Меган Ченс

Великолепные руины

Megan Chance

A SPLENDID RUIN

Серия «Голоса времени»

Публикуется с разрешения Amazon Publishing, www.apub.com, при содействии Литературного агентства «Синопсис»

Перевод с английского Ирины Павловой

© Павлова И., перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Часть первая

Тайны

Сан-Франциско, июль 1904 года

Глава первая

Когда я приехала к своей тете Флоренс и ее мужу, Джонатану Салливану, в их имение в Ноб-Хилле, оставалось еще больше года до его превращения в рассыпавшиеся и тлеющие руины. А я все еще была достаточно наивной для того, чтобы поверить в искренность гостеприимства, с которым меня там встретили.

За два месяца до этого умерла моя матушка, оставив меня одинокой, удрученной и потерявшейся. Мне казалось, будто я понимала, что могу доверять лишь себе. Однако я недооценила пагубную силу изумления, охватившего меня при виде трехэтажного особняка из белого камня, окон, искрившихся в лучах солнца, пробивавшегося сквозь завесу тумана, и красочного буйства роз, чей аромат вкупе с запахом лошадей и человеческого пота висел в крайне влажном воздухе. Если бы я только знала, что поджидало меня в этом доме! Если бы догадывалась! Я поступила бы совершенно иначе… Но в тот день я оказалась буквально ослеплена людьми, которые по мраморным ступеням крыльца заносили в крытую галерею с колоннами кресла, ящики, коробки и корзины. Настолько ослеплена, что не смогла разглядеть правду, скрывавшуюся за богатством Салливанов и их трогательным участием в моей судьбе.

Кучер составил мой чемодан на белый щебень подъездной аллеи.

– За ним в скорости придет лакей, – произнес он и, поспешив обратно к лошадям, добавил: – А вас дожидается тетя.

– Да? – растерянно нахмурилась я, но кучер уже взобрался на облучок и направил лошадей к конюшне, оставив меня топтаться в замешательстве посреди суеты.

О том, что ее родственники такие богатые, мама не рассказывала мне никогда. Ни разу за все годы наших мытарств и страданий. Впрочем, и о наличии у нее сестры она тоже не говорила. Меня это не должно было удивить – мама хранила много секретов. И все-таки… Почему она мне ничего об этом не сказала? Может быть, мама и сама не знала о богатстве своей сестры? Мне подумалось, что, скорее всего, так оно и было.

Таких домов, как у Салливанов, я не видела во всем Сан-Франциско. Да и подобных тем, что с ним соседствовали, тоже. Кучер назвал этот район Ноб-Хиллом, и в нем находились одни особняки – в готическом стиле и в стиле боз-ар, с башенками и верандами. И со всеми мыслимыми элементами декора, которые можно купить за деньги. А за стенами любого из них, вероятно, находилось больше комнат, чем в совокупности на всей моей улице в Бруклине.

В свои двадцать три года я мечтала о таком доме, рисуя в воображении его интерьеры и представляя себя на их фоне. Но мне и в голову ничего подобного не пришло, когда я получила письмо от женщины, которая представилась моей тетей Флоренс, выразила мне соболезнование в связи с кончиной матушки и пригласила пожить в ее семье в Сан-Франциско. «Мне невыносимо думать о том, что дочь Шарлотты осталась одна-одинешенька в этом ужасном городе. Пожалуйста! Ты должна к нам приехать!» – писала она.

В конверт был вложен билет на поезд – словно тетя не сомневалась, что я соглашусь. А я и согласилась. Мне нечего было терять, кроме работы продавщицей всяческих безделушек в «Салоне для дам» мистера Бёрда и пансиона со стойким запахом талька и баранины, в котором я делила с мамой убогую комнатенку, снимать которую самой мне было не по средствам. До вынужденного поиска другого жилья мне оставались считаные дни, а сердце разъедал страх перед неопределенным будущим.

В поезде до Сан-Франциско я предполагала различные варианты: другой пансион, в лучшем случае – квартиру, а в самых дерзновенных и изысканных сценариях – маленький домик или городской особнячок. Действительность превзошла мои самые смелые ожидания.

Ощущая себя крайне неловко и еще больше нервничая от этого, я проскользнула мимо людей, сновавших вокруг меня, и колонн, украшенных резными купидонами с гербами в руках. И замерла перед открытой дверью.

– Прошу прощения, мисс… – оттеснил меня в сторону рослый парень с корзиной белых роз.

Их аромат едва не одурманил меня, пока я следовала за этим детиной в холл. Невероятно! Потолок этого просторного помещения, находившийся на высоте обычного двухэтажного дома, венчал купольный свод, расписанный ангелами. Ромбовидные изразцы, пестревшие зеленым, коричневым, розовым и белым, сплетались в причудливые узоры на полу. И по нему тоже суетливо сновали служанки и лакеи, перетаскивавшие коробки.

Слева от меня высилось огромное зеркало в золоченой раме. Рядом стояли банкетка, обтянутая бархатом, и столик из мрамора и золота. А на нем среди множества ваз и подносов притаился на ножках в форме когтистых звериных лап серебряный телефон филигранной работы. Я никогда прежде не видела столь утонченно декорированного аппарата. И даже не предполагала, что такие вещи существуют. Неожиданно телефон ожил, возвестив о своем возвращении к жизни хриплым, но громким трезвоном. И я, вздрогнув от неожиданности, подпрыгнула.

В холл вбежал изможденный китаец в строгом костюме. Подлетев к телефону, он снял трубку с деревянной ручкой и пролаял в нее:

– Резиденция Салливанов!

Меня это удивило. В моем старом районе китайцев не было. И я меньше всего ожидала увидать одного из них в тетином доме. Да еще отвечающим на телефонный звонок! Прислугой в Бруклине работали в основном ирландцы. И мне не доводилось слышать, чтобы у кого-то был дворецким китаец. Я непроизвольно попятилась назад; китаец заметил меня и жестом призвал обождать.

– Нет-нет, – снова гавкнул он в телефонную трубку. – Заказ был на десять, а не на четыре. – Закончив короткий разговор, китаец опустил трубку на серебряные рычаги и обратился ко мне: – Вы – мисс Кимбл?

Я согласно кивнула в ответ, а про себя снова сильно удивилась – его расторопности и полномочиям.

– Семья вас ждет. Сюда, пожалуйста, мисс, – пригласил китаец и развернулся так резко, что косичка, свисавшая между его лопаток, подскочила.

Он провел меня мимо резной лестницы по коридору, который через каждые несколько футов расходился в разных направлениях. Переступив наконец порог какой-то открытой двери, китаец провозгласил:

– Мисс Кимбл прибыла.

– Чудесно! – с энтузиазмом откликнулся кто-то мужским голосом.

Я вошла в гостиную, поражавшую пышностью убранства. Навстречу мне поднялся высокий стройный мужчина в безукоризненно пошитом костюме. Его коротко остриженная бородка отливала оттенком червонного золота. Как и уложенные с помощью масла волосы. Все в его облике было продумано и подогнано. Настолько тщательно, что я бы нашла этого человека пугающим, если бы не теплота в его светлых глазах навыкате и распростертые в приветствии руки.

– Мисс Кимбл, я – Джонатан Салливан, ваш дядя Джонни. Как мы рады, что вы наконец-то у нас! – очень убедительно заверил он и сжал мои руки с улыбкой, окончательно успокоившей мои нервы. – Мы с огорчением узнали о кончине вашей матери. Конечно, вам ее никто не заменит, но смею надеяться, что мы хоть как-то скрасим вашу жизнь в ее отсутствие.

– Я вам очень благодарна, дядя, за то, что вы послали за мной. Вы можете звать меня просто Мэй. Я буду этому только рада.

– Мэй, ты наверняка захочешь познакомиться со своей кузиной.

Отступив назад, дядя указал на девушку, сидевшую на фоне тисненных золотом обоев среди резных деревянных скульптур и других роскошных безделушек, загромождавших все свободные поверхности.

Как только я ее увидела, я ни на что другое уже смотреть не могла.

– Я – Голди, – представилась кузина и встала с такой грацией, которой я искренне позавидовала. А еще больше меня поразили ее царственная осанка и манера держать голову. Я поняла, что буквально заворожена – нет, околдована! – своей двоюродной сестрой. А ее улыбка заставила меня позабыть о том, что еще совсем недавно мне было до слез одиноко.

Я никогда прежде не встречала человека, которому имя подходило бы настолько идеально, как моей кузине. К чаю она надела очень интересное платье голубого цвета, в тон глазам, и такого фасона, который выгодно подчеркивал ее модную фигуру «песочные часы». Светлые волосы были искусно уложены в стиле мадам Помпадур, который советовали модницам все свежие журналы. А электрический свет, отражавшийся от обоев, окружал ее ореолом, придавая сходство с расписными и фарфоровыми ангелами, которыми изобиловал декор дома.

– О! Вы только посмотрите! – воскликнул дядя Джонни. – Вы так похожи! Так замечательно подходите друг другу! Не сомневаюсь, что вы быстро подружитесь.

Голди заключила меня в объятия с жасминовым ароматом:

– Как хорошо, что мы тебя нашли! Ты кажешься такой родной, что я узнала бы тебя и на улице.

Это было явное преувеличение. Но прозвучало оно по-доброму. И мне было в удовольствие его услышать.

А вот дядя невзначай подранил мое самолюбие. Голди была моей ровесницей или чуть младше. Но этим наше сходство исчерпывалось. Кузина больше походила на мою матушку, нежели на меня. Мама тоже была красавицей, а я частенько впадала в отчаяние, рассматривая свои обыкновенные карие глаза, непримечательные волосы и болезненно-желтоватую кожу. И теперь – рядом с Голди – я лишь сильнее ощутила свою заурядность и не поверила голосу рассудка, попытавшегося вразумить меня тем, что бессонные ночи не могли не отразиться на лице, а поездка вымотала меня и припорошила дорожной пылью.

Я поискала глазами женщину, ради встречи с которой преодолела три тысячи миль:

– А где тетя Флоренс?

Дядя и кузина переглянулись.

– Ей очень хотелось здесь быть и поприветствовать тебя, но боюсь, что…

– У нее разболелась голова, – договорила за отца Голди.

– О! – постаралась я не выдать разочарования.

У меня было столько вопросов к этой тете, с которой я никогда не встречалась! Секреты моей матушки, тайны ее жизни и моей жизни… «Что ж, – утешила себя я. – Я только что приехала. У меня впереди еще масса времени, чтобы все узнать».

В тот день я свято верила в это …

В порыве воодушевления Голди схватила мою руку:

– Тебе, должно быть, не терпится переодеться! Эти поезда такие жуткие, правда? В них невозможно путешествовать в чем-то приличном…

Тем утром я, желая впечатлить своих новообретенных родственников, оделась в лучшее, что у меня было. Нет! Голди не могла увидеть заштопанную дырку на моей блузке – она находилась на спине, под жакетом, который мы с мамой сшили к моей коричневой юбке. Но мне внезапно показалось, что ее видно всем.

Не успела я прочувствовать свое унижение, как кузина продолжила:

– Мы так чудесно повеселимся! Я просто сгораю от нетерпения представить тебя всем.

– Всем?

– Да, все невероятно воодушевлены предстоящим знакомством с тобой! Обсуждают твой приезд целыми днями! Тебя даже упомянули в колонке «Прибывшие» в «Вестнике новостей»!

Дядя Джонни скривил лицо в гримасе.

– Это говорит лишь о том, что мы – люди известные и находимся в центре внимания, – дерзко парировала отцу Голди. – И именно поэтому к нам приезжает миссис Хоффман.

– Ты смущаешь кузину, моя дорогая, – ласково подметил дядя Джонни, а затем обратился ко мне: – Надеюсь, Мэй, тебя не слишком утомило путешествие. Голди утверждала, что ты будешь уставшей.

– Когда заходит речь о званом ужине, усталость девушкам не помеха, – уверенно заявила Голди.

– О званом ужине? – переспросила я.

– Да, в твою честь, – пояснил дядя. Надеюсь, ты ничего не имеешь против. Мы решили, что это лучший способ оказать тебе достойную встречу и познакомить с нашими друзьями.

– А как ты думаешь – с чего столько слуг путаются под ногами? – фыркнула Голди. – Я заказала пятьдесят дюжин роз и достаточно свечей, чтобы осветить ими всю улицу! – Дядя Джонни поморщился. – Ой, да ладно тебе, папа! Все получится очень красиво. А какой божественный аромат будет от роз! Разве встреча моей давно потерявшейся кузины того не стоит? Мэй, с тобой все в порядке? О, пожалуйста, только не говори мне, что ты слишком устала!

– Наверное, она слегка ошеломлена, моя дорогая, – предположил дядя Джонни, бросив на меня понимающий взгляд.

Слегка? Да это мягко сказано! «Никогда не подавай им повода думать, будто ты не из их круга», – частенько повторяла мне матушка. Подразумевая под «ними» светское общество, к жизни в котором она меня готовила. Правда, я совершенно не ожидала, что мне когда-либо понадобятся мамины уроки. В Бруклине я была простой продавщицей. Уверенной, что в лучшем случае матушкино воспитание поможет мне получить работу в одном из крупных универсальных магазинов, где мои идеальные манеры могли подтолкнуть покупательницу к приобретению более дорогой брошки.

Я быстро взяла себя в руки и улыбнулась:

– Я в полном восторге! Вы такие замечательные! И так добры ко мне!

– Другого и быть не может. Ты же наша семья! Голди, дорогая, почему бы тебе не показать Мэй ее комнату, дорогая? Ты часом не голодна, Мэй? Я велю подать наверх чай.

– Перед званым ужином, папа? Ни одна девушка не захочет чая перед танцами, – очень убежденно заверила Голди и увлекла меня из гостиной в просторный холл, бурливший кипучей деятельностью. Ловко лавируя между слугами, повела наверх по лестнице, устланной темно-зеленой дорожкой цвета водорослей, затянувших стоячую воду в пруду.

– Сегодня вечером у нас по просьбе папы выступит мистер Сотби. Я так рада! – объявила Голди и многозначительно посмотрела на меня. Она явно не сомневалась в том, что это имя мне известно. Как и в том, что я должна обрадоваться новости не меньше нее. – Думаю, у нас соберутся все важные персоны Сан-Франциско. Я послала приглашение Альфонсу Бандерснитчу. Так что о нашем ужине обязательно напишут в «Вестнике».

– А кто такой Альфонс Бандерснитч?

– Он – автор лучшей в городе колонки светской хроники.

Мы достигли второго этажа, и зеленая дорожка резко оборвалась у ковра с оранжевыми, красными и золотыми оттенками. Светло-голубые потолки украшала замысловатая лепнина, а зеркала в позолоченных рамах обрамляли весь коридор, играя друг с другом отражениями передвигавшихся фигур – бесчисленных Мэй, шедших за бесчисленными Голди. Стол в холле был заставлен фарфоровыми ангелами и золотистыми фавнами, поклонявшимися большому мраморному купидону с арфой.

У одной из дверей Голди остановилась:

– Вот твоя комната. Моя – сразу за купальней. Я сама украсила твою комнату. Надеюсь, тебе понравится. Папа безнадежен. Если бы здесь все зависело только от него, ты бы умерла со скуки. Вокруг были бы одни золотистые полоски.

Только они гораздо больше располагали бы к отдыху, нежели лиловые обои с красными и розовыми розами и синими птицами в гнездах на перевитых зеленых лианах. Напольный ковер тоже усеивали розовые махровые розы. Такого же цвета были и шторы на окне – одни кружевные, другие бархатные. Раздвинутые, они открывали вид на туман, из которого проглядывали крыши зданий и верхушки корабельных мачт. А по количеству вещиц комната не уступала гостиной. Чего в ней только не было! Бутылочки с духами, позолоченные светильники, покрытые эмалью шкатулки, стеклянные вазы, фарфоровые херувимы во всех мыслимых позах. Я могла лишь молча глазеть на столь кичливую роскошь, граничившую с расточительством.

Взяв одного из херувимов, Голди погладила его по позолоченным волосам:

– Ты, я полагаю, не имела возможности выходить в свет из-за болезни мамы? Она долго болела?

Вопрос кузины отвлек меня от размышлений о декорах и вкусах.

– Нет, мама вовсе не болела. И покинула меня внезапно. Ее сердце…

– Да? Но, судя по ее письму, она предвидела свою кончину и готовилась к ней.

Я пришла в еще большее замешательство.

– Она написала тебе письмо?

– Не мне. Маме. А иначе как бы мы тебя нашли? Мама никогда о вас не упоминала.

А почему я ничего об этом не знала? Ни о родне. Ни о письме. Вопросы, терзавшие меня с того самого дня, когда я получила тетино приглашение, вернулись – вместе с уже знакомым приливом раздражения.

– Но почему? Почему они не говорили ничего друг о друге?

– Кто знает? – пожала плечами Голди.

– Ты не спрашивала?

– Нет.

– А моя мама в том письме написала что-нибудь об отце?

– О твоем отце? Нет, ни одного слова, – решительно заверила кузина и отвела взгляд в сторону. – Ладно, я тебя пока оставлю. Приводи себя в порядок.

Это была явная увертка. По опыту общения с матушкой я мгновенно различала желание собеседника сменить тему. Каким бы деликатным он ни был. Хотя… возможно, я повела себя чересчур напористо и показалась Голди излишне дотошной. Но мне так хотелось быстрее все выяснить! Шутка ли! Оказалось, у меня имелась родня! Одна сестра жила в Сан-Франциско, другая – в Нью-Йорке. Когда-то расстояние служило достаточно веским оправданием незнанию. Но теперь расстояние не имело значения. Поезд преодолевал его за несколько дней. Телеграф и вовсе – в мгновение ока. Раз матушка послала письмо, значит, она знала и о том, где проживала ее сестра, и о своем пошатнувшемся здоровье. Но почему она никогда не рассказывала мне о тете?

Как же все-таки много тайн! Тайн длиной в жизнь…

«Я дала твоему отцу обещание, Мэй, – сказала мне однажды матушка. – Какова же будет нам цена, если мы не сможем сдержать свои обещания? Отец не забудет о своем долге передо мной и тобой. Он был хорошим, благородным человеком».

Благородным? По отношению к кому благородным? Уж точно не по отношению к нам. И что за обещание дала ему матушка? Уж не из-за него ли мы влачили столь нищенское существование? Мама отказывалась отвечать на мои расспросы. Единственное, что мне удалось у нее выпытать, – это то, что отец был представителем нью-йоркской элиты, членом Клуба четырехсот под началом миссис Астор и непременно «полюбил бы меня, если бы узнал». Но почему же он не удосужился меня узнать?

Насколько я могла судить, матушка не желала просить отца о помощи, а он не прилагал усилий, чтобы нас разыскать. И я ходила в башмаках с картонными подошвами, которые разъедала зимняя слякоть, и в заношенных почти до дыр пальто, которыми нас снабжали благотворительные общества под руководством ханжей из той же социальной прослойки, что и отец. Но матушка была твердо убеждена: отец обязательно выполнит свою часть договора. Что бы ни случилось. И в этой убежденности она оставалась непоколебимой. Как же она верила в отца! Верила, верила, верила… И не желала слышать о нем ни единого плохого слова. Так что я довольно быстро научилась держать свой скептицизм в узде. Хотя сама считала, что отец обманул мою маму и бросил нас обеих. Я давно устала ждать, когда же он исполнит свое бог весть какое обещание. А слепая вера матушки в очевидно вероломного человека с каждым годом раздражала меня все сильней и сильней.

В двенадцать лет я уговорила матушку забрать меня из школы – чтобы я смогла работать. Но все свободное время мы проводили вместе. Мама обучила меня правилам этикета, французскому, танцам и рисованию акварелью. Я всегда балансировала между двумя жизнями: той, что я ежедневно проживала в Бруклине, и той, которую сулила мне матушка: «Наступит день, и ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты не из этого общества. Тебе уготована лучшая доля».

Но принадлежавший к обществу богачей отец так и не материализовался после кончины моей мамы. Быть может, мамино обещание отцу было как-то связано с тетей Флоренс и Сан-Франциско… Но в таком случае – почему матушка никогда не упоминала о Салливанах? Что она им написала? Когда? И почему молчала о своей болезни? Я же ничего даже не подозревала.

Ответы на все эти вопросы почили в могиле вместе с ней. И я попыталась себя осадить, сказать себе в очередной раз: «Наберись терпения. Наверняка тетя Флоренс все знает. А ты пока радуйся переменам и получай от всего удовольствие». Я очень желала радоваться и наслаждаться. И отбросила неприятное сомнение о чудовищной ошибке. Вечером мне предстояло пойти на мой первый бал. Моя жизнь так резко изменилась к лучшему, что разрушать ее в угоду застарелой неудовлетворенности мне не хотелось.

Бального платья у меня, естественно, не было. Пришлось надеть воскресное. Пошитое из муслима желтовато-коричневого цвета, это скромное, благопристойное платье было мне к лицу. Я это знала, так как часто слышала в нем в церкви комплименты. И все же… когда я его надела, мне показалась, будто меня подняла на смех сама комната. Никаких драгоценностей у меня тоже не водилось. Правда, матушка всегда говорила: не украшения делают истинную леди. И тем не менее… Никогда моя бедность не казалась такой очевидной. Я выглядела церковной мышью в золоченой шкатулке, украшенной самоцветами.

А затем раздался стук в дверь. И прежде чем я успела откликнуться, в комнату влетела Голди с грудой вздымающегося розового шелка в руках.

– Я так и знала! – небрежно бросила она шелк на кровать. – Ник сказала, что твои дорожные сундуки прибудут с задержкой. На эти поезда в наше время действительно нельзя полагаться! В твоем крошечном саквояже бальное платье просто не могло поместиться. Вот я и подумала… Если ты захочешь… почему бы тебе не позаимствовать что-то из моего гардероба? В этом платье меня давно никто не видел.

У меня не было дорожных сундуков. Но я не знала, как сказать об этом Голди. И как объяснить ей, что я жила совсем иной жизнью, а не той, какой она думала. Кроме того, я была как минимум на два дюйма выше кузины, а мое сложение не шло ни в какое сравнение с ее совершенной фигурой. И все-таки… все-таки я была готова носить это платье до скончания своих дней! Из одной лишь благодарности Голди!

– Спасибо тебе, что подумала об этом. Я не хотела никого из вас обременять.

Кузина лишь отмахнулась:

– Я напишу от твоего имени жалобу на железнодорожную станцию.

Послав мне воздушный поцелуй, Голди оставила меня наедине с платьем.

Оно показалось мне невероятно красивым – прекраснее всех нарядов, что у меня когда-либо были. Действительно! У него имелся волшебный корсет – благодаря ему мой бюст стал не хуже, чем у кузины. Но его декольте казалось настолько глубоким и откровенным, что обуявший меня ужас отступил только после того, как я закрыла плечи старым кружевным фишю моей матушки. Фишю был не просто старым, а прямо древним! И обтрепанным по краям, но мне удалось уложить его так, чтобы спрятать рваные кусочки. Платье, конечно, оказалось мне коротковато, но оно выглядело гораздо красивее и элегантнее, чем мой унылый коричневый наряд. Розовый цвет добавлял румянца моим бледным щекам. И, по крайней мере, было видно, что я оделась к балу, а не собиралась идти на проповедь.

Мне пришлось немало повозиться, чтобы привести в порядок волосы (мои мелкие кудряшки даже в лучшие времена плохо поддавались укрощению). Пытаясь уложить их в нечто, хотя бы отдаленно напоминавшую стильную прическу Голди, я постоянно прислушивалась – не прибывают ли гости. Но сколько я ни напрягала слух, так ничего и не услышала. Как будто суетливое оживление, свидетельницей которому я оказалась чуть ранее, полностью сошло на нет. Еще с час я решала, каким из многочисленных парфюмов воспользоваться. И в конце концов выбрала апельсиновый аромат.

Я ужасно проголодалась, сожалела, что кузина отказалась от чая, утешала себя тем, что на балу обязательно будет угощение. И все ждала, когда же кто-нибудь за мной придет. Когда же раздастся стук в дверь и в комнате появится служанка, Голди или дядя. И скажет мне, что званый вечер начался. Встав у окна, я наблюдала, как из сгущавшегося тумана выныривали кареты; нимбы их огней проплывали мимо и растворялись в отдалении во влажной дымке. А за мной так никто и не приходил. Может, для почетных гостей существовали особые правила этикета, неизвестные мне? Может быть, мне следовало спуститься в зал самой? Но когда? В означенный час? Или с некоторым опозданием? На матушкиных уроках мы подобный сценарий не обсуждали.

Открыв дверь, я вышла из спальни и остановилась в коридоре – слишком ярко освещенном теперь. Электрические светильники пылали во всю мощь, однако вокруг царило полное безмолвие. Как странно! Мне надо было сообразить: никакого званого вечера не ожидается, раз не было приезда гостей. На мой стук в дверь Голди никто не ответил. Поколебавшись, я приоткрыла дверь; взгляд скользнул по золоту с белым, а нос защекотал запах жасмина. Но внутри никого не было. Должно быть, кузина уже спустилась вниз! Я заставила всех себя ждать! Наверное гости уже извелись от нетерпения.

Поспешив к лестнице и схватившись за перила, я все продолжала сокрушаться, что всех задерживала. Потом, закрыв глаза, я вдруг вспомнила, как матушка брала меня в гостиной за руку, обучая вальсу. «Это самый величавый танец из всех. Вальсирующая женщина способна очаровать любого, если выполняет все движения правильно», – говорила она с грустной улыбкой на губах и задумчивостью в глазах.

«Помни, кто ты, Мэй!»

Теплота воспоминаний и бальзам часто повторяемых матушкой слов изгнали из меня и волнение, и нерешительность. И я полетела по ступенькам вниз – на бал!

Глава вторая

Действительно припозднившись, я увидела в бальном зале больше людей, чем встречала за всю свою жизнь. Многие кружили вокруг высокой позолоченной статуи обнаженной женщины в центре зала. Из-за обилия народа мне не удалось рассмотреть ее как следует. Между колоннами в дальнем конце зала играл маленький оркестр. Клубы табачного дыма застилали позолоченную лепнину на стенах и парили около подсвечников, окутывая горящие свечи причудливо колеблющейся дымкой. Голди не ошиблась, сказав, что заказанных ею свечей достало бы, чтобы осветить всю улицу. Всполохи от высоких канделябров и золотых подставок искрились в запонках на рукавах мужчин, сверкали на цепочках их часов, окропляли блестками уши, шеи и запястья женщин. Букетами белых роз были заставлены все свободные поверхности; их аромат был очень выраженным, прямо густым.

