.

Маленькие дети взлетали как петарды.

Души, отягощенные горем, рывками продвигались вверх, как воздушные шары с гелием недельной давности.

Все проблемы ушли.

Задымленные склоны холмов, город вдалеке, грустные тени. Керри стоял на песке в ожидании своей порции чудесного и знал, что нет ни прошлого, ни будущего – только настоящий момент. Каждая клеточка тела свербила, сводя с ума. Над головой пронеслись Шер и Долли Партон, распевающие «Аллилуйю» Леонарда Коэна. Хочется быть там же, где и они.

Ноги оторвались от земли.

Невесомый от радости, свободный от тягостных воспоминаний, наполненный счастливыми, Керри наконец-то достиг осознанности. Сэндвичи с поджаренным сыром. Гоняю шайбу по замерзшему озеру. Мамина фигура, залитая солнечным светом. Здоровая, жизнерадостная. Подначиваю родных во время обеда. Все знали, что хотя бы половину маминого фирменного вишневого чизкейка нужно съесть, а другую незаметно выбросить. Блестящие вишни и мамин мелодичный смех – теперь это его смех, понял Керри. Брат Джон развивался не по возрасту, уже лет в десять у него появились вторичные половые признаки. Керри с сестрой Ритой караулили в душе, показывали пальцем и дразнили: «Волосатый, волосатый, всем расскажем мы ребятам!» В восемь лет выступал на домашних представлениях и сыпал шутками, а отец говорил гостям: «Мал золотник, да дорог!» Высматривал с балкона квартиры отца на новой машине, коричневом «Воксхолле» – в детстве он казался чудом инженерной техники. Однажды летом они всей семьей отправились посмотреть Спящего Великана, остров в заливе Тандер, похожий на отдыхающего индейского вождя, и проехали на этой машине шестьсот километров. В детстве придумал человечка по имени Марвин Маффинмоут. Поезд в Садбери, Керри шесть лет, вышагивает по вагону, с гордостью показывает комикс с Марвином другим пассажирам. Кухонный стол, где двухлетним он гримасничал, уворачиваясь от ложки с капустным пюре: способность доводить родителей до белого каления стала и даром, и оружием.

Люди на пляже, и Джим Керри в том числе, ждали не самой плохой смерти. Они даже считали себя счастливчиками, в отличие от сотен миллиардов душ, уходивших из мира до них. Им выпал вариант получше, чем смерть от испанского клинка. Получше, чем большинство из них заслуживало. Керри убедился в этом, когда услышал чей-то зов. Линда Ронштадт. Его мексиканская принцесса. Ей снова тридцать шесть. Она рядом с ним и держит его за руку.

– Volver, volver, – напевает Линда.

– Вернись, вернись, – слышит Керри, прижавшись головой к ее плечу.

Впервые за десятилетия Керри почувствовал спокойствие. Он весь был местом, где кожа Ронштадт прикасалась к его щеке. Он был пальцами Ронштадт в своих волосах. Он был музыкой их голосов: «Volver, volver… Вернись, вернись…»

Внезапная боль обожгла лодыжку. Николас Кейдж, Шон Пенн, Уиллоу и Салли Мэй с пятой попытки заарканили Керри полуторастаметровой альпинистской веревкой. Недовольный Керри, выйдя из блаженного транса, задергался, как дирижабль на ветру. Он сопротивлялся обмотавшему его скользкому удаву, изворачивался и молотил по воздуху ногами, рвался обратно к Ронштадт, к приукрашенной пустоте, которая скрывалась за ее объятиями.

Друзьям все же удалось приземлить Керри, вытащить из светового луча и прижать к песку.

– Линда, – то и дело вскрикивал Керри, сокрушаясь о прекрасном сне, который так бесцеремонно прервали.

Его занесли в дом и уложили в постель.

Глава 15

Эйфория от луча прошла. Голову распирало от тяжести, в глазах стоял туман, прошедшие события, настоящее и прошлое остались в виде тусклых расплывчатых клочков.

Белесое тело Натчеза Гашью с вертикальными порезами на запястьях покачивается в ванне.

Запах нашатырного спирта.

Макароны с сыром на пластиковой ложке.

Сознание постепенно возвращалось: Линда Ронштадт лежала рядом. Кажется, она наблюдала за Керри, пока он спал. Ее зубы – загнутые назад резцы – умиляли Керри, как и десятилетия назад. Он забыл об этом. Как много из того, чем он раньше дорожил, теперь забыто!

– Ты кто?

– Я – воспоминание, – отозвалась Ронштадт. – Обрывочное. Я не реальность.

– Разве воспоминания не часть реальности? – возразил Керри. – Память предпочтительнее забвения.

Дождь не прекращался. В комнате витал аромат теплой карамели и цветущего апельсина.

– Однажды, – сказала Линда, лукаво улыбнувшись, – однажды, если ты проживешь достаточно долго, окажется, что люди забыли тебя. Возможно, ты поймешь это на заправке. Или в кафе. Но даже у тех, кто узнает тебя, в голове будет лишь старая картинка. Ты погрузишься в забвение. И обретешь свободу.

Линда помогла Керри снять порванную и запачканную рубашку и прижалась к нему. Оба провалились в сон. Дождь разошелся. И пока Керри с Линдой восстанавливали силы, обрушились все мировые системы.

Комментаторские кабины опустели.

Военные утвердили планы обороны и уже отказались от них.

Неимущие сделали макабрические тотемные столбы, насадив на шпажки головы имущих.

Тэн Кельвин решил сыграть на контрастах с апокалипсисом: сладостные образы вознесения смотрятся выгоднее на фоне ужасов агонизирующей цивилизации. Вблизи световых полей для миллиардов тех, кто выбрал забвение и стоял в многокилометровых очередях, ход времени не изменился. Для тех, кто все еще ценил жизнь, мгновения тянулись невыносимо долго. В спальне Керри в Малибу прошло всего несколько дней, в то время как в остальном мире пронеслись адские недели. Джим и Линда следили за происходящим в айфоне. Трансляцию кельвиновского светопреставления – гламурная хроника, потусторонний траурный марш – вели в прямом эфире все стриминговые платформы.

Шоу подобного размаха мир еще не видел.

Игорный магнат досрочно сложил с себя полномочия, уступив Овальный кабинет вице-президенту, слащавому методистскому проповеднику с самым плутоватым лицом, когда-либо позорившим человеческий череп. Люди комментировали новость, уверяя, что инопланетяне пообещали магнату бесконечную инопланетную киску и роскошные апартаменты в галактике Андромеда в обмен на коды для запуска ядерных ракет. Сайты пестрели снимками, на которых семья президента направлялась к частному световому полю, а потом возносилась на корабли. Вице-президент вместе с Конгрессом в полном составе отсиживался в бункере времен холодной войны. Как только он положил руку на Библию и приготовился дать присягу, морские котики заявили о своей верности сенатору от Висконсина. Послышались щелчки автоматных очередей. Брызги крови попали на объективы. Крики и столпотворение.

Последние жители Земли не просто наблюдали за собственным уничтожением – они не могли оторваться от зрелища.

– А ведь все могло быть иначе, – вздохнул Керри. – У нас был огромный холст для рисования… И что мы сотворили?

Японцы, чья ядерная программа стала самым большим секретом умирающего мира, нанесли удар. Ракеты даже не задели световые поля, часть упала в море, другие улетели и взорвались в термосфере. Неудачная демонстрация силы, благодаря которой обычный известный продукт стал бешено популярным.

Стоит ли идти против существ, которые выдержали массивную ядерную атаку? Кажется, кто-то предлагал безболезненный путь к сладостному беспамятству? Целыми семьями люди высыпали на улицы городов и поселков. В пустующих домах гулял ветер. Дождь совсем разошелся, небо за окнами полыхало густым багрянцем.

– Я хочу есть, – сказал Керри. – Я ужасно проголодался.

Солнце потухло.

Керри с Линдой ели бутерброды с поджаренным сыром, наблюдая, как дрон TMZ делал репортаж, как Лазерный Джек – молния и его последователи нападали на тарелку, зависшую над кафе Coffee Bean & Tea Leaf на пляже «Венеция». Саентологи, конечно, были неидеальны, но, в отличие от верующих других конфессий, лучше понимали природу космоса. Они облачились в роскошные золотые комбинезоны из спандекса, блокирующие как возносящие лучи, так и враждебных тэтанов. В атаку саентологи пошли с плазменными бластерами Raytheon[53], сделанными на заказ, единственным оружием, способным, по мнению разработчиков, пробить световые щиты. Тэн Кельвин разозлился.

