Татьяна Степанова

Коридор затмений

© Степанова Т. Ю., 2023

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2023

* * *

Глава 1

Покушение

Она проснулась глубокой ночью. Ее разбудил не сон, не кошмар, а уверенность, что в ее темной спальне с наглухо занавешенными окнами кто-то есть. Она всегда задергивала шторы в полнолуние, потому что огромная луна, отражавшаяся в глади озера, на берегу которого стоял их дом, не давала ей спать. Луна властно вмешивалась в ее сны, луна околдовывала ее, затягивая в морок — туда, на темное дно озера, где среди ям и коряг обитали чудовища. Так ей казалось с некоторых пор.

Во тьме она лежала, затаив дыхание, притворяясь спящей, чутко прислушивалась к каждому звуку ночи — скрип, шорох, чье-то дыхание… И этот звук…

Ее лица коснулось нечто липкое и холодное. В первую секунду она подумала — ей кажется. Сон все еще не отпустил ее, она пребывала на грани яви и бодрствования. Однако прикосновение было вполне реальным — холодное, липкое. Что-то ползло по ее голове, по волосам, по лбу, добираясь до глаз, до губ.

Она хрипло вскрикнула и рванулась с подушек, рукой сбрасывая с себя нечто нечистое, отвратительное… Включила лампу на столике у кровати и…

Она не поверила своим глазам: на подушке — черное пятно. На краю кровати у изголовья — второе черное пятно.

Это были две крупные жабы.

Электрический свет отражался в их выпученных глазах. Кожа жаб, покрытая бородавками, блестела в неярком свете лампы как лакированная.

Она дико закричала от страха.

В спальне вспыхнул верхний свет — такой яркий, что на миг она зажмурилась. Вспышка ослепила ее как молния.

А когда вновь открыла глаза, то увидела в углу спальни его.

Он стоял и смотрел на нее. Внимательно, пристально наблюдал, словно оценивая. А затем его губы тронула торжествующая улыбка. Он наслаждался ее паникой и страхом.

Он прятал руки за спиной. Он еще что-то скрывал от нее.

И внезапно…

Он шагнул к кровати, размахнулся и… Швырнул в нее тяжелый металлический совок, который они использовали для золы из камина.

Острый металлический край…

Она рухнула навзничь на постель, прямо на отвратительную жабу.

Совок с грохотом ударился о стену.

Почти теряя сознание от ужаса, чувствуя под щекой шевелящуюся жабу, царапающую лапой ей шею, она успела подумать: «На совке для камина он принес этих тварей ко мне…»

Он все рассчитал…

Он снова хочет меня убить.

Глава 2

Лаврентьева

Полковник Гущин наклонился над телом, взялся за рукоятку ножа рукой в перчатке и осторожно потянул на себя. Нож, всаженный в горло жертвы, не поддался.

— Удар большой силы, — констатировал полковник Гущин. — Сквозной. Нож пробил горло, повредил шейный позвонок и… вонзился в кухонный линолеум.

Он потянул сильнее, выдернул нож. Голова мертвой женщины, пришпиленная к кухонному полу за шею, резко склонилась набок. Клавдий Мамонтов ощутил, как тошнота клубком подкатывает к его горлу. На кухонном полу натекла большая лужа крови, в электрическом свете она выглядела черной. Пахло кровью и… куриной лапшой. Перевернутая кастрюля, сброшенная с плиты, валялась у раковины, куриный бульон смешивался с кровью жертвы, пол усеяла лапша.

Макар Псалтырников, стараясь не наступить в лужу своими дорогими кроссовками, придвинулся к Гущину, так и заглядываясь на выдернутый из раны нож, словно на некое невиданное чудо.

Однако нож был обычным, кухонным, для разделки мяса.

— Из ящика ножик взяли, не с собой принесли, да, Федор Матвеевич? — деловито спросил Макар.

— Ничего здесь не трогай и умолкни, — шепнул ему Клавдий Мамонтов.

Макар лишь усмехнулся. Все происходящее на месте убийства он воспринимал как великое ночное приключение.

Полковник Гущин Макару кивнул — да, нож — орудие убийства, взятое убийцей именно с кухни жертвы. А вот насчет всего остального…

Он передал нож эксперту-криминалисту и снова обернулся к трупу. Положил руку на грудную клетку убитой, осторожно все прощупал.

— Удар ножом большой силы, — повторил он. — Нанесен, когда потерпевшая уже упала на пол и лежала навзничь. Удар наносился вот так, — он сцепил руки в замок, поднял их над головой и резко опустил. — Чтобы горло пробить и шейный позвонок ей повредить, ударить из положения стоя убийце было трудно. Поэтому, возможно, он… ладно, остальное мы в прозекторской проверим позже. При вскрытии.

Клавдий Мамонтов понял, что полковник Гущин не желает осматривать тело женщины, задирая на ее впалой груди застиранную линялую футболку на глазах всей оперативной группы. Последняя дань уважения мертвой…

Хотя заслуживала ли жертва уважения?

Помимо запаха крови и куриного бульона на кухне витало стойкое застарелое амбре спиртного. Алкоголем разило и от трупа.

Полковник Гущин вместе с патологоанатомом обследовали голову убитой. В темных коротко стриженных волосах с проседью — сгустки крови.

— У нее помимо ножевой раны черепно-мозговая травма, Федор Матвеевич, — сообщил патологоанатом. — Затылочная область повреждена.

— Именно от этого удара она упала на пол. — Полковник Гущин кивнул. — Ее оглушили, напав сзади здесь, на кухне. Когда она лежала на полу, ей нанесли удар в горло ножом. Добили. Нож взяли из ящика и оставили в ране. А вот предмета, которым ее оглушили, — он внимательно оглядел кухню, — я здесь не вижу.

— Убийца забрал дубинку с собой? — спросил Макар. — Нелогично как-то.

— Молчи ты, — снова прошипел ему Клавдий Мамонтов, потому что…

Вся опергруппа, присутствующая на месте убийства, все полицейские подмосковного города Чугуногорска, взирали с великим недоверием и плохо скрытой неприязнью на этого типа — яркого блондина — мажора, красавца в рваных джинсах и потертой модной косухе дорогого бренда, которого полковник Гущин привез с собой на осмотр места происшествия.

Первое столкновение «на почве Макара» произошло почти сразу, как только они вдвоем приехали в Чугуногорск, куда полковник Гущин после долгого перерыва в оперативной работе «на земле» выехал на ночь глядя на «бытовое убийство». Во дворе дома жертвы — восьмиэтажки сталинской постройки — их остановили патрульные ППС, не позволяя пройти в подъезд. Клавдия Мамонтова пропустить соглашались, как сотрудника полиции, а вот Макара — нет. А он кто такой? Гражданское лицо? И не здешний житель?

Их обоих пропустили лишь после личного звонка Гущина — и у квартиры жертвы их встретил начальник Чугуногорского отдела полиции в крайне раздраженном состоянии.

— Ты прикомандированный из Бронниц, — грубо бросил он Клавдию Мамонтову, хотя видел его впервые. — Ладно, пусть. Но это что за личность с тобой?

— Мой внештатный сотрудник, мой помощник, — ответил за Мамонтова вышедший из квартиры на площадку к лифту полковник Гущин. — Он в группе по моему разрешению.

— Нарушение правил, — отрезал начальник полиции Чугуногорска.

— Вы начнете мне, начальнику криминального управления и замначальника областного Главка, читать нотации о правилах службы или станете выполнять мои приказы и свои прямые обязанности по организации на местном уровне раскрытия убийства по горячим следам? — холодно, надменно осведомился полковник Гущин. — С кем работать мне, я сам решу, без ваших советов. И повежливее. Ясно?

— Так точно, — во взоре чугуногорского начальника полиции мелькнула неприкрытая злость.

Клавдий Мамонтов ждал, чем закончится перепалка. Да, с Гущиным тягаться местный начальник полиции не мог — мало того, что полковник Гущин — шеф криминального управления, он теперь после тяжело перенесенного ковида и ранения еще и зам. начальника Главка по совместительству. Что ж, судя по выражению лица местного начальника полиции, не рискуя открытым столкновением, он, не откладывая, накатает на Гущина тайный рапорт-донос.

— Предмет, которым потерпевшую ударили сзади по голове, убийца забрал, — Гущин продолжал внимательно оглядывать кухню. — На эту деталь стоит обратить особое внимание.

Клавдий Мамонтов тоже внимательно осматривался по сторонам. Кухня самая обычная — небогатая, ни ремонта продвинутого, ни порядка. Все захламлено. Мебель кухонная обшарпанная. Холодильник весь в наклейках. Затертые сиденья стульев с пятнами жира. Старые нечищеные кастрюли и сковородки.

Однако кухня с высоким потолком и весьма просторная. И две другие комнаты квартиры тоже просторные, хотя и захламленные, пыльные, неубранные. В большей по размеру комнате раскладной диван, стенка сорокалетней давности, телевизор, женские вещи разбросаны в беспорядке. Другая комната — тоже с продавленным раскладным диваном, письменным столом, постерами музыкальных групп на стенах. В квартире некогда обитали двое.

— Лаврентьева Анна Сергеевна, — полковник Гущин читал переданный ему оперативником паспорт хозяйки квартиры, который обнаружился в шкафу. — Пятьдесят восемь лет ей. Вчера был ее день рождения, кстати, судя по паспорту.

Он распахнул холодильник. Полупустой — десяток яиц в коробке, хлебница, упаковка сметаны, сковородка с толстым слоем жира. Сковородку не стали даже мыть, готовясь пожарить на старом жире что-то еще — картошку, яичницу… Сунули в холодильник. Однако кое-что хранилось в избытке — банки дешевого пива и две бутылки водки.

Макар нагнулся, извлек стоявшие между раковиной и холодильником три бутылки очень дорогого джина и бутылку марочного коньяка.

— Однако. — Он показал находку Гущину. — Вот на чем она точно не экономила.

Полковник Гущин задумчиво сравнивал дешевое пиво, засунутое Анной Лаврентьевой в холодильник, и дорогой джин и коньяк.

— Интересно, — заметил он. — Ну ладно, проясним… потом… позже… А где ее мобильный?

— Пока мы его не нашли, — откликнулся кто-то из криминалистов, работавших в комнатах квартиры.

Клавдий Мамонтов видел — Гущин о чем-то думает. Бутылки, найденные Макаром, его явно озадачили. Хотя почему? Что мешало женщине-алкоголичке экономить на всем, в том числе и на еде, но позволять себе марочный коньяк и дорогущий джин?

Клавдий Мамонтов снова взглянул на распростертую на полу убитую Анну Сергеевну Лаврентьеву пятидесяти восьми лет. Приземистая, невысокая, широкобедрая, жилистая, темноволосая. По виду ее вроде не скажешь, что она тайком дома пьет. Хотя сейчас утверждать подобное трудно, глядя на бездыханный труп. Но женщин-алкоголичек видно с первого взгляда, вроде как… или нет? Или он таковых не встречал в своей жизни?

Лаврентьева была одета по-домашнему — старые спортивные штаны и застиранная футболка. На ногах — тапочки. Когда она упала на пол, они отлетели к раковине.

На лице застыла гримаса боли. В вытаращенных широко открытых глазах — ужас. Видимо, перед ударом ножом в горло она пришла в сознание, несмотря на рану на голове. Она видела нож в руках своего убийцы.

Подбородок густо измазан кровью. На горле зияющая страшная рана.

— Давность смерти пять-шесть часов, судя по состоянию тела, — сообщил патологоанатом.

Макар глянул на наручные часы — одиннадцать вечера.

— Ее убили где-то после пяти часов вечера, точнее скажу при вскрытии. Я труп забираю в морг, у меня как раз окно свободное сегодня на дежурстве. Так что милости прошу, Федор Матвеевич, ко мне в прозекторскую на всю ночь. — Патологоанатом профессионально шутил, осматривал кисти рук убитой. — Признаки борьбы с нападавшим отсутствуют. Она не сопротивлялась.

Полковник Гущин из кухни по коридору направился к входной двери. Макар следовал за ним по пятам как пришпиленный. Клавдий Мамонтов тоже пошел.

— Федор Матвеевич, два замка и задвижка. И еще цепочка накидная, — все тем же деловитым тоном сообщил Макар Гущину и всей опергруппе Чугуногорска, словно они были глупые и слепые.

— Никаких следов взлома. — Гущин осмотрел стандартную «железную» дверь квартиры. — Она сама открыла, впустила своего убийцу.

Да, все чисто, никакого взлома. А это означает… Клавдий Мамонтов наблюдал, как эксперты обрабатывают дверь, ручку и дверную коробку реагентами.

— Кто ее обнаружил? Кто вызвал полицию? — спросил Гущин.

— Ее сын Алексей Лаврентьев, — ответил начальник Чугуногорского отдела полиции. — Мы его пока не опрашивали, но задержали до выяснения. Он внизу в патрульной машине с нашими сотрудниками.

— Пригласите его сюда, пусть они поднимутся в квартиру, — распорядился полковник Гущин. — Я сам с ним поговорю. И займитесь соседями.

Квартира Лаврентьевой располагалась на втором этаже. Окна выходили во двор, через который можно было попасть прямо на главную площадь городка — к супермаркету и закрытому кинотеатру. За окнами — ночь. Скупой свет фонарей.

Глава 3

Тот, кто обнаружил труп

— Иногда они возвращаются, — шепнул Макар Клавдию Мамонтову, пока они ждали, когда оперативники приведут сына Лаврентьевой в квартиру. — На место убийства. Потому что им кажется, что они что-то позабыли, какую-то важную улику, которую надо забрать. Или же чтобы их ДНК появилось на месте убийства для запутывания расследования. Поэтому они возвращаются и разыгрывают из себя того, кто первым обнаружил труп.

— Они семья, мать и сын, он бывал здесь, его ДНК и так есть в квартире, — тоже шепотом ответил Клавдий Мамонтов неугомонному другу-всезнайке. — Гущин не потому так поступает. Обычно подобного не делают — свидетелей и родственников на место убийства не допускают. А наш правила нарушает специально.

— Зачем?

— Он сам хочет посмотреть его реакцию. Публичную реакцию сына на убитую мать — в присутствии всей опергруппы.

Сын Анны Лаврентьевой Алексей оказался внешне ничем не примечательным молодым человеком. Самым обычным, каких немало. Лет двадцати восьми, худой, высокий.

— Мама…

Он сразу ринулся к трупу, вокруг которого уже хлопотали эксперты, упаковывая его в пластиковый мешок. Лицо его исказила гримаса. Боль… да, ее было в избытке. Но Клавдию Мамонтову, внимательно наблюдавшему за парнем, показалось, что кроме боли присутствовало и нечто еще — тщательно скрытое любопытство, смятение, страх и… облегчение.

Полковник Гущин наблюдал за реакцией, он сразу преградил парню дорогу:

— Считаем, что вы ее официально опознали. Это ваша мать Анна Сергеевна Лаврентьева?

— Да… она… мама… Я же ее нашел здесь. Я сразу позвонил в полицию, — фальцет Алексея Лаврентьева дребезжал.

— Пройдемте в вашу комнату, — предложил Гущин и под неодобрительными взглядами чугуногорских полицейских демонстративно кивнул Мамонтову и Макару: за мной.

Они оставили экспертов-криминалистов заканчивать осмотр.

— Что произошло? — спросил полковник Гущин Лаврентьева, плотно закрывая дверь в комнату, чтобы им не мешали. — Я так понимаю, вы с матерью в данный момент не живете?

— Нет. Мы с женой снимаем квартиру в Жуковском. К матери я заезжал время от времени. Мама… я никак в себя не могу прийти… что же это? Грабитель? Вор?! Но когда я вошел, вроде все было в порядке в прихожей и в комнатах, а вот на кухне… Мама…

Мама… Он повторял снова и снова и с разными интонациями. Отчаяние… боль… Искренние или наигранные? Клавдий Мамонтов затруднялся определить. Макар мог бы помочь — он актер по жизни и чутко улавливает эмоциональную фальшь. Однако Макар сосредоточенно молчал, слушал, смотрел.

— Итак, признаков ограбления вы не увидели. Но, может, все же из квартиры что-то пропало? Что-то ценное? Вы не смотрели, не проверяли? — осведомился Гущин.

— Я ничего не проверял. Я вообще боялся что-либо трогать. Я сразу позвонил в полицию. Потом жене… Даше позвонил. Она позже приехала, но ваши сотрудники даже не позволили нам поговорить.

— Таковы правила. Вы открыли дверь своим ключом? — продолжал спрашивать Гущин.

— Конечно, у меня ключи, это же и моя квартира тоже. Я весь день звонил матери… то есть маме… Она не отвечала. И я начал волноваться — мало ли… Решил приехать.

Лаврентьев произнес слова «мать» и «мама» разным тоном — первое почти безразличным, а вот затем словно спохватился, добавил горечи в интонацию.

— Ваша мать чем-то болела? Раз вы встревожились?

— Нет, она не болела.

— Она пила? — прямо спросил полковник Гущин.

Парень глянул на него и вспыхнул.

— Нет, нет, что вы… с какой стати? Как это пила?

— Злоупотребляла алкоголем?

— Нет. Да нет же.

Сын защищал мать.

— Разрешите ваш мобильный посмотреть, — полковник Гущин протянул руку.

Парень достал из кармана джинсов смартфон и протянул его Гущину.

— Пожалуйста, у меня нет пароля. Смотрите. Вот мои звонки матери.

Макар через плечо Гущина тоже заглянул.

— Пять раз звонили вы ей сегодня. И поздно вечером решили приехать. После работы? Как освободились? — уточнил Гущин.

— Я сейчас временно не работаю. Наш магазин закрылся.

— Магазин чего, где?

— В торговом центре в Жуковском, магазин спорттоваров.

— А ваша жена работает?

— Нет. Тоже потеряла работу. Их бутик владелец закрыл, обанкротился. Там же, в торговом центре.

— То есть вы оба сейчас безработные?

— Да. — Лаврентьев опустил голову.

— И снимаете квартиру… А чего с матерью не хотели жить в таких обстоятельствах? Все экономия средств, а квартира ваша просторная, всем места бы хватило, — полковник Гущин задавал свои вопросы спокойно, житейски.

— Квартира деда и бабки, наше наследство. А мы с женой всегда желали жить отдельно. С матерью… с мамой было непросто Даше сосуществовать.

— Свекровь и невестка?

— Типа того, — Лаврентьев отвечал нехотя.

— На что жила ваша мать? Где и кем она работала?

— На складе медоборудования для сети зубных клиник в Жуковском, она ездила на электричке. Склад круглосуточный и график удобный — сутки дежурила и двое отдыхала.

«Сутки работала и двое пила втихаря дома», — подумал Клавдий Мамонтов.

— Судя по всему, ваша мать сама впустила своего убийцу в квартиру, — заметил полковник Гущин. — Она была столь доверчивой? Всем дверь открывала?

— Нет, что вы. Она даже газовщиков порой отказывалась пускать! Она так просто людям не верила.

— Ну, тогда, значит, убийцу она хорошо знала и не боялась его. — Гущин внимательно смотрел на парня. — Логично, правда? Мы станем проверять весь круг ее знакомых, друзей и родственников.

— У матери нет друзей. И подруг тоже.

— С мужчинами она встречалась?

— Она же пожилая!

Полковник Гущин, который сам был моложе потерпевшей всего на два года, хмыкнул:

— Мда… ясно с этим. Ну а ваши родственники?

— У нас есть только тетка Женя. Двоюродная сестра матери. Евгения Лаврентьева, она живет в Бронницах на озере, ей муж бывший дом хороший оставил после смерти.

— Адрес, пожалуйста, — попросил полковник Гущин.

Лаврентьев продиктовал, и Клавдий Мамонтов записал в свой смартфон.

— Осмотритесь в комнате — все на месте? — спросил Гущин.

Парень огляделся — нехотя, словно бы… и кивнул.

— Пройдите в другую комнату, в прихожую, — Гущин открыл дверь и кивнул оперативнику. — Все тоже внимательно проверьте — все ли на месте? И кстати… где телефон вашей матери?

— Что? — парень обернулся. — Мобильный? От городского она давно отказалась, чтобы не платить. Я не знаю… а что, мобилы нет?

— Нет. Но он ведь был — вы ей звонили. И телефон не отвечал.

Лаврентьев пожал плечами.

Комнату матери он осмотрел опять как бы нехотя — в присутствии полицейских — и сообщил, что «вроде ничего не пропало».

Когда его увели из квартиры — Гущин распорядился, чтобы он пока ждал в полицейской машине на улице, — оперативники, производившие обыск, показали то, что нашли сами, — портмоне Лаврентьевой с пятью тысячами и картой Сбербанка. Кроме того, в шкафу среди постельного белья они нашли косметичку, а в ней перетянутые резинкой пачки денег — в одной двести тысяч и в другой пятьдесят тысяч. В серванте под стопкой тарелок обнаружилась еще одна перетянутая резинкой пачка купюр — пятьдесят тысяч.

Клавдий Мамонтов счел это сбережениями Анны Лаврентьевой «на черный день». А полковник Гущин распорядился обработать купюры на предмет обнаружения дактилоскопии.

— Мне здесь надо закончить с осмотром, — объявил он Клавдию Мамонтову и Макару. — Спуститесь вниз и переговорите с женой Лаврентьева. Клавдий, включишь видеосвязь для меня, чтобы я был в курсе, чего она там покажет. И потом плотно займемся соседями.

Клавдий Мамонтов снова достал смартфон. Так, по «видеосвязи», они уже прежде работали с полковником Гущиным, который тяжко, почти смертельно переболев, никак не мог преодолеть свой «постковидный синдром» и страх заразиться снова. Для преодоления того страха потребовались радикальные меры — фактически Гущин добровольно пошел на то, чтобы пожертвовать собой, своей жизнью. Он спас дочку Макара Августу[1]. Но преодолел ли он свой внутренний страх до конца? Этот сложный вопрос Клавдий Мамонтов пока еще для себя не решил.

Глава 4

Жена и соседи

— Мой муж весь день находился со мной дома. Мы сейчас временно оба не работаем, — объявила Макару и Клавдию Мамонтову, включившему видеозвонок для полковника Гущина на смартфоне, жена Лаврентьева Дарья.

По возрасту моложе Алексея Лаврентьева — этакая фигуристая кубышечка-дюймовочка с распущенными светлыми густыми волосами. На ее ухоженном личике читалась тревога, страх и… еще какое-то очень сложное выражение. Облегчение? Как и у мужа, когда оперативники привели его на кухню. Дарью оперативники попросили ждать в полицейской машине отдельно от мужа, и она то и дело бросала в сторону полицейского фургона, куда вернули Алексея Лаврентьева, быстрые красноречивые взгляды.

— Так весь день дома и сидели оба? Погода хорошая, май. Правда, холодный выдался, — светски заметил Макар.

— Вышли прогуляться на полчаса, но это днем. Муж звонил матери, но она не брала трубку, — ответила Дарья быстро и заученно. — Он звонил ей несколько раз.

— Тревожился о ее состоянии. — Клавдий Мамонтов понимающе кивнул. — Трезвая она или уже нет, да?

— Да… то есть нет… Ну, короче, да. — Дарья кивнула. — Она порой напивалась, когда у нее выходной. Леша беспокоился. Пьяная могла и газ открыть, и еще черт знает что сделать. Навредить квартире.

— Ее убили жестоко, — сказал Макар, глядя на молодую женщину.

— Ох, да… ужасно… Когда он мне позвонил и сообщил, я прямо так и села. То есть чуть не упала. Не знала, что и сказать, все слова растеряла. А он мне: «Звони риелтору, отменяй все. Пусть он вообще больше не звонит нам, не возникает, исчезнет…»

— Риелтор? — переспросил Клавдий Мамонтов, прибавляя громкости в смартфоне, чтобы полковник Гущин, занятый в квартире, тоже ничего не упустил.

— Детка, какой еще риелтор? — мягко поинтересовался Макар.

— Нет, нет, это вообще к делу не относится… это я так. — Пухлые щечки Дарьи вспыхнули. Она закусила нижнюю губу.

— Риелтор, недвижимость… ассоциация прямая… свекровь — пьянь, живет одна в неплохой квартире, только запущенной, но все равно недвижимость денег стоит, — рассуждал Макар все так же мягко. — А вы квартиру снимаете и работу потеряли оба. Чем платить в следующем месяце за съем? Квартиру ведь можно продать — и купить две однушки… Для этого риелторы и существуют.

— Да нет же! — воскликнула Дарья. — Я просто оговорилась.

— Ну да, а когда хозяйка квартиры отправлена на тот свет, и риелтор уже не нужен, наследник получает все, сын после матери, — закончил Макар уже иным тоном.

— Вы на что намекаете? — Дарья выпрямилась.

— На то, что вы, возможно, создаете своему мужу алиби, утверждая, что он весь день находился с вами, а не ездил во второй половине дня в Чугуногорск к себе домой.

— Да пошел ты! — Дарья круто обернулась к Макару. — Муж мой был со мной, я и в суде поклянусь. Может, и правда, что мамаша его была редкая сука — жадная и злая. Вы, полиция, конечно, выясните потом, какая она была на самом деле. Но Лешка ее не убивал!

— А кто говорит, что ваш муж убийца? — спросил Клавдий Мамонтов.

Она лишь глянула на него исподлобья. Тяжелый взгляд… неприязнь, если не скрытая ненависть.

— Так когда муж уехал в Чугуногорск? — уточнил Клавдий Мамонтов.

— В начале десятого вечера, на автобусе рейсовом, — холодно ответила Дарья. — Захотел проверить, все ли в порядке в квартире с мамашей-пьяницей. А через час он позвонил мне и… Она была уже мертвая там… дома.

Полковник Гущин по видеосвязи допрос жены никак не прокомментировал. Попросил подняться на третий этаж — переговорить с жильцами квартиры, расположенной над квартирой Лаврентьевой. Когда они вернулись в подъезд, Макар сказал, адресуясь к смартфону Клавдия:

— Федор Матвеевич, а вы заметили в телефоне сынка сегодняшние звонки? Пять звонков. И там еще есть на ее же номер — только трехдневной давности. А вчера, как вы нам сказали, у Анны Лаврентьевой был день рождения. Так вот в день рождения сынок ей не звонил.

— Спасибо, Макар, я внимания не обратил, — ответил Гущин. — Зоркий ты парень. Да, интересная деталь, тоже в копилку.

На третьем этаже Клавдия и Макара свидетели ничем особенным не порадовали. В квартире проживала лежачая больная старуха, которой сердобольные родственники наняли сиделку — узбечку. В квартире находился и ее муж — гастарбайтер. Он вернулся с работы поздно и вообще ничего не мог сказать. Сиделка по-русски говорила плохо, выглядела крайне обеспокоенной, все время пыталась кое-как объяснить, что у мужа ее есть патент на работу, а вот она «свой еще оформлять». Клавдий Мамонтов с трудом ее разговорил — она поведала, что живут они в квартире больной старухи, не платя за съем, в счет оплаты идет ее уход за больной — такой уговор у нее с родственниками. И что про жильцов дома она вообще ничего не знает, не интересуется делами посторонних и никуда не лезет.

— Но, может быть, вы что-то слышали днем? — спросил Клавдий Мамонтов. — Крики в квартире внизу, шум борьбы, стук, грохот?

— Нет, я не слышать. Я с бабка заняться круглый день. Не поесть даже. Бабка под себя все. Я убирать за ней. — Сиделка трясла темноволосой головой. — А грохот… упасть что-то… я не знаю. Я думать, это на улице.

— Когда вы услышали грохот? Во сколько?

— Я не знать. После как я бабка мыть и памперс менять.

Когда они покинули верхнюю квартиру и спустились на второй этаж, на площадке их встретил полковник Гущин. Из квартиры напротив по приглашению оперативников вышли соседи — муж и жена, оба средних лет, приличные на вид люди, интеллигентные. Они вернулись домой с работы из Жуковского лишь в десятом часу, когда Алексей Лаврентьев уже вызвал полицию, и о том, что днем творилось в соседней квартире, сказать ничего не могли. Но это были единственные соседи на этаже — две остальные квартиры пустовали, их хозяева — пенсионеры — с начала мая переехали на дачи.

— Ее убили? — испуганно спросила соседка. — Ограбление?

— Не похоже, — доверительно ответил ей полковник Гущин. — Ничего ценного из квартиры не пропало.

— А кто же тогда убил? Сын? — ахнула соседка.

— Марина, молчи, не наше дело сплетни собирать, — сухо оборвал ее муж.

— Не сплетни, а факты. Все на наших глазах тогда произошло, — парировала соседка тревожно. — Так это сын ее убил?

— Идет следствие, все версии проверяются. — Полковник Гущин пожал плечами. — А что случилось на ваших глазах? Какие такие факты?

— У них последние месяцы постоянно шли скандалы из-за квартиры, — ответила соседка. — Через их дверь все слышно — как они орали, когда он приезжал. Ссорились и раньше, когда он женился, — он ведь новобрачную сначала домой привел, к матери, но они и двух недель не прожили, уехали. И он стал очень редко бывать, мы с мужем его почти не видели. Но потом месяца два назад он снова появился здесь — я с ним в подъезде не раз сталкивалась вечером. Один раз он приехал с какой-то женщиной на машине.

— С женщиной на машине? — уточнил Гущин. Клавдий Мамонтов и Макар внимательно слушали.

— Я подумала — новая, что ли, у него пассия? Но это оказалась риелтор. Соседка Аня их и на порог не пустила, дверь им не открыла. Они орали друг на друга с сыном через дверь. Я так поняла, сын уже покупателей нашел на квартиру, ну, чтобы разъехаться им окончательно. А соседка наша ни в какую. Такой скандалище…

— Она ведь злоупотребляла алкоголем? — спросил Гущин.

— Она порой позволяла себе лишнее, — сухо ответил ему супруг болтливой соседки. — Чтобы в стельку пьяная или падала, такого мы с женой не замечали. Мало ли какие у людей обстоятельства. Люди не с радости пьют, с горя. Она работала. А что она дома делала в свои выходные — не наше дело.

— Ну да, а ты вспомни, что тут творилось месяц назад, — раздраженно перебила его жена.

— Что творилось? — полковник Гущин выказывал живейший интерес к ее показаниям.

— Да то, что мы с мужем хотели полицию вызывать, только… уж пожалели их… чтобы не позорить… потому что он кровь вытер и уехал сразу…

— Кровь? Кто? — встрял в разговор неугомонный Макар.

— Сынок, — соседка окинула его взглядом. — Уже после приезда риелтора все случилось. Сынок Леша снова появился у матери, и они опять орали друг на друга. А потом мы слышим — они орут уже на лестничной клетке. Она его буквально вытолкала из квартиры. Она была пьяная и злая как мегера. Мы с мужем открыли дверь — она даже не отреагировала на нас, не утихомирилась. Напротив, схватила сынка за куртку и… Да что же ты молчишь! — соседка обернулась к мужу. — Скажи им все. Это ведь ты их разнял. А то она бы его точно убила!

— Они конфликтовали, то есть фактически они подрались. — Сосед тяжко вздохнул. — Причем это Анна напала на него, а парень лишь защищался. Он ее даже не ударил ни разу — я свидетель. Он руками от нее закрывался. А она схватила его за одежду и…

— Что? — спросил полковник Гущин.

— Она била его остервенело головой об стену. Кричала: «Ты меня ради своей проститутки нищей хочешь сделать бомжом, квартиру спустить ради своей шлюхи… Меня, мать, ты обездолить, разорить хочешь…» И матом его, и по-всякому: «Подонок, урод…» Столько ненависти… А ведь это мать и сын, родные люди. Так сказать, традиционные семейные наши ценности.

— Вы их разняли?

— Я ее схватил за плечи и оттащил от него. А парень бегом вниз по лестнице, кровь из носа у него хлестала, она ему до этого нос разбила кулаком. А на наших глазах головой об стену…

Головой об стену… Клавдий Мамонтов вспомнил слова эксперта — черепно-мозговая травма Лаврентьевой, удар сзади по затылку. Но нигде в квартире — ни в комнатах, ни в коридоре, ни на кухне на стенах — нет кровавых пятен. Только на полу лужа крови. Убийца не бил Лаврентьеву головой об стену. Оглушил каким-то предметом, которого на месте происшествия сейчас нет. Почему? Не потому ли, что он мог как-то выдать убийцу, указать прямо на него?

Глава 5

Два мандалорца и карапузы

Несколькими часами ранее

В десять вечера Клавдий Мамонтов на своем старом внедорожнике подъехал к воротам дома на Бельском озере и открыл их с пульта. По парковой аллее медленно катил к особняку, построенному еще покойным отцом Макара Псалтырникова. Макар в начале мая со всем своим немалым семейством — тремя маленькими детьми, старой гувернанткой Верой Павловной и верной горничной Машей — перебрался сюда из Москвы на лето и осень.

Спустя неделю ему пришлось срочно уехать самому — в Петербурге во время судебного процесса скончался семейный адвокат семьи Псалтырниковых. Старика хватил инфаркт. По завещанию он желал, чтобы его похоронили в Иерусалиме, где жила его многочисленная родня. Макар отправился сначала в Петербург, взяв организацию похорон на себя, затем на арендованном частном самолете улетел с прахом покойного в Тель-Авив и в Иерусалим. Дома он отсутствовал семь дней. И все эти дни Клавдий Мамонтов, по-прежнему обитавший на родительской профессорской даче в подмосковных Бронницах, где он служил в местной полиции, каждый вечер приезжал к Макару в поместье и оставался там ночевать — дети, старуха-гувернантка и горничная нуждались в защите в большом пустом доме на берегу озера.

Вот и сегодня, когда уже почти стемнело, он позвонил во входную дверь — ему открыла горничная Маша. Она еще больше располнела. В ее пятьдесят с лишним лет высокий статный Клавдий Мамонтов действовал на нее так, что она вспыхивала словно девочка, конфузилась, все пересаливала, роняла тарелки на пол, мчалась на кухню и начинала фанатично месить тесто для пирогов, выпекая их в огромном количестве — и сдобы, и плюшки, и английские мясные пироги с почками, и русские кулебяки. Клавдий Мамонтов мучного не любил, но вида не показывал. Чего не сделаешь для влюбленной женщины, перешагнувшей свой пятый десяток?

В холл навстречу Клавдию из гостиной выбежали дочки Макара: младшая Лидочка и старшая Августа, они еще не легли спать, хотя уже облачились в пижамы. Обе они подросли. Он нагнулся и обнял девчонок. Лидочка, делавшая успехи в русском языке (ее родным был английский, так как она родилась в Лондоне, когда Макар еще жил в Англии), зашептала ему что-то оживленно — он не понял — друг, prince Frog[2]. Августа, как всегда, молчала. Она не говорила с рождения. После трагических и страшных событий прошлого дела, когда полковник Гущин, поставив на кон свою жизнь и получив серьезное ранение, спас Августу, вся семья надеялась, что пережитый шок станет для девочки эмоциональной встряской и она начнет говорить. Так утверждала гувернантка Вера Павловна. Однако Августа не заговорила. Но она продолжала рисовать — и в планшете, и на бумаге. И ее рисунки становились все более сложными, интересными, изощренными, словно некая головоломка, ребус, загадка.

Вместе с девочками Клавдий прошел в гостиную, где его встретила Вера Павловна с маленьким сыном Макара Александром, которого Клавдий звал Сашхен. В свои год и три месяца Сашхен, кудрявый карапуз-купидон, лепетал, смеялся, однако за все время своей коротенькой жизни так ни разу и не заплакал. Чем приводил в великое восхищение полковника Федора Матвеевича Гущина — мол, кремень парень растет, это ж надо, какой характер закладывается!

Сашхен потянулся к Клавдию сразу, как увидел, расплываясь в улыбке, лепеча. Очутившись у него на руках, обнял пухлыми ручками и цепко схватил левой маленькой «клешней» Клавдия за ухо. Прижимая к себе крохотное тельце малыша, Клавдий ощутил прилив счастья.

— Добрый вечер, Вера Павловна, — поздоровался он со старой чопорной гувернанткой, в прошлом «училкой» английского в элитной московской школе, переманенной Макаром к своим дочкам. — Маша, спасибо, я ужинать не буду, — с ходу он пресек заполошные намерения горничной «кормить и угощать». — Я по делу срочному к Макару. А где он?

— Добрый вечер, Клавдий. Как хорошо, что вы опять приехали! Наш объявил, что он на вечернюю пробежку к озеру, — гувернантка Вера Павловна изрекла фразу неким особым тоном, хорошо понятным только ей и Клавдию. — Ну а что мы с Машей можем с ним сделать? Он взрослый человек! Он после похорон и поездки в Иерусалим в угнетенном состоянии духа пребывает. Скорбит. Клавдий, может, вы на него снова повлияете, а? Пресечете в корне!

Клавдий, держа на руках малыша Сашхена, тоже решившего поучаствовать в разговоре с громкими: «Ууууу! Уххх!» — лишь головой покачал. Оглядел гостиную. Кожаная мебель, огромное окно, за которым темнота майской ночи, рояль Макара, камин… И дыра в лофтовой кирпичной стене, некогда пробитая железным кулаком Циклопа[3]… Ее так и не заделали, словно оставили как напоминание.

Дом на Бельском озере, который в оные времена воспринимался Клавдием враждебной неизведанной территорией, где случилось столько событий — ревность, любовь, убийства, отравление, теперь, по прошествии времени воспринимался им как родной дом, куда хотелось приезжать снова и снова, потому что сердце властно звало его — к Макару, ставшему ему больше чем другом, братом, к детям, к старухе-училке и втюрившейся в него на склоне лет пышке-горничной.

— Сейчас я его разыщу и мозги вправлю, пресеку в корне! Не волнуйтесь, — пообещал он Вере Павловне, передавая ей снова Сашхена, который недовольно кряхтел — он соскучился по Клавдию и не желал расставаться с ним.

Покинув дом, идя по липовой аллее к озеру, Мамонтов зорко осматривался по сторонам — темный парк, подсветка горит лишь кое-где в траве. Макара на пробежке что-то не видно. Оно и понятно…

Семейная идиллия в богатом доме на Бельском озере. Как бы не так! Все намного сложнее и печальнее.

Если дома в комнатах за прошедшую неделю в отсутствие Макара Клавдий отыскал и ликвидировал все его тайники со спрятанным спиртным, то парк он не мог весь прочесать. А Макар, как истый алкоголик, оставлял себе запасы выпивки в самых разных местах — например, в дуплах старых деревьев. Чертовы заначки!

Макара он узрел на берегу озера. Друг его сидел в темноте в плетеном кресле за садовым столом и мечтательно созерцал полную луну, плывущую в облаках и отражающуюся в черной воде. Медитировал?

Черта с два! На столе перед ним стояла бутылка скотча. Правда, пока еще непочатая.

— Привет. Так-то ты бегаешь перед сном? — грозно спросил Клавдий, подходя.

— Клава, радость моя, привет! — Макар просиял и тряхнул светлой челкой, упавшей ему на глаза. — Кого жаждала моя истерзанная душа в этот час, того судьба и послала. Черт принес тебя, Клавочка! Сие надо отметить. Жаль, стакана граненого нет. Ну, мы из горла, отпразднуем. — И он потянулся к бутылке.

Клавдий Мамонтов сразу же блокировал его поползновение своей левой. Пресек. Он видел — Макар, к счастью, пока еще трезв, не успел приложиться к скотчу.

— У меня много новостей, — сообщил Клавдий. За «Клаву» в свой адрес он обычно сразу бил в «морду как в бубен» всякого, но… только не Макара. Ему он позволял называть себя Клавой, потому что… ну, не драться же им из-за этого постоянно?

Он забрал бутылку и… швырнул ее в озеро. Макар взвыл, как волк на луну: «Уааа!» — и продолжал выть, явно корча из себя вервольфа. Он сидел в кресле в расслабленной позе и выл, выл волком, и эхо в парке и над озером подхватывало его вурдалачий вой.

— Проехали, Макар, — спокойно отреагировал Клавдий Мамонтов. — Новость первая — наш общий друг майор Денис Скворцов, прежний начальник здешнего УВД, покинул Бронницы и перевелся на службу в Читу. Ты слышишь? Уехал, бросив здесь все, только чтобы иметь каждый месяц в Чите свидания с Меланьей.

Макар оборвал свой стебный вой, глянул на друга. Его бывшая жена Меланья — красавица, отравительница — по приговору суда отбывала свой долгий срок в колонии под Читой. Туда к ней и уехал влюбленный в нее майор Скворцов.

— Безрассудный мент. — Макар снова ладонью отбросил упавшую челку с глаз. — Но к этому шло. И все для меня давно в прошлом. Тебе ли, Клава, не знать.

Клавдий Мамонтов кивнул.

— Та моя жизнь и та история закончены. Вот и смерть адвоката, друга моего отца, словно бы подвела под прошлым жирную черту. А что в настоящем… Весна, май, наш дом на озере, дочки, сын… Пока я хоронил в Иерусалиме старика, у моих принцесс завелся какой-то тайный воображаемый друг здесь. Представляешь? Лидочка что-то темнит, скрытничает. Августа ее, кажется, к этому воображаемому тайному другу ревнует. Лидочка фантазирует, здесь ведь нет других мелких… Вот они с Августой и играют между собой, придумывают что-то.

— Тебе пора самому повзрослеть и осознать, что ты отец троих детей. Как в Риме говорили — pater familia, глава семейства, — назидательно изрек Клавдий Мамонтов. — Новость вторая. Я написал сегодня рапорт. Я ухожу из полиции. Всегда хотел уйти и служил, но… теперь все, баста. Рапорт подал на увольнение.

— И это ожидаемо. — Макар встал, подошел к другу. — Я знал, что ты рано или поздно уйдешь.

— С меня хватит.

— Ну и отлично, братан! — Макар и Клавдий ударили кулак об кулак. — И будешь теперь всегда с нами. Сам говорил — здесь жить без охраны нельзя, на меня надежды никакой. Потому что я алкаш, но притом многодетный отец. Безалаберный и беспечный… Ты станешь нашим защитником, телохранителем моих детей и старух, надеждой нашей и опорой. Мы друзья с тобой, и я денег тьму потерял в последнее время, как и все, но платить тебе зарплату втрое больше ментовской я все еще в силах.

— Не хвались, едучи на рать, — Клавдий усмехнулся. — Мажором ты был и останешься мажором даже без бабла. Но насчет охраны — да, придется мне вами заняться. Вполне возможно, скоро начнут грабить богатые дома и угонять, разбирать на запчасти крутые тачки. Так что ты в зоне риска.

— И какая третья новость? — Макар несколько напрягся. — Объявишь мне, что ты женишься кое на ком?

Они глянули друг на друга. Соперники и враги в прошлом, а теперь почти братья, родные люди по духу, по жизни. Однако все еще… соперники…

— Я со второй новостью не закончил. Насчет того, чтобы стать вашим телохранителем семейным — есть одна загвоздка. У меня черная метка в профессии, я тебе говорил. Прежнего своего клиента я не уберег, потому и ушел в полицию. Я ушел с позором из охраны, бесславно.

— Ну а у меня бывшая жена — отравительница, и что близкие мне люди здесь творили, ты тоже знаешь отлично. — Макар вздохнул. — Так что оба мы с тобой жизнью ушибленные, Клава. Потому, наверное, нам так легко друг с другом. А в наше время, когда столько ненависти, злобы, которой мы уже нахлебались досыта, одно осознание, что у тебя есть друг верный… Клава, я порой сейчас не хочу просыпаться по утрам, ты понимаешь? Меня ничего уже в нашей резко изменившейся жизни не держит. Только мои дети. Я живу ради них. Когда совсем уж беспросветное отчаяние охватывает меня, я обращаюсь мыслями к тебе — какой ты весь из себя правильный, и благородный, и… стойкий, Клава. Я не прикалываюсь, правду говорю. И нахожу утешение, пример для подражания…

— Ты подражать никому не можешь. Ты сам по себе. Тот еще фрукт ты. — Клавдий невесело усмехнулся. — Новость третья. Мне только что звонил наш полковник Гущин.

— Федор Матвеевич? — Макар встрепенулся, ожил сразу.

— Он едет после долгого перерыва работать «на землю», раскрывать убийство. Какую-то бабу прикончили в Чугуногорске в квартире, вроде типичная бытовуха. Но Гущин едет раскрывать лично и позвонил мне. Он меня берет в опергруппу. И про тебя спрашивал: как ты, вернулся уже с земли обетованной? Я сказал: да, так он буркнул, что и тебе не мешает перестать бить баклуши. Намек понял?

— Он хочет, чтобы мы снова работали вместе, как тогда?

— Он предложил — я согласился. Он еще не знает, что я написал рапорт. Я ему не сказал. Рапорт в отделе кадров — улита едет, когда-то будет. Так что с ним я поработаю однозначно. А ты? Хочешь присоединиться?

— Конечно! Да я для Федор Матвеевича… да я все для него! После того, что он для меня сделал, после того, как вы с ним мою Августу спасли, я… Клава, поехали в Чугуногорск! Я не пьян. Я еще развязать не успел.

— Обрадовал. Знаешь, почему, на мой взгляд, наш Гущин взялся за столь банальное дело — бытовое убийство? Он просто увидел, что Чугуногорск в четверти часа езды на машине от Бронниц, где я и ты. Он по нам соскучился, понимаешь? И по детям соскучился. Он ведь, в сущности, так одинок. А болезнь и ранение, и все, что произошло с ним и с нами, заставило его по-новому взглянуть на жизнь. Он хочет быть с нами опять, Макар. Потому и взялся сам за дело, на которое прежде бы и внимания не обратил.

— Дай мне пару минут, я переоденусь, — Макар уже тащил Клавдия к дому. — На всю ночь с нашим полковником! А потом он приедет к нам и останется здесь на выходные, осчастливив и дочек, и Сашхена, и особенно Веру Павловну. Ну и пусть дело простое. Зато пораньше мы все освободимся и время на отдых у нашего командора появится.

Они в тот момент считали убийство женщины в квартире в Чугуногорске делом простым и банальным. Знали бы они только, что их ждет впереди.

Глава 6

Синяки

В прозекторской морга, куда они все перекочевали с места убийства, патологоанатом на их глазах осторожно освободил труп Анны Лаврентьевой от одежды. Полковник Гущин зашел в прозекторскую, за ним последовал Макар, получивший, как и полковник, защитную маску и перчатки. А вот Клавдий Мамонтов остался снаружи и наблюдал все через стекло в стене. Не хотелось ему стоять у оцинкованного стола, оглушая себя визгом медицинской пилы.

На груди Лаврентьевой два больших круглых синяка.

— Так я и предполагал, — полковник Гущин разглядывал гематомы.

— Убийца ее бил в грудь? — спросил Макар тихо.

— Нет. Он прижал ее к полу коленями, когда она, оглушенная, лежала навзничь. Лишь из такого положения он мог ударить ее ножом в самый центр горла. Он не перерезал ей горло, а ударил с большой силой сверху вниз, так что лезвие сзади вышло наружу и прикололо несчастную к полу.

Перед внутренним взором Клавдия Мамонтова всплыла картина: он… этот парень… ее сын Алексей опускается на тело поверженной матери, надавливая коленями на ее грудь, вскормившую его во младенчестве, так сильно, что остаются багровые синяки, и вздымает над головой кухонный нож, держа его двумя руками. А она приходит в себя от боли и открывает глаза. И видит его лицо и нож, занесенный над ней. Мать и сын…

— У нее закрытая черепной-мозговая травма затылочной области, как я и определил на месте убийства. Она могла умереть и от нее, — констатировал патологоанатом, осматривая голову Лаврентьевой. — Однако смерть наступила бы не сразу. Убийца хотел вторым ударом подстраховаться — чтобы уже наверняка.

— Женщина могла нанести такие удары или только мужчина? — уточнил Гущин.

— Вполне могла при известной сноровке и…

Полковник Гущин сквозь пластиковую маску глянул на эксперта.

— И жестокости. Остервенелости. Ярости. Но это эмпирика, не мои сферы. — Патологоанатом вздохнул. — Определенно можно теперь утверждать, что смерть наступила в промежутке между половиной пятого и шестью часами вечера. В крови потерпевшей обнаружены следы алкоголя. Средняя степень опьянения. Она была нетрезвая, когда впустила своего убийцу в дом.

— Из-за нетрезвого состояния она не оказывала убийце сопротивления? — снова уточнил полковник Гущин.

— Не думаю. Скорее всего, нападение произошло молниеносно, когда они пришли на кухню. Они вместе миновали коридор, значит…

— Она своего убийцу знала и его не опасалась. — Полковник Гущин кивнул. — Но у него в руках должен был быть какой-то предмет, которым он ее оглушил. Он не вызвал у Лаврентьевой подозрения.

— Или он спрятал его под одеждой, курткой. Ну-с, теперь глянем на ее печень. Что она нам расскажет о ее склонности к спиртному. — Патологоанатом выбрал на столе нужный инструмент.

Следующий час Клавдий Мамонтов старался не смотреть через стекло в прозекторскую. И ждал, что с минуты на минуту и сам полковник Гущин рухнет там в обморок. Но полковник Гущин, некогда и правда терявший сознание при вскрытии, после перенесенной болезни и ранения словно окреп в этом плане. Его, чудом выкарабкавшегося дважды с того света, ужасы прозекторской уже не пугали. А Макар вообще ничего такого не страшился — так и лез под руку эксперту, проявляя к его работе живейший интерес.

— Задержите сынка, Федор Матвеевич? — спросил Макар, когда они в глухой ночной час покинули морг и садились в машину Клавдия Мамонтова.

— Нет, пока не время. — Гущин позвонил оперативникам в Чугуногорский УВД и приказал отпустить и Лаврентьева, и его жену. — Он от нас никуда не денется. То, что мы имеем сейчас, — немногое, косвенное. Надо дождаться результатов экспертиз всех улик, что обнаружили в квартире. А завтра мы с вами навестим их единственную родственницу Евгению Лаврентьеву. На нее нам надо самим взглянуть, а? И показания ее необходимы.

Клавдий Мамонтов понял — Гущин колеблется, он не совсем уверен. С его опытом он привык не доверять ситуации, когда в отношении одного-единственного фигуранта копится уж слишком много подозрений. Его вопрос про удар ножом — могла ли женщина нанести… Он неспроста, конечно.

— Значит, завтра к их тетке, а сегодня ко мне всей нашей дружной компанией! — возвестил Макар.

Он не выказывал никаких признаков усталости или тревоги после морга и прозекторской, после той страшной кухни, где пахло кровью и куриной лапшой пополам с перегаром. Все происходящее словно взбодрило его, вытащило из черной беспросветной депрессии, в которой он пребывал.

Они на большой скорости мчались по темному шоссе, свернули на бетонку — уже в родных Бронницах. И до дома Макара на Бельском озере оставалось им совсем немного.

Как вдруг произошло это.

То, что впоследствии Клавдий Мамонтов не мог назвать иначе как дикостью.

Глава 7

Дикость

На пути к Макару в гости Клавдий Мамонтов, сидевший за рулем внедорожника, и Макар, устроившийся рядом с ним, то и дело поглядывали на полковника Гущина, расположившегося на заднем сиденье. Он задумчиво молчал всю дорогу. Клавдий Мамонтов отметил, что Гущин за время реабилитации после госпиталя, недель и месяцев, когда он, еще больной, работал в Главке в кабинете, зарывшись в служебные бумаги и не выезжая на места происшествий, даже не прибавил в весе. Его постковидная худоба стала постоянной. Он по-прежнему страдал отсутствием аппетита. Находивший раньше в обильном застолье радость жизни и способный рассуждать о достоинствах стейков и шашлыков часами, он словно вычеркнул теперь еду и кулинарию из своих предпочтений. Но он выпивал — конечно, не так, как Макар, способный погрузиться в многодневный запой, но позволял себе рюмку коньяка, и нередко. Прежний крепкий жизнерадостный толстяк Федор Матвеевич Гущин изменился навсегда. Теперь, если рисовать его портрет в стиле Пикассо, весь он состоял бы из острых углов и резких линий — на осунувшемся лице выдавались скулы да глаза блестели. В минуты покоя он устремлял взгляд куда-то внутрь себя, словно ища ответы на важные вопросы. Взгляд Гущина смягчался, теплел, лишь когда он обращался к Клавдию и Макару.

Он порой учил их уму-разуму — ненавязчиво, но по-отечески строго. А Макар после событий прошлого страшного дела и спасения Гущиным маленькой Августы просто в рот глядел полковнику, считая его непререкаемым для себя авторитетом. Это своенравный самоуверенный Макар, который и отца родного в грош не ставил и вообще никогда не желал никому подчиняться!

До Бельского озера оставалось всего два километра. Они проезжали придорожный рынок стройматериалов и товаров для садоводов. Он тянулся справа от шоссе. Миновали большой павильон «Бухарский стан», который держали узбекские торговцы, потом еще несколько палаток и строений — «Свежее мясо», «Все для дачи». Слева от дороги располагалась автостоянка, дальше шли необработанные поля — пустыри и холмы.

Повинуясь знаку ограничения скорости даже в такой глухой час перед рассветом, Клавдий Мамонтов ехал мимо рынка медленно. Они поравнялись с павильоном «Восточные сладости», как вдруг…

Грохот и звон стекла.

Под колеса внедорожника метнулась фигура в черном — мелькнула в свете фар, перебегая дорогу.

Клавдий Мамонтов, чтобы не сбить безумца, резко крутанул руль вправо, съезжая в кювет к «Восточным сладостям». Макар в сердцах грубо выругался, хотел было выскочить из машины, когда внедорожник, визжа тормозами, остановился, и догнать мерзавца, едва не устроившего ДТП.

Но внезапно…

Глухое рычание… бешеный лай… В предрассветных сумерках, в желтых огнях автомобильных фар, в свете плывущей по серому небу огромной полной луны, в смешении всех этих разных оттенков наступающего утра они увидели, как из окна павильона «Восточные сладости», разбитого вдребезги, вылетают осколки стекла и две огромные лохматые пегие собаки. Два гигантских алабая.

Один пес ростом с теленка перепрыгнул прямо через капот внедорожника, второй с остервенелым лаем пересек шоссе — собаки, рыча, бросились в сторону пустыря и холмов. А по пустырю к холму мчался тот самый человек, который едва не попал под колеса машины.

Клавдий, Макар и полковник Гущин выскочили из машины.

— Они его сейчас догонят и разорвут! — крикнул Макар. — Надо что-то делать! Эй! — он заорал, стараясь отвлечь алабаев, дать возможность безрассудному идиоту, разбившему окно и выпустившему сторожевых собак павильона, взобраться на холм, на вершине которого росли старые дубы.

Они с Клавдием, крича и размахивая руками, ринулись на пустырь, Гущин сразу отстал. У них не было оружия, чтобы выстрелами отогнать собак, и Клавдий не представлял, что они сами станут делать, если алабаи набросятся на них, но они не могли не вмешаться в ситуацию.

Убегавший проворно взобрался по склону на холм, опережая алабаев на пару минут, не более. Однако он не попытался вскарабкаться на дерево. Нет! Он остановился и повернулся лицом к собакам. Те летели к нему, рыча, оскалив пасти, сверкая налитыми кровью глазами, — две машины для убийства, натасканные, чтобы рвать человеческую плоть.

— Они его загрызут! — Макар бежал к холму. — Клава, что делать? Эй ты, шизик! Лезь на дерево! — орал он, обращаясь к безумцу.

— Это не взрослый, а мальчишка, подросток! — зоркий Клавдий Мамонтов разглядел того, кого преследовали алабаи.

И точно! На вершине холма стоял подросток — уже достаточно рассвело, чтобы они могли его ясно увидеть. Светловолосый, высокий, ловкий. Капюшон черного худи упал с его головы при беге. Алабаи находились от него на расстоянии не более десяти метров, один прыжок — и собака вопьется ему в живот, сбивая с ног, а вторая перервет горло.

И тут снова произошло нечто невероятное!

Парень вытянул правую руку вперед…

Один алабай резко остановился, словно застыл на месте, а второй на бегу, не совладав с инерцией, перекувырнулся через голову и… дико взвыв, начал кататься по траве. Первый попятился и побежал прочь! Второй полз по траве тоже прочь, тряся лохматой головой, рыча, скуля, потом визжа, кое-как поднялся и устремился наутек.

От неожиданности Клавдий и Макар остановились. Кроме воя собак они не слышали никаких других звуков — ни выстрела, ни хлопка. Кругом царила мертвая рассветная тишина. В пепельном свете утра парень на холме стоял несколько секунд прямо и неподвижно, глядя в их сторону. Затем он повернулся и побежал по гребню холма к лесу.

— Эй ты! Стой! — Макар опомнился первым и устремился в погоню.

Однако когда они с Клавдием подбежали к дубам — незнакомец уже спустился по склону и скрылся в лесу. Они не догнали его.

Полковник Гущин, которому марафон по пересеченной местности дался с великим трудом, ждал их у подножия холма, задыхаясь и хватаясь за грудь.

— Что это было? — спросил Макар у него. — Федор Матвеевич, я так и не понял, хотя мы его пытались догнать… Но псы… Как он это сделал? Почему они не напали, убежали?!

Гущин смотрел в сторону павильона и рынка — на первом этаже торгового «Бухарского стана» вспыхнул свет.

Они быстро вернулись через дорогу к машине, к «Восточным сладостям». Собачий вой оглушил их. Два алабая вертелись волчками у крыльца павильона. Трясли головами, выли, выли… Один пытался, вертясь юлой, укусить себя за хвост. Второй снова завалился на спину и катался по асфальту, потом встал — расставив лапы, он обильно мочился и выл, тявкал… На людей они не обращали никакого внимания. Они словно одномоментно синхронно сошли с ума.

Разбитое окно «Восточных сладостей» зияло.

— Кондитерский магазин и склад, — определил Гущин. — Возможно, парень захотел что-то украсть, разбил окно и напоролся на собак, их заперли внутри хозяева — охранять товары. А вот что произошло дальше? Как он страшилищ отпугнул…

Он достал мобильный, чтобы вызвать к павильону патруль ППС из Бронниц, надо было зафиксировать проникновение с целью кражи, но…

Крики, шум, брань… Из «Бухарского стана» к «Восточным сладостям» бежали полуодетые люди, вооруженные палками, битами, шпателями, обрезками металлических труб. А из дальних павильонов рынка, из «Свежего мяса» и «Все для дачи», навстречу им мчались другие — тоже с палками и монтировками — человек по десять с каждой стороны. Они яростно, заполошно орали на незнакомых языках. Макар потом сказал — одни на узбекском, другие на таджикском. На Клавдия, Гущина и Макара они не обратили внимания — возможно потому, что сначала хотели разобраться друг с другом. Видимо, владельцы павильона сладостей обвиняли своих конкурентов в попытке кражи и причинения вреда собакам, а конкуренты не собирались оправдываться. То была застарелая глухая вражда и злоба, и вот она вырвалась наружу, точно пламя тлеющего пожара.

Обе группы сшиблись, и закипело жестокое, кровавое побоище. Клавдий Мамонтов ринулся разнимать дерущихся, он кричал: «Остановитесь! Прекратите! Полиция!» Кричал и Гущин, и Макар, но их никто не слушал. Клавдий разнял двух — узбека и таджика, отшвырнув их друг от друга, но у него было только две руки, и он сам схлопотал сильный удар монтировкой. Полковник Гущин звонил в Бронницы, вызывая уже не ППС, а ОМОН. Люди дрались с таким остервенением, словно намеревались уничтожить друг друга, — кричали от боли, брызгали кровью, падали на землю. Но и на земле противники били их ногами без пощады.

Полиция, воя сиренами, примчалась через четверть часа, и дерущиеся… словно муравьи, они быстро ретировались назад в свои тайные норы, бежали с места драки. Клавдий Мамонтов сумел задержать лишь двоих, схватив их за шиворот. Макар хлопотал возле поверженных, раненых — они валялись на земле со сломанными ногами, перебитыми дубинками руками, разбитыми головами. Одному выбили глаз, и он орал от боли так, что становилось страшно…

Дикость… ненависть… тьма…

Розовая майская заря занималась над рынком. Словно мокрой тряпкой повозили по небесам, размазывая и по ним свежую кровь…

Глава 8

Шрамы

К Макару утром они так и не попали. Вместо сна и отдыха у озера полковник Гущин отправился в Бронницкий УВД, куда за ним последовал Клавдий Мамонтов, как сотрудник местной полиции, и Макар, конечно же, тоже не отстал. В Бронницах разбирались с массовой дракой мигрантов на рынке. Полиция обыскала все павильоны, однако, кроме раненых, увезенных «Скорыми», задержали не так уж много драчунов. Утром ни один из павильонов так и не открылся, а торговцы — и узбекские и таджикские — словно испарились. Из «Восточных сладостей», как выяснилось, ничего не пропало, лишь окно оказалось разбито. А вот собаки — алабаи…

Макар настаивал и просил Гущина, чтобы собак отвезли к ветеринару на осмотр — что с ними приключилось? Гущин соглашался, но все упиралось в хозяина — узбекского торговца. При опросе полицией он заявил, что собаки его собственность и он сам во всем разберется, а на ветклинику у него денег нет. Макар предлагал оплатить ветеринара, но полковник Гущин сказал, что они не могут вмешиваться в решение владельца собак, потому что даже на статью «жестокое обращение с животными» происшедшее не тянуло.

Так это и осталось тайной, к великому сожалению Макара и Клавдия Мамонтова, который тоже хотел разобраться, потому что случай с собаками его не просто озадачил, но…

Он не делился с Макаром пока своими мыслями, однако перед его глазами всплывала картина — парень, подросток, вытянувший руку повелительным жестом, — абсолютно бесстрашно, непоколебимо встречающий нападающих псов, жаждущих его загрызть. И собаки — внезапно остановленные, устрашенные словно какой-то неведомой силой. Все это на вершине холма, на фоне серого рассветного неба. Что-то зловещее и первобытное, из давних, очень давних, забытых нами, но страшных времен.

В десять утра, закончив разборки с массовой дракой и общей организацией расследования ее последствий, полковник Гущин объявил, что они отправляются к родственнице Анны Лаврентьевой — Евгении Лаврентьевой, благо она проживает совсем недалеко. Клавдий Мамонтов глянул адрес — домовладение Евгении Лаврентьевой находилось на озере, но не на Бельском, а на соседнем Старичном — небольшом водоеме, соединенном протокой-каналом с главным озером Бронниц. Сам Клавдий на Старичном озере не бывал, хотя по-прежнему с приходом весны по выходным дням плавал по Бельскому на своем каноэ.

Когда они по навигатору отыскали нужный адрес, петляя по проселочным дорогам, оказалось, что дом за высоким забором располагается на отшибе, в окружении полей картофеля и кормовой свеклы. Дом выглядел аккуратно и солидно — двухэтажный, из светлого силикатного кирпича.

Клавдий Мамонтов позвонил в калитку. За забором — голоса.

— Нет, нет, я так спонтанно не принимаю. Я же сказала — только по записи предварительной и по предоплате, — раздался из-за забора женский голос — низкое меццо, словно виолончель, но явные нотки раздражения и досады все же слышались.

— Полиция! Откройте! — возвестил полковник Гущин. — Немедленно.

Калитка распахнулась, и они увидели полную, если не сказать толстую, женщину, закутанную в кашемировую этническую шаль в индийском стиле. Выглядела она лет на пятьдесят. На лице, несмотря на утро, переизбыток яркой косметики. И, кроме того, на щеках угольной краской намалеваны какие-то ритуальные знаки. Черные как смоль крашеные волосы заплетены в две тонких косы, падающие на пышную грудь. Фигура женщины напоминала грушу — очень широкий таз и толстые слоноподобные ноги. Но глаза… глаза были яркие и темные — настоящие цыганские «очи черные».

— Ох, полиция… да… простите, я решила, клиент ломится без записи с утра пораньше. Аня, моя Аня бедная… Лешка звонил вчера поздно ночью, сказал мне, что ее убили… Я все глаза выплакала, такое горе горькое. — Евгения Лаврентьева — а это была она — произносила фразы медленно, изменившимся тоном, однако лишенным особой скорби по двоюродной сестре. — Пожалуйста, проходите. Это полиция к нам!

Она крикнула громко…

У дома стоял черный «Лексус» — возле него двое мужчин крепкого телосложения в костюмах, по виду явные телохранители. Завидев Гущина, Макара и Клавдия Мамонтова, они молча ринулись в дом и… через пять минут показались с третьим. Субъекта они вели под руки, чуть ли не волочили, а он мотал головой, что-то пьяно орал, упирался, вырывался. Щеголял он лишь в стильном мужском кимоно, и было видно, что под ним он абсолютно голый. Перегаром от него разило за версту.

Клавдий Мамонтов внезапно понял, что видит перед собой известного актера, мелькавшего прежде во многих сериалах. Полковник Гущин сериалы не смотрел, поэтому спросил:

— Кто такие?

— Мой клиент и его охрана, — ответила Евгения Лаврентьева. — Я занимаюсь купированием запоев, практикую методы древней медицины. У меня есть патент на лечение гомеопатией. Уезжайте! Я сейчас не могу заниматься лечением по личным обстоятельствам, — властно приказала она охранникам.

Те запихали пьяного актера в «Лексус» и, открыв ворота, мгновенно уехали — видимо, тоже не хотели связываться с полицией. Полковник Гущин им не препятствовал. Он официально представился Евгении Лаврентьевой, закрывшей ворота, и заметил:

— Похвально найти в себе силы заниматься делом во время семейной трагедии. Нам надо с вами, Евгения…

— Стальевна. Мой покойный отец носил имя Сталь.

— …Евгения Стальевна, с вами побеседовать о вашей двоюродной сестре и ее сыне.

— Прошу. — Евгения Лаврентьева указала на дешевые садовые кресла в кустах.

Клавдий Мамонтов понял — она не пускает их в дом, а у них пока нет власти зайти туда без ее приглашения. Макар внимательно созерцал эксцентричную особу с косами. Он глядел на ее полные руки в браслетах-оберегах. При движении тело Евгении колыхалось. Когда она усаживалась в кресло, шаль разошлась. Под шалью оказались пестрая этническая туника с короткими рукавами и восточные шаровары.

— Это Леша ее убил? — тихо спросила Евгения, встречая любопытный взгляд Макара прямо, бесстрастно, спокойно.

— Мы пока разбираемся. А вы его подозреваете? Своего племянника троюродного? — тоже тихо ответил полковник Гущин — тон беседы сразу стал вроде как доверительный, интимный, но…

Клавдий Мамонтов во всей сцене чувствовал некую тайную фальшь. А Макар все разглядывал руки, предплечья Евгении Стальевны. Она плотно запахнула шаль на себе — ветер майский подул холодом.

— Он позвонил мне ночью. Рассказал. Я онемела. Меня как обухом по голове ударило — Аня мертва. — Евгения покачала головой. — Он был не в себе… Леша… сказал, что его долго держали в полиции, сообщил, что это он мать нашел в квартире. Я его сразу спросила, а зачем он приехал? Потому что все прошлые недели…

— И в ее день рождения даже, — подсказал полковник Гущин, — он мать не навещал и не звонил ей в день рождения. У них был конфликт из-за квартиры, как мы выяснили.

— Да, что скрывать. Но это он ее убил? — снова настойчиво спросила Евгения. — Я всегда знала, что добром их вражда, дележ недвижимости не кончится. Я ее предостерегала, советовала — уступи ему, он молодой, он женился, им надо где-то жить с женой, на квартиру они все равно сами не заработают. Отдай ему часть, продай родительскую квартиру, и вы разойдетесь с сыном мирно. Но она меня не слушала. И не из-за сына. Она ненавидела невестку, его избранницу. Такое случается сплошь и рядом. Она не могла ему простить, что он променял ее на девчонку. Так что за ее отказом делить квартиру стояла не жадность, а скорее месть. И это все усугубляло, понимаете?

— Понимаю. — Гущин кивнул. — Вы были близки с Анной? Дружили?

— Мы выросли вместе. Я потеряла в детстве родителей, и мать и отец Ани взяли меня на воспитание. Потом они тоже ушли, и уже Аня заботилась обо мне, она же гораздо старше. Она вышла замуж, родила Лешу, с мужем они быстро разошлись, и он затем тоже умер. И я вышла замуж — за человека намного старше себя. Он владел в те времена молочной фермой в Непряхово, окрестные поля принадлежали ему, целое хозяйство. Сейчас на ферме все по-другому, после смерти супруга оказалось, что дела не так уж и блестящи, долги большие. Мне мало что досталось. Только этот дом.

— Вы экстрасенс, простите? — полюбопытствовал Макар.

— Я шаманка. — Евгения смотрела на них серьезно, с вызовом даже. — Я изучала с юности древние шаманские практики, ездила в Сибирь, на Алтай. Сначала в качестве хобби, но с годами я вникла в практики, в философию древности глубже и ощутила в себе некие способности…

— Общения с духами? В этом же смысл шаманизма? — спросил Макар.

— Способности понимать свойства трав и камней, земли и воды, применять дары природы в качестве лечебных средств. У меня узкая специализация, молодой человек, я не лечу от болезней. Я вывожу клиентов с помощью древних практик из состояния запоя, купирую пьянство. Вы ведь тоже дружите с бутылкой, правда? — Она разглядывала красавца Макара уже с чисто женским любопытством. — У вас розовая кожа на лице, и она шелушится, один из признаков…

Макар криво усмехнулся. Полковник Гущин кашлянул.

— Ваша кузина Анна тоже страдала алкоголизмом, как мы поняли. Вы ее лечили? Выводили из запоя? — Макар не отступал.

— А у нее не было запоев, — просто ответила Евгения. — Да, она часто выпивала. Покупала себе пиво, иногда что-то покрепче. Но она ни разу не пропускала свои рабочие дни. Она могла остановиться, понимаете? Я ей предлагала свою помощь. Но она говорила: «Женя, а что мне еще остается в жизни, кроме пива?» Сейчас многие в апатии, чувство безысходности превалирует в нашей новой столь изменившейся жизни. И многие ищут утешения в бутылке.

— Мы дома у вашей кузины нашли не только пиво, но и многое другое — запас выпивки капитальный, — заметил Клавдий Мамонтов. — И на момент своей гибели она тоже была нетрезвая.

— Лешу всегда бесило, что она пьет. — Евгения скорбно кивнула.

— Вы со своим племянником общались? — уточнил Гущин.

— Редко. И до его женитьбы, а после — так и вообще он надолго пропадал с моих радаров.

— А когда вы общались с Анной в последний раз?

— Несколько дней назад мы разговаривали по телефону.

— На ее день рождения?

— Нет. Я была занята — как снег на голову свалился срочный клиент в очень тяжелом состоянии, и я занималась в тот день только им. Вошла в транс… Обычная практика, чтобы он видел, элемент психологического воздействия, подавления его воли и тяги к водке.

— Клиент тот, который отсюда только что убрался? — уточнил Клавдий Мамонтов. — Актер сериалов? Забыл его фамилию.

— Он часто запивает — снимается сейчас очень мало. Он в депрессии, но платит щедро, — грустно ответила Евгения.

— А каким образом вы купируете запой? — поинтересовался Макар. — Что используете? Отвары, жабью кровь, менструальные выделения?

— Не иронизируйте. — Евгения вновь прямо встретила его взгляд. — Я понижаю процент алкоголя в крови клиента. Многодневный трудоемкий процесс, не быстрый. Как — это мой профессиональный секрет.