Эта сцена сотни раз возникала в моем воображении, но реальность оказалась совершенно иной. Я ощутила себя чужой, сторонней наблюдательницей, которой чувствовала себя всякий раз, когда на улице с другими зеваками наблюдала за гостями, съезжавшимися на вечеринки Вандербильтов и Бельмонов, и выкручивала шею, чтобы хоть мельком увидеть чей-то наряд или знаменитое ожерелье. Возможно, я и не принадлежала к этому обществу, как бы ни убеждала меня в обратном матушка. Но восторг от того, что я находилась среди этих людей, была одной из них, заставлял мои пальцы зудеть от неистового желания зафиксировать этот момент, все эти огни, цвета и оттенки, и сохранить их в своей памяти, чтобы потом воспроизвести в том, что мне было по плечу и по карману.

В то же время меня тяготило отвратительное осознание того, что платье мне коротко. Мне казалось – все смотрели на его подол. А матушкин фишю был слишком старомодным. На подносе у проходившего мимо официанта я узнала шампанское. Мне уже доводилось как-то пробовать его. Как-то вечером бутылку этого шипучего напитка принес брат миссис Бёрд, чтобы отметить рождение сына. И мне запомнились обжигающая щекотка его пузырьков во рту, а также моя пошатывающаяся походка по дороге домой и то, как раскованно я флиртовала с соседом, Майклом Килпатриком, пока мама не заметила меня и не скомандовала зайти внутрь и закрыть за собою дверь. Как легко и непринужденно я себя тогда ощущала!

Мне захотелось снова испытать это чувство. Запить шампанским свою понятную неуверенность и внезапно нахлынувшее на меня беспричинное беспокойство. Схватив бокал, я отхлебнула из него с такою беспечностью, какую только смогла на себя напустить. Матушкин совет не забывать о том, что я принадлежу к этому обществу, прозвучал в моих ушах бесполезным напоминанием. И в тот самый момент, когда я осушила бокал и отдала его официанту, рядом со мной возникла Голди.

– Вот она где! Где ты пропадала? Мы тебя обыскались. Ты должна была вместе со мной и папой приветствовать гостей, – отчитала меня кузина. Она говорила легко, но достаточно громко для того, чтобы находившиеся поблизости от нас люди обернулись. В руках Голди держала два бокала с пуншем. Вручив один мне, она повела меня к двери, у которой дядя Джонни встречал гостей. Меня угораздило пропустить прибытие большинства из них.

– Я очень сожалею, – шепнула я на ухо кузине.

– Не думай об этом, – прошептала мне в ответ Голди и повернулась поприветствовать женщину, закутанную в шелка с кружевами и меховой оторочкой.

Вскоре мне стало понятно – тети на приеме не было. Почти все гости спрашивали или упоминали о ней: «Как себя чувствует наша дорогая Флоренс?», «Она пропустила два последних завтрака у нас! Надеемся, ей скоро полегчает».

Значит, тетя Флоренс приболела не сегодня, а за несколько дней до моего приезда. Но удивиться я не успела, поскольку была слишком занята ответами на несмолкаемый хор приветствий и вопросов: «Добро пожаловать в Сан-Франциско!», «Как вы находите наш город?» Пунш – сладкий, быстродействующий и, похоже, незаканчивающийся – облегчил мне задачу. Но к тому моменту, как дядя Джонни предложил нам присоединиться к гостям, я уже нетвердо держалась на ногах и слишком хорошо сознавала, что ничего не ела с поезда.

– Папа, а где миссис Хоффман? – спросила Голди.

– А… ну… – закашлялся дядя Джонни. – Она прислала письмо с извинениями.

– Письмо с извинениями? Когда? – Голос кузины сделался резким.

– Несколько часов назад. Мне очень жаль, моя дорогая. Я знаю, как ты ждала встречи с ней, но… тут уж ничего не поделаешь.

Раздосадованная Голди поджала губы. Ее недовольство не укрылось от меня.

А при взгляде на неловкую улыбку дяди Джонни мне стало очевидно, что ему было неприятно разочаровывать дочь.

– Дорогая, – произнес он умиротворяющим тоном, – почему бы тебе не поводить Мэй по залу? Она же – наш почетный гость.

– Конечно, – схватила меня за руку Голди, бормоча сквозь зубы: – Она прислала письмо с извинениями…. Да, конечно, прислала…

– Может, она себя плохо почувствовала… – допустила я.

– Да она все утро гуляла по магазинам. Я сама видела.

На это я не нашлась что сказать. Я не знала, ни кем была миссис Хоффман, ни почему ее отсутствие на приеме так расстроило кузину. Подцепив еще два бокала с пуншем, Голди жестом указала на статую. Теперь я разглядела, что золотая девушка томно опиралась на жезл, по которому ползали крошечные позолоченные амурчики.

– Разве она может не нравиться? – спросила Голди. – Это французская скульптура. Вакханка. Копия Жерома.

– Она очень красивая…

Как и все в доме Салливанов, статуя казалась слишком гипертрофированной – на этот раз в своей непристойности.

А Голди уже забыла о вакханке.

– Ты нигде не видела мистера Бандерснитча? – тихим голосом поинтересовалась она у меня.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы вспомнить, что мистер Бандерснитч вел колонку светской хроники в «Вестнике».

– Как он выглядит?

– Никто не знает. Он соблюдает анонимность.

– Тогда как бы я поняла, что это он, если бы его увидела?

Голди обвела глазами толпу, словно могла каким-то образом вычислить его присутствие.

– Он должен быть здесь! Просто обязан. Где ему еще быть? Сегодня вечером это главный прием в городе. Даже без миссис Хоффман.

Голди спала с лица, но буквально через миг опять повеселела:

– О, да это Линетт! Слава богу!

Кузина поспешила к молодой женщине, смеявшейся в компании двоих мужчин. Я понимала, что мне надо последовать за ней (ключ к комфортному самоощущению в том, чтобы притворяться, что тебе действительно хорошо). Но мое головокружение вылилось в тошноту, вынести очередное знакомство уже попросту не было возможности. Отставив бокал с пуншем, я взяла у проходившего мимо официанта тост, смазанный чем-то светлым и неаппетитным, и попыталась откусить. Но его запах лишь усилил мою тошноту. И, положив тост на золотой поднос со свечами, я устремилась к выходу в сад, отчаянно нуждаясь в глотке свежего воздуха.

Сад не принес мне облегчения. Не успела я выйти, как тотчас потеряла ориентацию. Слишком много пунша! В саду, как и в бальном зале, горели сотни свечей. Заключенные в стеклянные лампады, они отбрасывали причудливые тени на лабиринт из мраморных статуй и каменных скамеек. Статуй было так много, что я дважды принимала за них парочки, покинувшие дом в поисках уединения. Побоявшись и в третий раз спутать живых людей с изваяниями, я побрела вдоль стены, а через некоторое время наткнулась на застекленную створчатую дверь, открывавшуюся в затемненную комнату. И тогда с облегчением поспешила внутрь, предвкушая вожделенную тишину – слышать какофонию, доносившуюся из бального зала, у меня больше не было сил.

Я очутилась в небольшой гостиной, также изобиловавшей тенями. Свет из сада скользнул по полке над камином, и… на меня сверкнули два глаза. А потом еще пара глаз – маленьких, как у мыши. Я напряглась, но глаза оказались драгоценными камнями. На камине застыл стеклянный зверинец; у одних фигурок глаза пылали рубинами, у других синели сапфирами, у третьих искрились всеми оттенками самоцветов. В комнате пахло пачули. Наверное, это был личный кабинет тети. Или Голди? Нет, в кабинете Голди пахло бы жасмином, как от нее самой. И как пахло в ее комнате.

Не успела эта мысль промелькнуть у меня в голове, как атмосфера в комнате стала гнетущей. Мне захотелось одного: поскорее из нее выйти. Но возвращаться в сад у меня не было никакого желания. Избегая по возможности встречи с тенями, я пересекла странную комнату и открыла дверь, которая, по моему разумению, должна была выходить в залитый светом коридор. В коридор я попала, но в нем царили кромешная темнота и зловещая тишина. Если бы я не знала, что в бальном зале находилось в это время с сотню человек, то решила бы – дом пуст. Я уже была готова побежать – разрывая запыленные паучьи сети, пугаясь эха собственных шагов, как вдруг… Нет, не запустение я ощутила, а нечто более тревожащее. Настолько, что даже не смогла унять дрожь.

В этом коридоре не было ни столов, ни зеркал, ни картин. В нем не имелось вообще никакого декора. А у меня не было ни малейшего представления о том, где я нахожусь. В волнении я вспомнила многочисленные разветвлявшиеся коридоры, которые заметила в доме раньше. Сколько же комнат насчитывалось в этом особняке? Тридцать? Пятьдесят? Больше?

Я осторожно приотворила одну из закрытых дверей. Затем, поняв, что на тягучий скрип петель никто не откликнулся, и собравшись с духом, распахнула ее. Шторы были задвинуты, но узкая щелка между ними оставалась. В нее из сада проникал свет свечей, рассекая надвое голую поверхность дощатого пола и отражаясь в кристаллах подвесной люстры. Кроме нее, в комнате ничего больше не было.

Пустой оказалась и соседняя комната. И та, что находилась рядом с ней. Их голые стены совсем не вязались с пышным убранством уже виденных мной помещений. И растревожили меня еще сильнее. По рукам поползли мурашки страха.

Я открыла еще три двери, прежде чем наконец обнаружила комнату хоть с какими-то вещами. Ими оказались книги, сложенные стопками и ожидавшие полок, которые пока что были только досками, приставленными к стене.

Эта единственная незавершенная комната развеяла мое недоумение. Ей предстояло стать библиотекой; остальные же комнаты пока были пустыми и ждали своей очереди на отделку в соответствии с замыслами хозяев. Дом оказался новее, чем я поначалу подумала. Мне следовало об этом догадаться – ведь по дороге в имение Салливанов я видела несколько возводившихся особняков и незаконченную большую гостиницу, маячившую в тумане. Строительство на холме еще продолжалось. У меня возник вопрос, как давно Салливаны переехали в это дом. Я еще ни о чем их не расспрашивала (справилась только о здоровье тети) и не знала, где они жили прежде, откуда взялось их состояние, и чем занимался мой дядя Джонни, чтобы обеспечить семье столь безбедное существование. Матушка перевернулась бы в гробу, если бы мне удалось набраться дерзости и задать подобные вопросы.

Впрочем, на то чтобы узнать на них ответы, времени у меня было предостаточно. Я ведь тут и дня еще не провела.

«Наверное, дядя и кузина обеспокоились моим отсутствием», – спохватилась я, хотя и понимала, что оставаться в пустых и зловещих стенах мне не хотелось. Но и на бал возвращаться тоже. Это был мой бал, однако я себя чувствовала на нем скованно и неловко. С другой стороны, я теперь принадлежала к этому обществу. И если верить словам матушки, находилась здесь по праву. И не горела желанием возвращаться к своей старой жизни.

Просто день выдался очень долгим и утомительным, и я совершенно потерялась. На пути назад мое беспокойство не улеглось. И неизвестно, сколько бы я проблуждала по ветвистым коридорам, если бы не наткнулась на служанку-китаянку с сердцевидным лицом. Она уставилась на меня так, словно увидела призрак. Что, в общем-то, было неудивительно – я ведь вышла на нее из темноты.

– Боюсь, я заблудилась. Как вы все находите тут дорогу?

– Бальный зал вон там, мисс.

Когда я его отыскала, ко мне сразу кинулась Голди:

– Куда ты подевалась? Я хотела представить тебя своим друзьям.

Мы еще не приблизились к компании – женщине, которую кузина назвала Линетт, и паре мужчин рядом с ней, когда дядя Джонни объявил, что Бенджамин Сотби соизволит удостоить нас своим прочтением «Гамлета». К тому моменту, когда солидный и осанистый, но лысеющий мужчина в экстравагантном бархатном камзоле и жилете с замысловатым узором закончил монолог, я уже напрочь позабыла о том, что побывала где-то еще, кроме бального зала. Мое скитание в одиночестве по пустынным коридорам и комнатам казалось мне интерлюдией из сна, а пережитая тревога – смехотворной глупостью.

Голди зевнула. Но даже это она сделала изящно, слегка помахав у губ ручкой.

– По-моему, это было чудесно. А ты как думаешь?

– Это было прекрасно.

Заглотнув последнюю из своих устриц, я отложила в сторону раковину. Наконец-то я утолила свой голод вкуснейшими деликатесами! Матушка была права. Богатые питались очень хорошо. Несколько старых друзей дяди Джонни удалились с ним в его кабинет, чтобы закончить вечер (а точнее, близившееся утро) бокалом превосходного вина с дорогими сигарами. В бальном зале остались только служанки, лакеи да та тревожащая статуя – мерцающая в свете свечей женщина с гротескными маленькими амурчиками, от ухмылок которых стойкие запахи разлитого пунша и шампанского, подзавядших роз, табачного дыма и перемешавшихся духов стали вдруг восприниматься до жути декадентскими.

– Утром мы пойдем в «Эмпориум»… или нет, скорее, после обеда. Ты не возражаешь? А то я готова проспать целый год!

Я лишь в очередной раз поборола в себе желание признаться кузине в отсутствии у меня денег.

– Папа мне велел прикупить тебе все что нужно, – беззаботно выпалила Голди.

После этих слов внутри меня разгорелась борьба между гордостью, желанием, досадой и огорчением. В итоге я тихо молвила:

– Спасибо тебе.

– Ты теперь – Салливан, Мэй. Ты – часть нашей семьи.

Голди отлично знала, как поймать меня в ловушку. С самого начала знала.

Она направилась к выходу:

– Господи, я засыпаю на ходу! А ты, наверное, и вовсе падаешь с ног. Спокойной ночи!

Кузина была права. Но эмоции этого дня и вечера не угасли. И после ее ухода я еще долго наблюдала за суетой в бальном зале, пока служанки не начали хмуриться и переглядываться, а дворецкий Ау не обратился ко мне с вопросом:

– Вы позволите мне проводить вас до вашей комнаты, мисс?

Лишь тогда я осознала, что мешалась у них под ногами. Еще одна досадная ошибка. И я еще раз убедилась в наличии прорех в моем образовании. Матушкины уроки не научили меня всему, что требовалось знать об этом мире.

Я поднялась по лестнице. И опять – как в том неотделанном коридоре – ощутила тишину дома. Как такое могло быть, когда служанки и дворецкий все еще наводили чистоту после приема? И все-таки так было.

В пансионе никогда не устанавливалось такой тишины. Там всегда соседки болтали, ворчали, сетовали, вздыхали. А бревна и половицы дома отвечали им скрипом и стенаниями. Газовые светильники постоянно шипели. И с улицы в любое время дня и ночи в наши комнаты проникал шум. Даже находясь одна, я ощущала присутствие других. Но здесь…

Я вошла в свою спальню. Один нажим на кнопку – и брызнувший из сделанных из оникса и золота светильников свет отразился от стен. Да так, что мне почудилось, будто я шагнула не в комнату, а в розовую пасть. Синие птички на обоях тошнотворно затрепетали. «Вот чем чревато изнурение…»

Едва сняв фишю и вынув из волос шпильки, я услышала звук – легкую, почти неразличимую поступь – и обернулась. В этот момент дверь открылась, и порог моей спальни переступила женщина.

Мама!

Потрясенная, я приросла ногами к полу. Передо мной стояла моя матушка – живая, со светлыми волосами, заплетенными в косу за спиной, и расстегнутой у горла пуговкой на ночной сорочке… Но почти сразу я осознала: это не мама.

– Тетя Флоренс?

– Кто вы такая? – спросила она грубым шепотом.

– Я – Мэй. Ваша племянница.

– Моя племянница мертва, – нахмурилась тетя. – Они сказали мне, что она умерла.

Тетя не бодрствовала. Я узнала этот замутненный взгляд. В нашем пансионе одна женщина страдала лунатизмом. Старая миссис Уэдлинг нарушала наш покой так часто, что соседкам приходилось запирать бедняжку в комнате.

– Нет, это моя мама умерла. Ваша сестра, Шарлотта, – постаралась выговорить я как можно мягче.

– Мэй… – Тетя Флоренс произнесла мое имя так, словно оно было иностранным. – О, Мэй! Мэй! Не может быть… Почему ты здесь? Зачем ты сюда приехала?

– Вы сами меня пригласили. Вы попросили меня приехать.

– Нет-нет, – попятившись назад, затрясла головой тетя Флоренс. – Ты должна немедленно уехать. Я им запретила. Я сказала им «Нет!».

– Я… я не понимаю. Кому вы сказали и что?

– Ты должна уехать! – закричала тетя Флоренс. – Тебе здесь не место!

Теперь настал мой черед попятиться. Тетя Флоренс бродила во сне. Она не отдавала себе отчета в том, что говорила. И все-таки… энергичность ее отказа потрясла и поколебала меня.

Но ведь у меня было ее приглашение! И оплаченный билет на поезд. Вот что имело значение…

– Мама! – Голди перелетела порог в своем бальном платье, возбужденная и раздраженная. – Мама, что ты тут делаешь?

Руки тети Флоренс беспомощно упали.

– Извини, Мэй, – произнесла кузина и устремилась к матери. – Пойдем отсюда. Тебе следует лечь в постель.

– Если она страдает лунатизмом… – заикнулась было я.

– Тебе не о чем беспокоиться. Я обо всем позабочусь сама, – заверила Голди и потащила тетю Флоренс к двери, как нахулиганившего ребенка.

Чувствуя себя беспомощно и глупо, я последовала за ними в коридор.

– Тебе нужна моя помощь? Я могу что-нибудь для вас сделать? – спросила я кузину.

Голди не ответила. Она довела мать до спальни в самом конце коридора, втолкнула внутрь, плотно закрыла за собой дверь, и тишина дома поглотила обеих.

Глава третья

Я забыла задвинуть шторы и, проснувшись, увидела за окном покров светлого тумана, делавший неясным и расплывчатым все предметы. Мое сердце сжало навязчивое дезориентирующее ощущение – как будто мир куда-то ускользнул, оставив меня в подвешенном состоянии. В ловушке окружившей меня пустоты.

Отчасти это ощущение было связано со странным ночным визитом тети Флоренс. Но еще и мои сновидения нагнали на меня неуверенность и страх, хотя припомнить, что мне снилось, я не смогла. И решила, что все это из-за множества накопившихся вопросов.

Сразу после пробуждения я прислушалась в надежде уловить звуки, которые сказали бы мне, что домочадцы уже проснулись. Но я ничего не услышала. Ни суетливой беготни служанок, ни голосов дяди и тети, ни возгласов Голди. Вокруг стояла все та же жутковатая тишина, усиленная удушающими тисками тумана, обступившего дом. Меня озадачили сразу много вопросов. Можно ли мне пройти в ванную? Не потревожу ли я кого? Надо ли мне одеваться? И вообще, следует ли мне спуститься вниз или надо подождать, когда ко мне в комнату явится служанка? Все эти вопросы лишь подчеркнули: хоть я в этом доме и не вполне гостья, но полноценным членом семьи смогу стать, только усвоив все тонкости его ежедневного внутреннего распорядка. Странно, что ты не задумываешься о таких вещах, пока не сталкиваешься с ними.

Я прокралась в купальню с голубой фаянсовой раковиной, такой же ванной и орнаментированным туалетом, который, похоже, был высечен из мрамора. Что за чудо! Открываешь кран, а из него течет вода! И горячая тоже! В пансионе приходилось на плите кипятить ведра с водой, и к тому моменту, как ты наполняла всю ванну, вода в ней успевала охладиться. А в этой ванной я бы наслаждалась целый день, вот только обои в ней были такими пугающими – очень яркими, даже кричащими, со звериными мордами, выглядывавшими из-за листьев тропических растений. Мне показалось, что эти дикие обитатели джунглей как будто наблюдали за каждым моим движением, и захотелось просто поторопиться за порог.

Никаких признаков того, что кто-то проснулся, заметить мне так и не удалось… Делать было нечего, и я вытащила из чемодана свой альбом для эскизов в кожаном футляре и набор чертежных карандашей. Карандаши были расточительной роскошью, и я до сих пор испытывала вину, когда ими пользовалась. На этом в свое время решительно настояла матушка. «Я не знаю, откуда у тебя такой талант. Уж точно не от меня и не от твоего отца…» – однажды призналась она. И погрузилась в воспоминания, а потом отмахнулась от них с легкой улыбкой. А когда я стала умолять ее поделиться этими воспоминаниями со мной, матушка только сказала: «Просто запомни, моя дорогая. Не стоит ни о чем судить слишком строго. У каждой истории, как у медали, две стороны». Расспрашивать дальше было бесполезно. Обещание, данное матушкой моему отцу, было таким же обязывающим, как и ее любовь ко мне.

Поначалу я, пытаясь похоронить все вопросы в собственных фантазиях об отце, находила сотни оправданий его отсутствию. Он пропал в море. Его выкрали. Он отправился в исследовательскую экспедицию в Арктику и, затерявшись во льдах, отчаялся найти путь домой, к нам. Но по мере моего взросления подобные истории переставали удовлетворять и тешить меня. Я начала досадовать из-за всего, чего не знала, и тяготиться нищетой, ежедневными свидетельствами нашей нужды. Даже нашими комнатами, в которых нам ничего не принадлежало – ни мебель, ни половики, ни дешевые хромолитографии на стенах. За исключением некоторых вещей – сувенирного кувшинчика из-под драже с Филадельфийской Всемирной выставки, пустого пузырька из-под духов, все еще хранившего какой-то сложный чарующий аромат («Это французские духи», – повторяла матушка, водя пузырьком у моего носа), нескольких книг, нашей одежды да рисунков, которые я иногда делала, когда оставалась лишняя бумага. На них в дальних навеянных воображением землях томился в плену отец. Правда, я не говорила маме, что рисовала. В тот единственный раз, когда я описала ей свой рисунок, матушка так сильно расстроилась, что мне сделалось тошно.

А позже в один из дней я утратила самообладание из-за какой-то мелочи (сейчас уже не помню, какой именно). И в сердцах пнула стол. Он сильно затрясся, кувшинчик из-под драже упал на пол и разбился. Все это заставило меня расплакаться. Теперь мне стыдно даже вспоминать об этом – о том, что я наговорила, и об ужасе матушки, осознавшей, как сильно я терзалась нашей нищетой. «Ну, почему? Почему мы должны прозябать, коли он такой богатый? Почему он не приедет за нами? Почему он хочет, чтобы мы жили в бедности?»

Я была юной; теперь мне неприятно об этом думать. Мне больно вспоминать выражение маминых глаз. Хотя… о чем она сама думала, когда забивала мне голову всеми этими историями о богатых и о том, какой должна была бы быть моя жизнь и однажды непременно будет?

Пока я бушевала, матушка сорвала со стены один из моих рисунков, перевернула его обратной стороной вверх и протянула мне: «Как бы тебе хотелось, чтобы выглядели наши комнаты? Нарисуй их мне, Мэй. Покажи мне, о чем ты мечтаешь».

Так все и началось. Мое недовольство обстоятельствами преобразило мой мир – хотя бы на бумаге. В попытке пусть даже мысленно убежать от нашего нищенского существования я стала рисовать свои фантазии для нас обеих – прекрасные комнаты, обставленные дорого и со вкусом, безопасные гавани красоты и умиротворения, места, где, по заверениям матушки, пристало и предстояло мне жить. Ее надежды на лучшую для меня жизнь – жизнь в достатке, комфорте и общении с представителями высшего общества, в которой мне не приходилось бы ничего делать, только ездить на балы да званые приемы и украшать свой богатый, прекрасный дом, – стали моими надеждами. Изрисованные листки бумаги сменили со временем альбомы и карандаши, которые матушка покупала мне в подарок ко дню рождения и к Рождеству. А затем в один прекрасный день у меня появился кожаный футляр с собственными инициалами, оттиснутыми в уголке сусальным золотом. И каждый новый альбом я стала вкладывать в этот футляр. Не представляю, чего стоило матушке его купить. Но она лишь улыбалась, когда я расспрашивала ее об этом, и обьясняла – это в напоминание того, что рисунки мои. «Обязательно подписывай все рисунки, Мэй. Они настолько хороши, что ты должна заверять свое авторство», – говорила она.

Я преисполнялась гордости, когда воображенный мною бальный зал заставлял матушку улыбнуться («Он навеял мне воспоминания об одной лунной ночи»), а цветущая оранжерея вызывала у нее вздох («И как было в такой красоте не влюбиться..»). Я рисовала, чтобы доставить ей удовольствие. Чтобы увидеть в родных глазах то характерное отстраненное выражение, которое всегда приобретал ее взгляд, когда она думала о моем отце. Я это знала и надеялась, что она проговорится, намекнет на что-нибудь. И когда она это делала («Ему бы понравилась такая спальня, Мэй»), я всматривалась в каждую деталь рисунка. Словно могла таким путем понять, что же ему нравилось, что же именно я уловила и что же было во мне от отца такого, подсознательно водившего моей рукой. Матушка так ничего и не рассказывала о нем. И все же моя злость на отца слегка меркла с каждой новой комнатой, которая «ему бы понравилась».

То были лучшие часы, проведенные мною с матушкой. Нахлынувшая на меня вместе с воспоминаниями грусть едва не понудила меня отложить альбом в сторону. Но нет! Матушка бы сильно разочаровалась, позволь я печали и одиночеству восторжествовать над удовольствием, которое доставляло мне рисование.

Я тихонько вернулась в кровать и, открыв альбом на эскизе, набросанном в поезде, забылась в декорациях – прекрасных и гармоничных. Без конфликтующих цветов и оттенков, без хаотично сочетанных узоров и перегруженных поверхностей, при взгляде на которые ты понимаешь: вкус при их выборе не играл никакой роли. Всем заправляло лишь кичливое желание продемонстрировать богатство. Мне было в облегчение рисовать комнату, в которой фарфоровые купидоны не составляли небесное войско, заставляющее тебя бодрствовать – из боязни проснуться в синяках и побоях, нанесенных их крошечными крылышками.

Кто-то тихо постучался ко мне. И я тут же вспомнила минувшую ночь. Вспомнила со смешанным чувством смущения, страха и ожидания. Но на этот раз дверь в мою спальню приоткрыла не тетя Флоренс, а Голди:

– Ты не спишь? Что ты делаешь? Читаешь? Это роман?

– Нет, не роман. Ничего особенного. Альбом. – Я попыталась отложить его в сторону.

– Ты умеешь рисовать?

– Немного.

– Ты должна показать мне свои рисунки!