Атака не продлилась и тридцати секунд, как из тарелки выскочила чудовищная модификация – роботы-убийцы, обстреляв нападающих красными смертельными лучами. Саентологов разгромили. Джон Траволта уже давно готовился к главной роли своей жизни в этом межгалактическом противостоянии. Заранее заказал специальный волоконно-оптический боевой парик в стиле помпадур[54], разноцветный и с таким начесом спереди, что дизайнеры окрестили его между собой взрывной волной. Но даже новый модный образ Траволты не мог конкурировать с роботами-убийцами Кельвина.

Полагая, что бой проигран, Траволта отступал к берегу, перекинув через каждое плечо по раненому. Не сдался только Лазерный Джек – молния. Последний раз лицо главного героя, мужественное и гневное, показали крупным планом в момент выстрела.

– Я готовился к этому моменту каждой своей ролью!

Он поджарил двух часовых с торжествующим возгласом:

– Какое наслаждение!

На лице за секунду до гибели расцвела широкая улыбка:

– Какая красота!

Затем Джек исчез в красной вспышке, репортаж исказили помехи.

– Неужели все должно закончиться именно так? – Керри повернулся к Линде.

– А ты как хотел бы? Наводнение?

– Была бы хоть какая-то логика. Во всяком случае, для меня.

– Все случайность, Джим, случайность. Мир, Вселенная. Жизнь. Поверь, тут ничего личного. Не одно, так другое: астероид, например. Или тепловая смерть Вселенной.

Линда нежно улыбнулась.

– Все заканчивается, – прошептал он, прижавшись к ней. – Но как нам быть?

Воспоминание Ронштадт, как матрешка, открылось воспоминанием.

– Помнишь, как мы ездили в Тусон?

– Да.

– В детстве бабушка водила меня в церковь. Красивые фасады с розовой штукатуркой. Величественный хор. Бенедиктинское хозяйство. Я не верила во все эти фокусы-покусы, но они вовсе не дураки. Святой Бенедикт родился после падения Римской империи. Начало тысячелетия тьмы и вранья. Репрессий. Весь мир рухнул.

– Что они сделали?

– Они ушли в горы, в пещеры. Им не осталось ничего, кроме как искать покой внутри себя. Они жили за счет остатков доброты.

Керри изо всех сил сопротивлялся сну.

– Ты была добра ко мне.

– Мы были добры друг к другу.

Они дышали в унисон, он погрузился в исцеляющий сон, и бесчисленные кулаки в его голове стали разжиматься. Когда Керри проснулся, Линды не было рядом. Он повернул голову, не отрывая ее от подушки, и увидел перед собой Кейджа, Шона Пенна, Карлу, Салли Мэй и Уиллоу с боевой раскраской на лицах.

С пляжа попахивало горящей резиной.

– Где она? – спросил Керри, встревоженный исчезновением Ронштадт.

– Ты получил травму, чувак. Но жить будешь, – сказал Шон Пенн. – Впрочем, ты не одинок. На индийском субконтиненте ядерный взрыв. Два миллиона погибших за одно утро. Мир гробит себя сам быстрее, чем ожидалось.

– Русскую армию уничтожили, когда она защищала тайную президентскую резиденцию на черноморском побережье, – сказал Кейдж. – В Конгрессе США начался каннибализм, когда там узнали, что неприкосновенные запасы продовольствия протухли еще в восемьдесят первом. Китайское политбюро живет в подводной лодке. Мы должны взять на себя ответственность.

– Не мыкай, – буркнул Керри. – Верните мне Линду.

– Из тебя еще не вышел луч восторга, – сказал Кейдж. – Выброси из головы. Грядет бой.

Он протянул Керри блестящий серебряный пистолет.

– Что это?

– Плазменный бластер. Траволта принес.

– Я против насилия.

– Насилие теперь наш стиль жизни.

Керри поднял жалюзи и выглянул наружу. Траволта и саентологи бежали с поля боя, пришвартовавшись к пляжу на надувной лодке с подвесным мотором, беженцы в родном городе. Тарелки улетели. На пляже осталось всего несколько человек, примерно дюжина все еще покачивалась над центром Лос-Анджелеса.

– Они отступают со вчерашнего дня, – сказал Шон Пенн. – Послали электромагнитный импульс, отключили энергосистемы. Уничтожили банковские данные. Мы все обнулились.

Пенн усмехнулся собственным словам.

– Команды зачистки замечены у Окснарда, движутся вдоль побережья.

– Они будут здесь к утру, – сказала Салли Мэй.

– Те парни, что забрали Лазерного Джека?

– Гораздо хуже. Это страйдеры. Шесть метров высоты и чешуя, острая, как ножи «Гинсу».

Кейдж возвел руки к небу:

– Нелегко быть избранным.

– Зачем ты вытащил меня, Ник? – спросил Керри. – Я хотел уйти туда с Келси Грэммером и Вирсавией. С Шер.

Он привстал и схватил Кейджа за воротник.

– Я уже решился! Черт бы тебя побрал! Я решился! Как нам, б, теперь жить?

– Будем бороться, – заявил Шон Пенн. – Больше ничего не остается. Прощай, комфортная жизнь, прощайте, удовольствия. Человеческое животное, голодные времена. Наша задача – выжить.

– Будем бороться за жасминовый чай, – Гвинет Пэлтроу вышла из ванной комнаты в винтажном берете YSL и с черно-зеленой боевой раскраской на лице. – Будем бороться в память о салатах с грушей и руколой в Бриджхэмптоне. Будем бороться за то, чтобы вернуть мир, единственная проблема которого – это мимические морщинки от смеха на лице… Ну, может, чуть-чуть на шее.

– Будем бороться, – прервала ее Салли Мэй, – за возрождение мира, в котором не останется привилегий по наследству, дикого капитализма, бодишейминга, популярности с пеленок, кабального кредитования и фармацевтических картелей в кармане у государства. Мира, где неприкосновенность частной жизни – это реальность, а не пустые слова.

– Будем бороться, чтобы отомстить за бригаду Лазерного Джека! – крикнул из коридора Джон Траволта.

Он полностью перекрасил свой боевой парик: теперь волокна вздымались гневными волнами желтого и красного. Золотистый комбинезон из спандекса сел в стиралке Керри на пару размеров и заскрипел, когда Траволта вошел в спальню.

– Мы будем бороться за свободу нравов и строгое соблюдение авторских прав.

– Джимбо, – спросил Шон Пенн. – Ты с нами?

Керри знал, что скажет, еще до того, как подумал об этом. Он взял в руки плазменный бластер и нежно его погладил. Раньше такой жест сочли бы наигранным, но для кульминации истории всего человечества он подходил как нельзя лучше.

– Да, черт побери, – ответил Керри голосом профессионального киллера, взявшего последний заказ, чтобы оплатить дочери колледж.

Каким-никаким реальным боевым опытом могли похвастать только «Дочери Аномии».

В Ираке и Афганистане они поняли, что продвинутую цивилизацию можно одолеть хитростью и смекалкой, и после обсуждения решили, что наиболее выгодной огневой позицией будет «Малибу Кантри Март» – элитный открытый ТРЦ.

– Мне плевать, что ты прошел базовую подготовку в своем Гамбургер-Хилле, – сказала Карла, когда все собрались вокруг беглого наброска карты ТРЦ. – Мне плевать, что ты был великим полководцем в одной из своих гребаных регрессий прошлой жизни.

– Я уже сражался за Землю, – запротестовал Траволта. – Мы могли рассчитывать только на себя.

Карла под столом сжала левое яичко Траволты своей титановой рукой.

– Это ущемление! – поморщился от боли Траволта.

Карла сделала вид, что не заметила.

– Вы слушаете и выполняете приказы. Иначе дело не пойдет!

– Так точно, мэм, – сказал Шон Пенн, прикуривая очередной «Кэмел» от окурка.

– Ник Кейдж, Салли Мэй и Джим Керри, вы отвечаете за зенитку на крыше Chipotle[55]. Контролируйте холмы. Как только увидите страйдеров, стреляйте. Ваша задача – заманить их внутрь и бросить там, а самим покинуть позицию. Но стрелять до последнего. Выведите их на Кросс-Крик-роуд. Прямо на наши клейморы[56].

– Сделаем из этих инопланетных сучек конфетти, – захлопала в ладоши Гвинет Пэлтроу.

Боевая раскраска изменила ее.

– Станцуем под музыку их агонии.

– Это их слегка задержит, – пояснила Карла. – В этот момент мы с Пэлтроу и Шоном запустим фосфорные гранаты от Urban Outfitters. Отвлечем их, обойдем с фланга. Потом подключаются Уиллоу, Траволта и саентологи. Вы будете стрелять плазменными бластерами из «Таверны Тони», греческого ресторана.

– Эх, «Таверна Тони», как же я ее люблю! – выдохнул Траволта. – Жареный халуми. Стоит каждой проглоченной калории.