— И вы существуете на доходы с шаманской деятельности? — спросил полковник Гущин.

— Да. У меня все законно. Патент. И я плачу налоги.

— Как бы вы охарактеризовали вашего племянника Алексея? — продолжал он спрашивать.

— Обычный парень, звезд с неба не хватал никогда. Окончил колледж, пошел работать в торговый центр — в спортивный магазин, и все шло у него неплохо. Ну а потом он потерял работу… и жену его уволили. Конечно, раздел квартиры в такой ситуации стал для Леши жизненной необходимостью.

— Или же никакого раздела. Наследство после смерти матери, — сказал Клавдий Мамонтов.

Евгения глянула и на него. И плотнее закуталась в кашемировую шаль.

— Вы его арестуете? — спросила она глухо. — Я не стану ничего против него показывать официально у следователя и на суде. Ради памяти Ани не стану выставлять напоказ их грязное семейное белье.

— Ваша Аня била его головой об стену, как нам сообщили соседи, во время недавней драки. — Клавдий Мамонтов не удержался.

— Значит, он ее довел своими требованиями по квартире. У нее сдали нервы. Поймите вы, она его вырастила… Она о нем заботилась много лет. Их отношения долгое время выглядели нормально. Ане в жизни самой пришлось несладко, она хлебнула — мать-одиночка, денег негусто. Но она справлялась. Для меня они оба — родные люди. Я могу лишь скорбеть, оплакивать то, что произошло… Но это точно он ее убил?

Полковник Гущин молчал. И Евгения Стальевна Лаврентьева, видимо, истолковала его молчание определенным образом. На ее «черные очи» навернулись слезы. И вот она уже рыдала, всхлипывала, сморкаясь в скомканный бумажный платок, вытащенный из кармана восточных шаровар.

Больше они от нее так ничего и не добились, потому что она никак не могла успокоиться.

В машине по дороге в Чугуногорск они сначала тоже молчали, переваривали разговор с шаманкой. Надо же какая экзотика после кухни с опрокинутой кастрюлькой куриной лапши! А затем Макар спросил:

— А вы обратили внимание на ее руки? У нее на руках шрамы.

— Не просто шрамы, — ответил полковник Гущин. — А следы ножевых порезов — плохо зажившие еще. Два на правом предплечье и один очень глубокий на левой руке у сгиба локтя. Вид такой у порезов, что давность их нанесения — не больше двух месяцев.

— Могла нанести себе сама в каком-то шаманском ритуале. — Макар покачал головой. — Кто знает, может, она в транс вошла, шаманы в таком состоянии боли не чувствуют. Ей нужна была собственная кровь для какого-то снадобья.

— Она не настоящая шаманка, — возразил полковник Гущин. — Обманщица она, играет роль перед клиентами. Я вообще не верю ни в каких шаманов с некоторых пор. На фанатика-язычника, а мы с вами их повидали, она уж точно не похожа.

— Если не она сама себя поранила в ритуале ножом, то, выходит, она от кого-то защищалась? Закрывалась руками от ножа? На нее кто-то нападал с ножом? — спросил Клавдий Мамонтов. — Вы это хотите оба сказать, да? Только все произошло не вчера, не в квартире ее сестры — я имею в виду шрамы, раны… А гораздо раньше.

— В квартире между ними могло вчера произойти кое-что другое, что закончилось убийством, — быстро отреагировал Макар. — Меня шрамы как током ударили. Что-то здесь не то… И нам она всей правды, конечно, не сказала.

Глава 9

Белая горячка и ДНК

По дороге в Чугуногорск Гущин спросил у Клавдия Мамонтова фамилию актера-пьяницы. Клавдий назвал пару сериалов, где тот снимался, и Макар быстро отыскал информацию в своем смартфоне — Сиваков Антон.

Чугуногорск встретил их не просто неласково, но откровенно враждебно — начальник УВД вместе со следователем метали в сторону Макара — «внештатного сотрудника» — недобрые взгляды. Начальник грубо потребовал, чтобы «гражданское лицо в составе опергруппы выключило свой смартфон». Полковник Гущин кивнул — внутренняя инструкция того требует. Клавдий Мамонтов заметил, что Гущин работает в Чугуногорске абсолютно автономно — общается только с ними, дает лишь самые необходимые указания. Не проводит с личным составом и начальником обычные в расследовании оперативки и совещания. И практически не делится с местными информацией.

— Актера с охраной мы зря отпустили, — признался полковник Гущин. — Переговорить с ними необходимо после допроса шаманки. Клавдий, постарайся прямо сейчас через свои прежние контакты в частной охране установить их данные и фамилии. А я дам задание в Главк номер их «Лексуса» пробить — кому он принадлежит.

Клавдию Мамонтову потребовалось сделать пять телефонных звонков. Он занялся изысканиями. А полковник Гущин позвонил криминалистам насчет экспертиз. Макар разрывался между ними — и то хотел узнать, и другое. Новости пришли одновременно.

— Федор Матвеевич, сначала по поводу дактилоскопии, — объявил начальник экспертно-криминалистического управления. — Изъяли из квартиры Лаврентьевой достаточно следов пальцев рук. И почти все они принадлежат жертве.

— А другая часть кому? — спросил полковник Гущин.

— Ее сыну Алексею Лаврентьеву. Его отпечатки на дверной ручке снаружи и внутри. И на плите газовой, на панели.

— На плите? — переспросил Гущин. — А на кастрюле с лапшой?

— Только жертвы, его матери.

— А на рукоятке ножа есть отпечатки?

— Нет.

— Вообще нет никаких? Даже смазанных?

— Никаких. И ваших нет — вы ведь в резиновых перчатках за нож брались, когда вытаскивали из раны. Так вот, убийца тоже использовал такие перчатки.

— Что с ДНК?

— То же самое. Все, что мы изъяли в квартире, — от волос на полу до соскобов, — принадлежит самой жертве и ее сыну.

— С одеждой ее, с футболкой работали? Убийца встал коленями ей на грудь, придавил ее, когда наносил удар. Должно быть что-то ведь на ее футболке остаться.

— А лапша-то куриная? Она неспроста с плиты сброшена, — вздохнул эксперт. — Я уверен, убийца сделал все специально — сбросил кастрюлю уже после убийства, чтобы уничтожить жидкостью ДНК. Одежда жертвы пропиталась бульоном, правда, к моменту обнаружения трупа часть жидкости успела высохнуть. Мы нашли на футболке следы куриного бульона, и все. Никакой чужеродной ДНК.

— То есть никаких следов присутствия третьего в квартире? — снова уточнил полковник Гущин.

— По вещдокам выходит, что так. Хотя сами знаете — отсутствие улик еще не факт. Возможно, убийцей является кто-то, нам не известный. Нет отпечатков на рукоятке ножа — раз. И кастрюлька, сброшенная с плиты, — два. Весьма красноречивые детали, правда? Однако большое количество улик все же свидетельствует, что в квартире на момент убийства находились именно мать и сын.

Полковник Гущин поблагодарил эксперта-криминалиста, попросил прислать по электронной почте копию заключений экспертиз.

Клавдий Мамонтов наконец-то дозвонился одному из охранников актера. И одновременно из Главка доложили — машина «Лексус» зарегистрирована на самого Сивакова Антона, его личная тачка.

— А в чем дело? — вальяжно спросил бодигард у Клавдия Мамонтова, когда тот представился и упомянул, что сам некогда работал в частной охране «личником». — Коллега, хотите наняться к шаманке в охрану? Подработку ищете?

— Мы работаем по делу об убийстве, — сразу осадил его Клавдий Мамонтов. — Мы утром приезжали к Евгении Лаврентьевой, когда вы спешно увезли оттуда своего патрона.

— А, вот вы кто, оказывается. Спасибо, что дали нам улизнуть, — бодигард усмехнулся. — Насчет подработки — не знаю как сейчас, но раньше место было занято.

— Нас интересует один важный вопрос, — гнул свое Клавдий Мамонтов. — Ваш патрон ведь несколько дней проходил лечение у Евгении Лаврентьевой дома, так?

— Запой у него капитальный, коллега.

— Вчера во второй половине дня шаманка куда-то отлучалась из дома? Уезжала? — спросил Клавдий.

— Понятия не имею, — ответил охранник. — Мы же там не постоянно дежурили при нем. Привезли четыре дня назад — у него белая горячка в зените. Шаманка его сначала в подвале — там у нее палата для буйных оборудована — с нашей помощью ремнями привязала к кровати. А нам велела прочь убираться. Сегодня приезжаем утром — он уже тихий, ослаб, но все равно в бреду. Она его опоила чем-то и приказала нам в магазине купить водки, чтобы давать ему понемногу, потому что если сразу все обрубить, у него такая ломка начнется — сердце может не выдержать. Евгения с помощью своих отваров и водки понижала ему процент алкоголя в крови. Она нас вызвала только утром. Мы перед вами за полчаса к ней прибыли.

— Понятно. Но ваш патрон все время находился в доме. Нам надо его допросить срочно.

— Бесполезно. Я ж сказал — у него белая горячка, психоз. Мы его отвезли в Одинцово в частную наркологическую клинику — он и там лежал несколько раз уже. Заперли его врачи наглухо, в клинике все очень строго. Он еще не скоро очухается. И вряд ли он вам что-то потом скажет — он же в бреду валялся на койке в подвале.

Полковник Гущин и Макар в кабинете слушали переговоры Клавдия Мамонтова по громкой связи.

— Значит, вы к Евгении Лаврентьевой в дом на озере и раньше привозили своего патрона? — уточнил Клавдий.

— В марте отправляли к ней, он в штопор сорвался очередной.

— И помогло ему лечение шаманки?

— Помогло, — охранник усмехнулся. — Мы сами с напарником диву дались. Купировала она нашему запой. Он кое-как держался, агентам звонил насчет съемок. А съемок сейчас практически нет. Ну, снова и сорвался от расстройства и безделья.

— Как бы вы охарактеризовали Евгению Лаврентьеву?

— Тертый калач она, баба не промах. Выгоду свою везде видит и никогда не упустит. Раньше брала очень дорого. Сейчас цены сбавила, клиенты ее все в Эмираты утекли. И лицедейка она та еще, притворщица — ее наш Антоша очень хвалил, мол, ей бы в актрисы характерные на сцену, звездой бы стала.

— При вас сестра ее не навещала?

— Сестра? Я даже не знал, что у нее сестра есть.

— Коллега, а вы сказали — насчет охраны, подработки, мол, место уже было занято.

— Ну, как сейчас, я не знаю, а в марте у нее парень дома жил. Всеми делами ее вертел.

— Парень?

— Моложе ее намного.

— Ее племянник Алексей?

— Его звали по-другому. Я не помню только как… Ушлый тип. Точно не племянник, потому что они спали вместе. Любовник он ее. Правда, в этот раз мы его не встретили. Может, уехал куда?

— Во время ритуалов шаманских она себе при вас не наносила повреждений? Ножом руки себе не резала?

— Ножом? Руки? Нет, — охранник опешил. — Зачем себя уродовать? Свечи в подвале зажигала, отвары варила из трав — мы видели, но чтобы калечить себя… Да кто на такое сам пойдет?

Выслушав все внимательно, полковник Гущин отправился в дежурную часть и приказал привезти в управление Алексея Лаврентьева.

— Что вы миндальничаете, полковник? Задерживать надо фигуранта, — заявил начальник Чугуногорского УВД. — И следователь Следственного комитета так считает — дело в шляпе. Кто ее угробил, как не сынок? За квартиры сейчас убивают сплошь и рядом. Мотив железный. А вы его отпустили, дали им с женой возможность сговориться.

— Они и так сговорились, если он планировал убийство матери, — парировал полковник Гущин. — Привезите его. Я его лично повторно допрошу. Потом решу сам, как быть.

— Следователь желает присутствовать. Он распорядился. А ваши помощники пусть за дверью поскучают, — зло бросил начальник УВД.

Мало кто позволял себе такой тон с Гущиным. Но пришли новые времена. Чугуногорский полицейский чуял за собой какую-то силу, поэтому открыто шел на конфликт.

Конечно, Клавдий и Макар в такой ситуации не стали нарываться на неприятности. Они ждали во дворе в машине, пока полковник Гущин в присутствии мрачного испитого следователя СК допрашивал Алексея Лаврентьева, которого доставили прямо со съемной квартиры в Жуковском.

— Как фамилия риелтора, с которым вы готовили продажу квартиры? — спросил Гущин парня.

Тот выглядел неважно — бледный, встревоженный, осунувшийся.

— Какого еще риелтора?

— Ваша жена упоминала о сделке с риелтором.

— Ну а что такого? Если мы и строили планы продать квартиру и разъехаться с матерью? Что в этом противозаконного?

— Мать ваша категорически возражала. Вплоть до драки с вами в присутствии соседей. Она вас головой о стену била.

— Но я-то ее не трогал!

Полковник Гущин глядел на парня.

— Я ее не убивал! — повысил голос Алексей Лаврентьев.

— Зачем вы сбросили кастрюлю с лапшой на пол на кухне?

— Не сбрасывал я кастрюлю, вы что? Она на полу валялась, когда я на кухню зашел.

— Ваши отпечатки пальцев на газовой плите.

— Какие еще отпечатки… ну, я не помню, возможно, дотронулся до плиты тогда. Я в шоке был, неужели вам неясно? Мать мертвая… ножик торчит из горла… Я просто обалдел!

— Обалдели?

— Я испугался. И я в ступор впал… она же моя мать какая-никакая.

— Подтверждаете, что конфликтовали с матерью по поводу продажи квартиры? — уточнил полковник Гущин.

— Ладно, это правда, вы все равно узнаете.

— Подтверждаете, что мать наносила вам побои?

— Когда она пьяная была, теряла контроль над собой, вела себя как… последняя скотина! — сын выкрикнул фразу жалобно и ненавистно. — Намучился я с ней. Жену мою она матом посылала, а что ей Даша сделала плохого? И даже смертью своей меня мамаша подставила! Вы же меня посадите… вы меня подозреваете… Я сразу понял… Она, алкашка чокнутая, меня смертью своей в тюрягу упечет пожизненно… Ну что мне делать? Как мне доказать вам, что я невиновен?

Мрачный следователь СК только хмыкнул и глянул на Гущина — ну, сами видите… почти поплыл уже фигурант. Через какое-то время признается.

— Мы вас задерживаем, Алексей, — объявил Лаврентьеву полковник Гущин.

— Я мать не убивал! Риелтору мы с женой звонили, да! И он нашел нам два приличных варианта однушек. И я звонил в тот день матери пять раз — хотел с ней договориться, что мы снова приедем с риелтором, что надо как-то решать вопрос, что жить так дальше невозможно. Но она не отвечала. Я подумал — она нарочно не отвечает, поэтому вечером я поехал к ней сам на автобусе. У риелтора все дни расписаны, он не в состоянии ждать вечно, и варианты с квартирами могли уплыть, поэтому я поехал к матери! — Лаврентьев рассказывал сбивчиво, лихорадочно.

Они слушали.

Затем следователь СК позвонил и вызвал конвой.

Глава 10

Принц воды

Из негостеприимного Чугуногорска вырвались только во второй половине дня — полковник Гущин объявил долгий обеденный перерыв, сжалившись над проголодавшимися Клавдием и Макаром. И они отправились в дом на озере — к детям, хлебосольной горничной Маше и старой гувернантке Вере Павловне. Макар позвонил им и попросил приготовить все вкусно и быстро.

— Дело об убийстве на кухне раскрыто? — спросил он осторожно полковника Гущина, когда они петляли по проселочным дорогам Бронниц.

— Следователь вечером допросит Алексея Лаврентьева и жену его, начнет давить. Если парень признается, то… да, дело, как чугуногорцы говорят, в шляпе. — Гущин отвечал, думая о чем-то, глядя на проплывающие мимо поля.

— А ваши сомнения, Федор Матвеевич? — не отступал Макар.

— Если сын признается в убийстве матери, следователь предъявит ему обвинение. Он и так уверен, что убийца задержан. Косвенных улик против сына немало.

— А что, признание у нас снова становится царицей доказательств? — не унимался Макар. — Я только на вас надеюсь. Больше ни на кого.

— И я, — сказал Клавдий Мамонтов.

Полковник Гущин лишь невесело усмехнулся.

Дома полковнику Гущину обрадовались все. И каждый по-своему. Маленькая Лидочка завизжала восторженно и с разбегу кинулась обниматься: от радости она снова перепутала английский с русским: «My dear colonel Theodor!»[4] Молчаливая Августа, некогда спасенная Гущиным, — конечно, она этого не забыла, несмотря на всю свою «особенность», — подошла чинно и поцеловала Гущина в щеку. Высший знак ее внимания, она и Макара, отца, целовала редко, была всегда очень сдержанна.

Сашхен, так тот вообще залился смехом как колокольчик, запрыгал на руках гувернантки Веры Павловны, тянулся к Гущину. Тот взял его на руки. «Иииии! Лю-лююю!» — выдал кудрявый, как купидон, Сашхен.

— Люблю, — перевел Макар. — Федор Матвеевич, любит он вас, шкет.

— И я вас всех люблю! — Полковник Гущин, держа Сашхена на правой руке, обнял левой Лидочку и Августу. — Как же я соскучился по вам!

Его лицо смягчилось. Клавдий Мамонтов подумал: вот сейчас он настоящий, какой он есть в жизни, все остальное — мрачное, скорбное, жесткое порой и бесстрастное, все это напускное. А здесь он с открытым сердцем и душой.

— И мы все скучали по вам, полковник, — многозначительно выдала гувернантка Вера Павловна. Бледные щеки ее порозовели, очки запотели.

Клавдий Мамонтов отметил, что предупрежденная звонком Макара о приезде Гущина Вера Павловна, до боли похожая на чеховскую англичанку-гувернантку в исполнении Игоря Ильинского в телефильме, принарядилась — облачилась в кремовые брюки и светлый кардиган. И даже накрасила губы элегантной темно-вишневой помадой. Совершенно небывалое сочетание — помада и гувернантка Вера Павловна!

— Вспоминали с Машей, как вы у нас гостили после госпиталя и мы рыбу с вами ловили на озере, — продолжала Вера Павловна.

— И я часто вспоминал. Вы большую щуку тогда поймали. Можем повторить! Рыбалку. — Полковник Гущин пытался отцепить хваткую ручку Сашхена от своего подбородка. Сашхена привлекала на нем ямочка — она проявилась на подбородке Гущина после того, как он потерял половину своего прежнего веса.

Семидесятилетняя Вера Павловна зарделась. Клавдий Мамонтов знал — перешагнувший пятидесятипятилетний рубеж полковник Гущин сразу при знакомстве произвел на гувернантку сильное впечатление.

Обедать сели все вместе в столовой — как в старые времена. Маша расстаралась, наготовила. Клавдий объелся. Макар от него не отстал. Вера Павловна настойчиво уговаривала полковника Гущина «хотя бы временно отойти от жесткой диеты». Прямо ворковала горлицей. Наблюдательная Лидочка поглядывала на нее и затем переводила взор на отца — мол, чего она? Макар строил ей украдкой строгие глаза. Лидочка прыскала — в свои четыре года она замечала все на свете и делала собственные выводы.

Отобедав, девочки захотели немедленно пойти гулять — солнышко выглянуло из-за туч и припекало. Горничная Маша забрала Сашхена — он весь обед просидел на руках Клавдия и одновременно тянулся к Гущину, не давая им донести ложку супа до рта.

Дети с Машей отправились на прогулку, а взрослые остались. Вера Павловна принесла послеобеденный коньяк и стопки. Чай со сладкими пирогами и вареньем. И эспрессо для полковника Гущина.

Макар философски созерцал бутылку коньяка, как Гущин себе наливает стопку до краев. Макар боролся с собой. Пить или не пить? Вот в чем вопрос!

— Только чай, — велел ему Клавдий.

— Не учите меня жить. Клава, братан, кто пьет чай — отчается. — Макар, однако, протянул свою чашку английского фарфора Вере Павловне. — Так неужели дело об убийстве на кухне раскрыто, а?

Полковник Гущин пожал плечами. Хлопнул коньяка.

Вера Павловна начала рассказывать ему, какие успехи делает Лидочка в русском языке. А по-английски вовсю уже читает детскую книжку греческих мифов. Потом они обсуждают их, и Августа тоже слушает и рисует. Она постоянно рисует! А Лидочка в мифах очень заинтересовалась обитателями рек и морей — царством Нептуна. Кажется, тритонами. И сказки она разные просит читать — классические старые сказки, например про Принца-Жабу.

— Лягушку? — спросил Клавдий Мамонтов. — Которого принцесса в сказке поцеловала? Фу, гадость. Любовь зла…

— В сказке все романтично, хотя и лживо, — Вера Павловна метнула сквозь очки взгляд на слегка осоловевшего после коньяка полковника Гущина.

— Как ваше здоровье? — спросил он заботливо.

— Прекрасно. Я бодра и полна сил. У нас на озере чудесный воздух и так тихо, покойно. Я каждое утро начала заниматься гимнастикой ушу.

Она пристала к Гущину со своей гимнастикой ушу — мол, если останетесь на выходные у нас, я вам покажу, это что-то! Недаром китайские пенсионеры все поголовно в парках занимаю…

В столовую как вихрь ворвалась Августа. Они удивленно повернулись к ней. Девочка всплеснула руками. Затем выбежала вон и через минуту вновь появилась — уже из детской с планшетом и листом ватмана, своим рисунком.

Она снова взмахнула руками, лицо ее исказила тревога.

— Принцесса, что стряслось? — спросил Макар.

Августа обогнула овальный обеденный стол и подбежала к Клавдию Мамонтову — он был ее любимчиком, сунула ему в руки свой рисунок.

— Похвастаться хочет перед тобой, — заметил Макар. — А круто она стала рисовать.

Клавдий Мамонтов улыбнулся девочке и глянул на рисунок.

«Озеро. Лодка. Наверное, наше Бельское озеро? И я на своем каноэ? Но нет — лодка, не каноэ. А в лодке стоит некто. Фигура с веслом — до пояса выглядит как обнаженный человек. А ниже пояса толстый хвост, не как у рыбы или водяного, но как у змеи. Тритон из греческих мифов? Но что-то не похоже и на тритона».

Клавдий Мамонтов ощутил внезапный дискомфорт — что-то насторожило его в рисунке Августы. Глаза изображенного существа. Они были ярко-желтого цвета. Только они и выделялись на лице, на котором не было никаких иных черт — ни носа, ни рта. Желтые горящие глаза пересекали перпендикулярные черные линии — так схематично Августа обозначила зрачки. Не человеческие, какие-то иные. Не из нашего мира.

— Классно, Августа. Кто это? Кого ты изобразила? — спросил Клавдий, зная, что Августа не ответит.

Девочка молча, настойчиво тянула его за рукав, махнула и полковнику Гущину.

— Она нас куда-то зовет, — понял Макар. — Детка, да что случилось?

Они все встали из-за стола и вышли на улицу. С открытой террасы — вид на парковую аллею к озеру. В конце аллеи они увидели Машу с прогулочной коляской.

Быстро пошли к ней, Августа буквально тащила Клавдия за собой, крепко вцепившись в его руку.

Горничная Маша переодевала Сашхена в коляске в чистый подгузник. Он сделал важные дела прямо на прогулке и теперь отчаянно брыкался и сучил ногами и руками, лежа на откинутой спинке коляски, отталкивая от себя новый памперс. Маша с головой ушла в их противостояние.

— Где Лидочка? — спросил полковник Гущин.

Маша указала им на берег — Лидочка находилась в поле ее зрения. Она стояла у самой кромки воды. Они подошли.

Метрах в ста справа вдоль берега скользила по озеру самая обычная лодка. А в ней кто-то стоял в полный рост, гребя одним веслом, давая себя Лидочке разглядеть. Второе весло покоилось в лодке.

— Мальчишка, — объявила Вера Павловна, вглядываясь сквозь очки в гребца.

— Подросток, — кивнул полковник Гущин.

Да, в лодке находился подросток, одетый в серые спортивные штаны и худи с капюшоном. У него были светлые волосы. Лицо его на таком расстоянии они не могли рассмотреть. Завидев рядом с Лидочкой взрослых мужчин и гувернантку, гребец начал сразу плавно разворачивать лодку назад.

— Эй, привет! — крикнул ему Макар.

Парень не ответил. Он развернулся и мощными гребками начал уводить лодку прочь, потом сел на весла.

— На нашем озере постоянно плавают на лодках, — заметила Вера Павловна. — На том берегу база гребная олимпийского резерва. Юниоры. Наверное, мальчик один из них. Спортсмен.

Клавдий Мамонтов следил взглядом за гребцом. Тот не пересекал озеро, нет, он плыл вдоль берега, правя в сторону дальнего озерного залива. Берег там местами покрывал густой лес.

— Августа, детка, что ты так встревожилась? — спросил Макар, наклоняясь к старшей дочери.

Августа молчала.

— Лидочка, а ты что нам скажешь? — спросил полковник Гущин насупившуюся Лидочку — та выглядела расстроенной и недовольной.

— Он вас не захотеть видеть, — ответила она уныло. — Он плыть домой.

— Оказывается, ты его знаешь?

— Конечно, мы с Августа знаем его.

— И как же его зовут?

— Prince of the lake… of water[5].

— Принц воды? — переспросил Макар. — Типа озерного Ланселота, солнышко?

— Нет, Prince Toad[6]. Я не знаю, как русский. — Лидочка глянула на отца своими голубыми глазами. — Он уплыть, но не значит уходить. Он здесь.

— Здесь? — Макар удивился.

— Да. Он разный. Он есть тут и прямо сейчас, — убежденно ответила Лидочка.

— Где? — спросил полковник Гущин.

— Colonel… Пол-ков-ник, я вам сейчас показать, — Лидочка произнесла русское словно «полковник» ради Гущина с великим усердием.

Глава 11

Тайный друг

Лидочка доверчиво взяла полковника Гущина за руку и повела за собой… к конюшне. Они все двинулись следом. Горничная Маша, закончив переодевать Сашхена, присоединилась к ним — катила коляску. Августа по-прежнему выказывала сильные признаки беспокойства. Чтобы как-то ее поддержать, Клавдий Мамонтов сам крепко взял ее за руку.

Он разглядывал конюшню — строение давно опустело. Когда-то отец Макара держал там лошадей. Но после его смерти и всего, что за этим последовало, Макар лошадей продал. Из конюшни даже убрали весь инвентарь, превратив ее в обычный сарай. На замок ничего не запиралось.

— Лидочка, какое красивое имя — Принц воды, Принц озерный, — заметил спокойно полковник Гущин. — Ваш гость сам себя так назвал?

— Нет. Это я сказать Августе, как в сказка. — Лидочка покачала светловолосой головкой.

— А как зовут мальчика? Как он сам себя назвал? Его имя ты знаешь?

— Toad… Frog[7]… принц, вы увидите сейчас. — Лидочка показала на дверь конюшни.

— Маша, вы ходили гулять к конюшне, когда я уезжал в Питер и Иерусалим? — тихо спросил Макар горничную.

— Мы гуляли в парке. Вот и Вера Павловна подтвердит. К конюшне мы не ходили, зачем? Может, девочки сами заглядывали туда? Я никогда их не оставляю без присмотра, — Маша волновалась. — Что вы, Макар, никогда! После того случая с похищением я глаз с детей не спускаю на прогулке. И Вера Павловна тоже.

— Дети всегда в поле нашего зрения, — подтвердила и гувернантка.

Макар промолчал. Он сам распахнул дверь конюшни.

Пусто. Свет закатного солнца пробивается сквозь пыльное окно, и в столбе света пляшут пылинки. Никаких принцев… Никого.

Клавдий Мамонтов с облегчением вздохнул — девчонки напридумали себе. А тот парень на лодке… мальчик… не такой уж он и мальчик, судя по росту и по фигуре — вполне сформировавшийся подросток-старшеклассник. Какой интерес ему общаться с маленькими детьми?

Полковник Гущин вслед за Лидочкой шагнул в сумрак конюшни. Она уверенно вела его внутрь.

— Ох, там аквариум! — воскликнула гувернантка Вера Павловна.

На крышке деревянного ящика, где раньше хранили корм для лошадей, стоял самый обычный аквариум. Они подошли к нему.

В аквариуме сидела на песке бурая жаба. Клавдий Мамонтов не поверил глазам своим — на голове жабы блестела маленькая золотая корона!

— Ничего себе! Пугало! Живая жаба! — Макар наклонился к аквариуму. — В короне… Лидочка, откуда она у вас?

— Он… не она… принц, — Лидочка положила на стенку аквариума свою ладошку, и жаба увидела — медленно двинулась в ее сторону. — Он быть в лодка, и он быть здесь у нас. Он разный. Он сам нам сказать — я везде и с вами. Он плыть сегодня, чтобы кормить себя сам.

— Сам себя кормить чем? — спросил Макар, распрямляясь.

— Его мясо, — Лидочка указала на стеклянную банку позади аквариума с мертвыми засохшими червями. — Надо другой — и он привозить. Но не захотел с вами. Он только с нами — со мной и с Августа. А вы большие, вы ему не нужно.

— Только с вами он хочет общаться, пацан безымянный, ваш принц. — Полковник Гущин взял в руки банку с дохлыми червями.

Затем он наклонился к аквариуму и… Лицо его внезапно изменилось. Удивление… тревога…

— Макар, Клавдий, ну-ка, взгляните сами, я без очков вблизи, — шепнул он.

Они оба тоже наклонились. Жаба-«принц» пялилась на них выпуклыми глазами, не мигая. Золотая корона на голове жабы была вырезана из обычной золотой фольги, аккуратно склеена.

— Вы ничего не замечаете странного? — хрипло спросил полковник Гущин.

— Нет… а что… ох, вот черт! — Макар не удержался.

И Клавдий, занятый короной и глазами земноводного, тоже разглядел, что так насторожило полковника Гущина.

Стежки бурых ниток…

Золотая корона из фольги была крепко пришита с двух сторон нитками прямо к бородавкам на голове жабы.

— Жабу вам парень подарил? — уточнил полковник Гущин, присаживаясь на корточки пред Лидочкой.

Она кивнула.

— А как он здесь оказался, на конюшне? На лодке приплыл?

Лидочка снова кивнула.

— Но по озеру постоянно плавают на лодках! — воскликнула Вера Павловна. — Мы и внимания с Машей не обраща…

— Когда папа уехал, парень… то есть ваш принц приплыл на лодке и познакомился с вами? — продолжал расспрашивать Лидочку Гущин.

— Да, мы скучать с Августа. Он плыть, мы ему махать. Ну, просто махать… весело. — Лидочка растерянно смотрела на встревоженные лица взрослых. — Он увидеть и на берег к нам.

— Но дети на берегу были всегда с нами, когда мы на озере, — пылко заявила горничная Маша, заслоняя собой коляску с Сашхеном от аквариума и покалеченной жабы.

— Выходит, не всегда, — полковник Гущин тяжело вздохнул. — Ладно, ничего страшного ведь не случилось. Лидочка, а где ваш принц, этот пират высаживался на берег тайком? Так, что его видели только вы с Августой? Он ведь не единожды к вам наведывался, а несколько раз, аквариум вам подарил.

Лидочка снова взяла его за руку и вывела на улицу из конюшни.

— Завтра утром жабу к ветеринару отвезу, — тихо объявил Макар. — Пусть башку жабью обработает и уберет корону. Надо ж до такого додуматься!

Лидочка повела их по тропинке в траве к берегу озера. Заросли кустов и… маленькая заводь. От нее до конюшни не больше тридцати метров. Клавдий Мамонтов оглянулся на аллею — заводь и кусты заслоняли деревья, если смотреть с аллеи.

— Лидочка, Toad… жаба и есть тот самый ваш тайный друг, про которого ты мне говорила? — спросил Макар.

Лидочка кивнула и глянула на Августу.

— Мой. Августа его не любить.

Клавдий подумал — старшая Августа просто в отличие от маленькой Лидочки хорошо разглядела, что кожа жабы травмирована шитьем. Но сказать этого сестре она не смогла. Вероятно, показывала, да легкомысленная Лидочка внимания не обратила. Или подумала, что так и надо? Но он прогнал от себя подобную мысль. Жестокость… Дети порой ее не замечают не из-за испорченности, а в беззаботности своей.

— Я решил, что друг ненастоящий, воображаемый. Персонаж их любимых мифов. — Макар пожал плечами.

— Кто твои соседи здесь, на озере? — спросил его полковник Гущин.

— Понятия не имею. Никогда соседями не интересовался, — Макар вздохнул.

Гущин глянул на Клавдия Мамонтова:

— А ты что скажешь?

— Не знаю я ничего про соседей, Федор Матвеевич, — признался Клавдий.

— Ты же здесь дело раскрывал — убийство его отца.

— Соседи тогда в поле нашего зрения не попали. — Клавдий Мамонтов глянул на помрачневшего Макара.

Полковник Гущин достал мобильный и позвонил в Бронницы — новому начальнику УВД, спросил, кто живет на берегах Бельского озера в районе заливов.

— Озеро — место тихое, Федор Матвеевич, — ответил начальник УВД. — Ни отелей, ни домов отдыха, ни турбаз, специально чтобы олимпийцам простор дать, где тренироваться. И поселков нет, деревни не близко. Поместье там, которое ваш знакомый, то есть внештатный сотрудник, — бронницкий полицейский усмехнулся, — унаследовал от богатого отца.

— Я в курсе. А кто еще на озере живет? Ближайшие соседи Макара Псалтырникова?

— Один и есть ближайший сосед — Зайцев. Тоже человек весьма обеспеченный, бизнесмен, у него мебельная фабрика в Касьяново. У него хоть и не поместье, но участок большой и особняк.

— У него есть семья, дети?

— А как же? Жена, как я слышал, молодая и сын взрослый от первого брака.

— Взрослый сын? А другие дети есть? Подростки?

— Не в курсе я. Вам справки навести о семье Зайцевых?

— Нет, спасибо. Я сам разберусь.

Полковник Гущин спрятал мобильный.

— Может, пацан из семьи обслуги Зайцевых? — заметил он. — Поехали навестим соседей прямо сейчас и сами глянем — кто такие и чего им от наших детей нужно. Родительский долг исполним, Макар.

Он так и сказал — «наших детей». Макар глянул на него преданно и благодарно. А Клавдий Мамонтов подумал, что наверняка коньяк ударил полковнику в голову. Раз он так рвется на разборку с соседями.

Однако, чуть поразмыслив, он решил — не только корона из фольги, пришитая по-живому к коже земноводного нитками, заставляет Гущина испытывать тревогу от сознания, что человек, который способен на такое, тайком входит в контакт с маленькими детьми Макара.

Есть и еще одно важное обстоятельство.

Но, прежде чем делать выводы, надо выяснить, кто на самом деле этот «тайный друг» — жабий принц.

Глава 12

Дом с медной крышей

Дом соседей на озерном заливе располагался всего в трех километрах к северо-востоку. А по воде и того ближе. Дом окружал сплошной высокий забор. В лучах заката блестела медная крыша, тронутая зеленоватой патиной.

Возле дома стояла «Скорая помощь». Когда полковник Гущин, Клавдий и Макар подъехали, со двора, отворив калитку, как раз вышли врач и медсестра с каким-то оборудованием в медицинских чемоданах и контейнерах. Макар отметил, что «Скорая» принадлежит дорогой частной клинике в Жуковском, услугами которой когда-то пользовался и его отец.

Врачей провожали двое мужчин — один в летах, восточной внешности, смуглый, явно по виду помощник по хозяйству, в рабочем комбинезоне, и молодой парень лет за двадцать, одетый в синюю толстовку и спортивные брюки. Тайного друга — жабьего принца — он был явно намного старше. Не тот.

— Здравствуйте, это дом Зайцевых? — спросил полковник Гущин. — Полиция области.

— Полиция? — Парень в толстовке удивился и встревожился. — К нам? Но зачем? Что случилось?

— Полиция приехала! — заорал на весь участок его спутник в комбинезоне, словно оповещая кого-то.

— Хозяин дома? — спросил Гущин. — Зайцев?

— Папа дома. Но к нему нельзя, он нездоров. А что такое? — Парень оглянулся на участок.

Он выглядел взволнованным. Клавдий Мамонтов оценил его — ничем не примечательная внешность, пепельные волосы, мышиного какого-то цвета, алые прыщи на подбородке и свежий порез на щеке, явно после бритья.

— Нам необходимо поговорить с вашим отцом. Это ваш ближайший сосед — он живет на озере. — Полковник Гущин кивнул на Макара. — Мы по частному делу приехали, не волнуйтесь. Но неотложному. Нам надо обсудить с вашим отцом и вашей матерью один важный вопрос.

— Моя мать умерла. Мой отец женат вторым браком. Но почему все же полиция?

— Полиция к нам! — снова заполошно оповестил его спутник.

— Полиция? — из глубины участка послышался еще более встревоженный женский голос — надтреснутый какой-то, почти истерический.

Клавдий Мамонтов вздрогнул — интонация… в вопросе словно заключен крик о помощи и одновременно страх…

— У вас есть младший брат? — спросил он парня.

— Адам? Он сын Евы.

— То есть как? — не понял Клавдий Мамонтов.

— Сын жены моего отца.

— А вас самого как звать?

— Василий. — Парень посторонился. — Ну, входите, раз приехали. И раз вы полиция. Что же мы на пороге. Удостоверения ваши можно посмотреть?

Клавдий Мамонтов достал свое, а полковник Гущин не удосужился даже — вошел в калитку, Макар за ним.

Их взору предстал неухоженный участок — все словно заброшено еще с зимы и осени, не прибрано. Просторный дом из красного кирпича — подобные «замки» с медной крышей строили богатые люди лет двадцать назад.

На кирпичной открытой веранде промелькнул силуэт — словно тень. Клавдий смог лишь понять, что это женщина с распущенными темными волосами в чем-то черном, то ли накидке, то ли хламиде. Мелькнула и пропала. Ей ли принадлежал тот исполненный ужаса и тайных слез голос?

— Сколько вашему младшему лет? — спросил полковник Гущин.

— Пятнадцать.

— Он плавает на лодке по озеру?

— Я не знаю. Возможно. Лодка у нас есть, и катер был, только он в ремонте, — Василий Зайцев отвечал удивленно и настороженно. — Что все-таки стряслось? Что не так?

— Нам надо переговорить с вашим отцом и его женой, — распорядился полковник Гущин.

— Невозможно. Папа болен. А Ева… она тоже больна.

— Молодой человек, вы глухой? — повторил полковник Гущин бесстрастно. — Мы приехали к вам не чай пить. А по делу, которое касается семьи вашего соседа Макара Псалтырникова. С вами мы пока волнующий нас вопрос не обсуждаем. С вашим младшим мы поговорим позже. Сначала со взрослыми. С родителями.

— Вася, пусть поднимаются ко мне. Что ты споришь с ними? — послышался мужской голос из отворенного на втором этаже «замка» окна.

— Папа, зачем ты встал? Тебе после капельницы лежать необходимо, — громко ответил Василий Зайцев.

— Я лягу потом. А ты проведи гостей ко мне.

— Пошли, — сказал Василий Зайцев. — Но учтите, ему нельзя долго разговаривать. Проявите милосердие — вы, полиция.

Он не пустил их через главный вход и веранду — они обогнули дом и зашли со стороны патио — в большую кухню. Поднялись по винтовой лестнице из коридора — холла, служившего чем-то вроде хозяйственной кладовой — со стеллажами, заставленными моющими средствами, инвентарем для уборки и кухонной посудой.

Обстановка на втором этаже стильная, но тоже запущенная, как и участок, как и сад. Комната, схожая с больничной палатой. Кровать с кронштейнами, монитор на стене, кресло у окна.

На кровати сидел худой как скелет совершенно лысый мужчина в больничной робе и пижамных штанах. Возраст его было трудно определить. Полковник Гущин лишь глянул на него и притих. Таких он повидал в госпиталях и клиниках, в которых лежал после ковида и ранения, — онкологические больные. Прошедшие химиотерапию и многое другое.

— Простите за вторжение, — сказал он и представился по полной форме, назвал имена и фамилии Макара и Клавдия.

— Соседи наши? Слыхал я про поместье Псалтырникова, это ваш покойный отец? — Зайцев-старший обратил к Макару бледное лицо свое — ни кровинки в нем, только глаза с лихорадочным тусклым блеском. — А я Иван Петрович. Извините, что в таком виде затрапезном…

Они все как-то смешались, разом поубавилось гонора и желания идти на конфликт.

— Так какой у вас ко мне вопрос? — спросил Зайцев-старший.

В этот момент в комнату-палату зашла женщина восточного типа в робе медсестры.

— Зейнааб, повремени, пожалуйста, с инъекцией, а? — попросил Зайцев.

— Ждать нельзя, Иван Петрович. Что сейчас доктор сказал? Сразу после капельницы надо сделать укол. — В руке домашней медсестры был шприц. — Зачем вы приехали? — спросила она с раздражением. — Человек болен, а вы лезете.

— Тихо, тихо, не надо за меня заступаться. — Зайцев протянул ей руку, и она сделала укол.

Сверкнула глазами — словно молнией пригвоздила полковника Гущина — и ушла.

— Итак, коротко, сама суть вопроса. И мы вас больше не побеспокоим. У нашего друга Макара Псалтырниова — вашего соседа — маленькие дети. Две девочки и годовалый сын. Нам стало известно, что ваш младший сын Адам, — полковник Гущин тщательно подбирал слова, — тайком несколько раз приплывал на лодке в их дом и познакомился с девочками. Им четыре и шесть лет, понимаете? А вашему младшему пятнадцать.

«А может, это и не их сын? — подумал Клавдий Мамонтов. — Вот сейчас выяснится, что мы не туда приехали, зря побеспокоили. А жабий принц совсем не Адам Зайцев».

— Слыхал я, что полиция уже и за детей принялась. — Зайцев криво, горько усмехнулся. — А что не так с сыном? Что он, экстремист или фейки распространяет? Или постит что-то в сетях? Или ваших детей к чему-то склоняет плохому?

— Папа, — Василий, находившийся в комнате и молчавший, попытался вмешаться.

— Тихо, Вася. Раз приехала полиция ко мне, удостоила меня, так сказать, своего внимания и высказывает нам какие-то непонятные претензии, то я тоже молчать не буду. У меня рак печени, последняя стадия, мне жить осталось мало. — Иван Васильевич Зайцев глядел на них почти с вызовом — горьким, страшным вызовом обреченности. — Поэтому я вас, полицию, силовиков, не боюсь. Все, чем мы жили, что мы строили, что наживали, что создавали, о чем пеклись, — все, все обратилось в прах. Наши надежды, планы, наш бизнес, наши мечты, наши капиталы… С кем новое будете создавать, а? Ну вот я, например, потерявший почти все… я умираю от рака… И таких, как я, умирающих не только физически, но и морально, — утративших надежды, утративших сам смысл существования, — полным стало полно. С кем вы останетесь? Сын наш младший вас не устраивает. То, что он с вашими отпрысками общается?

— О том, что вы серьезно больны, мы не знали, иначе бы не побеспокоили вас, — ответил ему полковник Гущин. — Вы сами отец. Можете понять отцовские чувства Макара Псалтырникова, его беспокойство. Ваш младший сын… у него с девочками слишком большая разница в возрасте для общения. Но не это нас обеспокоило. Сама форма — он назвался детям тайным именем, странным каким-то — принц Жаба. Он привез им в подарок покалеченное земноводное. Жабу, которой причинил мучения… боль… Именно поэтому мы решили поговорить с вами.

— Как понять причинил мучения? — спросил Василий Зайцев недоуменно.

— Он нитками пришил к голове земноводного корону из фольги, — ответил ему Клавдий Мамонтов. — Надо же до такого додуматься было! И подарил покалеченную лягушку малолетним детям. Совсем, что ли, того он у вас?

— Не может такого быть. Папа, что за бред? — Василий Зайцев обратился к отцу. — Чтобы Адька такое сделал?!

— Позовите вашего младшего сюда, мы и проясним вопрос, — предложил полковник Гущин.

— Вася, позови его, — сказал Зайцев-старший.

— Но сначала нам бы хотелось с его матерью, вашей женой, переговорить, — заметил Гущин.

— Нет, исключено! Папа, да скажи им! — Василий Зайцев глянул на Гущина в упор — чего, мол, вы добиваетесь, а?

— Позови Адама, — снова велел Зайцев-старший.

Василий раздраженно пожал плечами и ушел.

— Насчет того, что вы говорили нам, не волнуйтесь, — полковник Гущин помолчал. — Ваше право говорить, что думаете. И мне жаль, что… со здоровьем у вас так все…

— Значит, не накатаете на меня донос? — Зайцев презрительно усмехнулся. — А то пишите — контора пишет. Сажайте меня. Мне уже все равно где умирать — дома ли, в больнице, в тюрьме… Врачи от меня отказались.

В комнату вернулся Василий, с ним зашел высокий светловолосый подросток в черной толстовке с капюшоном. Клавдий и Макар лишь глянули на него и…

— Ты по озеру на лодке плаваешь? — спросил его Зайцев.

— Плаваю, Иван Петрович, гребу, тренирую мускулы, — голос у Адама был уже юношеский, грубоватый, хотя и срывался на мальчишеский дерзкий фальцет.

— К соседям на огонек заплывал, у которых девочки маленькие?

— Малявки две? Мне интересно стало просто — кто там поселился? Дом ведь всю зиму пустовал. Так ради понта я сплавал.

— Не один раз сплавал ты в гости, — возразил полковник Гущин. — Подарок своим новым маленьким друзьям привез.

— Какой подарок? — Адам глядел на них с усмешкой.

— Жабу в аквариуме.

— Какую еще жабу? — Самая светлая и самая простодушная улыбка осветила лицо подростка — узкое как лезвие ножа, не по-детски красивое.

— С короной на голове, которую ты нитками прямо к коже пришил.

— Какую корону? Иван Петрович, чего они волну гонят на меня? Я понятия не имею, о чем они говорят.

Клавдий Мамонтов подумал — или препираться с ним в присутствии больного раком отчима, или просто оттаскать его за уши прямо сейчас. Наглый. Лживый. Смеется над ними. Издевается.

— Не ходи в гости к соседям. Там тебе не рады, — велел Зайцев-старший. — Больше он к вам никогда не придет. И на лодке не приплывет. Инцидент исчерпан?

— Да, — полковник Гущин кивнул. — Хотелось бы надеяться, что ваш младший слова принял к сведению. Чем ты жабу… иголкой или шилом? Не жалко тебе было живое существо увечить?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — Адам еще светлее улыбнулся. — Все, я свободен?

Он повернулся и исчез за дверью.

— Он никогда больше к вашим детям не придет, спи спокойно, страна, — объявил Зайцев-старший.

— Уходите, папе надо лечь, — Василий буквально выгонял их.

И они покинули мрачную комнату-палату. Спустились по винтовой лестнице в кухню. Адам стоял у навороченной кофеварки и готовил себе капучино.

Макар и Клавдий снова переглянулись — одна и та же мысль посетила их.

— Ну а с собаками что ты сделал? — спросил его тихо Макар.

Глава 13

Адам и Ева

Пятнадцатилетний Адам смотрел на них, а затем протянул приготовленный для себя в кофеварке стакан капучино Макару. Тот не взял.

— Вы все втроем меня спасать бросились, — тихо молвил подросток. — Я такого не забываю. Я ваш должник.

— Ты себя сам спас на холме. Что ты сделал с собаками? — повторил вопрос Макар.

— А что, я должен был позволить им кишки мне выпустить, а потом вас разорвать в клочки? — Адам отпил капучино с самым спокойным и невинным видом.

— Как ты их остановил и заставил убежать? — спросил полковник Гущин.

— Я им приказал.

— Ты не выкрикивал никаких команд на холме ночью.

— Я просто им велел. Вот так, — мальчишка сделал левой рукой жест — вуаля! Кулак его сжался и разжался.

На ладони его появилась муха. Секунду она медлила, затем взлетела.

Клавдий Мамонтов не заметил, как и остальные, — как парень поймал муху на лету. Более того — на чисто убранной кухне (в отличие от верхнего этажа здесь царил порядок) не жужжали мухи. Да и на улице — май выдался холодным — мух пока не видно, не слышно.

— Повелитель мух, повелитель псов. Адские твари те алабаи, правда? — усмехнулся Адам.

— А жаба? — спросил Макар.

— Слушай, это ты, что ли, папаша малявок? — пятнадцатилетний подросток обратился к нему по-свойски и развязно. — По виду ты молодой еще. И что вам жаба далась? Ничего я с ней не делал, ясно вам?

— А то мы слепые, — парировал Клавдий Мамонтов. Его Адам удивлял и настораживал все больше и больше.

— Я греб на лодке, гляжу, малявки на берегу прыгают, мне машут. Мне стало интересно, кто в особняке, где мужика богатого отравили, снова поселился. Я пристал к берегу, — Адам словно сказку им «сказывал». — Малявки чудные — одна вроде как иностранка, по-русски еле говорит, шепелявит. Вторая вообще немая. Она ведь у тебя немая, папаша? Ну, ущербная. Но милые они. Младшая малявка мне по-английски: «Вы, мол, кто? Принц воды?» А я ей: «Да нет, какой я принц? Жабеныш местный…» А она свое твердит: «Принц, принц». Я ей: «Ладно — как в сказке, принц Жаба».

— По-английски с моей дочерью беседовал? — уточнил Макар.

— У меня в гимназии английский и французский хорошо шел. — Адам улыбался им. — Малявки меня растрогали своей добротой и непосредственностью. Так меня приняли тепло. Я решил сделать им в следующий раз подарок. Где бы я взял жабу? На нашем озере их нет. Не болото ведь, озеро. Но у «садыков»…

— У кого? — спросил полковник Гущин.

— У мигрантов с рынка все можно достать. Хочешь, кальян покурить, хочешь, чего покрепче. Собачьи бои они подпольно устраивают — зачем им алабаи такие? Они на них бабло гребут. Алабаи в загоне до смерти грызутся, а «садыки» на них ставки делают. И петушиные бои там… Я сам ходил… Когда один петух другого шпорой в кровь сечет, брюхо распарывает… У них даже богомолы в банке сражаются — а все пялятся, как богомол богомолу башку клешней — кирдык! Я на рынок к «садыку» одному пришел — тот с золотыми зубами, значит, пахан у них, — я ему: «Мне жаба нужна живая в террариуме. И хорошо бы ей корону на головку из фольги золотой». Он мне: «Сделаем, бакшиш давай». Я думал, они корону жабе приклеят «Моментом». Я не знал, что они ее нитками пришьют, честное слово!

— Ума-то у тебя хватило такое малолеткам дарить? — спросил Клавдий Мамонтов. — Ты вон какой продвинутый, креативный.

— Да я клянусь, не заметил я ничего! Малявки тоже не врубились, — просто ответил ему Адам. — Они так обрадовались. Я сказал — вот он я, буду теперь всегда с вами. А то они расстраивались, когда я уплывал, покидал их. Они такие маленькие, одинокие. Младшая мне поведала, что мама умерла…

Полковник Гущин глянул на Макара — тот побледнел. Значит, так он объяснил дочкам, почему матери Меланьи с ними нет. Не сказал, что та сидит в тюрьме…

— Я проникся к малявке. Вторая вообще ни бэ ни мэ — немая с детства, калека. Тоже жалко ее. Я ничего плохого не хотел, честно, только подбодрить их. Без родителей они ж мне сиротами показались, — повествовал подросток.

— С ними оставались гувернантка и горничная, — ответил Макар, он словно оправдывался теперь перед мальчишкой.

— А, ну конечно, ты папаша деловой. С детьми никто не считается. Со мной, например, тоже никто раньше не считался. Зато теперь…

— И что теперь? — спросил полковник Гущин вроде как даже с интересом неподдельным.

— Ничего. Как поставишь себя, так и заживешь.

— Ты мог бы в гости к нам приходить как нормальный человек — не тайком, когда мы все дома, — объявил Макар.

— Нет, гран мерси, на хрен, — Адам усмехнулся. — Теперь уж точно не приплыву.

— Для чего ты в павильоне в ту ночь разбил окно? — спросил полковник Гущин. — Своровать хотел что-то в «Восточных сладостях»? Залезть?

— Привычки не имею воровать. И сладкого я не ем. Какие сладости у «садыков»? Зараза одна, холера. По слухам, они вообще терьяк… ну, опий в этот свой рахат-лукум закатывают и нарикам толкают. Вы бы проверили. А вдруг слухи верные?

— Так зачем же ты разбил окно? Раз воровать ничего не собирался? Псов страшенных выпустил?

Адам смотрел на них. Потом усмехнулся, пожал плечами.

— Так, настроение накатило — потусить.

— И часто ты ночами из дома уходишь — «потусить»?

— Временами. Как у гения Пушкина написано в «Пире во время чумы»: «дома у нас печальны, юность любит радость…» Сейчас такая чума… тоска, жесть кругом. Разве вы этого не ощущаете?

Странное впечатление осталось у них от разговора с ним. А наблюдательный Клавдий Мамонтов, когда они покидали кухню, заметил, что в кладовой с винтовой лестницей стоял старший сын Зайцева — Василий. Он слышал их разговор. Он подслушивал? Или все получилось случайно?

Но еще больший сюрприз ждал их чуть позже.

— Он не воровать лез в рыночный павильон, Федор Матвеевич, — объявил Макар, когда они садились в машину за воротами дома с медной крышей. — Он все на рынке отлично знает — сам же сказал, что он бывал там не раз и всю подноготную уже успел изучить в свои пятнадцать. Он в курсе, что псов в павильоне на ночь запирали. Он хотел устроить большой раскарданс.

— Посостязаться в беге с собаками по полям? — Гущин хмурился.

— Он желал спровоцировать кровавое столкновение на рынке между национальными общинами. Я уверен в этом.

Клавдий глянул на Макара. «Ну, куда загнул… Воображение твое буйное. Чтобы мальчишка до такого додумался…»

— Спровоцировать драку мигрантов? Но как он собак-то отпугнул? Мы так и не выяснили, — ответил Гущин.

— Оттаскал бы я жабеныша за уши. — Клавдий Мамонтов явно сожалел теперь об упущенном шансе. — Что он насчет девочек плел! Макар, не бери в голову. Не одинокие они у тебя и не заброшенные. Делаешь ты для них столько, сколько не всякий отец-одиночка смог бы. Ты их оставил тогда, но ты не на гулянку в кабак отправился, а хоронить старика-адвоката за тридевять земель. И Августа — она не ущербная и не калека. Она особенная. У нее талант художника, а не болтушки. И, может, она еще заговорит.

В густеющих вечерних сумерках, наливавшихся тьмой, они доехали по бетонке до развилки и повернули в поля, так что дом Зайцева перестал быть виден.

На обочине в свете фар возникла фигура в черном. Женщина с распущенными темными волосами в льняной дорогой черной шали и льняных брюках. В запыленных домашних бабушах из черных кружев. Она подняла руку, останавливая их, а потом ринулась прямо к внедорожнику, когда он еще даже и не затормозил.

— Вы правда полиция? — спросила она громко. — Я не хотела в доме с вами говорить… я ушла и ждала здесь, одна ведь у нас дорога.

Голос ее — тот самый… что поразил Клавдия Мамонтова еще в доме. Не просто волнение, но плохо подавляемый страх в интонации… ужас… истерика.

Они вышли. На вид женщине можно было дать лет тридцать шесть, и, возможно, прежде она блистала энергичной яркой южной красотой — темноволосая, стройная, высокая. Но сейчас вид ее поражал неухоженностью, затравленностью, пожирающим ее внутренним беспокойством. Взгляд странный, бегающий… ранние морщины на лбу и у глаз, мешки под глазами. В темных густых волосах — нити седины.

— Вы — полиция? — повторила она настойчиво и словно умоляюще протянула к ним худые руки.

— Полковник Гущин, это мои коллеги, — полковник не стал вдаваться в подробности. — С кем имею честь разговаривать?

Конечно, они сразу догадались — вопрос риторический.

— Я Ева Лунева, жена Ивана Петровича. Я вас ждала здесь для разговора. Не хотела в доме. Они все… они разозлятся. Они считают меня сумасшедшей.

— Вы мать Адама? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Он не мой сын.

Они опешили.

— То есть как не ваш? А чей же? — спросил полковник Гущин.

— Они вам скажут — Адам сын Евы. Но такого ведь просто быть не может, не библейский казус. — Странная женщина взмахнула рукой. — Может, я и сама когда-то так считала прежде, насчет кровных уз… Пока глаза мои не открылись. Он не мой сын. Я не знаю, кто он. Кто скрывается в его обличье.

— Как понять, кто скрывается? — полковник Гущин озадачивался ситуацией все больше.

— Он чуть не убил меня еще при родах. Но тогда я ничего не поняла, дура наивная, молодая. Он и потом меня едва не убил… Но в молодости я отказывалась верить фактам — я же нормальный взрослый человек, я не пациентка дурдома, я столько работала, добивалась успехов… А сейчас мои глаза открылись. Он не мой сын. Он хочет со мной покончить. С отчимом он уже… почти… наверное…

— Если не ваш сын, так кто же тогда пятнадцатилетний Адам Зайцев или Лунев? У него отчима фамилия или ваша?

Ева не мигая смотрела на полковника Гущина, медленно перевела взгляд на Клавдия, затем на молчавшего Макара.

— Фамилии не важны, имена тоже. Не верьте ни одному его слову — он отец лжи. И не верьте нашим в доме, они не понимают. Считают меня свихнувшейся идиоткой. К психиатру все посылают, только я не пойду к психиатру. Тот, кто выдает себя за моего якобы сына, — не сын мне. Личина такая у него, маска. Он глаза так всем отводит — мужу моему, сводному брату, нашей прислуге и всем другим… И матери моей покойной, и всем в гимназии прежней… В здешней школе они, наверное, чего-то испугались, почуяли… отдали его нам на домашнее обучение. И еще… самое главное… Только дайте обещание, что вы защитите меня, вы, полиция! Защитите меня от него! Ведь он уже пытался меня убить.

— Вы, пожалуйста, успокойтесь, — полковник Гущин постарался говорить мягко. — Расскажите, что случилось с вами и Адамом?

— Нет, сейчас не расскажу. Рано пока. Вы мне тоже не поверите. Я по глазам вашим вижу. — Ева оглядывала их с горестной настороженностью. — И вы меня уже безумной сочли. Шизофреничкой. Вы со стороны сначала сами некие факты узнайте.

— Какие именно факты? — спросил полковник Гущин, доставая из кармана служебную визитку и протягивая Еве.

— Здесь ведь пропадали, погибали дети? — спросила Ева.

Полковник Гущин отдал ей визитку.

— Я слышала ваш разговор с Васей — у вас в доме на озере тоже малыши. Глаз с них не спускайте. А отродью… не верьте. Ни единому его слову.

— Не верить Адаму, вашему сыну? — спросил Макар.

— Он не мой сын! — истерически злобно заорала Ева прямо ему в лицо. — Ты дурак набитый! Чайльд Гарольд долбаный, из Англии вернувшийся в родные пенаты! Мало тебе, что отца твоего отравили, что всем здесь в Бронницах прекрасно известно! Слушай, что я тебе говорю! Иначе и детей лишишься. И вы слушайте, полиция… — Она выдала чудовищное матерное ругательство, оскорбляя полицию. — Проверяйте то, что уже случилось. А когда ум ваш созреет, прояснится, мы снова поговорим.

— Успокойтесь, не волнуйтесь так. — Полковник Гущин не знал, как ее урезонить, он явно склонялся к мысли, что перед ними психически больная. — Я дал вам все свои контакты — хоть ночью, хоть днем мне звоните. Лично приеду. Не дам вас никому в обиду. Всегда мы вас защитим, ничего не бойтесь. Ни о чем не тревожьтесь.

— Прямо сражаете, гнобите меня своей добротой. — Ева опустила глаза. Визитку она держала в руке. — Ну и … с вами!

Оскорбив их матерно на прощание, она шагнула к опушке и… словно растворилась в ночной тьме леса.

— Больная баба, — констатировал Клавдий Мамонтов в машине. — Муж умирает от рака, она в стрессе, крыша поехала. Все признаки острого психоза налицо — за собой не следит, сквернословит, не может удержать себя.

— Она Макара назвала Чайльд Гарольдом. — Полковник Гущин о чем-то снова думал. — Хорошо образованна. И парень… ее отпрыск… он тоже не по летам взрослый и начитанный.

— Я прослежу, чтобы соседи полоумные не то чтобы в гости, а на пушечный выстрел к твоему дому не подходили. К детям, — пообещал Клавдий Макару — тот тоже о чем-то думал.

— Ты сначала ответь мне на один вопрос. — Полковник Гущин смотрел с заднего сиденья в зеркало на Клавдия. — Здесь, в Бронницах, пропадали дети?

— Нет, что вы, Федор Матвеевич, мы на озере месяц живем — ничего не слышно в округе. А прошлым летом вы сами здесь сколько гостили. Не было ничего, — взволнованно ответил за друга Макар. — И раньше тоже ничего такого. При отце.

— Клавдий, что молчишь? — спросил полковник Гущин.

— В начале апреля, — коротко ответил Клавдий Мамонтов. — Ты, братан, с семьей сюда еще не переехал. Я всю ту неделю работал в Балашихе, где вооруженные задержания шли по ворам в законе, меня на подмогу отправили. Вернулся, когда здесь, в Бронницах, уже все закончилось — поиски. Подробностей я не знаю. Известно мне лишь, что ребенок пропал и его скоро нашли. Мертвым. И сочли все несчастным случаем.

— Завтра в УВД поднимем материалы из архива, — решил Гущин. — Надо понять, что произошло.

Глава 14

Коридор

Вечер они провели вместе с детьми. Клавдий Мамонтов вспомнил слова Макара о том, что теперь он живет только ради них. И Клавдий понял, о чем он. Однако дети бывают разные. Они в итоге вырастают, взрослеют… Пример совсем иных отношений между детьми и родителями они видели только что в доме под медной крышей.

Но у Макара они играли и возились с малышами в детской и в гостиной — сами как пацаны, отдыхая душой от тревог и забот. Полковник Гущин имел краткую беседу с гувернанткой Верой Павловной — он отвел ее к окну и взял за обе руки. Старая гувернантка зарделась, очки ее сползли на кончик носа, она смотрела на полковника Гущина так, что Макар сгреб Лидочку и Августу в охапку, отвлекая их внимание от этой колоритной парочки. Однако романтизм в заявлении полковника Гущина гувернантке отсутствовал — напротив, царила суровая проза. Держа ее за обе руки, он настойчиво и проникновенно убеждал ее удвоить, утроить, удесятерить внимание — ее и Машино — в отношении детей, потому что… Обстоятельства какие-то непонятные, темные, а мы уже с вами, Вера Павловна, помня о похищении Августы, научены горьким опытом. Дети ведь что? Они как вода, которая «всегда дырочку найдет». Несмотря на вашу заботу и неусыпный контроль, у девочек как-то получалось отлучаться к озеру, чтобы общаться с незваным гостем и видеться с ним на конюшне. А гость — парень странный, если не сказать больше. Так что надо быть очень, очень внимательными вам с Машей, когда Макар отсутствует и нас с Клавдием нет здесь, понимаете?

Вера Павловна срывающимся фальцетом пообещала — она, мол, всегда… костьми ляжет… можете положиться, Федор Матвеевич! И Маша пылко подтвердила. Макар, скорчив на лице самую строгую мину, объявил Лидочке и Августе «час отца» и стал внушать: никогда больше не ходите тайком одни к озеру, к той заводи в кустах, к конюшне. Никогда не разговаривайте с «жабьим принцем», что бы он ни обещал, как бы ни просил. Августа восприняла слова отца спокойно, даже удовлетворенно. А вот Лидочка насупилась и топнула ногой. В голубых ее глазках сверкнули слезы. Она заявила отцу, что Toad — жаба — ее друг. На что Макар ответил, что жабу в аквариуме он отвезет ветеринару, а мальчишку, если тот явится снова, повесит за ноги на сосне как Пиноккио. Выбирай, мое солнышко, сама ему судьбу. Лидочка сверкнула в сторону отца глазами уже с гневом. И отвернулась. Заплакала, уповая теперь на жалость.

Клавдий Мамонтов хотел сам ее успокоить, но Макар поднял руку — не вмешивайся, братан. Воспитание строптивых детей дело неблагодарное.

Клавдий занялся игрой с Сашхеном — в кубики на ковре гостиной у камина. Сашхен уже твердо держался на ножках, ходил, блуждал, даже пытался бегать, налетая на ноги Клавдия и визжа от восторга. Он знал уже немало слов, однако не утруждал себя их полным произношением, сконцентрировавшись на первых слогах. Так, Макара он именовал «пааа», Клавдия «клааа», однако порой тоже «пааа». Гувернантка объясняла, что так малыш «высказывает неосознанное желание считать и Клавдия своим отцом». Гувернантку Сашхен именовал традиционно «баааа». И полковник Гущин вежливо заметил Вере Павловне, что «совсем скоро Александр начнет называть вас по имени-отчеству чинно-благородно». Маше-горничной достались от Сашхена лишь шипящие буквы «Шшш». Сестренок он вообще никак не обозначил словесно, лишь корчил рожицы, когда они его тормошили. Самое сложное имя досталось от него, конечно, полковнику Гущину. «Лююю», к которому он прибавлял эпитеты «Иии! Аххх!» И Макар переводил «люблю тебя», говоря, что до слова «деее» — «деда» Александерчик еще как-то «не доехал».

Признаваясь в любви, Сашхен нещадно колотил ладошками, как по тамтаму, по блестевшей в свете ламп лысине полковника и хватал цепкими пальчиками его за уши и за подбородок, восхищаясь мужественной ямкой, обозначившейся у Гущина, как только тот похудел.

А рыцарское сердце Клавдия Мамонтова таяло, когда Сашхен обнимал и его и льнул к нему, таяло, даже когда тот предательским жестом озорника рушил всю высокую пирамидку, терпеливо сложенную Клавдием из разноцветных кубиков! Сердце Клавдия исходило нежностью… И все темное, тайное, пока непонятное и страшное — даже гибель пропавшего ребенка и нераскрытое убийство на кухне в Чугуногорске и безумие матери в отношении сына-подростка в доме под медной крышей — сразу отходило на второй план.

Надолго ли?

Утром за кофе полковник Гущин снова хватил залпом рюмку коньяка… И запил стаканом кефира. Больше он есть ничего не стал, несмотря на уговоры Маши и Веры Павловны. Сразу позвонил в Чугуногорск следователю СК — тот нехотя буркнул, что на допросе Алексей Лаврентьев в убийстве матери не признался.

Полковник Гущин позвонил в Бронницкий УВД — насчет материалов дела о пропаже ребенка. Начальник УВД ответил: материалы запросила еще в начале мая прокуратура на проверку, обычная процедура, когда дело касается несчастного случая с детьми. Забрать можно после обеда, он сам договорится с прокурором.

И полковник Гущин объявил, что они отправляются в Жуковский — на тот самый склад медоборудования для зубных клиник, где трудилась Анна Лаврентьева. Необходимо допросить ее коллег по работе, может, какая-то дополнительная информация о ней появится?

Макар сходил на конюшню и вернулся с аквариумом, где коротал срок как в узилище «принц Жаба» с короной. Поставил аквариум на заднее сиденье. Жаба таращилась на них как на врагов. Разворачивая внедорожник перед парадным входом дома, Клавдий Мамонтов заметил в окне детской вставшую на подоконник Лидочку. Она смотрела, как ее скользкого друга увозят прочь…

До Жуковского добрались по пробкам на федеральной трассе. Склады медоборудования располагались на окраине. Полковнику Гущину из Главка оперативники сбросили контакты директора склада и менеджера. Гущин позвонил, и те направили его сразу в сектор Д — где прежде Анна Лаврентьева работала заведующей смены.

Однако на складе ничего экстраординарного выяснить, как представилось на тот момент Клавдию Мамонтову, им не удалось. Повезло лишь в одном — они попали как раз в смену Лаврентьевой. На складе о смерти сотрудницы все уже знали — оказывается, по местному телевидению, вещавшему на Бронницы, Чугуногорск, Жуковский и Раменское, и в ленте новостей интернета уже сообщили о совершенном в Чугуногорске «бытовом убийстве».

Под началом у Лаврентьевой в смене трудились две молодые рабочие склада — одна узбечка, совершенно не говорившая по-русски, а вторая бойкая деревенская девица из Рязани по имени Жанна, сразу так и воззрившаяся на красавца блондина Макара и высокого, атлетически сложенного Клавдия Мамонтова. На лысого Гущина она и внимания не обратила. Однако допрашивать ее он начал сам лично.

И — ничего. Ноль. Как вообразилось в тот момент разочарованному Клавдию Мамонтову.

«Нет, пьяной Анна Сергеевна на работу никогда не являлась, однако перегаром от нее после выходных разило, она леденцами заедала мятными. Конфетку в рот — и губы помадой накрасит».

«Нет, она на складе ни с кем не дружила. И личные дела свои насчет конфликта с сыном не обсуждала, только порой говорила с ним по мобильному раздраженно и зло».

«Нет, сын к ней на работу не являлся». «Нет, и невестка тоже». «И сестра не приезжала. И вообще никто из знакомых. А разве они у нее имелись?»

«Заработную плату нам всем перечисляют дважды в месяц на банковскую карту. Нет, наличными никогда на руки не дают».

«Свою последнюю смену Лаврентьева отработала как обычно. Потом домой поехала на электричке. Отчего знаю, что домой, — так мы до станции вместе на автобусе тряслись с ней. Нет, ничего странного в ту нашу смену не происходило».

«Свой день рождения она на работе никогда не отмечала. Даже не упоминала о нем никогда».

«Просите поконкретнее? А что я могу? Земля ей пухом… А кто ее убил-то, несчастную?»

— Жанночка, вы все же постарайтесь хоть что-то вспомнить! — Макар, обаятельно улыбаясь девице со склада, решил, наконец, вмешаться в сухой и бесплодный допрос полковника Гущина. — Нам крайне важно ваше мнение. Мы так понимаем, что Лаврентьева вела замкнутый образ жизни работа — дом. Поэтому круг вашего общения здесь, на складе, все же шире ее домашнего круга и… ну, не может же человек постоянно в вакууме существовать?

— У нас на складе работы полно — все раскупают, хватают, боятся, что поставки расходников и оборудования прекратятся. Все подчистую клиники метут — мы коробки и ящики не успеваем отпускать на погрузку, — возразила ему собеседница. — И вспоминать особо нечего — такая запарка все дни. Ну, разговаривала она однажды по телефону со своей сестрицей — это я слышала. Но разговор был давно.

— О чем Лаврентьева разговаривала со своей сестрой?

— Я толком не слышала. Вошла с накладными, а она треплется — переспрашивает про какой-то коридор.

— Про какой коридор? — Макар удивленно поднял брови. — Поточнее, а?

— Что-то про «создать коридор» или «проложить коридор» — про ремонт, наверное… И потом сестре: «Жень, ты уж на себя тогда бери, ты знаешь такие вещи…» И еще говорит ей: «Докопаться, конечно, сложно, что радует, так безопаснее». А потом они про затмение стали говорить.

— Про какое затмение?

— Не знаю. Может, по гороскопу. Весной было солнечное затмение, я в интернете читала, но в нашей полосе его никто не видел.