Голди была так настойчива, что я отдала ей альбом. Прежде только матушка видела мои эскизы. Не буду лукавить – мне захотелось услышать от кузины комплимент и убедиться в том, что мамины похвалы диктовались не одной любовью ко мне. А может, я еще надеялась, что Голди станет моей почитательницей, моей подругой. Какой была мама.

Кузина поначалу быстро пролистывала страницы. Даже слишком быстро, она почти не удостаивала мои рисунки взглядом. Но потом замедлилась, стала вдруг внимательной, и я замерла в напряженном ожидании.

Голди прекратила переворачивать страницы:

– Одни комнаты…

«Терпение!» – призвала я себя.

– Да. Я всегда их рисую. Когда я была моложе, матушка считала, что это…

Я уже собиралась рассказать Голди свою историю, но запнулась при взгляде на ее лицо. Сосредоточенное внимание на нем сменилось тем, чему определение я дать не смогла.

– Что ж, твои рисунки безупречны.

– Безупречны? Спасибо, но я…

– Но я никогда не слышала ни об одной женщине – создательнице интерьеров. Я бы даже сказала более неожиданно – архитекторе.

Голди дала название тому, о чем я никогда не задумывалась. Занятию, в котором я могла бы найти своим эскизам применение. Вот, значит, как оно называлось! Архитектор интерьеров. Это словосочетание звучало так красиво, даже заманчиво! Однако скепсис Голди при слове «женщина» обескуражил меня и подавил всю радость от ее похвалы. Я потянулась за альбомом:

– Я не планировала им стать.

Голди задержала альбом вне моей досягаемости.

– Не сомневаюсь. Это же абсурд! – с абсолютной уверенностью произнесла она и, перевернув страницу, вперила взгляд в эскиз библиотеки с арочным сводом, квадратным столпом в центре и рабочими столами вокруг него: – Тебе следовало поставить там несколько статуй.

– Книги сами служат украшением. Вообрази их цвета. Переплеты из телячьей кожи и сафьяна, тиснение золотом…

– И неразрезанные страницы. Какой толк в книге, если ее никто не читает? Есть ли на этих полках место книгам в бумажных обложках? – Голди вернула мне альбом. – Тебе тоже нужен новый футляр, из лучшей кожи. Посмотри, все золото уже отслоилось.

Я ощутила разочарование, хотя не поняла – почему. Кузина ведь похвалила меня. Отчего же я почувствовала себя уязвленной?

– Как себя чувствует твоя мама? – поинтересовалась я.

Голди вздохнула:

– Я сожалею из-за ночного инцидента, Мэй. Иногда настойка опиума провоцирует у нее ночные кошмары.

– Настойка опиума? – Голди заколебалась. – Раз я приехала к вам жить, ты должна мне все рассказать, – потребовала я. – Я слышала, что вчера вечером говорили гости. Как давно болеет твоя мама?

– Всего несколько месяцев. Началось с головных болей, и доктор прописал ей эту настойку. Она помогла, облегчила боли. Но, честно говоря, маме все труднее и труднее без нее обходиться. Она почти все время проводит в постели. И, скорее всего, не вспомнит минувшую ночь. Она часто бывает не в себе… сама не ведает, что творит. Просто не обращай на нее внимание.

– Но у меня к ней так много вопросов…

– Вряд ли она сможет на них ответить, Мэй. И твои попытки с ней поговорить только еще больше помрачат ее сознание. Поверь: всем будет лучше, если ты не станешь их предпринимать. – Голди направилась к двери: – Не задерживайся.

Кузина ушла, а я в унынии проводила ее взглядом. Мне не хотелось давать волю страху за тетю и ее спутанное сознание. «Она часто бывает не в себе…» А в остальное время? Тетя Флоренс в себе? Я не желала ни расстраивать ее, ни смущать ее помраченный разум. Но должна же она была хоть что-то помнить о моей матушке, о прошлом. И потом – в каком состоянии она пригласила меня в Сан-Франциско? В трезвом разуме или будучи «не в себе»? По словам Голди, тетя Флоренс болела уже несколько месяцев. Письмо я получила две недели назад. Но моему приезду никто не удивился, да и прием мне устроили такой теплый! По крайней мере, на этот счет мне явно не стоило волноваться.

В дверь снова постучали, и в комнату вошла молодая китаянка. Я узнала в ней служанку с лицом в форме сердца – ту самую, что ночью указала мне дорогу к бальному залу. Одета китаянка была в скромную юбку и блузку, а ее голову украшал идеальный шиньон из блестящих черных волос, который лишь подчеркивал широту ее лица в области висков и изящество подбородка. Брови у служанки были прямые, глаза темные. А ее губы выгнулись в легкой, но дружелюбной улыбке, когда она поставила на туалетный столик принесенный поднос:

– Доброе утро, мисс. Меня зовут Шин. Я пришла помочь вам одеться.

Говорила китаянка с акцентом, но ее английский был совершенным. Кузина не предупредила меня о служанке, и я понятия не имела, как себя с ней вести и как к ней обращаться.

– О! Голди ничего мне не сказала. Я не ожидала…

– У вас, безусловно, должна быть служанка, – произнесла твердым тоном Шин.

Тотчас же почувствовав себя глупо, я выдавила только односложное «Да» и положила свой альбом рядом с подносом, на котором находились дымившийся паром кофейник, горка смазанных маслом тостов и крохотное блюдечко с абрикосовым джемом.

– Приятно познакомиться с тобой, Шин. И спасибо тебе за то, что принесла мне завтрак. Но помогать одеваться мне не нужно.

Я думала, что китаянка удалится. Однако она, не проронив ни слова, осталась стоять, словно ожидала от меня каких-либо распоряжений. А я не только не имела представления, как их отдавать, но даже не знала, какими они могли быть. Наконец Шин спросила:

– Вы уже распаковали вещи, мисс?

– Вещи? Ах, нет! Не успела… У меня не было на это времени, – забормотала я.

А Шин уже в ногах кровати открывала мой чемодан. Она вытащила из него полинявшую блузку цвета ржавчины, коричневую юбку и мое нижнее белье. Никаких модных комбинаций в чемодане не было, только поношенные панталоны и сорочка. Одежда служанки была лучшего качества, чем любой предмет моего гардероба, и я могла лишь догадываться, что подумала Шин о моих простеньких нижних юбках безо всякого рисунка и кружев, о розовом корсете, ставшим бежевым от многочисленных стирок, и штопаных-перештопаных носках. Я чуть со стыда не сгорела.

Но Шин этим не ограничилась. Молча, но решительно она начала стягивать с меня ночную сорочку. Легче было уступить ее настойчивости, нежели сопротивляться. «Просто надо к этому привыкнуть», – решила я. И все же моя кожа покрылась гусиными лапками, а глаза отказывались встречаться с глазами служанки. Я не понимала, куда девать руки, и не знала, как мне игнорировать ее, да и следовало ли это делать. В попытке скрыть свое смущение я покосилась на правую руку китаянки. На ней не было указательного пальца!

Я охнула.

– Мисс? – выдержав паузу, отреагировала Шин.

Разволновавшаяся и засмущавшаяся еще больше (ведь о таких вещах не спрашивают!), я пролепетала:

– Ничего, ничего.

А когда поняла, что уже одета, испытала облегчение.

– Ваши волосы, мисс, – сказала Шин, указав на мягкую скамеечку у туалетного столика.

Я покорно пересела на нее. Шин налила мне кофе и расплела мне косу, пока я ела, силясь не глазеть на обрубок ее пальца. Он действовал на меня как призрак, витавший в поле моего периферийного зрения. Но как же ловко управлялась без него Шин! Как проворно начала она расчесывать мои волосы! Я едва удержалась, чтобы не закрыть глаза под ее равномерно скользившей, успокаивающей рукой. Так напоминавшей мамину!

Чтобы отвлечься от внезапного желания заплакать, я открыла альбом. Затем, просмотрев четыре-пять эскизов, взглянула в зеркало и увидела, что Шин их тоже рассматривала. Осознав, что я ее уличила, китаянка быстро отвела глаза в сторону.

– Они действительно еще очень сырые. – Я закрыла альбом.

– Они прекрасны, мисс.

Шин искусно намотала мои распущенные волосы на свои целые пальцы. Мне стоило немалых усилий отвести взгляд. «Интересно, она заметила?» – промелькнуло у меня в голове.

– Мне будет приятно, если ты станешь называть меня просто Мэй.

– Хорошо, мисс Мэй.

Пожалуй, это было лучшим, на что я оказалась способна.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, Шин. Если я буду делать что-то неправильно или не так, как подобает по этикету, говори мне об этом, пожалуйста. Ладно? Не щади мои чувства. Мне не хочется, чтобы Салливаны пожалели о том, что приняли меня в свою семью. Я хочу оправдать их ожидания. Договорились?

– Конечно, мисс Мэй, – мрачно заверила меня китаянка.

Я верно истолковала ее тихое порицание. Мне не следовало обращаться к служанке с подобной просьбой. Но я улыбнулась, сделав вид, что осталась удовлетворенной. А когда Шин закончила укладывать мои волосы (а делала она это гораздо искусней меня, даже с увечной рукой), помогла мне надеть пальто и подала шляпу, я поблагодарила ее, вышла в холл дожидаться Голди, а там из праздности начала считать фавнов и купидонов на столе. Но где же тот ангел с арфой, которого они с таким почтением обступали вчера? Наверное, он услышал мои мысли и сгинул. Его отсутствие бросалось в глаза. Тем более что теперь вся паства его маленьких почитателей молилась пустоте.

Голди вышла из своей комнаты, вкалывая драгоценную булавку в тулью шляпы, поля которой были шириной с ее плечи. Их обильно украшали ленточки и банты в нескольких оттенках желтого – в тон короткому жакету кузины. Голди посмотрела на мою шляпу – не такую широкополую, куда как менее модную и с лентами, которые прикалывались и могли заменяться другими, благодаря чему одна шляпа служила за дюжину.

– Сегодня у тебя прическа намного лучше, – сказала кузина. – Ой, я совсем не имела в виду…

Я рассмеялась:

– Шин послужила зеркалом. Спасибо, что прислала ее.

На лице Голди отобразилось удивление, но уже в следующий миг она наклонилась ко мне ближе и понизила голос:

– Будь с ней начеку, Мэй. Китайцы – лучшие из слуг, но и у них имеются недостатки. Во-первых, нельзя доверять всему, что они говорят. Они – жуткие лжецы. Это всем известно. Даже полиция верит китайцам только на кладбище. Они не лгут перед своими предками, как ты знаешь…

– Нет, я этого не знала. А эта Шин… ее палец…

Голди состроила гримасу и пожала плечами.

– Понимаю. Это ужасно, правда? Если тебя это так раздражает, я немедленно ее уволю. Тебе больше не придется смотреть на ее уродство.

– Нет-нет, – поспешила я остановить кузину, не зная, стоит ли мне благодарить ее за моментальную готовность избавить мои «нежные» глаза от дискомфорта или тревожиться за участь китаянки. – Я совсем не то подразумевала. Мне просто интересно, как она лишилась пальца.

– Мы ее уже такой взяли в услужение. Папа полагает – Шин потеряла палец на какой-то фабрике. Но я полагаю, что она состояла в тонге.

– А что такое «тонг»?

– Китайская банда. Их полно в Чайнатауне. В этой Шин есть что-то дерзкое, даже высокомерное. Ты не находишь? Она либо вообще не глядит на тебя, либо смотрит слишком пристально.

Я не могла этого заметить, поскольку сама старалась не смотреть на китаянку.

– Думаю, она подралась с другой девицей из тонга, – пожала плечами Голди. – Ну, ты понимаешь…

– Не вполне. Мне раньше не доводилось общаться с китайцами, – призналась я.

– И здесь тебе это вряд ли захочется, если ты понимаешь, о чем я. Но не бойся! Я рядом и объясню тебе все что нужно. – Успокаивающе погладив меня по руке, Голди начала спускаться по лестнице.

Я тронула ее за локоть в желании остановить и, когда кузина обернулась, сказала:

– Пожалуйста! Объясняй мне все. Учи меня всему, что важно. Здесь столько нового для меня, а мне не хочется раздражать ни твоих родителей, ни тебя. Тем более вызывать ваше недовольство. Мне хочется, чтобы вы мною гордились.

Голди улыбнулась.

– Я не дам тебе сбиться с пути истинного. Мы будем везде появляться вместе. И я уверена – мы станем лучшими подругами.

Кузина обладала особым талантом – она знала, когда и что говорить, умела подбирать верные слова. В Бруклине у меня не было настоящих подруг. В магазине мистера Бёрда работала всего одна продавщица, и это была я. Матушка быстро прекращала любые отношения, которые я завязывала в районе, а все соседки в нашем пансионе были намного старше и, скорее, добрыми тетями, нежели подругами. А здесь красивая, энергичная Голди заверила меня, что мы станем лучшими подругами. И я, будучи настолько глупой, решила, что именно этого я желала больше всего прочего.

У подножия лестницы кузина остановилась, посмотрела на телефонный столик и нахмурилась.

– Где она, Ау? – воскликнула она, хотя дворецкого в поле нашего зрения не было. – Только не говори мне, что ее еще не принесли.

Словно по волшебству, из ниоткуда появился дворецкий. С газетой в руке. Молча передав ее Голди, он так же быстро исчез. Кузина в возбуждении раскрыла «Вестник Сан-Франциско»:

– Интересно, что он написал…

Ее ясные голубые глаза пробежали по странице, и улыбка на лице померкла.

– Тут о нас вообще не упоминается! Ни одной строчки, ни одного слова! Как такое может быть? Это же был прием. Здесь были все сливки города!

«Не все», – подумала я, вспомнив разочарование кузины из-за отсутствия таинственной, но явно важной миссис Хоффман.

Голди сунула газету мне:

– Может, я не вижу…

Окинув глазами страницу, я нашла заголовок колонки:

Новости светской жизни от Альфонса Бандерсмитча: Пятничным вечером Клуб почитателей котильона принимал десяток дебютантов в зале Ордена Кустарей.

Я бегло прочитала статью ниже:

До самой последней минуты работал не покладая рук популярный Строзински, подготавливая «наследниц волос» к пятничному ночному балу…

«Сплетням и скандалам (в частности, о городских политиках и иногородних гостях) не место в котильоне». Такое не раз пришлось повторить Неду Гринуэю…

Шампанское тоже почтило своим присутствием это мероприятие и сыграло немаловажную роль в манере декламации мисс Ханной Брукнер – «маленькой сиротки Энни». Особенно мисс Брукнер вдохновилась им на строфе «Гоблины вас сцапают, уволокут и схряпают, а потому вы слушайтесь и будьте начеку!».

Я прыснула со смеха.

– Что? – спросила Голди. – Я что-то пропустила? О нашем приеме там сказано?

– Нет, меня рассмешил этот абзац о «маленькой сиротке Энни». Она действительно декламировала этот стих на балу?

Кузина бросила на меня странный взгляд:

– Этот колумнист просто умничает. Поэтому его колонки самые лучшие.

– Ты хочешь сказать, что на самом деле этого не было?

– Да нет! Я уверена, что все так и было. Ханна придет в ярость, потому что он всем дал понять, что она напилась, а ее отец, без сомнения, затребует извинения. Мистер Бандерсмитч всегда подбирается слишком близко к непозволительному. Вот почему его все читают. Рано или поздно «Вестник» его уволит. Ну, а что про нас? Мы там где-нибудь упомянуты?

– В этой колонке ничего нет, Голди. Но ведь газета вчерашняя. Наверное, он просто не успел еще написать новую статью.

Кузина поразмыслила.

– Пожалуй, ты права, – согласилась она и поправила шляпу перед роскошным зеркалом в фойе. – Да, ты, конечно, права!

Мы подошли к ожидавшей нас карете. Я взобралась внутрь, а Голди велела кучеру отвезти нас в «Эмпориум». Мы тронулись, и мне впервые представилась реальная возможность рассмотреть город, которому предстояло стать моим домом.

Под натиском солнца утренний туман расползся по щелям. Накануне, когда я приехала, туман был слишком плотным, чтобы в нем можно было различить хоть что-то, кроме призрачных теней разных строений. Меня, конечно, поразило, что карета ехала не по разбитым ухабистым колеям, а по булыжным мостовым. Но даже узнав, какие особняки тут имелись, я затруднялась выбросить из головы яркие впечатления, почерпнутые из журналов, которыми обменивались женщины в пансионе. Из рассказов Брета Гарта о бивачных кострах и шахтерских городках.

С вершины холма мы быстро въехали в район деревянных построек с необычным декором. Вывески и витрины лавок пестрели китайскими письменами; женщины несли тюки и корзины с продуктами от лотков, сплошными рядами обрамлявших узкие улочки, на которых играли ребятишки и толклись мужчины с косичками, как у Ау, – все в башмаках на плоской подошве, темных туниках и шароварах, со шляпами на головах.

– Чайнатаун, – коротко пояснила мне Голди. Ничего подобного я раньше не видела, и любопытство подвигло меня дотошно разглядывать всех и все, но потом мне вспомнились слова кузины о тонгах. А Голди после паузы продолжила:

– Здесь абсолютно безопасно в дневное время, но ночью сюда лучше не заходить.

Так же быстро, как мы заехали в Чайнатаун, мы из него выехали. Деревянные лачуги сменились домами с эркерами и безвкусным, пряничным декором. Мы оказались в деловой части города. Провода, тянувшиеся от многочисленных телефонных и телеграфных столбов, нависали паутиной над тротуарами; многоголовые газовые фонари высились над грязными улицами, утопавшими в нечистотах и навозе, напоминая мне о доме. Толпы торговцев-разносчиков и телеги безмятежно игнорировали кареты, фургоны и автомобили, и люди чудом избегали несчастья, проносясь мимо по канатной дороге, устроенной посередине улицы. Мужчина с дюжиной мертвых кроликов и десятком птиц, подвешенных к его ремню, настырно призывал: «Дикие кролики! Утки! Закупайтесь у меня свежей дичью!»

Это был не Нью-Йорк, но и здесь ощущалась та же характерная городская пульсация, отражавшаяся от земли и отдававшаяся в моем сердце. Пульсация, порожденная громыханием железных ободов по брусчатке, лязгом фуникулеров, болтовней сбившихся в кучки людей, лаем бродячих собак, предупредительными возгласами велосипедистов, вилявших из стороны в сторону стремительнее мух, и настырными зазывными выкриками газетчиков. И все же имелось в этом городе нечто, мне совершенно незнакомое. И дело было не только в запахе моря, висевшем в воздухе вместо зеленой гнили маслянистых рек. И не в улицах – настолько крутых, что все замирали на полпути, чтобы перевести дух. Сан-Франциско поражал своей устремленностью к расширению и жаждой перемен. Он вызывал тревожное беспокойство и одновременно восхищал. И во мне тоже что-то всколыхнулось и забурлило. Быть может, трепет перед жизнью с нового листа?

Карета остановилась перед гигантским каменным зданием в стиле боз-ар, с огромным арочным входом и многочисленными окнами, стройными рядами рассекавшими фасад.

– Это «Эмпориум». Ты, наверное, никогда не видела таких магазинов, – сказала Голди.

– У нас есть магазины в Нью-Йорке.

– Но не такие, как этот, – самодовольно возразила кузина. – Мы можем купить здесь все, что тебе нужно, а остальное найдем в «Сити оф Парис».

«Эмпориум» и правда показался мне отличным от нью-йоркских магазинов. Но вовсе не из-за своей величины. Просто для меня универсальные магазины Нью-Йорка были местами одних только грез. Да и грезы эти были связаны с возможностью устроиться там на работу продавщицей и важно стоять за прилавком, принимая заказы. А о том, чтобы зайти внутрь и купить себе что-нибудь, я даже не мечтала. Уж слишком дорого там стоили вещи.

– Мы выбросим твою одежду сразу по прибытии багажа. Все равно я уверена, что у тебя нет ничего подходящего для Сан-Франциско. Климат здесь совершенно другой. И тебе не потребуются вещи теплее шерстяного жакета, – щебетала Голди, наматывая мне на шею очередной шарфик и натягивая мне на руки перчатки. Я же ощущала себя наряженным майским деревом, а продавщица семенила за нами следом, заискивающе приговаривая: «Этот цвет вам тоже к лицу, мисс».

Голди считала, что мне потребуется масса вещей: широкополые шляпы с цветами, блузки с рисунком, юбки и костюмы для прогулок, платья для чаепитий и туфли. Кузина предпочитала смелые, яркие цвета и с презрением отвергала предлагаемые мной умеренные расцветки:

– Говорю же тебе, Мэй, ты теперь в Сан-Франциско!

Мне нравились изящные, утонченные наряды, но Голди вращалась в высшем свете, за которым я прежде наблюдала лишь издалека. И откуда я могла знать, что в моде были шляпы с совами, что белые перчатки уже никто не носил, а яркие цвета считались более актуальными?

Я то и дело оказывалась в новой примерочной, портниха снимала мерки и подкалывала булавками ткань, а Голди обходила меня вокруг, приложив палец к своей полной нижней губе и бормоча:

– Мне не нравятся эти заломы и складки. Этот лиф надо сделать более открытым. Да, вот так!

– Голди, ты действительно полагаешь… Так чересчур низко!

– Хочешь походить на Мэйбл Бёрнс?

– А кто такая Мэйбл Бёрнс?

– Самая старомодная девушка в Сан-Франциско. Эта особа едва ли старше тебя, но судя по тому, как одевается, она уже поставила на себе крест. Как старая дева. Так она никогда не найдет себе мужа!

Сама я о поисках мужа раньше не задумывалась. Слишком много было других забот – главным образом безденежье и матушкино пренебрежение к укладу жизни в нашем районе. Теперь будущее виделось мне в новом свете. И кто знал, что оно мне готовило?

– Я не хочу выглядеть старомодной…

– Предоставь это мне, – заверила меня Голди.

Как же я доверяла ей с самого начала! Я всецело положилась на кузину. Мне так хотелось иметь красивые вещи, подругу… Соблазн был настолько велик… Сама того не сознавая, я оказалась слишком слабой, слишком уязвимой. Ведь у меня никогда не было ничего подобного. И кто бы отказался от платья с бело-голубой кружевной отделкой? Голди была права: розовый цвет вовсе не выглядел кричаще-ярким! И вырез у ажурного бального платья оттенка слоновой кости тоже не казался чрезмерно открытым. А сколько в «Эмпориуме» продавалось юбок, блузок и жакетов, великолепно сочетавшихся друг с другом! А сколько разных нарядов из шотландки и тканей в полоску, которые смелые модницы носили вместе. А этот костюм из шелка, что струился как вода сквозь пальцы! Как чудесно он искрился и переливался на свету… В конечном итоге я все-таки позволила Голди углубить декольте в обмен на привилегию носить столь замечательный наряд.

А потом мы побывали в «Сити оф Парис», где купили комбинации, украшенные фестонами из кружев и лент. Наконец-то у меня появилось стоящее модное нижнее белье – вышитые лифы-чехлы, ночные сорочки и настоящие шелковые чулки! А еще носовые платочки и шарфики. Все покупки мы отослали домой. Мне было немного не по себе от той суммы, которую мы извели, но Голди лишь отмахнулась от всех моих протестов.

А потом велела кучеру Нику следовать за нами:

– Я хочу сводить Мэй кое-куда.

Ник нахмурился, но кивнул. Кузина взяла меня под руку, и дальше мы пошли пешком. День уже клонился к вечеру, тени стали длиннее, а город освежился прохладным ветерком от воды. Вид на гавань заблокировало нам большое здание с огромной часовой башней в конце улицы.

– Это морской вокзал, – поведала мне Голди. – Отсюда можно на пароме доплыть до Окленда. Ну-ка, поспеши!

– А мы туда направляемся? В Окленд?

– Вот еще! Дался нам этот Окленд!

Голди схватилась за полы шляпы, чтобы ее не сдуло слишком сильным порывом ветра, и пошла вперед так быстро, что даже со своими длинными ногами я едва поспевала за ней. На улицу высыпали одетые в костюмы мужчины. Разбившись на группы, они оживленно разговаривали о чем-то. Не успевали облачка табачного дыма рассеяться на ветру, как на их месте появлялись новые лица.

– Откуда они все взялись? – удивилась я.

– Время коктейлей, – объяснила Голди, и ее рука снова устремилась к шляпе. – Приготовься! Мы огибаем Рог!

Кузина свернула за угол. Я последовала за ней, и навстречу мне хлестнул такой сильный ветер, что подол платья задрался, обнажив нижнюю юбку, а шляпа почти слетела с моей головы. Я в отчаянии вцепилась руками и в шляпу, и в юбку.

Кто-то что-то прокричал, кто-то присвистнул. Голди поприветствовала взмахом руки группу мужчин. Прислонившись к большому чугунному фонтану, они с удовольствием наблюдали, как женщины сражались с ветром за свою одежду. И похоже, собрались они в коварном треугольнике между улицами именно с этой целью.

– Привет, Голди! Это та самая кузина, о которой мы столько наслышаны? – выкрикнул молодой человек, стоявший под ближайшим навесом.

Я ждала, что Голди отворотит нос или резко осадит фамильярного парня, но она этого не сделала. И до меня дошло: эти строившие глазки мужчины как раз и были целью нашей пешей прогулки. Их-то и хотела показать мне кузина. А Голди только рассмеялась:

– Да, она самая! И не спрашивай меня, почему она настояла сюда прийти и посмотреть на вас, отщепенцев. А я ей говорила: вы не стоите нашего времени!

Молодой человек выгнул брови:

– А почему бы вам не подойти к нам? Я сделаю так, что вы не пожалеете.

– Мы слишком заняты. Не сомневаюсь, что к твоему величайшему разочарованию!

– Голди! – прошептала я.

– Нет, ну правда! Не заставляйте меня вас упрашивать! – взмолился парень.

– О! Это было бы великолепное зрелище! – воскликнула кузина. – Давай-ка, падай на колени ниц! Да поживее!

Я была шокирована столь откровенным флиртом. И все за нами наблюдали.

– Слава богу, ты не зануда, – громким шепотом заявила мне Голди. – А то я боялась, что ты будешь как Мэйбл.

– Нет-нет. Конечно же нет.

Не такому поведению учила меня матушка, и в Бруклине оно не принесло бы ничего, кроме неприятностей. Но такова была сила влияния на меня Голди, что я проигнорировала собственные инстинкты; кузина убедила меня, что в Сан-Франциско женщины могли кокетничать, насмешничать и даже дерзить мужчинам без всяких последствий. А кроме Голди подать пример мне было некому. Тетя была инвалидом. Я находилась далеко от привычной среды общения.