– Серьезно? Ну что ж, сегодня вечером там подадут жареного инопланетянина. – сказала Карла. – Они попадут под перекрестный огонь. Когда Керри, Кейдж и Салли Мэй заманят их в Chipotle, открываем плотный огонь и отрезаем пути к отступлению. Классическая ловушка талибов. Именно так я потеряла руку и ногу.

Карла задрала штанину, чтобы показать титановую ногу. Все воспряли духом. Наглядный пример, что слабые могут победить сильных, настолько вдохновил актеров, что они заспорили, кто впишется со своей репликой в историю.

– Сделаем из марсианок вдовушек, – сказал Шон Пенн.

– Превратим их в фарш и разжуем! – предложил Джон Траволта.

– Посыпем солью этих СЛИЗНЯКОВ! – добавил Ник Кейдж.

– Будем убивать ради убийства и радоваться внутренним изменениям! – воскликнула Гвинет Пэлтроу. – Я прыгну сальхов на их гребаных кишках.

– Не уверен, реально ли это, – подключился Керри. – Но не смею сомневаться.

Ночное небо отсвечивало грязно-красным.

Дождь лил как из ведра, когда они тащили оружие по Тихоокеанскому шоссе и стали переделывать торговый центр в цех для уничтожения инопланетян. Закопали мины вдоль Кросс-Крик-роуд, выбили окна «Таверны Тони» и Urban Outfitters и завалили витрины мешками с песком, превратив в артиллеристские гнезда. С помощью самодельной лебедки они затянули зенитный комплекс Кейджа на крышу Chipotle, сгибаясь под тяжестью не только стали, но и горя всех, кто жил до них, – людей, благодаря которым горел огонь жизни, миллионов мучеников Камбоджи и Помпеи, безымянных жертв, вычеркнутых из учебников истории за несоответствие центральной линии.

Керри сидел с остальными, накрывшись брезентом, и думал про этих павших. Он знал, они станут такой же группой, если погибнут тут, и некому будет рассказать их историю. Кейдж в бинокль изучал обстановку на холмах. Салли Мэй опустилась рядом с орудием, закатала рукава и выдернула из гнезда свою искусственную руку. Из кости торчал титановый болт, перетаскивая ящик, Мэй натерла кожу на культе. Она втирала мазь, а Керри сжимался от первобытного страха.

– Ты боишься? – спросил он Салли Мэй.

– Чего?

– Этого.

– ГЛУБОКИЙ СОН![57] – Кейдж попытался перекричать дождь.

– Ну, даже не знаю. По-разному бывает.

– Что ты имеешь в виду?

– Бывает так, что крутые парни всхлипывают, зовут мамочек, – вздохнула Салли Мэй. – Потом у них в глазах появляется ужас, как будто пришло время платить по счетам. Они перепуганы. А другие, наоборот… Уходят спокойными и собранными.

– Но конец для всех один, – вздохнул Керри. – Все исчезает, все забывается.

– Да, – сказала Салли Мэй. – Все исчезает, все забывается.

– Я не боюсь, – сказал Кейдж. – Я тысячу раз жил и умирал.

– Это ты себя успокаиваешь, – заметил Керри. – Эго лезет из кожи вон, чтобы подавить страх смерти. Мы прячемся в великих историях. Супергерои, богочеловеки. Слава – это чума разума; мы думали, она сделает нас бессмертными, а она сожрала наше драгоценное время.

Прежняя житейская суета ушла на задний план. Какой теперь от этого толк? Годами бился как рыба об лед – ради чего? Керри вспомнил про рыбу фугу, которую видел по «Би-би-си». Жалкое создание, крошечные плавники, выпученные глаза, мозги с маковое зернышко. Заурядная, откуда ни глянь. Но там, глубоко под водой, на морском дне, она извивается на песке, образуя потрясающий геометрический узор с идеальными пропорциями, не уступающий по сложности мандале. Все ради привлечения партнера, ради того, чтобы передать гены. Чем он отличается от рыбы? У нее тоже талант. Но рыба вряд ли знает, что такое паническая атака… Керри прислонился к мешкам с песком: голова закружилась, сердце заколотилось как сумасшедшее.

– Я уже на грани, ребята, – сказал он. – Не уверен, что от меня будет польза.

Над холмами вспыхнул багровый свет. Кейдж выцарапывал ножом свое имя на черепичной крыше. Керри осмотрел хребет в бинокль. Снова вспышки. Ярче, ближе. Он навел бинокль на «Таверну Тони». Траволта спорил с Уиллоу, явно отказываясь присоединиться к остальным, настаивая на драматическом выборе, героически поставив одну ногу на мешки с песком а-ля Вашингтон, пересекающий Делавэр. На другой стороне дороги, в бункере, когда-то бывшем Urban Outfitters, сидел на корточках Шон Пенн и курил очередную сигарету. Она вывалилась у него изо рта, а в глазах появился страх, от которого у Керри сжалось сердце, когда он тоже увидел их в бинокль.

– Боже милостивый…

Инопланетная команда по зачистке.

Хуже гигантских роботов. И хуже гигантских змей. Это были гигантские роботы, которыми управляли гигантские змеи, синтез библейских и научно-фантастических ужастиков, люди Тэна Кельвина в своем настоящем обличье, омерзительные змеиные парни, – те самые, о которых рассказывал Кейдж. Пилоты экзоскелетов из блестящего сплава, двуногие боевые роботы со знаками отличия за все разрушенные ими миры. Иероглифы апокалипсиса украшали их костюмы – футуристические, если бы наши герои еще верили в осознанное будущее.

– Чья очередь писать великую историю? – спросил Кейдж. – Поддай им жару, Салли Мэй!

– Здесь я отдаю приказы, – напомнила Салли Мэй. – Вы оба, сукины дети, подавайте патроны.

Каждый занял свою позицию: Керри встал у ящика с боеприпасами, Кейдж у казенника, Салли Мэй наводила на цель. Страйдеры приближались с каждым шагом на восемнадцать метров. Четыреста пятьдесят метров, триста шестьдесят…

Двести семьдесят.

Сто восемьдесят…

Салли Мэй выстрелила в шеренгу, поразив сразу двоих. Роботы вздрогнули и открыли ответный огонь. Выпустили лучи, россыпь смертельного пурпурного света, каждый диаметром в тридцать сантиметров, сотни лучей. Джим Керри задрожал от ужаса. Кажется, здесь закончится его жизнь. Но залп прошел мимо, разгромив китайский ресторан Mr. Chow. Судьба подарила им второй шанс.

– Заряжай! – крикнула Салли Мэй.

Керри вытащил снаряды из ящика и осторожно передал их Кейджу. Перед этим простым действием вдруг поблекло все, что Керри считал захватывающим в своей жизни. Наконец-то он живет настоящим, не замусоренным мыслями о прошлом или будущем.

До умопомрачения реальный момент.

– Вот видишь, Джим, – сказала Салли Мэй. – У тебя отлично получается.

Мэй выстрелила в ближайшего страйдера, чем выдала их позицию. Семь снарядов со свистом пронеслись в темноте. Первые три попали в цель, раскромсав щиты дьявольского бота. Четвертый и пятый – мимо. Последний оставил от врага фонтан зеленоватого пламени.

Оставшиеся роботы переключились на гнездо наводчика, направив в Chipotle град смертоносных лучей.

– Бежим! – крикнула Салли Мэй.

Они нырнули в люк, проскочили через главный вход вслед за могучей женщиной и выбежали на Кросс-Крик-роуд. Chipotle полыхал, но сквозь дым паленого мяса и резины было видно, как один из страйдеров вошел в торговый центр и наступил на закопанные мины. Ослепительная мощная волна выбила витрины. Друзья пригнулись, в ушах зазвенело. У страйдера подкосились ноги, и он рухнул на тротуар, вызвав ударную волну такой силы, что их чуть не снесло с места. Остальные роботы остановились, пытаясь понять, откуда на сей раз исходит угроза. Со стороны Urban Outfitters раздался боевой клич. Последний раз нечто подобное слышали от племени лакота во времена Литтл-Бигхорн[58]. Это Гвинет Пэлтроу открыла огонь из гранатометов. В отличие от Шона Пенна и Уиллоу, Гвинет не испытывала страха. Из первобытного убежища за пределами человеческого сердца заговорил главный животный инстинкт, неистовый дух берсерка: доминируй, убивай, выживай.

Гвинет прицелилась в пилотскую капсулу упавшего страйдера и метнула три гранаты в отвратительное существо, у которого где-то там, в Войде Волопаса, наверняка остались родные и близкие. Когда первые две гранаты Гвинет Пэлтроу разбили капсулу, в его сознании замелькали образы. Воспоминания о выходных в галактике Сомбреро сплелись с другими в гигантский скользящий брачный клубок. Третья граната залетела внутрь и впечаталась в его скользкое брюхо, которое мгновение спустя взорвалось волной едкой слизи.