После склада они в Жуковском отыскали ветеринарную клинику и завезли туда жабу. Макар оплатил лечение земноводного и попросил после выпустить его на волю — в пампасы. Нет, нет, забирать мы страшилище не станем, пусть квакает в местных болотах, плодя головастиков.

Глава 15

Яма

На обратном пути в Бронницы из Жуковского Клавдий Мамонтов, полковник Гущин и Макар попали в пробку возле еще одного рынка «Садовод-огородник». Впереди, воя мигалками, стояли полицейские машины, Клавдий подумал, что из-за аварии. Но нет — на «огороднике» тоже кипела свара. Толпа осаждала две грузовые машины, с которых раздавали бесплатно из ящиков луковицы тюльпанов, выкопанные из московских городских клумб — транспарант гласил, что луковицы отдают даром населению и их можно сажать вторично. Собравшиеся устроили давку вокруг машин, толкались, огрызались, орали, напирали, буквально рвали из рук волонтеров мешки с луковицами тюльпанов. Того, кто пытался пробиться вперед, хватали за одежду, били кулаками. Полиция пыталась вмешаться, призывала к порядку, но толпа лишь свирепела. Возле дороги дрались две пенсионерки, вырывая из рук пакет с луковицами — они таскали друг друга за седые волосы и выкрикивали истерически озлобленно: «Сука жадная!! А ты гадина, мразь!» Пакет разорвался, луковицы высыпались на землю, и они уже топтали их ногами, остервенело стараясь выцарапать друг другу глаза.

— Страшно подумать, что случится, если кому-то сахар взбредет в голову раздавать бесплатно, — сказал Макар. — Как в яму мы провалились бездонную. Даже добрые дела вызывают злобу и ярость. Сколько же мы жить будем так, враждуя?

Он выразился о «яме» фигурально, однако в Бронницах «яма» предстала перед ними в реальности в материале о пропаже и гибели ребенка (документы привезли из прокуратуры для Гущина).

Полковник занял для себя и напарников отдельный кабинет, и они сели изучать материалы дела. 10 апреля пропала из дома пятилетняя Полина Захарова. Ее семья проживала в деревне Непряхино — на самой окраине у озера Старичное. Родители девочки работали на непряхинской молочной ферме. В тот день они оба трудились во вторую смену. Полина осталась дома с бабушкой. Та занялась окраской волос, смотрела по телевизору сериал, считая, что девочка после обеда спит. Хватилась бабка Полину лишь спустя три часа — в комнате ее не оказалось, нигде в доме и во дворе тоже. Наступал вечер, бабка сначала сама в истерике бегала по окрестностям, искала внучку, затем позвонила отцу и матери. Те сразу обратились в полицию, вернулись домой. В УВД объявили общий сбор сотрудников, всех бросили на проческу местности и поиски ребенка, искали девочку и соседи — в деревне и в лесу. Поиски продолжались всю ночь и утро следующего дня. Безрезультатно.

И лишь на вторые сутки совершенно случайно местный агроном, женщина, обходившая поля, на которых еще не полностью стаял снег, обнаружила тело девочки в глубокой яме с водой на окраине поля.

Так гласили рапорты полицейских. Полковник Гущин читал их очень внимательно. Затем они ознакомились с заключением патологоанатомов. Причиной смерти ребенка эксперты признали утопление. Кроме того, вскрытие обнаружило у девочки перелом шейных позвонков. Больше никаких травм не нашли, не выявили и следов сексуального насилия.

Вердикт по делу гласил: несчастный случай. Ребенок поскользнулся на краю ямы с водой, упал в воду, ударившись обо что-то, сломал шею и захлебнулся в талой апрельской воде.

Макар и Клавдий вместе с Гущиным читали рапорты по опросу соседей — их в папку собрали немало, однако никто ничего подозрительного не видел, не слышал. Так и не выяснили точно — как и при каких обстоятельствах пятилетняя Полина ушла из дома и оказалась почти в полукилометре от него, преодолев раскисшее от тающего снега поле, чтобы найти свою смерть в глубокой яме.

— Какая на ней одежда была в тот вечер, Федор Матвеевич? — спросил Клавдий Мамонтов.

Полковник Гущин передал ему протокол осмотра трупа.

— Джинсовый комбинезон, трусики, свитер, носки, резиновые сапоги и пальтишко — пуховик с капюшоном. Шапку девочки не нашли, — читал Клавдий. — Что ж, она была одета для прогулки. Нельзя сказать, что ее похитили прямо из дома в чем была.

— Проверяли все досконально, сочли, что она убежала из дома тайком, пока бабка красоту наводила. Дети такие юркие, чуть отвернешься, они за порог. — Полковник Гущин глянул на помрачневшего Макара. — Непонятно одно — зачем она отправилась в поля? Хотя деревенские дети не городские, привыкли к жизни на воздухе и самостоятельные они не по летам… Кроме сломанной шеи нет иных повреждений на ее теле. Никаких признаков насилия.

— Непряхино, а мы ведь уже раньше слышали название этого места, — заметил Макар. — И про молочную ферму нам рассказывали. Мол, был у нее сначала один владелец, а потом за долги она уплыла от прямой наследницы своего мужа…

— Евгении Лаврентьевой, шаманки, лечащей запойных алкашей из элиты. — Клавдий Мамонтов глянул на Макара. — Интересно, а кто нынешний владелец фермы? Может, и он нам уже знаком? Не Зайцев ли Иван Петрович?

Полковник Гущин нашел в папке план, где были отмечены дом девочки и место обнаружения ее тела — поле, озеро Старичное, ферма, деревня Непряхино. Затем он открыл карты в телефоне и сравнил. Нашел место, где располагался дом Зайцевых. Поле с ямой и залив разделяли два километра.

— Район один, но все разбросано, — объявил он и позвонил по мобильному начальнику УВД.

— Нет, молочной фермой не Зайцев владеет, — ответил на его вопрос бронницкий полицейский. — У Зайцева мебельный бизнес. Они с супругой оба в этом бизнесе довольно давно. Жена ведь в связи с болезнью мужа — это здесь не секрет — возглавила производство, она топ-менеджер и номинально директор фабрики. Сам-то Зайцев от дел отошел полтора года назад, как диагноз ему поставили. А молочной фермой владеет столичный холдинг, что продукты поставляет в «Азбуку вкуса».

Клавдий Мамонтов и Макар снова переглянулись — мимо их догадка. Однако… странно слышать, что Ева Лунева — безумная, сквернословящая истеричка, что караулила их на дороге с бредовыми заявлениями, оказывается, топ-менеджер и директор большого мебельного производства…

— Так дело о гибели Полины Захаровой и кончилось вердиктом — «несчастный случай»? — уточнил полковник Гущин у бронницкого начальника. — И никаких сомнений, что это убийство, не возникало в ходе проверки?

— Сначала, конечно, считали убийством. Маньяка искали. Но никаких доказательств тому не нашли, — ответил со вздохом тот. — А уж как проверяли, поверьте мне, Федор Матвеевич. Все силы отдела я бросил. И не нашли мы улик. Напротив, выяснили, что девочка непослушная была, своевольная не по летам и часто прошлым еще летом совсем маленькой из дома убегала тайком. Родители только не заявляли в полицию, сами ее находили — в том числе и в полях, цветы она на лугу собирала.

— Цветы… Но то лето, а это апрель месяц, снега было еще немало.

— Так подснежники… на проплешинах в полях, где солнце припекало. Хотя я, честно, ни разу здесь у нас подснежников не видел, но, говорят, есть. Хотя для первой декады апреля рано еще.

— Я бы хотел поговорить с родителями девочки, — заявил полковник Гущин.

— Насколько я в курсе, отец их сразу бросил — они жили с матерью Полины в гражданском браке, он уехал из Непряхино, куда — неизвестно. А мать в Волоколамском изоляторе.

— За что сидит? — сразу напрягся полковник Гущин. — Все же есть подозрения, что девочку убили? Мать?!

— Мать задержана и находится под следствием за то, что на похоронах дочери… на поминках она устроила драку с собственной матерью, которая за внучкой недоглядела. Она выбила ей зубы и сломала ключицу. И нанесла несколько ударов по голове бутылкой водки. Бабка получила кровоизлияние в мозг и спустя два дня скончалась. Медэкспертиза признала причиной смерти именно черепно-мозговую травму и в результате — возбудили дело о причинении тяжких телесных повреждений со смертельным исходом. Мать девочки вам ничего не расскажет — мы сто раз проверяли, у нее на ферме железное алиби, там мини-молокозавод, она всю смену находилась с другими работниками на производстве. Кстати, чего не скажешь об отце — тот водителем работал и уезжал, отвозил молочную продукцию на склад. У него на несколько часов алиби нет. Но он уехал — мы не имели права его задерживать. Федор Матвеевич, а почему вас несчастный случай с девочкой так заинтересовал?

— Мы информацию получили, что, возможно, это убийство, — ответил полковник Гущин. — Хотя информация непроверенная и из очень спорного источника, не заслуживающего доверия.

— Ну, здесь слухи сразу поползли — деревенские в несчастные случаи не больно верят. Но факты не подтверждают.

— Пасынок Зайцева, сын его жены от первого брака, пятнадцатилетний Адам Лунев не попадал в поле зрения ваших сотрудников по каким-либо причинам? — осторожно осведомился полковник Гущин.

Бронницкий начальник не знал, имя парня ему ничего не говорило, он связался с розыском и затем перезвонил.

— Никогда несовершеннолетний с таким именем у нас не фигурировал, — ответил он. — Я узнал лишь, что он ученик школы в Бронницах, перевелся в октябре из московской гимназии. Из столицы.

— Он не учится в школе, он дома околачивается, — заметил полковник Гущин. — Ладно, я сам буду разбираться.

Клавдий Мамонтов заметил — полковник Гущин ни словом не обмолвился начальнику УВД о том, что, возможно, именно Адам спровоцировал кровавую драку мигрантов на рынке. Видимо, пока Гущин желал эту информацию попридержать. Клавдий Мамонтов в душе сетовал — столько событий в Бронницах прошло мимо него за время его бесконечных командировок по другим районам, когда его, как бывшего бодигарда-профи, коллеги буквально рвали на части, чтобы он помог им в задержаниях опасных преступников, заменяя собой часто и ОМОН, и Росгвардию. Но Бронницы во время его постоянного отсутствия жили своей собственной жизнью, и многих местных тайн он фактически не знал.

Глава 16

Грязь

Они втроем еще долго изучали материалы о гибели Полины Захаровой. Затем полковнику Гущину позвонил следователь СК из Чугуногорска с известием, что он на следующий день «этапирует» Алексея Лаврентьева в следственный изолятор и собирается предъявить ему обвинение в убийстве матери, несмотря на то, что тот вины не признает. Следователь раздраженно интересовался — намерен ли полковник Гущин, как высокое начальство из Москвы, проводить совещание по «итогам успешного раскрытия убийства» с сотрудниками Чугуногорского УВД?

Полковник Гущин объявил, что приедет в Чугуногорск через час и совещание проведет — не по итогам, а по ситуации. Клавдию Мамонтову и Макару он пояснил — чугуногорцам не терпится спровадить его назад в Главк и вести дальше дело Лаврентьевой самостоятельно. На служебном совещании ни Клавдий, ни тем более Макар присутствовать не могут, поэтому…

— Пока я занимаюсь говорильней в Чугуногорске, съездите вдвоем снова к шаманке Евгении, а? — попросил Гущин. — Попытайтесь узнать, о чем все же она беседовала с сестрой, когда та упоминала, «мол, так безопаснее». Что они имели в виду? Если надо — надавите на мошенницу. И еще — посмотрите те самые места — окрестности непряхинской фермы и поле, где нашли в яме труп девочки. Как раз вам по пути на озеро Старичное. Встретимся у Макара дома за ужином и все детально обсудим.

Клавдий Мамонтов и Макар отправились к Евгении Лаврентьевой, полковник Гущин на служебной машине УВД Бронниц двинул в негостеприимный Чугуногорск. Управляя внедорожником, Клавдий Мамонтов внимательно изучал маршрут по навигатору, Макар глазел по сторонам, затем тоже уткнулся в мобильный, что-то листал.

Они свернули на проселок и углубились в поля. Клавдий Мамонтов остановился.

Поля, поля… Полоска дальнего леса в майской изумрудной листве. Ласточки чертят жемчужное вечернее небо. Тихо, безлюдно…

— Здесь на поле нашли в яме мертвую девочку, — тихо объявил Клавдий, заглядывая в скрин плана места происшествия из материалов полиции. — Яма располагалась у опушки той березовой рощи.

Макар глядел на целину, покрытую зелеными ростками.

— Брюква или кормовая свекла. — Он наклонился к борозде. — В начале апреля в Москве снег уже весь растаял, и здесь снежный покров уменьшился в разы, иначе бы по сугробам никто по полю не прошел. Насчет проплешин с подснежниками — я не верю, рано их собирать было, а?

— Мы с тобой не ботаники, — ответил Клавдий Мамонтов. — До дома Зайцевых отсюда прилично, хотя если плыть на лодке через канал из Бельского озера в Старичное, можно путь срезать. На озерах лед растаял еще в середине марта, но насчет протоки я тоже не уверен. И еще… от поля до дома шаманки не менее полутора километров — через те поля напрямик. — Он указал направо, сверяясь одновременно и со скрином плана, и с картой местности в смартфоне.

— Я про затмение солнечное сейчас проверил, — Макар взмахнул своим мобильным. — Помнишь, девица со склада упоминала? Шаманы затмения как солнечные, так и лунные чтут, считают временем особой силы и особенных жертвоприношений. Истинные шаманы.

— Евгения Лаврентьева не настоящая шаманка, — заметил Клавдий Мамонтов. — Интересный ход твоих мыслей… В гибели девочки мать обвиняет сына-подростка, выражаясь весьма туманно, намеками. А ты насчет шаманки удочки вдруг закидываешь.

— Затмение произошло тремя днями раньше гибели Полины Захаровой, — ответил Макар. — Жертвы не приносятся постфактум даже в языческих псевдокультах. Мы с тобой с подобным сталкивались.

Они помолчали, слушая тот самый «весенний шум», неотделимый от подмосковной тишины, — пение птиц, карканье ворон, звук электропилы на дальних дачах…

— Наш полковник снова никаких версий не выдвигает, как вы в полиции обычно. И в прежнем нашем деле их не было — я внимание обращал. И сейчас. У него свой метод, — заметил Макар задумчиво.

— Индивидуальный гущинский подход. — Клавдий усмехнулся и повернул к внедорожнику. — Он не кидает опергруппе версии, подчиненными он просто командует. Волюнтарист! А сам работает с фактами. Изучает их с разных сторон. И на их основе строит логические цепочки. Но они порой, как ни странно, сами вне логики — крайне метафоричны… Не всякий сразу врубится — что к чему. Кстати, в этом вы с ним похожи — в смысле дедуктивной фантазии. Он из-за вашей общности мышления к тебе сразу проникся.

Они доехали до дома Евгении Лаврентьевой, вышли и постучали в калитку.

Им никто не ответил. Клавдий Мамонтов постучал громче — глухо.

— Отчалила куда-то, — разочарованно заметил Макар. — Унесло шаманку — села на метлу и улетела на шабаш.

Клавдий отошел от забора, окинул крышу дома взглядом.

— На втором этаже окно приоткрыто, — сказал он. — Не оставила бы она его, если бы уехала.

— Тогда в своем подвале отвары варит или медитирует. Не слышит нас. Позови ее.

Клавдий крикнул:

— Евгения Стальевна!

Макар заколотил по калитке кулаками. Нет ответа.

— Да она нас просто посылает. — Макар разозлился. — Затаилась мадам, заперлась, потому что мы без Гущина. Она и в прошлый раз нас пускать не желала.

Он сам заорал:

— Евгения Стальевна! Откройте! Полиция!

Клавдий Мамонтов стоял напротив калитки, засунув руки в карманы черных брюк своего костюма бывшего бодигарда, в который облачался всякий раз, когда работал с Гущиным. Затем он снял пиджак, протянул его Макару и…

Он ударил ногой по деревянной крепкой калитке — та слетела с петель. Ударом кулака он расчистил путь на участок.

— Ты что творишь? — Макар опешил и восхитился одновременно.

Клавдий Мамонтов двинулся к дому. Не пройдя и пяти шагов, он внезапно застыл на месте. Макар подошел.

Он тоже увидел это.

Евгения Лаврентьева лежала на садовой дорожке в невообразимой нелепо-страшной позе — приподняв толстый зад с задравшимся подолом этнической туники, опираясь на левое колено при вытянутой правой ноге. Лицом она уткнулась в раскисшую от влаги землю. Ее жидкие черные косы разметались по грязи.

Она была мертва.

Висок ее был разбит — сквозь рассеченную кожу проступали осколки костей.

Они медленно подошли. Вблизи зрелище выглядело еще ужаснее.

Шаманке перерезали горло от уха до уха. Крови под тело натекло столько, что несчастная буквально плавала в ней. Кровь загустела, почернела, пропитала землю, превратив ее в грязь. Кровавой грязью было измазано все лицо Евгении Лаврентьевой, ее рот, полный грязи, зиял, словно черная дыра. В страшной агонии, в корчах, когда тело ее билось, она кусала, грызла землю, царапала ее.

Клавдий Мамонтов и Макар видели глубокие борозды в грязи — следы ее скрюченных пальцев…

Глава 17

Грядка

— Потерпевшая убита между тринадцатью и пятнадцатью часами дня, — констатировал патологоанатом, осматривая труп Евгении Лаврентьевой.

— Она сама кого-то впустила на участок, открыла замок калитки, а он в виде засова, снаружи его не отпереть, — полковник Гущин глядел на калитку, высаженную ударом ноги Клавдия Мамонтова. — На нее напали прямо во дворе, раз в ее доме порядок вещей не нарушен.

— Удар большой силы тяжелым предметом сбоку в висок. Она упала, у нее началась агония. Она бы умерла через несколько минут, но убийца решил подстраховаться — перерезал ножом горло.

— Как и в случае с ее двоюродной сестрой на кухне, — кивнул полковник Гущин. — И в этот раз мы не нашли ни тяжелого предмета, ни ножа. Все с собой забрал.

Гущин приехал по звонку Клавдия Мамонтова из Чугуногорска, прервав совещание, когда на месте убийства шаманки уже работала оперативная группа из Бронницкого УВД, вызванная тем же Мамонтовым. Сотрудники полиции осматривали участок и дом. Начинало темнеть, полицейские включали свои фонари, исследуя участок, забор, калитку, хозяйственные постройки.

Макар до приезда Гущина никуда не совался — тем более не заходил в дом. Туда с Мамонтовым они заглянули, лишь когда явился их шеф — полковник. Внутри они ожидали увидеть чуть ли не языческое капище, однако дом Евгении Лаврентьевой поражал банальностью — самая провинциальная спальня: тюль и обои в розочках, пестрое дешевое постельное белье. Кожаный диван в большой комнате, телевизор, кухня — не ведьмина с ретортами и горшками с ядом и снадобьями — самая обычная, не слишком чистая, заляпанная жиром. В коридоре висело зеркало, стоял гардероб. И даже подвал, где коротали дни алкаши, приехавшие купировать запой, представлял собой унылое помещение с низким потолком, бетонным полом, часть которого занимали выгороженный туалет с раковиной и прачечная со стиральной машиной и сушкой, а в другой половине располагалась кровать с матрасом и ремнями для буйных и шкаф для вещей клиентов. На профессию хозяйки дома намекали лишь черные свечи в дешевых подсвечниках, расставленные на столе и подоконниках, два шаманских бубна с лентами, висящих на стене гостиной, — явно сувениры с Алтая, да книги-гримуары[8] в дешевом издании. В доме царил относительный порядок. Вещи и ценности убийцу не интересовали. Полицейские вскрыли домашний сейф шаманки и обнаружили там золотые украшения и два миллиона рублей. Из них две пачки, перетянутых резинками, — в двести тысяч и пятьдесят тысяч. Пропала лишь одна вещь…

— Ее мобильного нет. Как и у сестры, — заметил полковник Гущин. — Телефон убийца забрал.

— Теперь точно можно сказать, Федор Матвеевич, что это не ее племянник Алексей. Он в камере в Чугуногорске, — заметил Клавдий Мамонтов.

Они втроем вышли из дома и наблюдали, как патологоанатом вместе с экспертами осторожно поворачивают труп шаманки на спину.

Голова Евгении Лаврентьевой запрокинулась назад. Вытаращенные глаза смотрели в вечернее небо. Рот, полный грязи, словно издавал неслышимый уху вопль. Рана на шее выглядела устрашающе.

— Можно предположить, что его жена постаралась — таким образом создать парню железное алиби. Приехала и убила. Детали убийства в чем-то схожи, — продолжал Клавдий Мамонтов. — Они могли их обсуждать, договориться, когда еще Алексей не был под арестом. Шаманка бы впустила на участок жену племянника, открыла бы ей калитку.

— Проверим алиби у самой девицы, — полковник Гущин кивнул.

Клавдий и Макар переглянулись — они поняли: Гущин не верит, что подобное убийство совершила жена Алексея Лаврентьева. Да и они видели ее — слабо для такой… и ума она невеликого, хотя… кто знает? Первое впечатление обманчиво.

— По номеру можно проверить лишь звонки, — невесело шепнул ему Макар. — Чат и мессенджер, если она с кем-то там общалась, не вскрыть без телефона.

— Опять следов борьбы нет, — констатировал Гущин. — Она не ожидала нападения и своему убийце доверяла.

— У нее ножевые порезы на предплечьях, левом плече и здесь на ляжке, — патологоанатом задрал этническую тунику Евгении, обнажая ее толстые слоноподобные ноги в складках жира.

На шаманке были красные трусы с кружевами, размером с парашют. На левом бедре багровел заживший порез.

— Я в прошлую нашу с ней встречу заметил, — ответил Гущин эксперту. — С кем же она на ножах дралась? Или это ритуальное самоистязание?

— Такой порез, как на плече, самой себе трудно нанести, угол крайне неудобный для удара ножом, — патологоанатом показал жестом.

— А давность какая примерно? Я определил как полтора-два месяца.

— Полтора месяца, — уверенно ответил эксперт. — Судя по состоянию кожных покровов в области пореза. Раны нанесены ей ножом где-то в первой декаде апреля.

— А нож тот самый, которым ей горло перерезали, или нет? — спросил Макар. Он наконец расхрабрился в присутствии Гущина и начал снова во все вникать, лезть, спрашивать.

— Кто же вам это скажет? — эксперт вздохнул. — Без ножа и осмотра его клинка утверждать что-либо насчет ран невозможно.

— Когда мы увидели порезы на ее руках в прошлый визит, — заметил Макар, — я подумал, что это ей сестрица нанесла, Анна-пьяница. Может, шаманка ее силой хотела от алкоголизма вылечить? Та сопротивлялась. И они подрались? А потом Евгения с ней расквиталась на кухне, отомстила. Но теперь моя версия ничего не стоит. Если не так, если не сын, не его жена, то… кто-то у нас совершенно нам неизвестный.

— Федор Матвеевич, зайдите в дом! — известил их с крыльца старший группы экспертов. — Мы кое-что важное только что обнаружили.

Они направились в дом, оставив патологоанатома с помощниками у трупа. В доме эксперты уже успели обработать поверхности на предмет обнаружения дактилоскопии и реагентами для обнаружения следов крови.

— Обильные потеки замытой крови выявлены, — взволнованно доложил эксперт Гущину. — В коридоре — смотрите сами. И в ванной.

В электрическом свете ламп на полу и стенах коридора четко проступали «проявленные» реагентами темные потеки. Они прошли в ванную шаманки.

— На кафеле на стенах и на бортике ванной. Кровь была тщательно замыта. Без спецреагента никаких визуальных признаков, — объявил эксперт.

— Но это не свежая кровь? — уточнил Клавдий Мамонтов.

— Нет. Давность приличная, хотя точно вам никто не скажет — когда так кроваво наследили в доме.

Полковник Гущин смотрел на потеки.

Клавдий Мамонтов ощутил холодок внутри — чья кровь? Шаманки Евгении?

Перед глазами всплыла яма с водой на краю поля, которую он не видел воочию, а в ней труп ребенка…

Но у пятилетней Полины Захаровой не обнаружили ни ран, ни следов изнасилования, лишь шея была сломана…

Гущин круто повернулся и вышел из дома. Он спустился по ступенькам, оглядывая участок. Уже почти совсем стемнело.

— Откройте ворота и подгоните две машины — надо осветить фарами участок, — попросил он бронницких полицейских. Те исполнили приказ.

Фары зажглись. Полковник Гущин прошел к сараю, обернулся на освещенный дом. Клавдий Мамонтов тоже смотрел на участок — что Гущин ищет здесь?

— Федор Матвеевич, а помните телефонный разговор, подслушанный работницей склада между Евгенией и Анной, — громко спросил вдруг Макар. — Насчет коридора?

Гущин обернулся к нему.

— Работнице склада послышалось «выстроить коридор». Но мне теперь кажется, она ошиблась: фраза по-другому звучала: «замыть коридор», «убрать коридор», — продолжал Макар. — Исходя из того, что сейчас там обнаружено — чья-то кровь. И еще они говорили — «докопаться сложно, так безопаснее».

— Докопаться… — Полковник Гущин медленно двинулся в свете фар по участку.

Все десять соток землевладений не возделывались. На участке росло несколько плодовых деревьев, они отцветали. Возле кустов черемухи — та самая садовая мебель, где они сидели за столом в прошлый раз. Сарай, навес для дров — в большой комнате имелся камин из кирпича. И никаких грядок и клумб. Только многолетники в майской траве.

Полковник Гущин внезапно остановился.

— Макар, Клавдий, ничего не замечаете? — спросил он тихо.

Они приблизились, глянули под ноги, куда он показывал.

— Нет, а что? — Макар вперился в землю.

— Здесь словно лоскут… Грядка не грядка. Но трава плохо растет. По сравнению с остальными местами.

Они пригляделись. Темно… Света недостаточно. Вроде перед ними продолговатая проплешина — вокруг майская трава, а здесь чахлые кустики осоки и…

— На участке практически нетронутый многолетний травяной покров, — сказал Гущин. — Но только не здесь. Это место вскапывали, причем еще до того, как взошла майская трава и одуванчики. Везде их полно, но только не тут. Потому что их корневую систему нарушило вскапывание. В конце апреля уже трава пробивалась. Значит, вскопали раньше, как только земля оттаяла.

Он подозвал старшего оперативной группы и приказал «вскрыть проплешину».

Они стояли и ждали. Полицейские, забрав у экспертов лопаты из фургона, копали осторожно. И вдруг…

— Ох, черт! — один из полицейских чуть лопату не выронил — из земли в свете фар словно вынырнула черная, тронутая гниением рука.

И запах… трупный… его ни с чем не спутаешь…

Запах потревоженной недавней могилы…

К раскопу подключились эксперты. Подошел патологоанатом, давал осторожные указания.

На небольшой глубине, прикопанный землей, покоился труп мужчины. Он наполовину успел сгнить и разложиться, но все еще можно было определить, что мужчина довольно молодой, крупный, с темными волосами. На нем были лишь запачканные бурым и гнилью трусы-боксеры и футболка.

Но не это потрясло Клавдия Мамонтова и Макара. А то, что труп был без обеих рук. Их отпилили в области плеч. Однако руки лежали там же, в могиле рядом с телом. Их похоронили с мертвецом.

На обеих отпиленных руках еще можно было различить сложные узоры татуировки.

— Ему и ноги пытались отпилить, — глухо объявил эксперт. — В области бедренного сустава — распилы. Его хотели расчленить. Однако потом от этой затеи отказались. И похоронили тело и отчлененные части.

— Кто он такой? — шепотом спросил Макар у Клавдия Мамонтова.

Мамонтов ему не ответил. Он и сам не знал — кто перед ними, и вообще, что это за дело?

С чем они столкнулись?

Глава 18

Незнакомец

— Причина смерти — рубленые раны головы и груди, — объявил патологоанатом в морге Бронниц, в прозекторской, куда они перекочевали во втором часу ночи после того, как тело неизвестной жертвы было извлечено из могилы-грядки, скорее проплешины, которую зорко высмотрел в траве полковник Гущин.

— Всего ему нанесли четыре глубокие раны — две по корпусу. Ударами в голову уже добивали, — продолжал патологоанатом. — Использовали топор. Его ни с чем не спутаешь.

— Давность смерти какая примерно? — спросил полковник Гущин.

Они с Макаром снова стояли плечом к плечу в прозекторской возле оцинкованного стола с телом — в пластиковых защитных масках и комбинезонах (патологоанатом даже не возражал уже против присутствия Макара — марафон срочной работы и безотлагательных вскрытий и его доконал в ту ночь).

Клавдий остался снаружи, за стеклом. У него имелась своя первостепенная задача — он по телефону руководил группой оперативников, которую Гущин отправил домой к тому самому бодигарду актера, с кем Клавдий перезванивался ранее. Телохранитель жил с престарелыми родителями в Щербинке, Клавдий это выяснил подробно через коллег. Он ждал, когда свидетеля доставят в морг Бронниц.

— Давность смерти, судя по состоянию тела, по степени разложения тканей и активности насекомых, — патологоанатом поддел скальпелем плоть, источенную червями и личинками. — От полутора до двух месяцев.

— То есть, возможно, начало апреля, первая декада, — Гущин кивнул. — Тот же временной период, на который указывает давность заживших ножевых порезов у Евгении Лаврентьевой.

— Кровь потерпевшего второй группы. И в ванной и в коридоре следы замытой крови второй группы, в коридоре еще следы крови первой группы, такая группа у Лаврентьевой, — эксперт созерцал отпиленные руки мертвеца, уложенные на соседний стол.

— Отсюда вывод — именно его расчленяли в ванной. А убили в коридоре дома. Евгения Лаврентьева убила? Да, ее кровь тоже есть в коридоре, — полковник Гущин кивнул. — Или ее сестра Анна, если они на тот момент находились вместе. Но я думаю, убила Евгения — у нее же раны ножевые. Если наш незнакомец напал на нее с ножом, она могла схватить топор и ударить его, защищаясь.

— Для нее он уж точно не был незнакомцем, Федор Матвеевич, — вмешался Макар, наклонившись над отчлененными руками, пытаясь сфотографировать на мобильный фрагменты татуировки. — Одежда на нем какая? Не просто домашняя — а трусы и футболка. Словно он из постели, из алькова. Подождите, вот привезут того охранника, может, мы и личность убитого сразу узнаем.

Полковник Гущин вздохнул — и Клавдий Мамонтов понял: он и в скорое опознание не больно верит. Интуиция!

— Его после убийства в ванне пытались расчленить, — через стекло заявил Клавдий Мамонтов. Он колебался — ему хотелось тоже зайти в прозекторскую, посмотреть татуировки. Но… не пошел, решил обойтись фотоснимками в телефоне досужего Макара. Тот не страшился ни трупов, ни жуткой вони, словно не замечал ее.

— Его начали расчленять с рук, — ответил полковник Гущин. — Использовалась обычная пила. А когда до ног дошло… видно, сил не хватило у…

— Евгении-шаманки? — перебил Макар. — Или у обеих сестер?

— Расчленять — работа тяжелая и нервная, — ответил ему патологоанатом. — Женщина может справиться, однако сил уйдет столько, что… А может, пила была тупая — не для бедренных костей. Сделали распилы, пила и застряла. Кстати, тут видно… распил неровный. А потом эмоции. Если парень был убийце знаком или состоял с ней в отношениях, то… Расчленять его в сто раз труднее в плане психологии. Голову отпиливать, представляете, что это такое? Короче, попытались и отказались от задумки. Решили не выносить с участка, не хоронить частями где-то в лесу. А закопать прямо в саду. Наверное, под покровом ночи.

— Дом на отшибе, забор высокий, — согласился Макар. — Федор Матвеевич, я, конечно, не знаток тюремных татуировок, но в прошлое наше дело столько их пересмотрел в вашем каталоге, что… проникся. Так вот — здесь, кажется, не тюремная татуировка, узор очень сложный в стиле маори. Похоже на орнамент. Такие тату весьма продвинутые модные салоны делают. Или же… последователи шаманских языческих культов.

— Ты говоришь о малых фрагментах, — ответил ему полковник Гущин. — Большая часть мягких тканей плеч успела уже разложиться так, что ничего неразличимо, никаких татуировок. Могли быть и тюремные у бедолаги.

— Анализ ДНК сделаем к вечеру, определим — есть ли тождество следов крови в доме и крови покойника. Ну а потом — вам и карты в руки, устанавливайте личность. — Патологоанатом исследовал и фотографировал распилы на бедрах. Вскрытие до приезда свидетеля-охранника они с Гущиным пока отложили.

Бодигарда актера доставили в морг через час. Привели к прозекторской. Клавдий Мамонтов, как бывший коллега, обратился к нему, хотел успокоить, но… Едва завидев через стекло страшное сгнившее тело, охранник побелел как полотно и…

Клавдий Мамонтов еле успел подхватить его, а то бы верзила упал в обморок. Его усадили на банкетку и еще полчаса хлопотали вокруг — помощник патологоанатома принес нашатырь…

— Ужас, какой ужас, — шептал охранник.

— Мы хотим, чтобы вы взглянули на труп, возможно, вы уже встречали этого человека, — объяснил ему Клавдий Мамонтов. — Помните наш разговор о приезде с клиентом в марте в дом Евгении Лаврентьевой? Мы сейчас на минутку зайдем туда вместе, вы только посмотрите и…

— Я туда не пойду! — взвился охранник. — Золотом мне платите — я туда ни ногой!

Еще четверть часа Клавдий Мамонтов уже по-свойски уговаривал его «помочь», «войти в наше положение», «проявить характер», «только взглянуть», «преодолеть страх и брезгливость» — мертвецы-то ведь не кусаются…

— А ты-то, коллега, чего сам здесь снаружи, а не там, в аду? — Охранник кивнул на прозекторскую.

Из прозекторской вышел Макар. Он сел рядом с охранником на банкетку — как был в защитном костюме — и зажурчал ему на ухо что-то шепотом — делая энергичные жесты Клавдию Мамонтову — отстань, не мешай нам. Затем он снял с себя маску и надел ее на обмякшего бодигарда. Помог ему встать и… повел.

Уговорил! Как?

— Вам знаком убитый? — спросил полковник Гущин охранника в прозекторской.

Тот остекленевшим взглядом уставился на труп.

— Я его видел… только не таким, конечно… живым… Жуть, жуть какая… Кто его так?

— Сначала скажите нам — кто этот человек? — Полковник Гущин терпеливо ждал, когда свидетель справится с эмоциями. — При каких обстоятельствах вы встречались? Когда?

— Весной, когда привезли клиента… ну, корифея нашего к ней… к колдовке Жене. Это она его так?!

— Мы думаем, что она, — ответил ему полковник Гущин. — И кто он?

— Я не знаю. Имени тоже не знаю. Он у нее находился в доме, когда мы приехали. Но она при нас его никак не называла.

— Он являлся ее клиентом? Запойным? Как, на ваш взгляд?

— Нет. Трезвее трезвого был. В спортивном костюме, я помню, в кроссовках — короче, по-домашнему одет. И лет ему не больше тридцати. Здесь какой он жуткий… а так-то симпатичный был даже парень. Красавчик-брюнет.

— Вы в прошлый раз заявили, будто вам показалось, что он и Евгения Лаврентьева состоят в отношениях, — напомнил Клавдий.

— Ну да… так мне показалось тогда. Но я мог и ошибаться. — Охранник испуганно взирал на труп. — А руки-то… руки зачем ему она отрезала?! Колдовала, что ли, так? Или пытала его связанного в подвале?!

— Нет, его пытались расчленить уже мертвым, — полковник Гущин глядел на охранника пристально.

«И его, что ли, подозревает?» — подумал Клавдий Мамонтов.

— Актера вы тогда у Евгении дома оставили для лечения? — спросил он.

— Она его в подвал спустила для вытрезвления. А нас попросила уехать. Через несколько дней мы по ее звонку вернулись и клиента забрали. Она его в чувство привела.

— А этот человек, он по-прежнему находился у нее дома?

— Тогда да. Он нам сам открыл ворота.

— Но ваш клиент его тоже видел? Я прав?

— Он в запое находился многодневном! Я же рассказывал вам уже. Ну, потом, как отходняк у него случился, — возможно. Только сейчас он в рехабе курс проходит. Недоступен ни для кого.

— Мы помним. Спасибо вам за помощь. Извините, что потревожили, но сами видите — дела какие, — встрявший снова в диалог Макар благодарил его проникновенно.

А Клавдий Мамонтов попросил его непременно известить их «по-дружески», когда актер покинет рехаб. Его непременно надо было допросить. Затем он сам под руки вывел охранника из прозекторской. Тот еле брел на ватных ногах, шепча: «Ну и служба у вас, ментов, врагу не пожелаешь…»

Морг они покинули лишь в предрассветных сумерках. Вымотались так, что даже не обсуждали пока события.

Клавдий Мамонтов жаждал лишь одного: приехать в дом на озеро, принять горячий душ — ему все казалось, что смрад прозекторской пропитал его насквозь. И рухнуть спать — хотя бы часа на три… По лицам друзей он видел, что их желания схожи.

Они ехали к Макару. Впереди среди деревьев явил себя просвет — Бельское озеро отражало медленно светлеющее рассветное небо.

Как вдруг…

У полковника Гущина резко зазвонил мобильный.

— Алло, Гущин слушает.

— Это я, — прошелестел по громкой связи женский испуганный срывающийся голос. — Ева Лунева. Вы мне защиту обещали… Не отговорка то, правда?

Они онемели. Четыре часа утра. И ненормальная звонит полковнику Гущину!

— Что случилось, Ева? — терпеливо спросил тот.

— Вы узнали насчет мертвого ребенка? Который пропал здесь в апреле? Вся округа только это и обсуждала.

— Узнали. То был несчастный случай.

— Значит, вы слепые, — она всхлипнула. — Я не могу спать… я боюсь… Приезжайте сейчас. Я вам кое-что покажу.

— Куда мы должны приехать? К вам домой? В четыре утра?

— Нет! Не домой! Вы все тогда испортите! — она встревожилась. — Приезжайте на то место, я буду ждать вас опять на обочине. Я вас сама потом проведу через вторую калитку. И покажу вам…

— Что вы нам покажете?

— Вы сами все увидите. Я выхожу из дома прямо сейчас, пока мужа обезболивающим накололи, а мой пасынок Вася и прислуга спят. А то они меня не пустят, запрут, еще и лекарствами накачают, они уже пытались.

— Но лекарства вам помогут! — заверил Гущин. Он говорил с ней уже как с психически больной.

— Я отключусь, а он меня подстережет и убьет… этот выродок, — прошептала Ева. — Спасите, защитите меня от него. Убейте его! Если только возможно — убейте его! Пока еще не поздно.

— Так, ждите нас на дороге на том самом месте, — быстро объявил полковник Гущин. — Мы приедем через четверть часа.

По его встревоженному лицу Клавдий понял — полковник испугался слов сумасшедшей. Чего ей там дома взбредет в голову…

После осмотра логова шаманки, после трупа с отпиленными руками им всем рисовались самые жуткие картины.

Усталость их как рукой сняло.

Клавдию Мамонтову почудилось — их подхватывает мощная грозная волна. И противостоять ей уже невозможно.

И что впереди — гиблый водоворот или камни, о которые можно разбиться?

Гладь Бельского озера, по берегу которого они мчались к дому Зайцева, выглядела как зеркало. Только что оно отражало?

Глава 19

Пограничье

Ева Лунева ждала их на обочине дороги — они увидели ее в свете фар. Настал тот самый предрассветный час, когда ночные тени сосуществуют с алой полоской зари на востоке. Когда тьма рассеивается, оборачиваясь серым туманом, сумерками, когда первые птицы подают голоса в кустах еще робко и неуверенно, страшась чудовищ во мраке, а монстры уходят от света глубже в леса и прячутся под коряги, выкапывают норы, погружаются на дно тихого озера, чтобы ждать жертву в засаде. Чудовища больного разума — так мнилось Клавдию Мамонтову, когда он узрел худую женскую фигуру на опушке леса. Час пограничья ночи и утра, морока и яви, горячечной фантазии, бреда и еще более страшной жестокой реальности.

Они остановились и вышли из машины. Ева, вопреки тому, что по телефону ее голос дрожал от волнения и страха, при встрече выглядела почти нормально. Она оделась весьма тщательно: брюки, темное худи и черная бейсболка, под которую она убрала свои длинные волосы с ранней сединой. Одежда дорогих марок и модные кроссовки. Однако бегающий, неспокойный взгляд Луневой выдавал ее истинное душевное состояние, она словно шарила глазами по лицам и фигурам тех, кого вызвала ночью сама. Для чего вызвала?

— Машину оставьте здесь. Иначе он заметит и поймет, — приказала она.

— Ваш сын? — спросил Макар.

Она глянула на него почти с ненавистью.

— Опять ты за свое, Чайльд Гарольд. Я же сказала — он не мой…

— Но он был вашим сыном все эти годы. — Макар решил, что потакать сумасшедшей неправильный путь в сложившейся ситуации, а то она так и станет трезвонить Гущину ночами. — Мальчишке пятнадцать. Вы все годы с ним жили? Что молчите? — Макар наступал. — Если да, тогда что произошло? С чего вам вдруг взбрело в голову отрицать ваше родство?

— У меня глаза открылись. Ты ведь сам отец семейства. Молись, чтобы у тебя так однажды не произошло с твоими щенками. — Ева Лунева резко отвернулась от Макара. — Да ты и не полицейский ведь… Это они на службе. Я только с вами буду говорить, — она обратилась к полковнику Гущину и Клавдию. — А ваш приятель пусть заткнется.

— Так что случилось, Ева? — терпеливо спросил полковник Гущин. — Видите, мы сразу приехали. Мы готовы вас выслушать. И мы вас защитим. Но у нас вопрос тот же самый — почему вы вдруг через пятнадцать лет решили, что Адам — не ваш сын?

— Мне бы догадаться сразу… Когда я его только родила… Но я глупая была, наивная своенравная девчонка. Мать мне твердила еще тогда: «Ева, Ева, что ты творишь…» Но я мать не слушала. Я никого не слушала, — бормоча, Ева вела их к дому по лесной тропинке. — Он же, выродок, меня во время родов убил. Но я воскресла.

— У вас были тяжелые роды? — спросил полковник Гущин.

— Не просто тяжелые… я его родила, и сразу у меня наступила клиническая смерть. Конечно, я этого не помню, мне потом уже сказали. Вытащили меня врачи с того света. Я считала — ну, здоровье мое такое, натура женская слабая. Но это он меня прикончить пытался.

— У вас началась послеродовая горячка? — спросил Макар, несмотря на то что ему приказали «заткнуться».

Клавдий Мамонтов понял — Макар вспоминает собственную мать, потерявшую разум из-за такой горячки. Несчастье всей их семьи…

— Какая еще горячка? Я пережила клиническую смерть. — Ева вела их в самую чащу. — Я побывала на том свете — пусть и на две минуты, но все же я умерла. А после меня зачем-то вернули сюда. И теперь я знаю зачем — чтобы я открыла всем глаза на отродье… На того, кто в чужой личине… На зверя в облике человеческом. Как открыли глаза мне.

— Вы ведь недавно вышли замуж за Зайцева? — полковник Гущин нащупывал слова так же осторожно, как отводил от лица ветки кустов, через которые они сейчас буквально продирались. — А кто отец Адама?

— С Иваном у нас давний роман, мы встречались с ним много лет, но не оформляли отношения — его жена болела, и он ее не бросал. А насчет молодости моей — девчонкой, еще до встречи с Иваном, я гулять любила. Мать не слушала. Жила своим умом. По глупости считала, что… ну, случайная связь, от которой залетела я, забеременела… Но теперь-то я точно знаю.

— Что вы знаете, Ева?

— Он не от человека рожден. Он в чужой личине.

«Кто бы стал продолжать подобный разговор и в таком ключе дальше?» — подумал Клавдий Мамонтов. Вызвали бы санитаров из психушки. Однако полковник Гущин с безумной беседы не прекращал. И Мамонтов знал почему — его не просто встревожили, его напугали призывы Евы «убить» ее сына Адама. Гущин пытался одновременно и взять ситуацию под контроль, и просчитать ее последствия.

— Что ваш муж обо всем этом говорит? Вы ведь делитесь с ним своими мыслями, страхами? — Гущин задал следующий вопрос.

— Он мне не верил и не верит… а сейчас он занят только собой. Он от рака умирает. — Ева вздохнула горько. — Ни врачи, ни я, ни Вася помочь ему уже не можем. Он оставил меня наедине с отродьем… Не вмешивается в наш поединок, наверное, считает меня больной, психичкой. Я не в обиде на него. Видите, о защите умоляю не мужа, а вас — полицейских. Вы — последняя соломинка, за которую я схватилась. Моя последняя надежда.

— Но что-то ведь стало катализатором, толчком к такой пугающей вас ситуации? Ева, скажите мне правду, — Гущин вещал проникновенно — впереди среди деревьев показалась медная крыша дома Зайцевых.

— Как только он появился у нас в доме, как только он к нам переехал, он почти сразу решил разделаться со мной и с мужем. Мужа рак пожирает, а меня он… выродок хотел убить.

— Как он вас хотел убить?

— Прокрался ко мне ночью в спальню, — Ева остановилась, вглядываясь в свой дом, где ее бедная безумная душа не ведала покоя. — Хорошо, что я проснулась. Меня как в сердце ударило — вставай, спасай себя! А то бы он мне спящей размозжил голову — бах! И мозги по подушке.

Клавдий Мамонтов ощутил знакомый холодок внутри — размозжил голову… Женщине на кухне и ее сестре в саду тоже сначала размозжили головы, а уж потом…

— Чем он вас хотел ударить по голове? — спросил он Еву.

— Тяжелым совком для золы… совок для камина нашего. Он прокрался ко мне в спальню. Приволок на совке двух жаб.

— Жаб? — встрял Макар.

— Да, Чайльд Гарольд, да! Мне Вася сказал, он и твоим дочкам жабу преподнес. Это такой знак у него. Метка выбора. Где он — там и разная нечисть земная — жабы, мухи, черви, пауки, бешеные собаки… Почитай, почитай на досуге — интернет полон легенд о слугах тьмы.

— Вы хотите сказать, что Адам — порождение тьмы? — спросил Макар.

Ева смотрела на него — взгляд застывший.

— Сын дьявола? Раз не ваш… не сын человека? Отродье дьявола?

Ева не ответила Макару. Вцепилась в рукав пиджака полковника Гущина и повлекла его за собой.

Кусты. Забор дома Зайцевых. Узкая калитка — не та, через которую впускал их Василий Зайцев, а другая — со стороны леса. Ева открыла ее без скрипа, и они проскользнули на участок.

— Тихо, теперь все заткнитесь, — прошипела Ева. — Стойте здесь и смотрите. Все сами сейчас увидите.

Они затаились в кустах сирени в нескольких метрах от темного тихого дома. Все в доме спали. Прямо над коньком медной крыши висела в небе бледная утренняя луна. А первые блики розовой зари играли на позеленевшей меди, плодя пятна и тени…

На втором этаже бесшумно распахнулось окно.

Клавдий Мамонтов увидел сначала светловолосую голову, затем плечи, торс — Адам по пояс вылез из окна. На нем — то самое черное худи, как и в их первую встречу у придорожного рынка. В руках он держал кроссовки. Он вылез наружу. Встал на крышу застекленной веранды. Затем он пружинисто, словно зверь, вспрыгнул прямо на медную крышу дома, на самый ее гребень.

Балансируя с кроссовками в руках, он медленно двинулся по гребню крыши в их сторону. Он шел, словно канатоходец по канату.

— Да он у вас лунатик! — ахнул полковник Гущин.

Ева остервенело ударила его по руке. Лицо ее исказила гримаса ужаса и…

— Тихххо ты, дурак, — прошипела она. — Он тебя уссслышшшит.

Никто с полицией так не говорит и не ведет себя, когда просит о помощи, — только безумцы.

Клавдий Мамонтов следил за подростком — нет, не лунатик он, не сомнамбула, движения его рассчитаны, изящны и осторожны. Ловкость и проворство, недюжинная, недетская сила.

Адам достиг края гребня, он остановился, сунул кроссовки в карман худи на животе, не боясь испачкаться, сгруппировался и… прыгнул на растущее довольно далеко от дома по ту сторону забора дерево — старую березу. Он ухватился за корявый сук, раскачиваясь как черная большая обезьяна. А затем спрыгнул на землю.

— Бегите за ним! Ноги в руке, вы оба, — приказала Ева Макару и Клавдию. — Сами убедитесь!

Гущин кивнул — давайте. Раз уж взялись потакать сумасшедшей, надо идти до конца. Клавдий и Макар выбежали из калитки. На какую-то долю секунды им показалось, что они видят среди деревьев темный силуэт и светловолосую голову Адама. Они ринулись в чащу.

Но уже через пять минут поняли, что преследуют призрак. Сумрачный утренний лес был тих и пуст. Адам опередил их.

Они вернулись к калитке. Ева и полковник Гущин стояли снаружи.

— Куда он побежал? — спросил Гущин.

— Мы его не догнали. Потеряли в лесу, — признался Клавдий Мамонтов.

Ева криво, недобро усмехнулась.

— Кто бы сомневался, — процедила она. — Куда вам с ним тягаться! Но вы же сами видели сейчас.

— Мальчишка тайком ушел из дома, — ответил Макар. — Многие в его возрасте так поступают. Тяга к свободе и приключениям.

— А вам самой известно, куда он направился? — спросил полковник Гущин Еву.

Клавдий Мамонтов решил — Гущин вспомнил рынок и алабаев, драку мигрантов…

— Я хотела, чтобы вы сами выяснили. Он уходит из дома почти каждую ночь — как только снег растаял. У него где-то тайное логово. — Ева затравленно оглядывалась по сторонам, словно не верила, что ее сын ушел далеко, а не караулит ее в кустах.

— Логово?

— В лесу или на островах на озере. Острова в камышах.

Клавдий Мамонтов кивнул: есть маленькие острова — плавни в заливе.

— Там он их и держит, — шепнула Ева со страхом.

— Кого? — полковник Гущин все больше мрачнел, глядя на нее.

— Ну, вы же узнали о пропавшей девочке, которую потом нашли мертвой в яме. Все об этом здесь говорили.

— Местная полиция не нашла доказательств убийства. Никаких доказательств, Ева. Несчастный случай. А вы что же… вы обвиняете Адама в убийстве ребенка?

— Если бы догнали сейчас, узнали местонахождение его логова, сами бы убедились. — Она нервно провела по лицу рукой, словно смахивая невидимую паутину. — Там и другие наверняка, а может, их кости. Что он там с ними творит, выродок… Терзает, кровь пьет… Если что — он и твоих детей, Чайльд Гарольд, в логово свое сначала притащит.

— В Бронницах другие дети не пропадали, — ответил безумной Еве Клавдий Мамонтов. — Один случай всего в Непряхино в апреле.

— Тот, о котором все узнали. А сколько неизвестных случаев? А дети нелегальных торговцев с рынка? Думаете, таджики в полицию о пропаже заявят? Они сами без регистрации здесь, на птичьих правах. У них в семьях по пять-семь детей.

Ева Лунева говорила вполне разумно — даже рассудительно, убедительно.

— Вы не могли бы дать мне телефон вашей матери — бабушки Адама, пусть она и не бабушка по-вашему… мне хотелось бы у нее кое-что уточнить, — спокойно и терпеливо попросил полковник Гущин.

— Моя мать умерла в октябре. Я не знаю — он ли ее прикончил, отродье… По крайней мере, мать моя была единственным человеком, с которым он считался. О любви и приязни речи, конечно, не шло. Но он жил у нее с детства.

— Значит, Адам все эти годы воспитывался бабушкой? — уточнил Гущин. — Где он жил до того, как переехал сюда к вам? Где учился?

— Жил в нашей московской квартире. Мать была директором гимназии на Ленинском проспекте. Он учился там до ее смерти.

«Ну, хоть какая-то конкретная информация», — обрадовался Клавдий Мамонтов и спросил номер гимназии. Ева равнодушно назвала.

— Ладно, разберемся, у вас мобильный с собой? — спросил полковник Гущин. — Дайте мне контакты вашего… мужа бы попросил, но он болен. Дайте мне телефон вашего пасынка Василия.

— Зачем он вам? — Ева с подозрением уставилась на него. Лицо ее менялось постоянно — гримасы, гримасы…

— Я попробую повлиять на вашего пасынка, чтобы… он прислушивался к вашим опасениям и доводам.

Ева достала дорогой мобильный и продиктовала номер Василия Зайцева. А затем и умирающего мужа — опять с полным равнодушием.

— Я переговорю с вашими родными и постараюсь их… убедить, чтобы они проявили понимание в отношении вас, — заверил ее полковник Гущин. — А вы обещайте мне, что сами ничего не станете предпринимать в отношении Адама. Никаких опрометчивых непоправимых шагов.

— Даже защищаться от него мне нельзя?!

— Ева, я пекусь о вашей безопасности. Вы сами одна не справитесь. Поэтому если что-то случится, то… Ева, вы должны проявлять благоразумие и максимальную осторожность. Мне звоните в любое время. Мы сразу снова приедем. Договорились?

— Но вы мне верите? — истово спросила Ева. — Вы теперь верите мне?!

Полковник Гущин кивнул.

Они оставили ее у калитки. Она скользнула на участок как тень. Дошли в молчании до внедорожника. Гущин вытирал рукой взмокшее от пота лицо. При быстрой ходьбе он все еще задыхался.

— Мало нам трупов накидали, так еще новая беда с мальчишкой и его мамашей, — объявил он, тяжело переводя дух. — Что у них в доме творится? Парень — слова нет, странный. А она с приветом. Но из того, что мы видели и раньше и сейчас, никаких выводов сделать нельзя. И вмешаться в ситуацию как полицейские в рамках закона мы не можем пока. Ни мать не изолируешь, ни парня. А она утверждает, что он ее пытался убить.

— Голову ей совком для камина размозжить хотел, — заметил Макар. — Клава, Федор Матвеевич, я как это услышал… такие ассоциации сразу возникли с нашими покойницами… Но у нас же труп еще неизвестного полурасчлененный!

— Ева призывала нас убить Адама, своего сына, — продолжал Гущин. — Что ей в голову больную стукнет, а? Как они с психозом ее справляются?

— Она не просто психует, Федор Матвеевич, она его полностью отторгает. Она его панически боится и ненавидит. Вы видели ее глаза, когда она о нем говорила? — спросил Макар. — Она его обвиняет в похищениях и убийствах детей. И в том, что он… создание потустороннее… Есть такой в психиатрии синдром… я забыл его название. Надо почитать, я вспомню.

— Так, спать нам сегодня уже не суждено. Смиритесь с этим, — констатировал Гущин. — Экспертиза ДНК неизвестного и ДНК крови из дома Евгении Лаврентьевой будет готова во второй половине дня. Без нее мы пока никуда не можем двинуться. Поэтому займемся с утра другим.

— Чем? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Мне нужна информация о семействе Зайцевых. Непредвзятая. Независимая. Поэтому мы сейчас дома перекусим, приведем себя в порядок и к началу девятого отправимся в Москву в гимназию, где Адам учился, а его бабка работала директрисой. Пусть учителя нам о них расскажут. Может, и о матери тоже, о Еве… Я наведу справки о мебельной фабрике Зайцева. Мы и туда наведаемся со временем. Клавдий, а ты чуть позже позвонишь Василию Зайцеву и вызовешь его в Бронницкий УВД — определимся с этим на обратном пути из Москвы. Не с отцом умирающим, так с их старшим надо побеседовать, послушать, что он нам скажет о домашних делах.

— Вы боитесь, что и у Зайцевых произойдет убийство, Федор Матвеевич? — прямо спросил Макар.

Полковник Гущин лишь мрачно на него глянул.

Глава 20

Гимназия

Дома у Макара все спали, горничная Маша хотела было встать — приготовить ранний завтрак, но Макар отослал ее — спи, обойдемся тем, что в холодильнике, а яичницу я сам пожарю. И он соорудил яичницу из двенадцати яиц с беконом, сварил кофе, пока полковник Гущин и Клавдий Мамонтов приводили себя в порядок и мылись в душе. То ли сказались тяжелый, полный тревог день и бессонная страшная ночь, то ли природа свое взяла, но Гущин за завтраком не привередничал и ел нормально, позабыв хотя бы на короткое время о своей строгой диете.

В Москву в гимназию на Ленинском проспекте (Клавдий Мамонтов нашел адрес в интернете) отправились сытые, умытые и по пробкам.

— Федор Матвеевич, информация, которую вы хотите получить в гимназии о семье Адама и о нем самом, сможет как-то повлиять на ситуацию в их доме? — спросил он осторожно.

— Я не знаю, Макар, — честно признался Гущин. — Но что-то надо делать, просто так мы не можем бросить все на самотек. Да, мы сейчас заняты убийствами, и работы невпроворот… но нам надо постараться и здесь как-то суметь предотвратить худшее.

— Я понимаю, только что мы можем? Заметили, сколько убийств детей в последнее время и самоубийств целых семей? И, что самое ужасное, убивают родители детей не из злобы, но, что меня просто пугает, — из желания спасти их, уберечь от зла — настолько будущее призрачно, что страшно детей оставить, когда самим взрослым жить невмоготу. Что этому противопоставить? Какие слова найти, какие поступки совершить?

— Но мы как раз столкнулись с проявлением внутрисемейной ненависти, Макар, — ответил полковник Гущин. — Корни ее мне пока неясны. Я хотел бы до них докопаться.

Гимназия, в которой раньше учился Адам, располагалась на юго-западе Москвы, в конце Ленинского проспекта. От нее до холостяцкой квартиры полковника Гущина, приобретенной им после развода с женой, было рукой подать. Но Гущин окрестностей своей новой квартиры не знал. И гимназию видел впервые, а она оказалась престижной, уважаемой, хоть и не элитной, но с давними академическими традициями.

Учителя им не обрадовались. Клавдий Мамонтов отметил — и раньше полицию не жаловали, а теперь визит любых «силовиков» у гражданских лиц вызывает не просто настороженность и беспокойство, но полное отчуждение.

— У правоохранительных органов к нашей гимназии какие-то претензии? Что-то с нашими учениками? — сухо осведомился директор гимназии — молодой интеллигент в дешевом костюме и очках без оправы, изучив их удостоверения.

— Мы приехали побеседовать о вашем бывшем ученике Адаме Луневе, — ответил полковник Гущин. — Мы выяснили, что он учился здесь до переезда к родителям в Бронницы. И что его бабушка работала директором вашей гимназии.

— Анастасия Викторовна? Да, она проработала в системе образования всю свою жизнь, я сам у нее учился когда-то, — ответил директор. — Четверть века она возглавляла школу. Сделала ее такой, какая она сейчас, — наши ученики поступают в лучшие учебные заведения. Раньше ездили на языковые стажировки за рубеж — у нас с первого класса преподают французский и английский. Анастасия Викторовна преподавала биологию. Адам… конечно, мы его все помним… делал большие успехи по всем предметам. В биологии и химии особенно.

— Он проживал с бабушкой? — уточнил Клавдий Мамонтов.

— Она его воспитывала с раннего детства.

— А его мать, Ева Лунева? Вы ее знаете?

— Я несколько раз ее видел — в школу она приходила и на юбилее Анастасии Викторовны присутствовала. Она мало занималась сыном. В юности сдала его с рук, ей все некогда было — она строила карьеру. Она успешный предприниматель, занималась мебельным бизнесом, дизайном интерьеров. Затем возглавила крупное мебельное производство своего мужа. Они состоятельная пара.

Клавдий Мамонтов слушал и ушам не верил — Ева? Безумная, призывающая убить своего сына, объявленного ею «отродьем», — успешный предприниматель, глава производства?!

— Что случилось с вашим директором? — спросил полковник Гущин.

— Анастасия Викторовна работала до последнего дня. У нее произошел инсульт. К нам явилась проверка, сейчас же всех проверяют. Видимо, она кого-то уже не устраивала как директор — ее хотели сместить и придирались. Все вместе сказалось: нервы, возраст, тревога… Простите, я не против проверок, инспекций, я за то, чтобы людей ими не гнобить, не уничтожать морально. — Директор глянул на них. — Вы, полиция, конечно, доложите руководству теперь, что я…

— Почему вы считаете, что мы напишем на вас донос? — сухо спросил Гущин. — Мы просто разговариваем. По-человечески.

— А, ну, если по-человечески, а вы еще в состоянии так разговаривать? — Молодой директор смотрел на них с вызовом. — Анастасия Викторовна почувствовала себя плохо еще в кабинете. Она позвонила Адаму, и он зашел к ней. Он хотел вызвать ей «Скорую», и наши коллеги настаивали. Но она сказала, что они с внуком пойдут домой, что ей уже лучше. Они шли по улице, и она упала. Адам не смог ничего сделать. Она умерла у него на руках.

Гущин помолчал. Они все примолкли.

— Как вы бы охарактеризовали мальчика? Вы ему что преподавали? — спросил он после паузы.

— Английский. Он очень способный ученик. Он успевал по всем предметам. Хотя прикладывал не так много усилий. Ему легко давалось все. Влияние Анастасии Викторовны, она воспитывала и учила его не только в школе, но и дома.

— А по натуре какой он?

— Очень сложный. Слишком сложный для своего возраста. Видите ли — он долгие годы был здесь в гимназии негласно на привилегированном положении: внук директора, любимчик бабушкин, понимаете, что это такое для детского сознания? Всегда свысока со сверстниками. Он с детства ко всему подходил со своей меркой. Он не такой, как другие, он особенный. Анастасия Викторовна его обожала и… мы, учительский коллектив, даже если и видели какие-то перекосы в его поведении, мы не вмешивались.

— Не хотели конфликтовать с директором? — спросил Макар.

Директор повернулся к нему и смерил его взглядом.

— В нашем коллективе учителей нет лизоблюдов и подхалимов. Просто Анастасию Викторовну все безгранично уважали.

— Какие у него были перекосы? — спросил полковник Гущин.

— Иногда он дрался со старшеклассниками. Пару раз очень серьезно — до крови. Доказывал им что-то. Мы так и не дознались. Со сверстниками держался снисходительного тона. Некоторых прессовал. Предпочитал общаться с младшеклассниками. Их он завораживал.

— Чем завораживал? — вмешался Макар. Видно, вспомнил своих «принцесс». Лидочку!

— Рассказывал им что-то. Они скрывали. Но очень, очень им интересовались. Не подумайте — не что-то гнусное, развратное… Нет, у него просто дар околдовывать маленький детский ум собой и своими выдумками, неуемной фантазией. Своей харизмой.

— Конкретнее сказать не можете? — Полковник Гущин добивался ясности.

— Конкретнее бы вам сказала его бабушка, наш директор. Она знала его лучше всех. Мы делегировали ей его воспитание. Вы должны нас понять.

— Что произошло после ее смерти? — спросил Гущин.

— За Адамом сразу приехала его мать. Пришла ко мне — я тогда еще был завучем. Сказала, что забирает сына к себе в Бронницы, где она живет и работает. Он станет учиться в местной школе.

— Он сейчас отправлен на домашнее обучение. Вы не могли бы предположить почему?

— Может, ему скучно в бронницкой школе на уроках после нашей гимназии? — вздохнул директор. — Простая сельская школа не для него. Он и терпеть не станет, начнет насмехаться, конфликтовать, показывать собственное «я»… Такой уж у него характер. Он очень сожалел, что уходит от нас… Что мать его забирает… Он горевал, места себе не находил. Даже слезы у него…

— Слезы?

— Я с ним беседовал перед тем, как он покинул гимназию, соболезновал о бабушке, желал ему успехов на новом месте. А он ответил, что не хочет ничего на новом месте. Он просил меня — нельзя ли ему остаться здесь учиться вопреки желанию матери? Я сказал: «Это невозможно, Адам». И он… не заплакал, нет, конечно, он же парень взрослый… Но слезы на глаза навернулись. И злость. Злые слезы обреченности.

— То есть Адам и раньше с матерью не ладил? — уточнил полковник Гущин.

— Анастасия Викторовна сама с дочерью не ладила. Она не отпускала мальчика от себя — не то чтобы не разрешала дочери с ним видеться, но… Я как-то спросил ее, давно, Адам тогда учился в шестом классе… Она ответила: мол, Ева должна повзрослеть, разобраться сама с собой. Она ведь в юности принадлежала к секте.

— Принадлежала к секте? — спросил полковник Гущин удивленно. — Какой?

— Не знаю. Это было очень давно — еще до рождения Адама, когда она сама училась в институте. Она сбежала из дома тогда, бросила учебу и жила в секте. Кстати, тоже в Подмосковье где-то. Какие-то темные безумные фанатики, их чуть ли не штурмом полиция брала. Анастасия Викторовна об этом с нами не говорила, но слухи ползли… Затем времена изменились. Сколько лет прошло с тех пор… С точки зрения бытовых вещей — мальчику, естественно, лучше жить с матерью и отчимом. В хорошем доме, в достатке. А можно встречный вопрос вам?

— Задавайте, конечно, — полковник Гущин кивнул.

— Что не так с Адамом сейчас? Почему он полицию интересует?

— У них дома очень сложная ситуация, — честно ответил полковник Гущин. — Взрывоопасная. Его мать утверждает, что он пытался ее убить. Она живет в страхе перед ним и… она неадекватна.

— Он мне в нашу последнюю встречу заявил, что мать рушит ему жизнь. Отбирает все, чем он дорожил. Он не понимал, почему он не мог один остаться в Москве и жить в их квартире. Я потом слышал — ее муж, отчим Адама, их старую квартиру продал, то ли долги гасил, то ли фабрику свою спасал. Короче, у мальчика теперь нет бабушкиного наследства. А его мать… конечно, это поразительные заявления… я не ожидал такого.

— Спасибо за информацию, примем к сведению ваши слова, — поблагодарил директора гимназии полковник Гущин.

Глава 21

Оперативный конвейер

В этот день они переделали еще массу дел и вроде бы ни на шаг не продвинулись вперед — так в тот момент представлялось Клавдию Мамонтову: нескончаемый конвейер оперативных поручений, ответов на запросы и… обломов, разочарований. Но впоследствии он оценивал тот самый день совершенно иначе: очень важный, знаковый. Хотя знаки пока оставались тайными, скрытыми, они не могли их должным образом истолковать. Потребовалось время, чтобы понять — как все-таки много полезного они узнали в тот суетливый день, вроде бы вызывавший глухую головную боль и раздражение своей бесплодностью.

Из гимназии они заехали на квартиру полковника Гущина — он намеревался забрать кое-какие вещи, одежду: его пребывание в Бронницах в доме Макара в связи с неопределенностью ситуации по убийствам затягивалось. Клавдия Мамонтова поражала квартира Гущина — вроде жил он в ней несколько лет, а все там словно с новоселья или после недавнего ремонта. Гущин дома фактически лишь ночевал, к тому же отсутствовал месяцами, когда лежал в госпитале, лечился на реабилитации, опять лежал в госпитале после ранения и затем, взяв отпуск, долго жил у Макара в доме на озере, восстанавливался и отдыхал. Из дорогих вещей в холостяцкой квартире — одна навороченная кофеварка.

На обратном пути он позвонил в Чугуногорск начальнику УВД и, не слушая его возражений, отменил распоряжение следователя о переводе Алексея Лаврентьева в следственный изолятор.

Затем позвонил сотрудникам полиции в Жуковский — оказывается, еще вчера поздно вечером он их озадачил повторным допросом жены Лаврентьева Дарьи и проверкой ее алиби на момент убийства шаманки. Новости не обрадовали — Дарья встретила полицейских в квартире, которую они с мужем снимали, и что-то бормотала невразумительное — мол, весь день занималась составлением и рассылкой по электронной почте резюме в поисках новой работы. Вспомнила, что днем около трех ей звонил адвокат мужа, назначенный «от государства», потому что у них нет средств нанять защитника за деньги. Полицейские перепроверили — адвокат звонок и разговор подтвердил, однако…

— Никакое это не алиби, — констатировал полковник Гущин. — Девица откуда угодно могла с адвокатом по телефону разговаривать, хоть из дома Евгении Лаврентьевой, прикончив ее зверски. Единственное ее косвенное опосредованное алиби — это…

— Труп неизвестного, которого расчленяли в ванной и закопали в саду, — закончил за него Макар. — Убийство номер три, которое пока никак не вписывается в картину убийств из корыстных побуждений, из-за дележки квартиры и создания Алексею Лаврентьеву его женой алиби на момент ареста.

В Чугуногорске полковник Гущин сразу распорядился привести Алексея Лаврентьева в свободный кабинет, который занял сам — ни начальника полиции, ни следователя он туда не пустил. Зато Клавдий и Макар присутствовали, игнорируя злые взгляды чугуногорского начальства.

— Надумал признаваться в убийстве матери? Созрел для явки с повинной? — рассеянно осведомился полковник Гущин, когда конвой привел парня и по приказу Гущина снял с него наручники.

— Я вам своим здоровьем клянусь, я ее не убивал! Все было так, как я вам сказал, — я ее нашел уже мертвой. И кастрюльку с плиты я не сбрасывал… да что же мне никто не верит-то?! — Алексей Лаврентьев смотрел на Гущина, на Клавдия и Макара почти с мольбой.

— Я верю тебе. И не потому, что ты меня словами и клятвами убедил, — ответил Гущин. — А потому что тетку твою убили, когда ты в камере обретался.

— Тетю Женю?!

— Да, тетю Женю.

— КТО?!

Алексей Лаврентьев выглядел потрясенным.

— У тебя-то самого какие соображения? Кто так жестоко на вашу семью ополчился? — спросил Гущин.

— Я не знаю, — прошелестел парень. Он выглядел крайне испуганным.

— Когда ты с теткой последний раз виделся?

— Давно. Я семейные связи… не то чтобы оборвал, но… Я не хотел и с ней общаться.

— Она всегда от запоя людей лечила с помощью разных языческих практик? Или чем-то другим занималась? — спросил Макар.

— Ее муж без копейки оставил, разорился, долги по бизнесу наплодил. Ферма уплыла за долги. Надо было либо дом продавать, либо чем-то зарабатывать. Она в продавщицы хотела, а потом вспомнила про свое хобби — в молодости она интересовалась всякими такими делами — паранормальными, эзотерикой, лечебными практиками. И они путешествовали с мужем. Где только не бывали. Не от хорошей жизни она стала алкашей лечить. Но все доход, и приличный. Она хорошо зарабатывала, но ей всегда мало денег. Она жадная… то есть была… При муже, когда он фермой владел и молокозаводом, они широко жили, богато. Она привыкла в молодости к гламуру, клубам, развлечениям, всегда ведь тяжко отвыкать от богатства.

— С мужчинами она встречалась? Сожительствовала? — спросил полковник Гущин.

— Были у нее время от времени мужики, но… возраст ее и внешность… Она ж толстуха, разнесло ее. Она себе мужиков за деньги покупала. Я как-то с матерью их разговор подслушал. Мать ей: «Чего ты, на фиг они тебе, альфонсы, транжиры…» А тетя Женя: «Молчи, у тебя пиво — одна радость, а мне постель нужна, у меня плоть требует».

— Кто у нее в последнее время был? Альфонс? С кем она жила?

— Я не знаю. Я ж говорю — не общался я с ней.