Покосившись через плечо назад, я немного успокоилась: Ник следовал за нами в карете Салливанов. Какой-то мужчина, попыхивавший сигарой, окликнул кузину:

– Эй, Голди! Я видел твоего папашу в «Пэлэсе».

Кузина резко повернулась к нему:

– Что вы хотите этим сказать, сэр?

«Сэр» выпустил изо рта клуб вредного дыма и ухмыльнулся, глядя, как принялась отмахиваться от него Голди.

– Только то, что он в баре мило развлекался с Эйбом Руфом и миссис Деннехи. Похоже, правительственные контракты приносят хороший барыш, особенно когда тебе платят за то, чтобы ты на многое закрывал глаза.

– Мне об этом ничего не известно, – развернула меня Голди под его тихий смешок.

Мы прошли пару кварталов, прежде чем я отважилась спросить:

– Что он имел в виду?

– Ничего. Политика и слухи. Это никого не волнует, – буркнула кузина и вдруг резко остановившись, почти до боли сжала мою руку: – Не хочешь посмотреть на отель «Пэлэс»? Это лучшая гостиница в городе. Сходим туда, попьем чаю?

Блеск в ее глазах сказал мне: все, чего ей хотелось, – это кокетничать и флиртовать с молодыми мужчинами на публике. Но ведь я могла и ошибаться. И я не хотела походить на Мэйбл.

– Прекрасная идея, – улыбнулась я кузине.

И ее ответная улыбка наполнила мое сердце радостью: я правильно решила не возражать!

Отель «Пэлэс» представлял собой шестиэтажное строение с эркерами; его кирпичный фасад когда-то был белым, но патина угольного дыма окрасила его со временем в тускло-серый цвет. Позолоченный декор здания отчаянно пытался сверкать сквозь слой сажи.

Швейцар в темно-бордовой ливрее распахнул перед нами дверь. Я зашла вслед за кузиной в отель, и уже через миг меня ошеломила его роскошь: дубовые полы, белые колонны, панели из красного дерева и большие латунные плевательницы.

– Гриль-бар для дам вон там… – подсказал нам ливрейный лакей.

– Я знаю, где он. Как будто я не бывала здесь сотни раз! – прошипела Голди.

Выражение ее лица заставило лакея спешно попятиться. Я проследовала за кузиной в бар. Валы солнечного света поблескивали в дымном чаду сигар, вихрясь вместе с ароматами табака, морепродуктов и жареного мяса. Голди остановилась. Она явно искала глазами отца в куще пальм и незнакомых мне мужчин.

Я заметила его первой. Дядя сидел за столом в центре зала, спиной к нам. Рядом с ним возбужденно жестикулировал мужчина-брюнет с кустистыми усами. Его короткие курчавые волосы были зачесаны назад с блестящего лба. По правую руку от дяди сидела женщина в элегантном черно-сливовом ажурном костюме; ее каштановые волосы красиво отливали золотом. Она была не единственной женщиной в баре, но выделялась на фоне всех остальных (немногих) посетительниц. Она была поразительной – с лицом, четко очерченным в профиль, большими глазами с тяжелыми веками, длинным носом, который, доминируя, выглядел царственным, и маленьким подбородком, акцентировавшим внимание на великолепных жемчужинах, свисавших из мочек ее ушей. Шея незнакомки была невероятно изящной. Но еще невероятнее было то, что она курила сигару! И перед ней на столике стоял бокал с виски! Женщина сидела очень близко к дяде Джонни, чьи рыжевато-золотистые волосы искрились в дымно-солнечном мареве и свете люстр. Дядя что-то сказал, и она засмеялась, протянув над его рукой свою руку к пепельнице. Слишком интимно. Дядя повернулся к ней с улыбкой и опять что-то сказал. Я не могла разглядеть выражения на его лице, но он явно проявлял к собеседнице интерес и внимание, от которых мне стало неловко за тетю. Женщина рассмеялась. На лице кучерявого мужчины застыло нетерпение. Ему не нравилось, что дядя отвлекался на женщину. У меня сложилось впечатление, что этот человек привык к почитанию и исключительному вниманию к своей персоне.

Голди чертыхнулась сквозь зубы. Я почувствовала: ее решимость перетекла в смирение.

– Видишь того человека, который беседует с папой? – прошептала кузина, наклонив голову в сторону второго мужчины за столиком. – Это Эйб Руф. Папа говорит, что в этом городе ничего без него не делается.

Меня это не удивило. Эйб Руф напомнил мне брата миссис Бёрд – глазами, которые, казалось, все видели и понимали, а также манерой откидываться на спинку кресла, как будто и бар, и его гости были у него в подчинении.

– В таком случае, наверное, хорошо, что он дружит с дядей Джонни.

С губ Голди сорвался короткий смешок:

– Хорошо. Да, наверное.

Женщина выпустила изо рта тонкую и почти изящную струйку дыма, а затем что-то прошептала на ухо дядюшке Джонни. Голди напряглась.

– Кто она? – поинтересовалась я.

– Миссис Эдвард Деннехи. Альма. – В тоне кузины просквозило презрение. – Она вдова. Ее муж работал в «Юнайтел Рейлроудз». Я не помню, чем он занимался, но в компании он играл важную роль. Она очень умна. На самом деле очень умна.

Но эти слова не прозвучали как комплимент.

– Твой отец вкладывается в «Юнайтед Рейлроудз»?

– Ха! Он вкладывается в нее. Это папина любовница.

Это объясняло интимность их общения и мой дискомфорт, но необычность ситуации породила у меня новый вопрос. Дядя с любовницей в таком публичном месте обсуждал инвестиции с человеком, фактически управлявшим Сан-Франциско. То, что я узнала за этот день, перечеркивало все матушкины уроки. Либо Сан-Франциско действительно не имел ничего общего с Нью-Йорком.

– Тетя Флоренс, должно быть, сильно уязвлена и страшно переживает.

– Она не знает. – Голди вперила в меня прижигающий острый взгляд. – И не узнает. Вдова живет в этом отеле, в апартаментах, за которые мой отец наверняка платит бешеные деньги. Господи, а этот алмаз, который она носит, – видишь? Он огромный! Хотелось бы мне знать, когда он ей его купил…

Алмаз трудно было не заметить. Своим блеском он состязался с блеском хрустальных подвесок на люстрах – и явно выигрывал.

– Пошли отсюда! – резко скомандовала кузина.

Мы молча вышли из отеля. Карета поджидала нас на улице. Я ласково дотронулась до руки Голди:

– Я очень сожалею…

– Из-за чего? – уточнила она.

– Из-за твоего отца. Воображаю, как тебе тяжело на это смотреть.

Голди задержала на мне долгий, пристальный взгляд:

– Ты совсем не такая, как я себе представляла.

Был ли это комплимент или порицание, я так и не поняла. А когда нахмурилась в замешательстве, кузина уже улыбалась. Но лишь одними губами; в ее глазах улыбки не было, и я это заметила. Но задаться вопросом «Почему» не успела. Голди добавила:

– Ты лучше, чем я рассчитывала, Мэй… Правда…

И все вопросы вылетели у меня из головы. Я проигнорировала все знаки, призывавшие меня: НЕ ВЕРЬ!

Это стало моей первой ошибкой.

Глава четвертая

По дороге домой Голди будто позабыла о моем существовании. Даром что я сидела рядом… Кузина молча смотрела в окошко, а когда мы приехали и вошли в дом, она вихрем взлетела по лестнице на второй этаж, оставив меня в холле в одиночестве.

– Мэй, это ты? – возникла в коридоре тетя.

Вид у нее был истощенный и болезненный, но она бодрствовала и держалась настороженно. С робкой улыбкой, словно побаиваясь моей реакции, Флоренс промолвила:

– Я – твоя тетя. Прости меня, пожалуйста, за то, что не смогла тебя встретить.

Как и предупреждала меня кузина, тетя не помнила о своем приходе в мою комнату ночью. Но Голди выставила ее полусумасшедшей, а я никаких признаков безумия в ней не заметила. И испытала невероятное облегчение.

– Как же я рада, что наконец-то вас вижу, тетя Флоренс! – громко выпалила я и обняла ее.

Тетя сначала застыла, но потом тоже обвила меня руками. А когда через несколько секунд я отступила назад, в ее глазах стояли слезы. Тетя достала носовой платок и промокнула их:

– Где Голди?

– Она поднялась в свою комнату. Я могу за ней сходить…

– Нет-нет. Пожалуйста, не надо. – Губы тети снова задрожали в вымученной улыбке. – Не надо ее беспокоить. Я бы хотела пообщаться с тобой, узнать тебя лучше. Тет-а-тет. Ты не откажешься почаевничать со мной, милая Мэй?

– С удовольствием.

Тетя повела меня по безлюдному коридору – сначала налево, потом направо… И еще раз направо, пока мы не оказались в той самой части, где накануне ночью я заплутала. Меблированная комната на самом деле оказалась тетиной гостиной. Почему она обитала в практически пустом крыле дома? Меня снова встретили инкрустированные самоцветами глаза стеклянных зверей, выставленных напоказ на каминной полке и овеянных облачком пачули.

Когда тетя Флоренс жестом пригласила меня сесть, я сделала это с охотой. На столе уже стояли заварной чайник и два подноса – один с изысканными сэндвичами, другой с пирожными. Они выглядели очень аппетитными, но в «Эмпориуме» мы с Голди перекусили, а проявившееся у меня позднее чувство голода заглушило страдание кузины в «Пэлэсе».

Сцена в баре встала перед глазами: миссис Деннехи касается руки дяди Джонни. Через миг в ушах зазвучало признание Голди: «Она не знает… И не узнает». Мне сделалось не по себе, и я поспешила отмахнуться от этих видений и слов.

Тетя села в кресло напротив:

– Тебя не затруднит налить нам чай? У меня что-то руки сегодня трясутся.

В действительности она дрожала всем телом. Ее ноги подкашивались и заплетались, с губ то и дело слетали вздохи, руки не могли найти себе места, а глаза упорно смотрели на закрытую дверь, словно ждали, что она вот-вот откроется и кто-нибудь вторгнется в комнату. Казалось, Флоренс ощущала себя неуютно «в собственной шкуре».

Я согласно улыбнулась и разлила чай по чашкам. От сахара и сливок тетя отказалась. Я тоже не стала их добавлять, но, сделав глоток, едва не поморщилась: чай был холодным и горьким, как будто бы – позабытый – настаивался в тетиной гостиной несколько часов. И мне снова вспомнились прошлая ночь и намек кузины на сумасшествие матери. Как долго тетя Флоренс прождала здесь, когда мы вернемся? Тетя подула в чашку, очевидно желая остудить давно остывший чай, отпила его и снова подула. Она ничего не сказала, только неясно улыбнулась и сделала еще один глоток. Словно не сознавала, что в воздухе между нами повисло выжидательное молчание. У меня скопилась тьма вопросов, но холодный чай и то, что это под собой подразумевало, растревожили меня. Раздумывая, как бы половчее завести разговор о матушке, я окинула комнату взглядом. Увиденное наводило на мысли о беспокойном, мятущемся рассудке: незаконченная вышивка, недовязанные кружева, недоделанная аппликация из засушенных цветов с разбросанными вокруг и уже обесцветившимися бутонами.

А затем я увидела на столе – за грудой ниток для вышивания – кувшинчик из-под драже. И на какой-то миг перенеслась назад в прошлое – в тот день, когда я поддалась вспышке гнева, и точно такой же кувшинчик скатился со стола, ударился о пол и рассыпался на мелкие кусочки, склеить которые уже не представлялось возможным; осколки толстого стекла лишь укоризненно поблескивали в свете лампы.

Тетин кувшинчик был целым. И тоже имел форму знаменитого колокола Свободы – как и наш с мамой сувенир с Филадельфийской Всемирной выставки. Я поглядела на характерные трещинки в форме – надпись, которую я выучила наизусть и помнила на память: «ПРОВОЗГЛАШАЕМ СВОБОДУ ВО ВСЕЙ СТРАНЕ! Всемирная выставка – столетняя международная выставка 1776–1876». Как часто я водила пальцами по этим буквам, представляя себе конфетки, некогда лежавшие в кувшинчике. «Шоколадные драже. Вкусные! Хотя мне досталась всего пара штучек». Я вспомнила вопрос, заданный мною матушке: «А куда делись остальные?», ее задумчивость и тихое: «Я отдала их кое-кому на хранение; я не хотела съесть все сразу, понимаешь… мне хотелось их сберечь… Но потом их не стало…» Для меня услышать такое было трагедией: «Что ты хочешь сказать? Как это – не стало?» «Она съела их… Я отдала их одной женщине…»

Сестре? Вот она – зацепка, которую я искала!

– Этот кувшинчик… Он ведь со Всемирной выставки, верно? У моей матушки был такой же.

– У каждой из нас был такой кувшинчик, – откликнулась тетя.

– В нем лежали конфетки, шоколадные драже… – подсказала я ей.

– В самом деле? – хлебнула свой холодный чай тетя Флоренс. И наклонила голову так, словно копалась в воспоминаниях. А затем обрадованно воскликнула: – Ах, да! Теперь вспомнила! Шарлотте драже не понравились, и она отдала их мне, а потом плакала, потому что я их съела. Можешь себе вообразить? Она попросила вернуть конфетки уже после того, как я их съела! И подняла такой ужасный шум, что мама отправила меня спать без ужина. Я тогда сильно разозлилась на Шарлотту… А знаешь, ты выглядишь не так, как я себе представляла. Но рот у тебя Кимблов.

Слова тети Флоренс огорошили меня. От матушки я слышала совсем другую историю. Я попыталась сопоставить оба рассказа, но оброненное под конец замечание тети отвлекло на себя все внимание. Рот Кимблов?

– Я думала, что похожу на отца…

– На твоего отца? – Хмурое выражение исказило все тетино лицо, ото лба до подбородка. – Нет-нет!

– Нет? Вы знаете, как он выглядел? Вам известно, кем он…

– Я его едва помню. Одно из мимолетных увлечений Шарлотты….

Я онемела от удивления. Что бы я ни ожидала услышать в ответ, но точно – не это! И слова тети опять не совпадали с историей матушки. С другой стороны… Разве мама мне когда-нибудь рассказывала о том, как они с отцом познакомились и сколько времени провели вместе? Нет, никогда! Отец вполне мог оказаться ее «мимолетным увлечением». Но я-то пребывала в уверенности, что он был ее самой большой любовью. Если вообще не единственной. Матушка так и не вышла замуж. И ни разу – ни словом – не обмолвилась ни о каком другом мужчине. Это сбивало с толку. Я погрузилась в раздумья. Но прежде чем смогла что-то сказать, тетя Флоренс промолвила:

– Люди часто принимали нас за двойняшек. Мы с Шарлоттой были очень близки…

Еще одно странное заявление. Очень близки? Но все же не настолько близки, чтобы упоминать друг о друге в семейном кругу. Матушка даже не включила сестру в свой рассказ о выставке, назвала ее «одной женщиной»… Мой разум отказывался все это воспринимать. «Пожалуй, лучше послушать, что еще скажет тетя!» – решила я.

– Что между вами произошло, тетя Флоренс?

Ее взгляд стал пугающе напряженным:

– Я потеряла свою сестру. Хорошо хоть – ее дочь со мной рядом. Теперь, когда ты у нас, мы можем часто чаевничать вместе. Хотя бы раз в неделю. Мы просто должны…

И это то, чего хотела я! Это был шанс все прояснить, узнать правду. Я не могла не обрадоваться. И вместе с тем мной овладела удрученность – от таких резких поворотов в нашем разговоре.

– Я буду счастлива видеться с вами, тетя.

– Ты можешь мне доверять, уверяю тебя.

– Да, конечно.

– Мне не хотелось бы разочаровать сестру.

Опять такие странные слова! Я вообще не уловила их смысл. Но опять решила, что мне еще представится время надо всем поразмыслить. Я думала, что мы еще не раз встретимся с Флоренс за чаем. И поэтому, услышав небрежный стук в дверь, подавила нетерпение и отложила все свои вопросы на потом. В комнату вошла служанка – снова Шин! В то время я еще мало что знала о прислуге, и мне не показалось странным, что Шин прислуживала сразу трем женщинам: Голди, мне и тете.

– Вы звали меня, мэм?

Тетя Флоренс нахмурилась:

– Я? Звала? Не помню такого…

– Вам пора принять лекарство, мэм, – вынула из своего кармана пузырек китаянка. – Лучше всего добавить его в чай.

Быстро придвинув к себе чашку, тетя Флоренс прикрыла ее рукой:

– Нет. Я не хочу его принимать. Не сейчас. Мне нужно поговорить с Мэй.

– Мэм, вы же знаете, вы должны выпить лекарство сейчас. Так доктор говорит.

– Доктор… – В тоне тети Флоренс послышалась неуверенность; ее дрожь усилилась.

Я повернулась к Шин:

– Ты можешь оставить лекарство мне. Я прослежу, чтобы тетя его приняла.

– Его необходимо принять сейчас, – уперлась китаянка.

– Да, но…

– Давайте, мэм, – вытянула руку китаянка, и мой взгляд снова устремился к жуткому пеньку недостающего пальца. – Мистер Салливан узнает, если вы его не примете.

Тетя Флоренс резко переменилась:

– Да, конечно. Спасибо.

Как послушный ребенок, она передала свою чашку на блюдце служанке. Та отсчитала капли (настойки опиума, как предположила я, памятуя рассказ Голди). И вернула чашку тете, ласково добавив:

– Благодаря этому лекарству вы почувствуете себя лучше.

Тетя Флоренс покорно сделала глоток. И ненадолго закрыла глаза. А я в нетерпении ждала, когда Шин удалится. Но служанка не ушла, а отступила к камину и застыла там в ожидании. От ее молчаливого, но очевидного присутствия у меня на затылке зашевелились волосы. «Она либо вообще не глядит на тебя, либо смотрит слишком пристально».

Тетя Флоренс отпила еще глоток:

– Ты не хочешь съесть сэндвич… или пирожное, моя милая? Не понимаю, почему повар наготовил столько еды для нас двоих…

Но только ли для нас двоих? Тетя не могла знать, присоединится к нам Голди или нет. Или она знала? Может быть, она так специально спланировала, чтобы поговорить со мной без дочери? Желая ей угодить, я взяла сэндвич и откусила кусочек. Начинка мне понравилась – очень вкусный яичный салат.

Тетя Флоренс хлебнула еще глоток чая. Ее руки перестали трястись. Губы медленно изогнулись в мечтательной улыбке:

– Ник покатает тебя после обеда по Сан-Франциско. Ты посмотришь наш город.

Я глянула на часы. Обеденное время давно миновало; было уже начало седьмого.

– Вы очень добры ко мне, тетя, но я уже… Я хочу сказать… Голди уже показала мне город. Мы ездили за покупками.

– За покупками? – По тетиному лицу пробежала тень; ее глаза потускнели. – Но я полагала… Джонни сказал… А Шарлотта одобрила?

Похоже, опиум подействовал. Или проявилась та спутанность сознания, о которой упоминала кузина. Я с сочувствием (но и с разочарованием тоже) отложила в сторону сэндвич и как можно мягче сказала:

– Ее нет, тетя Флоренс.

– Она уже уехала в Ньюпорт?

Насколько я знала, ноги моей матушки в Ньюпорте никогда не было. Там проводили лето богатые ньюйоркцы.

– Нет, тетя Флоренс. Мама умерла два месяца назад, вы разве не помните? И теперь я буду жить у вас.

Тетя в замешательстве насупилась, потом облизала губы:

– Ах, да-да, помню. Какой была ее кончина? Надеюсь, мирной?

Я не имела никакого представления о последних минутах жизни матушки. Ее сердце отказало, когда она возвращалась домой, получив плату за сдельную работу. Матушка упала прямо на улице, и врача к ней вызвал случайный прохожий. Но доктор затруднился ответить на мои вопросы: «Я могу лишь предполагать, мисс Кимбл. Скажите себе, что она умерла быстро, не мучаясь, если это вас утешит. Может, так и было. Я не могу ни подтвердить это, ни опровергнуть».

– Да, она ушла мирно, – сказала я. – Голди говорит, что матушка написала вам письмо перед…

– Я волнуюсь за Шарлотту. Они никогда не была сильной.

Еще одна нестыковка – мнение тети о матушке противоречило моему опыту. Мама была решительной, непреклонной и непоколебимой в своих убеждениях, самым прочным из которых была ее вера в доброту других людей. Я никогда не думала, что тоже буду заведомо считать других людей добрыми и порядочными. Но зачастую… мы себя не знаем.

– Я всегда была ее поддержкой и опорой, – тихо, словно размышляя вслух, продолжила Флоренс. – Шарлотта во всем на меня полагается. Иногда это немного тяготит. О ней кто-нибудь заботится, пока ты здесь? – медленно моргнула тетя, явно пыталась удержать цепочку своих мыслей.

Мое сердце сжалось от жалости к ней. И в то же время мне сделалось грустно. Грустно за себя, потому что стало очевидно: ответов на свои вопросы я этим вечером не получу.

– Да, – ответила я тете.

Это была неправда. О матушке на этой земле уже никто не мог позаботиться. Она теперь пребывала в Царствии Божьем.

– Когда ты возвращаешься?

– Я думала погостить у вас некоторое время, если вы не против…

Тетя Флоренс поставила чашку на блюдце. От ее прежней нервозности не осталось и следа. Теперь она была воплощением апатичности и сонливости.

– Приятно было поболтать с тобой, Шарлотта. Но я правда должна прилечь. Ты поможешь мне добраться до спальни? Я очень устала.

Я помогла тете встать на ноги, и она повисла на мне, всецело положившись на мою помощь. Ее взгляд вспыхнул благодарностью, окончательно расстроившей меня. И побороть свое неловкое смущение я не смогла, даже когда тетины глаза прикрылись веками, а голова легла мне на плечо.

Теперь я порадовалась, что с нами осталась Шин. Вместе мы вывели тетю Флоренс из гостиной в запустелый коридор. И пока мы поднимали ее по лестнице на второй этаж, в спальню, она, казалось, спала. Несмотря на то, что на дворе стоял июль и день был длинным, шторы в тетиной спальне были задвинуты. Комнату освещал лишь тусклый свет керосиновой лампы, отбрасывавшей бледные блики на картины в позолоченных рамах и причудливые тени на стены, обитые голубым бархатом. Тишина в ней была такой явственной, такой странной, как будто спальня – как живое существо – задержала на время дыхание. Тетя со вздохом опустилась в кресло у окна. Но прежде чем я отошла, она схватила мою руку и крепко стиснула ее:

– Ты обещала заходить ко мне на чай. Не забудь.

– Не забуду, – заверила я Флоренс.

Шин накрыла тетю одеялом, вышитым тамбурным швом, и сказала мне:

– Я с ней побуду, мисс.

В унынии и грустных мыслях я вышла в коридор и в ужасе вздрогнула, устрашившись собственного отражения в одном из многочисленных зеркал. Что же сделала со мной усталость! Я выглядела ничуть не лучше изможденной тети. Я отвернулась, но только для того, чтобы снова увидеть себя в зеркале напротив. Еще миг – и я задвоилась, затроилась, почти бесконечно размножилась в несметных фигурах Мэй Кимбл…

Нахмурившись, я вгляделась в себя пристальней. Да, что-то знакомое… Убрав с лица хмурое выражение, я постаралась придать ему тот же вид, что был пару минут назад – испуганный, пораженный, с поднятыми бровями… И да! Я не ошиблась. Я увидела черты тети Флоренс там, где никогда не находила сходства с матушкой. Хотя в отсутствии старания упрекнуть себя никак не могла. Тетя сказала, что у меня рот Кимблов, а матушка мне этого никогда не говорила. В свое время я дотошно изучила контуры своих скул, свою кожу, все изгибы, выпуклости и изъяны. Все искала в своем лице то, что подсказало бы мне, чья кровь текла в моих жилах – аристократки или простолюдинки. И порой мне в голову даже закрадывалась подленькая мысль: а одной ли мы крови с мамой? Или я ей – неродная дочь?

Но теперь я увидела то, чего не замечала прежде – семейное сходство. Забавно, однако, обнаружить часть себя в трех тысячах милях от того места, где ты появилась на свет.

«Мне не хотелось бы разочаровать сестру». Какое странное замечание, особенно если учесть, что Флоренс полностью выпала из маминой жизни. Кто из них первой покинул другую? Где родились сестры Кимбл и почему их пути так резко разошлись?

Намеки, слетевшие с губ тети Флоренс, вихрем закружились в голове. «Одно из мимолетных увлечений Шарлотты…» «Мы с Шарлоттой были очень близки…» «Она никогда не была сильной…»

Что же это была за история? Что у них или с ними случилось? Как мне это выяснить?

Скрип распахнувшейся двери в момент отвлек меня от размышлений.

– Я думала, мне послышалось, – фыркнула Голди. – Что ты здесь делаешь?

– Я пила чай с твоей мамой.

Удивление кузины показалось мне почти комичным.

– Ты… что?

– Она ожидала внизу. Я хотела сходить за тобой, но она…

– Что она сказала? – Голди жестом пригласила меня в свою спальню, ослеплявшую белой мебелью, золотистыми обоями с рисунком из зеленых лиан и крошечных белых птичек и белыми абажурами с золотой бахромой. А из-за жасминового аромата, забивавшего все прочие запахи, было трудно дышать.

– Расскажи мне все, – потребовала кузина.

– Тетя хочет, чтобы я к ней приходила на чай, раз в неделю. Я пообещала.

– Мама так сказала? – нахмурилась Голди. – Она уже, наверное, об этом позабыла.

– Я тоже так думаю. Пока мы чаевничали, пришла Шин и дала ей настойку опиума.

Кузина вздохнула:

– Слава богу! Маме от нее намного лучше.

– А ты никогда не интересовалась, что случилось, Голди?

– Случилось? С кем?

– С нашей семьей. Тетя Флоренс сказала мне только, что они с моей матушкой были близки. С ее слов их даже за двойняшек принимали. А потом тетя сказала… Ну, в общем… то, что она сказала, совсем не вязалось с мамиными рассказами…

– Вот видишь, Мэй! – Тон Голди сделался напористей. – Тебе не стоит ей доверять! Ни в чем! Она не понимает, что говорит.

– Я пообещала тете Флоренс, что приду к ней еще на чай.

– Она об этом и не вспомнит. Но если начистоту… тебе лучше спросить разрешения у меня или папы, когда она снова позовет тебя на чай. Ты же не хочешь ей навредить.

– Нет, конечно же нет! – мотнула я головой.

– А теперь, если ты не против, Мэй, я пойду вздремну.