Оставшиеся четверо страйдеров решили не рисковать. Красные смертельные лучи метались по задымленной улице. Шон Пенн, Карла и Гвинет Пэлтроу изо всех сил пытались прицелиться, отчаянно взывая к Уиллоу и саентологам:

– Вы где? Нас здесь прикончат!

Одна Уиллоу сохраняла спокойствие, поливая роботов из бластера. Остальные погрязли во внутренних конфликтах. Два солдата Траволты – Харли Сэндлер и Харли Чэндлер – спорили о том, кто из них первым застрелит пришельца и какого именно. С тех пор как Сэндлер получил второстепенную роль в «Днях нашей жизни», обойдя Чэндлера, между ними шла непрерывная борьба.

– Вы оба, заткнитесь! – отругала Уиллоу.

– Не командуй моими людьми, – попросил Траволта.

– Скажи им, чтобы стреляли! Ответный огонь!

– Хватит, – сказал Траволта, за годы обучения освоивший навык полной концентрации. – Будем играть в гляделки.

– Ты в себе?

– Посмотрим, кто тут настоящий лидер.

– Еще секунда – и от нас мокрого места не останется!

– Ты моргнула!

Ресторан вспыхнул огненно-красным. Смертельные лучи разрешили их спор: пронзили Траволте грудь, пробили череп Уиллоу, рассекли торсы Сэндлера и Чэндлера, прижигая плоть и органы так, что эти несчастные не умерли, а превратились в живые обрубки. Их озадаченные крики тонули в грохоте инопланетных литавр. Пытаясь спасти остатки жизни, они на руках ползли к укрытию. Фрески на стенах таверны внушали ужас. Древняя битва на троянских равнинах, герои бронзового века, замурованные здесь, в пластиковом городе: Ахилл, Аякс и Диомед. Николас Кейдж, итальянец, почувствовал, как в нем просыпается их дух. Все-таки в нем течет кровь троянцев. Он понял, что его час пробил.

– Я иду туда. Они все погибнут, если я этого не сделаю.

– Не сходи с ума, – возразил Керри. – От тебя мокрого места не останется.

– Не-а. Ты забыл, Джимбо, – я неуязвимый!

– Это пафосная чушь!

– У нас только она и осталась! – крикнул Кейдж. – И мой Экскалибур!

Страйдеры пошли вниз, направив бластеры в сторону Urban Outfitters.

– Помнишь историю, которую я тебе рассказывал? – Кейдж вопросительно приподнял брови. – Они сейчас вытащили из колодца ведро с дьявольскими неприятностями!

– Я люблю тебя, Ник, – сказал Керри.

Близилась трагическая развязка для всех и вся, и Кейдж был вправе выбрать финал по своему вкусу.

– Я ценю тебя как актера. Как человека, с которым я делил мечты в этом городе миллион лет назад. Целься метко, брат мой.

– Мы все сделали правильно, – улыбнулся Кейдж. – Тебе нужен твой плазменный бластер?

– Пожалуй, нет, – ответил Керри и отдал оружие, к которому не испытывал ни капли симпатии.

Затем, уверенный в своей судьбе, с волком в сердце[59], Николас Кейдж вырвался из-под прикрытия, покинул тлеющие руины Chipotle, стреляя из обоих плазменных бластеров сквозь дождь и дым.

Дьявольские боты приближались. Он шагал им навстречу, ветер раздувал полы пальто, мысли роились. Кейдж ощущал, что все жанры смешались на исходе человеческого повествования. Он был Баком Роджерсом. Доком Холлидеем. Он был архангелом Михаилом, воюющим против дракона. Персеем, убивающим Медузу, и умирающим Нуреевым, который отправился в последний раз дирижировать «Ромео и Джульеттой», и лицо Кейджа – одного из немногих, способных на такую игру, – превращалось в их лица.

– К черту критиков! К черту таблоиды! К черту ублюдков, что не давали жить в пространстве и времени! – закричал Кейдж и бросился навстречу тому, от чего любой нормальный человек предпочел бы убежать.

То ли сила воли, то ли случайность, а может быть, и прихоть судьбы, но красные смертельные лучи не задевали Кейджа. Когда он приблизился, они рассеялись внутри него: результат небольшой мутации в его ДНК, мельчайшего структурного различия в стенках клеток, невосприимчивых к длине световых волн. Подобным образом одни люди на пляже загорают, а другие сгорают. Теперь Кейдж видел перед собой настоящую цель, он репетировал эту сцену тысячу раз. Шквальным плазменным огнем он подбил ближайшего робота, прямым попаданием в пилотскую капсулу убил пилота. Машина остановилась.

– Е-есть! – воскликнул Кейдж, заметив в дыму Гвинет Пэлтроу, Шона Пенна и Карлу.

Кейдж улыбался смерти в лицо. Он развернул бластеры на трех оставшихся монстров. В два счета вывел из строя их щиты. Алые лучи погасли. Кейдж беззаботно рассмеялся и прицелился по коленям страйдера. Шон Пенн и Карла одновременно ликвидировали второго, забросав его фосфорными гранатами.

Остался один – альфа-самец эскадрильи, кошмар Кейджа, заклятый многовековой враг. Кейдж приблизился к шестиметровому роботу-смертнику и его пилоту – демону, от которого по ночам просыпался в холодном поту.

– Ты отобрал у меня все: дом, жизнь, – сказал Кейдж. – Почему? Сколько любви я мог бы познать, сколько нежности за все время, если бы не твоя разнузданная травля. Ради чего? Вселенная жестока и без таких людей, как вы, которым доставляют удовольствия страдания других. Хватит! Сегодня вечером я положу этому конец!

Кейдж поднял плазменные бластеры.

– Настал час расплаты, ублюдок!

Глядя на свою оцепеневшую жертву, Кейдж выстрелил в грань пилотской капсулы, разбив полимерную оболочку. Пилот-рептилоид испуганно закричал что-то на своем языке и задергался в ремнях, попав в удушающую земную атмосферу. Видимо, он успел послать сигнал бедствия. Кейдж замахнулся Экскалибуром, чтобы нанести удар, который, как верил, подарит Земле тысячелетия свободы. Вспорол брюхо змее, но не остановился на этом. Он рубил, колол и кромсал, опасаясь, что демон возродится. Гвинет Пэлтроу в это время занималась фигурным катанием в потоке кишок. Оба, вероятно, оскорбляли богов войны.

– Ребята, – сказал Джим Керри, глядя на горный хребет. – Кажется, худшее еще впереди.

Он был прав. С гор надвигались не шесть, а по меньшей мере сотня инопланетных машин по зачистке. Не просто страйдеры, а двенадцатиметровые суперстрайдеры. Вырывая с корнем деревья, переворачивая валуны, они спускались вниз к маленькой торговой деревне, реагируя на сигнал бедствия капитана пришельцев. С их приближением каждая молекула издавала леденящие душу звуки последней части кельвиновского реквиема, укол напоследок, инопланетная музыкальная версия This Magic Moment Дока Помуса. Ее трагическая, сверхъестественная банальность лишила их последней надежды, когда страйдеры выпустили не красные, а малиновые лучи смерти – результат небольшой перенастройки после того, как Кельвин узнал про неуязвимость Кейджа.

Ни в одном своем видении, ни в одном сне Николас Кейдж не видел малинового луча смерти. Теперь он понял, что от нескольких проблесков будущего до полноты картины очень далеко.

– Они меня вычислили! – воскликнул он. – Смываемся!

Кейдж бежал вместе со всеми от града новых лучей. Друзья, которые всего несколько мгновений назад мечтали о новом мире, теперь стремились просто выжить.

На теле каждого суперстрайдера висели двадцать пушек, а капсула пилотов скрывалась за мощной броней с клювами, отчего роботы напоминали гигантских чумных докторов.

Уцелевшие мчались по Кросс-Крик-роуд, лучи смерти летели за ними, малиновый цвет отражался в каплях дождя. Один из лучей со змеиным шипением попал Гвинет Пэлтроу в ногу, оторвав ее чуть выше колена. Дебютный вскрик стал финальным воплем всего человеческого вида, чей мир переходит в категорию исчезнувших цивилизаций.

Карла подхватила ее на руки и понесла по торговым рядам. Они нырнули в переулок. Пэлтроу потрясенно смотрела на свою рану: прижженные вены, обугленная кость торчит из голени.

– Нога, моя нога, она исчезла! – кричала Гвинет. – Это поразительно!

– Мы купим тебе новую, – сказала Салли Мэй и вонзила Гвинет в бедро шприц с морфием.