— Не ври.

— Я не вру вам!

— Я тебя отпущу домой, — пообещал ему Гущин. — Ты мне как подозреваемый неинтересен стал. Только правду всю выкладывай. Колись.

— Ну, мы виделись с ней зимой, в феврале… она вмешалась в нашу с матерью ссору из-за квартиры. Хотела посредничать — мол, надо прийти к компромиссу.

— Где вы встречались?

— Она к нам приехала в Жуковский сама. Наряженная такая, накрашенная.

— Она машину водит? У нее ни гаража, ни тачки нет дома. На чем она приехала? На такси?

— Нет, ее кто-то привез.

— Кто?

— Я не знаю, может, кто-то из клиентов. Отблагодарил ее так. Он с ней к нам не поднялся.

— А какая машина?

— Черная, марку я не знаю, я из окна мельком видел.

— И чего у вас было?

— Да ничего, поговорили недолго. Она матери позвонила. Но мать насчет продажи квартиры со мной все равно отказалась разговаривать. Ну и все. Она надела шубу норковую и… была такова. Даша ее пошла провожать на улицу, она, видно, и с ней хотела без меня говорить — чтобы жена на меня повлияла насчет жилищного компромисса.

— А жена вам не рассказала суть разговора?

— Рассказала — мол, хитрая баба твоя тетка, осторожнее с ней. Они с Дашей не поладили. Та над ее внешностью, лишним весом всегда потом в разговоре со мной издевалась.

— Будешь дома сидеть — тихо под веником, — объявил ему полковник Гущин. — Не знаю, чего с вашей семейкой творится, но мать и тетка твои мертвы. Осознай это. И если что — ты следующий на очереди.

— Я? Но за что? Почему? — Алексей Лаврентьев снова испугался.

— Пораскинь мозгами на свободе. Может, еще что вспомнишь — позвони мне. — Полковник Гущин дал парню визитку. — Клавдий, проводи его на улицу, чтобы наши чугуногорские коллеги самодеятельность ненужную на почве конфронтации не развели. Скажешь им — я его выпускаю под свою ответственность. Тюрьмы у нас и так переполнены.

После подобного самоуправства полковника Гущина его отношения с начальником Чугуногорского УВД накалились до предела. Гущин объявил, что они переезжают в Бронницкий УВД, где у него теперь образуется личный оперативный штаб по раскрытию тройного убийства.

Клавдий Мамонтов после того, как вывел Лаврентьева за ворота УВД, помня о просьбе Гущина, сразу позвонил Василию Зайцеву. И сказал, что они вызывают его на официальную беседу в полицейское управление Бронниц.

— Когда? — опешил Зайцев.

— Через полтора часа приезжайте.

— Но я… я не могу… у нас сейчас мероприятие… конференция для молодежи… социальные лифты в новых условиях…

— Да черт с ней, с конференцией, и социальными лифтами, — в манере Гущина бесстрастно оборвал его Клавдий Мамонтов. — Вы поняли, кто вас вызывает? Полиция Московской области.

— Я так и знал, что визитом к нам дело не кончится, — вздохнул Василий Зайцев. — Хорошо, я все брошу и приеду.

Экспертиза ДНК крови, которую так ждал полковник Гущин, задерживалась. Но по дороге в Бронницкий УВД ему на электронную почту неожиданно быстро сбросили результаты «пробивки» телефонных номеров сестер Лаврентьевых с комментариями и результатами проверок. Гущин попросил Макара сесть за руль внедорожника. А Клавдия, как спеца в расшифровках, — заняться итогами пробивки.

Клавдий Мамонтов устроился рядом с полковником на заднем сиденье и начал изучать сведения по номерам, сравнивая с теми, которые они уже получили ранее.

— Негусто информации, Федор Матвеевич, — объявил он какое-то время спустя. — Макар прав был — переговоры в мессенджерах и чатах нам недоступны. Сами взгляните — и у Анны Лаврентьевой, и у Евгении в перечне пробивки номеров крайне мало звонков друг от друга. Но они же общались, разговаривали — Евгения сама нам подтвердила. И сын тоже. А звонков кот наплакал. Значит, сестры между собой использовали мессенджер, какой-то канал.

— А что есть-то?

— У Евгении есть звонки от охранника актера и ее ответные ему, — перечислял Клавдий Мамонтов, сравнивая новые номера с уже имевшимися у них. — У Анны — звонки на склад, где она работала. В «отделе К» установили и проверили их. У Анны входящие в день убийства — с номера ее сына. Он нам сам их показывал на своем мобильном.

— Но пробивка за три месяца — с марта!

— Много неизвестных номеров. Некоторые повторяются и отправлены были в спам или заблокированы — реклама или мошенники — основная масса. Есть один повторяющийся номер телефона в марте — как раз перед праздником. В спам как реклама не отправлен, потому что Евгения по нему тоже звонила. Наши проверили его — перезвонили сами.

— И чей номер оказался?

— Загородный ресторан «Лесное», — ответил Клавдий Мамонтов. — Прежде известное здесь место — ресторан и отель.

— Сам там бывал?

— Не довелось. Но перезванивалась Евгения с «Лесным» накануне праздника Восьмое марта.

Полковник Гущин кивнул задумчиво.

— С одной стороны, ничего удивительного, что тетки предпочитали общаться в мессенджерах бесплатно, не тратить деньги на обычные телефонные звонки, — заметил он. — Все сейчас так делают. С другой стороны — столь небольшое количество респондентов за три месяца с марта… Точно, все общение ушло в интернет. И между собой, и, возможно, с убийцей — раз его так беспокоили их мобильные, которые он похитил… Ладно, и в «Лесное» заедем. Все концы надо проверить.

Макар, руливший внедорожником и слушавший Клавдия очень внимательно, остановился возле здания Бронницкого УВД.

— Федор Матвеевич, а я вспомнил название психопатологического расстройства, когда человек убежден, что кто-то из его родных, как в случае с Евой Луневой, заменен его зловещим двойником, — сообщил он скромно. — Синдром Капгра. А вон и Василий Зайцев нарисовался — он нас ждет на улице. Ему, видно, в дежурке сказали, что мы еще не прибыли.

Глава 22

Синдром Капгра

— Синдром Капгра назван в честь французского психиатра, впервые его описавшего и изучившего на примере одной больной, — продолжал Макар, когда они припарковались на служебной стоянке УВД. — Больная уверяла, что ее муж заменен зловещим двойником, что он вообще не ее муж, а пришелец из ада. Она запиралась в спальне, отказывалась с ним спать. Напала на полицейского, который пришел к ним, чтобы силой отвезти ее в клинику для душевнобольных на обследование. Она отняла у полицейского пистолет — его ранила, а мужа застрелила.

Полковник Гущин лишь мрачно хмыкнул — та еще перспектива у нас…

С Василием Зайцевым он поздоровался вежливо и предложил поговорить не в кабинете, а на свежем воздухе — они двинулись прочь от отдела к городскому парку, к набережной Бельского озера.

Клавдий Мамонтов разглядывал Зайцева — тот явно с какого-то официального мероприятия явился, облачен в деловой синий костюм, при галстуке — этакий молодой современный деляга. Но выглядит неважно: встревожен, на помятом лице следы усталости и еще какое-то почти отчаянное выражение, что бывает лишь в юности при невзгодах, выпавших нежданно-негаданно.

— Я решил с вами встретиться и серьезно поговорить, Василий, как с главной опорой семьи, потому что отца вашего больше не хочу беспокоить, — полковник Гущин глянул на парня. — Что у вас дома происходит, а?

— Хаос, беда у нас, — ответил Василий Зайцев. Если в первую их встречу в тоне его сквозило раздражение, то сейчас лишь печаль, боль и усталость. — Ева и до вас уже добралась. Я видел, как вы утром пришли на участок тайком, она вас привела. Что я вам могу ответить? Вы же сами все видели — как мы теперь живем.

— Мы ничего такого не видели, — заметил Гущин. — Ваша мачеха мне позвонила в истерике, вызвала нас. А младший ваш спозаранку гулять отправился, вылез через окно. Дело молодое. Но как Ева все это истолковала… Откровенно сказать, меня ее слова пугают.

— Она твердит, что Адька не ее сын, что он подменыш, — Василий Зайцев кивнул. — Никак ее не переубедишь.

— Синдром Капгра, — блеснул ученостью Макар. — Доктору, психиатру вы ее показывали?

— Попробуй ее отправь к психиатру — она глаза тому, кто попытается, выцарапает, — ответил Василий Зайцев мрачно. Его ничем не примечательное лицо стало серым. — Она агрессивно отторгает любую помощь. Любые советы. Отец пытался с ней совладать сначала, но теперь отступился. Он умирает… Он совсем отдалился от нас, он просто не в силах, понимаете? А я… что я могу? Я для Евы не авторитет, пасынок.

— Как, когда у нее начался подобный психоз? — спросил полковник Гущин.

— Отец с врачом консультировался — тот грешит на ковид, на его последствия для психики. Ева осенью болела тяжело. Мы все переболели. И я, и Адька. Он только переехал к нам из Москвы — его бабушка умерла скоропостижно.

— Я знаю, — полковник Гущин кивнул. — Они всегда конфликтовали?

— Я не знаю, как они общались раньше. Может, нормально, как люди? У отца с Евой роман начался восемь лет назад, мама моя тогда еще была жива. Но болела сильно… тоже рак… Она долго лечилась, отец делал все возможное. Вот говорят — рак не заразен. А у меня оба родителя заболели… Я к Еве никаких претензий не могу предъявить — она вела себя всегда с нашей семьей достойно, будучи любовницей отца.

— А где они познакомились, вы знаете? — спросил парня Клавдий Мамонтов.

— На какой-то бизнес-выставке. Ева тогда работала в салоне кухонь, разрабатывала индивидуальные проекты для загородных домов. Отец впечатлился ее достижениями и пригласил менеджером на наше производство в Бронницы. Она согласилась, вроде бы ради высокой зарплаты, на самом деле на отца уже глаз положила. Они начали встречаться. Ева столько сделала для отца полезного, так производство мебели отладила, организовала, что отец ей полностью стал доверять. Но в дом она к нам не лезла, пока мама была жива. Ну а потом мама умерла, и Ева поселилась у нас, а затем они с папой зарегистрировали брак. Я в институте учился, не вникал в их отношения.

— Но она была нормальной? — осторожно спросил Клавдий Мамонтов.

— Абсолютно нормальной. Разве бы на сумасшедшей папа женился? — воскликнул взволнованно Василий Зайцев. — Она фактически стала руководить фабриками, когда у отца обнаружили рак и он подолгу лежал в клиниках. Через все он прошел, ничего не помогло, только хуже становилось ему. Они оба находились в диком стрессе. Возможно, и это на Еве сказалось. А потом еще смерть ее матери… Адька переехал к нам. Он бесился из-за того, что она забрала его из Москвы, из престижной школы, что бабкину квартиру продала — у нас бизнес чуть не рухнул. Все вместе навалилось в один момент.

— Вы с Адамом как общаетесь? — спросил полковник Гущин. — В прошлую нашу встречу вы его при отце от нас защищали.

— Ему пятнадцать лет всего! Я сам был не подарок в его возрасте. Он, конечно, очень эгоистичный и избалованный бабкой. Но он еще может измениться. У него все впереди. А Ева его калечит своим психозом. Он назло ей делает многие вещи. Гадости. Он не может ей простить, что она отняла у него Москву, ту прежнюю жизнь, и мстит. Я с ним пытался говорить — прекрати, она больная… Но он не считает ее больной, понимаете? Он считает ее просто злой. Плохой матерью, которая его бросила в детстве и никогда не любила. А теперь вообще ненавидит и даже не желает считать своим сыном, выдумывая разные несуразные вещи. Зимой, когда Ева лежала в ковидном госпитале, а отец находился в онкологической клинике, мы с Адькой почти три недели жили вдвоем. И все путем. Мы понимали друг друга. А затем Ева вернулась и… мы ее узнавать перестали. Совсем плохо с головой у нее сделалось.

— Она сказала нам, что Адам собирался ее убить. Явился к ней ночью в спальню. — Полковник Гущин смотрел на парня.

Василий Зайцев не ответил, опустил голову.

— Что молчите? Было такое?

— Она неправильно истолковала его поступок. Он хотел ее напугать. Отомстить ей.

— За что?

— Они поругались накануне — он опять обвинял ее в том, что она забрала его из Москвы сюда, в Бронницы, как он выражается, «в эту чертову дыру». А она ему в ответ: «Скажи спасибо, что я о тебе вообще забочусь, кормлю, что семья моего мужа тебя содержит, а ты полный ноль, дармоед, урод…» Он ее тоже оскорблять начал, а она разбила его игровую приставку. Они орали друг на друга. Ночью я проснулся от крика Евы. Она визжала от страха, я бог знает что подумал — ринулся к ней… В спальне они с Адькой.

— Он швырнул ей в голову совком для золы. Она так говорит.

— Да, на моих глазах. Запустил совком — не в нее, в стену.

— А жабы?

— Где-то взял их. Чтобы мать напугать. Потом мне признался — купил на рынке у узбеков.

— Любитель фауны он у вас. Как ваш отец отреагировал? Другой вышвырнул бы мальчишку за порог, выгнал вон.

— Отец в клинике лежал. Он не в курсе до сих пор. Я ему не сказал, Ева тоже промолчала, пожалела его. Но именно с той ночи она резко изменилась. С той ночи все и началось. Я до сих пор не забуду ее взгляд безумный, когда я свет в спальне зажег. У нее крыша поехала в ту ночь от страха. Она стала уверять всех нас, что Адька не ее сын. Что он воплощенное Зло.

— Мы узнали, что ваша мачеха в молодости находилась под влиянием какой-то секты. Что вам известно об этом? — продолжал спрашивать полковник Гущин.

На сером, покрытом прыщами усталом лице парня отразилось недоумение.

— В секте? Ева? Я об этом ничего не знаю. И отцу… вряд ли известно… Но тогда многое объясняется в ее поведении, в ее психозе… Как вы его назвали? Капгра? Насчет сектантства Ева с нами никогда не делилась.

— Можно ведь было сделать их анализ ДНК, чтобы понять, есть ли правда за словами Евы, — заметил Макар.

— Думаете, мы идиоты? Мы с отцом не сделали? — Василий Зайцев отчаянно взмахнул руками. — Отец Селима, шофера, послал с образцами — у Адьки наша домашняя медсестра кровь взяла по всей форме в пробирку, а у Евы я ее зубную щетку стащил, ей сказал — потерялась она. И отвезли все на анализ!

— И что показало ДНК?

— А что оно могло показать? Что Адам — сын Евы. Кто в этом сомневается-то, кроме нее?

— И как она отреагировала?

— Она швырнула документ на пол. Отцу и мне заявила — он сын тьмы, он вам любым анализом глаза отведет. ДНК — фикция для него.

— Я так понял, что в их противостоянии вы занимаете сторону Адама, — заметил полковник Гущин.

— Я ни на чьей стороне. Я просто как-то пытаюсь выжить в собственном доме, в нашем аду, где все так изменилось, разрушилось. Мой отец умирает, моя мачеха превращается на глазах в сумасшедшую, бизнес, которому отец всю жизнь посвятил, катится в тартарары. И Адька… он тоже разрушается психологически. Вы ведь из-за него тогда к нам явились. Он вас испугал, что к детям вашим начал липнуть?

— Помимо этого, он бродит где-то ночами, мы его накануне встретили ночью на рынке, его чуть собаки не разорвали. А он их отпугнул. Какой-то неведомой силой, — ответил ему Клавдий Мамонтов.

— Какой еще неведомой силой? Вы как Ева. Она тоже все бормочет — то он повелитель мух, то псов. Прямо как Омен.

— Ева обвинила его в убийстве ребенка. Девочка на ферме в Непряхино пропала в апреле. Потом ее труп в яме нашли. Слышали об этом случае? — спросил полковник Гущин.

— Конечно, слышал. Мы с волонтерами поисками занимались. Все Бронницы судачили. Ее нашли и сказали, что она в яму сама свалилась, утонула.

— Адам не мог как-то…

— Да вы что?! — Василий Зайцев резко остановился. — Вы на что намекаете? Вы Еву не слушайте! Сами же твердите — у нее этот синдром… снова забыл его название…

— Капгра. — Макар смотрел на него.

— Вот вам моя визитка, Василий. — Полковник Гущин протянул парню свою визитную карточку, как и Еве. — Не держите зла за тот наш приезд. Обращайтесь за помощью в любой час, если что… Тревожит меня ситуация в вашем доме.

— Ну дайте мне совет — что я могу реально сделать? Отправить Адьку прочь из дома? Куда? У них нет родни никакой. Запереть Еву в психушку? Так надо с ней сначала по врачам… Добровольно она никогда не согласится. Держать ее дома под замком, запирать в спальне, отобрать мобильный, чтобы она вас не дергала по ночам? Или Адьку запереть в его комнате, чтобы он не убегал? Отца как-то в его последние земные дни от всего этого оградить? Как? Что мне делать? Я совсем один сейчас. Вы мне помощь предлагаете, да? Сочувствуете мне? А третьего дня явились угрожать — мол, чтобы Адька не смел к вашим детям подходить…

— Ну, простите нас, — попросил тихо полковник Гущин. По его лицу — растерянному, взволнованному — Клавдий Мамонтов понял: нет у него советов для Василия Зайцева. Да и слов утешения тоже нет. Такой переплет…

— Совок спрячьте от камина, кочергу, — печально заявил Макар.

— Да? А у нас ножи на кухне. Тоже изъять? И пила в сарае у нашего шофера, и лопаты. — Василий Зайцев горько усмехнулся. — И подсвечники у нас литые бронзовые в гостиной. И отвертки в кладовке. И дрель.

— Огнестрельное оружие в доме есть? — спросил полковник Гущин.

— У отца в сейфе два охотничьих карабина, он их официально получил и зарегистрировал.

— Ключи где?

— У отца.

— Заберите и спрячьте.

— Если только Ева их раньше меня у него не взяла. Мне силой у нее ключи от сейфа отнимать? А если она не скажет, где они? Пытать ее?

Они молчали. Нет советов в семейных делах, которые могут обернуться непоправимой бедой.

— Как Адам реагирует на слова матери, что он не ее сын, а порождение тьмы? — спросил осторожно Макар.

— Сначала он был в шоке… Ну а потом… Я ж говорю, он стал все делать ей назло. Выводить ее еще больше из себя. Сейчас он… это мое личное мнение… он даже рад. Он гордится.

— Гордится?

— Ему нравится пугать ее. Вызывать в ней ужас. — Василий Зайцев тяжко вздохнул. — Ему пятнадцать лет, понимаете? У него фантазия еще детская, на уровне комиксов, а развит он физически не по летам.

Глава 23

Фабрика мебели

После разговора с Зайцевым-младшим в общем-то все уже было ясно насчет их трагических и тревожных семейных дел, но полковник Гущин объявил, что они еще заедут на фабрику офисной мебели и попытаются и там получить дополнительную информацию о Еве Луневой — как о сотруднице и директоре производства.

Фабрика мебели располагалась в Касьяново, на границе трех районов — Бронниц, Чугуногорска и Воскресенска, и путь туда оказался неблизкий. Вокруг фабрики раскинулся большой поселок городского типа, население которого преимущественно трудилось на местном производстве.

По пути заехали в продуктовый супермаркет в Бронницах и набрали с собой еды — безвкусных сэндвичей в коробках. Полковник Гущин купил себе две упаковки овощного супа. На автозаправке на трассе, где работало крохотное кафе, приобрели кофе в картонных стаканах и бутылку минеральной воды. Свернули на проселок в поля и прямо на обочине безлюдного деревенского тракта устроили привал — обед. Полковник Гущин выпил холодный суп, от сэндвичей отказался. Достал из кармана мятные леденцы и, словно детей, угостил ими Клавдия Мамонтова и Макара: те забыли попросить, чтобы в черный кофе добавили сахар.

Мебельная фабрика встретила их негостеприимно, без всякого энтузиазма. Проезжая мимо современных корпусов, Клавдий Мамонтов сравнивал предприятие Зайцева с хорошо известной в Бронницах фабрикой золотых ювелирных изделий. Совершенно разные предприятия, однако фабрика офисной мебели выглядела мощнее, солиднее и в смысле новой архитектуру промзоны, и по масштабам — к ней примыкала железнодорожная ветка, по которой в вагонах и контейнерах вывозилась продукция. Однако сейчас все замерло — пустые пути, где коротали время всего несколько вагонов без контейнеров, закрытые цеха…

— Мы в подвешенном состоянии, — сухо объявил полковнику Гущину заместитель директора фабрики, к которому их сразу провели с проходной, едва лишь Гущин и Мамонтов предъявили удостоверения.

Визит полиции и менеджмент, и офисные клерки, и охрана на проходной восприняли с тревогой.

— Не знаем, удастся ли сохранить производство в нынешних условиях, — продолжал замдиректора. — Сейчас многие офисы закрываются, спрос на офисную мебель резко упал. А у нас ситуация особенно острая — мы градообразующее предприятие, почти все местные жители трудятся на фабрике или как-то с ней связаны. Куда люди денутся без работы? Опять, что ли, на электричках по три часа в Москву ездить станут, как когда-то?

На вопрос Гущина о владельце Зайцеве и топ-менеджере Еве Луневой замдиректора ответил еще более сухо и лаконично.

— Иван Петрович серьезно болен, он полностью отошел от дел. Передал все руководство, весь менеджмент своей жене. Однако Ева Станиславовна вот уже три месяца тоже не появляется на работе. Я звонил ей много раз. Она отвечает… чтобы я оставил ее в покое.

— Вы не заметили странностей в ее поведении? — прямо спросил Гущин.

— Она сильно изменилась. Словно другой человек. Порой она говорит несуразные вещи.

— Что ее сын Адам не ее сын?

Замдиректора глянул на Гущина. По его лицу Клавдий Мамонтов прочел — безумная Ева и здесь преуспела, она рассказывает свои больные фантазии всем подряд.

— Но она остается вашим директором? — продолжал спрашивать полковник Гущин.

— Пока еще номинально остается, но это ненадолго. Производством руководим сейчас я и наш совет менеджмента. Так распорядился Иван Петрович. И у нас работает консалтинговая фирма из Москвы. Возможно, мы проведем ребрендинг или же… вообще часть цехов закроем. Оптимизируем. По результатам Иван Петрович примет решение в самые ближайшие дни. Он торопится.

— Я понимаю, у него со здоровьем плохо, — тихо заметил полковник Гущин.

— В любом случае его жена уже не будет ни владельцем производства, ни главным акционером. В таком болезненном психическом состоянии, в каком она находится сейчас, это невозможно. Иван Петрович переоформляет все документы через своих юристов. Он полон решимости сохранить фабрику, чего бы ему ни стоило, — считает это своим последним земным долгом. Чтобы люди, с которыми он все начинал и строил, не оказались на улице.

— Сколько Ева Лунева проработала на вашем производстве? — спросил полковник Гущин.

— Почти семь лет. Вклад ее неоценим. Она всегда являлась нашим флагманом, маяком, генератором идей. Умела завязывать связи, налаживать контакты. Такое несчастье, что она повредилась умом после перенесенного ковида, — замдиректора вздохнул. — Иначе я не могу объяснить перемены, произошедшие с ней.

— Какая она по характеру?

— Волевая, целеустремленная… была. Слегка даже упрямая, в хорошем смысле. Опять же была… Когда разум болен, то все эти качества оборачиваются иной стороной. Ее упрямство, то, в чем она истерически уверяла меня по телефону, что ее мальчик — ни больше ни меньше — сын тьмы… Вбила же себе такое в голову! Жаловалась, что он при родах ее едва не убил и потом пытался убить. И якобы это он наслал рак на Ивана Петровича… И бабушку как-то прикончил, какой-то своей нечеловеческой силой, потому что он сам исчадие ада и Зло. Надо же до такого додуматься! Я после в телефонном разговоре предложил Ивану Петровичу поместить ее в клинику для душевнобольных на лечение. А он мне: «Слушай, я сам с постели с трудом встаю, а скоро вообще слягу, под себя ходить стану, и ариведерчи…» Я больше не заговаривал с ним о ней. Ясно, что эпоха, когда нашей фабрикой руководила Ева Станиславовна, закончилась. В ее лице мы потеряли того, кто мог реально заменить нашего босса.

— Ева Лунева не рассказывала о своей принадлежности к секте в молодости? — спросил полковник Гущин.

— Никогда от нее про секты не слышал, — замдиректора изумился. — Трудно себе представить, чтобы Ева Станиславовна… та, прежняя… наш топ-менеджер интересовалась подобными вещами.

— Федор Матвеевич, а нельзя через органы соцзащиты и опеки как-то повлиять на их семью? — спросил Макар задумчиво, когда они покинули фабрику. — Забрать Адама на какое-то время и поместить… ну, не знаю — в интернат или детский дом…

— В данной ситуации нельзя. Это долгая процедура, бюрократическая. Быстро она двигается, лишь когда родители причиняют физический вред ребенку — бьют, травмируют… Тогда возможно изъять из семьи ребенка. Но у нас такого нет. И нет заключения врачей о психической болезни его матери. У нас есть ее устные заявления о том, что это не она, а он хотел ее убить. И что она подозревает его в убийстве пропавшего ребенка.

— Но факт нападения на Еву подтвердил нам и Василий Зайцев, — напомнил Макар.

— В приватной беседе. Юридический ноль, понимаешь? С официальным заявлением Ева в полицию не обращалась. Ее пасынок тоже. Их отец вообще об инциденте ничего не знает. От него скрыли.

— Я бы его к себе домой забрал, — сказал Макар. — Честное слово, — пока все не устаканится или Еву в Кащенко санитары не отправят. Но… тот его финт с жабой… Я до сих пор до конца его словам не верю, что это не он сотворил, а торговцы на рынке. Я своих детей не могу с ним оставить, пока мы расследованием занимаемся. И дома нас нет.

— И на тебя слова Евы повлияли, — Клавдий Мамонтов кивнул. — Про его тайное логово на островах на озере.

— Не слова, а факты. Мы его видели на холме с собаками. Он псов разъяренных каким-то способом отпугнул… чем-то… какой-то силой… Клава, это же на наших глазах случилось! Как такое объяснить?

Клавдий Мамонтов вел внедорожник и подыскивал приемлемый ответ. А у полковника Гущина зазвонил мобильный. Он включил громкую связь в машине. Наконец-то пришло долгожданное заключение по ДНК. Эксперт-криминалист подтвердил полное тождество ДНК неизвестной жертвы и образцов из ванны и замытого коридора. И ДНК крови самой Евгении Лаврентьевой, обнаруженной тоже в коридоре.

— Все, теперь точно мы доказали, что незнакомца убили топором и пытались расчленить в ванной в ее доме. И судя по ее ножевым ранам, парня убила именно она, и, возможно, сестра Анна была соучастницей. Или же нет… Но каким-то образом она тоже причастна к происшедшему, — объявил полковник Гущин и спросил криминалиста: — Так, а что по фрагментам татуировок?

Ответ разочаровал — те небольшие фрагменты татуировок на предплечьях жертвы проверили по базе данных уголовных тату, однако никаких совпадений не выявилось. Степень разложения трупа такова, что дальнейшие исследования татуировок уже невозможны.

— А по его зубам? — спросил Гущин.

Ответ снова огорчил — нет, никаких особых примет в области работы дантистов. При таких скудных исходных данных база вообще не выдаст результатов.

— Что дала проверка базы данных пропавших без вести за март-апрель? — Гущин не отступал.

И снова сплошное расстройство — ничего не дала. Пропавших с подобными приметами ни в Москве, ни в области, ни в прилегающих к Подмосковью регионах не было.

— Наш незнакомец на первый взгляд словно невидимка, — заметил Макар. — Однако от клиентов Евгении Лаврентьевой он не таился. Его видели охранники актера. И сам актер, пусть он и в белой горячке находился тогда. Охранник даже предположил, что парень — сожитель шаманки. Возможно, это он привозил Евгению домой к племяннику Алексею. Однако тот его не видел, заметил из окна лишь машину — черная, неизвестной марки.

— Никакой машины во дворе дома Евгении нет. Если у ее сожителя она была, куда она ее дела? Как избавилась от нее? Она сама тачку не водит, — заметил Клавдий Мамонтов. — Может, сестра ей помогла? Мы не спрашивали ни у кого об Анне Лаврентьевой — умела ли та машиной управлять?

— Вряд ли, не тот типаж, — произнес Макар. — Алкоголичка, лапша куриная… Явно не автоледи. Но я сейчас не про тачку — я про нашего мистера Икс. Итак, от знакомых шаманки он не скрывался. Однако его исчезновение ни у кого не вызвало никакого беспокойства. Никто не спрашивал у Евгении: «А где тот парень?» Никто не заявлял в полицию о пропаже. Вывод?

— Либо он приезжий, мигрант, здесь на птичьих правах и без регистрации… либо из криминального мира, — ответил полковник Гущин. — Они не светятся никогда. И уж точно о пропаже без вести своих в полицию не заявляют. Но может быть и третий вариант.

— Какой?

— Просто жил тихо. Одиноко. Сам по себе. Никаких связей ни с кем не поддерживал. И это для нас самый скверный вариант. Потому что мы никогда не установим его личность.

Они помолчали в расстройстве.

— Ладно. Тождество ДНК все же важный факт. Будем на него опираться, — полковник Гущин явно решал, что предпринимать по тройному убийству дальше. — Единственная ниточка, за которую сейчас можно потянуть, — звонки Евгении Лаврентьевой в загородный ресторан накануне Восьмого марта. Интересно, посетила ли она его? И с кем?

— Надеетесь на романтический ужин с мертвецом с грядки? — без энтузиазма спросил Макар. — Зря. Приедем в «Лесное», окажется по закону подлости, что они с сестрицей в ресторане Восьмое марта отмечали.

— Нам все равно пока ничего другого не остается, — возразил ему Клавдий Мамонтов, вставший на сторону Гущина. И включил фары. — Темнеет. Вечер и ночь в «Лесном» — время силы.

Глава 24

«лесное»

Возможно, в оные времена загородный клуб-отель «Лесное» считался местом крутым, однако сейчас он выглядел запущенно — наполовину пустой, с заколоченными коттеджами, заросшими одуванчиками дорожками. Но отель все еще манил постояльцев яркими неоновыми огнями.

И музыка играла громко, рвалась из колонок. Однако под нее на летней веранде отеля под шатром не танцевали, не пели караоке, а дрались в кровь.

— Что здесь у вас? — Зрелище впечатлило даже хладнокровного полковника Гущина, когда он вышел из машины и узрел потасовку.

— Свадьба! — ответил ему охранник-парковщик. И сплюнул.

— Свадьба?!

— Родственники жениха и невесты подарки делят. Недовольны. Все мало им.

Под песню «Рюмка водки» дралась родня новобрачных — люди простые и незатейливые: мелкие предприниматели с юга из «казачков» и аборигены из Воскресенска. Дрались в основном женщины в цветастых синтетических платьях, пиная ногами в стоптанных туфлях распакованные коробки с электрическими чайниками и скороварками — подарками. А мужики налетали друг на друга как петухи, хватая за грудки, за галстук: «Ты кто такой? Нет, а ты кто такой? Тебя кто сюда приглашал?»

— Женила на себе ваша задрыга нашего Андрюшеньку! — орала на все «Лесное» мамаша жениха. — Легла сразу, ноги раздвинула! Пузо на нос лезет, восьмой месяц! А фату девичью напялила, бесстыжая!

— Радость какая за дебила вашего замуж выходить! — вопила в ответ мать невесты. — Он ее силком принудил! Если не под венец, так в тюрьму бы загремел! У нас и заявление в полицию заготовлено, и свидетелей куча. Не отвертится! По УЗИ-то двойня у Маришки нашей — он, если что, век свой на алименты горбатиться будет!

— Мерзота ты лживая, может, еще и не наше то потомство! Хрен знает от кого ваша Маришка родит!

— А мы, если надо, родство по анализам установим!

— Я тебе так установлю, мерзавка! Погань!

— Ты кого поганью называешь?! Лахудра! Супругу мою?!

Родня женская вцепилась друг другу в волосы, «отцы» махали кулаками неловко и с опаской.

Клавдий Мамонтов двинулся было разнимать. Однако полковник Гущин остановил его.

— Мы не за этим сюда приехали, — молвил он устало.

— Так убьют друг друга, Федор Матвеевич! — высокий Клавдий Мамонтов оглянулся на «свадьбу» — новобрачные сидели за отдельным столом. Багровый от стыда жених самого простецкого деревенского вида в новом белом костюме и беременная невеста — юная блондинка с огромным животом, выпиравшим под кружевным свадебным платьем. Невеста рыдала.

— Не убьют. Они друг друга боятся. — И полковник Гущин тихонько подтолкнул Мамонтова прочь от свадебного шатра — к входу в отель.

На ресепшен он сразу вызвал старшего менеджера и хостес ресторана. Обеим показал фотографии Евгении Лаврентьевой — из паспорта, что нашли в ее доме, и ту, что сделал эксперт-криминалист, — снимок трупа.

Женщины как птицы испуганно вскрикнули, лишь только увидели ужасное фото с места убийства.

— Март месяц, праздничные дни, — объявил полковник Гущин. — Эта женщина звонила сюда к вам в «Лесное», и вы ей перезванивали. Затем она вам снова перезвонила. Вспомните, пожалуйста, подробно. Это очень важно. Приезжала она сюда? Если да — то с кем?

— Полная дама… Косы у нее черные, как у цыганки, и одевалась в стиле бохо, туники этнические и массивная бижутерия. — Хостес глянула на менеджера. — Рита, ты ее не знаешь, она мне звонила — насчет заказа столика как раз на вечер восьмого марта. У нас раньше корпоративы все резервировали, а в этом году ни корпоративов, ни праздников толком. Поэтому, когда она позвонила, я приложила максимум усилий, чтобы она не передумала. Кухню ей нашу описала, винную карту.

— Значит, она здесь отмечала Восьмое марта? — уточнил полковник Гущин. — С кем она приехала? С компанией?

— Только с молодым спутником.

— Парень лет тридцати?

— Да, высокий, спортивный. Брюнет.

Клавдий и Макар переглянулись — в яблочко!

— Его имя? — спросил полковник Гущин.

— Я и ее имя не помню. — Хостес пожала плечами. — Они приехали к восьми часам. Я их встретила у гардероба и провела за столик в зал ресторана. Они сидели, ужинали где-то до полуночи. Потом уехали.

— На чем?

— На какой-то машине.

— На ваш опытный взгляд — они выглядели как пара?

— Не как муж и жена, конечно, но… как те, что не первый раз встретились, а уже в отношениях. Она его по щеке трепала, а он ее за грудь трогал — интимничали они, — хостес фыркнула насмешливо. — Она его лет на пятнадцать старше. И, кажется, это она его на Восьмое марта в ресторан позвала, а не он ее. Она заказ сама оплатила налом. А он даже чаевые нашему Грише не оставил.

— Кто такой Гриша?

— Официант. Он их столик обслуживал. Вы потолкуйте с ним. — Хостес облизнула накрашенные губы. — Я-то их не знаю, а вот он, кажется, со спутником толстой дамы знаком.

— Где ваш Гриша? Давайте его сюда, — полковник Гущин разом воодушевился.

Хостес указала глазами на «поляну» за клумбой, где у мангала хлопотал молодой худощавый мужчина в форме официанта — жарил для «свадьбы» барбекю.

Ах, эта свадьба пела и плясала!

Родня выдохлась — потасовка утихла сама собой. Мужики отправились в туалет — умывать пот и кровь из разбитых носов, женщины жадно пили холодное дешевое красное вино, заливали пожар вражды.

— Горькооо! — заревел кто-то из родни, в дугу пьяный.

Багровый от стыда жених и пузатая беременная невеста поднялись и начали целоваться на глазах у родни.

— Горькооо!

— Ничего я не знаю, — быстрой скороговоркой ответил официант Гриша на вопрос полковника Гущина про пару и про брюнета. — Никого я не видел. Никого я не помню. У нас клиентов пруд пруди, каждую неделю новые. Всех не запомнишь.

— Хостес сказала — тот гость, брюнет, вам знаком, — заметил Клавдий Мамонтов.

— Рита ошибается, — официант Гриша улыбнулся, показав плохие зубы.

— Он вам чаевые не оставил. Вы на него в обиде? — свойски спросил Макар. — Ну и заложите его нам. Чего жалеть сквалыгу?

— Я никого не жалею. Я просто не имею привычки кого-то полиции закладывать, — ответствовал гордо официант.

— Компенсирую вам чаевые сейчас, — Макар достал из кармана куртки-косухи карту. — Номер вашей карты — за каждый правдивый ответ стану вам бабло маленькое перечислять и размер его повышать по мере того, как вы язык развяжете. За деньги покупаем ваши ответы.

— Макар! — Клавдий Мамонтов попытался его урезонить.

— Клава, ты видишь, иначе с Гришей никак.

Клавдий Мамонтов схватил официанта за грудки и встряхнул.

— Руки от меня, мент! — сразу окрысился тот. — Перо в бок меж ребер давно не получал?!

— А, ясно, кто ты, Гриша. — Полковник Гущин кивнул. — Перо в бок… За что сидел?

— Не ваше дело, где я сидел и за что!

— Ты лучше с нами по-хорошему, мужик. — Макар-искуситель вновь показал ему кредитку, и речь его зажурчала ручейком. — За деньги информацию сольешь нам. А то Клавдий тебя сейчас в отдел заберет, в камеру бросит, ты ему там все скажешь. А потом с почками-то отбитыми хрен снова сюда официантом устроишься, с волчьей ментовской рекомендацией.

— Отпусти меня. — Официант пытался отцепить от себя Клавдия Мамонтова. — Пошли вы… то есть… сколько заплатите за кореша?

— Смотря что ты о нем нам продашь. Итак, ты его знаешь? Брюнета? — спросил Макар.

— Да.

— Первый транш пошел, — Макар начал переводить пятьсот рублей.

— Кто он такой?

— Маркиз.

— Кличка? — спросил полковник Гущин. — А зовут его как, фамилия?

— Сами узнаете, менты. Он человек известный — не по своей биографии, а по братану старшему. Его братан — Костян Крымский.

— Это он? — полковник Гущин открыл в телефоне фото мертвеца с грядки.

Официант глянул. Изменился в лице.

— Кто его так? — спросил он.

— Ты нам скажи. — Полковник Гущин изучал его.

— Мне-то откуда знать?

— А ты как сам с Маркизом познакомился? Где?

— На бороде. Сам не догадаешься, мент?

— В колонии? Сидели вместе?

— В омской. И на пересылке потом.

— Сам за что?

— Ошибка молодости. Грабеж. Групповуха.

— А Маркиз?

— У него вторая ходка была. Я его сразу узнал, как он со своей бабой жирной здесь нарисовался. Взял их столик на обслуживание. Поздоровался: мол, привет, корешок. А он начал перед ней выпендриваться… Мол, кто ты такой? Тоже мне артист Хабенский. — Официант презрительно усмехнулся. — Из воров в содержанки подался. А гонора-то… Ну, он всегда братаном старшим и в колонии прикрывался — его не трогали. Я тоже настаивать не стал. Не тронь дерьмо — не завоняет.

— Твои чаевые, я считаю, — Макар показал ему переведенную сумму. — Еще что вспомнишь — удвою транш.

— Он не один раз к нам гулять приезжал. — Официант заглянул в свой мобильный — деньги пришли на его карту. — Он снова заявился с девкой своей.

— Когда? С какой девкой? — Полковник Гущин весь обратился в слух.

— Через две недели примерно.

— В конце марта?

— Ага, где-то так. Число не помню.

— А что за девка?

— Понятию не имею. Молодая. Ну, ему под стать. Губки бантиком. Блондинка.

— Они ужинали?

— Нет, приехали днем в обед. Он ее привез — вроде свидания у них здесь было.

Макар перевел ему на карту обещанную сумму.

Из свадебного шатра вновь грянула оглушительная музыка. Начались танцы. Пьяная помирившаяся родня плясала. И пела караоке.

Полковник Гущин достал свой телефон и позвонил в Главк.

Попросил старшего дежурной группы к утру поднять все базы данных по уголовникам Маркизу и его брату Костяну Крымскому.

Глава 25

А в лодке…

Сон сморил дом на Бельском озере — полковник Гущин, Клавдий Мамонтов и Макар так устали за день, что, приехав домой к Макару, сразу после позднего ужина, который Гущин снова проигнорировал, отправились спать.

Майская ночь пролетела, предрассветные сумерки окутали дом и озеро. Полковник Гущин, отгородившись от всевидящей досужей луны плотными бежевыми шторами, созерцал смутный десятый сон в гостевой комнате наверху. И мандалорцы спали без задних ног — Макар забрал Сашхена из его детской, и малыш был с ним. Клавдий Мамонтов спал в комнате напротив, той самой, где когда-то столь памятный дому на озере Циклоп утолил свою многолетнюю страсть к юной Гале-Галатее… Циклоп и нимфа[9]…

Спали у себя в теплых кроватях старая гувернантка Вера Павловна, нарядившаяся ради приезда Гущина в кружевную сорочку, приобретенную тайком от домашних по интернету, и горничная Маша, которой снился бравый мандалорец Клавдий — с букетом роз, протягивающий ей, пунцовой от смущения, коробочку с «помолвочным» кольцом. Чего не пригрезится влюбленной одинокой женщине в пятьдесят с хвостом лет в разгар климакса и прощания с надеждами на брак…

И Сашхен дремал рядом с отцом — ему ничего не снилось, но он все равно был умиротворен и счастлив. И Августа спала в детской — крепко, сладко…

И только одна Лидочка бодрствовала.

Дети как вода — чуть отвернулся, недоглядел — и они просочились, протиснулись в игольное ушко, убежали, ушли тайком…

Лидочка в розовой фланелевой пижаме стояла у окна детской и смотрела на знакомый силуэт у дома. Принц Жаба явился вновь. Лидочка помахала ему рукой из окна. И он помахал ей в ответ. И поманил жестом — иди ко мне, указал вниз на одно из окон первого этажа — спускайся. Лидочка поняла его, она была смышленой не по годам.

Очень тихо она вернулась к кроватке, стараясь не разбудить сестру Августу, обула теплые тапки в виде кроликов с ушами и, как была, в пижаме, выскользнула за дверь детской. Бесшумно спустилась по лестнице и…

Нет, она не открыла входную дверь принцу Жабе, она сделала так, как он попросил. Вошла в ванную комнату на первом этаже, оборудованную на английский манер — с большой ванной на львиных лапах, с окном, выходящим в парк.

Принц Жаба ждал за окном. Лидочка вскарабкалась на подоконник, открыла створки и…

— Miss you babe![10] — прошептал он.

— И я скучать! Очень скучать! — Лидочка доверчиво обняла его за шею, так же как своих близких и любимых людей — отца, Клавдия, полковника, Машу, Веру Павловну, сестру Августу.

Адам взял ее на руки и понес к озеру.

— Сюрприз, — шепнул он ей. — Что покажу сейчас тебе. Только тебе одной. Секретно.

Он скользнул в заросли — к заводи, куда Лидочке строго-настрого запрещено было подходить. У берега покачивалась на воде лодка. Весла сложены на корме.

— Какой сюрприз? — с любопытством спросила Лидочка.

— Смотри. А в лодке — кто? — Принц Жаба опустил ее на землю и взял за руку, подводя к кромке воды.

— Ой!

В лодке покоился скелет.

Уставившись в серое предрассветное небо провалами глазниц, ощерив зубы в дикой ухмылке, скелет скрестил на груди кости рук.

Лидочка смотрела на мертвое пугало, расширив глаза. Но не страх плескался в ее взгляде — неуемное детское любопытство.

— Кто есть он? — спросила она, от волнения путаясь в русском языке.

— Злая ведьма. — Адам — принц Жаба — Мессалиан наклонился к ней. — Не мать она мне — хуже злой мачехи. Хуже последней стервы.

— Она тебя колдовать, как в сказка? — Лидочка заслонила собой Адама от скелета, словно стремилась его защитить.

— Типа того, даже хуже. Смерти она моей ищет, — шепнул ей Адам. — Но ни черта у нее, гадины, не выйдет. Я ей покажу.

— Она здесь совсем мертвый? — спросила Лидочка, разглядывая жуткий скелет в лодке.

— Притворяется. Она всем лжет. Я ее ненавижу.

— Я тебя защищать! — Крохотная Лидочка сама вцепилась в его руку.

— А я тебя, — объявил ей принц Жаба. — А то она и тебя убьет. Мы ее вместе прикончим, да?

— Делать ей смерть! Отрубить ей голову, как в сказка? — Лидочка решительно рассекла воздух крохотной ручкой, словно на занятиях с отцом карате.

На узком красивом лице Адама возникла улыбка.

— А ты крутая малявка. — Он снова вскинул Лидочку на руки. — Никому про нас не говори. Даже сестре. Обещаешь?

— I swaer, my prince Toad![11] — Лидочка опять обняла его за шею.

Адам понес ее назад к дому.

— Мы ее вместе казним. И спасемся с тобой. Может, ты не поймешь всего сейчас — потом… позже я тебе объясню, — сказал он, подсаживая девочку в окно ванной.

Сам закрыл створки и показал жестом на шпингалет — запирай. Лидочка послушно выполнила его команды. Он стоял за окном — черный капюшон худи откинут на плечи, светлые волосы развеваются от утреннего ветра. Принц тьмы…

Затем повернулся и исчез в кустах — словно дух озера, фантом леса…

Лидочка прокралась на цыпочках в детскую. Забрала с пола мягкую игрушку — динозавра, скинула тапки, села на кровать и… глянула на старшую сестру — спит Августа или хитрит?

Но Августа спала.

Ах, если бы только она пробудилась получасом раньше… Пусть и немая, но она все равно бы нашла способ предупредить отца и его друзей о грядущей опасности. Каких бы бед и невзгод они бы все избежали тогда…

Глава 26

Маркиз и садист

Утром в девять полковнику Гущину на электронную почту пришли результаты проверок по банкам данных по поводу Маркиза и его брата Костяна Крымского.

Гущин ни в Чугуногорск, ни в Бронницкий УВД особо не торопился — ждал сведений по фигурантам. Он спокойно пил свой черный эспрессо и читал оперативную информацию в мобильном.

Клавдий Мамонтов в парке подтягивался на турнике, затем пробежался по берегу озера.

Лодка с жутким «сюрпризом» исчезла — словно и не приплывала к дому на озере никогда. Лидочка мирно спала в детской — Макар, проснувшись, передал Маше сонного Сашхена и заглянул в комнату дочек — умилился: какие они славные, тихие, как ангелы…

О визите принца Жабы так никто и не узнал…

Ознакомившись с данными на фигурантов, полковник Гущин после завтрака позвал Макара и Клавдия в гостиную и плотно прикрыл за собой дверь.

— Не за столом будь сказано то, что мне прислали сейчас, — объявил он сухо. — Маркиз — здесь его фотографии из прошлого уголовного дела. Наш покойник с грядки, лишенный рук… Он же Максим Коновалов, тридцати трех лет, ранее дважды судимый — первый раз в возрасте пятнадцати лет за групповой подростковый грабеж и второй раз за кражу запчастей из автосервиса, в котором он работал. За кражу он отсидел пять лет. Освободился два года назад.

Он показал Клавдию и Макару фотографии в мобильном. Хотя разложившийся труп, обнаруженный в тайной могиле на участке шаманки, представлял собой ужасное зрелище, однако опознать в нем Маркиза — Максима Коновалова — сейчас, имея снимки базы данных, было возможно.

— Недурен собой, — констатировал Макар. — Кличка Маркиз ему очень подходит — этакий живчик-брюнет, мечта знойных леди. Ему бы еще пудреный парик и мушку на щеке — и был бы вылитый маркиз де Сад.

— Нет, Макар. Де Садом в их родственном тандеме является его старший брат Костян Крымский — Константин Коновалов, законченный садист и ублюдок, — возразил ему полковник Гущин и начал зачитывать оперативную ориентировку.

Константин Коновалов родился в Керчи. Затем его мать с ним и с братом переехала в Ростов и вышла замуж вторично. В возрасте семнадцати лет Константин Коновалов убил своего отчима.

— Обратите внимание, как именно он его убил, — сказал Гущин. — Нанес восемь ударов по голове молотком, а затем вонзил нож в сердце. На суде его мать не дала против него обвинительных показаний, наоборот, защищала его — якобы Костян вступился за нее и маленького брата Максима, когда пьяный отчим их избивал дома. Опрошенные соседи версию матери не подтверждали — на хуторе, где они жили, отчим не слыл ни алкашом, ни дебоширом и никогда прежде не поднимал руку на домашних, не устраивал разборок и скандалов. Однако экспертиза установила наличие большой дозы алкоголя в его крови. И это косвенно сработало в пользу версии матери и самого Костяна — убийство при превышении пределов необходимой обороны. Обвинение на суде выдвигало совсем иную версию, что Костян убил отчима из корыстных побуждений, напоив его предварительно водкой, для того чтобы они с матерью завладели домом на хуторе. Однако доказать такую версию не сумели, и юный Костян Крымский отправился в колонию на шесть с половиной лет по статье «превышение пределов необходимой обороны».

— Максим на момент первого преступления, совершенного братом, был мал. Второе убийство, принесшее ему глухую и мрачную славу в уголовном мире, Костян совершил через несколько лет после освобождения из колонии, — продолжал полковник Гущин. — Он убил вора в законе Пашку Шахтера, который соблазнил его молодую жену. Напал на Шахтера в Сочи, когда тот, считая, что Костян Крымский проворачивает аферы в Абхазии, в Сухуми, амурничал с его половиной. Но Крымский неожиданно вернулся в Сочи, где они в то время жили. Он застиг жену с любовником в сауне, которой владел Шахтер. Вора он оглушил ударом по голове… Знакомый нам уже почерк по убийствам сестер Лаврентьевых, да? — Полковник Гущин глянул сквозь очки на Клавдия и Макара.

Те внимательно слушали.

— Он его связал, притащил в гараж и сначала зверски пытал, резал ножом. Экспертиза установила это по следам ножевого лезвия на костях кистей рук и предплечий. Какова была глубина и сила ударов… Затем он вывез Пашку Шахтера в лес и приковал наручниками к рулю его «Мерседеса». А машину облил бензином и поджег. Он его спалил заживо… Свою неверную жену он пощадил — она сначала дала показания. Все, что произошло между Крымским и Шахтером, известно именно с ее слов, потому что он пытал и резал любовника на ее глазах, наслаждаясь их криками и мольбами. Ей он прижег лицо — накалил на паяльной лампе отвертку в гараже и прижал к щекам, обезобразил ее… Однако не убил. Она впоследствии от своих показаний наотрез отказалась — так был велик ее ужас перед Костяном Крымским. Все обвинение строилось потом в суде на косвенных уликах. И многое так и осталось недоказанным. В результате он получил за Пашку Шахтера и увечье жены всего двенадцать лет. Освободился несколько лет назад и занялся делами воровского сообщества. Он так называемый «решала» среднего ранга. Играет роль посредника в спорах криминала и поддерживает контакты со всеми воровскими кланами, направляя спорящих к вышестоящим «решалам».

— А какие отношения были между братьями? — поинтересовался Клавдий Мамонтов.

— Оба сидели по тюрьмам, однако и там поддерживали друг друга. Здесь написано: Маркиз — единственная близкая родня Костяну Крымскому и всегда в колонии находился под защитой его имиджа, в тени грозного брата, которого даже уголовники боялись. Думаю, если бы Крымский догадался или только предположил, что в убийстве его младшего брата повинна Евгения Лаврентьева, он бы ее не раздумывая прикончил. И сестру ее Анну не пожалел бы.

— Но у нас картина такая, что Анну убили первой, а шаманку через несколько дней после нее, — заметил Макар осторожно. — Означает ли это, что Крымский узнал то, чего мы не знаем, — что именно Анна убила его брата?

— Нет. Он холодный прагматик, хоть и садист. Он идет по линии наименьшего сопротивления, — возразил полковник Гущин. — Если он их заподозрил в гибели брата, он их сразу приговорил. А убивал, исходя из того, до кого из них сначала легче добраться. Анна находилась дома одна. А у Евгении маячил клиент с охранниками. Поэтому, возможно, Анну Крымский прикончил первой, затем сестру. Если это он, конечно…

— А где он сейчас? Где мы его найдем, раз он такой крутой мафиози? — спросил Макар.

— Он не мафиози. Он «решала», заработавший себе репутацию на страшном убийстве Пашки Шахтера. И после отсидки он легализовался, как многие из них делают. Сначала он открыл ресторан — типа стиральной машины для отмывки капиталов общака. Но дело не пошло. Здесь написано — последние данные о нем — он приобрел банный комплекс в Николино-Расторгуево.

— А где это? — спросил Клавдий Мамонтов, уже предполагая, что им сегодня суждено путешествовать куда-то очень далеко.

— На границе Шатуры и Петушков Владимирской области.

— Москва — Петушки, как у Венечки Ерофеева. — Макар покачал головой. — До вечера туда нам добираться, а?

— Нет, из Бронниц ближе, где-то около ста двадцати километров, — ответил Клавдий Мамонтов. — Федор Матвеевич, мне амуницию штурмовую брать в отделе? На всякий пожарный?

Полковник Гущин кивнул.

— Я и для себя бронежилет прихвачу.

— А мне? — пылко спросил Макар. — Я мечтаю покрасоваться в бронежилете, как Клава в римских латах!

— Ты наш крепкий тыл, Макар, — ободрил его Клавдий Мамонтов. — Ты свою тачку поведешь. Мне в прикиде штурмовом не с руки потом обливаться на солнцепеке.

Полковник Гущин позвонил в Шатуру и попросил срочно негласно навести справки о банном комплексе Крымского. Вообще, в Шатуре ли Костян? Может, в бега подался?

Начальник Шатурского УВД перезвонил через четверть часа — объявил, что по крайней мере позавчера ночью Крымский точно находился в районе — он откуда-то прикатил на своем авто по трассе и в два часа ночи устроил скандал на автозаправке — так доложила местная агентура, смотрящая за криминальным авторитетом.

— А что, закрываете вы его, Федор Матвеевич? Наконец-то! — обрадовался начальник УВД. — Такой нарыв у нас торчит уголовный… За что вы его закрыть хотите?

Полковник Гущин коротко объяснил — подозревается в совершении двух убийств женщин.

— А брата его Маркиза — Максима Коновалова — вы в районе раньше не видели? — спросил он.

Насчет брата начальник УВД затруднился ответить — все же Николино-Расторгуево самостоятельное муниципальное образование, вне территориальной юрисдикции Шатуры, надо коллегам во Владимирский УВД звонить.

Полковник Гущин во Владимир пока звонить не стал — меньше шухера, тише, приватнее дело о задержании такого отморозка, как Костян Крымский.

В бронницком отделе Клавдий Мамонтов облачился в штурмовую амуницию спецназа — выбрал облегченный вариант. Забрал из оружейной комнаты табельный пистолет, рассовал в карманы то, чем пользовался при задержаниях. И… поколебавшись, все же взял еще две светошумовые гранаты. Может, пригодятся?

Полковник Гущин тоже облачился в легкий бронежилет. Если раньше на его толстом животе ни одни «липучки» бронежилетные не застегивались, то сейчас он «укомплектовался» легко и быстро. Забрал пистолет и помповый штурмовой карабин.

Он прихватил еще из отдела большой термос с черным кофе — в дорогу.

И они отправились в Николино-Расторгуево.

Бронницы — Шатура — Петушки.

Край глухих лесов и торфяных болот.

Банный комплекс «Привал» скрывался в лесу, вдали от проезжего тракта. Этакая лесная заимка — то ли закрытый клуб для своих, то ли схрон…

Полковник Гущин с дороги распорядился, чтобы шатурские коллеги ни в коем случае не поднимали шума, не светились — никаких полицейских машин с мигалками на просеке, ведущей к «Привалу», никаких приданных сил…

Ухитрившись дважды попасть в пробки на федеральной трассе и простояв час на железнодорожном переезде у самого Николино-Расторгуева, они прибыли на место лишь в три пополудни.

И сразу реальность их разочаровала и озадачила.

Глава 27

Торфяное болото

Шатурские и николино-расторгуевские стражи порядка встретили полковника Гущина на трассе у поворота на просеку, где располагался банный комплекс. Доложили — все пусто. Комплекс закрыт больше недели назад. По их словам, финансовые трудности начались у Костяна Крымского еще в марте — резко схлынули клиенты. Две недели назад он уволил немногочисленный персонал. А теперь и баня закрыта.

Полковник Гущин, Клавдий Мамонтов и Макар проехали до ворот комплекса. Полиция их вскрыла — на территории комплекса деревянные терема — дом Костяна Крымского, два здания для клиентов, русская баня и финская сауна, и все раскинулось на берегу маленького торфяного пруда.

— В бега садист подался, — хмыкнул полковник Гущин, разглядывая банные хоромы. — Все бросил здесь.

— Нелогично как-то, Федор Матвеевич, — заметил Макар.

— Что нелогично?

— Предположим, он убил сестер Лаврентьевых, как-то узнав, что это они прикончили его младшего брата Маркиза. Но он зачем-то ночью вернулся сюда, в Николино-Расторгуево!

— За вещами, за документами, сейф свой забрал, казну. Наверняка ему здесь в основном налом платили. В этих банях, Макар, случайных людей с улицы не было. Не для того терема строились — только для своих, проверенных.

— Так он бы приехал тихо, как мышь, — возразил Макар. — Зачем он среди ночи на автозаправке вдруг разборку устроил? Внимание к себе привлек? Нелогично!

— Такой характер у него сволочной. Ни дня без свары.

Однако упоминание разборки на шоссе направило раздумья полковника Гущина в иное русло. Он попросил местных коллег пробить банк данных — какой машиной владел Костян Крымский. Выяснили в момент в местном ГИБДД — за Крымским числились черная «Тойота Ленд Крузер», старый серебристый «Мерседес» и «Газель», на которой из бань возили в прачечную белье.

Полковник Гущин переговорил с начальником ГИБДД, тот послал патрульных на автозаправку — допросить персонал о ночном инциденте.

Работники рассказали, что «тот клиент банный король» требовал в два часа ночи открыть мойку — он хотел, чтобы ему помыли машину.

— Черный «Ленд Крузер»? — уточнил полковник Гущин по телефону.

Сотрудники ГИБДД, допрашивавшие персонал автозаправки, возразили: нет, Крымский находился за рулем подержанного черного «БМВ».

— Он не на своей тачке откуда-то приехал. Может, на машине Маркиза, которую от дома Евгении Лаврентьевой угнал? — Полковник Гущин спросил у гаишников, чем кончился спор у автомойки.

Те ответили — ничем. Авто Крымского заправили, сам он минут десять ждал, пока персонал дозвонится хозяину — насчет открытия автомойки в поздний час, затем плюнул и уехал, так и не помыв «БМВ».

— Итак, после автозаправки он прибыл прямо сюда, в банный комплекс, в свой дом, — полковник Гущин раздумывал. — Или не сюда? А сразу рванул в бега?

Он снова связался с начальником ГИБДД и спросил про камеры на трассе — есть они в здешней шатурской глубинке? Гаишник ответил: до автозаправки камер на трассе нет. А вот дальше есть две на подъезде к посту ДПС.

И полковник Гущин запросил снимки камер той ночи. Они двинулись в сторону поста.

Там раскадровкой ночной записи с камер занялся Клавдий Мамонтов — его интересовал промежуток между двумя часами ночи и половиной четвертого. Он смотрел запись очень внимательно и…

— Автопоток небольшой, вялый был в ту ночь, — сообщил он полковнику Гущину. — Мимо поста черный «БМВ» не проезжал.

— Есть развилки, повороты с шоссе на отрезке от автомойки до поста ДПС? — спросил полковник Гущин у патрульных.

Те ответили: есть два — один на железнодорожную станцию Николино-Расторгуево. А второй — поворот на бетонку.

— А куда бетонка ведет? — спросил Гущин, сам открывая в мобильном дорожную карту.

Местные ему ответили: частная дорога, проложенная думским депутатом к своему дому. Но дом тот давно пустует — депутат и его жена умерли оба еще в первую волну пандемии. И дом так и стоит закрытый с тех пор.

— Далеко это отсюда? — осведомился полковник Гущин.

Ему ответили: да нет — вернуться по трассе и свернуть на частную дорогу мимо торфяного болота, каких-то семь километров всего.

— Давайте сами глянем на дом, — тихо предложил полковник Гущин Клавдию и Макару. — Шансов мало, что мы там Костяна Крымского найдем, однако… Куда-то он все же делся с шоссе? Самый плохой для нас вариант, если он тачку в лесу бросил и сел на станции на электричку до Петушков, следы заметая. Так мы его годы можем искать. Что крайне удручает… Но дом заброшенный стоит проверить.

Он позвонил начальнику Шатурского УВД — насчет дома депутата. И тот ответил, что, насколько он знает, официально сделок с этой недвижимостью никто не проводил, но, может, все же родственники покойных кому-то дом продали совсем недавно и через столичных риелторов, а до регистрации в области еще дело не дошло.

Макар забил в навигатор маршрут, и они, развернувшись, поехали назад, ища ту самую развилку с частной бетонкой. Нашли легко и сразу увидели торфяное болото — оно расстилалось чуть ли не до самого горизонта слева от бетонки. А справа шел хвойный бор. Дорога вильнула в лесу, сделала поворот и… уперлась в высокий забор, выкрашенный в темно-синий цвет.

Они не стали подъезжать близко к воротам. Остановились в лесу. Клавдий Мамонтов искал глазами самую высокую сосну — он хотел забраться и глянуть на участок дома умершего депутата сверху. Дерево он нашел и попросил Макара ему помочь. Полковник Гущин и глазом не успел моргнуть, как они, растеряв всю свою оперативную серьезность, хихикая как пацаны, сгруппировались — Макар сцепил руки в замок и подбросил вверх Клавдия, тот очутился у него на плечах и дотянулся до нижнего сука высокой сосны. Подтянулся на нем, забрался и полез выше.

Он уселся на развилке сучьев — с его наблюдательного пункта открывался вид на участок. И первое, что Клавдий увидел, — машины! Черный «Ленд Крузер», старый «Мерседес» и… черный подержанный «БМВ» у крыльца кирпичного особняка. И еще он узрел открытые форточки в окнах второго этажа. Орать с дерева своим друзьям Клавдий Мамонтов не стал — жестом сообщил: есть! Затем указал рукой — я туда, на участок, через забор.

Он оглядывал ветви сосны. Увидел подходящий крепкий толстый сук, тянущийся в нужную сторону. Однако с него до края забора оставалось еще прилично — пришлось бы прыгать на большой высоте. И Клавдий Мамонтов решил рискнуть. Да, на нем была тяжелая штурмовая амуниция (пусть и облегченный вариант), но… Париж стоит мессы…

Он осторожно вскарабкался по более тонким веткам выше, ухватился за них и встал ногами на толстый сук. Сделал пять шагов, держась за ветки. Дальше пришлось идти уже без такой страховки. Клавдий вдруг вспомнил Адама — как тот шел по гребню крыши, балансируя как канатоходец. Пацан смог, а я что же…

Клавдий выпустил из рук смолистую ветку сосны и… раскинул руки в стороны. Двинулся по толстому суку…

— Ты что творишь? — прошипел Макар снизу. — Клава! Не дури! Разобьешься!!

Сук под ногами Клавдия затрещал и пошел вниз. Тяжесть могла обрушить его в любую минуту. Клавдий почти бегом преодолел оставшееся расстояние, сгруппировался и… прыгнул. Зацепился за забор, поранил себе руки о натыканное на верхотуре стекло. И как акробат перекинул свое тело на другую сторону ограды — спрыгнул на участок.

Однако не очень удачно. В прыжке он задел ногой старую ржавую бочку, стоявшую под деревьями, и она опрокинулась, покатилась, ударилась о ствол. Клавдий упал на бок.

И в этот момент дверь дома с грохотом распахнулась и на пороге возник невысокий плешивый мужик в спортивном костюме «адидас» с помповым ружьем в руках. Он вскинул ружье, даже не целясь, и…

Грохнул выстрел!

Пуля — помпа оказалась переделанным боевым самострелом! — пробила ржавую бочку в каких-то пяти сантиметрах от головы Клавдия Мамонтова. Тот перекатился на живот, пытаясь извлечь из кармана бронежилета пистолет, но тот застрял.

А мужик в «адидасе» — Костян Крымский — снова вскинул свой помповый самопал и начал палить кучно и яростно. Пули просвистели над головой Клавдия, поразили ствол дерева, за которое он хотел спрятаться, снова перекатываясь на другой бок. Невозможно было не то что встать на ноги под таким огнем — он не мог поднять головы, не мог достать табельное оружие.

Со стороны забора послышались глухие удары — полковник Гущин и Макар пытались высадить ворота. Затем Клавдий услышал звук мотора — наверняка это Макар решил выбить ворота своим внедорожником.

— Нет! — заорал ему Клавдий Мамонтов. — У Крымского карабин!

Костян Крымский повернулся — у него еще оставались патроны — и выстрелил в сторону ворот. Они вылетели, выбитые бампером внедорожника, — за рулем его, конечно же, был отчаянный Макар!

Выстрел!

Внедорожник вильнул в сторону и остановился.

Клавдий Мамонтов… похолодел, он в тот миг решил, что Макар убит…

Не думая о себе, он вскочил на ноги и…

Выхватил из гнезда в чехле бронежилета светошумовую гранату, запустил ее в сторону Костяна Крымского.

Взрыв! Вспышка! В доме выбило стекла в окнах.

Сквозь едкий дым Клавдий увидел, что оглушенный Крымский швырнул в сторону помповый самопал, где кончились патроны, и… шатаясь, тряся головой, сверзился с крыльца, упал на колени и ползком, ползком, на карачках скрылся за углом дома.

А из внедорожника, открыв дверь, вывалился на траву Макар.

— Я чуть не оглох! Клава! — заорал он.

— Не ранен?

— Нет!

— А наш где?

— Мы разделились — он сам через забор полез тебе на помощь, приказал мне сначала тачку к забору подогнать и на нее забрался, оттуда на забор. Да вон он!

Клавдий Мамонтов узрел полковника — в углу участка, на заборе. Он, как на грех, зацепился карманом сумки бронежилета за ржавый гвоздь и никак, ну никак не мог отцепиться! Он сучил ногами, судорожно расстегивал, рвал липучки бронежилета, пытаясь высвободиться из него!

Зрелище было настолько нелепое и комичное, что…

— Макар, помоги ему! Я за Крымским! Сам его возьму! — крикнул Клавдий Мамонтов.

Он достал пистолет, проверил обойму и ринулся за дом.

Плодовый сад… дорожка… калитка задняя распахнута…

Он рванул к калитке…

Миновал участок и…

То, что он увидел, напомнило ему любимую историю из детства — «Собака Баскервилей».

Прямо за домом расстилалось торфяное болото — ярко-зеленая майская трава покрывала его словно английскую лужайку. Однако лужайку усеивали кочки с осокой и хилые деревца — березки, березки…

С кочки на кочку неловко с опаской перепрыгивал Костян Крымский — словно гигантский кузнечик в «адидасе» с лампасами.

Клавдий Мамонтов прицелился и выстрелил.

Куда метил, туда и попал сразу — Крымскому в колено.

— Ай-яйй, сука, мент!! — заорал тот и рухнул с кочки прямо в трясину.

Провалился сразу по пояс. Рванулся, пытаясь выбраться на кочку, визжа от боли в раненой ноге.

Но торфяное болото — древний бог здешних лесов — требовало жертв.

Костян Крымский снова провалился в топь — уже по самые плечи.

— Тону! Сука, мент! Я ж тону! Погибаю!

Клавдий Мамонтов в два прыжка достиг кромки болота. Кочки… но с кочки тонущего в трясине не достать без страховки. Он огляделся по сторонам. Ударил ногой в ботинке по стволу молодой березки, переломил ее у корней. Схватил ствол, прыгнул на кочку, дальше на еще одну, приближаясь к барахтающемуся в тине Крымскому.

Бросил в топь ствол березки, держа ее с другого конца.

— Хватайся за ветки!

Крымский судорожно ухватился, потянул и…

Сила, умноженная страхом смерти, в его тщедушном теле была такова, что он резко дернул ствол на себя, и Клавдий Мамонтов сорвался с кочки и сам сразу ушел по бедра в трясину.

Они оба увязли в торфяном болоте.

Клавдий Мамонтов ощущал, что ноги его не могут нащупать дна, а ведь он был в каких-то пяти метрах от сухого берега!

— Мент! Я тонууу! — Костян Крымский с головой ушел в трясину.

Клавдий Мамонтов рванулся, потянул за ствол березы, перехватывая его руками, и выволок Крымского из топи, но сам… сам он ушел в тину по грудь.

Но тут, к счастью, прибежали, наконец, Макар с полковником Гущиным — замешкались, как оказалось, потому, что Гущин, отцепившись от гвоздя, сразу приказал найти в багажнике буксировочный трос, предполагая, что он может понадобиться. Пока искали… Пока бежали через участок…

Полковник Гущин обмотал трос вокруг туловища, крепко ухватился за конец, Макар, перепрыгивая по кочкам, достиг Клавдия, обмотал тросом и его. Они вдвоем с Гущиным начали тянуть Клавдия из болота. А Мамонтов орал Крымскому, чтобы тот не отпускал ветки березы.

Гущин и Макар выволокли на сушу их обоих. Клавдий Мамонтов, облепленный тиной как водяной, повернулся на спину и смотрел на вечернее майское небо у себя над головой. Он понял, что ненавидит торфяные болота…

Покрытый тиной и ряской с головы до ног, Костян Крымский блевал тухлой болотной водой — его выворачивало наизнанку. Из его раны на ноге текла кровь.

Полковник Гущин без всякой жалости ногой опрокинул его, раненого, обессиленного, на спину, наступил ботинком на грудь и направил пистолет ему в голову.

— Или расскажешь мне сейчас… быстро… правду, как ты убивал женщин в Чугуногорске и в Бронницах, — молвил он, задыхаясь от бега, подавляя рвущийся из легких кашель. — Или я тебя назад в болото, на дно, Костян… Прямо сейчас. Здесь. Я и так знаю, что это ты их убил обеих. Отомстил за брата Маркиза. Мне твое признание в двойном убийстве нужно лишь для проформы. Итак?

Глава 28

Допрос

— Кого еще я убил?! Каких баб? Ой, мент, сука! Я ж кровью истеку! Без ноги останусь!! Ногу мне отрежут, ампутируют!! — поперхнувшись рвотой, завыл Костян Крымский, словно волк, попавший в капкан.

— Не ноги, жизни лишишься. В болоте похороню, если правду мне здесь не скажешь. Давай колись, как убивал их обеих — сестру шаманки, любовницы твоего братца, и ее саму, как мстил им за его убийство! — Полковник Гущин рванул мокрую спортивную куртку воющего от боли Крымского, одновременно и приподнимая его, и продолжая ногой давить ему в пах.

Лицо Крымского изменилось. На нем отразились боль, ярость и… тупое недоумение.

— Максимка… Маркиз… того? Убит?!

— А то ты не знаешь. А то ты не сам с его убийцами посчитался! — Гущин отпустил его куртку, и Костян Крымский шлепнулся на спину.