«Вздремну»? Так поздно? Мне показалось это странным. Но возможно, у кузины сложилась такая привычка…

В ожидании ужина я вернулась в свою комнату. Она выглядела теперь совсем иначе, нежели утром, когда туман полностью заблокировал меня в ее стенах. Теперь из окна открывался величественный вид – город простирался до самой гавани с кораблями, пароходами и рыбацкими лодочками с парусами необычной формы, и все это окольцовывали бурые холмы.

Я схватила свой альбом и начала рисовать, позволяя карандашу вести мою руку туда, куда он желал. Комфорт и определенность интерьера, ясность и четкость узоров на шторах, драпировках и обоях заставили истории о кувшинчиках с драже, «мимолетных увлечениях» и бессмысленных для меня впечатлениях поблекнуть. Зато воспоминания о матушке, те факты, которые я о ней знала, и ее рассказы, которым я всегда доверяла, становились все явственней и ярче с каждым новым эскизом, выходившим из-под моего карандаша.

На ужин меня никто не позвал, и я потерялась во времени. Сколько времени я провела за рисованием? Должно быть, несколько часов, потому что солнце уже село. Я рисовала в сумерках! «А это что?» Мой слух уловил чью-то поступь в коридоре. Шаг… Еще один шаг… Вспомнив о склонности тети к лунатизму, я напряглась. Но на этот раз никто не постучал в мою дверь. Еще несколько тихих шагов в холле, и внезапно меня осенило. В том состоянии, в котором я оставила тетю Флоренс, она не смогла бы и шага пройти без посторонней помощи. (Чего стоило нам с Шин затащить ее по лестнице наверх!) Я слышала не ее поступь!

Отложив в сторону альбом, я тихонько – не желая никого беспричинно тревожить – приоткрыла дверь. Каково же было мое удивление, когда я увидела не тетю, а кузину! Голди в темной накидке и шляпе с низко опущенными полями, крадучись, спускалась по лестнице. Она не заикалась ни о каких развлечениях этой ночью, да и одета кузина была не для приема или бала. Куда же она направлялась?

Я хотела ее окликнуть, но прикусила губу. Судя по тому, как Голди двигалась, она явно не желала, чтобы ее услышали или увидели.

Дождавшись, когда кузина исчезла из виду, я тоже прошмыгнула в холл. И услышала тихий топоток ее ботинок по изразцам, выстилавшим пол на первом этаже. А затем тихий – ох, какой же тихий! – скрип открывшейся парадной двери.

«Оставь Голди в покое, – наказала я себе. – Расспросишь ее обо всем завтра».

Порешив на этом, я вернулась в комнату и, снова сев в кресло, взяла альбом. Но мое любопытство разыгралось так, что мне стало не до рисования. Я сидела и вслушивалась в ночную тишину; от напряжения у меня даже разболелась голова. Я закрыла глаза, и передо мной промчался, словно поезд, весь минувший день. Картины сменялись, перетекая друг в друга: Чайнатаун… ветер, пытавшийся сорвать с моей головы шляпу на глазах у наблюдавших за его проказами мужчин… отель «Пэлэс» и… тетя Флоренс со словами «Ты можешь мне доверять!».

А когда я открыла глаза, за окном клубился унылый серый туман – верный спутник утра.

Глава пятая

Когда я на следующее утро ткнулась в дверь кузины, она оказалась заперта. Ни на мой тихий стук, ни на мой шепот «Голди, ты проснулась?» ответа не последовало. Я решила, что она еще спит, но скоро выйдет.

Чувство голода понудило меня пойти на запах еды в столовую. Там находился лишь дядя Джонни; он сидел за огромным столом из красного дерева, за которым могли бы одновременно уместиться двадцать человек. И снова дядя Джонни был одет безупречно, на этот раз – в костюм черного, как уголь, цвета. Часы на золотой цепочке свисали на его груди с таким идеальным изяществом, что я озадачилась: уж не приклеены ли они? Попивая кофе, дядя читал «Вестник Сан-Франциско». А за его спиной, у бледно-серой стены, раскрашенной под камень, стоял лакей. Я уставилась на рога, торчавшие из его головы. И глазела на них довольно долго, пока не сообразила – это рога одного из диких зверей, чьи черепа, закрепленные на деревянных тарелках, украшали стену. Вероятно, они были призваны придать комнате вид старого охотничьего домика. Черепа, а не охотничьи трофеи-головы, что было бы еще хуже.

При виде меня дядя Джонни опустил газету.

– Что ж, по крайней мере, один представитель моего семейства соблаговолил явиться на завтрак. Доброе утро, Мэй, – поприветствовал он меня.

А я тут же вспомнила, как накануне дядя сидел за столиком в баре «Пэлэса», рядом с любовницей, пока тетя Флоренс ждала в своей гостиной с холодным чаем. Но я ничего не знала об их отношениях. А дядя мне улыбался, и негоже было примерять на себя мантию судьи, когда он был так добр ко мне.

– Доброе утро, дядя Джонни. Извините, что пропустила вчера ужин. Я заснула.

– Ужин? – Похоже, дядю удивило мое извинение. – Ах, да! Ничего страшного, ровным счетом ничего! Тем более что я тоже его пропустил…

И у меня перед глазами снова всплыл образ миссис Деннехи с сигарой и сверкающим алмазом. Пришлось поднапрячься в поисках другой темы для разговора:

– Вы случайно не «Вестник» читаете? Голди будет раздосадована. Она так надеялась, что ваш бал будет упомянут в колонке светской хроники.

Это была полушутка, но дядя засмеялся с таким презрением, что я невольно попятилась: глумливость не вязалась с добродушием, которое он прежде мне демонстрировал:

– «Вестник»? Пусть этот мусор читает дочь…

– А-а-а… А-а, понимаю… я…

На губах дяди снова заиграла добрая улыбка:

– Все в порядке, моя дорогая. Я не против колонки светской хроники. Я просто на дух не выношу редактора этой газеты. Садись, Мэй. Поешь что-нибудь. Давай познакомимся поближе.

Я подошла к подсобному столику, на котором громоздилось кушаний больше, чем мне когда-либо доводилось видеть в одном месте: омлеты, яйца-пашот, грудки индейки, стейки и бекон, жареный картофель и помидоры. И как только дядя умудрялся сохранять форму при таком кулинарном изобилии по утрам?

– А что, редактор «Вестника» вас чем-то обидел? Или оскорбил?

– Моя милая Мэй! То, что ты делаешь вид, будто тебе это интересно, – конечно, похвально. Но я-то знаю, какую скуку наводят на девушек деловые разговоры. Никто не желает слушать, как я бурчу на Фремона Олдера.

– Но мне интересно, – искренне сказала я. – Я так мало знаю об этом городе. И мне хочется по-настоящему стать частью вашей семьи, дядя. Мне хочется узнать о вас все.

– Ну, наверное, не все, – хмыкнул дядя. – Юным леди не стоит обременять себя подобными проблемами.

Я положила себе на тарелку омлет и помидоры, но таращившиеся на меня со стены черепа вдруг отбили у меня аппетит.

– Какими проблемами?

Поднявшись, чтобы отодвинуть мне стул, дядя вперил в меня изучающий взгляд:

– Ты говоришь серьезно? Уверяю тебя, это обычные деловые вопросы. Тебе не о чем беспокоиться.

Я села:

– Просто мы с матушкой… Боюсь, я с детства привыкла беспокоиться обо всем…

– Что ж, мы этому положим конец, – снова присев, заявил дядя Джонни с некоторым драматизмом (склонность к театральности, даже более выраженная, была присуща и его дочери). – Я здесь для того, чтобы твои тревоги и заботы остались в прошлом.

Я попробовала кусочек омлета. Он оказался нежным, воздушным и таким вкусным, что я еле удержалась от того, чтобы не запихать себе в рот весь омлет целиком. Проглотив кусочек, я спросила:

– А каким делом вы занимаетесь, дядя Джонни?

– Строительство. «Салливан Билдинг», если точно. Мы построили несколько домов, которые ты видела в деловой части города. Много офисных зданий. В несколько этажей.

– А правительственные и административные здания вы возводите?

Дядя насупил брови:

– Мы построили здание мэрии. А что?

– Кто-то упомянул об этом вчера, когда мы с Голди гуляли по городу.

Дядя Джонни показался мне искренне ошеломленным.

– Кто? Что они сказали?

– Какие-то мужчины на улице. Ничего конкретного. Что-то насчет контрактов, – ответила я. Мое объяснение привело меня мысленно опять в «Пэлэс», а мои инстинкты, подобно вчерашней реакции Голди, побудили меня сменить тему. – Вы хотели мне рассказать, почему вам не нравится мистер Олдер из «Вестника».

Дядя молчал. Но взгляд его светлых глаз сделался пронзительным, и я, уткнувшись в тарелку, принялась ковырять омлет вилкой.

– Да, – наконец медленно произнес дядя Джонни. – Конечно. Олдер мне не нравится главным образом потому, что он – враг нашего замечательного мэра Шмитца и Эйба Руфа, его правой руки.

Я снова вспомнила вчерашний день и человека, сидевшего за одним столом с дядей. Эйб Руф. Кузина тогда назвала именно это имя и добавила: «В этом городе ничего без него не делается».

– Понимаю…

– Олдер попытался подогреть общественное мнение и добиться расследования сказочной истории, которую он выдумал. О коррупции в мэрии. Но его никто не поддержал. Мэр знает свое дело. И Руф тоже. Город растет; нам не нужны раздутые скандалы, расследования и суды, которые только замедлят его развитие.

Дядя говорил быстро, нанизывая слово на слово. И у меня сложилось впечатление, что он в своем энтузиазме позабыл, что разговаривает со мной – с девушкой! Он словно держал речь перед публикой, используя наработанные словесные заготовки:

– Олдер далек от бизнеса, тогда как нам необходим человек, который в нем смыслит и поддерживает предпринимателей. А не тот, кто полагает, что план благоустройства города, придуманный каким-то садовником из Чикаго, идеальнее всего подходит для Сан-Франциско. Сан-Франциско может и без этого стать «самым царственным городом Запада». Кому по силам нас обойти? Сиэтлу? Ха! Разбазаривание средств на все эти бульвары и статуи только затормозит нас. Единственное здравое и полезное в этом плане – предложение избавиться от Чайнатауна.

Я ожила, вспомнив китайские иероглифы на витринах и вышитые шелка, отражавшие свет.

– Что с ним будет?

Дядя Джонни пожал плечами:

– Какая разница? Он занимает очень дорогую землю. Лучшее местоположение в городе. Вообрази, что там могло бы появиться, если бы Чайнатауна не стало. Такие отели, как «Фермонт», например. Ты ведь его видела?

– Да, видела. Если бы нам удалось изгнать китайцев… Ты только представь! У нас заканчиваются хорошие строительные площадки. А аренда элитной недвижимости… Сколько денег на этом можно сделать – на благо всем. У меня готов новый проект. Я сам его разработал. Для застройки одной из последних оставшихся площадок. Я готов привлечь профессионального архитектора, если он учтет мои пожелания. Но нет! Мистер Олдер не желает обсуждать развитие города. Не его тема! Для него главное – бередить спокойствие людей своими страшилками о взяточничестве и коррупции.

Дядя прокашлялся:

– Прошу прощения, моя дорогая. Я иногда забываюсь. Ты только приехала и еще толком ничего не знаешь об этих людях. Но для меня – как ты, верно, уже догадалась, – это тема важна.

– Мне очень интересно, дядя. Правда! Сан-Франциско предстоит стать моим домом. Думаю, мне следует знать обо всем, чем живет город.

– Такие сложные вопросы лучше оставить мужчинам, – теперь уже дядя поспешил сменить тему, и деловитость в его голосе заместило огорчение: – Мне жаль, что тебе еще не представилась возможность встретиться с тетей. В последнее время она частенько чувствует себя неважно.

– Вы ошибаетесь, дядя. Я уже повидалась с ней. Вчера. Мы вместе пили чай.

Брови дяди взметнулись от удивления вверх:

– Чай?

– Да. После того, как мы с Голди вернулись с шопинга.

– Голди тоже была с вами?

– Нет. Она ушла к себе. Мы с тетей Флоренс были сначала вдвоем, а потом пришла с лекарством Шин.

Дядя в несвойственном ему замешательстве снова опустился в кресло:

– Я ничего об этом не слышал.

Я намазала тост маслом и макнула его в лужицу сока, вытекшего из помидор:

– Мы очень приятно провели время.

– Да? И о чем вы разговаривали?

– В основном о матушке. А вам тетя Флоренс ничего не рассказывала о моей маме?

Дядя Джонни помотал головой:

– При нашем знакомстве она сказала мне, что ее родители умерли. О своей сестре она никогда и ничего не говорила. Я сильно удивился, узнав, что у нее была сестра.

– Вы узнали об этом, когда матушка прислала письмо?

Дядя нахмурился:

– Письмо?

– Голди сказала, что матушка послала письмо, и именно из него вы узнали о моем существовании.

– Ах, да! Ну, конечно! Письмо…. – Дядя постучал по газете пальцами с безукоризненным маникюром, как будто это действие помогло ему вспомнить. – Оно было адресовано твоей тете. Флосси пересказала мне его содержание и призналась, что решила послать за тобой. У меня все это просто вылетело из головы…

– А я могла бы взглянуть на письмо?

– Если оно найдется. Я понятия не имею, где оно. Скорее всего, у тети.

– Возможно, она вспомнит, куда его положила, – позволила я усомниться в ясности памяти своей тети. – Я спрошу у нее, когда мы в следующий раз встретимся за чаем.

– В следующий раз?

Я кивнула:

– Тетя изъявила желание видеться со мной за чаепитием раз в неделю. – Теперь дядя Джонни тяжело вздохнул. И я поспешила добавить: – Я пообещала Голди не ходить к ней, не переговорив прежде с кем-либо из вас. Поскольку ни вы, ни кузина ничего не знаете о ее семье («или о моем отце» – добавила я про себя), я надеялась, что смогу задать тете Флоренс несколько вопросов.

Явно взвешивая свою неуверенность, дядя Джонни помотал головой. А я подумала, насколько продуманными были все его действия, жесты и даже стиль одежды. Как будто он допускал, что за ним в любой момент могут наблюдать.

– Пожалуй, лучше я проконсультируюсь с доктором Броуном, прежде чем дам свое согласие. У Флосси проблемы с головой, путаются мысли. И ее так легко привести в замешательство! А тебе как показалось за чаепитием? Она была в ясном сознании?

– Хм… да. Поначалу…

– Тогда тебе повезло. Такое бывает не часто. – Отодвинув от себя тарелку и положив локти на стол, дядя наклонился вперед: – Позволь мне спасти тебя, Мэй, от болезненного урока. Моменты просветления рассудка у Флосси случаются редко и с большими интервалами. Независимо от того, принимает она настойку опиума или нет. К сожалению, твоя тетя – истеричка. Но это – личное дело. С тобой я откровенен – как с полноправным членом нашей семьи. Но полагаю, ты не станешь сплетничать о тете в обществе, – выразил надежду дядя.

– Конечно… – заверила я, ощущая некоторое разочарование. Мне-то думалось, что он скажет мне что-то отличное от того, что говорила кузина и чему я сама оказалась свидетельницей. – По словам Голди, тетя Флоренс изменилась так после того, как ее начали изводить головные боли…

Еще один тяжелый вздох:

– В общем-то, да. Хотя, боюсь, кое-какие признаки проявлялись и раньше.

Я смутилась: а что, если под этими «признаками» дядя подразумевал тетино решение касаемо меня? Неужели… Нет! Надо удостовериться!

– Надеюсь, мой приезд не стал для вас неприятным сюрпризом. Мне не хотелось бы обременять…

– О господи! Конечно же нет! Когда Флосси рассказала мне о твоих обстоятельствах, я первый сказал: пускай переезжает к нам.

– Я вам благодарна, дядя.

– Но твоя тетя больна, – продолжил дядя, – и я думаю, что ты поможешь ей больше, если будешь следовать предписаниям доктора. Как и все мы. Доктор предлагает давать Флосси настойку постоянно, а он, вне всякого сомнения, лучше нас разбирается в болезнях. Да и по Флосси заметно, что лечение имеет результат: она меньше тревожится, стала более спокойной.

Светлые глаза дяди встретились с моими; заметив в них печаль, я позабыла о его любовнице и поверила ему.

– Я очень хочу, что все вернулось на свои круги, Мэй. Я желаю всем сердцем, чтобы твоя тетя поправилась. Она значила для меня все. Если бы не помощь Флосси, ничего этого у меня бы не было, – кивнул на комнату дядя. – Она была прекрасной женой, и я желаю ей только хорошего. Тебе известно, с чего я начинал, Мэй?

Я помотала головой.

– Мой отец был «человеком сорок девятого года». Он приехал в Америку из Ирландии – искать золото. Но нашел лишь несколько крупинок. Он их сберег и на смертном одре отдал мне. «У меня не вышло разбогатеть», – сказал мне отец. Но талант делать деньги он узрел во мне. И пожелал мне себя проявить.

– Сейчас бы он гордился вами, – предположила я.

– Мой отец был лгуном и вором, но я ему очень благодарен за Флосси. Однажды я увидел ее выходившей из «Сити оф Парис». Отец сказал, что у меня нет шансов – уж слишком велика была разница в нашем социальном положении. Но я заговорил с Флосси – только чтобы доказать отцу его неправоту. И знаешь что, Мэй? Если у меня был талант делать деньги, то твоя тетя оказалась мне под стать. Вместе мы сколотили целое состояние. – Дядя Джонни замолчал, погрузившись в собственные мысли.

А я замерла в ожидании, когда он мне все разъяснит. Вопросы роились в моей голове: что за талант был у тети? Что она делала в «Сити оф Парис»? Имелись ли у нее свои деньги до встречи с дядей? Была ли с ней здесь моя матушка?

Наконец я дождалась, что он снова заговорит. Но, открыв снова рот, дядя лишь поинтересовался:

– Как тебе Сан-Франциско, Мэй? Тебе здесь нравится?

Столь резкий перевод разговора вызвал у меня замешательство, но я быстро собралась:

– Да. Очень.

– Жалоб у тебя никаких нет? По дому скучаешь?

– Совершенно не скучаю, – заверила я, и это было абсолютной правдой. – Сан-Франциско совсем другой, но он воодушевляет и заряжает тебя энергией.

– Это хорошее место, чтобы изменить свою жизнь, начать все заново. Сан-Франциско не обращает твои ошибки против тебя. И здесь всегда имеются возможности. Всегда! Тебе остается просто воспользоваться ими, когда ты их увидишь, – сказал дядя и снова устремил на меня свой пристальный, изучающий взгляд: – Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

Дядя вовсе не сменил тему разговора. А я – все еще ошеломленная – пробормотала:

– Да… думаю, да…

– В жизни нам предоставляется масса возможностей. И не грех воспользоваться тем, что само плывет тебе в руки. На самом деле я думаю, что в этом как раз сила.

Иногда люди прямо и точно говорят тебе, какие они. Увы, я не внимательно слушала дядю – отвлеченная его рассказом о тете Флоренс и своими собственными вопросами.

– А теперь, моя дорогая, прошу меня извинить. Дела ждут в офисе, – объяснил дядя Джонни и, сложив газету, встал из-за стола. – Дождись, пока я переговорю с доктором Броуном, прежде чем снова пить с тетей чай. Ладно? Возможно, я даже устрою вам встречу, и ты сможешь задать ему любые вопросы, которые тебя волнуют.

– В этом нет необходимости. Но мне бы очень хотелось увидеть письмо моей матушки.

– Я разузнаю о нем.

– Спасибо вам, дядя!

Улыбнувшись, он положил мне руку на плечо:

– И последнее, Мэй. Если тебе что-нибудь потребуется – не важно что, – спрашивай! Не бойся. Ты теперь – часть нашей семьи. Ты – Салливан во всем, за исключением фамилии.

Какое благородство!

– Вы так добры ко мне, дядя Джонни. Вы все…

Он утешающе погладил меня по плечу:

– Вот и кузина твоя пришла. Так что оставляю вас вдвоем – ешьте и болтайте себе на здоровье.

Я бросила взгляд на дверь. На пороге стояла Голди в блузке в зеленую полоску и темно-зеленой юбке. Она подставила щеку отцу для поцелуя, а тот, чмокнув ее, прошептал что-то на ухо дочери и вышел из комнаты. Кузина неторопливо направилась к подсобному столику. Когда она села за стол, на ее тарелке лежали только несколько полосок бекона да одинокий тост.

Выглядела Голди уставшей. Обычной свежести на ее лице не было. Любопытство взяло надо мной верх, и, памятуя о том, с какой легкостью кузина поверила мне тайну о связи отца и миссис Деннехи, я решила, что она столь же прямо и откровенно его удовлетворит.

– Я удивилась, что ты уже встала. Ведь вернулась ты вчера, должно быть, крайне поздно…

Сев напротив меня, Голди налила себе в чашку кофе:

– Поздно? Я вернулась из города вместе с тобой, ты разве не помнишь?

– Я имела в виду твою отлучку из дома потом, поздним вечером, – понизила я голос. – Я видела тебя. Куда ты ходила?

Голди выгнула бровь:

– Не понимаю, о чем ты. Я легла спать и не вставала с постели всю ночь.

– Но я тебя видела…

– Наверное, тебе это привиделось во сне.

– Ты была в темном пальто и шляпе…

– Может, пригласить доктора? – Кузина уставилась на меня так, словно не могла определиться, как ей реагировать – то ли удивляться, то ли волноваться за меня. – Что я вижу? Ах, ну, конечно! Явные признаки лунатизма, – поддразнила меня Голди и рассмеялась.

Я с трудом заставила себя улыбнуться.

– Я… у меня…

– Подруги ведь должны друг другу доверять, не так ли, Мэй?

– Полагаю, так.

– Только говоришь ты это как-то неуверенно.

– У меня никогда не было подруг.

– Никогда? Я в это не верю.

– Матушка не позволяла мне водить с кем-либо дружбу…

Признать свою изоляцию и одиночество было тяжело. Я столько времени провела, пытаясь убедить себя в том, что мне не одиноко и не скучно, что я не нуждалась в такой дружбе, о которой читала в романах, а люди, за которыми я наблюдала из окна, не вызывали у меня зависти и не вдохновляли к общению с ними. Конечно же, я бунтовала. Не раз и не два. А какой ребенок этого не делал? Но своими бунтами я только навлекала на себя гнев и разочарование матушки. В конечном итоге я признала: мне проще делать так, как она говорит. И прекратила бунтовать. А когда матушки не стало, мне труднее всего оказалось принять досадный факт: теперь я была вольна делать все что хотела, но у меня не имелось друзей, к которым я могла обратиться за утешением, поддержкой или помощью.

– Район, в котором мы жили, не соответствовал нашему классу. В нем обитали в основном иммигранты. Матушка не хотела, чтобы я с ними общалась.

– Ты это всерьез? – спросила Голди.

– Матушка желала мне только хорошего. Ей не хотелось, чтобы я запятнала свою родословную, – горько усмехнулась я.

Голди медленно поставила чашку:

– Твою родословную? Я думала… папа сказал, что ты…

– Незаконнорожденная? Да, так и есть. Я не знала своего отца. И до сих пор не знаю. Им мог быть Уильям Вандербильт, насколько я могу судить.

– Ты серьезно? Нет, правда? Вандербильт?

Мне предстояло сделать еще одно трудное признание. Но раз я ждала откровенности от Голди, значит, должна была предложить ей взамен свою.

– Матушка говорила, что мой отец принадлежит к одному из старейших семейств в Нью-Йорке. И очень богат.

– Она лгала?

– Не знаю. Думаю… Ну, если честно, то я думаю, что матушка чересчур сильно ему доверяла. Она говорила, что в один прекрасный день у меня начнется жизнь, для которой я рождена. Она заключила с отцом что-то вроде сделки. Мне неизвестно, в чем она состояла. Но что бы ни пообещал отец матушке, он своего слова не сдержал. Опять же, насколько я знаю… Мы жили в пансионе. Мама бралась за любую сдельную работу. Я и сама работала – в магазине. Я постоянно приставала к матушке с расспросами. Но она уходила от ответов. Наотрез отказывалась рассказывать мне об отце или о своей жизни до моего рождения. Как, впрочем, и о своей семье тоже. После ее смерти я дала отцу последний шанс. Я поместила в газетах объявление о ее кончине. Пустая трата времени и денег! Он так и не появился. Даже письмеца короткого не прислал.

Голди смотрела на меня так, словно я рассказала ей какую-то сказочную, немыслимую историю:

– Я понятия ни о чем не имела. Хотя должна была догадаться по твоей одежде. Багаж не придет, верно? – Я потрясла головой. –  Но у тебя такие хорошие манеры, и речь хорошо поставлена, и… – Кузина запнулась на полуслове, но через пару секунд добавила: – Похоже, твоя мама тоже была не в себе. Как моя. Похоже, она все нафантазировала.

Самое простое и легкое объяснение…

Но я снова помотала головой:

– Нет, я ничего такого в ней не замечала. Я считаю, что отец ее обманул. А она ему поверила. И умерла она с верой в него. Она никого больше так и не полюбила.

– Ты действительно не представляешь, кто мог быть твоим отцом? – спросила Голди.

– Нет. Я перебрала все варианты. Сколько журналов просмотрела! Сколько раз вглядывалась в фотографии на страницах, посвященных высшему обществу. Пыталась найти, у кого был мой нос или мои глаза. Порой мне казалось – вот, я его нашла! И тогда я мечтала всю ночь, засыпая только под утро. А когда пробуждалась, понимала, что сама себе морочила голову.

– Ну и ладно! Не нужен тебе никакой отец! Теперь у тебя есть мы, – вскочила на ноги Голди. – Вызываюсь быть твоим официальным проводником в новую жизнь с новыми друзьями. Мы тебя так займем, что у тебя не останется времени даже на воспоминания о Нью-Йорке. Поднимайся! Живее! Для начала мы покатаемся на коньках в «Павильоне». Ты когда-нибудь каталась на коньках? Это невероятно трудно. Зато безумно весело! Каток находится напротив мэрии. Это самое красивое здание в Сан-Франциско – его построила папина компания. А потом мы направимся в парк «Золотые ворота». У нас там намечено два ужина на этой неделе. А оперу ты любишь?

– Я… я не знаю.

– А я знаю – ты ее полюбишь! Пошли! Нам нужно поторопиться. Нам столько всего предстоит сделать! – Голди, улыбаясь, подошла ко мне, притянула со стула к себе и вовлекла в импровизированный танец. Она кружила меня по комнате до тех пор, пока моя голова не пошла кругом от радости.