– Нас окружили, – сказал Шон Пенн. – Нам не спастись.

– А не прокатиться ли нам? – Кейдж заметил брошенные в переулке машины.

– Бесполезно, – ответила Салли Мэй. – Они все навороченные. Сплошная электроника. Грохнулась от электромагнитного импульса.

– А как насчет этого? – Керри кивнул в сторону старого мотоцикла Triumph, чистый винтаж, конец 1970-х. – По-моему, подойдет.

– Стоит попробовать, – сказала Салли Мэй. – Место есть только для троих.

Они бросились к мотоциклу. Салли Мэй поковырялась в проводах системы зажигания. Двигатель трижды чихнул и заурчал. Фара загорелась.

– Давайте, девочки, – сказала Салли Мэй Пэлтроу и Карле. – Настал момент некоего тактического отступления. В общем, я имею в виду, что пора уносить задницу.

– Ты серьезно? – хмыкнул Керри. – Снова работает правило «девочки вперед»?

– Женщина может передумать, – заявила Салли Мэй.

– Правильно, – пробурчал Шон Пенн, морщась от сигаретного дыма. – Гвинет ранена. Салли Мэй, ты опытный боец, без тебя они не справятся. А Карла ждет ребенка.

– Что еще за ребенок? – удивился Керри.

– Мой ребенок! – прорычал Пенн. – Она носит моего ребенка.

Салли Мэй села за руль. Сзади Карла посадила одурманенную морфием Пэлтроу и повернулась к Шону Пенну. Он положил руку ей на живот и попросил о последнем одолжении:

– Если я погибну, скажи нашему ребенку, что я ушел с миром. Достойно. Скажи нашему ребенку, что со своим последним вздохом я думал о его первом вздохе. Что это нас связывает. Скажи ему, что каждый раз, когда кто-то будет дымить ему в лицо сигаретами, это будет значить, что я рядом. Присматриваю за ним.

– Не беспокойся, – нежно ответила Карла. – Я расскажу, обещаю.

– И обо мне тоже расскажи малышу, – сказал Кейдж. – Вообще-то, расскажи всем. Расскажи, что я погиб в бою, убив пришельца своим мечом, Экскалибуром. И можешь добавить, если захочешь, конечно, что я невосприимчив к лучам смерти. И обязательно скажи, что я умер, упав на колени и воздев руки, в замедленной съемке, как Дефо во «Взводе». Это все, о чем я прошу в обмен на мою жертву.

– Ну а ты, Джим? – спросила Салли Мэй. – Что рассказать о тебе?

– Может быть, что ты убил дюжину инопланетных суперстрайдеров? – предложила Карла. – Единственный боец Аламо?[60]

– Нет, – возразил Керри. – У меня скромный боевой список.

– Мы скажем, что у Джима было сто голов и сто рук, – пробормотала одурманенная Гвинет. – Скажем, что целая сотня инопланетян не могла его одолеть и что он никогда не сдавался.

Эта идея Керри понравилась, особенно если у каждой головы собственное выражение лица. Примерно так он и думал. Это будет моноспектакль – про артиста, в котором заключается множество, один человек как прообраз всех людей. Нужно ли ему участвовать? Нужна ли главная роль в Книге Нового бытия? Если он сейчас не заявит о себе, то так и останется сноской.

Аллею озарили смертельные лучи, и последние сомнения и неуверенность улетучились без остатка. Сейчас не время для некрологов – только для посланий в бутылках.

– Найдите мою дочь, – сказал Керри. – Найдите Джейн и скажите, что я люблю ее.

– Хорошо, – сказала Салли Мэй. – Нам пора.

Керри посмотрел на Пенна и Кейджа: они супермены с реальным опытом боевиков – и все же оцепенели от страха. Трое мужчин обменялись понимающими, старыми как мир взглядами – точь-в-точь как мальчики на ничейных землях Соммы столетие назад. Каждый осознавал, что отдает свою жизнь, самые нежные прикосновения, каждый августовский вечер в равнодушные руки судьбы. А затем Джим Керри, Шон Пенн и Николас Кейдж – последние столпы Голливуда, смертные, ставшие титанами благодаря всемирной славе, – бросились на Кросс-Крик-роуд. Плазменные бластеры отражали малиновый град, суперстрайдеры проглотили наживку и бросились в погоню. Они отвели на себя почти весь огонь, открыли окно возможностей, через которое «Триумф» с визгом вылетел на шоссе Тихоокеанского побережья и помчался на север. Инстинкты переключились с «бей» на «беги», сильные мира сего мчались, как напуганный скот.

Пенн упал первым. Суперстрайдер малиновым лучом рассек сустав его правой руки. Конечность упала в грязь. Укрыться было негде. Пенн присел на корточки, вытащил из обрубка все еще тлеющий окурок, вызывающе поднес его к губам и с удовольствием затянулся последний раз, пока второй луч смерти не пронзил его бьющееся сердце. Пенн умер с мыслью о своем ребенке – мальчике или девочке, неважно. Его или ее ждут сложные годы, но этот ребенок родится диким и свободным, будет восстанавливать мир, создавать новый этический кодекс. Блаженная мысль, безопасное убежище сознания Шона Пенна, даже когда суперстрайдеры выстрелили из пушек и его тело, обожженное и ошпаренное, рухнуло на землю.

Их следующая цель – Кейдж. Страйдеры затеяли соревнование: кому достанется этот неуязвимый? Смертельные лучи настигли Кейджа, когда он перебегал улицу. Многим ли удается срежиссировать свои последние мгновения? Кейдж умер именно так, как и говорил: повернулся лицом к инопланетному полчищу, посмеиваясь: он больше не боялся страшнейшего наказания – забвения. Вечный отпуск от мук бытия. Кейдж упал, как в замедленной съемке, воздев руки к небесам, с христовым выражением капитуляции на лице.

«Ты делал то, чего не могли или боялись делать другие, – подумал Керри, наблюдая, как тело Кейджа с мучительным хрипом рухнуло на землю. – Ты придал мне смелости».

Керри подумал о Пьете, Иисусе, распростертом на руках у Девы Марии. К ней взывали голоса из его внутренних катакомб, молили о спасении, о быстрой кончине или, если на то пошло, о такой же красивой смерти, как у Кейджа.

Керри завернул за угол кафе «Гавана». Бетонные стены прикрывали от огня, всем своим существом он жаждал вернуться туда, где пятьсот миллионов лет назад началась история – победившего, испуганного, отвоевывающего каждый вздох – вертлявого вида. Многожанровая история, смесь фэнтези и комедии, экшена и приключений, убийства и магии. Он бежал с прикованным к океану взглядом, так, словно бег был последним сохранившимся языком.

Глава 16

Суперстрайдеры громили торговый центр, забавляясь своими действиями, упиваясь чистой яростью, лучи смерти мелькали в ночном тумане.

В магазинах гремели разрывы снарядов. Разрушение храма. John Varvatos, L’Occitane, Lululemon – всё в огне.

Все символы и имена обратились в пепел, и ветры унесли его.

Джим Керри бежал, и перед глазами у него все еще стоял образ умирающего Ника Кейджа.

Он бежал от уничтожения, подстегиваемый надеждой, с лицом, покрытым жиром и кровью инопланетян. Керри пересек шоссе и свернул на дорогу к пляжу. Навстречу выскочил огромный испуганный зверь, существо, сбежавшее из частного зоопарка какого-то чудака. Носорог.

Их взгляды пересеклись, и оба на мгновение застыли. Межвидовая оценка. В душе у Керри шевельнулась надежда – призрачная, конечно, но все же… Вдруг это его старый друг Родни Дэнджерфилд? Может быть, Лонштейн направил их друг к другу? Они воссоединятся, веселые, отважные, они справятся с суперстрайдерами.

– Родни? – прошептал Керри.

И замер в предвкушении ответа. Зрачки животного расширились, носорог хрюкнул, раздул ноздри и пошел в атаку. Керри побежал вниз, к задним воротам особняка у пляжа, перепрыгнул через них и упал в живую изгородь. Разъяренный носорог вонзил рог между стальными столбиками ворот и застрял. Зверь попытался высвободиться, но сталь глубоко врезалась в его кожу. Носорог вопил, как сломанный казу, и в этих кошмарных звуках не было ничего человеческого. Суперстрайдеры двигались по шоссе, обстреливая особняки на берегу океана, и от тепловых волн появлялись миражи.

Из фрагментов человеческой истории на YouTube и Netflix Керри извлек одно-единственное правило: если дело дрянь, беги и не оглядывайся. Керри помчался вниз к пляжу, обдумывая на ходу планы спасения. Но он был в раю для богачей: ни моторных лодок, ни парусников, только доски для серфинга и шезлонги, спокойный отдых по-американски, практически вечный покой.