Облепленный тиной Клавдий Мамонтов поднялся с земли и достал из кармана бронежилета перевязочный медпакет (он всегда брал такие вещи с собой на задержание). К счастью, перевязка в оболочке не промокла.

— Я тебя перевяжу, скажи нам правду, — обещал он, вытирая тыльной стороной ладони болотную грязь с лица.

— Максимку пришили? Когда? Кто это сделал? — Крымский уставился на него потрясенно. Играл ли он роль в тот момент?

— Полтора месяца как его нет на белом свете. — Полковник Гущин выпрямился, чуть отступил от Костяна, перестав прижимать его к земле. — Скажешь нам — ты даже братца не хватился? Ни звонков от него, ни встреч в бане твоей лесной?

— Да я думал, он от меня скрывается где-то, на дно залег! Деру дал — страна-то большая. Он бабла у меня занял, нахватал сверх меры, а отдавать нет его! Ой, мент, сука, да перевяжи мне ногу!! От боли подыхаю!

Клавдий Мамонтов опустился на колени возле него. Макар сам достал из другого кармана его бронежилета пузырек с антисептиком и вылил ему на руки, смывая болотную тину, после чего Мамонтов приступил к перевязке уголовника.

— Не дергайся, я тебя перевяжу, отвезу в больницу. Говори нам правду здесь, — вещал он. — А не хочешь — как хочешь, вон оно болото, я тебя назад в топь брошу. И никто не узнает.

— Ты… ты не смей… руки прочь от меня… Мент, сука… я ж чуть не утоп… да чего вам надо-то? Максимку пришили… кто? Кто это сотворил?! — Крымский уже истерически орал, как делал в тюрьме, впечатляя сокамерников.

— Колись, как убивал сестер Лаврентьевых! — полковник Гущин приставил пистолет к его виску.

Крымский на миг зажмурился. Однако прошипел злобно:

— Каких еще сестер Лаврентьевых?

— Евгению, шаманку, что алкашей лечит, сожительницу Маркиза твоего, и ее сестру Анну.

— Я не знаю никакой Анны. А ту вторую бабу, шаманку, ведьму… с которой Максимка жил… Я ее тоже в глаза не видел, он мне про нее только рассказывал. Никого я не убивал! Я не знал, что Максимка убит, — думал, он от меня, подонок, ховается. Он у меня бабло занял, хотел раскрутиться с тачками, с сервисом. Просил меня, умолял по-родственному. Сулил половину доходов, а сам все спустил, в карты проиграл, нахватал долгов. А у меня у самого долги, кредиторы такие, что хоть в петлю… чечены мои кредиторы, ясно вам? Я брату по-хорошему сказал: «Отдай бабло». А он взял и исчез… Как сквозь землю провалился. И на звонки мои перестал отвечать!

— И ты даже не стал его разыскивать? Ты, с твоими связями у воров? — насмешливо спросил его полковник Гущин.

— Да мне самому до себя было — чечены кредиторы! Ты, мент, знаешь, что это значит? Я им баню, дело свое, бизнес отдал фактически даром в счет долга. Там такие проценты каждый день набегают, они мне счетчик включили, падлы…

— Продал свой банный комплекс? — Гущин явно ему не верил.

— Не продал, отдал! Хорошо, эта халупа у меня еще осталась. Хозяева в ковид сдохли прямо в доме! Дом чумным считается. Я его купил по дешевке. Но и дом отдам скоро им, чеченам… А Маркизка, сука, меня в такой момент кинул с баблом… Братец родной! Да я его сам бы удавил, своими руками… ублюдок жадный, мало я в молодости от него пострадал, сел ведь из-за него и из-за мамаши-жмотки… А то ты не знаешь, мент, мою историю, ты все знаешь… Ой, больно… мент, сука, ты перевязываешь меня или дальше калечишь?!

Крымский выл и орал, дрыгал здоровой ногой, пока Клавдий Мамонтов затягивал жгут на его ноге и накладывал перевязку.

— Никого я не убивал! — орал Крымский все громче.

— Только меня сейчас хотел прикончить. Из пушки палил, — хмыкнул Клавдий Мамонтов.

— Да я тебя, мент, за могильщика принял! Думал, чечены мне могильщика наняли, ну, киллера… заказали меня, терпение у них лопнуло ждать, когда я бабло верну. Гляжу из окна — с дерева кто-то на забор сиганул как пантера… сука ловкая… Думал, отобьюсь и скроюсь… В бега подамся.

— Не скрылся, — отрезал полковник Гущин. — Хватит истерить. Отвечай на мои вопросы. Когда видел брата Максима в последний раз?

— Когда видел… давно, зимой… а в конце марта я ему позвонил — деньги, мол, гони. А он вилять начал как сучий хвост: «Нет у меня, Костя…» На жизнь жаловался, прибеднялся.

— Что он тебе говорил?

— Что денег у него ни копейки. Он все, что у меня занял, в карты спустил. Он игрок! Ведь до того прежде дошел, что… жрать было ему не на что, не то что запчасти или тачки подержанные толкать. Он в курьеры подался тогда.

— Врешь, он в марте в Бронницах жил в доме у Евгении Лаврентьевой, — оборвал его полковник Гущин.

— Да то намного раньше было! Он ведь с бабой своей, ведьмой, и познакомился, когда курьером ей барахло домой привез из интернет-магазина. Сказал мне — я к ней в дверь, а она на меня глазами черными зыркнула, сразу пузырь водки поставила, стакан мне налила и руку мне в штаны, лапать меня стала, угощая. А потом сама в спальню меня, пьяного, затащила. Мол, соблазнила она его, у себя оставила дома — чтоб имел ее, трахал. А Максику что? Он и раньше таким делом не брезговал — баб одиноких ублажать. Он мне еще жаловался — он думал, она богатая, стерва, врала ему, что муж был крутой деляга, а в реале оказалось так, ничего особенного… Вы это… вы что сказали-то? Она его с сестрой пришила? Застукала, что ли, с сестрой?! Приревновала?

Клавдий Мамонтов глянул на полковника Гущина — ваньку валяет Крымский перед ними или правда он «не в курсах»?

— Черный «БМВ», на котором ты катался, — он ведь не твой, Костян. Чей он? — Полковник Гущин опустил пистолет дулом вниз.

— Корыто старое? Ну, Максимки это тачка, да. Так он мне ее сам отдал в счет долга. Я потребовал — он отдал. Попробовал бы не отдать, паскуда!

— Когда отдал?

— В начале апреля. Да она ржавая вся! Не стоит ни хрена.

— В апреле? А лжешь, что вы с ним давно виделись.

— Он ее на сервис в Малинино отогнал и ключи им оставил. Когда я сказал, что заберу его тачку, он ответил: «Забирай прямо с сервиса». Ему, недоноску, видите ли, некогда было туда приехать, занят был зазнобой своей новой. Гулял от спонсорши своей тайком налево.

— Какой еще зазнобой? — спросил полковник Гущин.

— А я знаю? Новую какую-то б… себе подцепил. Похвастался мне — молодая, огонь, жопа — как мяч резиновый, и буфера как груши.

— На «БМВ» брата ты откуда-то возвращался на болота, когда разборки ночью на заправке устроил. Откуда ехал?

— С корешками виделся — имен вам не назову, хоть режьте, денег хотел занять, чтоб с чеченами рассчитаться. И корешки кинули меня. Как и братец… Да я бы не стал ради него, ублюдка, никого убивать, ясно вам?! Какая радость мстить за него, когда он меня сам подло кинул, бабло мне не вернул? Изворачивался, лгал?! А сам с бабами жил в свое удовольствие, имел их… А я один как перст… я полгода живу как на пороховой бочке из-за долгов. Я бизнеса лишился. Все, что имел, отдал… Мне чечены счетчик включили. Не рассчитаюсь с ними — секир-башка, и потрохов моих вы не найдете! А теперь вы, менты, меня еще полным инвалидом сделали — коленку мне прострелили, теперь хромой останусь!

Он лупил по земле грязным, измазанным тиной кулаком и орал, матерился, а потом снова выл от боли в простреленной ноге.

Полковник Гущин достал мобильный и вызвал шатурских стражей порядка на болото — прежде чем работать в оперативном плане с Костяном Крымским дальше, его надо было сначала отвезти в больницу — на операцию.

Глава 29

Зазноба

Местная полиция отвезла Костяна Крымского в больницу. Полковник Гущин объявил Клавдию Мамонтову и Макару, что остается в Николино-Расторгуеве, чтобы лично руководить обысками банного комплекса и дома на болоте. Затем он проведет с подчиненными по результатам задержания Крымского оперативное совещание. А они — его команда — пусть возвращаются домой к Макару. Клавдий хотел было возразить — я тоже с вами, однако шепотом Макар утихомирил его.

— Во-первых, полковник Гущин до сих пор не в своей тарелке — крайне раздосадован и смущен тем, что в разгар вооруженного задержания он — ОН! — вместо того, чтобы оказаться в первых рядах, зацепился за проклятый гвоздь лямкой бронежилета и висел на заборе, — в этом месте Макар фыркнул, не сдержался, вспоминая картину, — и ему, грозному полковнику Гущину, самому понадобилась помощь. Оставим его пока одного, — произнес Макар. — Пусть остынет — надает здесь ЦУ и приказов, мигом станет прежним «командором».

А во‐вторых, — внушал Макар, — Клава, ты герой, ты взял в одиночку самого Костяна Крымского, но… Клава, посмотри, на кого ты похож! Весь в тине, в ряске, а воняет от тебя — фууу! Местные опера нос воротят — болотный дух ведь не похмельное амбре, к которому они так привыкли.

Клавдий Мамонтов закрылся в тесном мужском туалете деревенского отдела полиции в Николино-Расторгуеве, разделся догола и яростно мылся под краном холодной водой (горячей в отделе с зимы не водилось). Он с отвращением созерцал свой вонючий грязный «штурмовой прикид» — делать нечего, ехать придется чучелом болотным. Сменной одежды нет. В дверь туалета вдруг деликатно постучали. Клавдий, голый, приоткрыл щелку — Макар с набитой сумкой для гольфа.

— Ты, Клава, возишь с собой на задержания массу полезных вещей — гранаты, пистолеты, удавки, медпакеты, — объявил он. — А я еще с нашего прошлого дела понял — надо мне тоже запас возить… шмоток для тебя. А то ведь кровища… грязища… Держи, переоденься в чистое. А прикид спецназовский сюда запакуешь супергерметично. А то меня в машине стошнит.

Он просунул в приоткрытую дверь сумку и большой мешок для мусора «с ушками».

Клавдий, переодеваясь, аж расчувствовался — вот друг, братан, душа — Макар… Заботливый! Джинсы Макара оказались ему, как всегда, коротки, а футболка с «Манчестер Юнайтед» в самый раз. Ботинки свои он отмыл под краном. Когда он покинул туалет, увидел полковника Гущина и Макара в коридоре у дежурной части. Макар что-то доказывал Гущину. А тот возражал.

— Макар, ты человек сугубо штатский, а я таких, как Крымский, видал-перевидал в полиции, — внушал Гущин устало. — Да, он нам заливает, что женщин не убивал. И версию вроде как убедительную состряпал — мол, не стал бы за брата мстить, потому что брат младший кинул его с деньгами, облапошил. Макар, он такого кидалу со своими связями в уголовном мире разыскал бы через неделю, если бы захотел, понимаешь? А он Маркиза не искал полтора месяца. С чеченами-кредиторами разбирался? Лживая отговорка! Словам Крымского верить нельзя. Он нам классическую тюремную истерику закатил. Помнишь, нам Ева про сына говорила — мол, он отец лжи. Я ее выражение запомнил. Так Костян Крымский и есть настоящий отец лжи. Он дважды по прежним своим убийствам так лгал на следствии и суде, так искусно изворачивался, что получал меньше, чем запрашивало обвинение. Конечно, добровольно он в убийстве сестер не признается никогда, потому что теперь ему светит пожизненное заключение, понимаешь? У него срок за вооруженное сопротивление полиции и хранение огнестрельного оружия уже реальный, а еще двойное убийство при отягчающих обстоятельствах — по мотиву мести. Ему есть за что биться и лгать нам.

— Федор Матвеевич, но вы вспомните, что сами же установили на местах обоих убийств, — не сдавался Макар. — Что шаманка Евгения открыла калитку своему убийце и впустила его на участок. Вы сказали, что он ей знаком был, и она его не боялась. Разве подпадает под такое описание Костян Крымский? Хорошо-хорошо, можете возразить, что Маркиз ее с братом когда-то раньше познакомил. Ладно. Но Анна Лаврентьева! У себя дома она запиралась на все замки и на цепочку. А убийцу своего впустила в квартиру легко. И что? Она впустила Костяна Крымского?

— Он мог представиться кем угодно — из Мосгаза, из собеса, из Сбербанка. Макар — он уголовник, убийца, он в тюрьме таким трюкам научился, что… куда бабам с ним тягаться. Ладно, хватит препираться — поезжайте домой с Клавдием и отдыхайте. Вы мне очень помогли сегодня. — Полковник Гущин смущенно глянул на подошедшего Мамонтова. — Без вас бы я не справился. Я здесь закончу с обысками и ночью вернусь на патрульной машине.

По пути в Бронницы Макар сначала помалкивал. А потом не выдержал:

— То, что Крымский убийца — шансов пятьдесят на пятьдесят, согласен? Наш командор от расстройства, что оплошал, уперся. Время пройдет, и его точка зрения изменится. А меня знаешь что поразило?

— Что? — спросил Клавдий Мамонтов задумчиво. В принципе, он был с Макаром в чем-то согласен, однако… подобно Гущину, все же до конца не верил утверждениям Крымского о его невиновности в убийствах.

— Мы себе образ нарисовали — прямо Аль Капоне, мол, авторитет криминальный, садист безжалостный, за брата убил, отомстил кроваво… А он нам — «Максимку пришили?» — Макар передразнил Крымского. — Меня его жаргон убил. Мол, «пришили» его и че? А кто пришил? Ни жалости я в словах Крымской вонючки не услышал, ни горя, ни гнева праведного, ни сострадания к младшему брату. Ни жажды мести его убийцам. Полный пофигизм. И страх лишь за свою шкуру. Я его себе этакой гориллой уголовной представлял, братком, который из ревности мог вора в законе к «мерсу» наручниками приковать и заживо сжечь… А Крымский мозгляк оказался с виду — тощий, плешивый, со вставными зубами в сорок с хвостом.

— Он законченный психопат, Макар, — возразил Клавдий Мамонтов. — Он меня из окна лишь увидел, за кого он там меня принял — дело десятое, но он в момент схватился за ружье. Он оружие пускает в дело не задумываясь, с ходу. Он так мог и нож применить, и дубинку в наших убийствах… Гущин, конечно, не надеется найти в его банях и на болоте нож, которым шаманке горло перерезали, и тот тяжелый предмет. Но он хочет досконально все отработать в этом направлении. А насчет вставных зубов — у Крымского за плечами два срока, в совокупности восемнадцать лет тюряги. Никакие зубы не сохранятся, повыскакивают…

— Ладно, пусть полковник до рассвета пашет в Николино-Расторгуеве. Мартышкин труд. — Макар вздохнул. — Но твое героическое задержание Крымского урода было подвигом почти эпическим, былинным. Клава, ты меня снова восхищаешь. И пользу оно расследованию все же принесло. Знаешь какую?

— Ну, какую? — Клавдий Мамонтов снисходительно усмехнулся. Похвала Макара была ему приятна — а то!

— Со слов Крымского мы теперь точно знаем, что в нашем деле появился кое-кто еще. Кое-кто до этого момента нам не известный. Или… почти не известный.

— О ком ты говоришь?

— О зазнобе. Помнишь, Крымский упомянул, что у Маркиза появилась новая девица — роман тайный, который он от шаманки Евгении скрывал. Крымский нам даже описание ее дал со слов братца — попка, буфера…

— Но он же ее не видел.

— У нас есть человек, который видел эту особу. Клава, ну давай, вспоминай, ты же не утопил память в болоте, а?

Клавдий Мамонтов глянул на него.

— Черт! А я и забыл! Официант в «Лесном»!

— Точно — официант Гриша, столь жадный на деньги. Он заявил, что Маркиз вторично приезжал в ресторан уже с девицей. Мы его тогда по этому вопросу не раскрутили. Так что мы сами без командора дожмем его прямо сейчас. «Лесное» допоздна открыто. А нам как раз по пути.

— Официант хоть и видел «зазнобу», но описал ее хуже, чем Крымский, лаконичнее. Обезличенно.

— Возможно, сейчас он ее опознает, — ответил Макар и свернул с шоссе в сторону отеля-ресторана.

— Что-то темнишь, братан.

— Я рассуждаю. Да, девица может быть совершенно не знакомой нам персоной. Маркиз, судя по его внешности и характеристике братца, слыл заядлым бабником. Мог и по интернету познакомиться с новой пассией. Однако… есть один любопытный момент, на который мы сразу не обратили внимания.

— На какой еще момент? — Клавдий Мамонтов напрягся. Макар не зря все затеял, ой не зря…

— Тот допрос в Чугуногорске Алексея Лаврентьева перед тем, как Гущин выпустил его на свободу, помнишь? Парень сказал — Евгения приезжала к ним на съемную квартиру в Жуковский в надежде стать посредником в их квартирном споре с матерью. Ее кто-то привез на черной тачке.

— У Маркиза был черный «БМВ», выходит, он привез шаманку. Но Лаврентьев его не видел.

— Зато Маркиза видела его жена Дарья, — тихо молвил Макар. — Она провожала шаманку на улицу, спустилась с ней на лифте. Та ее хотела вроде как убедить повлиять на мужа…

— Да, — Клавдий Мамонтов кивнул, — логика есть. Но… слушай, даже за твои деньги официант в «Лесном» не сможет ее опознать так, что это станет процессуальной уликой, потому что словесный портрет не…

— Почему словесный? Я ему фотку на опознание сейчас предъявлю, — и Макар, как фокусник, достал из кармана мобильный, пролистал, а там…

Пять фотографий Дарьи — жены Алексея Лаврентьева — на фоне полицейских машин.

— Я ее сфоткал тихонько, когда Гущин нас с тобой послал с ней переговорить о муже — в самом начале, помнишь?

— А зачем ты ее сфоткал? — усмехнулся Клавдий Мамонтов. — Под описание Крымского она вроде подходит, а?

— Я тогда думал — муж и жена одна сатана, они могут быть заодно в планировании убийства. — Макар сразу стал чрезвычайно деловит. — Чисто ваши оперативные фото — фас, профиль. Да ты глянь сам, Клава, — ни попки, ни ее буферов…

В «Лесном», где в этот вечер никто не играл свадеб и никто не дрался, они разыскали официанта Гришу, и Макар сразу показал ему тысячную купюру и затем еще одну.

— Взгляните внимательно, какая из трех женщин приезжала с Маркизом сюда в ресторан в марте? Вы нам поведали сами об этом — вроде свидание они друг другу назначили здесь.

Он показал официанту фотографию Дарьи, фотографию Эмбер Херст из интернета и фотографию тетки — депутата Госдумы из ленты новостей. И вручил первую купюру.

— Она, — официант уверенно указал на фотографию Дарьи Лаврентьевой и добавил: — Они вместе приехали на его машине. Заняли столик отдельный в углу зала. Он ее особо не баловал, лишь кофе заказал и по бокалу дешевого вина красного. Они посидели, миловались, шептались. Видно, он ее уговорил, уломал. Подошел ко мне, сунул, как вы, полтора куска и попросил: «Открой мне на полчаса какую-нибудь хату вашу». — У нас все коттеджи пустые тогда стояли. Сказал: «Мне ничего не надо, ни койки, ни белья, мы по-быстрому». — Я им открыл втихаря дальний коттедж, что у забора, они туда пешком дошли по дорожке. Я курил, ждал с ключами. А они перепихнулись. В раж вошли. Я ее крики-стоны слышал. Потом он ее увез.

— Вы в прошлый раз заявили, что машину не видели, — заметил Макар, медля вручать ему гонорар. — Так что за тачка у Маркиза, на которой он даму сердца катал?

Официант Гриша поднял брови, кивнул: давай, давай, раскошеливайся. И Макар всучил ему остаток.

— «БМВ». Черная. Подержанная, битая, наверняка они и в лесу в ней потом трахались. Одним перепихоном такие свидания не заканчиваются, когда телка в самой охоте, — ответил официант с видом бывалого плейбоя.

Глава 30

Любовник

— Время к полуночи, а путь наш в Жуковский к молодоженам, — объявил Клавдий Мамонтов, когда они покинули «Лесное» и вырулили на федеральную трассу.

— Не в Жуковский. В Чугуногорск, — ответил Макар. — Супружники Лаврентьевы там обретаются.

— Не на съемной квартире, а в той, где…

— Спорим, Клава? Расстояние что до Жуковского, что до Чугуногорска отсюда примерно одинаковое, но так мы всю ночь кататься будем. Ты подумай сам — Гущин парню сказал, когда выпускал: «Сиди дома тихо под веником». Супружники Лаврентьевы оба безработные. За съемную квартиру платить теперь, когда парню вся жилплощадь досталась? Это же его собственная квартира, ему и ключи вернули, что при обыске изъяли. Труп оттуда увезли сразу, улики все эксперты собрали, ограничения, печати с двери сняли. А насчет крови… отмыли супружники пол, Клава. И гневный мстительный дух мамаши Лаврентьевой ее сынка не пугает. Он у нас не Орест. Богинь Эринний к нему с Олимпа не пошлют.

Клавдий Мамонтов не стал спорить, а Макар оказался прав. В Чугуногорске на их долгий звонок и возгласы: «Полиция!» — дверь квартиры открыла сама Дарья: в банном халате с грязевой маской на лице. За ее спиной маячил муж Алексей Лаврентьев — испуганный и встревоженный новым визитом силовиков.

Макар не дал ему и рта раскрыть, обратился к его жене:

— Добрый вечер, Дарья. А вы надеялись, что так быстро от нас отделались? Привет вам пылкий от Макса.

— А где он? То есть… какого еще Макса? — Дарья попыталась захлопнуть дверь, но Клавдий Мамонтов надавил на дверь кулаком, распахивая ее и отодвигая девицу вглубь прихожей.

— Вашего любовника, — сообщил Макар самым невинным тоном.

Они вошли. Клавдий Мамонтов захлопнул дверь.

— Какого Макса? Какого еще любовника? Леша, да что они такое болтают? — Дарья оглянулась на мужа.

Невзрачное лицо Лаврентьева побагровело. Он смотрел на жену.

— Леша, Леша, я… клянусь тебе! — воскликнула Дарья и тоже вспыхнула как алая заря.

— Гуляешь от меня, дрянь, — прошипел Лаврентьев. — Пока я на нарах парился ни за что… ты, стерва… проститутка… Я давно подозревал, что ты мне изменяешь… Предала меня, гадина!!

И он со всего размаха ударил жену кулаком в лицо — разбил ей нос. Кровь хлынула, смешалась с целебной грязью маски. Дарья взвизгнула, отскочила от мужа. Клавдий Мамонтов схватил Алексея Лаврентьева, блокируя его, и швырнул в комнату.

Дарья визжала от боли, закрыв окровавленное лицо ладонями. Ее муж из комнаты орал матом. Клавдий Мамонтов кивнул Макару — не выпускай его. Затем он подхватил Дарью под руку и потащил на кухню.

От крови Анны Лаврентьевой супруги, заселившись в квартиру, кухню тщательно отмыли. На газовой плите снова стояла кастрюля — та самая. А в ней куриный бульон…

Клавдий Мамонтов ощутил, как к горлу его подкатывает тошнота.

— Умойтесь, — велел он, кивая на кухонную раковину.

Дарья, всхлипывая и стеная от боли в разбитом носу, начала умываться.

— Запираться бессмысленно, — объявил ей Клавдий. — У вас с Максимом Коноваловым по прозвищу Маркиз были отношения. Вы с ним встречались в «Лесном», в ресторане, у нас есть свидетели. Так что не будем тратить драгоценное время, а перейдем сразу к делу.

— Я не знаю никакого Маркиза, а с Максом я всего несколько раз виделась… Не говорите Лешке только… он меня убьет, из дома выгонит… А где он?

— Кто?

— Макс. — На разбитом, уже успевшем опухнуть личике «зазнобы» возникло сложное выражение — испуг, надежда и снова что-то скрытое, не поддающееся описанию.

Клавдий Мамонтов вспомнил разговор с полковником Гущиным про ее алиби и то впечатление — что, мол, они все не верят, что Дарья Лаврентьева может оказаться убийцей… Птица не того полета… Но что им реально о ней известно?

— Вы когда с ним виделись в последний раз? — спросил он.

— Давно! Еще в самом начале апреля. Он меня бросил, подонок! Он куда-то смылся, уехал. А телефон свой заблокировал. Я ему звонила — никто не отвечает. Абонент недоступен.

— И даже не попрощался с вами? — нейтрально поинтересовался Клавдий Мамонтов. — Неужели после любовного свидания в «Лесном» он даже не сказал вам: «Жди меня, и я вернусь».

— Да ни слова не сказал, не позвонил. Просто пропал. Я его вычеркнула из своей жизни. Я вообще сейчас не понимаю, как я, дура наивная, могла ему поверить! Столько мне всего наобещал, лгун! — Дарья снова всхлипнула и приложила к разбитому носу намоченное кухонное полотенце.

— И что он вам обещал?

— Что мы из этой дыры в Сочи вместе уедем. Что он Женьку-толстуху бросит, потому что их и раньше ничего особо не связывало.

— Евгению Лаврентьеву, у которой он жил дома на всем готовом, тетку вашего мужа? Вы с ним через нее познакомились, ведь так? Когда пошли провожать ее к машине во время визита к вам в Жуковский?

Дарья смотрела на него круглыми глазами.

— Да. А откуда… вы все знаете? Она вам сказала? Но она же мертвая.

— Дедукция, — ответил Клавдий Мамонтов. — С Максом у вас что же — большая чистая любовь нарисовалась с первого взгляда?

— Я сама не знаю, как ему поддалась. Мы тогда просто поговорили с ним у машины. А на следующий день он вдруг сам один заявился — я в магазин вышла, а он меня догоняет: давай подвезу… На меня как затмение нашло! Я села к нему в машину. Он такой был… — Дарья закусила губу. — Внимательный. Ласковый. Фартовый. Не то что Лешка. Тот дерганый, нервный стал, ночами не спит, новости постоянно в интернете читает. Как работу потерял, так вообще ничего ему не нужно стало — с матерью скандалил из-за квартиры, в интимном плане охладел ко мне из-за нервов, говорил, что из-за тревоги секса не хочет… А тут как раз Макс. Красивый… тело у него сильное, татушки просто загляденье, глаза — огонь… Как затмение на меня вдруг нашло, — повторила Дарья жалобно. — Ну я и… мы с ним… переспали.

— И что он вам еще обещал, кроме того, что бросит Евгению Лаврентьеву и увезет вас в Сочи?

— Он говорил, Женька ему денег до фига должна и не отдает. Мол, в сейфе дома деньги прячет. Сказал: «Мне ее сейф — пара пустяков вскрыть. Это не воровство, я свое кровное заберу».

— Он хотел ее ограбить?

— Я к этому никакого отношения не имею, — быстро ответила Дарья, спохватившись. — Мало ли что он болтал! Он у нее деньги хотел забрать — это все, что я знаю. Ну, видно, подфартило ему, деньги забрал — и был таков. А мне даже не позвонил. Бросил меня, подонок… А где он сейчас? Вы его арестовали? Это он убил Женьку?

— Нет, не он прикончил Евгению.

— А кто ее убил тогда?

— Вы хотите сказать, что, узнав от мужа об убийстве его тетки, подозревали своего любовника Максима Коновалова? — тихо спросил Клавдий Мамонтов.

— Нет… то есть да… Лешка же не мог ее убить… он у вас сидел в тот момент в полиции. А Макс хотел деньги у Женьки украсть, я и подумала, что это он мог… потому и скрылся от меня, и телефон заблокировал.

— Он от вас скрылся намного раньше. Какая вы хитрая, Дашенька, — хмыкнул Клавдий Мамонтов, встречая ее взгляд. — То ли девочка, то ли виденье… Себе на уме, а?

— Да… то есть нет! Да что вы такое говорите!

— А то, что вы бессовестно нам лгали. Вы же сами подозревали в убийстве матери Алексея, мужа своего. Но состряпали ему ложное алиби. А его ведь не было с вами дома в тот день.

— Я просто… я хотела как лучше…

— А сейчас лжете мне, что во втором убийстве любовника подозревали. Только не верю я вам. Лично я думаю, что это вы могли убить Евгению.

— Я никого не убивала! — воскликнула Дарья и заплакала. — Да это он, Макс, подонок, ее прикончил, ограбил… Он же в тюрьме сидел — он мне хвалился, я — вор в законе! Меня все кореши боятся… Будешь за мной как за каменной стеной. В Сочи все в ноги кланяться станут. Это кто такая? Королева воровская, подруга самого Маркиза.

— А, и прозвище вам свое открыл. Я так и думал, что он похвалится, не удержится. А вы мне снова солгали — сказали, не знаете никакого Маркиза. Дашенька, поговорка есть — кто много врет, тот долго не живет. В вашем семействе уже и свекровь убили, и тетку вашего мужа, и…

— Да если вы Макса арестовали, вы у него самого спросите! Он вам сам скажет, что я ни при чем! Я ни в каких его делах воровских, кровавых не участвовала.

— Не могу я его спросить о вас. Не ответит он.

— Почему?

— Убит.

Дарья оперлась в изнеможении на кухонную плиту. Ноги словно отказывались ее держать. Клавдий Мамонтов подумал — тот самый жест… И кастрюлька с лапшой тогда полетела на пол. Только отпечатки пальцев на плите были найдены не Дарьи, а ее мужа…

— И он тоже убит? — прошелестела Дарья и…

Если бы Клавдий Мамонтов не подхватил ее, она бы рухнула на пол — в обморок.

У него не было при себе нашатыря, а уксус на кухне он не рискнул искать. Поэтому просто нажал ей большим пальцем на нижнюю челюсть под ухом, болевой прием… Но он сразу привел Дарью в чувство. Длинные ресницы ее затрепетали, из разбитого носа потекли кровавые сопли. Она закашлялась и очнулась, начала сморкаться.

— Мне страшно, — прошептала она.

Клавдий Мамонтов молчал.

— Я никого не убивала, но мне страшно. — Она опустилась на кухонный стул.

— Здесь вы сами с мужем все убирали, кровь отмывали, когда переселились из Жуковского? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Да. Смертью все пропахло в их квартире. Такая вонь стояла…

— Выходит, нет у вашего мужа алиби на тот день, когда его мать убили? Не сидел он с вами дома?

— Он днем уезжал, сказал, что по делам. Я не знаю — он меня подозревал в измене, когда мы с Максом общались… мобильный мой тайком проверял постоянно… Я порой думала, он нарочно хочет меня одну оставить и проследить… Но с Максом все так оборвалось внезапно, и столько времени уже прошло… А насчет убийства свекрови вообще все странно… Но я ни при чем! Я сама никого не убивала!

— Макар! — окликнул громко Клавдий Мамонтов.

Макар возник на пороге кухни — он все слышал из коридора, пока стерег мужа.

— Отвезем ее сейчас в управление в Бронницы, — оповестил его Клавдий.

— Вы меня арестуете? Но за что?! Я же не убийца! — Дарья рыдала так, что они… черт возьми, женские слезы горькие, даже если лживые…

— Вас допросит следователь, — сухо объявил Клавдий Мамонтов. — Вам ему придется объяснить, почему вы первоначально дали ложные показания про алиби вашего мужа. И вообще вам лучше сейчас побыть у нас.

— В тюрьме?!

— Оставим вас дома, а муж вас зарежет, — печально ответил Клавдий Мамонтов.

Следом за Макаром на пороге кухни появился Алексей Лаврентьев. Прежде багровый от гнева, теперь он был бледен и тих.

— Леша, а ты способен ее убить? — спросил его Макар почти дружески.

Лаврентьев ничего ему не ответил. Клавдию Мамонтову в тот миг показалось — парень просто не мог найти подходящего ответа.

И поэтому Клавдий решил его дожать:

— Куда ты ездил в день убийства матери? Ты же не сидел дома днем.

— Я ездил на свою старую работу в торговый центр. Хотел кроссовки задешево купить, в сети трепались, что спорттовары стали со склада со скидкой распродавать перед ликвидацией.

— Купил кроссовки?

— Нет, все было закрыто. Никакой распродажи. Фейк.

Глава 31

Погребальный костер

Клавдий Мамонтов решил забрать Дарью Лаврентьеву в Бронницкий УВД, а не везти ее в местную чугуногорскую полицию, где их с Макаром воспринимали в штыки. И полковник Гущин, которому он позвонил с дороги и детально сообщил результаты их с Макаром «самодеятельности», согласился, что так будет правильно. Гущин все еще был занят обысками в Николино-Расторгуеве. Клавдию Мамонтову самому пришлось договариваться с начальником Бронницкого УВД по телефону, оформлять задержание фигурантки и ждать в управлении, пока приедет дежурный следователь для ее допроса. Макар находился с ним до конца — помочь в процессуальных делах, естественно, не мог, но терпел стоически.

Домой они вернулись лишь в четвертом часу утра. Почти одновременно с ними на патрульной машине прибыл из далекой Шатуры и полковник Гущин.

По тихому Бельскому озеру вдоль безлюдных берегов в темноте скользила лодка. Адам греб на веслах. К заводи он не повернул — поднялся в лодке в полный рост, увидев зажегшийся на первом этаже особняка свет, синие сполохи полицейской мигалки патрульной машины. Он пристально вглядывался в дом соседей — в глухой предрассветный час там, оказывается, не спали. И маленькая девочка Лидочка не могла его встретить, снова доверчиво открыв для него окно ванной комнаты на первом этаже.

Впусти меня…

Нет, не как в гребаной вампирской саге… У Адама на эту майскую ночь имелись совсем иные планы. Однако реализовать их сейчас было невозможно. Взрослые в доме не спали. И Адам… принц Жаба не желал рисковать.

Стоя в лодке, он плавно развернул ее кормой к заводи и поплыл прочь — мимо леса, мимо тропинки в чаще, что вела к его собственному дому с медной крышей, мимо их причала, где он привязывал лодку. Адам опустился на скамью, уселся поудобнее, взял оба весла и сильными гребками погнал лодку в направлении восточного залива.

В заливе, как когда-то совершенно верно вспомнил Клавдий Мамонтов, располагались маленькие острова, заросшие камышом. Когда на Бельском озере появлялись дикие утки, они гнездились на островах, пестуя птенцов.

Адам доплыл до островка, сплошь заросшего камышом и кустарником. Он причалил к топкому берегу и выскочил из лодки. Набросил на кусты веревку. Со дна лодки он достал две канистры с бензином и направился в самый центр островка, продираясь сквозь сплошной колючий кустарник.

Он очутился на небольшой утоптанной поляне, которую сам расчистил с помощью секатора от сухих камышей. Их он сложил кучей в центре поляны, набросал смолистых сосновых веток, что нарубил в лесу на берегу, обложил все валежником, который набрал специально и привез сюда на своей лодке.

Получилось некое подобие кострища.

Наверху возлежал скелет.

Адам спрятал канистры с горючим в кустах — еще не время поливать здесь все бензином…

Он смотрел на скелет.

Вспомнил, как маленькая девочка в розовой пижаме, покорившая его сердце своей детской улыбкой, непосредственностью, добротой и готовностью дружить с ним — без всяких оговорок и ограничений… как она сказала на ломаном русском: Делать ей смерть! Отрубить ей голову, как в сказка!

Адам схватил за ноги скелет и сдернул его с кострища.

Затем нагнулся и достал из кустов небольшой, но увесистый ломик с плоским концом, заточенным как лезвие. Он привычно взвесил лом в руке — тяжелый металлический предмет… Перехватил его, как воин свой дротик, и с силой всадил в шею скелета. Послышался треск…

Адам нажал сильнее, вгоняя заточенный конец в шейные позвонки, отчленяя череп.

Тот откатился в сторону.

Адам сгреб обезглавленный скелет в охапку и швырнул назад на кострище.

Отыскал на земле палку. Вонзил ее в кучу сухого камыша и водрузил на нее череп.

Гори, ведьма, гори…

Не мать ты мне, хуже злой мачехи…

Он ощутил, как на глаза его навернулись слезы. Он вспомнил, как она… мать — не мать… Ева… глядела на него сегодня дома, когда они случайно столкнулись на лестнице — Адам заходил к умирающему отчиму, а она… отказавшаяся от него и возненавидевшая его, стерегла его словно лютый хищник…

Он вытер слезы.

Не дождется она от него слез… Прошло время, когда он плакал и рыдал тайком из-за ее слов…

А ведь прежде все было вроде у них иначе. Или ему казалось по малолетству, по глупости, когда он так славно и беззаботно жил с бабкой в Москве и она… мать — не мать… Ева изредка звонила ему, спросить, как его успехи в школе…

Можно ли считать их прошлую жизнь, их прежнее общение нормой?

Наверное, да… Так ведь многие живут…

А потом вдруг как затмение нашло…

Череп, водруженный на палку, словно изучал его темными провалами глаз. Словно чего-то ждал…

Обезглавленный скелет покоился на своем погребальном костре. Потому что куча камыша представлялась Адаму в его воображении именно погребальным костром, как в легендах о героях и чудовищах, неким последним рубежом из сказок темных времен…

Для казни и погребения все было готово.

Но он не хотел совершать казнь в одиночку. Ведь даже если мы кого-то сильно ненавидим, если желаем кого-то уничтожить за боль, причиненную нам так бессердечно и беспричинно, мы все равно жаждем понимания…

И любви…

Даже в роли палача нам хочется, чтобы кто-то смотрел на нас с добротой и любовью. Полностью поддерживая, защищая от бед и невзгод.

Та малявка из дома на озере, где кого-то отравили ядом… где когда-то бушевали страсти и правила бал свой смерть… Маленькая полуиностранка, наследница, дочь семьи, где убивали, не сожалея о своих поступках…

То, что этот маленький ребенок… девочка Лидочка, обремененная страшным семейным наследством, приняла его в его тотальном одиночестве и подружилась с ним, сразу стало для Адама чем-то очень важным. Очень ценным. Они ведь с ней были одной крови… Одного поля ягоды… В их семьях все шло наперекосяк, не так, как у других…

Адам хотел, чтобы девочка присутствовала на казни.

Чтобы она сама увидела все своими глазами. Пусть и в столь малом возрасте.

Чтобы она и впредь, когда станет старше, оставалась целиком на его стороне и никогда не осуждала бы его, слыша от взрослых их собственные версии событий, их личные лживые басни…

Чтобы она не отворачивалась от него, даже если весь мир следом за безумной матерью от него отвернется.

Глава 32

Секта

Домашний отдых полковника Гущина, Клавдия Мамонтова и Макара длился недолго — с раннего утра они уже находились в бронницкой полиции, куда доставили не только Дарью Лаврентьеву, но и Костяна Крымского из далекой Шатуры.

Полковник Гущин в арендованном кабинете внимательно прочел протокол допроса Дарьи следователем и снял очки.

— Нам надо определиться, что у нас в сухом остатке. Три убийства… Два фигуранта задержаны, третьего подозреваемого — сына Лаврентьевой — я выпустил из-под стражи, хотя теперь его благоверная изменила свои первоначальные показания по поводу его алиби. Да и сам он показания поменял. Я вас хочу послушать, какие у вас соображения? — Он оглядел Клавдия Мамонтова и Макара.

— Убийство Маркиза — сожителя Евгении Лаврентьевой — стоит особняком, — ответил Клавдий Мамонтов.

— Вот именно, — подхватил Макар. — Опираясь на улики и выводы экспертизы ДНК, можно определенно сказать: Маркиза убили в доме шаманки, и сделала это она сама. А если опираться на показания Костяна Крымского и Дарьи, то… картина вырисовывается следующая: судя по одежде, в которой его похоронили на участке, по его полному неглиже, события развивались в доме так: Маркиз встал среди ночи с любовного ложа с целью ограбить Евгению Лаврентьеву, вскрыть тот самый ее домашний сейф, забрать деньги и сбежать от надоевшей любовницы. Планировал ли он увезти Дарью с собой, неизвестно, я склоняюсь к мысли, что он хотел просто поживиться деньгами, он же уголовник и всем задолжал, даже родному братцу. Пока он возился с сейфом, Евгения проснулась, застукала его. Между ними завязалась ссора и драка — он схватился за нож и порезал ее, а она пустила в дело топор и убила его. Спонтанное убийство во время скандала и потасовки. И с целью самообороны.

— Да, я согласен с тобой, — полковник Гущин кивнул. — Евгения Лаврентьева — убийца Маркиза. Она пыталась избавиться от тела, хотела его расчленить и вынести из дома, похоронить в лесу. Но расчленить не смогла до конца, не справилась, поэтому была вынуждена закопать труп прямо в саду. Вопрос — принимала ли участие в убийстве Анна? Я теперь думаю — нет. Вряд ли она в ту ночь, когда полуодетый Маркиз вскрывал сейф, находилась у них дома. При ней он бы не стал грабить. Но Евгения могла впоследствии ей признаться.

— А могла и скрыть, зачем ей в таком признаваться? — заметил Клавдий Мамонтов. — Если она все сделала сама — убила, пыталась расчленить тело Маркиза, потом замывала ванную и коридор, затем копала могилу и хоронила труп, зачем бы она стала рассказывать сестре? Дело сделано.

— Но сестры говорили по телефону о «коридоре», — возразил Макар. — Нам об этом сообщил нейтральный незаинтересованный свидетель — сотрудница склада медоборудования. Хотя смысл фразы был несколько иной, я счел, что та женщина просто ошиблась, но…

— Позвони ей сам сейчас и уточни, — полковник Гущин продиктовал Макару номер мобильного сотрудницы склада, где трудилась Анна Лаврентьева.

Макар позвонил. Гущин и Клавдий слушали, как он непринужденно болтает со свидетельницей, подводя ее к прояснению интересующего их вопроса.

— Нет, не вымыть или замыть коридор, — ответила Макару собеседница. — Я же не глухая и не дура, я прекрасно помню… Анна Сергеевна говорила «создать коридор» или «построить»… И еще она сказала тогда — «возьми на себя». Они не про уборку или мытье говорили, а про стройку… И еще что-то про затмение.

Макар поблагодарил свидетельницу.

— Ладно, что есть, то есть, — заметил полковник Гущин. — Хотя и туманно, неопределенно. Теперь о наших подозреваемых. Сын Лаврентьевой мог убить мать, но не мог убить тетку. Его жена Дарья теоретически могла убить Евгению Лаврентьеву, тетку, по мотиву мести и ревности из-за Маркиза. Что представляется мне не слишком вероятным — не те отношения у них были с парнем, обычный бытовой адюльтер на стороне. Однако Дарья могла прикончить и свекровь Анну — здесь у нее мотив более весомый — корыстный, жажда завладеть квартирой свекрови. Мы ее погодим пока выпускать. И наш главный фигурант — Костян Крымский. Он вполне способен прикончить обеих сестер по мотиву мести за брата, хотя категорически все отрицает. И, по моему мнению, он лжет.

— Фигурантов, Федор Матвеевич, в подобном деле может быть сколько угодно, — назидательно заметил Макар. — Дело запутанное, вы сами видите, все усложняется. Как шкатулка с двойным дном. И если взять за основу, что убийство Маркиза, стоящее особняком, вообще никак не связано с мотивом, по которому убили сестер, то… что получается? А, Клава?

— Существует какой-то иной, скрытый, мотив для убийств Анны и Евгении Лаврентьевых. И есть неизвестный нам фигурант, — закончил за друга Клавдий Мамонтов.

— И еще — мы всегда должны помнить, что все началось именно с убийства на кухне. С убийства Анны Лаврентьевой, — продолжал гнуть свое Макар.

— И к тому моменту Маркиз уже давно был мертв и гнил в могиле, — Клавдий Мамонтов глянул на полковника Гущина — слушает он их или нет.

Полковник Гущин вроде как отвлекся — читал что-то в своем мобильном: почта пришла.

— Есть еще одно событие, стоящее особняком, — гибель пятилетней Полины Захаровой, признанная несчастным случаем, — продолжил Макар. — Вроде как не имеет это событие никакого отношения к нашим убийствам, за исключением факта, что мертвую девочку нашли в яме не так уж далеко от дома Евгении Лаврентьевой, где тогда обретался Маркиз.

— Хочешь сказать, что уголовник похитил ребенка? Сломал ей шею и утопил в яме, а шаманка узнала об этом и зарубила его топором? — Клавдий Мамонтов покачал головой. — Нет, Макар. Перебор. Опять — не те они люди, не те отношения. Маркиз был неуемный бабник и уголовник, обычный вор. Его бабло интересовало. Девочку нашли на окраине поля, это простое совпадение. Наше внимание на пропажу ребенка обратили совсем по иному поводу, никак не связанному с нашими убийствами. Мать обвиняет несовершеннолетнего сына в таком страшном поступке, но доказательств его вины никаких нет. И вряд ли мы их отыщем. Скорее всего, они вообще не существуют в реальности, а лишь в больном сознании Евы Луневой.

— То есть ты склоняешься к мысли, что смерть ребенка — не убийство, а трагический несчастный случай?

— Да, — Клавдий Мамонтов кивнул. — Я убежден.

— Ладно, спасибо, друзья мои, дискуссия полезная, — подытожил полковник Гущин. — До вечера я занят. В Бронницы едет прокурор области, проведем расширенное совещание по тройному убийству. А вы за это время проанализируйте для меня новую информацию. Ноутбук с собой? Закачайте, что я вам из почты сейчас перешлю.

— А что за информация, Федор Матвеевич? — спросил Мамонтов.

— Насчет секты и членства в ней Евы, — полковник Гущин о чем-то думал. — Я сразу запросил в Главке данные, но у нас скудные сведения о тех событиях — пятнадцать лет с тех пор прошло, и делом секты занималось тогда ФСБ, а не мы. Я направил запрос в Змеиное гнездо (полковник так именовал Лубянку), кое-какие материалы прислали, у них на всех компромат хранят. Ева Лунева у них до сих пор числится в банке данных, несмотря на то что вроде как и секта давно ликвидирована, и срок давности прошел.

— Она была судима? — опешил Клавдий Мамонтов.

— Нет. Вы почитайте. — Полковник Гущин отправил мейл на почту Клавдия. — Обсудим на досуге.

Клавдий и Макар остались в кабинете, а Гущин ушел проводить совещание. Клавдий Мамонтов достал свой рабочий ноутбук.

— Я все думаю о сестрах Лаврентьевых, — признался Макар. — Из головы они у меня не идут. Анну мы видели мертвой, с Евгенией разговаривали. Я решил тогда — чудная какая дамочка… шаманка… забавная… А она любовника топором зарубила. И руки ему отпиливала в собственной ванной. А сестра ее Анна сына родного головой об стенку била во время скандала из-за квартиры. Обе сестры на многое были готовы, Клава… Я думаю, они обе не совсем то, чем казались окружающим на первый взгляд.

Клавдий Мамонтов открыл файл с информацией, присланной полковнику Гущину по секте. Он был слегка раздосадован, что они вынуждены в данный момент опять заниматься проблемами безумной Евы Луневой и ее прошлого, ее семейства, когда у них тройное убийство. Однако ради Гущина он был готов почитать и про секту.

— Как… как она называлась? — встрепенулся Макар, вперяясь в экран ноутбука. — Ничего себе — секта Энтузиастов?!

— Секта Новых Мессалиан, называвших себя Энтузиастами, — прочел Клавдий Мамонтов. — Неоязыческий культ, вобравший в себя идеи средневековой балканской секты богомилов и древней христианской ереси мессалиан, процветавшей в раннее Средневековье на территории Персии, Сирии и Малой Азии, приспособленные к реалиям современного мира. Первые адепты появились в России после войны на Балканах и были выходцами из бывшей Югославии, эмигрировавшими из Сербии, Косово и Боснии и Герцеговины. Основателями ответвления секты под названием Энтузиасты выступили два брата Оборичи — Борис и Адам.

— Адам? — переспросил Макар. — Интересно.

— Оба принимали активное участие в боевых действиях на Балканах в составе неподконтрольных добровольческих батальонов, — читал далее Клавдий Мамонтов. — Борис был выходцем из югославских спецслужб, имел звание капитана, его старший брат Адам работал сначала журналистом в Загребе и Дубровнике, затем занялся литературной деятельностью, создал рок-группу, однако выступал с концертами недолго. Занялся вопросами религии и философии и основал секту, которую они с братом и возглавили совместно. Основные идеи братья позаимствовали из учения богомилов и мессалиан — о дуализме и вечном сосуществовании добра и зла, о том, что материальный мир не является творением божьим, а есть продукт сатаны, что именно он под именем ангела Сатанаила являлся старшим сыном Бога-отца вместе со своим близнецом — братом ангелом, носившим разные имена. Что изначально они до всемирного потопа на пару и управляли материальным миром, как День и Ночь, Свет и Тьма. Символом секты являлся Эдемский Змей, в которого поочередно перевоплощались братья — ангелы-демоны, соблазняя Еву и влияя на род человеческий. Истинные Мессалиане-Энтузиасты, по учению секты, должны отрешиться от мира, жить автономно в условиях крайнего аскетизма, не поддерживать связи с близкими людьми, пестовать внутри себя некую особую духовную силу, которая есть продукт дуализма — плотского совокупления добра и зла в душе. Душа должна ощущать общение с ангелами-братьями как ментально, так и плотски, сексуально.

— Двадцать лет назад братья Оборичи перебрались с Балкан сначала в Минск, а затем и в Москву. Формально оба занялись на территории Подмосковья сельскохозяйственным бизнесом, — продолжал зачитывать Клавдий Мамонтов. — Они купили птицефабрику и ферму на территории Воскресенска. За пять лет они сумели собрать вокруг себя небольшой сплоченный коллектив, ставший основой их секты Энтузиастов.

— Название, скорее всего, от греческого enthusistae — воодушевление, восторг, исступление, — заметил Макар.

— Да, тут как раз об этом сказано. В секту вошли несколько семей — все выходцы с Балкан — из Сербии и Косово, а также смешанные семьи, в которых российские гражданки выходили замуж за граждан бывшей Югославии. Кроме этого, к секте в разные годы принадлежали молодые люди — студенты, пиар-менеджеры и даже бывшие клирики духовной семинарии из числа жителей Минска и Москвы, завербованные Борисом Оборичем по методике спецслужб. Поначалу секта позиционировала себя как сельскохозяйственная коммуна с практикой духовных тренингов, активно занимающаяся бизнесом и зарабатывающая средства для существования. Все члены секты, кроме наиболее привилегированных, трудились на птицефабрике, выращивали индеек для элитных столичных ресторанов. Однако затем секта Энтузиастов начала скатываться к крайнему радикализму. Братьям Оборичам трижды выносилось предупреждение, затем на них был наложен административный штраф. После чего секта раскололась. Часть адептов покинула коммуну и разъехалась, однако наиболее радикальные члены остались вместе с братьями Оборичами и перебазировались на заброшенную с семидесятых годов гидроэлектростанцию на Москве-реке на территории Морозово. Они отказывались от контактов с властями. Когда на бывшую ГЭС приехала полиция, несколько членов секты открыли по ней огонь из охотничьих ружей, объявив, что наступают последние судные дни. После чего спецподразделениями уже ФСБ был организован штурм здания гидроэлектростанции и подвала, где заперлись члены секты. В ходе штурма оба брата Оборичи, Борис и Адам, были убиты, так как оказали активное вооруженное сопротивление при задержании. Находившаяся с ними сербская семья приняла яд. Отравиться пытался и ближайший сподвижник братьев Оборичей — бывший продюсер их рок-группы и организатор семинаров и тренингов Глеб Раух. Он был доставлен в больницу и выжил. Среди выживших и освобожденных из подвала членов секты две белорусские семьи, а также три беременные женщины. Здесь список, — Клавдий Мамонтов показал на экран ноутбука.

— Ева Лунева, — прочел Макар. — Она в то время как раз ждала ребенка. Кто был отцом Адама?

— Про отца ничего нет здесь. Зато прилагается справка. «Из бывших членов секты Новых Мессалиан-Энтузиастов в настоящее время, по неподтвержденным данным, на территории Российской Федерации проживают только двое — Ева Лунева и Глеб Раух. Остальные бывшие члены секты вернулись в Сербию, Боснию, Хорватию, Белоруссию либо скончались».

— Пятнадцать лет прошло с момента штурма гидроэлектростанции, — заметил Макар, разглядывая в ноутбуке фотографии, приложенные к справке.

Заброшенная ГЭС, где когда-то разыгралась трагедия, на снимках выглядела мрачно — приземистое одноэтажное здание с заколоченными окнами. Ржавый мост, словно в фильмах ужасов, через узкую реку — и все на фоне безлюдного пейзажа с чахлой рощей и заросшими камышами берегами. Лестница в глубокий подвал — и сам он с электрощитами и пультом управления станцией в стиле семидесятых годов. Подвал забит мусором. Горы его громоздились и на территории гидростанции. Видно было, что снимки сделали не после штурма, когда из подвала выносили трупы, а в другое, более позднее время.

— Даже не верится, что в Подмосковье есть такие места, — хмыкнул Макар. — Заброшенная ГЭС.

— Негусто сведений. — Клавдий Мамонтов перечитал справку. — Я вот подумал сейчас…

— Нет ли в списке адептов секты сестер Лаврентьевых? Шаманки Евгении и Анны? — Макар усмехнулся. — Я тоже об этом подумал, хотя… Ну, ферма ведь тоже здесь фигурирует, а муж шаманки владел фермой в Непряхино… Нет, их фамилий в списке нет. И нет сведений, что члены секты практиковали приношение детей в жертву во время затмений… Так что оставим наши домыслы, Клава, и пустые догадки о гибели маленькой Полины Захаровой в яме с водой. А что у нас есть, кроме того, что мы теперь в курсе, членом какой именно секты была в юности Ева Лунева? И что ее, беременную, спасли спецназовцы во время штурма подвала ГЭС?

— Имеется ее нынешний адрес, который нам и так известен, — ответил Клавдий Мамонтов. — И нынешний адрес выжившего во время штурма и попытки отравления Глеба Рауха.

— Где же он обитает сейчас?

— В закрытом частном пансионате для инвалидов в Серебряном Бору. — Клавдий Мамонтов зачитал адрес. — Коммерческий дурдом или клиника… Я сейчас туда позвоню. У нас навалом свободного времени, пока Гущин занят.

— Хочешь, чтобы мы сгоняли в Москву, в Серебряный Бор, на встречу с бывшим сектантом?

Клавдий Мамонтов решительно набрал номер телефона, указанный в справке. Ему потребовалось полчаса, чтобы добиться у коммерческого директора пансионата согласия на встречу с их пациентом.

— Ну хорошо, вы меня убедили, раз полиции он понадобился — приезжайте, — нехотя разрешил директор. — Однако предупреждаю — он плохо контактирует с незнакомыми людьми.

— Глеб Раух психически болен? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Он пережил три инсульта, у него отказали ноги. Он прикован к инвалидному креслу.

— А кто платит за его содержание? Родственники?

— Он одинок. Раух состоятельный человек, организовал собственный фонд в поддержку…

— Кого? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Жертв тоталитарных сект. Жертв тоталитаризма. Однако в настоящий момент, как я слышал, его НКО власти закрыли.

Глава 33

Оргия

Вопреки всем предупреждениям, парализованный Глеб Раух воспринял приезд Клавдия Мамонтова и Макара благосклонно — почти как развлечение в монотонной череде одинокого больничного бдения, как возможность воскресить в памяти дни, которые одновременно и не хотел помнить, и не желал забывать.

Частный фешенебельный пансионат располагался в Серебряном Бору на Третьей линии по соседству с огороженными высоченными заборами участками «поместий», разбросанных между Москвой-рекой и озером Бездонным. Неподалеку находился участок с особняком генерал-полковника Борщова. Клавдий Мамонтов с некоторых пор весьма интересовался сыном генерал-полковника Гектором Борщовым по чисто личным причинам и даже втайне от Макара наводил среди своих прежних контактов в сфере частной охраны о нем подробные справки.

Клавдий и Макар долго ждали в ухоженном саду, пока персонал привезет к ним Глеба Рауха в инвалидном кресле. В саду цвели клумбы майских цветов, все благоухало, на дорожках прыгали чирикающие воробьи.

— Почти райский сад, Эдем, — скрипучим шепелявым голосом изрек Глеб Раух, вперяя в них пристальный взгляд голубых водянистых глаз и отводя в сторону худой рукой протянутое ему Клавдием для ознакомления полицейское удостоверение.

Его кресло прикатил высокий молодой парень в черной футболке, джинсах и темной бейсболке. На медбрата он был мало похож. Скорее на охранника.

Глеб Раух назвал его «мой помощник». Парень в черной бейсболке оставил их наедине и ушел, сказав, чтобы они после беседы подкатили кресло ко входу в пятый коттедж, где и обитал в больничной палате Глеб Раух. А он потом явится и заберет своего подопечного.

— Пятнадцать лет минуло, но я не забыл, словно вчера все случилось, — ответил Раух на вопрос Макара — помнит ли он события, разыгравшиеся на заброшенной гидроэлектростанции, и секту Мессалиан-Энтузиастов, братьев Оборичей и Еву Луневу?

— Я стоял у самых истоков, являлся братом-основателем, я их обоих очень любил — Бориса и Адама. — Глеб Раух шепелявил так, что порой речь его было трудно разобрать. — Красавцы оба. Под два метра ростом, словно ангелы из грез… У Адама были черные кудри до плеч. А Борис стригся коротко по армейской привычке и красился в яркого блондина. Как они владели аудиторией, как говорили, несмотря на свой балканский акцент, как умели подчинять себе людей своим обаянием! А как они пели дуэтом…

— Вы были сначала их продюсером и менеджером? — уточнил Макар.

Он разглядывал человека в инвалидном кресле — почти природный альбинос с молочно-белой прозрачной кожей, однако глаза голубые. Трудно определить его возраст: болезнь наложила свой отпечаток — порой казалось, что перед ними в кресле глубокий старик, но Рауху не было еще и пятидесяти.

— В самом начале, когда они приехали в Россию со своей рок-группой. Я тогда собирался только зарабатывать на них деньги, хотел наживаться на них, а затем я прозрел. Осознал, как сильно люблю их обоих. — Глеб Раух скривил рот в усмешке — улыбке, где печаль и еще что-то… скрытое. — А почему ваши органы через столько лет снова заинтересовались Самаэлем и Селафиэлем? Они ведь мертвы… Хотя разве ангелы умирают?

— Как вы их назвали — братьев Оборичей? — переспросил Клавдий Мамонтов.

— Они так сами себя стали называть, когда у них образовался круг посвященных, избранных, которые любили и слушали их проповеди-спичи. Проникались их идеями. Нашей общей верой.

Глеб Раух закрыл на миг глаза, лишенные ресниц. Яркое видение — сумерки, на берегу реки горит огромный костер. Темная громада заброшенной ГЭС. Ржавый мост — их последний рубеж… Березовая роща, поля, вдали на горизонте — здание морозовской птицефабрики, где они разводят белых индюков и индюшек на продажу. Костер полыхает, искры взлетают в темное небо. Братьев-ангелов, братьев-демиургов Самаэля и Селафиэля освещает яркое пламя — то ли геенна огненная, то ли небесный багровый свет…

— Почему вы о них спрашиваете спустя столько времени? — настойчиво повторил он свой вопрос.

— Нас интересует один член секты Энтузиастов — Ева Лунева, — ответил Макар.

— Она… Ева, девочка. — Глеб Раух снова улыбнулся криво, болезненно, печально и почти мечтательно. — Она появилась позже. Года за полтора перед концом… крахом всего, чем мы жили и что почитали. Она была чудо как хороша. Они оба — братья-ангелы — познакомились с ней на каком-то выступлении, юнцы и девицы липли к ним, словно к селебрити. Ева влюбилась…

— В кого из братьев влюбилась Ева Лунева? — спросил Клавдий Мамонтов.

— В Самаэля.

— В Адама Оборича?

— Ангелы все делили пополам, они называли это высшим проявлением любви и справедливости. Селафиэль тоже захотел ее. Возжелал получить долю ее любви и плоть, что соблазняла не только их, всех, всех нас… И меня, грешника…

— Самаэль — тождественно Сатанаилу, Сатане? Темному ангелу, которого почитали ваши Новые Мессалиане? — спросил Макар осторожно.

— Ну, вы же не наобум ко мне приехали сегодня, вы наверняка подготовились, что-то читали, изучали в полицейских архивах, что там они тогда набрали на нас… И все бездарная лживая муть. — Глеб Раух смотрел на них с презрением. — Разве вы, полиция, можете понять, что нас влекло в молодости в круг избранных и посвященных? Наша вера, наш великий энтузиазм, пламя духовное… Мы все сотканы из добра и зла, света и тьмы. Разве так трудно это осознать и принять? Загляните в себя, молодые люди. Разве вы другие? И зачем бороться со злом внутри себя, раз оно все равно существует и будет существовать вечно? Зачем уродовать свою натуру, отсекая естественную темную половину и превращаясь в фарисея тотального добра? Не лучше ли поддаться искушению? Уступить?

— Как Ева поддалась в раю змею? — спросил Макар. — Ее имя — Ева — сыграло роль в том, что братья обратили на нее свое внимание?

— Конечно. Они сочли ее имя знаком свыше. И сумели очаровать, покорить, убедить ее, подчинить — чуть ли не при первой встрече. Она бросила свой престижный финансовый институт, где так прилежно училась, ушла из дома, порвала связь с матерью — кажется, педагогом… И присоединилась к нам. Она стала нашей Евой — владычицей Райского сада, Матерью и Женой… Нашим знаменем. Конечно, она гордилась своей высокой ролью.

Глеб Раух опять закрыл глаза. И новая картина всплыла перед ним — подвал старой гидроэлектростанции, освещенный лишь восковыми свечами. За стенами подвала лютая зимняя стужа, а в подвале тепло от множества электрообогревателей. Негромкая музыка играет, записи песен — ангельской рок-группы братьев Оборичей. Их гимны. На полу настелены маты и одеяла. В центре обнаженная Ева — праматерь и жена, царица-матка их райского улья — она танцует среди теней и огней. Ее юное упругое тело прекрасно — сильные ноги, округлые бедра, полные груди, что колышутся в такт танцу. Вокруг ее талии обвивается золотистый удав… Змей… их символ-демиург. Он поднимает змеиную голову, тянется к лицу Евы. Его раздвоенный язык то появляется, то исчезает, он словно хочет коснуться им ее ярких губ, поцеловать ее. К Еве сзади подходит Самаэль — Адам Оборич. Он тоже абсолютно голый. Она оборачивается к нему, обнимает, целует его, и он берет ее страстно и пылко на глазах всех адептов секты. Ева пронзительно кричит… Змей-удав обвивает свои золотистые кольца уже вокруг них обоих, когда они содрогаются и стонут, не размыкая объятий. Словно связывает их нерасторжимым живым узлом.

Дикое возбуждение охватывает всех собравшихся в подвале. Члены секты — мужчины, женщины, супруги и чужие друг другу люди — начинают лихорадочно стаскивать с себя одежду, раздеваясь догола. Ева — их царица-матка — меняет партнера. Она возлежит на дощатом столе в центре подвала, а между ее ног пылко трудится Селафиэль — Борис Оборич, и пот стекает по его мускулистой груди, покрытой замысловатыми татуировками. Крики Евы становятся все громче… Она обнимает Селафиэля руками за шею, и он поднимает ее — пик страсти, экстаз…

В подвале гаснет свет. Свечи начинают задувать — раз, два, три! И все набрасываются друг на друга, словно алчные ненасытные любовники, дикие животные в сезон спаривания. Крики, стоны, мольбы… Вздохи, смех… Секс… запах разгоряченной плоти, греха… оргия…

Глеб Раух ощутил, что трепещет — даже сейчас, спустя столько лет, парализованный, он трепещет и возбуждается. Женщина, которую берешь как первобытную самку, словно вакханку в лесу… во тьме… Дрожь, наслаждение… боль… радость…

Верхний свет вспыхивает, бесстыдно освещая оргию в подвале, где никто уже не думает ни о последствиях, ни о границах дозволенного, где все жаждут лишь совокупляться — отдаваться, брать, вершить плотский грех, смешивая зло с добром и теряясь в исступлении плоти… Свет… Тьма…

— Ева жила с обоими братьями Оборичами, пока находилась в вашей секте? — спросил Клавдий Мамонтов.

Он пристально наблюдал за собеседником — Глеб Раух, казалось, не слышал их, погрузившись в какие-то грезы, отрешившись… И Мамонтов спешил, боясь, что хрупкий контакт с парализованным инсультником будет утрачен.

— Она любила сразу двух ангелов, и они оба любили ее. Имели ее.

— От кого из них она забеременела?

— А кто его знает? — Глеб Раух словно очнулся, глянул на них с вызовом. — Может, и от меня. Она и мне не отказывала. Мы были свободны в своем выборе.

— В том затхлом подвале на ГЭС? — спросил Макар.

— Рай имеет разное обличье, — назидательно ответил ему Глеб Раух. — У каждого из нас — свой Рай и Ад. Мы тогда жили как хотели. В полной абсолютной свободе. Мы не лезли к бренному миру и желали, чтобы мир оставил нас в покое. Но он не оставил. Явилась полиция.

— Конечно, явилась. У вас в секте находились в то время семьи с детьми. Дети тоже присутствовали на ваших сборищах, на радениях? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Детей было немного. В основном грудные — те, что родились уже в секте. Они мало что смыслили. А тех, кто постарше, братья Ангелы сразу отделяли от родителей — они жили обособленно, за ними присматривали двое наших братьев. Они никогда не присутствовали…

— Где? — спросил Клавдий Мамонтов.

— На оргиях. Потом, уже в больнице, когда я пришел в себя, ко мне заявился какой-то тип… фээсбэшник, кажется… чекист… и бубнил: «Вы должны дать свидетельские показания… в секте практиковали групповуху, разврат». Какой же дурак он был… Что толку ему объяснять… что такое был наш рай на земле…

— Вам известно, что произошло после штурма подвала спецназом? — спросил Макар осторожно — Раух ведь тогда пытался покончить с собой, отравиться, как и прочие члены секты.

— Когда силовики окружили гидроэлектростанцию, завладели нашим мостом и начали орать в свои мегафоны: выходите, выходите… Я решил, что не выйду. Мир, который я любил, в котором существовал пять лет, рушился вокруг меня, а я не желал перемен. Я жаждал умереть тогда. Ангелы защищали нас до последнего.

— Самаэль и Селафиэль? Адам и Борис?

— У нас было всего два охотничьих ружья. Они оба умели обращаться с оружием, они же прошли через войну на Балканах. Ко времени штурма все, кто желал уйти, покинуть нас, — ушли. Ангелы никого не удерживали насильно. Остались лишь самые стойкие, самые преданные.

— Остались сплошь фанатики. Ева тоже хотела отравиться? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Она желала умереть, как все мы. Но собиралась сделать это, когда погибнут оба ее возлюбленных, оба ее мужа — Свет и Тьма, Добро и Зло, Самаэль и Селафиэль. Они приказали ей приготовить отраву. Это она напоила меня ядом.

— Она была беременна в тот момент? — спросил Макар.

— Космическое пузо, как она со смехом мне говорила. Она одновременно желала и страшилась рожать. Ей всего-то было двадцать лет… Я плохо помню сам штурм — я выпил яд. Все дальнейшее я знаю лишь со слов тех братьев, кто выжил при штурме, когда эти твари начали стрелять в нас без всякой жалости. Не верьте, что спецназ в тот момент хотел кого-то спасти. Они желали нас всех там положить, чтобы не возиться с нами…

— Нет, это не так, вас спасали, — заявил Клавдий Мамонтов.

— Ложь. Нас всех намеревались уничтожить. Экстремисты… сектанты… мы в вашем понимание почти не люди… Мы то самое библейское дурное семя, что надо выкорчевать. Ваши убили Адама и Бориса, моих друзей и единомышленников.

— Но вас же самого спасли, вылечили!

— Взгляните на меня, какой я.

— Но вы живы! И ваше нынешнее состояние не результат штурма подвала спецназом.

— Да? Вы в этом уверены? Первый инсульт случился у меня в больнице спустя две недели после того, как мне промыли желудок от яда и сделали операцию.

— Я не стану с вами спорить на эту тему, — ответил Клавдий Мамонтов. — Что вам впоследствии стало известно о Еве?

— Она тоже выжила. Наверное, беременную спецназовцы все же пожалели. Я слышал, что за ней в больницу явилась мать из Москвы. И забрала ее. В пути у Евы начались схватки, и она родила ребенка… А где она сейчас? Она жива-здорова?

— Лунева удачно вышла замуж, построила бизнес-карьеру, — лаконично объявил Макар.

— Ева? Бизнес-леди? Кто бы мог подумать… А дитя ее… оно как? Выжило?

— У нее родился мальчик.

— Мальчик. — Глеб Раух облизнул языком сухие растрескавшиеся губы. — Надо же, змееныш… Эдемский червячок…

— Ева назвала сына Адамом. — Клавдий Мамонтов смотрел на Рауха, его потрясли слова парализованного о ребенке Евы. — Возможно, она считает Адама Оборича его отцом.

— Нет. Она этого знать не может.

— Почему? Женщины знают такие вещи, — заметил Макар.

— Мы все имели нашу Эдемскую царицу-матку, нашу Еву… Мы все наполняли ее лоно своим семенем — таков был обряд и обычай. Таков был наш путь. Если и есть истинный отец этого существа… мальчика… то он…

— Кто? — тихо спросил Макар.

— Змей.

— Воплощение Сатаны?

— Нет, вы опять ничего не поняли.

— Кто же?

Глеб Раух молча глянул на них снизу вверх, и лицо его изменилось. Перед его внутренним взором сейчас была Ева — та, какую он запомнил в подвале перед штурмом, — с распущенными темными волосами, беременная, в коротком топе, с обнаженными руками, придерживающая огромный свой живот, нависающий над поясом узких джинсов на резинке.

Как она приволокла коробку с охотничьими патронами Адаму и Борису Оборичам, занявшим оборону у подножия лестницы в подвал за мешками с песком. Как они по очереди страстно поцеловали ее в губы, прощаясь навеки.

И как Адам погладил ее выпирающий живот. А Борис протянул ей брикет пестицида, чтобы она раскрошила его в чайник, развела вином и водой и раздала Новым Мессалианам-Энтузиастам, пока братья Ангелы примут свой последний бой.

И еще он вспомнил, как Ева налила ему в чашку раствор яда из эмалированного чайника и шепнула:

— Пей… ничего не бойся. Я тоже сразу выпью, когда эти твари сюда ворвутся.

Неужели она обманула его тогда? Его, кому тоже сладко отдавалась в кромешной тьме оргий в подвале ГЭС? Она не покончила с собой. Почему? Испугалась смерти? Или пожалела Эдемского червячка, жаждавшего родиться на белый свет?