Глава шестая

Голди сдержала слово. Она распахнула передо мной дверь в жизнь, которая была мне обещана и о которой я мечтала. Мы ходили на званые обеды и танцы, в театр и оперу – чаще, чем я сначала полагала возможным. По воскресеньям мы посещали церковь, а потом прогуливались по городу пешком. А после обеда ездили на карете за покупками в магазины. Мы катались на роликах, а еще Голди сводила меня на экскурсию по впечатляющему зданию мэрии – с величественными колоннами и куполом высотой более трехсот футов от основания до факела Свободы на вершине. Кузина так им гордилась, как будто сама его построила. Она и меня заставила гордиться этим достижением «Салливан Билдинг».

Именно к такому времяпрепровождению и готовила меня матушка. Именно такие – блестящие, сдобренные вином и шутками – разговоры и развлечения я себе раньше воображала. Они обычно затягивались до поздней ночи, когда я, вконец изнуренная, плюхалась в постель и засыпала мертвецким сном, чтобы на следующий день проснуться и опять пуститься в развлечения. Мой альбом и карандаши взывали ко мне с прикроватной тумбочки – нераскрываемые, игнорируемые. Но у меня не оставалось времени на рисование.

Две недели промчались как вихрь. А затем понеслись месяцы – один, второй, третий… Случались дни, когда я проводила дома лишь время, необходимое для сна. Дни, когда я вообще не виделась с дядей Джонни (не считая посещений церкви по воскресеньям) и когда единственной новостью о тете Флоренс были скупые слова Шин: «Все по-прежнему, мисс Мэй». О письме моей матушки речь не заходила. Голди лишь пожала плечами: «А это так важно? Ты сейчас с нами, там, где твое место».

И все-таки… Я раньше жаждала такой праздной жизни, но почему-то она оказалась до странности бессодержательной – красивой, но пустой. Я не хотела признаваться себе ни в том, что находила эту жизнь скучной, ни в том, что барахталась в ее мелководьях. Люди, в кругу которых я теперь вращалась, не думали ни о чем, кроме собственных развлечений. Они жили легко и беззаботно, в красоте и богатстве. Сколько всего они могли сделать, обладая такими деньгами! И лицезреть их бездеятельность было для меня большим разочарованием.

Постепенно я начала скучать по рисованию с пугающей силой. Я скучала по вещам, о которых и не думала, что буду вспоминать. В пансионе в Бруклине мы с матушкой каждый вечер встречались за ужином с другими постоялицами. И для меня это была едва ли не самая любимая пора дня. Потому что дешевизну и безвкусие еды с лихвой восполняла теплота подлинного товарищества – пускай всего лишь на час. Но всякий раз, когда я предлагала Голди вернуться домой и поужинать в семейном кругу, она, казалось, смущалась от одного словосочетания «семейный ужин»: «Фу, Мэй! Это так старомодно! Сейчас не принято ужинать дома. Это так… вульгарно».

Признаться честно, больше всего мне нравились колонки светской жизни в «Вестнике». И выслушивая в очередной раз наводящие тоску рассуждения о новом гнедом мерине, участнике третьего забега на ипподроме в Инглсайде, я – удивляясь самой себе – вспоминала, как освещал скачки Альфонс Бандерснитч (это, скорее всего, был псевдоним колумниста, обеспечивавший ему анонимность):

В среду за ужином в Литературном клубе обсуждалось «Что нужно женщинам?». Ответ, очевидно, знает мисс Люсиль Трейнор, с которой ранним вечером мисс Сара Пастор разорвала знакомство. Хотя еще на прошлой неделе эти две дамы вместе толкались у манежа в Инглсайде, визгливо выкрикивая клички своих фаворитов и размахивая купонами со ставками под стать самым настоящим простолюдинкам. Возможно, ставшая притчей во языцех дружба мисс Трейнор с жокеем Робертом Рудфордом исказила результаты тотализатора в ущерб мисс Пастор? В пятницу Трейноры отправляются в «давно запланированную» поездку на континент. И теперь, когда мисс Пастор лишила себя партнерши для скачек, остается только уповать на то, что она не пристрастится к азартным играм и не начнет наносить инкогнито визиты в притоны по примеру остальных сливок общества.

На следующий день после того, как мы с Голди побывали на приеме Селесты Джонсон, ирония колумниста вызвала у меня такой хохот, что я чуть не фыркнула кофе из носа.

На приеме, данном в ее новом доме на Пайн-стрит, мисс Селеста Джонсон показывала фотографии и буклеты с Выставки, которую она почтила своим присутствием. Захлебываясь возбуждением, мисс Джонсон рассказывала всем и каждому о своем общении с татуированными и не ведающими приличий туземцами в экспозиции игоротов, а также со свирепым конголезским пигмеем с остроконечными зубами, которого она провозгласила «самым устрашающим каннибалом из всех, что ей доводилось видеть». Это, естественно, навело на вопрос: кто же в нашем откровенном городе хранит ужасную тайну своего каннибализма?

У кузины мой хохот вызвал недоумение: «Что здесь смешного?»

И это был не первый раз, когда она не понимала издевок колумниста. Ее друзья также не отличались сообразительностью. Альфонс Бандерснитч откровенно потешался над ними. Как они могли этого не замечать? Но либо они действительно этого не замечали, либо упоминание в колонке светской жизни настолько тешило их тщеславие, что всему остальному они уже не придавали значения. А я начала воспринимать мистера Бандерснитча как человека мне близкого – своего рода доверенное лицо. Как человека, которого понимала. На всех светских мероприятиях я стала искать его в числе гостей. Хотя и не имела ни малейшего представления о том, как он выглядел. Этого, похоже, не знал никто. Альфонс Бандерснитч был или мастером перевоплощения, или представителем высшего общества, заделавшимся из любопытства репортером. И оба эти предположения активно обсуждались.

Я лично склонялась ко второй версии. И почему-то представляла его себе невысоким представительным мужчиной, любителем хереса и пирожных со взбитыми сливками. Блондином, пожалуй хорошо одетым, образованным, с чувством юмора и способностью подмечать абсурдное и нелепое. Увы, под такое описание никто из моих новых знакомых не подходил. И тем не менее я мысленно воображала, как поведу себя, если его опознаю. Я представляла, как мы встанем вдвоем в укромном уголке и будем наблюдать и комментировать, удивляя друг друга всю ночь напролет своими точными замечаниями и остроумными шутками… Увы, то была лишь фантазия. И я мирилась с необходимостью проводить время в притворстве (будто именно так я всегда мечтала жить!) и старалась не разочаровывать Голди. Мне не хотелось, чтобы она уподобляла меня Мэйбл. Всегда и везде сопровождавшее меня ощущение одиночества только обострилось. Но разве я имела право жаловаться? Я поднялась из низов. Я была самой счастливой девушкой на свете. У меня теперь имелась семья. И с моей стороны было бы величайшей неблагодарностью желать чего-то большего.

А в очередной прекрасный октябрьский день Голди подбила меня на безопасную велосипедную прогулку по шоссе вдоль океанского побережья.

Вид был бесподобный. Я дважды прекращала крутить педали, чтобы полюбоваться волнами, накатывавшими на песчаный пляж, и огромными скалами, усеянными черными морскими котиками. Утренний туман развеялся, и на голубом небе кружились только сахарные облачка, менявшие направление под порывами солено-сладкого бриза.

Голди вполне ожидаемо вырвалась вперед, но в какой-то момент сбавила скорость, и переднее колесо ее велосипеда недовольно завихляло.

– Догоняй! У тебя будет уйма времени поглазеть на океан из ресторана! – крикнула мне кузина и, развернувшись, снова начала крутить педалями быстро-быстро.

Я догнала Голди и ехавших рядом с нею друзей – Томаса О’Кифа, Джерома Белдена и Линетт Уолл (с которой я познакомилась в день своего приезда в Сан-Франциско), – лишь у «Клифф-Хауса», курортного комплекса в баварском стиле, с красной крышей, башенками и множеством шпилей, который угнездился на самом краю утеса, как роскошный пароход, врезавшийся в берег. Морские котики на скалах внизу лаяли как стая собак. Их было несколько десятков. И столько же людей кишело на обнесенной перилами дорожке, тянувшейся к пляжу; большинство из них прогуливались или принимали участие в пикнике прямо на песке. А некоторые, очевидно возомнив себя моржами, отваживались даже купаться.

Я приблизилась к кузине в тот момент, когда она слезала с велосипеда. Юбка Голди зацепилась за педаль, и она едва не потеряла равновесие. К счастью, стоявший рядом Томас успел ее поддержать. Своим внешним обликом Томас напоминал патриция – волосы песчаного оттенка, вытянутое лицо, очки, придававшие ему ученый вид, хотя выучился он только управлять яхтой и играть в поло. Голди оттолкнула его с игривой улыбкой:

– В следующий раз я надену панталоны, как у тебя и Джерри.

– Панталоны! Ха! Мы в следующий раз наденем шаровары. – Линетт, ставшая закадычной подругой Голди в пансионе благородных девиц, опустила свой велосипед на траву и аккуратно вытерла порозовевшие щеки носовым платком. Ее каштановые волосы под шотландским беретом сверкали на солнце как медь.

Джером, который в свои двадцать пять был самым старшим из нас, состроил гримасу и пригладил темную бородку:

– Шаровары? Господи! Только не это! Нельзя, чтобы меня увидели с женщиной в шароварах.

– А нам ничего нельзя надевать без вашего одобрения. И не важно, насколько это неудобно, – сухо процедила сквозь зубы Голди.

– Даже красота не в состоянии затмить то, что выглядит нелепо, – снял с педали юбку-брюки кузины Томас.

Одарив его благодарной улыбкой, Голди повернулась ко мне:

– Тебе потребовалась вечность, чтобы нас нагнать.

– По-моему, я справилась. Особенно учитывая, что я не садилась на велосипед с начальной школы.

– А я тебе говорила: то, чему ты научился, уже не забывается.

Джером потянул за высокий ворот своего вязаного жакета:

– Пойдемте уже внутрь. Я проголодался.

– Ты всегда голодный, – поддела его Голди.

– Это ты вызываешь у меня прожорливость, дорогая, – парировал Джером, взяв под руку Линетт.

Казалось, будто весь Сан-Франциско решил поехать в «Клифф-Хаус» или расположенный поблизости огромный комплекс «Купален Сатро» в грегорианском стиле. Еще в пути я заметила, что шоссе заполоняли лошади и кареты, велосипедисты, автомобили. И теперь они все столпились у входа. Мужчины в кепках и фуражках заигрывали на огромной террасе с женщинами в ярких беретах на головах, шарфиках на шеях и с разноцветными зонтиками в руках. И да! Пара женщин были в шароварах!

– Нам нужен столик у западных окон, – сказала Голди, когда мы вошли. – Я хочу, чтобы Мэй насладилась видом.

Холл был длинным, а его декор – изысканным, красивым и теплым, умиротворяющим. Насколько же неуютным был дом Салливанов, если атмосфера прибрежного ресторана показалась мне более домашней! Строй изящных колонн, подпиравших свод, делил на равные части пространство обеденного зала, со вкусом украшенного пальмами, папоротниками и подвесными светильниками. В нем было много посетителей, но нас сразу же посадили за накрытый белой скатертью стол у окна с видом на веранду и Тихий океан. Тихий гул голосов, позвякивание серебряных приборов о тарелки, аппетитные ароматы кушаний, табачный дым и этот вездесущий, ни с чем не сравнимый запах моря чудесно дополняли потрясающий вид.

– Тебе нравится, Мэй? – поинтересовалась Голди. – Ты рада, что находишься здесь, а не в унылом старом Бруклине?

– Ты же знаешь, что да. Сколько раз мне это повторять?

– Если мы в скором времени не поедим, я рухну от упадка сил, – заявил Джером.

– Поездка на велосипеде оказалась для тебя слишком трудной? – поддразнил его Томас. – То-то ты еле тащился.

– Я не тащился! – негодующе возразил Джером. – Я отвлекался.

– На что? – уточнила Линетт.

– На твою очаровательную лодыжку. – Джером бросил раздраженный взгляд через плечо. – Эта женщина все время задевает мой затылок своей шляпой. Какого черта вы носите такие большие шляпы?! Они действуют на нервы. Ладно тут, так вы еще в театр их надеваете.

– Не далее как вчера вечером я смотрел пьесу сквозь стаю птичек перед моими глазами, – поддержал друга Томас. – Хотя признаюсь, я развеселился, представив в красках, как они заклюют до смерти обладательницу головы, на которой сидели.

Я улыбнулась, хотя пустая болтовня мне уже изрядно надоела. К счастью, вид из окна стоил скуки, грозившей меня одолеть.

Джером подвинул свое кресло поближе к столу и подальше от агрессивной шляпы.

– Ну, что мы будем вкушать, милые дамы?

– Лично я неравнодушна к запеченным устрицам, – сказала Линетт.

К столу подошел официант – принять у нас заказ. Джером с Томасом принялись выяснять, кто его сделает.

– Нет, предоставь это мне, – заявил в итоге Джером. – Я знаю, что здесь должна непременно попробовать Мэй.

Оторвав глаза от меню, я посмотрела на Джерома:

– С чего ты взял, что мне понравится?

– Я понял это, взглянув на тебя. Доверься мне, в выборе блюд я – мастак!

– Ты в этом – полный профан! – не согласилась Линетт. – Как-то раз ты заказал мне улиток и клялся, что они мне понравятся!

– Ты сама мне сказала, что любишь эскарго.

– Я пыталась тебя впечатлить. Да, сознаю, это было глупо с моей стороны. Зато название у этого блюда такое французское!

– Оно и есть французское.

– Из улиток…

Официант вежливо застыл рядом с нами, но я ощутила его нетерпение.

Джером снова сосредоточил на мне взгляд, заставивший мои щеки зардеться. Я еще не вполне привыкла к их манере флиртовать. Как, впрочем, и к тому, что подобное заигрывание ничего не значило.

– Дай подумать… О, я понял! Ты очень серьезная девушка. Следовательно – ничего декадентского. А что-нибудь вроде цыпленка под майонезом.

Голди тяжело вздохнула:

– Мэй уже начинает скучать. А ты еще больше нагоняешь на нее скуку. Начнем с икры!

– И шампанского. – Томас обратился к официанту: – Сэр, нам действительно понадобится много шампанского.

Официант с видимым облегчением удалился.

Глаза Джерома устремились в дальний конец зала:

– Боже, да здесь Эллис Фарж!

Проследив за взглядом Джерома, я увидела темноволосого мужчину, сидевшего в одиночестве за столом и поигрывавшего бокалом с вином. Он был очень бледен – лицо словно высечено из камня, почти изможденное. И он кутался в теплое пальто, как будто ему было холодно. Хотя день выдался чудесным и солнце изливало на клиентов ресторана тепло через окна.

– А кто такой Эллис Фарж?

– Всего-навсего самый популярный и востребованный архитектор в Сан-Франциско, – пояснил Джером.

Наклонившись вперед, Линетт понизила голос:

– Я слышала, он даже временно не принимает заказы.

– Ну, он же не может объять необъятное, – резонно заметил Джером. – Его все хотят заполучить. Он завален работой.

– Но не настолько же, чтобы отказывать заказчикам?

– Я в этом сомневаюсь, – уверенно заявила Голди. – Мой папа обратился к нему, и я не представляю, чтобы даже такой известный человек, как мистер Фарж, отказал «Салливан Билдинг».

– Ну-да, конечно, никто не смеет отказать «Салливан Билдинг», – пробурчал Томас так тихо, что кузина, скорее всего, не расслышала его слов.

– А я удивлена увидеть его здесь. По слухам, он ездил в Дель-Монте, – сказала Линетт.

Отведя глаза от меню, Голди покосилась на мистера Фаржа:

– Он вернулся несколько дней назад. – Все посмотрели на кузину в изумлении. –  Вы что – не читаете светскую хронику? Он упоминался в колонке «Прибывшие» еще на прошлой неделе. – Голди ухмыльнулась и подтолкнула меня локтем: – Может, подойдешь к нему и представишься?

На мгновение я подумала, что она говорила серьезно. Но потом решила, что Голди пошутила, и рассмеялась.

– И правда, почему бы нет? В этом же нет ничего предосудительного? И он не сочтет меня дерзкой или легкомысленной…

– Я другое имела в виду, – прошептала мне на ухо кузина. – Ты могла бы показать ему свои эскизы.

Внезапно Голди напряглась.

– О господи… – пробормотала она.

Я еще не видела такого выражения на лице Голди. Его скривил испуг или даже страх. А я и не подозревала кузину в робости.

– Что такое? – спросила я в тревоге. – В чем дело?

Джером оглянулся через плечо.

– Не смотри! – шлепнула его по руке Голди.

– Кто там? – прошептала Линетт.

– Я узнаю эти перья всюду, – тихо присвистнул Томас. – Ну и ну! Как интересно!

– Что интересно? – потребовала ответа Линетт. – Если вы мне не скажете, я сама посмотрю.

Но Голди выглядела так, словно пыталась перебороть приступ тошноты. Схватив со стола салфетку, она стащила ее себе на колени, судорожно комкая пальцами.

– Голди, кто это? – снова поинтересовалась я.

Не успел этот вопрос слететь с моих губ, как высокий аристократичного вида мужчина с темными, приглаженными маслом волосами и длинной шеей, обмотанной клетчатым шарфом, приблизился к нашему столику со старшей по возрасту дамой; в ее шляпе колыхались черно-белые перья.

– Мисс Салливан, надеюсь, у вас все хорошо, – произнес мужчина с едва уловимой улыбкой, а затем его взгляд устремился на меня, и он продолжил: – Я слышал, у вас гостит кузина. Все только об этом и говорят.

Голди не сказала ни слова. И вид у нее был такой, словно она вообще лишилась дара речи.

Такого я тоже еще не замечала. Чтобы Голди осталась без слов! Более того, всех остальных ее молчание поразило не меньше меня. А незнакомец ждал. И я из вежливости сказала:

– Здравствуйте, я – Мэй Кимбл.

Мужчина прикоснулся к шляпе:

– Очень рад нашему знакомству, мисс Кимбл. Позвольте мне представить вам миссис Джеймс Хоффман. А я – Стивен Олрикс.

Миссис Хоффман… Миссис Хоффман? Та самая, что не прибыла на бал в честь моего приезда и выразила сожаление письмом? Та самая миссис Хоффман, которая так много значила для Голди? Я бросила на кузину быстрый взгляд; ее лицо сохраняло напряженное выражение.

– Вы из Нью-Йорка, насколько мне известно, так, мисс Кимбл? Как долго вы пробудете в нашем городе?

«И почему в присутствии этой женщины кузина проглотила язык?»

– Отныне это мой дом.

– В самом деле? – переспросил меня Стивен Олрикс, но сам в этот момент смотрел на Голди, все с той же почти незаметной улыбкой. – Что ж, желаю вам удачи, мисс Кимбл. Доброго вечера!

Разговор продлился меньше двух минут. И тем не менее он омрачил наше застолье.

Официант с шампанским появился сразу после ухода пары. Но никто из нас даже возгласа не издал, пока он с важным видом открывал бутылку. Голди сжала скомканную салфетку в кулаке и, похоже, готова была разреветься. Или… что-нибудь разбить.

Официант разлил шампанское и удалился.

– Ладно, – поднял свой бокал Джером, после чего Голди вскочила на ноги и, бросив быстрое «Извините меня», куда-то направилась.

Томас озабоченно проводил ее взглядом:

– Пожалуй, мне стоит пойти за ней…

– Нет, я пойду!

Моя скука вмиг рассеялась. Такое поведение было столь не свойственно кузине, что я должна была узнать его причину! И я сделала то, чего Голди явно от меня ждала – поспешила на ее поиски. Она покинула нас так стремительно, что к тому моменту, как я вышла из зала, ее и след простыл. Только выйдя на террасу, я заметила беглянку – она шагала по дорожке к пляжу.

Я побежала за ней:

– Голди, что случилось?

Стряхнув мою руку со своего плеча, кузина продолжила идти. Она плакала.

– Все в порядке. Правда…

Я еще плохо знала Голди, в этом была правда. Но такой смущенной и взволнованной я ее еще ни разу не видела. И это подействовало на меня сильнее, чем я ожидала. Я не знала, ни что сказать, ни что предпринять. Все, что я смогла сделать, – это протянуть ей свой носовой платок. Голди взяла его, но только стиснула в кулаке. После этого я очень осторожно спросила:

– Почему она так важна для тебя? Что она сделала?

– Кто? – нахмурилась Голди.

– Миссис Хоффман. Я не понимаю. Мне она показалась исключительно вежливой. Не знаю, по какой такой причине она не явилась на наш прием, но…

– Миссис Хоффман? – повторила мрачно Голди. – Да ты – исключительная идиотка, Мэй! Дело не в миссис Хоффман. По крайней мере, сегодня.

– Тогда в нем? В том мужчине?

Голди глянула на проходивший мимо пароход, а затем без слов ступила на сухой и зыбкий песок и… села.

Я заколебалась. На мне была новая юбка – одна из тех, что мы купили в «Эмпориуме». И я еще не переняла у кузины привычку небрежного отношения к вещам. Но я уже не была той бедной Мэй, которой приходилось самой стирать свою одежду. И, присев рядом с Голди, я испытала даже некоторое удовлетворение о своей собственной небрежности.

Голди обхватила руками колени:

– Я была с ним помолвлена…

– Ты? Помолвлена? Когда?

– Год назад. Мне исполнилось девятнадцать. А он – отличная партия. Его семейство одно из самых видных и влиятельных в Сан-Франциско. Отец приехал из Нью-Йорка и нажил себе состояние на золотых приисках. Стивен – адвокат; он красив и богат. Завидный жених для любой девушки.

– Ты так говоришь, словно он это знает.

С губ Голди сорвался короткий, сдавленный смешок:

– Конечно, знает.

– Но что он делал с миссис Хоффман?

– Его мать и миссис Хоффман – сопредседательницы Фонда помощи женщин своим приходам. Скорее всего, они встречались по поводу ежегодного благотворительного бала или пятничных вечеров в Клубе почитателей котильона. Стивен дружен с Недом Гринуэем.

– А кто такой Нед Гринуэй?

– Ты разве не помнишь? Ты же регулярно читаешь о нем в колонке светской хроники. Он возглавляет Клуб. Все хотят в него вступить, но членство в нем возможно лишь с одобрения Неда Гринуэя. После нашей со Стивеном помолвки я уже приготовилась стать его членом. Сшила платье и все такое. Но потом…

– Помолвка была расторгнута? – закончила я за кузину.

Она еще сильнее помрачнела:

– Я даже встречалась с мистером Гринуэем лично – думала убедить его в том, что мне не обязательно становиться миссис Олрикс для вступления в его клуб. Но он и вправду такой напыщенный маленький сноб.

– Значит, этот Клуб почитателей котильона такой важный?

– Ох, да это я тогда так думала. Даром что степенный! Там со скуки помереть можно! Я не знаю никого, кто хотел бы проводить пятницы, попивая лимонад и следуя глупым правилам Неда Гринуэя. Не спрашивай меня, как ему удалось стать таким влиятельным. Он просто обыкновенный торговец шампанским.

– Шампанское любят все, – предположила я.

– Дело не в этом. Нед Гринуэй очень умен и ловок. Он сделал пару одолжений мистеру Хоффману, и после этого ему не составило труда заручиться расположением его жены. И матери Стивена тоже. Три года назад миссис Олрикс провела благотворительный бал, собравший наибольшее количество участников. Мама тогда входила в комитет.

Я попыталась представить свою тетю в подобном комитете и не смогла.

– А тетя Флоренс активно занималась благотворительностью?

Голди закатила глаза:

– Она любила повторять: «Мне нравится ощущать себя нужной!»

Я решила поразмыслить над этой сентенцией потом. Ощущать себя нужной… это звучало, по меньшей мере, интересно. Возможный способ заполнить свободное время. Да и цель благородная.

– Вот как я познакомилась со Стивеном, и вот почему мама так желала, чтобы именно он составил мне партию, – продолжила Голди. – Имя Олриксов. Старейшее семейство в Сан-Франциско. И состояние тоже. Их дом – один из тех дряхлых и скрипучих строений, что еще сохраняются на авеню Ван-Несс.

Я не поняла, насколько это было важно.

– Не в Ноб-Хилле?

– Ну конечно же нет! Они бы никогда не стали строить здесь дом, – скривила губы кузина. – Эти Олриксы – такие ханжи!

– Что ты имеешь в виду?

– Они высмеивают все, что появилось в Сан-Франциско за последнюю сотню лет. А правда в том, что у них просто нет денег, чтобы построить дом под стать нашему. Вот они и делают вид, будто этого не хотят. Бьюсь об заклад, что сегодняшний разговор уже известен мистеру Бандерснитчу. Еще один шанс для Стивена меня унизить. А он это любит!

– Как он может тебя унизить? И зачем ему это? Он что – злится на тебя за расторжение помолвки?

Голди зачерпнула целую горсть песка и несколько секунд молча наблюдала за тем, как он сочился сквозь ее пальцы.

– Это не я расторгла помолвку, – наконец выдавила она. – Это сделал Стивен.

Из того, что могла сказать Голди, такой ответ я ожидала меньше всего.

– Ты шутишь!

– Отнюдь.

– Но почему?

– Стивен – игрок. Это всем известно. Это бич всего его семейства. Но проигрывает он не часто.

– Вот уж счастье!

– Я никогда не держала в руках карты, пока он не научил меня, как в них играть. Он водил меня и на скачки, в Инглсайд. И мы ставили на лошадей. Я, естественно, понятия не имела, что делала, но Стивен любит играть. Я не сознавала, что… – Голди снова устремила взгляд на океан.

Я ждала. Долго. И, все-таки не выдержав, надавила:

– Что ты осознала, Голди?

Кузина проследила взглядом за чайкой:

– Стивену нравились приключения. Ему нравилось, когда мы играли вместе. Это было рискованно, волнительно, возбуждающе. Но девушку, игравшую с ним за компанию, он – как оказалось – не представлял своей женой. Стивен чрезвычайно старомоден. Мир изменился, но он этого не заметил. Не сомневаюсь, что он предпочел бы видеть меня… покорной маленькой племенной кобылицей.

– Сомневаюсь, что ты бы ему это позволила.

Голди фыркнула. Но даже это фырканье получалось у нее изящным.

– Самое гадкое, что он выставил виноватой меня! Они все убеждены, что это я сбила с пути истинно идеального Стивена Олрикса. Именно так он всем говорил, потому что не желал выглядеть в других глазах плохим. И сегодня он подошел к нашему столику с единственной целью: показать миссис Хоффман, какой он хороший, заботливый и участливый и какая гадкая я, потому что его игнорирую.