Затем в мерцании малинового света Керри увидел надувную лодку, на которой Траволта со своими людьми приплыл из Санта-Моники. Керри бросился вниз по скользкому после отлива песку, толкнул лодку к воде. Привкус крови на губах, стоны и хрипы складывались в слова молитвы, которая рвалась с губ легко, как в детстве. Убийцы уже шли по пляжу, малиновая смерть лилась потоком на воду, когда лодка ударилась о воду и Керри дернул пусковой шнур.

Глухо.

Еще раз – в отчаянии. Глухо.

Обернувшись, Керри увидел эскадроны смерти. Некоторые пританцовывали от удовольствия, трясли от смеха сверкающими металлическими клювами. Другие остановили свои экзоскелеты над грудой обугленных тел, выскользнули из пилотских капсул, чтобы полакомиться человеческим барбекю и показать восхищенным зрителям дома свои военные подвиги. Толстые струи черной жидкости брызгали из нижней части торса страйдеров, когда они рылись в кишках: то ли рыгали из дополнительных ртов, то ли эякулировали из невидимых половых органов.

И тут мы сделаем небольшую паузу… Джим Керри отличался от тех людей, кто бросил все и полетел. Принять смерть от рук человека все же проще. Она воспринимается как часть межвидового уничтожения: не ты, так тебя. Конечно, слабое утешение, но убитые инопланетянами лишены и его. От страха Керри обделался, но зловоние, человеческое зловоние только порадовало его; оно было привычным и успокаивало, когда суперстрайдеры наводили пушки на его участок пляжа. Когда, всхлипывая и умоляя, он заводил подвесной мотор. Еще раз, и еще, и еще…

Мотор наконец подал признаки жизни, едва заметные, и каждая клетка завибрировала надеждой, когда Керри забрался в лодку и, низко пригнувшись, рванул в единственное доступное безопасное место – в открытый океан.

Керри распластался, как на постели, и не шевелился от страха, убеждая себя, что с каждой секундой отдаляется от опасности. Он умолял своих оставшихся богов спасти его, но почти час не мог оглянуться – веры не хватало. Дрейфуя в Тихом океане в трех километрах от берега, дрожа от своего дерьма и страха, Керри приподнял голову и посмотрел на береговую линию. На ней плясали языки пламени. Город Малибу, охваченный пламенем. Его дома с тростью Чаплина внутри больше не существовало, как и его самого, и мира, в котором он жил. Слезы, как воспевал Вергилий, – в природе вещей, повсюду трогает души смертных удел[61]. Теперь Керри горевал по Шону Пенну и Николасу Кейджу, Салли Мэй и Карле, о судьбах которых он никогда не узнает. По дочери и внуку, где бы они ни были. Он горевал даже по Винку и Элу и, несмотря на былые разногласия, отдал бы все ради того, чтобы они сидели сейчас с ним в лодке, помогали планировать, утешали его и подбадривали. Ну, может быть, не Эл, чье обжорство в условиях ограниченных ресурсов стало бы проблемой и, возможно, даже привело бы к каннибализму. Но Винк – да, определенно. Винк, который, по крайней мере, играл хорошего полицейского. Верил в него, как никто другой. У Винка был боевой опыт, он видел, как умирают люди, так же как и Керри сейчас… Как удивительно, что Винк сохранил хоть какую-то человечность после всех потерь и боли, теперь знакомых и ему. Чем больше Керри отдалялся от берега, тем сильнее накатывала тоска. Побережье становилось просто полоской горящих деревень, умирающей нитью.

«О падший мир, – думал Керри, и слова рождались так же естественно, как в производственном павильоне в пустыне. – Ты взывал к звездам, чтобы они избавили тебя от одиночества, и они откликнулись, но забрали и все остальное. И кто я теперь такой?»

Человек и его мир переплетаются друг с другом. Нельзя уничтожить одно, не задев другое.

Кем он был?

Божком культурного рынка.

А кто он сейчас? Существо на лодке в десяти километрах от побережья Калифорнии, его имущество сократилось до одного рюкзака, оставленного Траволтой. В рюкзаке лежали две фляги, аптечка первой помощи и дюжина йогуртовых батончиков «Печенье и сливки» под брендом Лазерного Джека – молнии с точеным силуэтом Джека на упаковке. Восхищаясь мускулистым силуэтом, Керри вспомнил «Последнего из могикан», точнее его отбеленную версию в исполнении Дэниела Дэй-Льюиса: канувшая в вечность эпоха не просто допускала такое, а поощряла. Керри подумал, что эти йогуртовые батончики и мимолетное видение крепкого аборигена не что иное, как космическое приглашение, мимолетный проблеск надежды. Он поселится на острове, обретет суперформу. Он будет как последний из могикан. А может быть, в каком-то смысле он и есть последний из могикан, ведь у всех людей есть общий предок.

Чем закончился этот фильм?

В голове Керри вдруг засела навязчивая мысль, какой нарративной модели ему нужно придерживаться. Но он пересмотрел так много версий. Все концовки перепутались. Кажется, могиканина подстрелили французы? Или он сидел с ребенком у водопада? Керри так сильно хотел узнать, что закрыл глаза и умолял весь сонм возможных творцов послать ему подтверждающее воспоминание. Береговая линия исчезла из виду.

А потом накрыла темнота.

Запаниковав, Керри развернул шлюпку, как думал, на восток. Затем попытался запустить мотор, надеясь, что каждое движение дроссельного клапана вернет утраченную стабильность. Человек, который десятилетиями не заезжал на заправку. Человек, убежденный, что на каждой приборной панели есть исправный GPS. Человек, проклинавший Джона Траволту за то, что тот оставил ему катер, с топливным баком которого можно плавать только вдоль пристани. Бензин закончился, и двигатель фыркнул. Керри хлестал себя по щекам и кричал до тех пор, пока не сорвал голос, взбешенный тем, что утратил единственную точку опоры. Важно сейчас излучать позитивную энергию, сказал он себе, в изнеможении опускаясь в шлюпку. Жизненно необходимы аффирмации и манифесты, и он лег спать с позитивным настроем и благодарностью, проникшись к космосу теплыми чувствами.

Мысль, что TPG лишился всего, чем владел, доставляла удовольствие.

Керри проснулся, когда солнце вовсю светило, голова пульсировала. Он выпустил за борт темно-желтую струю. Удручающе однообразные сизые волны. Рябь на воде, угнетающая больше, чем тюремные решетки.

Хотелось пить. Во фляге почти ничего не осталось. Может, два глотка – или три, если экономить. Он знал, что морскую воду можно очищать. Он видел такое в шоу по выживанию. Что-то про химические связи. Нужно только заставить соль разлюбить воду, а еще нужны брезент и старая пластиковая бутылка. Или лупа. Он видел это, но детали улетучились из головы.

Как много всего перед смертью улетучивается из головы.

Воды хватило лишь на то, чтобы смочить потрескавшийся язык, эго в отчаянии цеплялось за что-нибудь, что поможет избежать отчаяния. Он остановился на самой призрачной, а потому наименее вероятной надежде.

Пассаты.

Вспомнилась инфографика в Twitter. Океаны – это живая система. И он как часть этой системы (это не подлежит сомнению) только что пописал в нее. И эта система входит в другие крупные системы, которые населяют изначально добрые и благожелательные или, по крайней мере, безразличные создания (случайные эскадроны смерти не в счет).

Пассаты.

Керри представил, как они уносят его на север, в Орегон. Увидел, как входит в лесной рай Дочерей Аномии. Увидел Салли Мэй и Джейн в коронах из мха. Увидел своего внука Джексона, который превратился в мужественного юношу, способного управлять новым чистым миром. Затем видения исчезли.

Керри увидел разграбленные, некогда счастливые деревни. Десятилетия голода. Бесплодные пашни, давку в магазинах из-за газолина и консервов. Мир вернулся к первобытным страданиям. Лоб зудел.

Керри перестал думать о пассатах.

Он свернулся калачиком в полоске тени у борта, прижал голову… Резиновое суденышко покачивалось на волнах.

Керри свесился из лодки. Его тошнило, желудочный сок обжигал рот.

Он сделал последний глоток из фляги, и тело с жадностью набросилось на остатки. Желчь разъедала язык, губы, подбородок. Голова кружилась. Керри умылся, прополоскал горло и проглотил соленую воду, не в силах устоять перед требованием жажды. Потом провалился в сон, и ему снилось, что по горлу водят наждачной бумагой. Он проснулся, на этот раз ночью… Мысли тянулись, как санки с гранитными плитами.

Океан успокоился. Совершенный штиль. Отполированный обсидиан.