Глава 34

Роды

Когда к вечеру Клавдий Мамонтов и Макар по пробкам вернулись из Москвы в Бронницы, полковник Гущин только-только закончил совещание и переговоры с областным прокурором. Мамонтов и Макар по дороге купили в кафе еды навынос, Гущин налил в дежурной части в свой термос растворимого черного кофе, и они решили перекусить «на природе» на берегу Бельского озера. Не ехать пока домой к Макару, потому что…

— Интересная информация, спасибо вам за инициативу в Серебряном Бору, — похвалил Гущин, выслушав их. — Бурная молодость у нашей Евы. Как ее называли эти Энтузиасты?

— Владычица Эдема, мать и жена, царица-матка, — Макар кашлянул. — Фактически ее — двадцатилетнюю студентку — в секте пустили по рукам. Они активно практиковали групповой секс. Многих как раз именно это в секту и привлекало. Освященная еретическими догматами оргия. А все прочее — словесная философско-религиозная окрошка из взглядов древних богомилов и мессалиан, которой когда-то нахватались в книжках два балканских офицера добровольческих батальонов и в силу своих умственных способностей переварили и выдали на-гора простакам как новый культ.

— Я теперь психическое состояние Евы гораздо лучше понимаю, исходя из ее прошлого, — заметил Клавдий Мамонтов. — Не только перенесенный в тяжелой форме ковид стал причиной изменений ее психики. Но и душевная травма, которую она пережила в юности, — секта, ненормальные отношения с братьями Оборичами, психологическое давление с их стороны, а потом штурм подвала со стрельбой, когда она была на девятом месяце беременности. Яд, которым отравились члены секты… Все же на ее глазах происходило. Адама и Бориса Оборичей тоже убили на ее глазах… Разве она может подобное забыть? Да никогда. А теперь все аукнулось ей стократно и спроецировалось на личность ее сына, зачатого в момент нахождения в секте.

— У нее еще с юности сильно травмирована психика, Федор Матвеевич, — подытожил Макар, обращаясь к Гущину, который их очень внимательно слушал и пил свой черный кофе. — На старой травме и расцвел пышным цветом ее нынешний психоз — синдром Капгра.

— Кое-что и в настоящем времени Еву к психозу Капгра подтолкнуло, — заметил Гущин.

— Согласен. Она ведь фактически всю жизнь от Адама дистанцировалась, отдала его на воспитание матери. — Макар кивнул. — Я думаю, не только потому, что она занималась собой и делами, строила карьеру. Возможно, она решила кардинально поменять свою жизнь — начать ее заново после штурма подвала ГЭС и гибели любовников. Сын напоминал ей о прежней жизни, и поэтому она свела к минимуму контакты с ним. И вот через пятнадцать лет снова все изменилось — после смерти матери Ева была вынуждена забрать Адама к себе. Их давнее отчуждение, их нынешние ссоры, скандалы и тот случай, когда он явился к ней ночью в спальню, приволок жаб своих чертовых… и запустил в нее совком… Он и стал триггером ее психоза.

— Нет, не только это. Было еще кое-что, — полковник Гущин о чем-то размышлял. — Ладно, время у нас есть. Пока дело наше о тройном убийстве на паузе. Областной прокурор склоняется, как и я, к версии, что все же именно Костян Крымский главный фигурант на данный момент. Можно и Еве вечер посвятить, а?

Он достал мобильный из кармана пиджака и набрал номер. Включил громкую связь.

— Ева? Полковник Гущин. Здравствуйте!

— Наконец-то вы сами мне позвонили! Я так ждала! — голос Евы дрожал от возбуждения. — У вас новости? Вы нашли мертвых детей?

— Нет. Ева, мы не могли бы с вами встретиться прямо сейчас? На нашем месте у дороги? Мне необходимо вас видеть.

— Через полчаса. Я приду. Мне надо, чтобы он… отродье меня не засек.

— Адам дома?

— Все дома. Здесь у нас с утра куча народа, — прошептала Ева с раздражением.

— А что такое? — осторожно спросил полковник Гущин.

— Утром у Ивана Петровича был приступ. Думали — все… Но пока обошлось. Врачи приехали из клиники. И юристы — насчет фабрики и всего остального.

— Мы вас ждем, приходите, — попросил полковник Гущин.

Ева не опоздала на встречу. Когда они свернули на проселок и остановились на обочине, она вышла из леса в модном и дорогом комбинезоне цвета хаки, заляпанном на груди пятнами кофе и кетчупа. На ногах сандалии. Ее темные волосы с ранней проседью тяжелой волной падали на плечи.

Клавдий Мамонтов невольно представил ее в подвале ГЭС с фотографий, приложенных к оперативной справке. Подумал — кроме снимков места, где встретила свой конец секта Новых Мессалиан-Энтузиастов, ФСБ не прислало никаких иных фото. А ему бы хотелось увидеть братьев Оборичей — Адама и Бориса. На кого из них похож Адам — принц Жаба? А теперь еще и Эдемский червячок… Клавдий Мамонтов отчего-то был уверен, что кто-то из братьев является его биологическим отцом. Но кто? Ангел Селафиэль или сам Самаэль?

Что за мысли лезут в голову? Но затем он вспомнил холм и собак — алабаев. И Адама с вытянутой вперед рукой — властный повелевающий жест. Королевский жест.

— Вы проверили мои слова? — тревожно спросила Ева Лунева, обращаясь исключительно к полковнику Гущину. Остальных она игнорировала. — Вы ездили на острова в заливе? Вы отыскали его логово?

— Ева, мы… нет… — Гущин, казалось, стушевался под ее настойчивым тревожным взглядом.

— Вы даже не удосужились? Не прочесали острова?!

— Ева, — Клавдий Мамонтов сразу вмешался, придя на помощь Гущину. — Я на своем каноэ плавал в заливе десятки раз и знаю, о каких островах идет речь. Это крохотные клочки, заросшие кустами и камышом. На них нет ни леса, ни строений. Там нельзя кого-то удерживать тайком. Кроме птиц, на островах ни души. Там просто негде устраивать логово и кого-то прятать.

— Он мог выкопать на острове яму, — зло парировала Ева. — Того несчастного ребенка ведь нашли в яме с водой — все здесь в Бронницах обсуждали это в апреле.

— Ева, на островах в заливе нельзя выкопать яму, — Клавдий Мамонтов увещевал ее, успокаивал, боясь, что с ней вновь случится истерический припадок. — На островах и суши как таковой нет — они образовались из сплетения корней камыша и кустарника. И потом — все три острова находятся в непосредственной близости от берега. На самый крупный из них вообще ведет песчаная отмель. Туда не только на лодке можно доплыть, но и дойти по отмели — где по колено в воде, где выше. Если бы ваш сын кого-то удерживал там, то крики жертв слышали бы люди на берегу, где проезжая дорога к заливам, дачники гуляют.

— Вы хотите сказать, что я круглая дура? — Ева начала выходить из себя, как все безумцы, когда им возражают. — Что я свихнулась, да? Что я больная? Так вы про меня думаете? Как и мои домашние… Меня вечером муж позвал к себе: «Евочка, я тебя умоляю… возьми себя в руки, прекрати юродствовать… не сходи с ума… Подумай о том, что ты мать, не вреди Адаму, оставь его в покое… Будь к нему милосердной». А потом он позвонил и вызвал юристов на сегодня по фабричным делам. Ну и черт с ним. Мне сейчас совершенно не до фабрики. У меня гораздо более важные дела и задачи.

— Какие задачи для вас более важные? — спросил полковник Гущин.

Ева молчала. Клавдий Мамонтов видел — она не желает отвечать, она уже хитрит, она не хочет, чтобы они знали ее намерения и планы.

— Раз вы, полиция, бездействуете, — произнесла Ева наконец. — Не желаете даже оторвать свои железобетонные жопы от стульев… Что ж, тогда я сама… Я сама все сделаю, я найду его логово.

— Ева, я хотел поговорить с вами о важном, — полковник Гущин мягко взял ее за руку.

Она резко обернулась к нему — в темных глазах сухой голодный блеск.

— О чем? Дошло до вас, наконец?

— Ева, помните, вы мне сказали, что после той ночи, когда Адам явился к вам и бросил в вас совок для золы…

— Он хотел меня прикончить! Он целился мне прямо в голову. Если бы я не упала на кровать, он бы мне висок разбил.

— Да, да, я вам верю. Так и было. Но вы не только поэтому изменили свое мнение о нем. Конечно, вы испугались его тогда… Но было ведь еще что-то, а? Ева? Помните, вы мне сказали — мне открыли глаза…

Ева внезапно положила левую руку на плечо полковника Гущина. Правая ее рука так и оставалась в его ладони. Она приблизила к его лицу свое. Какой странный взгляд…

— Так вы верите мне?

— Я вам верю. Но скажите мне правду — кто вам открыл глаза? Что вам сказали про Адама?

— Что он не человек, — прошептала Ева, все приближая свое лицо к лицу полковника Гущина.

Клавдий Мамонтов и Макар замерли — им обоим показалось, что безумная сейчас поцелует Гущина прямо на их глазах — бесстыдно и страстно, как она целовала когда-то братьев-ангелов.

Или не поцелует…

Укусит… впившись зубами в его губы…

— А кто вам это сообщил? — Гущин от нее не отстранялся. — Кто-то вам знакомый, да? Некто из секты Новых Мессалиан-Энтузиастов? С которыми вы общались очень давно, еще до рождения мальчика.

Ева резко отпрянула, выдернула свою руку. В темных глазах ее вспыхнул мрачный огонь.

— Вы узнали? Сплетни обо мне собираете?!

— Ева, никакие не сплетни. Правду, — полковник Гущин не повышал голоса. — Заброшенная ГЭС в Морозово. Сектанты, с которыми вы общались совсем юной девушкой. И ваши любовники Адам и Борис, сломавшие вам жизнь… Вас ведь вновь разыскали сектанты? Вошли с вами в контакт и рассказали нечто о вашем сыне, что вас потрясло и смертельно напугало.

Клавдий Мамонтов подумал: «А Гущин-то, скорее всего, прав в своем предположении. Мало ли, что в справке с Лубянки указано, будто из членов секты остались в живых в настоящее время всего двое — Ева да парализованный бывший продюсер Раух. Информация может оказаться неверной, и на свете существует еще кто-то из бывших Энтузиастов. И он добрался до Евы Луневой. Но с какой целью? Только ли для того, чтобы ввергнуть ее в безумие?»

— Я мое прошлое старалась напрочь отсечь, — отчеканила Ева. — Кто не делает ошибок в молодости? Разве есть такие люди? Ну и я совершала ошибки. Но я вовремя спохватилась. Я поставила точку на прошлом. Я решила, что буду жить иначе. Мать меня поддержала и помогла тогда, вытащила из депрессии. Она была сильной женщиной. Она сказала: «Ева, ты молода, вся жизнь впереди, мало ли что случается с нами. Начни с чистого листа». И я послушала свою мудрую мать. Я старалась… я так старалась! Я не спилась и не превратилась в наркоманку. Нет, я нашла силы, чтобы вернуться к нормальности, я окончила долбаный финансовый институт, как того хотела моя мать, я пошла работать. Я пахала сутками… зарабатывала деньги, деловую репутацию. Я встретила Ивана Петровича и решила, что… рано или поздно мы будем вместе, несмотря на его брак. И мы поженились, как только он овдовел. Я ставила перед собой цели и достигала их. Вы напомнили мне сейчас о той моей прежней ошибочной жизни, от которой я полностью добровольно отказалась … Я порвала все связи с сектой и сделала это сама, исходя из своих убеждений. А вы… вы снова лезете… копаетесь в прошлом.

— Но ваши бывшие братья — сектанты мессалиане — добрались до вас через столько лет, — оборвал ее полковник Гущин. — Они не отпускают своих членов, они всегда преследуют их и пытаются вновь затянуть в свои сети, потому что им надо…

— Да не они мне открыли глаза на отродье! — воскликнула Ева. — Их… кого я любила в юности, давно нет. Они все мертвы. Вы, вы, мрази проклятые, их убили во время штурма — полиция, спецназ!

— Не кричите!

— Вы стреляли в подвале, уничтожали нас!

— Ева, упокойтесь. Кто вам сказал, что Адам — не человек? Кто мог выдумать такой бред, если не чокнутые сектанты?! — полковник Гущин и сам уже не сдержался.

— Тот, кто все видел своими собственными глазами!

— Что видел?

— Знамение. — Ева подняла вверх руку. — Ужасную метаморфозу.

— Кто вам это внушил?

— Малявина!

— Какая еще Малявина?

— Акушерка!

— Акушерка?

Полковник Гущин ошеломленно уставился на Еву. Клавдий Мамонтов и Макар напряглись.

«А это еще что такое? О чем она?» — подумал Клавдий Мамонтов.

— Акушер-гинеколог Надежда Малявина присутствовала при моих родах. — Ева глядела на них с торжествующим видом, словно наслаждаясь впечатлением от своих слов. — Уж ей-то вы точно поверите. Она никакая не сектантка. Она врач-акушер в роддоме. Она мне поведала такие вещи, что волосы дыбом!

— Расскажите нам все по порядку, — тихо попросил сбитый с толку полковник Гущин.

— А вы прекратите обращаться со мной как с полоумной! — с вызовом бросила ему Ева.

— Даю вам слово, — Гущин покорно кивнул. — Только расскажите правду.

— Во время штурма станции, когда началась пальба и спецназ ворвался к нам в подвал, когда они застрелили Самаэля…

— Адама Оборича? — спросил Макар. — Вы назвали новорожденного в честь него?

Ева лишь глянула в его сторону, стиснула кулак и сделала жест — заткнись!

— А Борису пуля выбила глаз, и он катался по полу в крови… а потом ваши его добили выстрелами в упор… Я в тот миг потеряла сознание, — голос Евы звучал глухо. — Я тоже хотела умереть вместе с ними, но пули в меня не попали.

— Спецназ в вас не целился, — заметил Клавдий Мамонтов.

Она и ему махнула — и ты заткнись!

— Я очнулась в автозаке, меня куда-то везли под охраной, и яда, что я запасла, у меня уже не было под рукой. Меня привезли в какую-то больницу, сразу чем-то накололи… Я снова впала в забытье. А потом за мной туда приехала мама, ее вызвал следователь… Она мне сказала, что прокурор разрешил ей забрать меня, потому что я была совсем плоха, и мать договорилась по знакомству поместить меня в хороший московский роддом на сохранение. Мы ехали на такси, мать столько денег потратила, но мы до Москвы не добрались, в дороге у меня начались схватки и отошли воды. — Ева на секунду умолкла. — Я сказала матери, что лучше мне умереть родами прямо в чистом поле… Но она привезла меня в первый попавшийся сельский роддом — недалеко от нашей бывшей птицефермы. Я помню, как вокруг меня суетилась бригада врачей и как я орала… А потом он вышел из меня… Он родился и… все. Тьма. Он меня убил. Я умерла.

— Вы упоминали, что пережили клиническую смерть сразу после родов, — тихо сказал полковник Гущин.

— Реаниматолог меня чудом воскресил, завел сердце. Мне потом сказали — я была мертвой две минуты. А отродье… он даже не закричал, когда акушерка вытирала ему нос от моих вод, когда он сделал свой первый вдох, убив меня, свою мать… Меня на «Скорой помощи» повезли в городскую больницу, в реанимацию. А выродка забрала акушер-гинеколог Надежда Малявина. То, что произошло позже, она скрыла от меня — я же перенесла клиническую смерть, и она тогда, пятнадцать лет назад, в роддоме, просто побоялась мне все рассказать — вдруг я снова умру с перепугу? Она призналась мне в этом сама, когда через столько лет судьба свела нас вновь.

— И что же вам сказала акушерка Надежда Малявина? — спросил полковник Гущин.

— Она вспоминала все с ужасом и тоже страшилась, что я сочту ее ненормальной. — Ева криво усмехнулась. — Заявила — с первого взгляда, когда она приняла отродье на патронат… она поняла, что это не совсем обычный ребенок. Но сначала она решила, что он просто родился ущербным, больным, странным… Он открыл глаза и пристально глядел на нее, когда она его обтирала, обмеривала, взвешивала — делала все то, что положено делать с новорожденными. Он следил за ней. Ясно было, что я, находясь в реанимации, не смогу его кормить… Малявина сама готовила смеси… Она хотела дать ему прикорм, а он… укусил ее за руку.

— Младенец?! — не выдержал Макар.

— Отродье. — Ева глянула на него все с тем же мрачным огнем в глазах. — Просек, папаша? Твой младший кусал руку, кормящую его? Нет? Потому что он обычный пацан. Выродок же вцепился в руку Малявиной как зверь и прокусил ее до крови.

— У новорожденных и зубов-то нет, — возразил Макар. — Вы подумайте сами, своей головой, чем кусаться младенцу?

— Отродье родился с зубами. Мне врачи потом объявили — редчайший феномен. Натальное прорезывание зубов еще в утробе. Он и меня после за грудь кусал… я только не понимала. Думала — ну такой… активный пацан, хватает зубами соски… От меня же Малявина скрыла страшную правду.

— Что еще вам рассказала акушерка Малявина про Адама? — Гущин терпеливо задал новый вопрос.

— Когда она забрала его в процедурную, чтобы взять анализ крови из пятки, она мне сказала — скрининг на наследственные заболевания, его всем новорожденным делают… Обычная процедура… Лишь только она его уколола, лишь только причинила боль, как и случилась та жуткая метаморфоза с ним.

— Какая метаморфоза, Ева? — Гущин глядел в ее сверкающие глаза, на ее разрумянившиеся щеки, на раздувающиеся ноздри, пот, что выступил на ее лбу, — Ева воодушевилась…

«Синдром Капгра… — Клавдий Мамонтов с содроганием подумал, — так вот он какой в реальности… Психоз… Но как быть тогда с чертовой акушеркой?!»

— Он изменился. Показал на краткий миг свое истинное лицо… сбросил личину человеческого ребенка, которой воспользовался, чтобы ему помогли родиться, не задушили его сразу, как только он выползет из моей… — Ева употребила грубое матерное слово вместо «утробы».

— Акушерка сообщила вам, на кого именно он стал похож? — невозмутимо спросил полковник Гущин.

— На того. Кто не из нашего мира. На беса.

— Она описала вам конкретные детали?

Ева глянула на него искоса.

«Эдемский червячок… — пронеслось в голове Клавдия Мамонтова. — Имя, данное парализованным сектантом ребенку Евы».

— Малявина мне призналась — она чуть не упала от страха: он был ужасен, отвратителен… Но затем все изменилось. И перед ней вновь был младенец. Она уронила шприц на пол. И закричала на все родильное отделение. Прибежали медсестры, но она не решилась им рассказать — а то ведь примут за сумасшедшую и уволят. Она солгала медсестрам, что нечаянно сама укололась шприцем очень больно.

— И что произошло дальше, Ева? — Гущин продолжал спокойно задавать ей вопросы.

— Через несколько дней меня перевели из реанимации в палату и разрешили моей матери забрать ребенка. А через день мать и меня забрала из Воскресенской горбольницы и отвезла в Москву, показала знакомым врачам. У нее были обширные связи, как у директора известной гимназии.

— Как долго вы лично растили Адама?

— До года. Затем я восстановилась в вузе. И мать сняла мне однокомнатную квартиру рядом с институтом. Я переехала туда, училась прилежно. Взялась за ум.

— Адам остался с бабушкой?

— Мать мне его не отдала. Она сама так решила. Объявила — тебе надо разобраться сначала с самой собой и найти новые маяки в жизни. Тебе надо начать все с чистого листа. Мать наняла няньку… И сама занималась им… выродком…

Голос Евы звучал вполне обычно, словно и не она минуту назад вещала с перекошенным гримасой лицом о невероятных событиях в роддоме, о которых она знала со слов акушерки.

— Я так понял, что спустя пятнадцать лет вы как-то снова пересеклись с Надеждой Малявиной? Я прав? — спросил полковник Гущин. — Она сама вас разыскала?

— Нет. Это я ее нашла.

— После ночного случая с броском совка и жабами?

— Не сразу, мне потребовалось время ее разыскать.

— Вы ездили в Воскресенск, в роддом? — уточнил Гущин.

— Я сама не ездила. Я обратилась к услугам частного детектива, и он мне разыскал акушерку, принимавшую у меня роды пятнадцать лет назад. Я ведь даже имени ее не знала все эти годы. А детектив ее нашел.

— К какому детективу вы обратились, у вас сохранились его контакты?

— Я не помню телефоны, в памяти не могу удержать, — Ева поднесла руку ко лбу. — У меня с памятью сейчас не очень. А бумажку я потеряла… Да вы спросите Васю, он вам все и расскажет толком.

— Василий? Сын вашего мужа?

— Спросите его. Я ему рассказала про свои роды и про то, как отродье меня уже тогда пыталось прикончить. Умоляла его помочь мне, защитить меня… Он мне не поверил: «Надо узнать, что тогда с тобой случилось, Ева… Может, кто-то из врачей помнит?» Пытался отбояриться. Но я умоляла его найти мне тех врачей в роддоме, а он сказал: «Это сложная и кропотливая работа для детектива». Дал мне несколько телефонов агентств, и я позвонила по какому-то. Договорилась с детективом. Его звали Андрей Григорьевич — солидный такой по голосу… в возрасте. Он разыскал Малявину и продиктовал мне ее телефон.

— Вы созвонились с ней?

— Я ей позвонила, и мы встретились.

— Где?

— Здесь. Она приехала из Воскресенска на электричке. Потом автобусом до Бронниц.

— Она просила у вас деньги за сведения?

— Нет. Она меня сразу вспомнила, как только я объявила — я та самая, которая умерла при родах… клиническая смерть.

— А детективу вы как заплатили?

— Перевела деньги на его номер через мобильное приложение банка. Да там немного, он и взял с меня всего двадцать тысяч.

Клавдий Мамонтов и Макар слушали ее молча. Все бытовые подробности Ева излагала вполне спокойно, даже деловито.

— Телефон акушерки у вас сохранился? — спросил Гущин.

Ева из кармана комбинезона достала мобильный и продиктовала ему, он вбил его в «контакты».

— Я вам рассказала все, что вы хотели узнать? — Она словно изучала их реакцию. — Ааааа, замечаю, вновь взгляды ваши полны скептицизма. Ну, вы сами можете поговорить с акушеркой Малявиной.

— Она до сих пор работает в роддоме? — уточнил полковник Гущин.

— Ага, сами к ней поезжайте и расспросите ее обо мне. И обещайте мне одну вещь.

— Какую? — Гущин глядел ей в глаза.

— Когда акушерка подтвердит вам мои слова, что я не сумасшедшая дура и не лгунья, вы… у вас же есть пистолет, полковник? — Ева снова коснулась Гущина — легко, почти игриво, почти кокетливо кончиками пальцев дотронулась до его груди в области сердца. — Как в боевиках показывают — кобура под мышкой под пиджаком и в ней пушка полицейская… Ствол… Вы обнажите свой ствол… свое оружие и пристрелите отродье как бешеную собаку!

— Ева!!

Теперь Гущин от нее резко отстранился. А она расхохоталась хрипло, зло, отчаянно, горько.

— Обнажи мой ствол, сучка сладкая… Так когда-то шептал мне Адам…

— Ваш сын?! — потрясенный Макар не понял.

Она снова хрипло расхохоталась.

— Дурак, ты, Чайльд Гарольд… Сто раз твердила тебе, идиоту, что не сын он мне никакой… И то не его слова, а ДРУГОГО… Знаешь, бывали ночи в подвале на ГЭС, темные, безумные, очень страшные… когда мы специально не зажигали свет… И ждали… Мы ждали в страхе и трепете… А потом ощущали присутствие… ИХ ПРИСУТСТВИЕ… В их истинном обличье, скрытое от нас кромешной тьмой… Когда ты чувствуешь, как твое лоно целуют огненные губы, а ты не можешь шевельнуть ни рукой ни ногой, не в силах сопротивляться, когда в тебя входят, проникают глубоко… Когда тебя любят страстно и одновременно насилуют, держа за горло… лаская и терзая твою грудь, извергая в тебя свое семя… Когда тебя и душат, и убивают, и дарят великое наслаждение, а ты хрипишь в агонии и вдруг взрываешься радостью, отдаваясь тому, кто явился к тебе из мрака… Приполз как Эдемский змей по райской траве… обвился вокруг тебя тугими кольцами… страстными объятиями…

Она повернулась и быстро пошла к лесу.

— Ева! — окликнул ее снова полковник Гущин.

Она удалялась, сделала жест рукой — пока, пока!

Скрылась за деревьями.

Полковник Гущин провел рукой по лицу.

— Больная, — выпалил Макар, но голос его дрогнул.

В машине полковник Гущин снова вытер вспотевшее лицо — уже обеими руками. И достал мобильный. Клавдий Мамонтов подумал: «Кому он собирается звонить? В Воскресенск прямо сейчас, чтобы там нашли акушерку Надежду Малявину? Или самой Малявиной по ее номеру?»

Однако Гущин позвонил не в Воскресенский УВД. И не акушерке.

— Алло, Василий?

Он набрал номер Василия Зайцева, который записал во время допроса.

— Что опять случилось? — Зайцев-младший, как всегда, встревожился при разговоре с полицейскими.

— У меня к вам несколько вопросов, Василий. Скажите, после нападения Адама на мать она рассказывала вам историю его появления на свет?

— Адька на нее не нападал. — Василий еще сильнее забеспокоился. — Опять она на него наговаривает вам? Он тогда просто не сдержался. Да, запустил совком, но не убить он ее хотел, я же свидетель, — с досады он психанул! А почему вы про его рождение спросили вдруг?

— Ответьте на мой вопрос — она вам рассказывала про свои роды? Что именно?

— То, что она всем твердила потом — и отцу, и шоферу, и медсестре нашей — что у нее во время родов Адама случилась клиническая смерть. И что это якобы Адька таким образом пытался ее убить.

Клавдий Мамонтов понял — Гущин не желает показать им, но рассказ Евы и на него произвел сильное двойственное впечатление. И он сейчас одновременно ищет и подтверждения ее словам, и опровержения. Что расскажет им Василий о своей мачехе, страдающей синдромом Капгра?

— Она с ума сходила, у нее началась форменная истерика. Она убеждала меня, что Адька не ее сын, раз он пытался уже дважды ее убить. А я сказал: «Может, все было совсем не так, надо сначала узнать подробности». — Василий Зайцев аж заикался от волнения. — Я ее пытался образумить, но она меня не слушала.

— Она просила вас найти контакты частных детективов?

— Она сначала меня хотела отправить в тот роддом у черта на куличках — расспросить врачей. А я ей: «Как я уеду из дома, когда папа в таком состоянии?» Честно сказать, я не только за отца боялся, но уже и за Адьку… Мало ли что могло ей в голову взбрести? И я не хотел тащиться в какой-то Воскресенск ради ее блажи. Я сказал: «Это работа частного детектива».

— Какого детектива вы ей нашли? У вас сохранились его контакты?

— Я не придал тогда серьезного значения ее намерениям. Она же психовала! Я просто открыл интернет — взял наобум первые три контакта частных детективных фирм. Я уже не помню, какие точно, и продиктовал ей.

— И она созвонилась с детективом?

— Понятия не имею. Я занимался отцом — возил его в онкологическую клинику. Он находился на процедурах, еле жив после них… Мне было не до Евы и ее психоза. И Адьку я с собой брал, не оставлял его с ней дома наедине.

— Понятно. Скажите, Адам не учится в школе очно, он у вас на домашнем обучении…

— Мы с папой так решили из-за обстановки в доме. Перевели его сами на домашнее обучение. Он успевает по всем предметам. За компом, правда, долго не сидит с училками, но учебники читает и домашние работы все выполняет в срок. И он еще в апреле экстерном сдал письменные экзаменационные работы — по русскому, математике, истории и по английскому языку. Очень успешно все сдал. Химию и биологию сдаст позже.

— Ясно. Он прилежный ученик.

— Да, он старается! И потом, он умный парень.

— Ева не упоминала при вас о некой Надежде Малявиной?

— Нет. А кто это? — спросил Василий Зайцев.

В телефоне послышался шум, голоса.

— Простите, я не могу дольше разговаривать. Папа меня зовет.

— Как он? — спросил Гущин.

— Утром думали, что он уходит… — Парень на том конце неожиданно всхлипнул. — Ева его вечером довела до припадка. Он с ней хотел по-человечески поговорить, убедить ее, а она стала на него так орать, весь дом перебудила… Она совсем спятила… У папы это была последняя попытка повлиять на ее разум. У нас сегодня врачи с самого утра. И юристы приехали с фабрики. Они торопятся все закончить скорей. Боятся, что отец… что уже не дни его сочтены, а часы.

Глава 35

Малявина

Акушеру-гинекологу Надежде Малявиной полковник Гущин позвонил из дома Макара, когда они наконец добрались туда. Гудки, гудки… Мобильный акушерки не отвечал. Было уже девять часов вечера. Клавдий Мамонтов предположил, что акушерка Малявина трудится в составе родильной бригады, дежурит — в такое время не до разговоров. Поэтому и не берет трубку. Или дома спать залегла. В подмосковной глубинке отправляются на боковую рано.

Гущин связался с дежурным в Воскресенске и попросил его узнать — не закрылся ли роддом, некогда расположенный недалеко от птицефабрики, где пятнадцать лет назад сектанты разводили индеек на продажу? А если он функционирует до сих пор, то пусть местный оперативник туда завтра подъедет и разыщет акушера-гинеколога Надежду Малявину, доложит, как она и что с ней.

Ужинать они сели, как всегда, все вместе в столовой. Горничная Маша приготовила ростбиф на английский манер — розовый и сочный внутри. А для полковника Гущина специально сварила мясной суп «с мозговой косточкой». Гущин супа съел две тарелки, а от ростбифа отказался наотрез. Попросил себе стакан кефира на ночь — «для пищеварения» и…

Гувернантка Вера Павловна вместо чая принесла им бутылку коньяка.

— Клава, мне тоже пора расслабиться, прояви понимание, — заявил Макар, хищно ухватил бутылку, разлил коньяк (Мамонтов пить не стал) и бодро чокнулся с полковником Гущиным: «Ваше здоровье!»

Как алкоголик со стажем, Макар с одного бокала порозовел, глаза его заблестели. Клавдий Мамонтов его не удерживал — бесполезно сейчас, надеялся лишь, что у Макара сработает «стопор», воля возьмет свое… И он не напьется до бесчувствия, как обычно…

Однако Макар на «стопор» надежд не возлагал, плеснул от души себе еще коньяка и щедро добавил полковнику Гущину. Вздрогнули!

Тогда Клавдий Мамонтов поднялся из-за стола, оставив их куковать с бутылкой, и отправился на второй этаж в детскую. Лидочка с Августой после вечерней ванны в пижамах занимались каждая своим делом — Августа, по обыкновению, что-то рисовала в своем планшете. Лидочка явно о чем-то мечтала — хранила тихий и загадочный вид. Сашхен сидел на мягком турецком ковре и баловался от души: кидался в Лидочку мягкими игрушками — бросил медвежонка, потом динозаврика. Лидочка не восклицала, как обычно, броски молча отбивала рукой, а динозаврика даже пнула тапкой в виде розового кролика с ушами. Сашхен сразу потянулся к Клавдию, словно подсолнух к солнцу. Заулыбался счастливо. И горничная Маша, приглядывавшая за ним, смущенно пробормотала:

— Ох и любит он вас. А уж как скучает… По отцу родному так не скучает, как по вас. Почаще бы вы у нас гостили!

— Может, вообще скоро перееду к вам, поселюсь здесь, Маша. — Двухметровый Клавдий нагнулся и взял Сашхена на руки.

— Шутите? — Маша, давно перешагнувшая пятидесятилетний рубеж, вспыхнула как девочка.

— Серьезно. Наймусь телохранителем к вам ко всем. Макар вроде не против. Еще надоем.

— Точно не разыгрываете меня? — Маша заполыхала пожаром надежды, сомнения и радости. — Ох, новость-то… А полицию свою как же тогда… службу бросите?

Клавдий молча обнял Сашхена, заглядывавшего ему в глаза.

— А полковника? Федора Матвеевича? — Маша вдруг растерялась. — А как же он без вас будет? Если вы из полиции уйдете?

Клавдий ей снова не ответил. С Сашхеном на руках уселся по-турецки на пол возле низкого детского столика, за которым рисовала Августа. И попросил ее показать свои новые рисунки.

Августа протянула ему планшет. Она изобразила какую-то абстракцию — так сначала показалось Клавдию Мамонтову: синий фон, на нем коричневое пятно и в центре его алые штрихи — словно блики огня, языки костра…

Сашхен ухнул, как совенок, дотянулся ручкой и… нажал на кнопку, выключил планшет сестры. Рисунок пропал.

— Лидочка, как успехи? — на пороге детской возник полковник Гущин — без пиджака, без галстука, в одной рубашке, ворот расстегнут.

За его спиной маячил Макар. Клавдий Мамонтов пригляделся к нему — вроде не вдрызг пьян, однако точно под градусом. И полковник тоже… Расслабились, называется… нализались…

— Very, very well[12], — Лидочка в задумчивой рассеянности ответила на своем родном языке — английском.

— Принц … жабенок-лягушонок сюда больше не заглядывал? — спросил Гущин.

Лидочка помотала светловолосой головкой — нет. По ее виду никто бы не догадался, что она лжет.

— Клавдий, а что все-таки за острова в заливе? — обратился Гущин к Мамонтову. — Есть смысл нам завтра сплавать туда, проверить?

— Нет никакого смысла. — Клавдий Мамонтов, удерживая одной рукой прыгающего как блоха Сашхена (тот уже тянулся и к Гущину «словно подсолнух к солнцу»), другой достал из кармана брюк мобильный, пролистал, нашел фотографии бронницкого озера, заливов и островков камыша. — Все, как я Еве описал сегодня. Ни спрятать там никого невозможно, ни яму выкопать.

Он показал фотографии залива и отмели Гущину.

— Ясно. Ты прав. — Гущин внимательно рассмотрел все снимки. — Слушай, у меня к тебе вопрос.

— Да, Федор Матвеевич.

— Мне начальник Бронницкого УВД намедни сообщил — ты рапорт написал на увольнение, его в кадрах оформляют…

— Да, он написал рапорт! Наконец-то! Имеет право! — пьяно воскликнул Макар. — И я лично очень рад. Он с нами теперь будет жить и нас охранять. За ним — как за каменной стеной. Клава — броня, и пушки наши крепки!

— Значит, уходишь из органов? — Полковник Гущин протянул руки, и Клавдий передал ему Сашхена. Тот сразу притих, заулыбался во весь рот и цепко схватил Гущина за ухо, бормоча восхищенно: «Иии! Уууаааххх!»

— Увольняюсь, Федор Матвеевич.

— А по какой причине, если не секрет?

— Не хочу больше служить в полиции.

— Почему?

— Вы причину сами не видите? Что кругом творится. Я всегда хотел уйти. С самого начала. И вот лопнуло мое терпение.

— Он не желает, — пояснил за друга Макар. — И я бы на его месте так поступил.

— Ты живешь, как в кино голливудском, на всем готовом, — оборвал его полковник Гущин. — Ты себя с Клавдием не равняй.

Клавдий Мамонтов внезапно понял — Гущин потому и выпил сейчас… из-за их разговора. «На сухую» такая беседа у него не пошла бы…

— А вы, Федор Матвеевич, не отговаривайте его. — Макар упрямо не сдавался. — Когда-нибудь спросят со всех: а где вы были, когда все это происходило? Что вы делали? Вот Клаве будет что ответить. Ему зачтется.

— А мне тоже будет что ответить, Макар. — Полковник Гущин крепко прижал к себе Сашхена. — Что мы хоть как-то боролись… Не отошли в сторону, не сбежали трусливо, а боролись с ненавистью, что внезапно окутала нас всех как тьма… Пытались хоть как-то ее преуменьшить — вот, пахали сутками, раскрывали убийства в Чугуногорске, в Бронницах… Делали, что должно.

Макар умолк. Клавдий тоже не спешил с ответом.

— Ты уже решил, как поступишь, да? — спросил его Гущин. — А мне какой дашь совет? Мне, у которого вся жизнь прошла в полиции? Словно и не было никакой другой жизни, кроме службы… Или скажешь и мне — брось все, увольняйся? Как Еве когда-то мать заявила — начни с чистого листа? В моем возрасте? Где он — мой чистый лист?

— Я не знаю, Федор Матвеевич, — честно ответил Клавдий Мамонтов.

— И я не знаю, вот в чем штука. — Полковник Гущин с Сашхеном на руках повернулся, понес сам малыша в его детскую. — Ладно. И это переживем. Проехали, Клавдий.

Больше он с Мамонтовым о его решении уйти из полиции не заговаривал. А наутро — и он, и Макар протрезвели, и они все втроем отправились в Бронницкий УВД.

Туда снова явился следователь СК для допросов Костяна Крымского и Дарьи Лаврентьевой. Насчет Дарьи надо было что-то решать — отпускать ее из-под стражи или арестовывать. На каких основаниях?

И тут полковнику Гущину позвонили из Воскресенска.

— Ну что там с роддомом, узнали? — спросил он, включая громкую связь.

— Не роддом, а родильное отделение в больнице в Морозово, — доложил местный оперативник. — Только, Федор Матвеевич, никакого акушера-гинеколога Надежды Малявиной там нет.

— Нет?

— То есть в родильном отделении ее хорошо знают — она проработала там много лет. Потом ушла на пенсию. Она умерла.

— Умерла? — полковник Гущин слегка осип. — Когда?!

Клавдий Мамонтов и Макар смотрели на его изменившееся встревоженное лицо.

— Пять лет назад.

— А от чего наступила смерть?

— От болезни, от рака, — невозмутимо докладывал оперативник. — В роддоме мне сказали — они всем коллективом ее хоронили. Она же ветеран-медик. Ее могила на местном кладбище в Морозово.

— Вот так — покойница у нас! Чао — ариведерчи! — Макар всплеснул руками. — Я как чувствовал — что-то не то было в красочном повествовании Евы, когда она вчера свою пургу несла про акушерку Малявину и адское знамение при родах. Она и с покойниками уже беседует! Ну, фантазерка! Типичный синдром Капгра… Все в ход у нее идет, все выдумки, лишь бы убедить окружающих в своем маниакальном бреде насчет сына.

— Развела она нас вчера классно, Федор Матвеевич. — Клавдий Мамонтов кивнул. — И правда, в фантазиях она мастерица — у меня аж мурашки по коже бегали… Так она все сочинила складно. А мы уши развесили.

— Но она заявила, что Малявину разыскал частный детектив, — заметил Гущин. — И Василий Зайцев нам ее слова подтвердил.

— Парень сказал лишь, что нашел по интернету телефоны каких-то детективных агентств и дал ей, чтобы успокоить ее истерику. А уж звонила она туда — нет ли… Никому она, конечно, не звонила. Она нам ни контактов детектива не назвала, ни его фамилию — только имя, ясно теперь, что липовое. Все выдумки, ложь. Безумная она, несчастная баба. — Макар покачал головой.

— Но она мне дала телефон Малявиной. — Гущин снова быстро позвонил акушерке.

Гудки, гудки… Покойница не отвечала.

— Конечно, какой угодно может быть номер… мда, переплет. — Гущин дал отбой. — Пробить дам команду, но…

— Федор Матвеевич, пустая трата времени, потому что психоз налицо, — заявил Макар. — Ева ненормальная. Нельзя верить словам человека с синдромом Капгра.

Он хотел еще что-то добавить, однако у Гущина вдруг зазвонил мобильный.

«Акушерка Малявина спохватилась… из могилы нам перезванивает… С того света… — пронеслось в голове Клавдия Мамонтова. — Сейчас скажет: „Привет! А я в раю, в подвале ГЭС… и здесь со мной Адам и Борис, Самаэль и Селафиэль, и змей… И солнышко во тьме кромешной нам светит…“»

Он вновь ощутил тот знакомый липкий холодок… Безумие заразно…

— Дежурный по УВД Сомов, — в мобильном послышался мужской голос. — Вы сегодня планируете быть у нас в Чугуногорске? Если сами не приедете — отправьте своего прикомандированного помощника Мамонтова сюда срочно.

— В чем дело? — сухо спросил полковник Гущин.

— С утра свидетельница явилась, хочет видеть сотрудника, который ее допрашивал, когда женщину в их доме в квартире убили. Я справки навел — это ваш помощник Мамонтов.

— А кто свидетельница?

— Батрутдинова Зухра.

Гущин вопросительно глянул на Клавдия Мамонтова. Но тому фамилия и имя свидетельницы тоже абсолютно ничего не говорили. Какая еще Зухра?

— Пусть ваш Мамонтов приедет прямо сейчас, переговорит с ней. Она твердит, что у нее важный вопрос. А со мной и нашими оперативниками беседовать отказывается, задолбали мигранты, свои порядки и нам, органам, уже диктуют, никого не стесняются, — раздраженно бросил дежурный Чугуногорского отдела полиции.

Глава 36

Зухра

Возле дежурной части Чугуногорского УВД, когда они все втроем приехали туда, маячила невысокая фигурка — брюнетка в спортивном костюме. Восточная внешность, неопределенный возраст… Дежурный по управлению доложил полковнику Гущину — свидетельница, насчет которой я звонил.

Гущин снова вопросительно глянул на Клавдия Мамонтова — и кто же она такая, Батрутдинова Зухра? Узнаешь ее? Клавдию Мамонтову вид свидетельницы ничего не подсказал, как и ее фамилия. Однако Зухра моментально направилась именно к нему.

— Вы приехать, я вас так ждать! Я хотеть говорить с вас. Я бояться! — Она прижала худые смуглые руки к впалой груди.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Клавдий Мамонтов. — А по какому вопросу вы хотели меня видеть?

— Вы не помнить меня? — Она с тревогой вперилась в него. — Вы приходить в квартиру моя хозяйка — бабка лежачий, разговаривать со мной вот с ним, — Зухра ткнула пальцем в Макара. — Вечер, когда убить женщина на второй этаж. Под квартира бабка.

— А, так вы сиделка из квартиры наверху у соседей Анны Лаврентьевой! — Мамонтов наконец понял, кто перед ним. — Что вы хотели мне сообщить? Вас что-то испугало?

— Он!

— Кто он?

— Сын. Шайтан! Нечистый дух!

— Сын вашей соседки? Алексей Лаврентьев? — уточнил Макар, весь обратившийся в слух.

— Да! Вы приезжать и забирать его жена. — Сиделка Зухра всплеснула руками. — А его выпускать. На свобода. Вы его отпускать! Зачем?!

— По закону. Да вы не волнуйтесь, — Клавдий Мамонтов попытался успокоить Зухру.

— Как не волноваться. Я в ужас! — Сиделка испуганно округлила глаза. — Ведь это он ее убить. Смерть своя мать!

Она выкрикнула фразу на ломаном русском так громко, что ее услышали все в Чугуногорском УВД. На мгновение возле дежурной части воцарилась тишина.

— Пройдемте в кабинет, и вы нам все по порядку расскажете, — объявил полковник Гущин и обратился к дежурному: — Ключи мне от свободного кабинета.

— А у нас свободных как раз нет, заняты все, — в коридоре появился начальник Чугуногорского УВД. — Что еще за вопли? Что разоралась ваша черномазая?

— Следите за языком, коллега, а лучше его прикусите, — резко оборвал его Гущин. — Я приехал не для того, чтобы выслушивать ваши оскорбления в адрес свидетельницы.

— А кто кого оскорбляет? — начальник УВД покраснел.

— Ключи от кабинета, — приказал дежурному полковник Гущин. — Иначе я сам займу тот, который мне понравится. Невзирая на чины и звания.

Дежурный передал ему ключи. Начальник УВД сверлил Гущина ненавидящим взглядом.

— Имеющий уши да услышит, — заявил ему Макар философски.

Начальник УВД глянул и на него так, что Клавдий Мамонтов решил — сейчас ударит, и загородил собой друга.

В затхлом прокуренном кабинете при закрытых дверях они продолжили разговор с Зухрой.

— С чего вы решили, что это ваш сосед Алексей Лаврентьев убил свою мать? — спросил сиделку Клавдий Мамонтов.

— Потому что я сама его видеть тот день, — выпалила Зухра.

— Но в прошлый раз вы заявили мне, что ничего не знаете, никого не видели.

— Я не хотеть сначала связаться с полиция… не мой дело. Вы же потом его забрать в тюрьма! Я думать, вы арестовать его — убийца свой мать. И я не хотеть ничего говорить, раз и так вы его забрать, — сиделка бормотала сбивчиво, быстро, путано. — Но вы его отпускать вдруг. Я его позавчера встретить у лифт! Он жить в квартира мать его. Я испугаться до смерть. Он же мать убивать. Он убийца. Вы опять приехать ночь, и я слышать, видеть — думать, вы его опять забирать. Но вы увозить его молодой жена. А его оставлять квартира! У нас в дом!

— Что именно вы видели в день убийства? — спросил полковник Гущин. — Все по порядку. Когда, во сколько? Что и кого?

— Мой бабка лежачий, — начала повествовать Зухра. — Ходить под себя после обед. Гадить. Я менять ей памперс, мыть — долго заниматься дело. На часы не смотреть. Но быть часа три или еще половина… Я думать так, потому что бабка делать дерьмо после обед… И я слышать шум внизу. Я не понять что и забыть. Я продолжать ухаживать бабка. Потом я пакет брать с грязный памперс и выходить из квартира. Спускаться лестница к мусорпровод. И слышать стук дверь.

— Вы с лестничной площадки у мусоропровода услышали стук входной двери этажом ниже? — уточнил Клавдий Мамонтов. — Время было примерно около половины четвертого — четырех часов дня?

— Да, да! Я глянуть быстро. Не придать значений. Шаги по лестница. Я видеть его со спина. Он спускаться вниз в подъезд — закрыть дверь квартира и спускаться.

— Алексей Лаврентьев? Вы его увидели со спины, когда он покинул квартиру матери и уходил?

— Со спина. Он не оборачиваться. Быстро идти по ступенька. В подъезд и на улица. Вон.

— Это точно был он?

— Он! — Зухра закивала головой. — Его одежда.

— А какая была на нем одежда? — продолжал спрашивать Клавдий Мамонтов.

— То, что и раньше я видеть уже на нем. Джинсы. Его куртка цвет зеленый, как военный.

Клавдий Мамонтов и Макар переглянулись — вспомнили, в какой одежде предстал перед ними Алексей Лаврентьев в ночь убийства — джинсы, поношенные кроссовки и ветровка цвета хаки. Под ветровкой была еще толстовка серого цвета с капюшоном.

— Что у него было на голове? Капюшон от толстовки? — Мамонтов специально задал наводящий вопрос, хотя это и считалось против правил.

— Нет, — Зухра покачала головой. — Шапка на нем.

— Какая шапка? — спросил полковник Гущин.

— Америка который. Козырек.

— Бейсболка? — уточнил Мамонтов.

Зухра секунду подумала и кивнула.

— Я видеть, как он убегать.

— А вас он видел? — осторожно спросил Макар. — Вспомните, это очень важно — он не оборачивался? Он вас не заметил?

Зухра притихла. Задумалась.

— Нет, не оборачивать голова. И он меня не видеть… я так думать…

— Точно? — Макар, как и нередко раньше, задал самый главный вопрос, от которого много зависело, и добивался полной ясности.

— Не оборачивать голова. Но… чуять…

— Что чуять? — Клавдий Мамонтов снова ощутил тот холодок внутри. — Чуять как зверь, что ли? Вас?

— Не я. Вонь. — Зухра вздохнула. — Пакет с грязный памперс бабка у меня в руках так вонять. Он чуять… наверно… Я не знать.

— Так, что бы у нас тут ни вырисовывалось, а программу защиты свидетеля я задействую немедленно, — объявил полковник Гущин. — Видеть не видеть, чуять не чуять… но она в доме больше находиться не может. Зухра, выслушайте меня очень внимательно. Где ваш муж сейчас?

— На работа.

— Вы в квартиру к вашей подопечной больше сегодня не вернетесь. Пока… ну, в ближайшие дни. С кем сейчас ваша старушка лежачая осталась, пока вы нас ждали долго?

— Племянник приезжать, сидеть с ней, я сказать ему, что к врач, не к мент… то есть полиция, а к врач…

— Позвоните племяннику сейчас при нас и скажите, что не вернетесь к обязанностям сиделки.

— Но я потерять работа! Деньга!

— Лучше потерять работу, чем жизнь. — Полковник Гущин достал мобильный. — Вы же боитесь Алексея Лаврентьева, соседа. Вы сказали нам, что он убийца. Так надо принять меры безопасности. Это ненадолго. Потом все вернется к обычному порядку вещей. Вы пока поживете на другой квартире, полиция возьмет вас под охрану. Все в рамках закона.

— Мой муж меня бить, ругать. Зачем я лезть, сказать вам!

— Я сам вашему мужу объясню все, — успокоил ее полковник Гущин. — Звоните ему, затем племяннику вашей старухи.

Они вышли из кабинета.

— Федор Матвеевич, почему вы не хотите снова задержать сына Лаврентьевой? — спросил Макар. — Зачем включать программу защиты, когда его можно просто опять арестовать?

— Мы его уже закрывали в камеру, толка никакого. Он в убийстве матери не признался. При наличии спорных косвенных улик.

— Но у нас теперь есть показания свидетельницы, опознавшей его, — заметил Клавдий Мамонтов. — Прямая улика. Чего мы не имели раньше, теперь внезапно появилось в деле.

— Слишком внезапно. — Полковник Гущин искал в «контактах» нужные номера сотрудников, отвечающих за программу защиты свидетелей. — Как снег на голову. Но в любом случае за безопасность Батрутдиновой я теперь отвечаю. И оставлять ее в их доме не имею права.

— Вы не верите ее показаниям? — спросил Макар.

— Я верю ей. Но ты сам недавно говорил: дело наше — шкатулка с секретом.

— Вы сомневаетесь, я вижу. — Макар помолчал. — Потому что убили не одну Анну Лаврентьеву, но и ее сестру. А убить шаманку Алексей Лаврентьев не мог. И у нас еще Костян Крымский, которого вы сами считаете фигурантом номер один… Поэтому вы…

— Нет, не поэтому, Макар, — Гущин подбирал слова. — Просто мне, как и тебе, с некоторых пор кажется, что дело наше намного сложнее, чем бытовое убийство из-за квартиры. И мотив гораздо сложнее.

— Но у Крымского мотив очень простой — месть за брата.

— Ты в его мотив не особо веришь. И Клавдий тоже. Вас двое против меня одного. И теперь еще показания сиделки против Алексея Лаврентьева. И я решил, что погожу с выводами. Для меня сейчас первостепенная задача — обеспечить безопасность важной свидетельницы.

— Одежду Алексея Лаврентьева после его задержания проверяли на наличие следов крови? — спросил Клавдий Мамонтов. — Ту, в которой он предстал перед нами ночью, — джинсы, ветровка хаки…

— Конечно, проверяли. И следов крови на ней эксперты не нашли. — Гущин кивнул. — Вот и я о том же. А убийца вставал коленями на грудь Анны Лаврентьевой, когда всаживал ей в горло нож. Хоть какие-то брызги, но должны были на него попасть.

— В чем проблема с одеждой? Что, у него только одни джинсы и единственная куртка? — усмехнулся Макар. — Естественно, он переоделся в чистое, когда снова заявился домой в Чугуногорск и якобы обнаружил мать мертвой в квартире, вызвал полицию. Время, чтобы уничтожить окровавленную одежду, у него имелось.

Клавдий Мамонтов подумал: в этом деле на каждый вопрос есть ответ. И на каждое их действие — противодействие.

— За Алексеем Лаврентьевым я установлю негласное наблюдение, — объявил Гущин. — Возможно, следующие его шаги… если он их сделает, ошибется, проколется, как-то нам помогут прояснить ситуацию.

— Только нам надо определить сначала для себя. — Макар усмехнулся криво. — Если все же он убил свою мать из-за квартиры, то кто тогда прикончил его тетку Евгению, тоже убийцу, зарубившую Маркиза топором? Неверная жена Дарья? Или Костян Крымский? Или кто-то третий? До сих пор скрытый от нас?

Глава 37

Заведующая

Привлекать к программе по обеспечению защиты свидетельницы кого-либо из чугуногорских стражей порядка полковник Гущин принципиально не стал. Демонстративно вызвал из Главка спецгруппу и терпеливо ждал, пока она доберется до Чугуногорска и возьмет Батрутдинову под свою ответственность. Сиделка, плача и жалуясь на судьбу — ах, зачем я только связалась с полицией! — вела сложные переговоры с мужем на родном языке и с поставленным перед фактом разозленным работодателем, родственником ее лежачей клиентки. Затем с ними внушительно и лаконично беседовал сам полковник Гущин.

Клавдий Мамонтов скрепя сердце наблюдал всю эту нескончаемую «маету», Макар совсем приуныл от скуки и долгого безделья. Они сторожили в кабинете Зухру Батрутдинову, чтобы та не вознамерилась тайком улизнуть из УВД и до конца исполнила бы свой «гражданский долг перед законом и правосудием».

И вдруг в разгар бюрократической волокиты полковнику Гущину снова позвонил начальник Воскресенского УВД.

— Федор Матвеевич, в дополнение к вашему поручению насчет родильного отделения и акушерки по фамилии Малявина, — объявил он.

— Есть новости? — Гущину сейчас было некогда заниматься усопшей акушеркой.

— Вы просили перепроверить — интересовался ли кто Надеждой Малявиной до вас, собирал ли информацию о ней.

Клавдий Мамонтов, услышав разговор по включенной Гущиным громкой связи, подумал: «Ну все успевает наш… Мимо него ни одна деталь не проскочит… Сто дел в один момент делает и ничего не забывает».

— Оказывается, в морозовское родильное отделение звонили из детективного агентства, но давно, — продолжил начальник УВД Воскресенска. — Сведения точные, из нашего негласного источника — у меня там свои каналы. Сами понимаете — врачи с сильнодействующими препаратами, обезболивающими работают… Звонивший общался с заведующей родильным отделением Риммой Марковной Полонской. Я думаю, не бесплатно, детективы-частники обычно оплачивают сведения, не скупятся. Негласный источник насчет суммы, правда, не уверен, а вот насчет сути разговора сведения у него есть, потому что детектив сначала позвонил в регистратуру и задавал вопросы о случае из их врачебной практики…

— О чем шла речь? — спросил Гущин.

— Не о Малявиной. А о давнем трагическом событии в родильном отделении, случившемся как раз после громкого дела, когда на заброшенной ГЭС ФСБ ликвидировало членов деструктивной секты. Беременную сектантку доставили в родильное отделение спустя сутки после штурма ГЭС. У нее начались роды. Ребеночек-то родился здоровым. А вот сама мать во время родов скончалась.

— Скончалась?

— То есть у нее случилась клиническая смерть. Еле ее откачали. По давним слухам, инцидент пятнадцать лет назад стал причиной больших разборок между Генпрокуратурой и ФСБ. Прокуратура обвиняла спецназ в том, что он во время штурма действовал непрофессионально и поставил под угрозу жизнь беременной женщины и ребенка. Кое-кто лишился тогда больших постов наверху. Случай, несмотря на давность событий, и в самом родильном отделении прекрасно помнят — даже в пример приводят всегда на совещаниях медиков как грамотную работу врачей, спасших жизнь молодой матери. Детектив этот частный сначала дотошно расспрашивал по телефону в регистратуре о женщине, пережившей клиническую смерть. Просил фамилии врачей из той родильной бригады, анестезиологов, реаниматологов — всеми интересовался. Кто работает еще, кто уже нет. В регистратуре, естественно, на подобные вопросы ответить не могли, сколько времени утекло с тех пор, переадресовали к заведующей Полонской.

Полковник Гущин поблагодарил Воскресенск.

— Ну вот и ответ на наши сомнения — не все, оказывается, выдумала Ева в угаре психоза Капгра, — объявил он. — По крайней мере, у нас есть подтверждение, что услугами какого-то детектива она все же воспользовалась. Из тех, кого ей Василий Зайцев предложил по интернету, или сама где-то отыскала. Вывод: хотя бы отчасти ее слова — правда, а не параноидальный бред.

— Вот именно — лишь отчасти. Потому что нам она заявила, Федор Матвеевич, что встречалась и беседовала именно с акушеркой Малявиной, которая пять лет как в могиле, — хмыкнул Клавдий Мамонтов.

— Возможна интерпретация событий и полученных от детектива сведений ее больным разумом, она все себе как-то переиначивает, переосмысливает, — заметил Макар задумчиво. — Но есть и другой вариант. Я пока подожду его озвучивать. У нас, я так понимаю, гораздо более важные дела по убийствам, а сельский роддом и его тайны могут подождать.

— Нет, я бы попросил вас прямо сейчас отправиться в Воскресенск, — сказал полковник Гущин. — В Чугуногорске вы местным мозолите глаза, лучше вам уехать и заняться другими вопросами. С программой защиты свидетельницы и «наружкой» за Лаврентьевым я сам разберусь. А вы в родильном отделении в Морозово найдите заведующую… Она, конечно, получила мзду от детектива за информацию, негласный источник прав, поэтому наверняка упрется… Но вы все же добейтесь от нее правды, ладно? Постарайтесь уж. И насчет детектива уточните — кто такой был, откуда. Что-то непонятно с Евой и ее фантазиями. Я никак не пойму, что к чему, а разобраться необходимо.

— Мне и самому любопытно, — признался Макар. — Клава, давай сгоняем в Воскресенск? На обратном пути и заброшенную ГЭС глянем.

Однако ГЭС они узрели еще по дороге в Морозово. Путь до Воскресенска был неблизкий, но повезло с отсутствием пробок. Они торопились в родильное отделение — не знали, как работает заведующая, какой у нее график. Однако когда навигатор выдал, что до ГЭС всего полтора километра, они не удержались и свернули с шоссе на усеянную ямами и выбоинами заброшенную бетонку.

Остановились, вышли из внедорожника. Первое, что увидели, — ржавый подвесной мост через узкую реку, ведущий к монолитному строению из кирпича без окон и с трубами на крыше. Вокруг громоздились горы мусора. Создавалось впечатление, что пустырь, окружающий заброшенную ГЭС, используется местными как свалка.

Багровое закатное солнце освещало выщербленные кирпичные стены. В куче мусора рылись тощие бродячие собаки, на ржавых перилах моста, словно стражи, дежурили вороны.

— Декорации для Зомбилэнда, — хмыкнул Макар. — Здесь наш принц Жаба и был зачат неизвестно от кого…

Вороны, хрипло каркая, взлетели, кружа над ГЭС. Клавдий Мамонтов старался представить, как все выглядело пятнадцать лет назад, когда на ГЭС поселилась секта Новых Мессалиан-Энтузиастов, и не мог… И фотографии из оперативной справки не передавали зловещую ауру этого странного места. Он подумал: к счастью, у них нет времени спускаться и осматривать подвал, как досужим диггерам… А то бы Макар непременно захотел…

В отличие от мрачной ГЭС родильное отделение при больнице в Морозово выглядело умиротворяюще. Двухэтажный флигель среди старых корявых лип и дубов. На окнах опущены жалюзи, на стоянке всего две машины.

— Полиция области, — громко объявил Клавдий Мамонтов нянечке, мывшей крыльцо.

— Вы к нам рожать? — Пожилая деревенская нянечка и глазом не моргнула, оперлась на швабру. — Или на сохранение?

— Не забеременели мы еще, — в тон ей ответил Макар. — Заведующая Римма Марковна у себя? Какой у нее кабинет?

— Шестой. — Нянечка царственным жестом бросила им под ноги мокрую тряпку. — Ноги вытирайте. За дверью ящик с бахилами, чтоб надели сразу! И руки санитайзером вымыли моментально — бутылка на столе. Только после этого я вас в отделение пущу. У нас строжайшие санитарные правила.

Они покорно исполнили весь медицинский ритуал.

Тихо вечером в родильном отделении… Ни врачей, ни суеты, ни плача новорожденных… И мамочек беременных не видно… Пусто.

Дверь шестого кабинета закрывала женщина лет сорока — полная, в зеленой медицинской робе и шапочке.

— Римма Марковна, заведующая? Полиция Московской области. — Клавдий Мамонтов, помахав «корочкой», сразу попер на нее как танк. — Конфиденциальный разговор к вам… Допрос… вернитесь к себе на рабочее место.

— Но я уходить собиралась, моя смена до восьми… И почему полиция к нам вдруг?

— К вам лично, и не вдруг. — Клавдий Мамонтов оттеснил ее внутрь кабинета, они с Макаром зашли, захлопнули дверь, и Макар прислонился к ней спиной. — Мы насчет сведений, проданных вами за вознаграждение частному детективу об одной пациентке, с которой в вашем роддоме пятнадцать лет назад произошла трагедия планетарного масштаба.

— То есть как… Почему планетарного? Я не понимаю, какое вознаграждение… но это же было так давно! Еще в самом начале моей медицинской карьеры, — забормотала заведующая.

Клавдий Мамонтов смотрел на нее, словно уже изобличил в чем-то таком…

Заведующая густо покраснела.

— Я не хотела брать деньги, — заверила она со страдальческой гримасой. — Но он… тот мужчина… детектив сказал по телефону, что это всего лишь гонорар и благодарность от его нанимателя. Никакая не взятка!

— Ага, лед тронулся, господа присяжные заседатели! — торжествующе объявил Макар. — Прошу учесть изменения в позиции подсудимой. Она уже во всем чистосердечно созналась.

— Да не в чем мне сознаваться! — Заведующая Полонская рухнула на стул, прижала пухлые ладони к тяжелой груди. — Что вы как разбойники… как варвары… Что я такого преступного совершила, чтобы так на меня наезжать? Человек просто позвонил в регистратуру, его связали со мной как с заведующей. Он не запрашивал каких-то конфиденциальных сведений. Не требовал от меня нарушать медицинскую тайну или тайну рождения. Речь шла о спасении нашими врачами роженицы, пережившей клиническую смерть.

— Имя роженицы Ева Лунева? — спросил Клавдий Мамонтов совсем уже иным тоном — примирительным.

— Я, естественно, так навскидку фамилию роженицы не помнила. Но случай вошел в наши профессиональные анналы, как пример правильных действий бригады врачей в экстраординарной ситуации. Я подняла для звонившего отчет одного совещания акушеров-гинекологов и… Там была указана фамилия. И я вспомнила тоже… вспомнила сразу сама.

— Как фамилия детектива?

— Андрей Григорьевич — он так назвался, фамилию не сказал.

— Его мобильный?

— Да я потом вскоре удалила контакт. Зачем забивать память телефона? Правда, у меня осталась его электронная почта… кажется…

— Найдите почту, — Клавдий Мамонтов снова пристально сверлил ее «полицейским взглядом», и пышногрудая заведующая нервничала.

— Вот, пожалуйста.

Макар подошел, глянул в ее мобильный и скопировал себе — сделал фото экрана.

— Лично Андрей Григорьевич с вами не встречался? — поинтересовался он.

— Мы общались только по телефону.

— И как можете его описать по голосу?

— В летах. Рассудительный и очень въедливый. Голос глубокий, звучный, низкий.

— Вы и сами в то время здесь работали, Римма Марковна? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Я после медицинского института нашла здесь место, я из Раменского, ездить приходилось на рейсовом автобусе, сейчас я машину вожу сама. Но я в тот день не дежурила, не присутствовала, хотя после, конечно… Все же только и говорили о роженице, которую привезли со старой гидроэлектростанции, когда секту оттуда выкуривали со стрельбой. Столько страшных слухов ходило о них, тех, что погибли в подвале, отравились сами или скончались от пуль, а чекисты все замяли. Говорят, что убитых главарей секты тайно похоронили недалеко. На деревенском кладбище — безымянная могила… Но ту роженицу-сектантку наши врачи здесь спасли.

— Ее потом перевели в реанимацию в воскресенскую больницу, а младенец остался на какое-то время в родильном отделении? — уточнил Макар.

— Совершенно верно. Это я и сама помню. Но он находился у нас очень недолго.

— Детектив Андрей Григорьевич вас о ребенке спрашивал? — продолжал задавать вопросы Клавдий Мамонтов.

— Весьма подробно и настойчиво — не было ли каких-то травм родовых, отклонений от нормы. Здоровым ли родился ребенок… Но я ему объяснила — я же роды не патронировала как врач-акушер, поэтому мало что знаю. И в те времена была сама молодым специалистом, еще неопытным. И тогда он стал интересоваться теми, кто непосредственно дежурил в тот вечер пятнадцать лет назад и кто присутствовал при родах и клинической смерти. Спрашивал — кто до сих пор работает здесь, кто на пенсии, сохранились ли у нас контакты коллег? К кому еще он может обратиться за дополнительной информацией.

— Он спрашивал об акушере-гинекологе Надежде Малявиной? — Клавдий Мамонтов решил повторно уточнить у заведующей, хотя прекрасно помнил слова начальника Воскресенского УВД. Но лучше перестраховаться и все узнать самому, из первых рук.

— Нет.

— Точно нет?

— Абсолютно точно.

— А вы сами ему назвали ее фамилию?

— Нет, и речи не шло о Надежде Павловне. Она наш ветеран, и она умерла несколько лет назад. И потом, она в ту родильную бригаду не входила, насколько я помню.

— А кто входил? Кто спас жизнь Евы Луневой и помог родиться ее ребенку?

— Главная заслуга, конечно, акушера-гинеколога Арсена Гасановича Гасанова, — выдала заведующая. — Если бы не он, то… И его ассистент доктор Крыжовникова, она отвечала за анестезию.

— А реаниматолог? — спросил Макар.

— У нас тогда здесь не было никакого штатного реаниматолога, — просто ответила Полонская. — Прежний уволился, нового на его место не нашли, поэтому и случай во врачебной акушерской практике приводится как пример того, как должны действовать врачи при родовом форс-мажоре. Доктор Гасанов тогда не растерялся, сам взял на себя функции реаниматолога. Клиническая смерть роженицы длилась две минуты, затем они ее вернули в наш мир.

— Причиной клинической смерти стал ребенок? — спросил Макар осторожно.

— У женщины были очень тяжелые роды, плюс стресс и шок, который она пережила во время ужасных событий на гидроэлектростанции. Наши врачи шептались — якобы сначала ее солдаты привезли в сельский травмпункт, она там сознание потеряла. Якобы ее сначала вообще хотели арестовать, в тюрьму посадить… Но сжалились, что беременная. Ей даже переодеться было не во что. Ее потом сюда мать привезла на такси в окровавленной одежде, кровь на ней была засохшая, не ее, чужая кровь… Тех, кого убили на ГЭС при штурме. — Заведующая содрогнулась.

— Вы дали частному детективу контакты доктора Гасанова и акушерки Крыжовниковой? — уточнил Клавдий Мамонтов. — Как ее имя?

— Маша… Мария Авраамовна. Я отыскала в записной книжке ее старый мобильный, что у меня сохранился с тех пор. Не знаю, помог ли чем-то тот номер детективу. Она репатриировалась со вторым мужем в Израиль, они давно живут в Тель-Авиве.

— А контакты доктора Гасанова?

— Десять лет как его уже нет на свете. — Заведующая вздохнула тяжко.

— И его тоже, как и акушерки Малявиной? — снова осторожно спросил Макар.

— Что вам далась бедная Надежда Павловна? Я объяснила уже — она, как и я, никакого отношения к случаю клинической смерти роженицы вообще не имела. — Заведующая все заметнее волновалась. — А с нашим уважаемым доктором Гасановым, к несчастью, судьба обошлась впоследствии крайне жестоко и несправедливо. Он и умер-то с горя. От переживаний.

— С горя? Ну-ка поподробнее, — попросил Клавдий Мамонтов. — У меня складывается впечатление, что все, кто как-то помог родиться тому младенцу, сыграли в ящик.

— Я не улавливаю хода ваших мыслей. Что вы хотите сказать? — озадаченно парировала заведующая. — Я назвала фамилию доктора детективу, но контактов его дать уже не могла, потому что он скончался от обширного инфаркта. Заработал его, бедняга, когда все это здесь стряслось восемь лет назад.

— Что случилось-то? — Макар уже терял терпение.

— Вы не поверите — прямо средневековые страсти! — выпалила Полонская таким тоном, что они оба сразу насторожились и обратились в слух.

— Расскажите все подробно. — Макар выдвинул стул и уселся напротив заведующей.

— Он сам азербайджанец, — заведующая развела руками. — А та роженица была из армянской семьи. Понимаете, к чему я клоню? Моя предшественница, которая заведовала нашим отделением до меня, его об этом предупреждала — мол, давай поменяемся дежурствами, она хотела сама ту роженицу вести. Но Гасанов категорически отказался. Во-первых, он волновался за состояние роженицы и по ряду причин не слишком доверял профессионализму моей предшественницы, а во‐вторых, считал всю национальную подоплеку средневековыми предрассудками и варварством — ну, что супруг и родственники-армяне категорически возражали, чтобы роды принимал акушер-гинеколог, мужчина, да еще азербайджанец. Ждали двойню, и роды были тяжелыми, с осложнениями. Одна из близняшек во время родов, увы, получила травму. Когда все стало известно мужу и родственникам, они нагрянули сюда на разборку. И потом от доктора Гасанова не отстали, довели угрозами до того, что он собрался в одночасье и улетел в Баку… В самолете у него случился инфаркт. Пока приземлились… он уже скончался.

Клавдий Мамонтов слушал Полонскую и думал — итак, новый тупик. Все, что они узнали от заведующей, никоим образом не связано с Евой и ее сыном Адамом, родившимся здесь. Все призрачные нити, ведущие из роддома к психозу Капгра, завладевшему душой и мозгами Евы, оборваны… То есть их вообще никогда не существовало, сплошные больные иллюзии, выдумки…

— То, что вы рассказали нам сейчас, вы поведали и частному детективу? — рассеянно осведомился Макар. В невеселых своих раздумьях он явно был солидарен с Клавдием — полный тупик. Зря ехали в такую даль.

— Он выслушал меня очень внимательно.

— Гонорар за потраченное попусту время заплатил? — спросил Клавдий Мамонтов. — Сколько?

— Десять тысяч, — заведующая поникла. — Я не хотела брать, но он сразу перевел на мой номер телефона, как только я рассказала ему о докторе Гасанове и продиктовала телефон Маши Крыжовниковой… дозвонился он по нему ей в Тель-Авив или нет — уж не знаю. И потом отправил еще пять.

Клавдий Мамонтов вспомнил, что Ева назвала сумму, уплаченную ею детективу, в двадцать тысяч, немного он себе оставил в качестве оплаты за труд. Но слова заведующей косвенно подтверждали сведения Евы.

— А что вы детективу пересылали по электронной почте? — поинтересовался Макар.

— Он меня спросил насчет архива нашего отдела кадров. Но мало что сохранилось. Я отыскала в папке лишь фотографии для него.

— Какие фотографии?

— К пятидесятилетнему юбилею нашего отделения собирали старые снимки для памятного стенда. Для выставки. Но потом финансирование выставки облздрав не выделил, все так и осталось в папках. Я пересняла некоторые фото и отослала ему — те, на которых Гасанов и Крыжовникова, ну и другие наши врачи.

— Покажите нам снимки, пожалуйста, — попросил Клавдий Мамонтов.

Заведующая Полонская встала и подошла к офисному шкафу с документацией. Долго рылась на полках, извлекла, наконец, потрепанную картонную папку. Вывалила на стол кучу фотографий. Клавдий и Макар начали их рассматривать. В основном снимки семидесятых годов. Коллективные фото, сделанные на совещаниях медиков. И для районных газет Подмосковья еще советских времен.