– Но почему ты не расскажешь всем правду?

Голди бросила на меня испуганный взгляд:

– Девушкам не пристало болтать о мужчине в таком духе, Мэй. Что подумали бы обо мне мистер Гринуэй и миссис Хоффман? – Кузина взяла мои руки, крепко стиснула их и продолжила: – Держись от Стивена подальше, Мэй, ради меня! Ладно?

– Да, конечно. Я не желаю иметь с ним ничего общего.

– Не верь ничему, что он говорит. Пообещай мне!

– А зачем мне его слушать? Я – член вашей семьи.

– Да, мы – семья! – Голди снова сжала мои руки и улыбнулась так, что я не смогла не улыбнуться ей в ответ. Эта улыбка кузины была ее самым мощным оружием; она отвлекала и вводила в заблуждение, а я была ее лучшей жертвой. Эта улыбка заставила меня отмахнуться от всех вопросов, которые возникли у меня касаемо ее истории или Стивена.

Голди перевела дыхание:

– Ладно, что есть, то есть. Предлагаю вернуться. Надеюсь, они не выпили все шампанское без нас.

– Если выпили, тогда мы их застанем очень пьяными.

– Опьянеть с одной бутылки? – буквально фыркнула Голди и помогла мне подняться. – Ох, моя дорогая кузина! Тебе еще многому предстоит поучиться!

Холл закачался. И лишь рука Голди, обвивавшая мою талию, спасла меня от падения. С одной стороны, мои губы отказывались произносить правильно слова. С другой, звуки – пусть и с трудом, но выговариваемые ими, – отзывались в моих ушах странным эхом, как и все остальные шумы в доме. Я снова споткнулась, ожидая упасть на мягкую банкетку у зеркала. Но ее почему-то не оказалось на месте, и я рухнула на пол, увлекая за собой Голди.

– Где оно?

– Что?

– Зеркало?

– Наверное, его унесли поновить позолоту. Вставай… Только тихо! Тс-с-с! Не разбуди никого! – поставила меня на ноги кузина и тут же ухватилась за стол, чтобы удержать нас обеих в вертикальном положении.

– Но здесь никого нет. Где они?

– Да кто ж это знает! Слуги, должно быть, затеяли пикник.

Возникшая перед глазами сцена с Ау, возлежащим на траве в своем строгом костюме, вызвала у меня такой смех, что я чуть не подавилась. Голди, пошатываясь, направилась к лестнице, схватила свежую газету и закружилась. Или нет! Это не Голди кружилась. Это вращался холл.

– Я должна лечь. Или я умру! – драматично воскликнула кузина.

Казалось, я никогда не смогу подняться следом за ней на второй этаж. Когда же я все-таки дернула за дверную ручку, она открылась легко и без всякого скрипа. Должно быть, кто-то в пансионе смазал-таки петли. Нет, стоп… дверь здесь никогда не скрипела, и все в комнате было розовым. Розовым-розовым. Мой живот скрутило, приступ тошноты опрокинул меня на постель. Я крепко зажмурилась, пытаясь остановить вращение комнаты и думать о прошедшем дне, о шампанском… Ох уж это шампанское! В «Клифф-Хаусе» оказался кузен Джерома; он привязал наши велосипеды к своей карете и привез обратно, потому что мы крутить педали не могли. В карете оказалось тесновато – нам пришлось сидеть на коленях друг у друга. А еще она тряслась и… Я побежала в ванную.

После этого мне стало чуть легче, но комната продолжила покачиваться, а моя голова начала гудеть. И единственное, на что я оказалась способной – это лежать, не шевелясь, и ни о чем не думать.

А затем я услышала звук – писк. Мыши! Я опять закрыла глаза, но потом вспомнила: я же не в пансионе! В доме Салливанов не водилось мышей. А звук повторился. Тихое щелканье двери. Тетя Флоренс! Опять ходит во сне… Или Голди в темном пальто с жасминовым шлейфом пытается тайком улизнуть из дома в ночь, как в тот раз… Увы, даже мое любопытство не сумело поднять меня на ноги. Я слышала шаги, крадущиеся по коридору. Или я думала, что слышала шаги. Может быть, эти звуки мне приснились? Это был сон. Всего лишь сон.

Глава седьмая

Проснулась я поздним утром – вся в поту. Я упала на кровать, даже не разувшись. На лицо сполз берет, и я сорвала его с головы, не подумав о шпильках. Они вылезли заодно с ним из волос, и половина моих прядей разметалась в разные стороны. Мне удалось снять сапожки и добрести до туалетного столика. А там, в зеркале, я увидела узор, оставленный на моей щеке шенилловым покрывалом. В попытке от него избавиться я потерла щеку, а затем заметила круги под глазами и воронье гнездо из волос.

– Тебе уже ничто не поможет, Мэй Кимбл, – пробормотала я.

«Входите!» – откликнулась я на раздавшийся стук в дверь и решила, что заколю себя шпилькой, если в комнату войдет кузина без всяких признаков плохого самочувствия на лице. А в том, что их у нее не будет, я не сомневалась. Ведь она была Голди Салливан, а я была… я.

Но порог моей спальни переступила не Голди, а Шин – с подносом в руках, принесшим запах чем-то вроде кофе.

– Благослови тебя Господь! – схватила я чашку, прежде чем служанка поставила поднос. На нем были еще бекон и какие-то пирожные. Но ни одно, ни другое не показалось мне аппетитным в то утро.

Шин окинула меня критическим взглядом, но спросила только одно:

– Не хотите ополоснуться, мисс?

Мной овладело смущение. Что она могла подумать? Но наряду со смущением я испытала признательность Шин за ее предложение. И к тому моменту, как я искупалась, оделась и села перед зеркалом, предоставив китаянке атаковать мои спутанные волосы, я почти пришла в себя. Я наблюдала за тем, как Шин укрощала мои растрепанные пряди, ловко расправляя и приглаживая их, чего мне не удавалось никогда даже всеми десятью пальцами. И боролась с назойливым искушением покоситься на культю ее указательного пальца. Чтобы переключиться, я спросила:

– Голди все еще спит?

– Она уехала, мисс.

– Уехала? Куда?

– Я не знаю, мисс.

– Она ничего не сказала?

Шин только помотала головой и занялась очередной прядью. Глотнув кофе, я сказала себе: «Ничего страшного!» Кузина, без сомнения, догадывалась о моем ужасном самочувствии и не захотела меня будить. И все-таки мысль о том, что она уехала из дома, не сказав мне ни слова…

– Не похоже это на Голди, – пробормотала я.

Руки Шин замерли, и я взглянула на нее в зеркало. Вид у китаянки был такой, словно она хотела мне что-то сказать. Но уже в следующий миг она плотно сжала губы и продолжила расчесывать мои волосы. Но во время этой короткой паузы в выражении ее лица было нечто такое, что заставило меня вспомнить минувшую ночь и шаги в коридоре.

Шин обвила прядь вокруг своих пальцев и прицепила ее на место.

Еще одна прядь, еще одна шпилька. А потом Шин осторожно приложила пальцы к моим вискам и повернула мою голову к зеркалу, дав мне возможность восхититься ее искусной работой. Еще секунда – и она тихо (так тихо, что я сперва даже усомнилась, не почудилось ли мне это) сказала:

– Будьте осторожны, мисс Мэй.

Я попыталась перехватить в зеркале ее взгляд, но Шин отвела свои глаза в сторону. Закрепив последнюю шпильку, китаянка спросила:

– Вы наденете сегодня голубую юбку, мисс?

Мне следовало ее расспросить. Но вместо этого я решила, что опять допустила промах: «Наверное, Шин просто намекнула, что тут не принято расспрашивать о других домочадцах, и я переступила некую условную границу». Я ведь сама попросила служанку о помощи; ни стыдиться, ни смущаться из-за того, что она мне дала совет, тоже не следовало.

Но недоумение осталось при мне. Где была Голди? Куда она отправилась посреди ночи? Зачем?

– Спасибо, Шин, – притворилась я такой, какой учила меня быть матушка. – Да, пожалуй, голубая юбка лучше всего.

В доме не было ни Голди, ни дяди Джонни. И даже при наличии служанок и лакеев, передвигавшихся из комнаты в комнату, словно тени, я ощутила одиночество, странное беспокойство и – что хуже всего – отсутствие цели. Жизнь, проводимая подобным образом… Нет! Я не могла ее понять. Без своих собственных денег и достойной родословной я не могла считаться «хорошей» невестой. Но и остаться навсегда бедной родственницей, целиком зависящей от тети с дядей, я себе тоже позволить не могла.

Что же мне было делать? Куда себя девать?

Я вспомнила, что сказала мне накануне Голди о тете Флоренс в благотворительном комитете и о других дамах, миссис Олрикс и миссис Хоффман, организовывавших благотворительные балы. Об этом мне бы тоже хотелось расспросить тетю Флоренс, а заодно узнать, была ли ей эта деятельность интересной, приносила ли удовлетворение. Но мне надо было считаться с предостережениями дяди и не хотелось ее расстраивать. Тетя Флоренс хранила ключи от такого множества загадок, и сейчас – когда меня ничто не отвлекало – эти загадки всем скопом начали меня одолевать. Я не могла пойти к тете без разрешения. Но я вспомнила о стоявшем в ее гостиной кувшинчике из-под конфет в форме колокола Свободы – сувенире из прошлой жизни. У тети должны были сохраниться и другие вещи. Альбомы, может, дневники… А что, если я найду у нее письмо матушки? Я ведь ничем не наврежу тете, если поищу его сама?

Я выскользнула из своей спальни в коридор. «Вестник» уже лежал там на столе, среди фарфоровых фавнов, поджидая Голди. Я взяла газету – уже раскрытую на страничке светской хроники. Как же внимательно все слуги предвосхищали все желания и потребности кузины!

На последнем вечере в богемном клубе «Хай-Джинкс» разговор вращался в основном вокруг тайн Чайнатауна, хотя об опиумных логовах там, как ни странно, знали все и в мельчайших подробностях. Профессиональные гиды обычно рассказывают в Чайнатауне о сырых подвалах, в которые ведут петляющие тоннели под кумирнями, и игорных притонах. Но самое пикантное там не это, а маленькие комнатушки с соломенными тюфяками, в которых почитатели длинных трубок проводят в грезах свои вечера. То, что многие из этих почитателей часто упоминаются в новостях о светской жизни – секрет Полишинеля. Но почему дебютантка (чье имя всем известно) покупает шелка и вышитые домашние туфли не где-либо, а именно в китайских лавках? А светские львы (в числе которых известный архитектор и любимый всеми судья) предпочитают фланировать именно в этом районе? И как насчет матрон, которые по вторникам вдруг проявляют интерес к китайским рынкам?

Как же этот Альфонс Бандерснитч умел заинтриговать! Откуда он все это знал? И что за дебютантка отваживалась посещать опиумные притоны? Наверняка ее тоже снедала скука…

Знаменательное наблюдение недели: мисс Мэй Кимбл и ее кузина, популярная мисс Голди Саллливан, были подозрительно веселыми вчера в «Клифф-Хаусе» в компании мистера Джерома Белдена, мистера Томаса О’Кифа и мисс Линетт Уолл. Все пятеро наслаждались лучшим шампанским из ресторанного меню. Как всегда, мисс Мэй Кимбл была у всех на устах. А мистер Эдвард Хертфорд сопроводил всю эту тепленькую компанию домой.

Как всегда, у всех на устах? В этой фразе не было ничего чрезмерно критического и тем более осуждающего. Но я пришла в ужас. Я и понятия не имела, что Альфонс Бандерснитч находился в «Клифф-Хаусе» одновременно с нами. Для чего он там был? И конечно же… Разве его словечки «подозрительно веселые» и «очень тепленькая компания» не означали «пьяные», разве нет?

Мое расположение к репортеру охладилось. Что было совсем не удивительно, коль скоро он обратил свое остроумие на меня. Хорошо хоть этот Бандерснитч не упомянул Стивена Олрикса, чего так сильно опасалась Голди. Но что было делать с тем, что он написал о нас? Голди наверняка знала…

В конце холла приоткрылась дверь. Вскинув глаза, я увидела тетю Флоренс.

– Мэй, – прошептала она мое имя и резко оглянулась, словно чего-то боялась. А потом украдкой махнула мне рукой: – Иди сюда. Поторопись. У нас так мало времени.

Я заколебалась, помня, что обещала и дяде, и кузине не общаться с тетей без их одобрения. Но разве представлялось возможным отклонить столь прямое приглашение? Да и вид у тети был обезумевший, а рядом больше никого не было.

Тетя снова позвала меня жестом. И я последовала за ней в ее спальню. Она нырнула в темноту за дверь и, едва я проскользнула внутрь, плотно закрыла ее.

Окна и в этот раз были глухо зашторены. Пламя очень маленькой лампы отчаянно пыталось пробиться сквозь покрытое сажей стекло, выглядевшее так, словно никто не обращал на него внимания целый год. И снова у меня возникло ощущение удушающей замкнутости, изоляции и отчуждения от мира.

– За тобой следом шли? – спросила тетя, нащупывая набалдашник дверной ручки.

– Кто?

– Кто-нибудь. Тебя подслушивали?

Я нахмурилась.

– Нет. Нет, мы совершено одни.

Тетя открыла дверь, выглянула в коридор и снова затворила ее:

– Они не должны услышать, ты понимаешь? Они не должны прознать.

– О чем прознать? Что услышать? Как вы себя чувствуете, тетя Флоренс? Вам нездоровится? Может, я смогу вам чем-нибудь помочь?

– Ты не знаешь, что они сделают. – Тетя стремительно отошла от двери. – Я обещала Шарлотте, – сверкнули ее глаза.

– Моей матушке? – уцепилась я за единственные слова, которые поняла.

Тетя остановилась, повернулась ко мне и нахмурилась:

– Шарлотте.

– Да, Шарлотта – моя мама, – с облегчением молвила я.

Тетя засеменила к ближайшему креслу, и я поспешила помочь ей присесть.

– Шарлотта умерла, – пробормотала она.

– Да. – Возразить мне было нечего.

– Она попросила меня. – Тетя уставилась, как загипнотизированная, на тени от лампы, пляшущие на стене. – Она попросила меня позаботиться о ее ребенке.

Тетя моргнула, потерявшись в прошлом. Я была тем ребенком, только теперь же взрослая.

– Это было давно, тетя Флоренс. Матушка прислала вам другое письмо. Всего несколько месяцев назад. Вы помните? Это письмо… оно у вас здесь?

– Письмо… – пробормотала тетя. – Я ответила «Нет».

– Оно у вас? – повторила я свой вопрос. А потом подошла к ее бюро и осмотрела его крышку. Письма там не было, только вышитые салфеточки, пузырьки с лекарствами да шпильки для волос.

– Письмо здесь? – повернулась я к тете. Она ничего не ответила. И я расценила ее молчание как разрешение. Я была в отчаянии, буквально жаждала узнать хоть что-нибудь и… выдвинула первый ящик. Не успела я в него заглянуть, как тетя Флоренс закричала:

– Я сказала «Нет»! Я обещала и сделала. Я сказала «Нет!»

В смущении и страхе я бросилась к тете, дотронулась до ее руки, желая ее успокоить и пытаясь понять.

Но, похоже, мое прикосновение лишь усугубило ее страдание. Она привстала с кресла, стиснув мои руки тонкими, как когти, пальцами.

– Ты не понимаешь! Она мне доверяла! – Ногти тети впились в мои руки; она была сильнее, чем казалась с виду. – Тебе не следовало сюда приезжать. Я хочу, чтобы ты уехала домой. Уезжай домой!

Тетя бросила эти слова мне прямо в лицо. Ее глаза потемнели от гнева, отчаяния и ужаса. Мне показалось, что она могла поглотить меня одной силой желания, и она намеревалась это сделать. Не в силах обуздать нараставшую панику, я попятилась.

– Пожалуйста, тетя Флоренс! Пожалуйста!

Слишком громко… Я услышала свой собственный страх и отчаяние.

Дверь распахнулась. Шин подлетела к тете, обхватила ее за плечи, стараясь успокоить. А я почувствовала стыд, но вместе с ним и облегчение.

– Сейчас, сейчас, миссис Салливан. Я принесла вам лекарство. Вот так, сюда, – приговаривала Шин.

Тетя Флоренс позволила китаянке довести себя до кресла, опустилась в него и зарыдала.

– Сейчас, сейчас. – Шин достала из кармана настойку. А затем ее взгляд скользнул по все еще открытому ящику бюро. И по тому, как китаянка на меня посмотрела, я осознала: она поняла, что я сделала.

От ставшего обжигающим стыда я чуть не сгорела. И он же выгнал меня из тетиной комнаты. Я никогда не слышала такого разрывающего сердце плача! И не знала, что делать, как все исправить и как объяснить свое поведение дяде или кузине, когда Шин расскажет им, как я расстроила тетю, роясь в ее личных вещах. Словно в ответ на мои мысли на лестнице возникла Голди.

«Она же уезжала!» – вспомнила я.

– Вот и ты! – Вина, страх и беспокойство сделали меня чересчур сердечной. – Где ты была?

Голова Голди вздернулась, в глазах что-то блеснуло. Раздражение? Но кузина тут же заулыбалась, и странный блеск пропал.

– Ой, привет! – Теперь уже и голос кузины показался мне странно веселым.

– Где ты была? – повторила я свой вопрос.

– Я ездила за мороженым. Мне так сильно его захотелось! А тебя будить я не стала. Ты так крепко спала.

За мороженым? Как-то странно, Голди ведь отсутствовала несколько часов. Да и кто ездит за мороженым посреди ночи? И какие кондитеры работают в такое время?

Но лжи в лице Голди я не увидела. Да и сомневаться в себе у меня тоже было немало причин. Это шампанское, головная боль… Я действительно что-то слышала прошедшей ночью или это был только сон, как я сама тогда подумала?

– Что с мамой?

Плач тети Флоренс стал тише, но все еще был слышен.

– Извини меня. Я знаю – мне не следовало к ней заходить, но она так хотела поговорить со мной, и я…

– Тебя не надо было этого делать, Мэй! Я же тебе говорила, – ринулась вперед мимо меня Голди.

– С тетей сейчас Шин…

Я хотела зайти вслед за Голди в тетину комнату, но кузина буквально хлопнула дверью перед моим носом. Конечно, я это заслужила, кто бы спорил. Но мне все равно стало больно. Я услышала ее низкое разъяренное бормотание. Шин что-то ответила. Я представила, что могла рассказать Голди служанка, и это заставило меня унести ноги в свою спальню. Там я схватила альбом для эскизов, но карандаш завис в руке, а глаза лишь безучастно уставились на пустую страницу. У меня даже не получалось даже придумать, что нарисовать.

Довольно скоро дверь тетиной спальни открылась и закрылась, и на пороге моей спальни, которую я оставила открытой в смиренном ожидании, появилась кузина.

– Давай поговорим, Мэй, если ты не возражаешь.

В тоне Голди не было злости, и это принесло мне облегчение. Да и сама она не выглядела рассерженной, только уставшей. И признаться честно, половинка меня испытала удовлетворение от того, что внешний вид кузины все-таки мог пострадать. Тем не менее я приготовилась получить от нее нагоняй.

– Я очень сожалею, Голди! Поверь, все не так, как могло тебе показаться…

– Что она тебе сказала? – Переступив порог, кузина притворила за собой дверь.

– Я почти ничего не поняла. Тетя лепетала какую-то бессмыслицу.

Лишь одна ее фраза – «Я хочу, чтобы ты уехала…» – прозвучала совершенно логично.

– Ты сказала, что она хотела поговорить с тобой.

– Тетя несла полный вздор. Ты была права, Голди. Мне следовало послушаться тебя и дядю Джонни. Мне нужно было ей отказать.

Голди задумчиво кивнула:

– А что ты ей такого сказала, что она расплакалась?

– Мне так жаль!

– Не бери в голову. Так почему она заплакала?

– Я не знаю… – Я попыталась вспомнить, что могло вызвать этот ужас в тетиных глазах и заставить ее руку так крепко сжать мою, а ее пальцы – впиться мне в кожу. – Я спросила ее про письмо. Я… я думала, что оно хранится у нее. Вот почему я…

– Какое письмо? – На лице Голди отразилось замешательство. Она явно не заметила выдвинутый ящик бюро, или Шин ничего не рассказала ей о моем поползновении произвести обыск.

– То, которое, как ты мне сказала, прислала моя матушка. То самое, из которого вы узнали, где меня найти. Я надеялась, что отыщу в нем ответы не некоторые вопросы…

– О твоем отце? – спросила Голди.

– Обо всем, – поправила я кузину с коротким смешком.

– Не думаю, что письмо помогло бы тебе, Мэй. В нем было только «Я больна и беспокоюсь за свою дочь, вы могли бы ей помочь?» И ничего больше, насколько я знаю. Я не читала это письмо. Мама пересказала нам его содержание.

– И тетя Флоренс сказала, что моя матушка была больна? – Голди кивнула. –  Даже этого она мне не говорила, – вздохнула я. – В любом случае, я очень сожалею. Дядя Джонни обещал спросить у тети об этом письме, и я должна была просто подождать. Но иногда я бываю крайне нетерпеливой.

– Мама сейчас отдыхает. Настойка и впрямь – просто чудо!

– Я рада.

И мы обе замолчали. Тишина показалась мне неловкой – за все время нашего общения она случилась впервые. И я поспешила спросить:

– Как мороженое?

– Мороженое? – отрешенно переспросила Голди, а затем прыснула со смеху, как будто она пошутила, а я все приняла за чистую монету. – О, да! Конечно, оно было вкусным. Плохо, что ты спала.

– Ты могла бы меня разбудить. Я бы не выразила недовольство.

– Ну… ты действительно вчера напилась.

При этих словах я вспомнила о сплетнях в «Вестнике».

– Ты читала сегодня светскую хронику?

– Зачем? – мотнула головой Голди.

– Там есть строки, посвященные нашему отдыху в «Клифф-Хаусе».

– Правда? – взвизгнула Голди. – Где этот «Вестник»?

– Сказать по правде, мы там выставлены в не слишком привлекательном свете. Там говорится, что мы выпили много шампанского и нашу «тепленькую компанию» отвез домой мистер Херфорд.

– И это действительно так.

– А еще там говорится, что я, как всегда, у всех на устах.

– Да? – приподняла бровь кузина. – Ну-ну…

– И что нам теперь делать?

– «Делать»? Что ты под этим «делать» подразумеваешь?

– Мистер Бандерснитч назвал нас «подозрительно веселыми». По-моему, мы не должны позволять ему распускать о нас слухи в таком уничижительном тоне.

Голди рассмеялась:

– Ох, моя милая Мэй, скажи мне, что ты шутишь. О нас упомянули в светской хронике «Вестника»! Ты просто не представляешь себе, сколько людей готовы пойти ради этого буквально на все. Да это триумф! Пожалуйста, не уподобляйся Мэйбл!

Судя по виду, Голди была по-настоящему счастлива из-за того, что ее имя промелькнуло в газете. И я снова – в который раз – попыталась внушить себе, что слишком отстала от жизни. Матушка всегда придерживалась мнения, что о настоящих леди не должны судачить в газетах, но она была из другого времени и места. И я позволила радости кузины развеять свои опасения.

– Если ты, конечно, волнуешься из-за этого, то просто говори всем, что тебя там не было, – сказала Голди. – Ты этого хочешь?

В ответ она явно ожидала услышать «Нет».

«Помни, кто ты…»

– Нет, конечно. Я вообще думаю, что нам это событие надо отпраздновать. А ты как полагаешь?

Кузина прикрыла рукою глаза.

– Возможно, позже. У меня жутко болит голова, – сообщила она и двинулась к двери.

– Голди, я так сожалею из-за твоей мамы. Не только потому, что я ее расстроила, но вообще… из-за того, что она… такая. Мне действительно очень жаль, – сказала я кузине вслед.

– Ладно, – глубоко вздохнула она. – Не переживай из-за этого слишком сильно. Мама сейчас в стране грез, где ей нравится быть больше всего. Ее там ничего не волнует.

Глава восьмая

На следующее утро мы с кузиной прогуливались по дорожкам, обрамлявшим постриженные лужайки Юнион-сквер, неподалеку от отеля «Сейнт-Фрэнсис». Внезапно Голди схватила меня за руку, затащила за пьедестал статуи Крылатой Победы и молча кивнула на еще одну прохаживающуюся пару – моего дядю и его любовницу, Альму Деннехи.

Они шли под руку, а ее голова в шляпе почти лежала на его плече. Вокруг витало облако табачного дыма – от сигар дяди и миссис Деннехи. Они гуляли у всех на виду! «Почему же их не обсуждают во всех разговорах? – промелькнуло у меня в голове. – Ведь это же явный скандал!»

– А почему он о них никогда не пишет?

– Кто?

– Мистер Бандерснитч.

– Скоро напишет. – Голос Голди снова пропитало смирение.

– Как давно это продолжается?

– Ее последний муж представил папу Эйбу Руфу. Это было три или четыре года тому назад. А это, – пожала кузина плечами, – кто ж знает? Может, несколько месяцев… Мне известно только, что на публике они стали появляться вместе недавно, и, похоже, отца совершенно не волнует, что думают люди.

– Он бы наверняка заволновался, если бы о них написали в «Вестнике».

– Папа ненавидит «Вестник». А она имеет влияние на мистера Руфа. Да и папа щедро осыпает ее деньгами. Ты не видишь на ней нового украшения?

– Откуда я могу знать, новые у нее украшения или нет? – Голди вздохнула. –  Ты уверена, что тетя Флоренс ничего не знает? – спросила я. – Не это ли… Не могло ли это стать причиной ее головных болей?

Голди посмотрела на меня так пристально-изучающе, словно я сказала что-то удивительное.

– Ее головных болей?

– Возможно, она узнала о твоем папе и его пассии, и нервное напряжение… ну, ты понимаешь.

– А-а, – задумалась Голди. – Да, пожалуй. Какая ты умная, Мэй, что подумала об этом. Возможно, этим все объясняется.

Лицо Голди приняло удовлетворенное выражение, а я порадовалась, что разгадала хотя бы одну тайну. Хотя мне было непонятно, почему кузина не догадалась об этом сама – ведь такой вывод напрашивался. И похоже, мое предположение не причинило ей такую же боль, как мне. Хотя опять-таки – я была слишком растревожена и расстроена после визита к тете накануне, и в таком состоянии легче было найти кого-то другого, чтобы переложить на него свою вину.