На небе светили яркие чистые звезды, отражаясь на водной глади. Млечный Путь опоясал лодку кольцом – священное колесо, вечное время и пространство, которым не нужна ось. Керри свесил голову за борт в надежде увидеть проблеск бесконечности, но наткнулся на изможденное, небритое существо с полной безнадежностью в глазах.

Керри плюнул в упыря, а когда повернулся, увидел, что в лодке кто-то есть.

Тед Берман, ведущий Pompeii Reconstructed: Countdown to Disaster на «Би-би-си».

– Я видел немало погибших цивилизаций, – сообщил Берман, одетый в свой фирменный костюм Индианы Джонса и федору из секонд-хенда.

Он говорил приветливым тоном телеведущего.

– Но я всегда мечтал пообщаться с последним оставшимся в живых человеком, Джимом Керри.

– Берман? – удивился Керри.

– Недостаток питания и отдыха заставляет мозг отключать высшие функции и искать спасительный выход, – сказал Берман как будто невидимым зрителям. – Каждая эпоха придумывает своих богов и взывает к ним на исходе. Джим Керри мало чем отличается от последних помпейцев. Канье Уэст был маньяком, но с искрой подлинной гениальности. Что останется от Бога в конце истории, кроме абстракций?

Берман достал из рюкзака бараний рог.

– Зачем это? – спросил Керри.

– Мы проходим через врата, – сказал Берман. – Здесь соприкасаются миры.

Берман поднес рог ко рту. Послышался глубокий скорбный звук, плач агнца, предчувствующего свою смерть. Берман покраснел, на шее вздулись вены, но он продолжал трубить. Вода и небо стали единым пространством, а звезды задвигались, хаотично потянулись друг к другу и наконец сложились в замысловатый узор – пылающий белый цветок с бесчисленным количеством лепестков, каждый длиной в миллионы световых лет, сверкающую мандалу в небе.

Керри слушал Бермана, как школьник – правила поведения в самолете.

– Это форма всего сущего. И всех прожитых жизней. Они излучают свет – это все мечты и воспоминания, все надежды и желания.

– Да, – сказал Керри, чувствуя, что он близок к разгадке. – Как все просто.

– Он всегда был здесь. Но не мог распуститься без тишины.

Берман снова протрубил в рог, в этот раз звук был высоким. Лепестки цветов превратились в сверкающие фракталы, вращение которых напоминало идеальные спирали Фибоначчи. Керри был потрясен, когда Берман со всем своим авторитетом ведущего «Би-би-си» и выпускника Корнеллского университета, сказал:

– Это истинная форма времени, бесконечная спираль спиралей.

И Керри с хриплым смешком подумал, что переживал из-за бренности человеческого существования. Из-за округлившегося живота. Что не раз подливал алкоголь в авокадный смузи с модными аминокислотами. Что тайна бесконечности времени оставалась для него скрытой, пока некто не выманил ее на свет музыкальными нотами, зазвучавшими в нужной точке духовного меридиана.

– Сегодня вечером мы многому научились, – сказал Берман, отложив в сторону бараний рог. – А сейчас я хочу сказать несколько слов о нашем спонсоре: мясные палочки «Слим-Джим» и закуски из вяленой говядины.

– Что? – недоуменно спросил Керри. – Как насчет времени и…

– Мясные палочки «Слим-Джим» и закуски из вяленой говядины, сытные, пикантные, идеальны для мужчин, – продолжал Берман. – Утоли свой голод и превратись сегодня в Стройного Джима!

Затем Берман достал из рюкзака штук десять батончиков из вяленой говядины, раскинув их веером, как выигрышную комбинацию в покере.

– Вяленое мясо, Джим?

Забыв о причастности ко всякой путеводной геометрии, Керри подскочил, как дикая кошка. Он вырвал «Слим-Джимы» из рук Бермана, зубами разодрал пластиковые обертки, вонзил зубы в сочное мясо, грыз, чавкал, насыщался, обсасывал, руководствуясь внутренним ревом, пока тот не утих, и, накормив внутреннего зверя, заснул с полным животом.

После пробуждения Керри не помнил ничего, только руки сводило от боли.

Он с ужасом смотрел на пальцы, словно обглоданные пираньями. Плоть исчезла, остались одни кости, перепачканные кровью, сухожилия болтались с торчащими из них нервными окончаниями. Керри закричал, но и крик доставил боль – горло обожгло кислотой. Было даже больно глотать.

Он свернулся калачиком, дрожа от шока, хныча.

«Думай, думай, думай…»

Где он сейчас?

В океане. В лодке. Еще раз, что это за лодка?

Надувная резиновая.

Издал звук, отдаленно похожий на слово лодка: лодка, лодка, лодка… Его зовут Джим, и он в лодке… Это непреложная истина. Джим чувствовал себя единым целым с качающейся лодкой. «Джим и лодка, лодка – Джимми, Джимси – лодка, Джинги Димми, – повторял он, хихикая, – Джимси – лодка», – и в итоге, задыхаясь от смеха, выплюнул в ладонь слизистый сгусток с кровавыми прожилками.

Он уставился на него, без конца повторяя «бивотина, бивотина», давился от смеха и не мог остановиться, словно смех не был его профессией. Он лежал на боку, откашливаясь от соплей. Последний раз его так рвало в детстве, когда он болел скарлатиной, или гриппом, или чем-то там еще… Воспоминания Керри были катушками пленки и медленно стирались. Он запаниковал. Он поспешил просмотреть и сохранить их. Он закрыл глаза, ища в глубинах своего «я» каркас собственной личности. Но повреждения были настолько серьезными, что не подлежали восстановлению. Помещения и трюмы затопила соленая вода, воспоминания пропали – все, кроме одного… Когда Керри снова поднял глаза, рядом с ним сидел отец, Перси, в своем единственном темно-синем костюме и любимом велюровом галстуке-бабочке.

– Все в порядке, мой мальчик, – сказал Перси, нежно взяв израненные руки сына.

Вся боль утихла, когда отец прошептал на ухо:

– Дух, направляющий все сущее, един. Универсум – все сущее в единстве. Звезды, море и ветер в пшеничных полях. И мы, ты и я. Когда-то во плоти, а теперь в воспоминаниях. Видишь? Я – это ты, ты – это я.

– Мы с тобой одно целое.

– Да. Мы неотделимы.

Керри улыбнулся над тем, что некогда он считал себя индивидуальностью. Какое нелепое заблуждение! Какой колоссальный труд! Как утомительно быть самим собой. Приходится выстраивать пирамиду Понци словами, подвигами, игрой в исключительность. Он придвинулся, чтобы обнять отца, но призрак исчез. Керри снова остался один, голова свесилась с борта наполовину сдувшейся лодки, глаза жмурились на солнечный свет.

Он искал доказательства своего существования и, отчаявшись, стал водить распухшим языком по щекам и зубам. Коренной зуб расшатался и выпал. Керри не переживал. Он выплюнул зуб в море, полностью уверенный в том, что это тело может быть чем угодно, но точно не им.

Здесь, в этих ужасных обстоятельствах, его сознание, как на исповеди, открыло ему правду о нем самом. Он был единственным уцелевшим человеком, а значит, его восприятие реальности в тот момент являлось последним записанным впечатлением его вида: лес и бесшумно падающие в нем деревья. Его чувства в лодке, в противовес всей логике, были гигантской совокупностью всей людской правды, последней нитью истории уничтоженного вида.

И правда, великая и ослепляющая, в том, что он не был человеком в украденной резиновой лодке.

Он был всем. Сложно описать, потому что сознание, кажется, работало на последних остатках калорий. Он был всем, и все было им. Он чувствовал это всеми фибрами души – полное единение, взаимодействие и гармонию всего сущего. Вселенную, в которой все происходит. Целостность освобождала, наполняла его сознание, успокаивающее слово, без резких звуков, мягкий выдох. Целостность, неотделимая от звезд, абсолютная и радостная…

Заснеженные Гималаи. Остров Манхэттен за секунду до исчезновения. Река Миссисипи и ледники, которые прорезали Великие равнины. И время тоже было всем этим. И все, что за этим, – правда и ложь, свет и тьма, и Дик Ван Дайк, падающий на оттоманку, и первый поцелуй влюбленных жарким летним днем в настоящем кабриолете со съемной крышей, и желания, которые дети загадывали на ромашках в те благословенные промежутки времени, когда люди с надеждой смотрели в будущее, и кольца Сатурна, и далекие галактики, и мягкое мороженое. Глаза наполнились слезами радости, последняя капля воды, оставшаяся в теле, медленно покатилась по щеке…

Солнце больше не таило в себе угрозу, над ним проплывали мягкие облака. Над planum temporale, над усталым и разбитым телом моросящий дождь пробуждал остатки жизни в этой оболочке, воде и свете.