— Старье, — Макар вздохнул. — Ева Лунева в те времена и не родилась даже.

— Скрины каких фото вы переслали детективу по электронке? — Клавдий Мамонтов копался в снимках.

— Он просил фото Гасанова и Маши Крыжовниковой. Вот они вдвоем как раз сфотографированы — тогда, после ЧП с клинической смертью и спасением, из медицинского журнала корреспондент к нам в Морозово приехал и фотограф. — Заведующая отыскала более поздний снимок.

Они взглянули — высокий темноволосый мужчина-врач и совсем молодая его ассистентка, похожая на дюймовочку. Те, кому Ева обязана своей жизнью.

— И еще наш общий коллективный снимок к юбилею отделения. Сделан десять лет назад. Они тоже сфотографированы оба. — Заведующая извлекла из кучи еще одно фото. — Здесь и я есть. А вот, кстати, та, кем вы так интересовались, — Надежда Павловна Малявина.

Клавдий Мамонтов внимательно изучал фотографию — доктор Гасанов, доктор Крыжовникова, рядом с ними Полонская — намного моложе, но такая же полная, пышногрудая. И еще человек десять врачей и медсестер.

Полонская указала на пожилую женщину в первом ряду — не в медицинской робе, как остальные, а в цветастом летнем платье и наброшенной на плечи кофте — на вид ей было далеко за шестьдесят, но она за собой следила, красилась в жгучую брюнетку. Ради юбилейной встречи с коллегами явно посетила парикмахерскую и сделала укладку.

— Она на пенсию ушла уже к тому времени, — пояснила заведующая. — Но на юбилей мы ее, естественно, позвали.

Клавдий Мамонтов разглядывал акушерку — Малявину… Ту, что так внезапно явилась из могилы в бредовых фантазиях Евы Луневой… Пугать ее или же…

— Мы сфотографировались здесь всем коллективом на память, а потом у нас состоялся замечательный корпоратив в ресторане, до сих пор приятно вспомнить. А что… Что вы на меня так странно смотрите?

Заведующая спросила это вдруг у Макара. Тот держал в руке второй точно такой же снимок, только более крупный план.

— Кто это здесь? — спросил он тихо, указывая на второй ряд сфотографированных.

Клавдий Мамонтов глянул мельком… Потом резко наклонился с высоты своего роста и внезапно…

Хотя снимок был расплывчатым и худшего качества, но более крупным, более детальным, и сходство… оно просто бросалось в глаза!

Клавдий, как и Макар, узнал человека, изображенного на снимке!

— Кто она? — хрипло повторил Макар.

— Моя предшественница. Бывшая заведующая родильным отделением, — ответила Полонская. — Анна Сергеевна.

— Лаврентьева?!

Клавдий Мамонтов воскликнул таким тоном, что, наверное, испугал ее. Вспомнил Чугуногорск, квартиру… женщину на полу кухни в луже крови и куриного бульона. Как Гущин выдернул нож из ее горла, вогнанный с такой силой, что лезвие вышло сзади наружу и вонзилось в ламинат…

— Д-да… а что? — Полонская воззрилась на них.

— Она раньше заведовала вашим родильным отделением?

— Заведовала, но ее уволили.

— Вы сообщили о ней детективу?

— Упомянула, конечно. Она ведь тоже в то время, как все случилось с сектанткой-роженицей, здесь работала. В другой бригаде, как раз моей… Но она, как и я, не имела непосредственного отношения к тем событиям. А что случилось? Почему у вас такие лица?

— Ничего-ничего, продолжайте. — Клавдий Мамонтов постарался взять себя в руки. — Анна Сергеевна Лаврентьева, да? Она из Чугуногорска была сама, так?

— Ездила, как и я, в такую даль. — Полонская кивнула. — Все ради того, чтобы ее потом заведующей сделали, отдали ей должность. Но она не долго ее занимала, ее уволили. Выгнали.

— За что выгнали?

— Сразу после истории с доктором Гасановым к нам нагрянули бесчисленные комиссии — из облздрава, из министерства, из фондов, что нам деньгами помогали. Начались бесконечные проверки — ну, все как обычно. И одна проверка ее застукала прямо на рабочем месте.

— То есть? — спросил Макар. По его лицу было видно, как он взволнован до крайности.

— Она пила, — сообщила Полонская. — Злоупотребляла. Позволяла себе. Мы и раньше за ней замечали. Но никто не писал телег. У нас маленький коллектив, не принято наушничать. Потом, она же не в зюзю напивалась, с ног пьяная не валилась… Она свой тайный порок сначала всячески скрывала, но с годами ей это все труднее давалось… Ее тогда и застукала проверка сверху — они явились как снег на голову, когда она сама дежурила с бригадой. Но роды откладывались… Она и расслабилась тайком в кабинете с рюмкой. А проверяющие просекли. Ее моментально уволили по порочащим обстоятельствам. И телегу накатали в облздрав такую, что она навечно получила профессиональный волчий билет. Ее бы никуда с такой характеристикой не взяли врачом-акушером. Ни в государственные больницы, ни тем более в частные клиники.

— И вы все это выложили детективу?

— Как и вам. Позорная страница в истории нашего родильного отделения, увы… Нечем хвастаться.

— А контакты Анны Лаврентьевой ему дали?

— Когда он услышал, что она алкоголичка, он стал настаивать сам — найдите мне ее телефон или адрес. Я спросила: «Зачем? Она же не занималась лично теми родами». Но он так просил! Я отыскала ее чугуногорский адрес в старом личном деле.

— Ее двоюродная сестра Евгения к ней на работу не приезжала? — Клавдий Мамонтов забрал оба снимка.

— Анна Сергеевна редко упоминала сестру в те времена, когда трудилась у нас. Так, вскользь, с усмешкой — звала ее помещицей. Явно ей завидовала, потому что, по сплетням врачебным, сестра в юности удачно выскочила замуж за богатого бизнесмена, владевшего фермерским хозяйством. Но она к ней сюда никогда не заглядывала, видно, тоже держала дистанцию, а потом и у нее самой дела пошли наперекосяк. Анну Сергеевну выгнали с позором, лишили профессии врача, а перед этим — она сама делилась с нами — у ее богатой сестры скончался муж и оставил уйму долгов. Они обе в результате пострадали в жизни.

Глава 38

Бейсболка

Полковник Гущин выслушал Клавдия Мамонтова и Макара, позвонивших ему сразу, как они покинули морозовское родильное отделение. И долго молчал.

Пауза так затянулась, что Макар (они разговаривали по громкой связи во внедорожнике) не выдержал:

— Федор Матвеевич, оба дела сошлись в одну точку! Убийства Анны Лаврентьевой и ее сестры — и наша безумная Ева… ее рассказы о родах, клинической смерти, о появлении на свет Адама…

— Небылицы, — голос Гущина звучал хрипло.

— Анна Лаврентьева была врачом в том роддоме!

— Как я понял из вашего рассказа, пятнадцать лет назад она еще не занимала должность заведующей, это случилось намного позже. Она просто работала акушером-гинекологом, и не в той бригаде, которая принимала роды у Евы. Анна Лаврентьева в ту смену даже не присутствовала в родильном отделении.

— Но она все знала о тех событиях. Весь роддом был в курсе. И акушерка Малявина, с которой встречалась Ева, являлась коллегой Лаврентьевой!

— Акушерка Малявина, покоящаяся на кладбище вот уже пять лет… Ты сам их встрече, помнится, поразился.

— Шутите? Сейчас время для иронии, да? — бросил Макар с вызовом.

— Федор Матвеевич, Ева связана с убийствами сестер, в этом уже сейчас никаких сомнений быть просто не может, — сразу вмешался Клавдий Мамонтов, слушавший их диалог по громкой связи. — По ее поручению розысками в роддоме занимался частный детектив. И он собрал для нее сведения. Он заполучил чугуногорский адрес Анны Лаврентьевой. И он — это же теперь очевидно — наверняка передал его Еве. Она узнала, где Лаврентьева живет. Телефон доктора Крыжовниковой детектив, возможно, передал тоже, но та далеко, в Израиле. До нее не добраться. А Чугуногорск рядом. Больше ведь из участников тех событий никого не осталось.

— Заведующая Полонская, с которой вы беседовали, тоже участник тех событий, и тоже не прямой, косвенный — они с Анной Лаврентьевой в одинаковом положении. Вы разве этого не заметили? — спросил полковник Гущин.

— Черт… Да, точно, — вмешался Макар. — Они обе тогда работали, но не в ту смену и не принимали роды у Евы. Клава, как это мы такой факт пропустили?

— Мы не пропустили, — возразил Клавдий Мамонтов. — Детектив выжал из Полонской максимум информации. Он заполучил ее контакты — телефон и почту. Он мог передать ее контакты Еве, как и все остальное.

— Но Полонская не упомянула, что Ева Лунева с ней связывалась — звонила или встречалась, — ответил Гущин. — Вместо этого Ева якобы общалась с покойной акушеркой.

— Я что-то не понимаю, куда вы клоните, Федор Матвеевич, — признался Макар. — И ваша позиция сейчас для меня — потемки. Простите, вы словно не желаете, чтобы Ева оказалась причастной к убийствам… Гоните от себя такую версию. Понимаю, вы обещали ей свою защиту и покровительство, вы дали ей слово…

— Макар! — одернул его Клавдий Мамонтов.

— Тогда пусть он нам все объяснит! — Макар не унимался. — Мы добыли такие сведения, такие факты, которые вообще всё — ВСЁ — меняют в нашем запутанном деле…

— Дело не в том, что я обещал защитить ее. — Полковник Гущин помолчал. — Просто расследование и правда очень сложное, запутанное… А мы уже ошибались, принимая неверные вещи за истинные, и я не хочу снова оказаться в дураках.

Клавдий Мамонтов слышал по его глухому голосу, по тону, лишенному обычной уверенности, — полковник Гущин колеблется. То, что они узнали с Макаром в роддоме, произвело на него сильнейшее впечатление. Он в душе поражен. Возможно, он пока еще не осознал до конца, что все события, свидетелями которых они стали за последние дни, так тесно и тайно, подспудно переплетаются между собой. Столь фантастически связаны, что в это даже трудно поверить. Но не на веру предстоит им опираться, а на факты, на цепочки событий, на связь…

— Надо прямо сейчас ехать к Зайцевым домой и задержать вашу подопечную, — жестко заявил Макар. — Мало того, что она сумасшедшая, страдающая синдромом Капгра, мало того, что она не признает собственного сына и призывала вас самого, Федор Матвеевич, «достать пистолет и пристрелить отродье». Так она еще и напрямую связана с убийствами!

— Макар, убийство Маркиза совершила именно Евгения Лаврентьева, мы это для себя уже определили. И мотив там иной, источник его — в их отношениях, в корысти со стороны Маркиза. Насчет немедленного задержания… Время к полуночи. У Зайцевых дома онкобольной, мужик почти при смерти… Вламываться к ним сейчас с арестом… а если он умрет с перепугу и от волнения? — Гущин словно искал себе оправдание. — Сведения, что вы раздобыли в роддоме, бесценны, я вам безмерно благодарен. Но пока у нас нет главных связующих звеньев, а именно, показаний самого частного детектива Андрея Григорьевича. А они нам нужны как воздух. Судя по тому, как и Ева и заведующая его нам описали по голосу, — а их показания сходятся, вы заметили? — он тертый калач, бывалый профи. Одно то, что он сам в Воскресенск не рванул, а добился всего от бабы-заведующей по телефону, много говорит. Он наверняка бывший наш коллега или из прокуратуры… У таких бывалых шаг по рублю, чем ехать к черту на кулички — лучше дозвониться, вот их принцип. Я таких типов встречал. И я его найду. Проверим все частно-охранные структуры, начиная с тех, чьи контакты легко найти в интернете. Василий Зайцев сказал же нам, что первые попавшиеся взял из Сети, когда набрал запрос в поиске. Отыщем детектива по имени, может, и почта его что-то даст. И проверим тот его денежный перевод заведующей — установим номер телефона, с которого сделали перевод. Так что найдем детектива — он, в отличие от Евы, человек нормальный, от его показаний многое будет зависеть.

— Ясно, — подытожил Клавдий Мамонтов, правда, тоже без всякого энтузиазма. Ему уже казалось, что задержать Еву немедленно стало бы лучшим решением, как и настаивал Макар. Клавдий думал сейчас не только об убийствах сестер Лаврентьевых и связи Евы с ними… Он думал также и об Адаме. Каково парню дома с такой матерью… И думал о словах Евы насчет похищенных детей… Ева обвиняла сына, однако не лгала ли она им? Ее связь с убитой Анной Лаврентьевой, бывшей заведующей родильным отделением, и ее слова о маленькой утопленнице со сломанной шеей… Сейчас Клавдий Мамонтов размышлял обо всем этом с все возрастающей острой тревогой…

Чувство опасности, что близко…

— И какие же у нас теперь действия? Какие планы? — громко и недовольно спросил Макар.

— Дождемся утра, — объявил полковник Гущин. — Дежурная группа в Главке начнет проверку детективных агентств немедленно, я дам задание.

— А нам с Клавой что делать?

— Вам из Воскресенска еще ехать и ехать. Встретимся позже у тебя дома. Мне надо разобраться с одним неотложным делом, — объявил полковник Гущин. — От его результата тоже немало зависит.

— Наш Командор совершает огромную ошибку, — заметил Макар раздраженно, когда Клавдий Мамонтов дал отбой и они отключили звонок. — Он снова колеблется. С моей точки зрения, промедление сейчас непростительно. А если это Ева убила Анну Лаврентьеву и шаманку, а?

— За что? — спросил Клавдий Мамонтов. — Пусть все, что мы узнали о них, — правда. Но нужен внятный мотив для таких убийств. У всех наших прежних подозреваемых он есть. Но у Евы я его пока не вижу.

— Она сумасшедшая. Синдром Капгра. Такого мотива что, мало?

— Синдром Капгра Евы распространяется только на ее чудесатого отпрыска.

— У безумия нет ни берегов, ни границ, Клава, — заметил Макар. — Мое мнение — наш Командор не вовремя играет в благородство, миндальничает с ней, потому что… он ей слово дал, что заступится… Тоже мне защитник… рыцарь печального образа. Может, он свое постковидное состояние вспоминает, глядя на Еву? Тот свой болезненный психоз после госпиталя и карантина? Рыбак рыбака видит издалека.

Клавдий Мамонтов промолчал. Прикидывал в уме — когда они наконец доберутся до дома Макара на озере… долгая дорога в ночи…

Полковник Гущин, закончив разговор, сразу позвонил в Главк дежурной группе и дал задание по проверке детективных агентств, затем вызвал патрульную машину и на ней отправился в поселок Ключи в Раменском — где в частном секторе располагался снимаемый в аренду деревенский дом. В рамках программы защиты свидетелей в нем поселили Зухру Батрутдинову.

— Что еще вам от меня? — Зухра Батрутдинова взглянула на Гущина сквозь слезы.

— А это точно был сын вашей соседки Алексей Лаврентьев тогда на лестнице? — спросил полковник Гущин.

— Он. Я видеть его спина, — ответила Зухра.

— Еще раз опишите мне его.

— Худой. Одежда его — я видеть на нем раньше. Куртка зеленый. Джинсы. И шапка.

— Шапка… Бейсболка?

— Да. Американский шапка с козырек.

— Какого цвета?

— Черный, — Зухра всхлипнула. — Он бежать по ступенькам лестница вниз: прыг-прыг. Из подъезд прочь. Быстро.

— На бейсболке вы не заметили каких-то надписей, лейблов?

— Лейбл?

— Что-то цветное, яркое?

— Нет. Черный американский шапка. Сидеть туго на голова.

Полковник Гущин вспомнил, как Ева сама позвонила ему в ночь перед рассветом и вызвала на встречу… Как она была одета. Худи, спортивные брюки, кроссовки и… черная бейсболка на голове.

— Зухра, а вы не могли ошибиться? Вы же видели соседского сына лишь со спины?

Сиделка страдальчески смотрела на Гущина.

— А это не могла быть переодетая женщина? — предположил полковник.

— Женщин? Его жена? Нет. Я ее видеть тоже — такой из себя накрашенный дура строить… Рост маленький. Походка — бедро вертеть. Нет.

— Не Дарья Лаврентьева, невестка вашей соседки снизу, а другая переодетая женщина. Худая, высокая. В бейсболке, туго надетой, под которой она прятала волосы?

Сиделка затрясла головой: нет, нет… И вдруг замерла.

— Я не знать точно, — ответила она с запинкой. — Я еще подумать тогда — какой американский шапка у него… фирменный вещь. Но я же не видеть долго. Всего секунда-три…

Глава 39

Мотив?

Из поселка Ключи полковник Гущин приехал в дом на озере одновременно с Клавдием Мамонтовым и Макаром, чей путь из Воскресенска тоже был долог. Гущин отпустил патрульную машину. Дверь дома им открыла заспанная горничная Маша и сразу ушла к себе. Было начало четвертого — на востоке уже алела заря, тьма уступала место серым рассветным сумеркам, окутавшим Бельское озеро.

Гущин, глядя на усталые лица напарников, объявил, что надо всем поспать хотя бы часа три, а перед сном чаю выпить горячего. Они тихо, стараясь не шуметь и никого не разбудить, прошли на кухню, Макар включил электрический чайник. Полковник Гущин снял пиджак, ослабил галстук, сел за стол и рассказал им о заявлении сиделки Зухры Батрутдиновой.

— Значит, могла быть и Ева, а не сын убитой, — объявил Макар, выслушав. — Явилась к Лаврентьевой, переодетая парнем.

— Я оплошность допустил, — признался полковник Гущин, он облокотился о стол и пальцами массировал глаза. — Обо всем я с сыном Анны Лаврентьевой говорил, допрашивал его сколько раз сам. И главное не узнал — место работы его матери до медицинского склада. В отделе кадров наши все проверили, но сведения о прошлом месте работы в личной карточке Лаврентьевой отсутствовали. Оно и понятно — ее же тогда уволили за пьянство. Она при устройстве на склад это скрыла. И потом промежуток в несколько лет между роддомом и складом… Но сын-то ведь все знал. А я его даже не спросил.

— Не переживайте, Федор Матвеевич, — попытался утешить его Клавдий Мамонтов — он сидел на широком кухонном подоконнике и глядел в окно на озеро — полоску зари над лесным берегами. — Связь между Евой и Анной Лаврентьевой мы установили, но у нас все равно нет ее мотива для убийства. Мотива нет и в отношении Евгении Лаврентьевой. Макар списывает все на психоз Евы, но…

— Она могла, например, в своем бреду винить Анну Лаврентьеву в том, что та помогла родиться на свет «отродью». Пусть это не так, пусть Анна не была еще в то время заведующей родильным отделением, а работала обычным врачом-акушером. Пусть даже не дежурила в ту смену — мало ли что могло безумной вообразиться, после того как детектив снабдил ее сведениями насчет свидетельницы тех событий? — Макар разлил чай по чашкам. — Доктор Крыжовникова из Тель-Авива не в счет. А Лаврентьева в пределах досягаемости.

— Детектива очень заинтересовал факт, что Анну уволили с должности из-за алкоголизма, — задумчиво заметил Клавдий Мамонтов.

— Что бы мы сейчас ни говорили, какие бы догадки насчет мотива Евы ни строили, все равно утром, а уже светает, вам, Федор Матвеевич, предстоит что-то решать с ней, — заявил Макар. — Не захотели ее задерживать среди ночи — ладно. Пусть. Но решать все равно необходимо.

— Идите оба спать, вы с ног валитесь. — Гущин допил чай и тяжело поднялся. — Я решу.

И в этот миг у него зазвонил мобильный.

Звук эхом отозвался в тишине дома.

— Гущин, слушаю.

— Спишь, мент?

Они вздрогнули. Голос прерывистый, хриплый.

— Ева?!

— Оторви жопу от дивана, мент! Все не верил мне… Полоумной считал… А я его выследила!

— Ева!! Вы где?

— Я на берегу. Он украл ребенка! Плывет на лодке — я его выследила. — Ева шипела, как тот эдемский змей, что обвивал ее кольцами в подвале ГЭС. — Не могу разглядеть ясно… Не могу прицелиться… Далеко!

— Ева, откуда у вас оружие?!

— От верблюда. А ты думал, я с голыми руками против него, дьявола во плоти… Я подготовилась. И я его выследила. Он опять украл ребенка, слышишь, что я говорю? Он тащит его в логово свое на острова. Если ты мужик — будь со мной рядом в этой битве. Обнажи ствол! — шепот Евы сорвался на визг. — Или вы храбрые, лишь когда вас много, как тогда на гидростанции… Когда вы убивали нас без пощады, суки долбаные, уроды, менты… Почему вы меня не пристрелили тогда, а?! Он бы не родился, дьявол!

Она отключилась. Гущин перезвонил — гудки, гудки…

— Она говорит, Адам забрал где-то ребенка… — Макар глянул на Клавдия Мамонтова и…

Они оба ринулись по лестнице вверх к детским.

Клавдий — в детскую Сашхена. Распахнул дверь и…

Малыш спал в кроватке. На комоде — радионяня, которую всегда оставляла Маша, ночевавшая в комнате рядом. Она проснулась от шума, выглянула — в одной ночнушке.

Макар по коридору бежал к комнате дочерей. Открыл дверь…

Августа — в своей постели, спокойно спит, отвернувшись к стене. А кровать Лидочки пуста. Клавдий Мамонтов, ворвавшийся следом, сзади схватил Макара в охапку и зажал рот ладонью.

— Тихо, не ори. Не пугай ее, не буди. Видишь — окно закрыто и заперто изнутри — второй этаж. Мальчишка никак не смог бы сюда проникнуть…

Макар вырвался — распахнул дверь в ванную девочек, смежную с детской. Пусто.

Они выскочили в коридор.

— Лида! — Макар уже не мог сдержать себя.

Маша и Вера Павловна, поднятая с постели его криком, сбежались к нему: что случилось?

Клавдий Мамонтов заглядывал в гостевые спальни — может быть, ребенок там… Пусто, пусто… Он бегом спустился по лестнице — столовая, гостиная с роялем… бывший кабинет отца Макара… никого…

Полковник Гущин в дальнем конце холла осматривал смежную гардеробную, кладовую. Заглянул в ванную на первом этаже и… замер на пороге.

Клавдий ринулся туда.

Первое, что увидел, — распахнутое окно ванной комнаты.

А на полу у подоконника тапка Лидочки в виде розового пушистого зайца.

— Выманил ее по-тихому… заставил спуститься сюда и открыть окно, чтобы Августу не разбудить, — шепнул Мамонтову Гущин. — Принц Жаба… Не все ложь, оказывается, что мать о нем болтает… Да кто он такой, ЧТОБЫ ЗАБРАТЬ ЕЕ У НАС?!

На пороге ванной возник Макар. За его спиной — Маша и Вера Павловна.

— В Бронницах есть полицейский катер? — спросил Гущин Клавдия Мамонтова.

— Нет. Озеро наши не патрулируют на водном транспорте, не было необходимости до сих пор. — Клавдий Мамонтов лихорадочно прикидывал — сколько на машине по берегу до залива, до островов. Вроде не так далеко.

— Ваши пушки в отделе, вы оба безоружны. — Бледный Макар смотрел на них — отец, чью дочь украли среди ночи. — А у Евы ружье… Зачем Адам… забрал Лиду? Что он задумал? И что его мать сделает с ним… и моей дочкой?!

— Поехали! Немедля! — скомандовал Клавдий Мамонтов.

— Куда?! Мы даже не знаем, на какой остров — если правда на остров — мальчишка плывет. — Макар совсем растерялся. — Я никогда не был на заливе, а ты, Клава…

— Островов всего три, они небольшие и почти рядом с берегом, на один ведет песчаная отмель. На месте разберемся.

Полковник Гущин на бегу к машине уже набрал было номер дежурного по Бронницкому УВД, но внезапно дал отбой…

— Если я скажу сейчас им, что она вооружена и там дети, они сразу вызовут спецназ по инструкции. А сами явятся с сиренами, мигалками, мегафонами. А Ева помнит подвал ГЭС, и как она среагирует, никто не знает… Можно сделать только хуже, учитывая состояние ее психики. Клавдий, мы должны справиться сами. — Полковник Гущин глянул на Мамонтова, на Макара. — Или что? Скажете, что я опять совершаю роковую ошибку?

— Нет. — Клавдий Мамонтов дал газ, разворачивая внедорожник на аллее парка поместья. — Спецназ далеко, когда еще приедет. И нам он не поможет. Сейчас счет на минуты. Нам отсюда ближе, чем им из УВД. Мы справимся… Макар, слышишь, мы справимся.

— А если они не на островах в заливе? — прошептал Макар. — Тогда что? Где их искать в лесу?

Гущин снова позвонил Еве — гудки… гудки…

Нет ответа.

Они мчались на полной скорости. Лес вставал темной стеной по одну сторону дороги, с другой стороны гладь Бельского озера отражала рассветное небо.

А потом они увидели в сером небе дым — на фоне зари.

Глава 40

Остров

На полной скорости Клавдий Мамонтов свернул с проезжей дороги на пешеходную тропу, ведущую к берегу озерного залива. Макар и полковник Гущин смотрели на столб дыма, поднимающийся над водой.

Деревья прибрежной рощи…

Полоса песка…

Острова…

Они открылись их взору.

К самому большому островку вела отмель — из воды выступали участки озерного дна, песок, бурые клубки водорослей. Но столб дыма поднимался над соседним маленьким островком, который от более крупного — с отмелью — отделяла вода.

В воде плыл человек, воздев над головой руку с зажатой в ней… Клавдию Мамонтову сначала показалось — палкой. Но нет — он разглядел приклад, дуло ружья.

— Ева! — закричал полковник Гущин — он тоже увидел пловца с ружьем и понял, кто перед ними.

Ева гребла одной рукой, сильно, мощно, целеустремленно. От острова, над которым поднимался дым, ее отделяло всего несколько метров.

Возле берега, заросшего кустарником, покачивалась на воде лодка — уже знакомая и Клавдию, и Макару, и полковнику Гущину. Пустая лодка.

Клавдий Мамонтов мгновенно оценил расстояние до острова — сколько бежать по отмели и потом плыть, а сколько просто плыть напрямую.

— Вы по отмели — я вплавь! — крикнул он, скинул ботинки и бросился в воду.

Майская, еще очень холодная, она обжигала.

Макар кинулся за ним, но Клавдий уже по пояс в воде обернулся к другу:

— Нет! Вы вместе сначала по отмели! Макар, он со своими легкими в холодной воде один не сможет… На отмели ямы — если провалитесь в воду, ты ему поможешь, вытащишь, и потом доплывете…

— Я не инвалид! — полковник Гущин первым тяжело побежал по отмели и… сразу же оступился и провалился в яму по грудь. Макар подскочил и начал его вытаскивать.

Все это Клавдий Мамонтов видел уже с воды — повернув голову в их сторону. А затем он поплыл так быстро, как только возможно, преодолевая расстояние, что разделяло его и обезумевшую…

— Ева, остановись! — загремел с отмели полковник Гущин.

Но женщина уже выбралась на берег. С нее ручьем текла вода.

— Он здесь! В своем логове! Костер запалил! Сжег ребенка! Выродок! Ему жертвы нужны, а вы мне все не верили! — завизжала она и вскинула ружье — это был охотничий самозарядный карабин. — Не сметь мне мешать!

Выстрел!

Пуля ударилась о воду перед Клавдием Мамонтовым. Он набрал в легкие воздуха и нырнул.

Ева дернула карабин вверх-вниз, перезаряжая, и…

Она выстрелила навскидку в сторону отмели, по которой бежал Макар, обогнавший полковника Гущина. Макар вильнул в сторону — и… сам провалился в яму очень глубоко, почти по шею. Он бил по воде руками, плыл и одновременно старался вновь нащупать под ногами дно, чтобы выбраться на отмель. Подоспевший полковник Гущин схватил его за руку и вытащил из ямы.

Клавдий Мамонтов вынырнул — холод сводил судорогой. Ева уже продиралась через кустарник, покрывавший берег крохотного острова. Ветки трещали. Клавдий Мамонтов рывком, гребя изо всех сил, преодолел последние метры до берега. И вот под ногами его песок, корни водных растений…

Запах дыма и…

Еще какая-то удушливая вонь, от которой тошнота клубком поднимается к горлу…

— Жертвоприношение устроил себе, отродье!!

Яростный визг обезумевшей Евы — за кустами…

Клавдий Мамонтов продрался сквозь заросли и…

Огромный костер — куча сухого камыша и веток — полыхал ярко и страшно. Над костром поднимался столб черного дыма.

Клавдий Мамонтов замер.

В пламени он ясно увидел обугленный человеческий череп, воздетый на палку. И черные от сажи человеческие кости, обезглавленный скелет, который тоже лизали языки пламени. Череп на палке словно плавился… его очертания странно менялись… кость будто таяла…

Сквозь черный дым и едкую смрадную гарь Мамонтов увидел за костром на фоне кустов два силуэта. Два призрака.

Адам держал Лидочку на руках, крепко прижимая к себе.

— Отпусти ее! — взревел Клавдий Мамонтов, потому что ему померещилось, что он… Принц Жаба… отродье, сжегший в костре неизвестного им человека, чьи кости и череп он видел собственными глазами, швырнет в огонь и дочку Макара.

Все дальнейшее произошло в какие-то доли секунды. Адам, грязный от сажи, еще крепче прижал к себе девочку, а Лидочка, тоже вся в саже, обняла его руками за шею, приникла к нему. Из кустов грянул выстрел. Пуля попала в череп, водруженный на палку, сбросила его в пламя. Из кустов показалась Ева с карабином — она вновь вскинула его вверх-вниз, перезаряжая, и…

— Look! Look![13] Ведьма! — пронзительно закричала Лидочка, указывая в сторону Евы. — Явиться как в сказка за тобой! Я так и знать! Чувствовать! Я не дать ей тебя убить! Тебя спасать!

— Нет, беги к лодке! — Адам, быстро наклонившись, спустил ее с рук. — Уплывай, мое сердце! Прощай!

Клавдий Мамонтов на миг потерял дар речи… ошибся? Он ошибся?! Лидочка и принц Жаба, они… заодно, что ли? Вместе здесь?! У костра со скелетом?! Ева резко обернулась в его сторону и…

Выстрел!

Пуля попала Клавдию Мамонтову…

Она целилась ему в сердце, но поразила левое плечо. Фонтан крови! Мамонтов рухнул на колени, зажимая рану рукой. Перед глазами его все поплыло.

— Скорей оба к лодке! — смог лишь крикнуть он.

Но… Адам не стал спасаться бегством — он бесстрашно бросился на мать, пытаясь выбить у нее из рук ружье. Она остервенело наотмашь ударила его прикладом. Он отлетел в сторону. Рот его был разбит. Четырехлетняя Лидочка тоже не побежала к лодке, она выскочила вперед, растопырив ручки, заслоняя своей крохотной фигуркой принца Жабу…

Маленький защитник — чумазый и отчаянно храбрый… Ева без всякой пощады пнула девочку ногой — отшвырнула как щенка с пути, вскинула карабин, целясь в Адама, лежащего на земле…

— Ненавижу! — крикнул он ей. — Ненавижу тебя!

— Сдохни, отродье! — Она прицелилась.

Она бы выстрелила ему прямо в голову, вышибла мозги, но Клавдий Мамонтов, собрав все силы, поднялся и обрушился на нее, выбивая карабин, стараясь повалить безумную на землю. Однако потеря крови сказалась — его реакция не была уже прежней, молниеносной. Поверженная Ева вывернулась из-под него, яростно ударила кулаком прямо в плечо по ране…

И Клавдий Мамонтов от болевого шока потерял сознание.

Но все же несколько минут он выиграл — пусть и такой ценой. Пока Ева поднималась на ноги, шарила в кустах, ища отброшенный Мамонтовым карабин, пока снова перезаряжала его, Адам не терял времени даром. Он подхватил Лидочку и бросился на берег — к лодке.

Макар и полковник Гущин в этот момент как раз преодолели и отмель, и тот участок воды вплавь, что разделял отмель и остров. Гущин сразу согнулся в приступе тяжелого кашля. Когда он окунулся в воду, ему показалось, что сердце его вот-вот остановится. Его легким не хватало воздуха. И Макар помогал ему не просто плыть в холодной майской воде — но не пойти ко дну.

Они оба слышали выстрелы, но не видели, что происходит на острове за кустами. А теперь на их глазах из кустов выскочили закопченные Адам и Лидочка. Лицо Адама было в крови. Он вскинул девочку на руки, кинулся к лодке. Усадил ее туда и… оттолкнул лодку от берега. А сам остался.

— Лодку отгони подальше, папаша! — завопил он, узрев Макара и Гущина на берегу. — Она вашего прикончила! Убила мента! У нее карабин — она у отчима украла! Спаси дочку, папаша! Ты мне за нее головой отвечаешь! Спасай ее, отец хренов! А я… с бешеной сукой сам сейчас разберусь!!

Макар не осознал в первый миг, что орет этот мальчишка… окровавленный, грязный от копоти… с развевающимися светлыми волосами… И почему Лидочка поднялась во весь рост в лодке и глядит в его сторону, и руки к нему протягивает… Он же украл ее… похититель… И чем так воняет… чем-то жутким, смрадным — не только дымом и гарью, но и еще… словно горящей пластмассой…

Лодка под Лидочкой могла вот-вот перевернуться — Макар прыгнул в воду, поплыл, ухватился за борт рукой.

— Папа! Ты спасти мой принц! — страстно крикнула Лидочка — ее измазанное сажей личико было мокрым от слез. — Ведьма приходить его убивать… мы ее казнить, как в сказка, — гори, ведьма, гори… Мы ее на костер… Но она как Кощей… нет ее смерть здесь! Она жить и стрелять!

— На дно, ляг на дно. — Макар дернул дочку за пижаму, повалил ее на дно, поплыл, толкая лодку все дальше, дальше… Ему казалось, что всеобщее безумие поразило и Лидочку: что она лепечет? Про какой костер? Какую казнь?

Автомобильный сигнал!

Он прозвучал резко. Громко.

Из рощи на полной скорости на берег, прямо в воду на отмель, выехал черный внедорожник «Форд».

Из него выскочили трое мужчин. И все дальнейшее снова произошло в какие-то доли секунды. Почти одновременно.

Полковник Гущин, еле справившись с новым диким приступом кашля, обернулся — он узнал тех, кто примчался на «Форде».

Василий Зайцев, его отец Иван Зайцев — как был, прямо из постели, в пижамной куртке и штанах. Третий — их шофер. В руке Ивана Зайцева был охотничий карабин. Он стоял на ногах, но шофер крепко поддерживал его сзади, страхуя.

— Папа, дай мне карабин! Она его сейчас убьет! — крикнул заполошно Василий Зайцев.

— Нет. За такое тюрьма даже так. — Иван Зайцев, широко расставив ноги, старался встать прямо, он профессиональным жестом охотника перезарядил карабин. — Я тебе не позволю сесть, сынок… Я сам… Это наше с ней дело. Она мне жена. А ему — мать. Ева!! Опомнись! Приди в себя! Это же твой сын! Твой ребенок!!

Из кустов медленно вышла Ева, она держала карабин у плеча, целилась то в стоящего на берегу Адама, то резко дергала дуло в сторону Гущина, снова зашедшегося кашлем.

— Брось оружие, Ева! — прохрипел Гущин.

— Пошел на… мент! Не вмешивайся. Ты не на моей стороне. Жаль. Я старалась тебя убедить. Но ты мне так и не поверил. Ты мой враг. Ничего, узришь его жертвенный костер, найдешь в нем кости — тогда поймешь, — голос ее звучал глухо. — А за тот ваш штурм, за смерть Селафиэля, за моего возлюбленного Самаэля-Адама, за них обоих я уже посчиталась с твоим другом. Слышишь ты, мент? Я убила вашего! И я ни о чем не жалею! Следующий на очереди в ад — отродье! А ты пошел на… Не лезь в мое семейное дело!

Гущин быстро заслонил собой Адама.

— Что застыл? Прыгай в воду! Ну! Твоя мать сошла с ума!

— Она тогда выстрелит прямо по лодке. По девочке. Или вас тоже убьет. — Адам оттолкнул его прочь. — Она за мной пришла… мать не мать, хуже мачехи… сука… Ну давай, стреляй! Я тебя не боюсь! Мама, я тебя ненавижу!!

— Возвращайся в ад! Отродье!

Два выстрела грянули одновременно. Ева стреляла в сына. Но ее муж Иван Петрович Зайцев своим дальним выстрелом опередил ее на долю секунды — его пуля попала в ствол карабина. Удар был такой силы, что отбросил Еву назад. Расщепленный карабин шлепнулся на песок. Ева, взревев как зверь от ярости и разочарования, в два прыжка достигла Адама, вцепилась ему в горло, пытаясь уже не застрелить, но задушить. Полковник Гущин, подскочив сзади, рванул ее за плечи прочь от парня, которому она могла свернуть шею…

Выстрел с берега!

Иван Петрович Зайцев снова не промахнулся.

Пуля попала Еве в правый бок.

И она с воплем боли рухнула на песок, отпустив горло сына.

— Папа, ты ее ранил! Ты попал! — закричал с берега Василий Зайцев. — Я «Скорую» вызову!

Ева корчилась на песке. Но полковник Гущин на нее даже сейчас не взглянул.

— Покажи, где тело… где мой напарник, — он обращался к Адаму, схватившемуся обеими руками за горло — от боли он не мог говорить, лишь хрипел.

Они, спотыкаясь, шатаясь, продрались сквозь кусты.

Костер…

Удушливая вонь горящей пластмассы…

Среди пламени — обугленный ком, никто бы уже не признал в нем оскаленный безглазый череп…

Останки скелета, ребра, берцовые кости, что плавились в огне, источая тот самый едкий пластиковый запах…

И — у костра на траве окровавленный Клавдий Мамонтов.

Полковник Гущин рухнул возле него на колени.

— Сынок… сынок… Клавдий…

Мамонтов с усилием открыл глаза.

— Живой! — Гущин лихорадочно осматривал его, ища, куда тот ранен. Начал сдирать с себя мокрую рубашку, чтобы перевязать. Адам через голову скинул с себя толстовку.

— Моя сухая, — он протянул ее Гущину.

— Эдемский… — Клавдий Мамонтов скосил на него взгляд, стараясь сфокусироваться.

— Живой… В плечо, да? Только в плечо она тебе попала? Больше никуда? Что ты сказал, не пойму. — Гущин, разрывая толстовку на полосы, уже готовился его перевязывать.

— Эдемский червячок, — прошептал Клавдий Мамонтов и снова провалился в небытие.

Глава 41

Жажда убийства

Минуло три дня. Макар вспоминал то время впоследствии с самыми противоречивыми чувствами.

Он лично, забрав Лидочку, вместе с ней спешно отвез Клавдия Мамонтова в городскую больницу Бронниц, и там раненого срочно прооперировали. День Мамонтов пробыл в реанимации, а затем его по приказу полковника Гущина перевели в Центральный госпиталь МВД в Москву, на Октябрьское Поле. Еву, доставленную «Скорой», тоже прооперировали в городской больнице Бронниц, и все дни после операции она находилась в реанимации под охраной полиции, ее состояние оставалось тяжелым, и допросы откладывались.

Макар, как и Гущин, за все три дня не сомкнул глаз — тревога за Клавдия и огромная масса следственно-оперативных мероприятий, что навалилась моментально, заставляли и его, и полковника держаться из последних сил. Макар больше всего боялся, что Гущин после заплыва в холодной воде сляжет с температурой или с чем похуже, учитывая состояние его легких. Однако Гущин не слег. Макар, когда с Лидочкой вез Клавдия Мамонтова в больницу, по дороге позвонил домой и попросил гувернантку Веру Павловну немедленно привезти для полковника сухую одежду — из его багажа. Старая гувернантка кроме одежды захватила еще и термос с горячим чаем. И бутылку коньяка — разбавить чай.

Следующим великим потрясением стали для Макара обнаруженные в костре кости скелета, о которых он узнал от полицейских…

— Это не человеческие останки, а наглядное учебное пособие для школ, — вынесли свой вердикт при осмотре вызванные на остров эксперты-криминалисты. — Скелет и череп изготовлены из полимеров. Из пластика.

Полковник Гущин оставил «скелет» на потом, он был занят допросом Ивана Петровича Зайцева. Того вместе с сыном Василием и шофером доставили в управление. Зайцев-старший сидел в кабинете, укутавшись в шерстяное одеяло, которое ему дали полицейские.

— Мужик, оказывается, намного крепче, чем мы о нем думали, Макар, — заметил полковник Гущин. — Несмотря на свою болезнь, он сделал то, чего не смог я, — именно он остановил Еву. Если быть до конца честным, то именно он спас Адама от смерти.

То же самое он объявил и самому Зайцеву-старшему, когда начал свой разговор с ним.

— Вы спасли парня. Если бы не ваш меткий выстрел, расщепивший карабин, которым ваша жена так умело воспользовалась, она бы убила сына.

— Я и представить себе не мог — какая она на самом деле, — тихо, с содроганием ответил Зайцев-старший. — Моя жена… женщина, которую я любил много лет. Безумие, что разрушило ее личность, изменило ее до неузнаваемости. Ненависть. Жажда убийства…

— Как вы так вовремя оказались на берегу? — задал полковник Гущин самый главный вопрос.

— Вася меня разбудил на рассвете — вне себя от тревоги. Сказал, что ни Адьки, ни Евы нет дома. А в моем кабинете сейф открыт, и оттуда пропал мой охотничий карабин. Ева украла ключи от сейфа из ящика моего стола, — продолжал Иван Петрович Зайцев. — Я все понял, когда добрел до кабинета и увидел сейф … Что она вооружилась и пустит карабин в ход не задумываясь.

— Где она научилась стрелять?

— Я сам ее учил. Я охотник. У меня и отец был страстный охотник. Мы с Евой ездили в леса под Кострому, охотились на уток. Она неплохо била дичь. Я знал, если что — она не промахнется…

— А как вы догадались, что надо ехать на залив к островам? — Полковник Гущин разглядывал смертельно больного мужчину, которого он прежде вообще не брал в расчет из-за его недуга, а тот появился столь внезапно и так резко поменял весь ход событий на острове.

— Ева в последнюю нашу ссору кричала про «логово», грозилась, что выследит Адама. И упоминала про острова и про того несчастного ребенка — девочку, которую в апреле нашли утонувшей в яме… В ее больном мозгу все переплелось, она убеждала меня, что это Адька крадет детей и держит их в логове на одном из островов. А я вспомнил, как он сам мне говорил — я его спрашивал: «Куда плаваешь на лодке, капитан?» А он: «По озеру, иногда на залив, на острова». Он не скрывал от меня. У нас с ним всегда были хорошие отношения. Он не искал у меня защиты от материнской паранойи — он слишком гордый парень и независимый. Тем более он понимал, что мне… не так много остается жить. И не грузил меня проблемами. — Иван Петрович Зайцев потер рукой лицо. — Когда я увидел, что карабин исчез, а их обоих нет дома, то… я решил действовать сам. Я думал, что искать их надо сначала именно на островах. От нашего дома до них рукой подать.

— Но вы больны. Как у вас хватило сил?

— Вася был со мной. — Иван Петрович Зайцев глянул на Гущина. — Мой сын… Он мне помог. С ним надежно. И он не отговаривал меня. Он сам было схватился за карабин. Надо же было спасать Адьку… Речь шла о жизни мальчика. Но разве я мог позволить сыну стрелять по своей жене? — Зайцев-старший умолк. — За такое все равно — суд, даже если адвокаты квалифицируют стрельбу как самозащиту при крайней необходимости… Но это месяцы следствия и судебных тяжб. К тому же неизвестно, как все повернулось бы на месте — он фиговый стрелок, мой Вася, в отличие от меня. Он мог убить Еву или попасть по неопытности в Адьку… или вас застрелить. Нет, я должен был все сделать сам. Это был мой долг. Мой последний долг в этой жизни. А вы как считаете, полковник?

— Я считаю, что вы поступили правильно. Как муж, как отец. Как мужчина. Долг вы свой выполнили. И парня спасли. — Полковник Гущин смотрел ему в глаза. — Если вам будет от этого легче, знайте — у вашей жены ранение не смертельное, ее жизни уже ничего не угрожает. Но ей предстоят долгие годы лечения в закрытой психиатрической больнице специального типа. Кроме покушения на жизнь сына и причинения тяжких телесных повреждений сотруднику полиции, мы подозреваем ее в совершении еще двух убийств.

— Той несчастной девочки, найденной в яме?! В смерти которой она так настойчиво и безумно обвиняла Адама?! Она отводила подозрение от себя? — хрипло воскликнул Иван Петрович Зайцев.

— Нет. То было не убийство, а трагический несчастный случай. И он не имеет никакого отношения к событиям, о которых я сейчас говорю.

— А тогда кого же еще убила Ева?

— Вам знакома некая Анна Лаврентьева? — спросил полковник Гущин.

— Нет. Кто это?

— А Евгения Лаврентьева?

— Впервые слышу.

— Ваша жена никогда не обсуждала с вами то, что произошло с ней в роддоме, когда Адам появился на свет?

— Ее в последние месяцы терзали бредовые идеи — она постоянно их высказывала и мне, и Васе, и прислуге. Говорила, что во время родов у нее произошла клиническая смерть и якобы именно Адька ее вызвал. Еще младенцем. Как к подобному относиться всерьез?

— У вашей жены, возможно, психоз Капгра. Но это установит лишь судебно-психиатрическая экспертиза. В любом случае домой ваша жена уже не вернется.

— А на мои похороны ее отпустят? — спросил Иван Петрович Зайцев с кривой горькой усмешкой.

Полковник Гущин сам настоял, чтобы его не задерживали, а отпустили домой под подписку о невыезде. Но никто и не возражал — даже следователь СК. Обстоятельства стрельбы на острове говорили сами за себя.

Макар вспоминал, как они после долго беседовали и с Василием Зайцевым — тот подтвердил слова отца, что это он разбудил его.

— Я встал отлить, — объяснил он по-простому. — Иду мимо кабинета — дверь нараспашку и сейф открыт. Меня как током шарахнуло! Все, как вы и предупреждали меня, сбылось. Но, клянусь, я сам забрать ключи никак не мог. Отец — хозяин дома — пока жив. Как бы я ему объяснил? А Ева просто взломала замок ящика в его столе и украла ключи. Оружейный сейф у нас как шкаф, там механический замок. Я думал, папа и с кровати-то не поднимется, он такой слабый, а он встал. Попросил разбудить нашего шофера, чтоб тот ему тоже помогал идти. И мы поехали втроем. Я поразился, какой он… Мой отец. Он все взял на себя.

И после этого разговора полковник Гущин вновь повторил Макару, что Зайцев-старший, оказывается, намного физически здоровее, чем им представлялось раньше. И может, еще поживет на свете?

Макар ответил, что Зайцев-старший поражен до глубины души той жаждой убийства, которая скрывалась в Еве до поры до времени. А может, она, эта жажда крови, была в ней изначально?

— Вот вам и ответ, Федор Матвеевич, на сомнения Клавдия нашего — в чем ее мотив для убийств Лаврентьевых. Не только психоз. Но и ее патологическая жажда убивать. На острове она проявилась наглядно и страшно — она едва не убила Мамонтова. Если бы не первый выстрел ее мужа, она бы прикончила и сына, и вас… И даже лишенная ружья, она пыталась задушить Адама — убивать была готова голыми руками. А значит, могла в тех двух наших случаях воспользоваться и ножом, и тяжелым предметом, которым она оглушала сестер. Любое оружие она использовала. Так в ней силен безумный инстинкт, жажда крови… Штурм ГЭС, когда на ее глазах гибли члены их секты и ее любовники, сломал ее психику… А сама она готовилась принять яд.

— Насчет тяжелого предмета, — заметил задумчиво полковник Гущин. — Среди канистр, из которых Адам на глазах твоей дочки поливал свой костер с пластиковым школьным скелетом… криминалисты обнаружили небольшой ломик. Надо узнать, откуда его приволок на остров наш непредсказуемый…

— Принц Жаба? — спросил Макар. — У меня к нему масса вопросов, Федор Матвеевич, не только этот.

— В любом случае расследование в отношении Евы не будет полным, пока мы не найдем частного детектива, с которым она общалась, — подытожил Гущин. — Если бы лишь Ева о нем твердила, я бы, возможно, счел ее выдумкой или интерпретацией воображения утверждение, будто она якобы к какому-то детективу обращалась, пользуясь данными, которыми снабдил ее Василий Зайцев. Однако то, что детектив, наводивший справки в родильном отделении, существует на самом деле, вам с Клавдием подтвердила заведующая Полонская, лично с ним беседовавшая по телефону. Значит, детектив не очередной миф Евы. Однако пока на след его мы так и не напали — все агентства, которые мои сотрудники уже проверили, дают отрицательный ответ — нет там никакого частника по имени Андрей Григорьевич… Хотя он мог назвать вымышленное имя. Но зачем? Это была его рутинная работа — навести справки в интересах клиентки за плату, — ничего архисекретного. В любом случае мы обязаны его найти, потому что именно детектив — главное связующее звено между Евой и прежней заведующей родильным отделением Анной Лаврентьевой. Для следствия необходимый факт — доказать их связь через детектива.

— Может, она нам сама теперь что-то расскажет, когда ее из реанимации в палату переведут? — спросил Макар.

— Ты на нее особо не рассчитывай.

И Макар нехотя согласился.

Слишком много непонятного и неразгаданного еще оставалось в этом запутанном деле. Хотя главная опасность — Ева — была уже, к счастью, нейтрализована.

О матери Макар желал говорить с сыном.

Да, он не скрывал: к Адаму у него накопилось много вопросов. И не только из-за ночного похищения Лидочки. Хотя теперь Макар и в этом не был до конца уверен. Не похищение, но совместный добровольный побег на острова. Его маленькая дочка не выступала в роли жертвы в ночных событиях. Нет, она, оказывается, играла в них весьма активную и самостоятельную роль. Он осознал это, едва лишь заговорил с Лидочкой. Он не делал скидки на ее малый возраст. Его дочка умна не по годам и независима в своих поступках и симпатиях.

Так и вышло с чертовым принцем Жабой, навязавшимся на их голову…

Макар горячо убеждал полковника Гущина отправить парня к себе домой — пока в доме Зайцевых хозяйничала полиция, проводя обыски. Не стоит оставлять Адама в Бронницком УВД в кабинете под присмотром сотрудника розыска. Лучше отослать его к нам под присмотр гувернантки и горничной. Он и Лидочка — оба должны сначала отойти от стресса, от шока…

Макар не считал, что совершает ошибку, отправляя ночного похитителя к себе домой. Он поступил так после того, как по дороге в больницу Клавдий, борясь со слабостью от потери крови, шепотом рассказал ему, что открылось ему у костра — как сама Лидочка бросилась бесстрашно защищать принца Жабу и как схлопотала удар ногой от безумной Евы… Как они стояли у костра — Адам держал ее на руках… Да и Макар помнил, как Адам усадил его дочку в лодку и оттолкнул от берега, спасая от матери, а сам остался, вызывая ее ярость на себя…

Дома в присутствии всех домашних — и сурового полковника Гущина, и молчаливой Августы — он начал свой собственный, отцовский мужской разговор с принцем Жабой. Час отца…

Гнев отца!

И снова вспомнил Клавдия, глядя на Августу, настороженно созерцавшую Адама. Как Клавдий шептал ему: рисунки… Августа мне показывала свои рисунки еще раньше… Создание в лодке со змеиным хвостом вместо ног, я его счел Тритоном, но это не античный образ, а Эдемский червячок… Помнишь, как назвал нам ребенка Евы сектант? Макар, Августа обладает редким даром предвидения событий… Мы и прежде с подобным ее даром сталкивались — разве ты не помнишь? Не считай, что у меня сейчас лихорадочный бред от раны… А задумайся, ты же ее отец…

Макар перед их мужским разговором не поленился заглянуть сам в рисунки старшей дочери. И отыскал в ворохе картин Августы тот самый ее рисунок. И его поразила одна деталь — нет, не странные глаза Эдемского червячка, — желто-золотистые огни… И не змеиный хвост вместо ног. А то, что у нарисованного Августой персонажа был обнаженный торс.

Адам, снявший свою толстовку и отдавший ее Гущину для перевязки раны Клавдия Мамонтова… Полуголый пятнадцатилетний подросток, которому полицейские, как и его отчиму, выдали казенное одеяло, чтобы завернуться в него и согреться. Таким — закопченным, в одеяле, — он и явился на полицейской машине в дом на озере.

— Как полицейские к нам его привезли, мы с Машей сразу напоили его горячим чаем, от еды он сначала наотрез отказался, — докладывала Макару гувернантка Вера Павловна. — Я отправила его в душ, он же весь грязный. Дала ему вашу, Макар, чистую толстовку и спортивные брюки! Потом вы Лидочку домой вернули и уехали к полковнику на весь день. А они… дети… Я с них глаз, конечно, не спускала, но у них свой особый мир. Лидочка от мальчика просто не отходила, и Августа с ними была все время. Я, как вы и просили, про ночное похищение с ним не заговаривала. Они пообедали, затем сидели на веранде. Мальчик с Лидой говорил на английском, у него великолепный английский и хорошо поставленное произношение. Он не по возрасту харизматичен, — шепнула гувернантка взволнованно. — Он рассказывал девочкам сказку — я так поняла, своего собственного сочинения.

— Где ты раздобыл скелет? — спросил Макар Адама, начиная свой Час Отца.

— Моя бабушка была директором гимназии. — Адам сидел на диване в гостиной, они все расположились напротив него, и только одна Лидочка угнездилась рядом. Цепко ухватила его за руку — ее крохотная ручка тонула в его крупном худом кулаке.

— Это нам известно.

— Она преподавала биологию. Когда в гимназии шел ремонт и меняли оборудование, она забрала Мертвяка домой — я ее упросил. Он прикольный.

— Скелет? Наглядное школьное пособие для уроков биологии? — не выдержал, вмешался полковник Гущин.

— Ага. Ему полсотни лет, по нему еще мой прадед школяров учил. А когда бабушка умерла, и она… не мать моя заставила меня переехать, и они с отчимом нашу квартиру продали, я забрал коробку со скелетом на память о моей прошлой жизни. Единственная вещь, которую я взял с собой… Нет, вру, еще бабушкины книги и учебники. Потом сам собрал Мертвяка заново. Как конструктор анатомический.

— А зачем ты тогда скелет сжег на костре, раз так трепетно хранил как памятную семейную реликвию? — спросил Макар, покосившись на Лидочку — она внимательно слушала. Что она понимала в свои четыре года?

— Перформанс — сюрприз твоей дочке. — Адам в упор глянул на Макара. — Как в старой сказке — верные друзья пытаются спасти друг друга: она меня от проклятия злой ведьмы… суки безжалостной. А я ее…

— От чего ты собрался спасать мою дочь? — взвился Макар.

— От заброшенности и одиночества, я тебе раньше объяснял, папаша. Не злись на меня — так уж вышло. Это судьба. Мы с ней встретились — как в сказке. Через пятнадцать лет ей стукнет девятнадцать, и я вообще на ней женюсь.

— Чего?! — Макар хотел подняться. Полковник Гущин удержал его: тихо, тихо, продолжаем разговор!

— Она еще маленькая. Пусть растет, кроха. Я ее буду оберегать и защищать, когда тебя нет. А тебя вечно дома нет, папаша, насколько я успел заметить. Тебя вечно где-то носит. И старшую твою немую я стану теперь опекать. Можешь на меня целиком положиться, — Адам вещал спокойно. И не было наглости или вызова в его словах. Они звучали как нечто решенное, само собой разумеющееся. — Так лишь в сказках бывает — все, что с нами случилось. Ну, считай, что сказка стала явью, и продолжение следует. Через пятнадцать лет я приду и попрошу у тебя ее руки. Сначала-то мне надо с собой разобраться, заслужить твою дочку.

— Размечтался. Ты больной, что ли, совсем? — Макар уже не знал — злиться ему, или иронизировать, или рукой махнуть. Но как на подобные заявления может махнуть рукой отец?

— Скажи еще, что я странный парень, я это уже сто раз слышал. — Адам усмехнулся печально. — За то, что мы уплыли с твоей дочкой на остров ночью, я прошу у тебя прощения. Можешь меня отлупить. Я никогда бы ее не забрал, если бы знал, что она… не мать явится туда с ружьем… Я не думал, что до такого дойдет. Или нет — вру, думал, конечно, что она меня прикончит. Но не в эту ночь… позже… Что у меня еще есть время пожить. А дочку твою я бы никогда не подверг опасности. Я бы лучше сам погиб.

— Ты лодку оттолкнул с ней, а сам на берегу остался, я помню, — заметил полковник Гущин. — Поступок мужественный. Мужской. И как это все в тебе уживается? А? Я вот не пойму. Чего в тебе больше — добра или пакости разной? Ты сам объяснить нам не хочешь, а? Мы все здесь собрались, слушаем тебя. Ты другом дочери Макара себя считаешь, желаешь быть в его доме своим человеком… Ну тогда объясни нам — что ты такое и кто ты такой?

— Отродье. — Адам снова криво печально усмехнулся. — Сын тьмы… Разве вы не слышали, что она орала, когда стреляла: сдохни, отродье!

— Твоя мать психически больна, — ответил полковник Гущин. — Домой она уже не вернется, наверное, никогда. Тебе надо подумать — как ты сам теперь будешь жить.

— И все же в чем заключался твой перформанс с костром и скелетом? — спросил Макар.

— Казнь.

— Казнь?

— Гори, ведьма, гори… Мне твоя дочка сказала — если ведьма ищет твоей смерти, давай ее вместе убьем. Нанесем удар первыми — так это называется. Я подумал — девочка запомнит яркий перформанс и позже, когда она вырастет и мы продолжим нашу дружбу, мне будет легче ей объяснять, почему моя мать меня ненавидела… Я же должен буду это ей как-то объяснить — иначе она поверит вам, взрослым, что я гад последний… исчадие ада. Взрослые умеют лгать и убеждать. Я сам себе сто раз задавал вопрос — за что моя мать… то есть она… за что она меня возненавидела? Что я такого сделал?

— А ты забыл? — удивился Макар.

— Что я забыл? — Адам отбросил с глаз светлую челку. Жест принца из сказки.

— Как напугал ее до смерти ночью. И, возможно, испуг для ее нездоровой психики после перенесенной болезни стал триггером ее безумия. Когда ты притащил своих жаб к ней в спальню ночью и чуть ей голову совком не проломил!

Адам поник.

— Что молчишь? Отвечай, — приказал сурово полковник Гущин. — С этого ведь все началось у вас в доме. Ваш семейный кошмар.

— Я швырнул совок не в нее, а в стену. Я взбесился. Она меня унижала по-всякому, оскорбляла. Что я дерьмо полное… Разбила мою приставку игровую… Я психанул. Жаб я тогда принес, чтобы ее напугать. Я их еще раньше купил на рынке у узбеков, хотел сделать себе террариум домашний.

— Купил, как и жабу в золотой короне с нитками?

— Да я не обратил внимания даже на эти чертовы нитки! — воскликнул Адам. Он взволновался. — Ну что же, и вы мне не верите? Что я, садист, что ли, или шизик, как она… не мать? Я хотел сделать вашей младшей подарок. Ну поверьте мне хотя бы в этом!

— Ладно, с жабой проехали, — тихо сказал Макар. — Только ты, если моих детей оберегать собрался, завязывай со своим инфантилизмом и пофигизмом, понял?

— Понял. — Адам глядел на него. — Как скажешь… А ты крутой папаша. И тот ваш высокий здоровый мент тоже крутой… Как он у костра с этой сукой схватился, раненый, меня защищая… Как он?

— Выкарабкается. Клавдий у нас парень сильный. Выйдет из госпиталя — еще тебе ноги переломает за твои ночные перформансы и художества. Он не мы с полковником, либералы, он человек действия и церемониться с тобой не станет. Усек?

— Усек. — Адам слегка притих.

— Ну а что ты все-таки сотворил с собаками-алабаями? — после паузы спросил Макар. — Каким образом в бегство их обратил?

— Ультразвуковым отпугивателем.

— Отпугивателем?

Адам встал, направился к подоконнику, где в пакете лежали сложенные горничной Машей его грязные от сажи и речной тины спортивные брюки. И достал из кармана небольшой черный предмет — пластину с индикаторами, размером в пол-ладони. Он отдал ее полковнику Гущину.

— Черт возьми! — Тот лишь покачал лысой головой. — А мы-то… а я-то вообразил невесть что… Век живи, век учись.

— Отчиму на презентациях зарубежные партнеры раньше уйму новинок гаджетов дарили, — объяснил Адам. — У нас дома разных штук таких до фига. Отчим большой их любитель.

— Прогресс не стоит на месте, Федор Матвеевич, — утешил полковника Макар. Он и сам был обескуражен. Элементарно, Ватсон! — а они не догадались.

«Удивительно, порой легче поверить в нечто невероятное, чем найти очень простое и рациональное объяснение событиям и фактам…» — подумал Макар с запоздалым сожалением.

— На твоем острове среди канистр мы нашли ломик, — вспомнил полковник Гущин. — Увесистый. Ты где его достал себе?

— Из дома взял. У нас таких штук в кладовке тоже полно, это для сборки мебели используют на фабрике. И гвоздодеры, и всякая разная арматура.

— Значит, на рынке с собаками ты тоже устроил перформанс? — не отступал Макар — алабаи по-прежнему не давали ему покоя, и он хотел разобраться до конца.

— Типа того, — Адам кивнул.

— Ты пытался спровоцировать драку мигрантов? — Макар помнил свое прежнее утверждение и добивался ясности.

— Драку? А зачем мне нужна была драка? — Адам искренне удивился. — У них на рынке и так каждую ночь разборки, полиция глаза закрывает. Я просто хотел испытать, как работает гаджет — отпугиватель. Надо же узнать, каково его действие?

— А если бы отпугиватель не сработал?

— Пан или пропал. — Адам снова усмехнулся и глянул на Лидочку. — Смелость проявляется в поступках. Эксперимент всегда таит риски — так еще моя бабушка говорила. Дерзость — наш девиз.

— Ты совершенно безбашенный тип, — констатировал полковник Гущин. — Слушай меня, пацан, пора тебе браться за ум. Взрослеть. Тот жестокий страшный урок, что преподала тебе жизнь, пусть он не пройдет даром. Насчет матери твоей Евы… ты ее, конечно, ненавидишь, и сейчас ты в своем праве. Я не могу тебя разубедить, потому что у нас к твоей матери тоже немало вопросов. Но… пройдут годы. И тьма, что поглотила ваш дом, расточится… Ты станешь взрослым мужчиной. Возможно, тогда ты переменишь свои суждения — и о ней, твоей безумной матери, тоже. Знаешь поговорку… сначала, в детстве мы своих родителей любим безоглядно, потом, в отрочестве и юности, мы их судим — порой очень строго. Но проходят годы нашей жизни, и мы меняемся — мы родителей прощаем. Даже если они редкие негодяи, убийцы или несчастные больные создания.

— Я готов ее простить сейчас, — ответил Адам. — Казнь состоялась. Мой костер догорел дотла. Кости стали пеплом. И зло побеждено огнем, светом. Вы говорите — она больная, я должен это принять, да? Но все равно я бы хотел понять для себя лично, чтобы впоследствии в нашей взрослой жизни внятно объяснить ей, — Адам кивнул на тихую серьезную Лидочку. — За что же мама меня так возненавидела? Это началось и развивалось по спирали. Будто затмение на нее нашло. Каждый новый день приносил нам с ней все больше и больше ненависти… Словно ее что-то подталкивало извне, что-то на нее влияло.

Глава 42

После стрельбы

Вечером, как только Зайцева-старшего отпустили под подписку о невыезде, Макар отвез Адама к ним в дом под медной крышей. Их встретил Василий. Макар отметил, что парень за прошедшие сутки сильно изменился — осунулся и словно постарел на десять лет. Он спросил Адама: «Как ты, а?» — «В порядке», — ответил ему мальчик. И они обнялись как братья. Макар подумал, что им обоим и Зайцеву-старшему предстоят непростые беседы. Однако другого дома у Адама пока все равно нет.

А Еву на четвертый день наконец перевели из реанимации в обычную палату, охраняемую полицией. Решался вопрос об отправке ее в тюремную больницу закрытого типа. И полковник Гущин торопился с допросом, пока еще она находится в Бронницах.

Он переговорил с лечащим врачом — тот разрешил допрос Евы, однако предупредил, что продлиться он может не более сорока минут. Пациентка еще очень слаба. Созвонился Гущин и с психиатром из Национального медцентра имени Сербского. В будущем Еве там предстояло пройти судебно-психиатрическую экспертизу. Гущин долго и обстоятельно консультировался со специалистом, но тот отвечал уклончиво, мол, так, на словах, без личного контакта с пациенткой, нельзя оценить ее состояние и сообщить что-то конкретное. В том числе и по поводу синдрома Капгра.

Ева в бинтах лежала на больничной кровати, разметав темные с проседью волосы по подушке. Возле палаты дежурили двое вооруженных полицейских. Макар, войдя в палату следом за полковником Гущиным, обратил внимание на одну деталь — окно… Самое обычное окно в палате горбольницы Бронниц, выступающей сейчас в роли тюремной камеры для опасной преступницы. На окне, естественно, отсутствовала решетка, и полицейские забили его крест-накрест толстыми досками — временная преграда для безумной Евы, покуда она не очутилась в спецбольнице.

Ева — тень тени прошлого образа… На исхудавшем изможденном лице одни глаза, но они горят мрачным темным огнем. Макар понял — даже ослабев от ранения, Ева внутри осталась прежней — неистовой и неукротимой. Страшной в своем психозе.

Она молчала, следила за ними. Макар встал в ногах кровати. Полковник Гущин тяжело опустился на стул рядом.

— Как дела? — спросил он просто, словно и не случилось ничего — ни острова, ни стрельбы, ни крови, ни ранения Мамонтова, ни ее неистовой ярости и жажды убийства…

— Как сажа бела. — Она впилась в него взглядом. — Что ты натворил, мент?

— Это ты что натворила, Ева, — ответил полковник Гущин. Они перешли на «ты» — после стрельбы… И правда, какие уж теперь церемонии?

— Кого вы спасли? Ты отдаешь себе отчет — кого ты спас?! — Она рванулась с подушек и тут же застонала хрипло. — Больно мне… все болит…

— Твой сын — обычный парень, Ева. Не демон, не оборотень, он человек. Но я вижу, спорить об Адаме с тобой бесполезно. У меня к тебе другой вопрос, Ева. — Полковник Гущин смотрел на нее. — За что ты убила двух женщин?

— Он не мой сын! Не смей, мент гребаный, повторя… — Ева повысила голос и… внезапно осеклась. — Каких еще двух женщин?

— Двоюродных сестер, — полковник Гущин внимательно наблюдал за ее реакцией.

— Каких сестер? О чем ты?!

— За что ты их убила, Ева?

— Я никого не убивала. — Она смотрела на него с подозрительным недоумением. — Я пристрелила вашего мента и не сожалею об этом. Мой должок вам за гибель моих любимых уплачен наконец-то, спустя столько лет. А отродье вы не позволили мне прикончить… Ну, он вам еще себя покажет! Он сжигает людей на костре себе на забаву как жертву, разве это тебя не убедило, мент, в том, КТО ОН ТАКОЙ…

— Прекрати! — Гущин и сам повысил голос. — Хватит заговаривать нам зубы. Отвечай на мой вопрос. За что ты убила Анну Лаврентьеву?

— Я никого больше не убивала. — Ева попыталась повернуться на бок и снова застонала жалобно. — Что ты цепляешься ко мне с разной ерундой, мент? Кто она такая, Анна Лаврентьева? Впервые слышу о ней.

— Врешь. Она бывшая заведующая родильным отделением в Морозово, где Адам появился на свет. Во время твоих родов она работала акушером-гинекологом там.

— Да? Я ничего не помню о родах. Я тебе говорила — я во время них умерла. А затем воскресла. Это был знак. Меня вернули с того света, чтобы я остановила, уничтожила отродье и…

— Тогда, пятнадцать лет назад, ты об Анне Лаврентьевой, возможно, и не знала, зато ты получила сведения о ней сейчас, — полковник Гущин был неумолим. — Не лги мне, Ева. Я не куплюсь на ложь. Ты наняла частного детектива, чтобы он наводил справки в роддоме. И он узнал там об Анне Лаврентьевой. Он о ней тебе рассказал.

— Ничего он мне не говорил ни о какой Анне Лаврентьевой! Я впервые слышу о ней от тебя, мент!

Макар внимательно наблюдал за выражением ее лица. И он не мог понять — лжет она сейчас, прикрываясь безумием, или же…

Он достал мобильный, нашел скачанные снимки Анны Лаврентьевой — мертвой на кухне с зияющей раной в горле. И фотографию, переснятую из ее паспорта.

— Ну как же вы о ней впервые слышите, Ева? — заметил он мягко и сунул ей под нос мобильный с первым фото.

Она скосила глаза и… зрачки ее расширились. Она вцепилась в запястье Макара, приближая жуткий снимок убитой к своему лицу, Несмотря на ранение, сила ее хватки была такова, что она могла сломать ему руку.

— Ева! — загремел полковник Гущин.

Она резко оттолкнула от себя и Макара, и фотографию в телефоне. Но Макар не отступился, он показал ей фото Анны Лаврентьевой из паспорта.

— Я никогда не видела эту особу, — четко, внятно, совсем нормально отрезала Ева. — И тот ищейка из агентства ничего мне о ней не говорил. Вообще не упоминал ни фамилии ее, ни имени. Он мне сказал про Надежду Малявину, про акушерку, которая забрала отродье, когда меня воскресили и увезли в реанимацию.

— Акушерка Надежда Малявина пять лет как мертва. Она на кладбище, — объявил полковник Гущин.

— Что?

— Что слышала. Так что не лги мне.

— Я не лгу! И я никого не убивала! Как… как она может быть мертва, когда мы встречались?! Подумай сам, мент. Разве мертвые встают из могил?

— Ева, да я уж и не знаю. Может, к тебе и мертвецы в гости приходят. — Полковник Гущин глядел на нее — странное выражение было на его лице.

— Совсем полоумной меня считаешь, да? Свихнувшейся дурой? — Ева заволновалась. — Всегда, с первой нашей встречи, обо мне так думал — я чувствовала… Потому и не захотел мне помочь, встать на мою сторону… А я надеялась на тебя, я в какой-то момент так на тебя рассчитывала… что ты мне поверишь… сдержишь обещание, и мы с тобой вместе, плечом к плечу, как в чертовой саге против тьмы…

«Мать про сагу, а сын — Эдемский червячок — нам про сказку, — подумал Макар. — А у нас реальность — дело об убийствах…»

— Ева, подождите, не кричите. Давайте разберемся, — сказал он как можно спокойнее, утихомиривая всплеск ее истерики. — Значит, об Анне Лаврентьевой, бывшей заведующей родильного отделения, вы от детектива даже не слышали?

— Нет. Он мне о ней не говорил.

— Евгения Лаврентьева вам знакома?

— Не знаю никакой Евгении. А это еще кто такая? И ее я, что, тоже убила?