Керри ухватился за имя, которое больше ничего не значило, за звук, по которому узнавал себя.

Но чей-то голос – кажется, это был дождь – прошептал:

– Тсс…

Благодарности

Большое спасибо тем, кто помогал нам на протяжении всего пути! Вот их имена: Дэн Алони, Энн Бланчард, Пол Богаадс, Рей Буше, Джейн Керри, Перси Керри, Рут Керри, Джеф Дэниелс, Джеки Экхаус, Линда Филдс Хилл, Гэри Фискетойн, Эрик Голд, Джинджер Гонзага, Алекс Херст, Чип Кид, Дэбби Клейн, Дэвид Кун, Марли Лесли, Том Леверитт, Сонни Мехта, Джимми Миллер, Николь Монтез, Тим О'Коннелл, Джон Ригни, Дон Зальцман, Джексон Сантана, Джемма Сифф, Джин Вачон и Боинг!

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственные редакторы Ольга Копыт, Светлана Давыдова

Литературный редактор Татьяна Адаменко

Арт-директор Яна Паламарчук

Верстка обложки Мария Долгова

Корректоры Наталья Воробьева, Анна Быкова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

F-16 (Fighting Falcon, «Боевой сокол») – американский истребитель. Прим. ред.

2

TMZ (Thirty Mile Zone) – сайт и телевизионное шоу, посвященное знаменитостям. Прим. ред.

3

Тед Берман (1919–2001) – американский кинорежиссер, аниматор, сценарист. Прим. ред.

4

Чарли Кауфман (р. 1958) – американский сценарист, режиссер, продюсер, лауреат премии «Оскар». Прим. ред.

5

Линда Ронстадт (р. 1946) – американская автор-исполнитель, обладательница одиннадцати премий «Грэмми». Прим. ред.

6

Тачбол – разновидность американского футбола. Прим. ред.

7

Кламбейк – блюдо из морепродуктов, которое готовят на костре во время пляжного пикника. Прим. ред.

8

Survivor – американское реалити-шоу, которое проходит на одном из тропических островов. Участники борются не только с природой, но и друг с другом. Последний выживший получает один миллион долларов. Прим. ред.

9

Аллюзия к библейскому выражению «Наш долг, сильных, – нести немощи слабых и не себе угождать» (Послание к Римлянам 15:1). Прим. ред.

10

Стесон – ковбойская шляпа с высокой тульей и широкими подогнутыми вверх полями. Названа в честь ее изобретателя Джона Стетсона. Прим. ред.

11

El Pollo Loco – цепочка ресторанов, которая специализируется на курице гриль в мексиканском стиле. Прим. ред.

12

Айяуаска – отвар на основе лианы, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен для очищения организма и использования в религиозных таинствах. Прим. ред.

13

Gesundheit (нем.) – будьте здоровы.

14

Подкожная система для внутривенного введения лекарственных веществ. Прим. ред.

15

Новый актерский стиль, придуманный Николасом Кейджем, который он сам так называет. Прим. ред.

16

Антифон из заупокойной литургии по католическому обряду. Прим. пер.

17

Традиционный трофей тореадора после корриды. Прим. ред.

18

Студийный альбом Майлза Дэвиса, записанный в 1959–1960 годы. Прим. пер.

19

Библейский пояс – метафорическое название преимущественно южных штатов, в которых сильны традиции евангельского протестантизма. Прим. пер.

20

Отсылка к фильму Мартина Скорсезе 1980 года «Бешеный Бык» о боксере с большим количеством психологических комплексов. Вероятно, здесь проводится параллель, что персонаж Мао Цзэдуна может стать для актера таким вот Бешеным Быком по своему воплощению. Прим. ред.

21

Комедийный клуб в Западном Голливуде на бульваре Сансет. Прим. ред.

22

Сухопутная экспедиция в 1804–1806 годы по территории США к тихоокеанскому побережью. Экспедицию возглавляли Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк; Сакагавея – женщина из индейского племени шошонов, помогавшая обследовать часть территорий. Прим. ред.

23

Остров в составе Малых Антильских островов, где принимают самых богатых и знаменитых жителей планеты. Прим. ред.

24

«Дымок из ствола» (Gunsmoke) – американский телесериал 1955–1975 годов о Западе США в XIX веке. Прим. пер.

25

Чак – герой одноименного американского сериала, простой парень, к которому попадает вся секретная информация из спецслужб. Прим. ред.

26

Отсылка к Карло Понци, создателю первой финансовой пирамиды. Прим. ред.

27

Эд Мак-Махон (1923–2009) – американский ведущий, комик, диктор и актер. Прим. ред.

28

Система Абрахам, созданная супругами Хикс, направлена на воссоединение с внутренней сущностью. Прим. ред.

29

Хауди Дуди – кукла-марионетка, герой детской телевизионной программы в США в 1940–1960-е годы. Прим. пер.

30

Песня в стиле ду-воп 1961 года, написанная и записанная в соавторстве с Барри Манном. Автор перефразирует песню во второй строчке, подменив слова именем «Чак». Прим. ред.

31

Десять, девять, восемь (кит.). Прим. пер.

32

«Острие копья» – подразделение быстрого реагирования НАТО. Прим. ред.

33

Цит. по: https://www.marxists.org/russkij/trotsky/1933/national_socialism/01.htm

34

Цит. по: Фромм Э. Марксова концепция человека / пер. Э. Телятниковой. М., 1992.

35

Цит. по: https://thelib.ru/books/avtor_neizvesten/postanovlenie_kpk_o_velikoy_proletarskoy_kulturnoy_revolyucii-read.html

36

Фрэнк Капра (1897–1991) – американский кинорежиссер итальянского происхождения. Активно занимался общественно-политическими проблемами. Прим. ред.

37

Чан Кайши (1887–1975) – военный и политический деятель Китая, президент Китайской Республики, маршал и генералиссимус. Прим. ред.

38

У. Шекспир. Гамлет. Пер. А. Радловой.

39

Израильская военная система рукопашного боя. Прим. ред.

40

От англ. Food and Drug Administration – управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов в США. Прим. ред.

41

Наименование христиан-евангелистов. Прим. ред.

42

Силы специального назначения США, сухопутные войска, занимающиеся партизанской войной в тылу противника. Прим. ред.

43

Creative Artists Agency LLC (CAA) – американское агентство талантов и спорта, базирующееся в Лос-Анджелесе. Прим. ред.

44

«Бог из машины» (лат.) – прием древнегреческой трагедии; неожиданная развязка. Прим. пер.

45

Фильм для просмотра в присутствии родителей. Прим. ред.

46

Humvee (High Mobility Multipurpose Wheeled Vehicle) – американский армейский внедорожник. Прим. ред.

47

Reserve Officers’ Training Corps (ROTC) – корпус подготовки офицеров запаса, система военной подготовки на базе колледжей и университетов. Прим. ред.

48

Поднимись в небо, маленький ягненок! Видишь ли ты то, что и я? (англ.)

49

Звезда, звезда, танцующая в ночи! (англ.)

50

Эль Чапо (Хоакин Арчивальдо Гусман Лоэра, р. 1957) – мексиканский наркобарон, лидер крупнейшего наркокартеля Синалоа. Шон Пенн взял у него интервью, когда Эль Чапо считался самым опасным разыскиваемым преступником в мире по версии журнала Forbes. Прим. ред.

51

Константин Бранкузи (1876–1957) – французский скульптор, художник, один из основателей стиля абстрактной скульптуры.

52

Пер. с англ. Т. Щепкиной-Куперник.

53

Американская военно-промышленная компания. Прим. ред.

54

Прическа с высоким начесом впереди и гладко зачесанными волосами по бокам. Наглядный пример такой прически – стрижка Элвиса Пресли. Прим. ред.

55

Сеть американских ресторанов, специализирующихся на приготовлении буррито и тако. Прим. ред.

56

Противопехотная мина. Прим. ред.

57

Вероятно, отсылка к кинофильму The Big Sleep («Глубокий сон») 1946 года. Фильм-нуар с быстро развивающимся запутанным сюжетом. Прим. ред.

58

Сражение армии США с индейскими племенами при реке Литтл-Бигхорн в 1876 году, которое закончилось разгромом американских войск. Прим. ред.

59

Фрагмент цитаты Теодора Рузвельта: «Каждый мужчина, познавший силу наслаждения битвой, знает, что это как будто волк поднимается в сердце». Прим. ред.

60

Битва за Аламо – самая известная битва Техасской революции. Прим. пер.

61

Пер. С. Ошерова.

Content

Джим Керри, Дана Вачон
Только правда и ничего кроме вымысла

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Благодарности

Над книгой работали

Сноски