— А вы не убивали? — спросил Макар.

— Нет. Только твоего дружка — верзилу.

— Он жив. И скоро поправится, — объявил Макар. — Я вас огорчил, да?

— Нет… да… вы, менты, живучие твари…

— Повторите еще раз, что вам сказал детектив о своих розысках в роддоме?

— Такой деляга… Он мне тоже не очень-то верил, судя по голосу, все успокаивал — не волнуйтесь да не переживайте… Позвонил через две недели и сказал, что какую-то информацию возможно получить от акушерки Надежды Малявиной, которая, как ему сообщили в роддоме, заботилась о моем… то есть приняла отродье на патронат. И дал мне ее мобильный.

— Вы позвонили ей сами и что?

— Я вам уже рассказывала — она сразу меня вспомнила, ну, из-за клинической смерти. — Ева устало закрыла глаза. Разговор ее явно утомлял. — Я начала ее расспрашивать, она сказала — не телефонный разговор, милочка, потому что события тех дней были экстраординарными и она до сих пор о них вспоминает с ужасом и потрясением. Я предложила ей встретиться. Я ее умоляла встретиться и все мне рассказать, и она согласилась. Ладно, мол, приеду ради вас… Потому что дела серьезные. И прикатила на электричке из Воскресенска. Я ее встретила. Мы гуляли в парке у озера — долго разговаривали. Она мне все выложила. Но вы же мне не верите, так что нет смысла повторять ее рассказ про отродье. Что она видела тогда своими собственными глазами!

— А позже вы с ней общались?

— Да, я звонила ей несколько раз, и она мне. Когда ребенок пропал и его искали, по телевизору объявляли… Я позвонила ей сразу. А она — а что вы хотите? Он же не человек… не из нашего мира… Ему жертвы нужны. И потом я еще ей звонила… Мне самой нужен был кто-то, кто мне верит, не сомневается. И кто…

— Что? — спросил полковник Гущин.

— Кто тоже знает всю правду про отродье… про Него.

Макар выпрямился. Они не могли пробиться сквозь ее броню — психоз. Все напрасно? Но он не желал сдаваться.

— Как она выглядела? — спросил он.

— Кто?

— Акушерка Надежда Малявина. Опишите ее.

— Она не сумасшедшая!

— Понятно. Она здравомыслящая. Но опишите нам ее: возраст — старая, средних лет, молодая?

— Не старая. Средних лет. — Ева снова закрыла глаза. — Что вам надо… отстаньте… Я никого не убивала больше… Я устала… я спать хочу…

— С рождения Адама прошло пятнадцать лет. Акушерка Малявина так и работала в роддоме? Не ушла на пенсию? — Макар не отступал.

— Она сказала, что работает там.

— Внешность у нее какая?

— Обычная… полная баба…

— Полная?

— Толстая, зад необъятный. Ноги отекшие, как кувалды.

— Ноги как кувалды… А у нее были косы? — быстро спросил Макар. — Или коса заплетенная?

— Вокруг головы, как у бабки деревенской.

Полковник Гущин резко поднялся со стула. Но Макар опередил его. Перелистал в мобильном файлы с фото.

— Узнаете? — Он показал файл Еве.

— Это она. Ааааа! Менты… сами лжецы… так вы ее все же отыскали! — Ева безумно и хитро уставилась на них. — Подловить меня хотели, сволочи… Вам же все известно, оказывается…

— Кто это, Ева? — спросил полковник Гущин.

— Конь в пальто. А то сам не знаешь? Акушерка Надежда Малявина.

Макар и полковник Гущин переглянулись.

С фотографии на них глядела Евгения Лаврентьева.

А Ева тихонько захихикала безумным смехом, бормоча:

— Сволочи, сволочи… подловить меня решили… кого это где я убила…

Глава 43

Коридор затмений

— Евгения Лаврентьева явилась к Еве под видом акушерки Малявиной, — сказал полковник Гущин, когда они покинули палату и горбольницу Бронниц.

Макар молчал. Он напряженно о чем-то думал.

— Какие твои соображения? — настаивал Гущин. — Хочу тебя послушать, прежде чем мы… что?

— Ну, первое соображение, что так и вертится в голове, — вот и мотив внятный, весомый появился для Евы в убийствах — если она догадалась, что Евгения ее обманывает вместе с сестрицей, выдавая себя за покойницу, — Макар осторожно подбирал слова. — Ева, конечно, может нам лгать, что она их не убивала. И нас с вами, Федор Матвеевич, никто не заставляет верить ее словам. Однако…

— Что? — повторил полковник Гущин.

— Если все же мы ей поверим, к какому выводу мы приходим? — Макар взмахнул рукой. — Ева получила информацию об акушерке Малявиной от неизвестного лица, от детектива. И он ничего ей не сказал об Анне Лаврентьевой. Но заведующая Полонская, которая для нас является независимым свидетелем тех же событий и нет причин сомневаться в ее показаниях, выдает совершенно другое — детектив никоим образом не интересовался у нее акушеркой Надеждой Малявиной, она ему ничего о ней вообще не говорила. Он разузнал от нее о бывшей заведующей Анне Лаврентьевой — получил ее чугуногорский адрес и выяснил, что та была уволена из-за алкоголизма. Что она — пьяница.

— И что все это значит, Макар?

— А то, что раз об акушерке Малявиной в морозовском родильном отделении речь не шла, узнать о ней детектив мог лишь от единственного человека — от самой Анны Лаврентьевой. С которой он сам вошел в контакт — втайне от Евы.

— Логично. Давай дальше, развивай свои идеи.

— Исходя из всего, что мы узнали сейчас, — детектив определенно не миф, он существует. И он действует в чьих-то интересах — причем против Евы Луневой, — продолжил Макар. — И вместе с ним против Евы действовали и сестры Лаврентьевы. Евгения могла впутаться во всю эту историю только с подачи своей сестры Анны. Евгения под видом акушерки встречалась и неоднократно разговаривала с Евой, она рассказывала ей мистические небылицы про новорожденного Адама в стиле фильмов ужасов, пугала ее, сводила с ума. Именно она подтолкнула ее к идее, что Адам, как «сын тьмы», мог быть причастным к похищению и смерти пятилетней девочки, пропавшей без вести. Но помните, как Ева нам преподносила свои разговоры с акушеркой? Несмотря на жуткие сведения в стиле «Дитя Зла», та рассказывала ей и весьма профессиональные бытовые вещи — что происходит в роддоме с новорожденными, как о них заботятся. Например, она заявила, что брала определенные анализы, тесты, сделала мальчику укол. Евгения не медик и не акушер. Такие вещи ей могла подсказать лишь ее старшая сестра Анна, профи. Против Евы они действовали вместе и заодно. Причем Анна Лаврентьева находилась в тени, она не контактировала с Евой. Думаю, по соображениям безопасности… Она сама так решила или кто-то ее надоумил? Наш детектив-невидимка? И еще я подумал…

— О чем? — Гущин слушал очень внимательно.

— Тот разговор, подслушанный сотрудницей склада между Анной Лаврентьевой и Евгенией по телефону, когда речь шла о коридоре и о затмении. Я сначала склонялся к мысли, что коридор упоминался из-за того, что Анна была в курсе убийства Маркиза, совершенного сестрой дома.

— Ну да, ты говорил — мол, сотрудница ослышалась и что речь шла о том, чтобы «замыть или убрать коридор».

— Но я уточнил у нее потом по вашей просьбе — и она ошибку отрицала, настаивая, что Анна говорила сестре: «надо построить или проложить коридор». Федор Матвеевич, есть такое выражение — коридор затмений.

Полковник Гущин глянул на Макара. Тот был взволнован — словно его внезапно осенило, он вспомнил…

— Прямое его значение касается астрономии, — продолжал Макар. — Но ведь есть и другое — образное: коридор затмений — когда шаг за шагом затмевается разум, путается сознание, искажается реальность. Призрачный коридор, из которого так трудно выбраться, а может, и выхода уже нет… На психику Евы шло агрессивное, целенаправленное внешнее воздействие. Ее сумасшедшие идеи, спонтанно возникшие на почве последствий ковида и ночного испуга, на почве прогрессирующего психоза Капгра, начали искусно подпитывать и раздувать извне — строить для нее тот самый «коридор затмений». И делала это Евгения под личиной акушерки-покойницы, ведомая своей сестрой Анной, которая была в курсе всех событий пятнадцатилетней давности в родильном отделении. Помнила и о роженице, перенесшей клиническую смерть, знала и о ребенке — например, пол его, что родился именно мальчик. И что роженица принадлежала к секте с гидроэлектростанции, которую спецназ брал штурмом, — об этом все в тех краях тогда только и говорили…

— Их обеих кто-то нанял. — Полковник Гущин кивнул. — Не бескорыстно они сводили Еву с ума. Пачки денег по двести и пятьдесят тысяч, перетянутые резинкой, спрятанные у Анны… Я еще тогда подумал — как это алкоголичка их не пропила, скопила столько? А она их получила как мзду. И такие же пачки денег мы нашли и в сейфе Евгении. Им кто-то платил за обман.

— Анна — алкоголик со стажем, подобные особы аморальны и падки на деньги. Вспомните, как она с сыном обращалась — об стенку головой его лупила на глазах соседей. — Макар снова подбирал слова. — Жалости и сострадания она не испытывала ни к кому. А уж насчет ее сестрицы-убийцы, прикончившей любовника и отпилившей ему руки в ванной, я вообще молчу… Сестры были жестокими созданиями. И тот, кто с ними вошел в контакт, возможно, со временем понял, что и для него самого они представляют немалую опасность.

— Детектив?

— Федор Матвеевич, я думаю, за детективом, которого мы ищем, тоже кто-то стоит. Некто нам не известный до сих пор. Тот, кто абсолютно в тени во всей этой истории. Кто поставил себе целью окончательно свести Еву с ума. Уничтожить ее личность и разум.

— Какой в этом смысл, Макар?

— Я пока не знаю. Все кроется в натуре и характере этого человека. И в его отношениях с Евой. Слепая ненависть к ней или же какой-то циничный расчет? Давайте рассуждать — за контактами детективного агентства Ева обратилась к своему пасынку Василию. И получила их — они оба это подтверждают. Но Ева в силу своего состояния даже не помнит, по какому телефону и в какое именно агентство звонила, номер стерла. Василий говорит — дал ей первые попавшиеся из интернета контакты, лишь бы отвязаться. Он уверяет, что и значения тогда не придал всему, посчитал очередной блажью Евы. Что он с утра до ночи занят умирающим отцом. Многое против него вроде, да? К тому же Ева для него мачеха, разрушавшая брак отца, хотя… они вроде прямо никогда не конфликтовали с ней. И он нас уверил, что Ева при жизни матери вела себя скромно. Но кто знает, что на самом-то деле? Адама Василий тоже защищает, и не только на словах — мы свидетели, что он вместе с отцом явился его спасать на острова. Более того — именно он поднял отца с постели, сообщив, что Ева украла карабин. Он сам хотел стрелять, чтобы спасти Адама, а это чревато уголовным наказанием… Отец ему не позволил, но мы сами слышали, он кричал: «Дай мне карабин!» То есть его личный вклад в спасение парня огромен.

— Согласен с тобой. Давай дальше. — Полковник Гущин слушал, не перебивал.

— Номера, данные Василием Еве, могли и подменить, — тихо заметил Макар. — И сделать это способны были те, кто рядом с ней дома, — ее муж.

— Он умирает от рака.

— Да. И мы его вообще не брали в расчет — ни вы, ни я, ни Клавдий. А он приехал на берег вооруженный и вмешался, словно греческий бог Зевс-громовержец в ход античной трагедии. Вы сами сказали — может, он гораздо крепче, чем хочет показать? Какие у него отношения с женой? Что мы о них знаем? Ничего конкретного. А что там внутри — в их собственном супружеском мире? А если, находясь одной ногой в могиле, он пытается и ее… забрать с собой, а?

— То есть как?

— Его жизнь сейчас похожа на ад. Кто знает — не решился ли он устроить ад и своей Еве, чтобы она не наслаждалась, когда он мучается и ждет конца, а тоже безмерно страдала? Не знала покоя, жила в беспрестанном ужасе. Не мстит ли он ей так за что-то? Использовав и детектива, о котором мог подслушать или Василий сам ему брякнул о просьбе Евы… и сестер Лаврентьевых с их искусным страшным «коридором затмений»?

— Иван Зайцев еле встает с кровати. Он не смог бы убить Анну и Евгению.

— Но на берег-то он явился. И стрелял метко, словно Вильгельм Телль. И потом все выдержал — многочасовые допросы в полиции, ожидание. Я за ним наблюдал.

— Ну, не знаю, Макар, как-то это уж слишком… — тихо произнес полковник Гущин.

— Есть еще третий, Федор Матвеевич, которого мы тоже вообще не принимали в расчет. Однако он единственный, кто в отличие от Василия и Ивана Зайцевых связан с событиями появления Адама на свет напрямую.

— Кто?

— Бывший любовник Евы и ее собрат по секте Новых Мессалиан.

— Глеб Раух?

— Помните, вы сами, когда узнали о причастности Евы к секте, утверждали, что сектанты никогда не оставляют своих членов в покое. Что они и спустя годы преследуют их. Он нам с Клавдием заявил, что Адам, возможно, его сын. А если это правда? Какие чувства он питает к нему и к его матери? Ненависть? Желание их уничтожить обоих? Сжить со света? Если все эти пятнадцать лет он не упускал Еву из виду? Если он заручился поддержкой кого-то в ее окружении? Например, подкупил их домашних слуг — шофера или медсестру? Если он знал через них о том, что творится в доме его бывшей пассии? Долгие годы Адам жил отдельно от матери, и все было тихо-спокойно, но вдруг они вынужденно вновь соединились. Как мог отреагировать его предполагаемый отец? А если он очень плохо отреагировал? Его психика и разум тоже травмированы перенесенными инсультами. Спросите меня, в чем конкретно он винит Еву, что так ее возненавидел? А вы вспомните — это ведь именно она тогда, пятнадцать лет назад, в подвале перед штурмом напоила его ядом, после которого он хоть и выжил, но стал инвалидом. А сама она яд не приняла…

Полковник Гущин молчал.

— Глеб Раух мог через слуг подменить номер телефона детективного агентства и связать Еву со своим человеком, которого нанял, чтобы тот работал на него. И через него он вышел на сестер Лаврентьевых. Вся ненависть Евы обращалась именно против сына. Это же факт. А если таков и был жестокий расчет его истинного отца? Эдемский червячок… так Глеб Раух назвал мальчика. И Клавдия это прозвище, услышанное от Рауха, зацепило очень сильно. Он мне говорил… И теперь я сам мысленно к той нашей беседе в Серебряном Бору возвращаюсь… Эдемский червячок… И его психически больная мать, чей разум Раух безжалостно затмевал через Лаврентьевых, нанятых за деньги, провоцируя в ней синдром Капгра.

— Но Раух сам уж никак не мог убить Анну и Евгению. Три инсульта, Макар. Он прикован к инвалидному креслу много лет. И он содержится в пансионате, из которого так просто не выберешься. Если Иван Зайцев еще мог покинуть дом тайком в отсутствие слуг и сына, то… Глеб Раух точно нет.

— А нанятый им человек, который общался с заведующей Полонской и Евой, мог быть и не детективом, Федор Матвеевич. Он может оказаться кем угодно. Любым отморозком, киллером. Соседка Анны Лаврентьевой ведь видела кого-то на лестнице в день убийства. Она сначала утверждала, что это Алексей Лаврентьев. Затем стала колебаться — мол, и женщина могла быть переодетая, незнакомая. Мы решили, что Ева, потому что и у нее имелась черная бейсболка, которую заметила соседка. Но это мог быть и кто-то еще…

Макар внезапно осекся.

Он вспомнил визит в пансионат Серебряного Бора. Парня, явно не медбрата, который привез в инвалидном кресле Глеба Рауха. Того, кого Раух представил им как «своего помощника». Молодой. Худой. Спортивный. В черной одежде. И черной бейсболке.

— Клавдия нам как не хватает, а? — полковник Гущин тяжко вздохнул.

— Я завтра еду к нему в госпиталь. Интересно, что он скажет на все наши новые версии? У него порой парадоксальные решения ситуации и светлая голова.

Глава 44

Сумерки

В доме под медной крышей ужинали поздно — в сумерках, не зажигая в столовой верхнего света, а довольствуясь лишь желтой вычурной настольной лампой на итальянском комоде.

Впервые за много недель Иван Петрович Зайцев спустился в столовую из своей комнаты-палаты и присоединился к семейной трапезе. Они сидели за столом втроем — он, Василий и Адам.

— Теперь только мы остались — мужики, — объявил Иван Петрович Зайцев. — Ева… не вернется.

Василий и Адам молчали. Василий налил отцу минеральной воды.

— А без нее как-то легче, — продолжил Иван Петрович Зайцев. — Словно воздух очистился после бури… Адам…

— Что, Иван Петрович? — Адам глянул на отчима.

— Прости, что я все так запустил. Что я не помог тебе раньше. Твоя мать уже не вернется сюда.

— Она мне не мать.

— И я скоро тоже вас покину. — Иван Петрович Зайцев помолчал. — Вы останетесь вдвоем. Адам, деньги на твое образование я выделил. Пусть все, что заложено в тебе бабушкой-педагогом, не пропадет даром. Вася о тебе позаботится.

— Обещаю, папа, — сказал Василий. — Только…

— Что, сынок? — отец улыбнулся ему.

— Не покидай нас, а? Будь с нами.

В вечерних сумерках над Бельским озером плыла луна. Шар ее отражался и в водах другого озера — Бездонного, что в Москве, в Серебряном Бору. Из окна своей комнаты-палаты в частном пансионате луной любовался и Глеб Раух.

Он оторвал взгляд от дисплея мобильного, которым занимался весь вечер — чистил книгу контактов, стирал ненужные уже телефонные номера. Луна… Бледный диск — ни облачка не закрывало его от взора. Никаких затмений. Чистый мистический свет…

В палату вошел помощник. Он хотел что-то сказать Рауху. Но в этот момент сиделка прикатила столик на колесах, сервированный к их совместному ужину. Глеб Раух покосился на тарелку с картофельным пюре и филе черной трески с маслинами и каперсами. На ужин подали все, что он заказал утром в меню. А своему помощнику он заказал стейк, подумал — для тупых ножей с кухни пансионата стейк жестковат. Нужен другой нож…

Он поймал оценивающий взгляд помощника в адрес сиделки — новой, молодой, еще не слишком опытной. У нее были черные густые волосы, которые она прятала под медицинскую шапочку, и темные глаза.

Черные очи… они всегда сводили Глеба Рауха с ума, лишали покоя…

Сиделка чем-то напомнила ее…

Юную Еву из их собственного рая, который они создали на заброшенной ГЭС.

Он вспомнил, как одной такой же ясной лунной ночью они с Евой стояли на ржавом мосту, ведущем в их Эдем. Он тогда был робок с ней — только вздыхал и спрашивал, что у нее с Самаэлем-Адамом… любовь или как? А она, тихо засмеявшись, ответила: «Тебе какое дело? Он нас сейчас не видит».

Она сама расстегнула ему молнию на джинсах. И он взял ее прямо на ржавом мосту, ведущем в их Эдем. Одновременно сгорая от страсти и леденея от ужаса — потому что каждым толчком боялся опрокинуть ее с перил в воду. Но она … Ева не страшилась ничего.

Эдемского червячка они зачали в ту шальную ночь. Так он считал всегда — потому что Ева тогда была истинной Евой из апокрифов и легенд. А он сам уподобился Эдемскому змею, у которого не имелось ни рук для объятий, ни губ для поцелуев. А лишь упругий змеиный хвост.

Глава 45

Взгляд из подвала

Клавдий Мамонтов встретил Макара в больничной палате госпиталя МВД — после операции по извлечению пули ему наложили на плечо тугую повязку и прибинтовали левое предплечье к туловищу. Кисть руки покоилась на перевязи. Его держали пока на сильном обезболивающем. Но по палате он уже ходил, несмотря на слабость из-за кровопотери.

Кроме Макара, который отвез его с острова в больницу, и полковника Гущина, приказавшего перевести его из Бронниц в госпиталь МВД на лечение, никто больше в полиции за все эти дни даже не поинтересовался состоянием Мамонтова — как только полицейский подает рапорт на увольнение из силовых структур, он отрезанный ломоть. Коллеги и начальство, некогда бросавшие Мамонтова на самые опасные задержания вооруженных преступников, «арендовавшие» его силу, ловкость, отвагу и профессиональные навыки бывшего бодигарда, теперь полностью вычеркнули его из своих списков, потому что использовать его уже было нельзя. Если бы не жесткий приказ полковника Гущина, то Мамонтова и в госпиталь бы не положили, оставили бы в городской больнице Бронниц.

Лишь Макар и полковник Гущин, как только Клавдий покинул реанимацию, звонили ему по два раза в день: как ты, герой? Макар привез Мамонтову целую сумку гостинцев — домашнюю выпечку горничной Маши. Привез ему чистую одежду — окровавленная годилась теперь лишь в утиль. Он передал ему приветы от всех.

Но самое главное — он привез ошеломляющие новости последних суток. Рассказал подробно все, что им с Гущиным стало известно от Евы, и свои версии.

Клавдий Мамонтов слушал внимательно.

— Помнишь, когда мы впервые навестили шаманку после убийства Анны, она все допытывалась у нас настойчиво: а это точно сын ее убил? — спросил он, помолчав. — Наверное, в тот момент она решала для себя — что же случилось с сестрой и как ей самой теперь быть. После встречи с нами она, видимо, посчитала, что Анну убил именно сын. А она это допускала, зная об их конфликте, точнее, она тоже так искренне считала. И с человеком, в интересах которого она действовала в роли акушерки Малявиной, пугая и сводя Еву с ума, она не порывала контакты. Она ведь сама — хладнокровная убийца, закопавшая труп любовника на собственном участке. Когда мы явились к ней, она не только о сестре убитой думала, но и о трупе Маркиза… Он ее больше тревожил, чем сестра и ее смерть. Так что они с ее тайным нанимателем похожи. Евгения-шаманка его не слишком боялась. Она сама впустила его на участок, когда он заявился к ней…

— Может, в силу его физических недугов — поэтому он не внушал ей страха? — спросил Макар.

— Или она его просто недооценила. — Клавдий Мамонтов усмехнулся. — Твоя идея насчет «коридора затмений», выстроенного сестрами Лаврентьевыми для безумной Евы… А что, если и у Евгении имелся свой личный «коридор затмений»? После убийства Маркиза она сама существовала в таком коридоре — ее снедал страх, что все выплывет наружу, что ее поймают. А остальное ей представлялось не столь уж важным — даже ее мистификация в отношении Евы и тот человек, который ее нанял.

— Теперь по поводу Адама, — заметил Макар. — Мальчишка хоть и спрашивает, за что мать его возненавидела, но он ведь сам ей в чем-то подыгрывал — строил из себя черт знает кого… Она его считала «посланцем тьмы», а он назло ей совершал разные странные поступки, словно и его коснулось затмение… Да и мы с полковником, Клава, что скрывать, мы сами оказались внутри нашего собственного «коридора затмений» — принимали одно за другое, открывали все новые двери и теряли нить, словно в лабиринте. Мы и до сих пор не можем выбраться из этого лабиринта. Мы не можем вычислить убийцу наверняка, имея столько фактов, столько событий.

И в этот миг у Клавдия Мамонтова зазвонил мобильный.

— Наверняка Гущин, — заметил Макар со вздохом. — Он очень за тебя переживает. Сам пока никак не смог вырваться.

Однако в телефоне прозвучал не голос полковника.

— Алло, коллега, помните меня?

— Здравствуйте, кто говорит? — вежливо ответил Клавдий Мамонтов: неужели кто-то из коллег-полицейских все же решил узнать, как его самочувствие?

— Маргулов я, ну, помните, охранник актера Антона Сивакова? Вы меня в морг на опознание трупа красавчика, что с колдуньей Женей жил, выдергивали — вот счастья-то подвалило. Как коллега — коллеге: вы тогда просили сообщить приватно, если клиента моего выпустят из рехаба. Так вот — уже.

— Вашего подопечного выписали из наркоклиники? — уточнил Клавдий Мамонтов.

— Утром. Если он вам все еще нужен, можете приехать потолковать — мы сейчас в фитнес-клубе «Чацкий».

— После рехаба в фитнес-клуб? Молоток ваш актер. — Клавдий окинул взглядом палату и притихшего Макара.

— Он в бане и в сауне с утра — а меня уже за пивом и джином в ресторан при клубе послал. К вечеру снова ужрется. Если нужен он вам — торопитесь, у него ночной рейс в Хабаровск, предложили актерский чес по городам — пять выступлений на Дальнем Востоке.

— Я через час приеду, — объявил Клавдий Мамонтов.

— Клава, Клава… ты чего? Опомнись! — всполошился Макар. — Ты только из реанимации, с таким ранением огнестрельным… Да ты что?!

— Актера в любом случае необходимо допросить. Он дважды по нескольку дней жил у Евгении дома, от запоя лечился.

— Я сам поеду! Сейчас Гущину позвоню, и он тоже…

— Гущин в Бронницах занят, когда еще освободится и до Москвы доберется по пробкам. К тому времени актер уедет в аэропорт. А с тобой охранник не станет разговаривать, он тебя в «Чацкий» даже не пустит — это закрытый клуб для своих.

— Твой коллега со мной в морге прекрасно общался. — Макар уже понял — спорить бесполезно.

Клавдий Мамонтов сгреб с тумбочки таблетки, что оставили ему на день, закинул в рот: обезболивающего надо как можно больше.

Макар помог ему одеться. Они покинули палату, проскользнули незамеченными мимо «аквариума», где дежурила медсестра, и спустились на лифте. Через больничный парк — к проходной.

— Потом ты меня назад в госпиталь вернешь, — бодро объявил Клавдий Мамонтов. Он шел медленно и был очень бледным. Но держался прямо. Полицейские на КПП госпиталя созерцали его руку в перевязи.

— Мне врач разрешил — у меня дома потоп, соседи квартиру залили, — объявил им Клавдий Мамонтов. — Как в фильме, я — туда и обратно.

Макар протянул им свой пропуск, ожидая, что… Ну, Клава…

Однако их выпустили из госпиталя. И они отправились в фитнес-клуб «Чацкий», что скрывался в тихом переулке между Бронной и бульварами.

В «Чацком» Клавдий Мамонтов перезвонил охраннику актера Сивакова, и тот договорился с менеджером, их пропустили. Правда, пялились с удивлением на Мамонтова. А тот — белый, словно принц-вампир, вспугнутый дневным светом из своего вампирского замка. Но Макар откровенно восхищался другом. Все-таки Клавдий… какой же он… Ну, Клава!

В хилом полуголом небритом существе, закутанном в простыню в предбаннике элитной сауны «Чацкого», трудно было узнать кумира фолловеров и фанатов, звезду сериалов «Брат и сват», «Брат и сват‐3», приквела «Просто космос» и многих, многих других Антона Сивакова.

Уже снова под градусом, восседал он в предбаннике в гордом одиночестве за сервированным столом и… жадно сосал из высокого бокала темный «дункель».

— Куда прете? Занято, — буркнул он. — Паша, разберись… Что за морды вломились? Я здесь в частном порядке. Никаких автографов и снимков!

— Полиция, Антон Андреевич, не журналисты, — басом ответил клиенту охранник, возникший за спинами Клавдия и Макара.

— Полиция? Ни фига себе… я что-то такое сделал? Я, между прочим, лечу хрен знает куда… по зову сердца… народ смешить-потешать, из депресняка вытаскивать! — Актер пьяно развел руками и поклонился, едва не ткнувшись лбом в блюдо с «рыбной тарелкой к пиву»

— У нас к вам вопросы по поводу Евгении Лаврентьевой, — объявил Клавдий Мамонтов, усаживаясь с ним рядом. Макар устроился напротив на кожаном диване.

— Кто на хрен такая?

— На, выпей. — Клавдий Мамонтов плеснул в бокал актеру воды из бутылки. — Сполосни мозги. А то и рехаб коту под хвост.

Актер попытался его толкнуть, но Клавдий выставил вперед правое плечо, оберегая свою рану.

— Тихо, тихо… Спокойно. Пара вопросов — и свободен. Уговор?

— Ладно, — пьяный актер покорно кивнул. — А мы с Лепсом летим… Знаете Лепса? И с этим, который из «Табакерки», с Машковым… И еще с нами Саша Петров и Сеня Козлов! Двое из ларца, одинаковых с лица!

— И чудненько, — бледный Клавдий Мамонтов обаятельно улыбнулся ему. — Ну, вспомнил Евгению-шаманку, лечившую тебя от запоя?

— А… тетя Женя… Чего вы к ней? Она баба злая. Хищная.

— Что у нее дома творилось, когда ты у нее лечился недавно? — спросил Мамонтов.

— А… его знает. Я ничего не помню. Я плохой был совсем. А потом меня охрана оттуда забрала. Сказали — мол, больше сеансы не катят, мол, полиция тетей Женей интересуется. — Актер пьяно захихикал. — О времена, о нравы… Меня в результате мой агент — падла — насильно в рехаб засунул. Вытрезвляться.

— Ладно, если не помните, что было полторы недели назад, тогда, может, вспомните что-то про март месяц? — вежливо встрял Макар.

— Март? А ты кто такой? Тоже мент? Что-то не похож… И где это я тебя видел, приятель?

— В Лондоне, но давно. В другой жизни.

— Точно! — Актер нацелился на него пальцем. — Тогда еще все тусовались совокупно, а не порознь…

— Поведай нам правду про март, Антоша, — уже по-свойски попросил его Макар.

— А я не помню… Это… свистят они как пууули у вискааа, — проблеял актер. — Мгновения… глюки… хрень…

— Ну, как проходило твое исцеление у шаманки, это ты помнишь? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Как привезли меня — нет. А вот как к кровати в подвале ремнями привязывали… до смерти не забуду.

— В подвале, — перед глазами Мамонтова всплыл подвал в доме Евгении, палата-камера для буйно помешанных алкашей, обставленная аскетично. — А кто тебя привязывал? Охрана?

— Я бы их уволил сразу, сволочей. Нет — сама она, толстуха, и сожитель ее — Макс.

— Маркиз? — спросил Макар.

— Какой еще маркиз? Если он маркиз, то я граф Орлов… Макс ее — они жили вместе, и он ей помогал. Он меня скрутил, а потом еще издевался надо мной, подонок.

— Как издевался?

— Охрану тетя Женя мою спровадила. Я один у них остался в подвале привязанный. Два дня мне так худо было… А потом я очнулся. Макс спустился ко мне и бутылку водки показывает — ржет: налить тебе? Ну, я, конечно, поплыл, заскулил как пес… А он смехом залился. Не развязал меня. Я под себя там — им назло, матрас обмочил. Тогда они с тетей Женей прискакали сразу и отвязали меня. Матрас сменили. Но я уже такой был слабый… Она мне какую-то дрянь велела выпить и потом еще… И я уснул. — Актер замолк, продираясь сквозь туман алкогольных воспоминаний. — Чтобы за свои собственные деньги и такие издевательства терпеть, такую муку, такое унижение. Но мне ее порекомендовали, блин! Мол, запой купирует, мастерица своего дела, хоть и жесть практикует. Порекомендовал мужик один из Газпрома, топ-менеджер — он ее постоянный клиент, она его даже била, ремнем порола связанного за строптивость… Но из запоя вывела. Так он ее хвалил мне! Когда я, наконец, очнулся — сутки целые, наверное, прошли… я пить очень захотел. Изнывал от жажды. Заорал что есть сил. Но никто не явился. Так я встал и вскарабкался по ступенькам… идти не мог, ползком, как собака…

Макар смотрел на него и вспоминал, каким этот тип был в Лондоне, когда они очень давно в прошлой жизни встречались на закрытой вечеринке в Челси…

— Дверь не заперта. Слышу, тетя Женя по мобиле кому-то: «Да, да, мол, сейчас и приезжай, Ань, с ним, сторгуемся… Я своего отослала на целый день. У него проблемы, с долгами он запутался, дрянь такая, нам сейчас очень деньги обоим нужны». Я понял, что отчалил ее Максик куда-то, а она кого-то в гости ждет. Хотел я наверх на кухню ползком, да тут увидел на столе в подвале бутылку с водой. Они мне оставили все же. Ну, я и вернулся. Выпил всю бутылку. И на кровать снова прилег. А потом…

— И что случилось дальше? — Макар внезапно насторожился. Он вдруг почувствовал — не зря они явились к пьянице. Не напрасно раненый Клавдий Мамонтов покинул госпиталь…

— Снова мне поплохело дико. Кишки перекрутило. Я встал в туалет — в подвале санузел выгорожен, как параша тюремная… Но мне не полегчало, наоборот. Я у кровати упал на колени, и меня начало рвать. Я опять заорал что есть силы. Испугался. Дверь подвала грохнула — слышу, тетя Женя, толстуха, спускается. Кричит: «Ну, чего ты… что с тобой опять?»

Клавдий Мамонтов и Макар слушали, не перебивали.

— И голоса — женский и мужской: «Что там у вас? Что случилось?» — Актер потер переносицу пальцами. — А меня наизнанку выворачивает — конвульсии, судороги… Это я плохо помню… Потом чувствую — двое возле меня суетятся, две бабы. Тетя Женя этой другой: «Аня, подожди, так он себе голову разобьет об пол… Потом я с ним не расплачусь за травмы, исками меня закидает по судам…» И слышу — мужской голос: «Что вы делаете? Он так у вас рвотой захлебнется! Переверните его на живот!» Бабы меня стали переворачивать, но… я их рвотой испачкал, они меня отпустили. И тогда тот тип… Гость ее — он сам быстро по ступенькам сбежал, наклонился и перевернул меня на живот. А когда я блевать кончил, он меня на кровать перетащил. Тетя Женя все верещала: «Это яд из него так выходит, отрава… Анька, глянь, что водка с людьми творит!» А вторая баба ей: «Да что ты, Жень, я свою меру знаю…»

— А гость? Он что-то говорил? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Он намочил полотенце в раковине под краном и лицо мне вытер от блевотины. Тетя Женя ему: «Ловко как вы справляетесь. Как медбрат». А он ей: «Привык, жизнь меня научила с отцом больным после химиотерапии».

Клавдий Мамонтов и Макар переглянулись.

— Как выглядел гость тети Жени, который приехал к ней вместе с ее сестрой Анной? — спросил Клавдий Мамонтов.

— С сестрой? А та баба была ее сестра? — Актер удивленно поднял выщипанные брови. — Ну да, на прислугу они оба не катили, да и на клиентов тоже. Баба пожилая, тощая… ну совсем простецкая тетка… А парень — молодой, невзрачный. Моложе меня лет на десять. Блондин в альпийском свитере.

— Они не называли его по имени? — спросил Макар, хотя они уже знали имя гостя.

— Нет. Если бы он мне не помог в подвале, я бы его даже и не запомнил. Такой незаметный, самый обычный. Лицо в прыщах, и он их, видно, сколупнул, когда брился. Но если бы не он, я бы блевотиной мог подавиться и задохнуться. И асталависта… Так что он меня, в общем-то, спас.

— Они вас оставили в подвале? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Тетя Женя принесла снова свое фирменное пойло, впихнула в меня целую кружку. Они вернулись наверх, а я заснул. И проснулся на следующие сутки уже совершенно другим человеком. Те уехали, а Макс, подонок, вернулся.

Глава 46

Выбор

— Мы его сами возьмем, — объявил Клавдий Мамонтов. — Вперед, Макар.

Макар глянул на друга — они мчались в машине в Бронницы.

— Ты серьезно ранен. А он убил двух человек. Ему нечего терять. И как же Федор Матвеевич? — спросил он.

— Мы ему позвоним оттуда, из дома.

— Клава, Клава… — Макар растерялся, видя, насколько его друг решителен и серьезен. Отчаянная решимость… почти одержимость.

— Я его возьму. Ты меня просто подстрахуешь. Я дал маху на острове, Ева одержала там верх надо мной. — Клавдий смотрел на друга. — Но я тебе докажу сейчас.

— Что ты мне собрался доказывать?

— Неудачник и слабак не может стать бодигардом твоей семьи и твоих детей. Я же к тебе в охрану наняться хочу. Он… Зайцев-младший — мой трофей и ничей больше.

— Клава, ты бредишь, у тебя снова лихорадка из-за раны.

— Я в норме. — Клавдий положил руку на забинтованное плечо. — Гущину ты сразу позвонишь, как только доберемся. Он со своими полицейскими его арестует. Но возьму его лично я. Огнестрельного оружия в их доме нет, в прошлый раз все изъяли. С остальным я справлюсь.

— Ты тоже пока еще полицейский, между прочим.

— Уже нет, Макар.

Дико волнуясь, Макар набрал номер Гущина, как только после долгой дороги они оказались на месте. Он был краток и одновременно путался в словах.

А Клавдий Мамонтов в этот момент уже стучал здоровой рукой в ворота. Им открыла женщина — та медсестра, что делала Ивану Зайцеву уколы в первый их визит. Смуглое лицо ее было заплакано.

— Зачем вы опять к нам? — сквозь слезы простонала она.

— По делу. А что у вас? — спросил подоспевший Макар.

— Иван Петрович утром впал в кому, — ответила, всхлипывая, медсестра. — «Скорая» его увезла из дома. Он в реанимации без сознания.

— Василий в больнице с отцом?

— Только что вернулся, объявил нам: Иван Петрович умирает. Врачи сказали — надежды нет.

— Где он? — спросил Клавдий Мамонтов, освобождая из перевязи раненую руку.

— Они с братом на крыльце, — ответила медсестра и указала на дом под медной крышей.

Сводные братья действительно были на крыльце — сидели на ступеньках. Василий сгорбился, он плакал, Адам обнял его за плечи. Он первым увидел направляющегося к ним Клавдия Мамонтова. Василий их даже не заметил сначала, он рыдал как мальчишка.

— Василий, вставай, — приказал ему Клавдий Мамонтов. — Адам, отпусти его и отойди.

— Отчим умирает в больнице. А вы… почему у вас такие лица? — Адам уставился на них.

Василий Зайцев тоже поднял голову. Лицо его заливали слезы. Столько горя и печали было в его затуманенных глазах, что у Макара невольно защемило сердце…

— Адам, в сторону! — Клавдий Мамонтов решительно шагнул к Василию Зайцеву. — Ты… Мы все знаем. Это ты их убил. Двух сестер, которых до этого сам же нанял, чтобы свести с ума его мать!

Василий Зайцев метнул на него невыразимый взгляд и…

Он схватил Адама за шею, притягивая его к себе. Выхватил из кармана брюк нож — щелк! Выкидное лезвие ножа уперлось в горло мальчика.

— Не подходи! — крикнул он истерически, давясь слезами. — Клянусь, зарежу его!!

Все дальнейшее произошло почти одновременно — раненый Клавдий Мамонтов прыгнул, поворачиваясь вокруг своей оси в прыжке, и ногой нанес мощный удар Василию Зайцеву в грудь. Тот с криком боли опрокинулся на спину, упал с крыльца на траву, выронил свой нож. Адам тоже слетел с крыльца. Он опередил Клавдия Мамонтова буквально на секунду — схватил нож с травы, бросился к Василию, которому Мамонтов своим ударом едва не сломал грудную клетку…

— Нет! Адам, не делай этого! — закричал Макар, которому померещилось, что тот сейчас вонзит нож в грудь сводного брата.

Но Адам не вонзил нож в грудь Василия. Нет! Он заслонил его собой от Клавдия Мамонтова, приподнимая с травы, крича:

— Ну, на, на, зарежь меня! Если так кончится вся эта ненависть — убей меня, братан!

Он совал нож в руку Василия. Тот сжал рукоять, глянул на плачущего Адама и… отшвырнул нож прочь.

Повернулся и зарыдал, уткнувшись лицом в траву.

За забором послышались звуки полицейских сирен.

«Нет, не таким рисовалось задержание убийцы сестер Лаврентьевых», — пронеслось в голове у Макара. Он сам плыл словно в тумане.

От калитки к ним тяжело бежал полковник Гущин, за ним полицейские Бронниц.

Они подняли рыдающего Василия Зайцева с земли, надели на него наручники, повели к машине.

Нож забрал Гущин. Передал эксперту.

У Клавдия Мамонтова сквозь повязку на плече проступила кровь. Его рана вновь открылась — прыжок карате-до дался ему нелегко.

Полковник Гущин приказал Макару снова везти Клавдия в больницу — останавливать кровотечение.

В этот момент зазвонил мобильный Василия Зайцева, который полицейские у него сразу изъяли. Ответил на звонок полковник Гущин.

Из реанимации частной клиники сообщили, что Иван Петрович Зайцев умер.

Полковник Гущин попросил Адама подняться наверх и оставаться в своей комнате. В доме Зайцевых вновь начался повторный обыск.

В хирургии больницы Клавдию Мамонтову сделали дренаж раны, засунули туда тампон. Обезболивающее уже помогало плохо — он скрипел зубами от боли.

Макар умолял его вернуться в госпиталь в Москву. Но Мамонтов наотрез отказался.

— Мы должны Зайцева еще допросить. У нас к нему остались вопросы, — ответил он.

— Гущин его сам без нас допросит.

— А ты разве не хочешь все узнать? Не хочешь найти выход из коридора затмений?

— Очень хочу, Клава… Но я…

— Что?

— Я сейчас тревожусь только о тебе.

— Спасибо. Со мной все хорошо, — ответил Клавдий Мамонтов, поднимаясь с банкетки в хирургии и…

Его резко повело в сторону. Макар подхватил его.

— Он у вас в обморок грохнется. Болевой шок! — Дежурный хирург, делавший перевязку, сунул Мамонтову под нос пузырек с нашатырем.

Клавдий пришел в себя.

Макар понадеялся — может, хоть это его остановит, заставит вернуться в госпиталь…

— Поедем, допросим Зайцева, Макар, — медленно, с усилием повторил Клавдий Мамонтов.

Макар подумал — его друг сделан из железа…

Он снова сказал себе: нет, совсем не так они представляли себе задержание убийцы.

Полковник Гущин, когда увидел их в полицейском управлении, поперхнулся словами: «Клавдий, тебе надо срочно назад в госпиталь», — и лишь рукой махнул.

В результате допрос Василия Зайцева они провели втроем.

«Смерть отца влияет и на убийц», — размышлял печально Макар, слушая, как Василий Зайцев отвечает на их вопросы — отрешенно, почти безразлично. Словно все стало неважным для него, потеряло вдруг смысл. Тогда зачем все это было?! Для чего они сами прошли столь трудный путь, чтобы в конце столкнуться с подобной апатией и… безысходностью…

— В ноябре врачи объявили отцу, что медицина бессильна и теперь ему станут оказывать лишь паллиативную помощь. — Василий Зайцев смотрел в пол. — Меня убило, что папа умирает, что он оставляет меня одного. Врачи давали ему полгода… И он начал приводить дела в порядок. Он объявил мне, что все производство он отдаст… то есть отпишет Еве, потому что она сама бизнесмен и знает, как руководить фабрикой, как удержать ее на плаву. Он словно извинялся передо мной — мол, на фабрике работает много людей, город от нее целиком зависит, нельзя дать ей закрыться, нельзя ее потерять, обанкротить. «Ева справится, а ты, сынок, — нет, не обижайся, твоих способностей не хватит, ты еще так молод, неопытен…» Мне он оставлял только дом и проценты с дохода по акциям, которые теперь просто бумага… А все остальное, главное, ей — жене. И я решил ее убить.

Пауза.

— Не из жадности, — продолжил Василий Зайцев. — А из высшей справедливости. Фабрика была наша с отцом. И моей матери она тоже принадлежала, они вместе начинали дело. Я решил убить мачеху, она не имела прав на нашу семейную собственность. Но я бы тогда первым попал под подозрение. Я это отлично понимал и все искал способ, как убить ее и обезопасить себя. Но не находил его. А тут вдруг Ева свалилась в ковиде, и мы все заболели дома. Я боялся за отца. Но он перенес в легкой форме. Вызвал юристов и завещал фабрику Еве. Она в тот момент лежала в госпитале. Затем она вернулась, но все еще очень больная, и я заметил… да мы все дома заметили, как она изменилась. Она стала нервной, подозрительной, раздражительной. Они с Адамом не ладили с первого дня, как он к нам переехал. Отец и Ева продали московскую квартиру, где он жил, — деньги нужны были для фабрики. И он понял, что мать его фактически ограбила. О том, что она унаследует наше производство, он, наивный, и не думал и бесился… Об этом день и ночь думал я. И внезапно мне крупно повезло — настал тот вечер, когда Ева поскандалила с Адькой, наехала на него как мегера, разбила его игровую приставку… А ночью он из мести ее напугал до смерти. Я рассказывал вам — это случилось в отсутствие отца, его забрали в частную клинику. Я сыграл тогда роль невольного громоотвода, утихомирил Адьку, выкинул из кровати мерзких жаб, которых он матери подкинул. И Ева… она прониклась ко мне доверием. Я успокоил ее истерический припадок, но видел — что-то в ней еще кардинально изменилось. Она напугана и… наверное, так и начинается безумие, психоз. Словно лавина с горы… Все, что я рассказывал вам прежде, — правда. Ева объявила мне вдруг, что Адька ночью пытался ее убить, бросив совок ей в голову. И что он и прежде хотел ее прикончить, мол, убил ее во время родов, когда она пережила клиническую смерть. Мол, это его вина, и он вообще — не ее сын, не человек, а «отродье», зачатый от Тьмы. Вы заметили, сейчас люди вновь стали верить в разный бред — Ретроградный Меркурий, Петнакли, Таро, потому что живут в страхе и неопределенности…

Макар, слушая, вспоминал рассказ Глеба Рауха о событиях в секте Мессалиан-Энтузиастов. Они ошиблись, думая, что Ева действительно вычеркнула те события из жизни, нет, воспоминания о тех днях и страшный конец секты не давали ей покоя… И все это было связано с ее сыном.

— Ева истерила, орала, а я глядел на гримасы ее лица, как оно дергалось, искажалось и… меня вдруг осенило: вот же решение, — продолжал Василий Зайцев. — Не надо мне ее убивать, чтобы затем всю жизнь быть под подозрением у полиции и трепетать в страхе. Все и так плывет мне в руки — можно развить в ней ее истеричность, нервность, подозрительность, ее дикий бред насчет Адама. Можно попытаться выставить ее перед всеми полоумной дурой, и тогда отец… он все увидит своими глазами. Как такая ненормальная может управлять фабрикой, как ей доверить бизнес? Довести ее до точки кипения, лишить ее мозгов… И тогда папа сам изменит завещание в мою пользу — оставит фабрику мне, больше-то некому…

— И вы предложили Еве разузнать все в роддоме об обстоятельствах клинической смерти? — спросил полковник Гущин. — С целью использовать информацию против нее?

— Я предложил, и она была мне так благодарна, что я ей поверил, будто это Адька стал причиной ее клинической смерти. Понятно, я и сам сомневался — прошло столько лет, в роддоме могли все забыть, но… все же клиническая смерть — довольно редкое явление. Я надеялся — может, врачи что-то вспомнят. Ева умоляла меня съездить в Морозово, где она рожала. Но я не хотел светиться, я вообще решил остаться в стороне. Я предложил ей нанять частного детектива для поисков.

— И кого ты ей подсунул? — спросил Клавдий Мамонтов, хотя он в глубине души догадался обо всем еще в клубе «Чацкий», когда актер поведал им о встрече Василия Зайцева с сестрами Лаврентьевыми.

— Себя, — Василий Зайцев глянул на него. — Зачем впутывать кого-то постороннего в столь деликатное семейное дело?

— Но детектива и Ева, и другой свидетель описывали нам как солидного мужчину в возрасте, судя по его голосу, — заметил полковник Гущин.

— А я использовал преобразователь голоса, — ответил Василий Зайцев. — Полезная штука оказалась, в нем несколько программ — и женским можно вещать, и разными тембрами мужского, и даже детским, что выберешь. У нас дома такой есть. Отцу подарили на презентации — фирма, что их производит, в благодарность за офисную мебель нашей фабрики.

Клавдий Мамонтов усмехнулся — сводные братья пользовались сложными электронными игрушками для своих нужд. Адам — ультразвуковым отпугивателем, чтобы проверить храбрость перед стаей собак, а Василий — голосовым преобразователем, чтобы свести с ума мачеху — наследницу бизнеса отца.

— В роддоме мне снова крупно повезло. Ну, наверное, вы все про роддом знаете, раз до меня добрались…

Василий Зайцев опустил голову. Пауза.

— Вы Еве дали сразу несколько телефонов детективных агентств, — заметил полковник Гущин спокойно. — Поясните нам.

— Когда я ее вознамерился убить, я стал готовиться. Решил, что мне потребуются паленые номера, и купил несколько таких по интернету. Я три продиктовал Еве — по какому бы она ни позвонила, она попала бы на детектива по имени Андрей Григорьевич, то есть на меня. — Василий Зайцев впервые за весь разговор тоже криво усмехнулся, словно вспоминая. — Как в шпионском романе. Меня даже заводило это. Такой драйв… И главное — я в стороне от всего. И убивать ее мне не надо. Только раздуть ее психоз как пожар… Короче, она меня сама наняла на свою голову. Я в роддоме получил адрес бывшей заведующей Анны Лаврентьевой, и мне сообщили, что та алкоголичка. Новая удача! И я решил — попробую и ее использовать. С алкашами всегда ведь можно договорится за бутылку, но… Она оказалась не такой, как я ее себе представлял.

— Анна Лаврентьева? — спросил Клавдий Мамонтов. — Какой же она оказалась?

— Хитрой, жадной тварью. Я не сразу под видом детектива начал скармливать Еве информацию. Я решил повременить и сначала встретиться с Лаврентьевой. Приехал к ее дому на машине. Купил для нее бутылку хорошего виски. Хотел было подняться к ней в квартиру, позвонить, раздумывал, как мне ее уговорить на контакт, как вдруг… Гляжу — плетется с сумками, а в одной бутылки с пивом, снег загребает ногами, идет, шатается баба в пуховике… Я сразу решил — на ловца и зверь. И точно — это оказалась Анна. Пьяная вдрызг… Я к ней подошел и — что значит пьяница, как-то быстро мы договорились. Я ей: у меня к вам разговор серьезный. Заработать не хотите? А она: интим, что ли, мне предлагаешь, щенок? И заржала противно… Я смотрел на нее — все же она бывший врач-акушер и роддомом заведовала, пусть и деревенским… Но чтобы так деградировать, опуститься… Мы сели в машину мою, и я ей отдал виски, что привез. Она жадно хлебала из горла. Похвалила: щедрый ты. Я в ответ напомнил ей про роженицу, перенесшую клиническую смерть, которую врачи спасли. И она, несмотря на опьянение, все вспомнила. Мол, такое век не забудешь, хотя лично она и не присутствовала при родах. Я сказал, что та роженица — моя мачеха и что я хочу ее сильно напугать, отомстить ей за развод родителей. Что я хорошо заплачу, если Анна поможет мне пугать ее, лишать покоя. Что, мол, такова моя месть. Не говорить же ей насчет завещания и фабрики, правда? Анна выслушала и сразу мне выложила про сынка своего — мол, он меня тоже ненавидит, так что отлично понимаю тебя, дружок… Спит и видит, как меня со свету сжить, убить хочет за квартиру, потому что женился на сущей проститутке… Сказала, что над моим предложением помозгует — ей, мол, надо посоветоваться с сестрицей, потому что ее помощь понадобится, чтобы сделать все в лучшем виде. И чтобы я ей перезвонил через пару дней. И я тогда уже понял — одной дармовой выпивкой мне помощь Анны Лаврентьевой не обойдется, надо будет ей деньги платить, и немалые.

Макар слушал — видимо, взяв тайм-аут, Анна прикидывала, сколько содрать с Зайцева и как подключить к делу сестру. Возможно, ей тогда уже пришла в голову идея насчет покойной акушерки Малявиной, чтобы не самой светиться, а использовать ее личину. И, наверное, на следующий день между сестрами и произошел столь знаковый разговор про «коридор затмений» для роженицы, пережившей клиническую смерть.

— Я перезвонил с паленого номера в целях безопасности. А позже мы чатились в Signal, я им обеим его порекомендовал.

— Поэтому ты забирал мобильные с мест убийств? — спросил полковник Гущин.

Василий Зайцев равнодушно кивнул. И продолжил:

— Анна потребовала двести тысяч для себя и двести тысяч для сестры Жени, которая, по ее уверениям, сделает все сама в лучшем виде: мол, твою мачеху упекут в дурдом и запрут, так мы ее обработаем на пару. Я согласился им заплатить. И Анна сразу мне: заезжай за мной, вместе махнем домой к сестре, чтобы все уже детально обсудить.

— И вы отправились на озеро Старичное? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Сестра Женя оказалась нашей недальней соседкой. Что-то типа экстрасенса — она так на хлеб зарабатывала. У нее в тот момент находился клиент — безумный алкаш… У него начался припадок. Пришлось ему даже первую медицинскую помощь оказать. Женя, правда, мне сказала: он и не вспомнит ни фига на следующий день и тебя никогда не узнает… Но в тот момент это меня не сильно волновало. Я же тогда не собирался никого убивать.

Пауза.

— Пугать Еву от имени акушерки Малявиной, в роли которой выступит Евгения, предложила Анна Лаврентьева? — уточнил Гущин.

— Она. Перед тем, как я им заплатил по двести тысяч. Я им сказал, что Ева свихнулась на том, что Адам не ее сын, и весь ее бред изложил. А они подумали, пошептались и мне свой план выдали. И я счел его гениальным. Если бы Еву даже стали спрашивать — кто ей рассказывает про Адьку потусторонние выдумки, она бы сослалась на Малявину. На покойницу! Разве это не лишнее доказательство ее полного безумия? Сестры деньги мои отрабатывали сначала очень усердно — Ева по полной у них слетела с катушек… Папа все это видел… но он еще колебался. Думал, может, она успокоится, психоз пройдет. Потом девочка маленькая пропала здесь, в Бронницах, затем ее нашли, несчастный случай с ней произошел, но мы и ее приплели — Женя под видом акушерки Малявиной в разговоре с Евой это сделала. Новый гениальный ход с ее стороны. У Евы моментально зародилась новая идея фикс — мол, что Адька не просто подменыш, а что он крадет и убивает детей себе в жертву, что у него логово на островах. Тут уже и папа не выдержал — он начал ее уговаривать, просил ее образумиться. Я за ними наблюдал, думал: еще немного, еще совсем чуть нам осталось — и все можно будет прекратить, послать подальше сестриц. Потому что психическое состояние Евы уже необратимо. И все это понимают — никакое наследство и бизнес ей уже не светит. Но вдруг мое везение… редкое везение оставило меня.

Василий Зайцев поник.

— Сестрицы, видно, почуяли, что я их скоро пошлю. Женя заявила, что за каждый звонок Евы, за каждый их «сеанс ужаса» я ей должен по пятьдесят тысяч. И ей дважды заплатил. И еще пятьдесят отдал Анне. Это помимо того транша по двести тысяч каждой. Я почти все выгреб со своей карточки, что накопил и что отец мне давал на жизнь… А они требовали денег. Анне на бухло нужно было постоянно. Она присосалась ко мне пиявкой — давай плати, не то мачеха нам против твоего вдвое заплатит, если явимся к ней и все ей выложим. Что, мол, ты нас заставляешь ее пугать. Насчет Евы я не особо беспокоился, а вот насчет отца, если бы все выплыло… Он бы мне такого поступка не простил. Он бы завещание в мою пользу точно не составил — отдал бы фабрику государству. Анна же все наглела.

— И ты решил ее убить? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Я и хотел, и боялся. А затем подумал — меня ведь с убийством никак не свяжут. Даже ее сестрица на меня не подумает. У Анны давний конфликт с сыном из-за квартиры, и он в самом разгаре. Она мне каждый раз на сына жаловалась. Все решат, что это он ее пришил. Когда она мне чатила и потребовала очередные пятьдесят тысяч, я согласился ей заплатить — мол, привезу деньги налом. Я всегда ведь наличными ей платил. А она мне: давай скорее, а то мне сын телефон обрывает. Скоро заявятся. И я решил — мой шанс.

— Какое орудие убийства вы взяли с собой? — спросил полковник Гущин.

— Стоппер для двери в виде пергаментного свитка, — ответил Василий. — Он как маленькая палица, удобный в руке и увесистый, литой из металла. Партнеры-финны такие нам поставляли на фабрику — как комплимент для клиентов. Стильная штука и для дома, и для офиса. И для пробитой башки. Анна меня впустила — пьяная, расторможенная: «Голодный? У меня лапша на плите кипит», — а сама еле на ногах держится. Я прошел за ней на кухню по коридору…

Когда она повернулась спиной, я ее ударил по голове что есть сил. Она упала. Я думал — она сдохла сразу. Но…

Василий закрыл лицо руками.

Они ждали.

— Она не умерла. Застонала. Ногами стала сучить. И я… схватил кухонный нож. Не знал, куда ее бить, чтобы наверняка, — в сердце слева, но где оно точно… Я встал коленями на нее и ударил в горло. Странное было чувство, когда нож пробил ей шею и вонзился в пол… Ужас и… будто я освободился сразу от чего-то, что не давало мне покоя.

— А кастрюлю с лапшой зачем вы сбросили на труп? — продолжал методично допрашивать полковник Гущин.

— Ну, она же мне сказала — сын вот-вот должен прийти. Я хотел, чтобы тело ее остыло как можно позже — лапша-то горячая. Чтобы решили, что она умерла, когда сын находился с ней.

«Дилетантское объяснение… из ряда фантастики. — Макар созерцал парня. — А мы решили, что так хитрый убийца пытался скрыть свою ДНК…»

— Как вы были одеты, когда явились к Анне Лаврентьевой? — задал новый вопрос Гущин.

— Оделся во все старое — куртка хаки, джинсы и бейсболка черная. Я все сразу выбросил, на свалку ездил. А стоппер был такой удобный, я его отмыл от крови. И оставил себе. Вы его нашли у нас дома?

Полковник Гущин не ответил: стоппер в виде «свитка» значился в списке вещей, которые эксперты лишь «зафиксировали» в доме Зайцевых, однако не изъяли. На стоппер никто не обратил внимания.

— И он тебе еще пригодился. — Клавдий Мамонтов кивнул. — Что было дальше?

— Мое фатальное невезение продолжилось. Вы к нам явились вдруг. — Зайцев обвел их тусклым взглядом. — Ирония судьбы. Нет, такой я от нее удар получил, почти нокаут! Я все сделал, чтобы остаться вне поля зрения полиции, приложил столько усилий! А он… Адька привел полицию по собственной детской глупости прямо в наш дом. Я испытал шок, когда вы приехали. Не знал, что думать, куда бежать. Потом оказалось, вы явились из-за Адькиных проделок на озере… Но все равно я испытал потрясение. Если бы не ваш внезапный приезд, я бы не тронул Женю. Она мне чатила — она была в ужасе, писала, что ее племянник убил Анну из-за квартиры, его арестовали и теперь посадят. И что она не может больше заниматься моими делами, потому как у нее своих по горло теперь — и похороны сестры, и надо племяннику искать адвоката. Она сильно психовала.

«Потому что думала в тот момент о трупе убитого ею любовника Маркиза, закопанного на участке», — решил Макар.

— Она потребовала закончить наши дела, заплатить ей заработанное, окончательно рассчитаться. А я вспоминал вас, как вы, полиция, нагло вели себя с нами в нашем же доме. Я испытал панический ужас оттого, что вы уже обратили на нас внимание, зацепили нашу семью крючком и, возможно, станете интересоваться всем и дальше. И раскручивать, раскручивать… А Женя такой опасный свидетель. Пусть она сейчас обвиняет племянника, но кто ей помешает связать убийство со мной и нашими общими делами впоследствии? Она же умная прожженная баба… И она продолжит меня шантажировать, не отпустит уже никогда… Или донесет вам. Короче, погубит меня.

— И вы решили устранить и ее? — подытожил Гущин.

— Из страха за свое будущее. Идя к ней, я забрал с собой и стоппер, и ножик. Я убил ее в саду. Это далось мне легче, чем убийство Анны.

ПАУЗА.

Они ждали, что он сделает напоследок — в день смерти своего отца и в момент истины — чистосердечное признание.

— Ева утратила остатки разума, отец изменил завещание в мою пользу. — Василий Зайцев словно перечислял, откладывал костяшки на каких-то невидимых своих собственных счетах. — Я не убил Еву, хотя сначала планировал. И добился своего — фабрика отныне моя. Но Ева едва не прикончила Адьку… А я, честное слово, никогда не хотел его смерти. Скончался от рака мой отец. Я, сам того не желая, убил пьяницу и мошенницу, выдававшую себя за покойную акушерку. Первую из-за того, что она меня начала шантажировать, из-за того, что мне с ней перестало везти. А ее сестру я убил… из-за вас.

— Из-за нас? Из-за того, что мы явились тогда к вам домой и ты струсил? — Клавдий Мамонтов жестко усмехнулся. В отличие от Макара он, казалось, не испытывал к парню ни малейшей жалости — несмотря ни на какие обстоятельства. — Ну, ты большой оригинал, Вася.

Глава 47

Five O’Clock

Пролетело десять дней.

Клавдия Мамонтова выписали из госпиталя, и он перебрался к Макару. На профессорскую дачу родителей, где он жил всесезонно, работая в Бронницком отделе полиции, переехали его родители — лето вступало в свои права. Июнь…

В первые же свободные выходные явился и полковник Гущин, известив, что он останется до среды, использует накопившиеся отгулы, и они с гувернанткой Верой Павловной непременно порыбачат.

В пять часов под липами в парке на цветущей лужайке у Макара накрывали вечерний чай на английский манер. Забинтованный Клавдий Мамонтов сидел в плетеном садовом кресле и размышлял, что мир, столь изменившийся на их глазах, отделен от дома на озере невидимой границей. Здесь у Макара все было как прежде. Английский сервиз, расписанный цветами и бабочками, душистый чай, творожное печенье и шоколадный торт, в которые горничная Маша щедро вложила свое кулинарное искусство пополам с затаенной поздней любовью.

— Ты сейчас на больничном, затем тебе положен отпуск — глядишь, и лето прошло. А дальше решишь с холодной головой, не с кондачка, увольняться или нет, — полковник Гущин как ребенка уговаривал Мамонтова. Ему не хотелось, чтобы Клавдий покинул полицию. — Времени на раздумья у тебя достаточно.

Клавдий Мамонтов не желал его огорчать, но он уже все для себя давно решил.

— Через неделю начнешь осторожно разрабатывать плечо, руку, — вещал Макар бодро. — Сначала лечебная гимнастика. Наймем тебе тренера онлайн. Затем будем потихоньку играть в бадминтон, Клава, как в детстве. И Августа с тобой сразится — она ни одного воланчика не пропускает, шустрая! Ну а после перейдешь к своей силовой тренировке и гребле. Еще в боксе с тобой в спортзале кулаками постучим.

Клавдий Мамонтов усмехался — вся фишка заключалась в том, что здесь, в доме на озере, ему уже раньше ломали левую руку, и весьма жестоко. Он вспоминал свой поединок с Циклопом в спортзале-пристройке и его самого… Надо же, какой кульбит сделала жизнь — теперь он собирался занять в семье Макара место, принадлежавшее прежде Циклопу — Дроздову. Стать, как и он, хранителем членов семьи и «родового гнезда»…

Горничная Маша разлила всем чай по чашкам. Румянец полыхал на ее лице. Тучное тело колыхалось под форменным платьем горничной. Она поглядывала на Клавдия украдкой.

А вот Лидочка была тихой-тихой. После страшных событий на острове, разыгравшихся на ее глазах, она все еще не оправилась. Гувернантка Вера Павловна настаивала, что ее необходимо показать детскому психологу. Но Макар психологов не любил — его самого сколько лечили «мозгоправы» и в Лондоне, и в Москве от алкоголизма и депрессий. И неудачно.

— Мы своими силами справимся. Дочке нужно время, — отвечал он гувернантке. — С Августой ведь было то же самое. А теперь она в порядке.

— Все о’кей? — тихонько спросил Клавдий Мамонтов у Лидочки, сидевшей рядом с ним за столом, болтавшей ногой и вяло ковырявшей чайной ложечкой кусок шоколадного торта.

— Не все. — Она глянула на него — глазки голубые и грустные, указала на его плечо: — Тебе болит?

— Иногда. Но не сильно. — Он не врал ей. Дети Макара не воспринимают ни лжи, ни лукавства взрослых. — Скоро пройдет, ты за меня не волнуйся. И не скучай о нем.

Четырехлетняя Лидочка вздохнула.

— А я скучать.

— Он еще вернется. Ему надо сейчас разобраться с собой, понимаешь?

Клавдий разговаривал с девочкой как со взрослой. Они оба знали, кого имеют в виду, не называя по имени. Знал и Макар, слушавший их беседу.

Адама не отправили в детский дом после смерти отчима и ареста сводного брата. Еву перевели в закрытую больницу на время следствия, будущих долгих психиатрических экспертиз и суда. Однако, пока ее не лишили родительских прав, Макар спешно нанял адвоката и за неделю с его помощью решил вопрос с органами соцзащиты — он оплатил Адаму учебу в элитной гимназии-пансионе в Одинцово. Гимназия работала по принципу английских частных школ — учеба с проживанием. Ученики могли находиться в пансионе на полном обеспечении даже летом во время школьных каникул, и Макар этим воспользовался — с согласия Адама он поместил его туда. За лето парню предстояло наверстать учебный курс и сдать экзамены, пропущенные им «по семейным обстоятельствам».

— На его обучение Зайцев-старший выделил в своем завещании достаточно денег, как оказалось, — сообщил Макар полковнику Гущину и Клавдию. — Но они еще пригодятся ему. А гимназию-пансион оплачу я. Мальчишка ведь в будущем собрался стать моим зятем. — Макар усмехнулся. — Должен я ради Лидочки позаботиться о его образовании или нет?

— Считайте, что Лидочка у нас пристроена, — резюмировала гувернантка Вера Павловна в своей обычной бесстрастной манере — не поймешь, шутит она или говорит всерьез. — Весьма харизматичный подросток. Дерзкий, обаятельный и противоречивый. С такой трудной судьбой.

Макар вспомнил, как Адам бросился к брату Василию с ножом и… не убил его. А тот отшвырнул врученный ему нож и… тоже пощадил его…

А еще именно Василий разбудил отца, увидев опустошенный Евой сейф, и кричал на берегу: «Дай мне карабин!» Он и тогда пытался спасти Адама от Евы изо всех сил.

Но при этом он сделал все, чтобы Ева, обезумев, люто возненавидела сына…

И убил собственноручно с крайней жестокостью двух человек.

Синяки на груди Анны Лаврентьевой, когда он, глядя прямо ей в глаза, прижал ее коленями к полу и всадил нож по самую рукоятку…

И забитый грязью рот Евгении. Он хладнокровно наблюдал за ее страшной агонией, когда она грызла землю, истекая кровью…

В каком «коридоре затмений» находился он сам — этот двадцатипятилетний парень? Убийца?

Выбрался ли он из него или обречен существовать в нем до скончания дней? Как Минотавр в Лабиринте?

Мысли Макара прервал Сашхен, восседавший у него на коленках. Он тянулся к полковнику Гущину — желал перекочевать к нему «на ручки».

Полковник Гущин, сразу растаяв, словно кусок сахара в чашке чая, забрал его у отца и поцеловал в лобик.

— Вы любите детей, полковник, — произнесла старая гувернантка Вера Павловна. И круглые очки ее сверкнули — в них отразилось закатное летнее солнце.

— Никогда прежде за собой не замечал. Но в вашем доме все иначе. Старею, наверное. — Полковник Гущин безропотно отдал Сашхену свои модные темные очки-авиаторы, достав их из нагрудного кармана рубашки. Потому что Сашхен желал их получить, чтобы тут же отломить дужку.

На дальнем конце стола, отодвинув от себя и чашку, и двухъярусную этажерку с пирожными, прилежно и безмолвно трудилась Августа. Листы ватмана, россыпь фломастеров…

— Она снова что-то рисует, — шепнул Клавдий Мамонтов Макару. — И хочется глянуть, и… аж мурашки у меня по коже.

— Она сама нам покажет, когда закончит рисунок, — ответил Макар. — А ты становишься мистиком, Клава. Кто бы мог подумать, глядя на тебя?

Над Бельским озером кружили белые чайки, прилетевшие издалека — со Староказарменской свалки.

На заросшем камышами и кустарником острове на пепелище муравьи облепили обугленные «кости» скелета. Полиция не стала их забирать, поскольку еще на месте происшествия выяснилось, что скелет не настоящий, а пластиковый. Но муравьи ползали по ребрам и берцовым костям, воспринимая «наглядное пособие» как падаль, труп…

«Коридор затмений» не имеет границ…

Одно неверное движение — разума, души, чувств, желаний, поступков — и вы внутри…

Примечания

1

Подробно об этом рассказано в романе Т. Степановой «Перекресток трех дорог».

2

Принц лягушка (англ.).

3

Подробно об этом рассказано в романе Т. Степановой «Циклоп и нимфа».

4

Мой дорогой полковник Теодор! (англ.).

5

Принц озера, Принц воды (англ.).

6

Принц Жаба (англ.).

7

Жаба… лягушка (англ.).

8

Гримуар — учебник магии, как правило, включающий инструкции о том, как выполнять магические заклинания и создавать магические предметы: талисманы, амулеты.

9

Подробно об этом рассказано в романе Т. Степановой «Циклоп и нимфа».

10

Скучаю по тебе, малыш! (англ.)

11

Я клянусь, мой принц Жаба! (англ.)

12

Очень, очень хорошо (англ.).

13

Смотри! (англ.)

Content

Татьяна Степанова
Коридор затмений

Глава 1 Покушение

Глава 2 Лаврентьева

Глава 3 Тот, кто обнаружил труп

Глава 4 Жена и соседи

Глава 5 Два мандалорца и карапузы

Глава 6 Синяки

Глава 7 Дикость

Глава 8 Шрамы

Глава 9 Белая горячка и ДНК

Глава 10 Принц воды

Глава 11 Тайный друг

Глава 12 Дом с медной крышей

Глава 13 Адам и Ева

Глава 14 Коридор

Глава 15 Яма

Глава 16 Грязь

Глава 17 Грядка

Глава 18 Незнакомец

Глава 19 Пограничье

Глава 20 Гимназия

Глава 21 Оперативный конвейер

Глава 22 Синдром Капгра

Глава 23 Фабрика мебели

Глава 24 «лесное»

Глава 25 А в лодке…

Глава 26 Маркиз и садист

Глава 27 Торфяное болото

Глава 28 Допрос

Глава 29 Зазноба

Глава 30 Любовник

Глава 31 Погребальный костер

Глава 32 Секта

Глава 33 Оргия

Глава 34 Роды

Глава 35 Малявина

Глава 36 Зухра

Глава 37 Заведующая

Глава 38 Бейсболка

Глава 39 Мотив?

Глава 40 Остров

Глава 41 Жажда убийства

Глава 42 После стрельбы

Глава 43 Коридор затмений

Глава 44 Сумерки

Глава 45 Взгляд из подвала

Глава 46 Выбор

Глава 47 Five O’Clock

Примечания