Мы подождали, когда дядя и его дама сердца выйдут из парка, и еще минут пять – чтобы удостовериться, что они не повернут назад. И только после этого Голди разрешила мне выйти из-за Крылатой Победы. А когда мы через несколько часов вернулись домой, я поспешила с карандашами и альбомом в потрепанном кожаном футляре в сад. В надежде позабыть и о дяде с миссис Деннехи, и о своей собственной вине перед тетей Флоренс. И найти утешение.

Но я уже долго не практиковалась в рисовании, а сад, как и дом, не казался мне надежным прибежищем. В нем тоже было многолюдно и до странности пустынно одновременно. Выложенная белым камнем дорожка извивалась среди засаженных розами цветников, охраняемых отрядами статуй. Напротив одной из многочисленных стен с барельефами фонтан из нимф выплескивал воду из огромных урн. Глазу негде было отдохнуть, но, по крайней мере, у сада не было ограничивающей крыши, и ясное октябрьское небо простиралось голубым покровом над головой высоко-высоко.

Заметив приближавшегося дядю, я напряглась. Не только из-за воспоминания о том, как он утром гулял под руку с любовницей, но и из-за осознания того, зачем он меня искал. Я всю ночь размышляла о том, как оправдаться перед ним за свою встречу с тетей, но так ничего и не придумала. Я была предупреждена. Тем не менее позволила своему любопытству взять над собою верх. И теперь я была бы счастлива, если бы дядя не стал настаивать на моем отъезде.

– Вот ты где! – Как всегда пугающе безупречный, он жестом указал на скамейку: – Не возражаешь?

– Пожалуйста, – подвинулась я, освобождая для него место.

Вытянув шею, дядя заглянул в мой альбом:

– Голди сказала, что ты любишь рисовать. Она была права. У тебя очень хорошо получается. Можно мне взглянуть? – Он протянул руку, и, не найдя вежливого способа ему отказать, я отдала ему альбом. Дядя просмотрел мои эскизы с неподдельным вниманием. – Пожалуй, я поручу тебе разработать дизайн нового здания. Уж слишком сложно ангажировать архитектора, которого я хочу.

Я моргнула в изумлении:

– Вы шутите?

Дядя Джонни вздохнул:

– У тебя хороший вкус. Хотя мне бы хотелось побольше ангелов.

– Похоже, у вас к ним особое пристрастие.

– Господь мне помог, – просто ответил дядя, вернув мне альбом. – Мне хочется воздать ему должное чем могу.

«Есть гораздо лучшие способы отблагодарить Господа, нежели покупка двенадцати дюжин фарфоровых купидонов», – подумала я, но благоразумно не высказала эту мысль вслух. Мы каждое воскресенье ходили в церковь, но благоговейному вниманию мессе дядя предпочитал там общение со знакомыми. О других примерах игнорирования Господа и его заповедей мне и думать не хотелось.

– А что за архитектор?

– Эллис Фарж… О, я вижу, ты уже слышала о нем?

– Он был намедни в «Клифф-Хаусе». Голди мне его показала, – ответила я, и тут мне вспомнился тихий комментарий Томаса о том, что никто не посмел бы отказать «Салливан Билдинг». Выходит, хоть один, но посмел.

– Фарж там был? Как странно. Последнее время он предпочитает уединение. Каких только усилий я не прикладывал, чтобы привлечь его к проекту. А он, видите ли, устал… Но тебя, дорогая, это никоим образом не касается. – Дядя вздохнул, и этот вздох воплощал собой безусловное разочарование. – Я хотел поговорить с тобой еще кое о чем. О вчерашнем инциденте с Флосси.

– Простите меня! – перебила я дядю. – Тетя пригласила меня к себе, мне следовало отказаться, но…

Дядя поднял руку, призвав меня к молчанию:

– Ее сейчас осматривает доктор Броуни. Полагаю, тебе нужно с ним поговорить.

Дядя разговаривал со мной как с маленьким несмышленым ребенком, и я почувствовала, как покраснели мои щеки:

– Я извлекла урок, дядя Джонни.

– Возможно. Но если ты побеседуешь с доктором, мне станет легче на душе. Он лучше любого другого объяснит тебе положение вещей и перспективу. – Дядя поднял и протянул мне руку.

Зажав альбом под мышкой, я пошла с ним в комнату отдыха дожидаться мистера Броуни. Раскаяние и так уже переполняло мое сердце, а в полной людей комнате оно вообще меня парализовало. Вконец разнервничавшись, я присела, а дядя Джонни закурил. Вскоре комнату заволокло дымом, как залив туманом. И к приходу доктора я по-настоящему опасалась, как бы мне не упасть в обморок.

Мистер Броуни поглядел на меня свысока. Его глубоко посаженные глаза источали враждебность.

– Полагаю, – заговорил он, – вы осведомлены о болезни тети, учитывая ваш собственный опыт.

– Мой опыт?

– Мне известна история сумасшествия в вашем роду. – Ничего не понимая, я уставилась на доктора. –  Ваша мать, – подсказал он, – разве она не была одержима какими-либо маниями или фантазиями?

– Нет, что вы! Я никогда…

– Возможно, вы просто не желали этого замечать и тем более признавать. Мы часто стараемся оправдать поведение тех, кого любим, – объяснил доктор, и его лицо приняло сочувствующее выражение. – Сумасшествие часто передается по наследству. Так что сестры могут страдать им в равной мере.

Я была настолько потрясена утверждением мистера Броуни, что практически не услышала остального. Доктор долго разглагольствовал об уходе за тетей, о чудодейственной настойке опиума и о полном спокойствии, необходимом ей. Я все это уже знала. И когда он ушел, вздохнула с облегчением. Мне не понравились ни сам мистер Броуни, ни его нелепые предположения.

– Ты в порядке, Мэй? – поинтересовался дядя Джонни. – Надеюсь, ты не нашла беседу с доктором чрезмерно утомительной?

– Нет, конечно же нет. Мне так хочется хоть чем-то вам помочь.

– Тебе ни к чему себя изводить. Развлекайся лучше с Голди в городе, – небрежно махнул рукой дядя. – Молодость дается только раз.

Я с трудом выдавила улыбку:

– Боюсь, дядя Джонни, я не создана для развлечений. Я ощущаю себя бесполезной.

– Бесполезной?

– Я провела здесь уже три месяца, и, по-моему, мне пора подыскать себе какое-нибудь занятие… дело.

– Дело? – дядя произнес это слово так, словно оно было безвкусным. – Дело? – повторил он еще раз. – Да что тебе еще делать, кроме того, чем ты уже занимаешься?

– Мне следует найти себе работу. Я могла бы устроиться гувернанткой или… еще кем-нибудь. Могла бы заняться благотворительностью. Я чувствую, что злоупотребляю вашим великодушием.

Дядя Джонни рассмеялся:

– Я считаю тебя своей второй дочерью, Мэй. Пожалуйста, не заводи больше таких разговоров. Что подумают обо мне люди, если я позволю племяннице зарабатывать своим трудом на жизнь? Боже мой! У тебя и мыслей таких не должно возникать. Я хочу, чтобы ты делала то же, что и твоя кузина. Чтобы ты была веселой и беспечной. Мне в удовольствие видеть тебя такой.

Сердце мое замерло, хотя и я попыталась вернуть дяде улыбку:

– И все-таки, дядя. Тетя Флоренс ведь состояла в благотворительных комитетах.

– Это стоило ей большого напряжения сил. И именно это спровоцировало ее болезнь, я убежден.

Это? Или Альма Деннехи?

– И скажу тебе прямо, Мэй: мне совсем не хочется, чтобы ты закончила так, как твоя тетя. Ты же слышала, что сказал доктор – это наследственное.

– Моя матушка не была…

– Молодым девушкам не следует напрягать свои умы или тела чрезмерной работой, – с нежностью в голосе сказал дядя. – И я больше не желаю слышать об этом. Подозреваю, что Голди приготовила для тебя сегодня сюрприз. Так что приказываю тебе: прекрати думать о подобных абсурдных вещах и наслаждайся жизнью. Ты меня поняла?

– Да, дядя, – с неохотой кивнула я.

– Вот и прекрасно! – Дядя похлопал меня по плечу, а потом легонько его стиснул: – Твоя старая жизнь осталась в прошлом, Мэй. Ты слишком много лет провела в заботах и тревогах. Пришло время получать от жизни наслаждение.

Дяде мои намерения показались неблагоразумными. В самом деле – кто бы отказался от спокойного, безбедного существования ради желания обрести в жизни цель? И все же я так и не смогла избавиться от накатившего на меня уныния. И когда чуть позже ко мне в спальню пришла Голди, я чувствовала себя не намного лучше.

– Папа считает, что тебе нужно отвлечься. И я с ним согласна.

– Голди, я…

– Я не приму никаких отказов. Собирайся. Нас ждет приключение.

– Какое?

– Это сюрприз. – В глазах кузины снова заискрился озорной блеск, а губы изогнулись в хитрой улыбке. – Но я обещаю, что он тебе понравится.

Так я очутилась вместе с Голди в набитом людьми трамвае. В вагоне ехали несколько бизнесменов, но в основном – семьи, матери с детьми и молодые люди, судя по одежде, решившие провести вечер вне дома. Лязг и скрежет колес и стальных тросов и возбужденная болтовня тех, кто явно предвкушал хорошенько развлечься, немного приподняли мне настроение.

Голди так и не призналась мне, куда мы поехали. И что она везла с собой в большом саквояже на коленях, тоже не сказала.

– Увидишь, – отговорилась она. – А сейчас перестань засыпать меня вопросами.

А затем послышался визг тормозов, и под окрики матерей, призывавших детишек их подождать, и толкотню подростков мы вышли из вагона трамвая и… оказались перед «Купальнями Сатро».

Я видела их из окна ресторана «Клифф-Хаус», но внутри еще не бывала. Гигантский плавательный бассейн площадью в три акра со стеклянной крышей, увенчанной куполом, простирался прямо над пляжем.

– Мы собираемся поплавать? – спросила я Голди.

– А ты когда-нибудь тут была?

– Нет, никогда, – сразу стала отрицать я, внутренне раздражаясь, ведь у меня не было денег на подобные развлечения. Даже Кони-Айленд был мне не по карману. – Голди, я не умею плавать. У меня даже купального костюма нет!

– Там есть мелкие зоны, где можно просто поплескаться. А касаемо остального… – кузина погладила саквояж, – я все предусмотрела.

С этими словами Голди уверенно направилась к входу в виде греческого храма и, зайдя внутрь, устремилась к широкой лестнице, спускавшейся к купальням, расположенным на разных уровнях и обрамленных прогулочными палубами и смотровыми площадками. Я молча следовала за кузиной. Стеклянный сводчатый потолок и стены из окон, смотрящих на океан, эффектно сверкали на солнце. Лестницу и веранды ресторана украшали тропические растения и выгнутые дугами пальмы. Теплый и влажный воздух пах соленой водой, жареной едой и маслом для волос, а говорок людей, петлявших по палубам, перемежался с восхищенным детским визгом.

Голди подвела меня к женским кабинкам для переодевания и вытащила из своего саквояжа два свертка в бумаге.

– Вот твой купальный костюм, как я и обещала. – Кузина дрожала всем телом, чем напомнила мне тетю Флоренс за чаем; разве что дрожала Голди не от напряжения или тревоги, а от возбуждения. – Давай, только не бранись!

Я взяла сверток:

– А с чего мне браниться?

– Открывай!

Я развернула бумагу. Внутри лежала сложенный купальный костюм. Только не черного или серого цвета, как я ожидала, а белого!

Я вынула и расправила его. Поначалу я подумала, что Голди взяла не тот сверток. Костюм больше походил на нижнее белье: из-под подола юбочки виднелись короткие спортивные шаровары, а у лифа был глубокий V-образный вырез до линии талии, отделанной пояском. Вырез заполняла ткань в черно-белую полоску; такая же полоска повторялась по кромке юбки и украшала короткие рукава.

– Что это? – в недоумении уставилась я на кузину.

– Твой купальный костюм, разумеется. Что же еще?

– Ты называешь это купальным костюмом? Да он не больше носового платка!

– Не глупи. Он намного больше моего, – заверила Голди и достала свой костюм; он соответствовал моему, только был в черном цвете.

– А где чулки?

– А чулок нет, ханжа Мэйбл.

– Но наши ноги будут оголены!

– Знаю, – ухмыльнулась Голди и издевательски округлила глаза. – Разве это не здорово? Теперь мы по-настоящему ощутим воду!

Я продолжила с сомнением разглядывать костюм:

– Он выглядит непристойно…

– Это самый модный фасон, Мэй! Половина девушек в купальне будут в таких костюмах. И не говори мне, что ты робеешь его надевать.

– Да, но…

Голди со вздохом выхватила костюм из моих рук:

– Ладно, будь по-твоему. Хочешь походить на старую матрону – пожалуйста! Здесь можно взять купальники напрокат, но это древние шерстяные костюмы, в которых даже красавицы выглядят ужасно.

– Голди…

– Иди, возьми себе такой! На вот. – Кузина достала из сумочки несколько монет и сунула их мне: – Но ты все испортишь!

– Не глупи, – повторила я слова Голди и, вернув монеты, выхватила у нее купальный костюм. – Конечно же, я его надену. Просто я была удивлена.

Голди одарила меня лучезарной улыбкой, превращавшей меня в ее послушного щенка. Я нырнула в кабинку и переоделась, отчаянно пытаясь не обращать внимания на шокирующую худобу моих бледных ног. А потом вцепилась в юбку и потянула ее вниз в надежде, что она каким-то чудом растянется и прикроет хотя бы мои ляжки. Но упрямая юбочка осталась короткой.

«Может, люди примут мои белые ноги за чулки, гармонирующие с костюмом?»

Босая, в полуобморочном состоянии я вышла из кабинки только за тем, чтобы услышать крик Голди – полный неподдельного ужаса.

– Что такое? – спросила я.

Голди переодевалась в соседней кабинке.

– Ох, я не могу в это поверить! Нет-нет-нет!

– Что случилось?

– Они прислали мне не тот размер. Ну, продавщица, берегись! Я же ей говорила!

– Может, мы сколем его, где надо, булавками? – предложила я.

– Мэй, он мне мал! Слишком мал. Я не могу даже натянуть его себе на бедра. О, черт!

Из других кабинок выглянули несколько женщин. Я подкралась ближе и понизила голос, стараясь не выдать своего облегчения:

– Ты можешь надеть мой костюм.

– Не будь дурочкой. Ты на целый фут выше меня. Твой костюм мне тоже не подойдет.

Я не была выше Голди на целый фут. Всего на несколько дюймов. Но костюм действительно сидел на мне идеально и вряд ли подошел бы Голди.

– Значит, ничего не поделаешь. Можем поплавать в другой день.

– Нет-нет! Я не хочу испортить тебе веселье. Пойду возьму костюм напрокат. Ты выходи. Встретимся в теплой купальне – ближайшей к купальне для женщин с детьми.

– Ближайшей? – переспросила я. – Ты хочешь сказать, что мы будем плавать не в женской купальне?

Голди высунула из кабинки голову:

– Зачем нам там плавать, когда мы можем пофлиртовать с полуодетыми мужчинами? Выходи! Встретимся через несколько минут. И если ты к моему приходу не разговоришься с кем-нибудь из мужчин, я отошлю тебя обратно в Бруклин!

– Давай я подожду тебя здесь.

– Нет! Ступай куда велено! – со смехом погнала меня кузина. – Ты же – Салливан, а Салливаны всегда идут вперед!

Я вышла из кабинки и направилась к купальням. Блики солнечного света, проникавшие в бассейн сквозь многочисленные окна и потолок, играли в воде. Купальщики скатывались с горок, прыгали с трамплинов и покачивались на воде. И все были в черных костюмах, а большинство женщин в чулках. Лишь несколько девушек были одеты как я.

Я встала на краю купальни, осознав, что внезапно стала фокусом всеобщего внимания. Еще бы! В белом костюме да с голыми ногами я выглядела просто посмешищем.

Прямо передо мной вдруг извернулся какой-то мужчина:

– Улыбочка, мисс! Это для «Вестника»!

Меня тут же ослепила вспышка; я невольно отступила назад, слишком далеко, и упала в мелкую часть бассейна, подняв вокруг себя фейерверк брызг.

Голди все не появлялась. Прождав ее вечность, я обуздала свое унижение и вышла из купальни с тем, что осталось от моего чувства достоинства. Когда кузина так и не появилась, я обсохла, оделась и отправилась на ее поиски.

Купальни были огромными, с массой ресторанов и прогулочных зон. Кузина могла находиться где угодно. Я несколько раз возвращалась к кабинкам для переодевания, но ее там не было. Не оказалось ее и возле пункта проката купальных костюмов. «Возможно, мы разминулись и она плавает?» – подумала я и пошла на смотровую площадку. Но знакомой головки с белокурыми волосами я, как ни старалась, не высмотрела. Хотя отличить друг от друга плававших людей в уродливых шерстяных костюмах было трудно.

Я вглядывалась в водную рябь, нырявших людей и ребятишек, с воплями скатывавшихся с гигантских горок. Как вдруг меня кольнуло характерное ощущение: кто-то за тобой наблюдает. Вскинув глаза, я увидела мужчину в длинном темном пальто и шляпе. Он стоял, облокотившись о перила. Эллис Фарж! Я хорошо запомнила его в «Клифф-Хаусе». Архитектор был один, и на меня он не смотрел, хотя мне показалось обратное. Фарж смотрел на купавшихся.

В нем было что-то странное. И дело было вовсе не в плотном зимнем пальто, в котором он явился в теплую влажную купальню, а в его очевидной отрешенности. Его пальцы непрерывно барабанили по перилам, и их дробь отзывалась в моих пальцах, касавшихся перил в нескольких футах от Фаржа. А его неспокойность будоражила воздух.

Дядя Джонни назвал Фаржа отшельником. И не далее как утром признался мне, что хотел поручить свой проект этому архитектору. Уж не суждено ли мне было встретиться с Эллисом Фаржем в этих купальнях? Впечатленная, я готова была поверить даже в то, что наколдовала его силой своих мыслей.

Похоже, Фарж почувствовал, что я на него смотрела. Он перевел на меня глаза. И я поспешила отвести свой взгляд в сторону, молясь не покраснеть. Увы, уже в следующую секунду я ощутила, как румянец смущения залил мне все лицо. Пожалуй, стоило подойти к этому архитектору. Ради дяди, конечно. Чтобы отплатить ему за великодушие, которое он ко мне проявлял. Но увы, я не была Голди и не могла позволить себе такую дерзость.

Барабанная дробь по перилам усилилась. А теперь к ней добавился и топот его шагов. Проигнорировать это было невозможно. Я снова взглянула в сторону Фаржа и… обомлела: он стоял рядом со мной и хмурился, словно пытался разобрать, что за неясная фигура застыла перед ним. Его точеное лицо было красивым – лицо эстета. И все же его крайняя бледнота даже немного поражала. На ее фоне тени под его насыщенными голубыми глазами казались уж крайне выраженными.

– Я вас знаю? – спросил Фарж.

– Нет, – ответила я. – Увы, не знаете.

Он подошел совсем близко:

– Тогда почему вы не сводите с меня взгляд?

Мои губы пересохли.

– А-а… вы сотрясаете перила.

– О! – Фарж перестал барабанить пальцами и отступил от перил. – Извините. Я просто немного… рассеян.

– Судя по всему, да.

– Это ужасно, правда, – очень убежденно произнес Фарж. Его нога при этом пнула ограждение, а пальцы снова отбили уже знакомый мне ритм, как будто он не мог их заставить повиноваться себе. – Ох, извините!

– Из-за чего вы так ужасно рассеяны?

– Я не могу ни на чем сосредоточиться – серьезно, простите меня. Обычно я веду себя пристойно. Не знаю, почему я это сказал. Может, виной перемена погода? Как вы полагаете? Ах, не берите в голову мои домыслы.

– Я думаю, вам просто жарко. Здесь очень тепло.

– В самом деле? Но утром ведь шел дождь, разве нет?

– Нет.

– Нет? – На лице Фаржа отобразилось смущение. – Вот видите! Похоже, я потерял счет времени.

С этими словами он посмотрел мне прямо в глаза, и я едва не утонула в его взгляде, но уже через пару секунд по моей коже забегали мурашки, а еще через миг мне сделалось не по себе.

Я отвела глаза, не зная, что сказать или сделать. Флирт был коньком Голди, а я в таких делах оставалась неискушенной. Я даже не понимала, флиртовал ли Фарж. «Назови ему свое имя. Скажи ему о дяде», – нашептал мне внутренний голос. Но я не смогла сделать ни того, ни другого. И поняла: я сейчас уйду. Скажу «До свидания!» и уйду. И не воспользуюсь представившимся мне шансом, потому что я не так легко и непринужденно общаюсь с людьми, как моя кузина. Я даже немного позавидовала Голди – как она этому научилась?

– Пожалуйста, не уходите, – попросил Фарж, словно прочел мои мысли. – Я показался вам грубым и неучтивым? Поверьте, я этого не хотел. Это все потому, что я сегодня чувствую себя не совсем хорошо. Кто вы? Откуда? Заверяю вас: я – не преступник и не похититель. Я – архитектор.

– Я знаю, кто вы, – произнесла я. – Фарж выгнул бровь. –  Это же всем известно. Вы – Эллис Фарж.

– Гм… Ну да. Вы застигли меня врасплох, мисс…?

– Кимбл. Мэй Кимбл.

– Кимбл… – Фарж приблизился почти вплотную и взял мою ладонь в свою руку. Его пальцы были теплыми и как будто наэлектризованными. – Мне следовало вас знать, раз вы знаете меня.

– Вы самый востребованный архитектор в Сан-Франциско.

– Верно, – скривил лицо в гримасе Фарж.

– Вот ты где, Мэй!

Покосившись в этот момент через плечо, я увидела Голди. Она стояла на смотровой площадке, венчавшей прогулочную палубу. Поняв, что я ее заметила, кузина энергично замахала мне рукой.

Мистер Фарж дотронулся до шляпы:

– Не смею вас задерживать. Вас ждет подруга. Всего вам доброго, мисс Кимбл.

Голди уже мчалась вниз по лестнице, но Фарж исчез прежде, чем я успела сообразить, что он уходит. А шлейфом за ним унеслось и его смятение.

– Это был Эллис Фарж? – спросила, подбегая ко мне, Голди.

– Да. Как это он так быстро ушел?

– Не могу в это поверить! Ты сказала ему о своих эскизах?

– Об эскизах? Зачем?

– Папа разволнуется, услышав о вашей встрече.

– Вряд ли это можно назвать встречей, – возразила я. – Мы разговаривали не больше минуты.

– О, я слишком рано вмешалась? Прости.

– Сомневаюсь, что он вспомнит меня завтра. А между прочим ты-то куда подевалась?

– О! – отмахнулась от моего укора Голди. – Я не смогла заставить себя надеть костюм из проката и просто прогулялась немного, чтобы дать тебе возможность искупаться.

– Ты пропустила спектакль с моим участием, – оповестила я кузину и рассказала ей о фотографе и о своей оторопи, вынудившей меня оступиться и плюхнуться в воду.

Голди довольно хмыкнула:

– Завтра ты будешь во всех газетах!

– Пожалуйста, Голди! Не говори этого!

– Ты станешь темой газетных заголовков! Да что ты съежилась от страха? Ты становишься самой упоминаемой девушкой светской хроники! Это же здорово!

– Наверное, если ты так говоришь.

– В любом случае, настроение у тебя заметно улучшилось!

И это была правда – мне следовало это признать. Эллис Фарж со своим смятенным духом полностью отвлек меня от хандры из-за отсутствия цели, инцидента с тетей и терзавших меня вопросов.

Мы с Голди подкрепились сэндвичами и полакомились мороженым в одном из ресторанчиков, и все это время я изо всех сил пыталась игнорировать взгляды тех, кому, без сомнения, довелось увидеть меня в белом купальном костюме. Не один мужчина, прикоснувшись к шляпе, послал мне понимающую улыбку. А когда мы с кузиной проходили мимо одного из ресторанных балконов, кто-то причмокнул и присвистнул.

Голди, казалось, подобное внимание доставляло большое удовольствие. А меня оно повергало в ужас, и я почувствовала облегчение, когда мы все-таки уже направились к трамвайной остановке. «Купальни Сатро» с их обилием стекла и куполами-близнецами, украшавшими арочную крышу, сверкали как само солнце.

Внезапно Голди остановилась и, прикрыв рукой глаза, произнесла:

– И снова мистер Фарж.

Я проследила за ее взглядом. И да! Смятенный архитектор выходил из здания все в том же зимнем пальто.

– Мэй ты должна напомнить ему о себе. Ради папы. Пообещай мне, что ты это сделаешь?

– Как?

– Ты должна с ним снова встретиться.

– Голди…

Меня перебил трезвон колокольчика, которым трамвай просигналил о своем приближении. И нам с кузиной пришлось пробежаться, чтобы успеть в него сесть.

Глава девятая

Естественно, Голди ничего не забыла. Едва мы сели завтракать на следующее утро, как она заявила дяде Джонни:

– Ты ни за что не догадаешься, с кем вчера в «Купальнях» познакомилась Мэй.

Дядя даже не оторвал глаз от омлета:

– Ты права. Я и гадать не буду. С кем же она познакомилась?

– С Эллисом Фаржем! – торжественно возвестила кузина.

Дядино безразличие мгновенно сменилось нескрываемым интересом:

– С Эллисом Фаржем?

– Невероятно, да?

Взгляд дяди зафиксировался на мне:

– И как же Мэй добилась невероятного?

Пожав плечами, я откусила маленький кусочек тоста:

– Я с ним случайно столкнулась.

– Случайно, – усмехнулась Голди.

Дядя Джонни вытер губы.

– Этот Фарж избегает меня. Впрочем, не меня одного. Вот уже несколько месяцев он под всякими предлогами отделывается от Руфа.

Опять Эйб Руф! Мужчина, сидевший в баре «Пэлэса» с дядей Джонни и вдовой Деннехи. Человек, без которого в городе ничего не делалось…

– Разве это не судьба, папа, что Мэй познакомилась с Фаржем? Я объяснила ей, что эта идеальная возможность.

– Это лучший вариант для проектирования здания Нэнса, – задумчиво произнес дядя. – У нас возникли проблемы с привлечением клиентов. Если бы они увидели проект…

– С привлечением клиентов? – переспросила я.

– Да, со сдачей площадей в аренду, – добавил дядя.

– Проект Эллиса Фаржа – гарантия, что новое папино здание станет известным. А в таком здании все ринутся арендовать площади. И тогда нам обеспечен успех, – просто пояснила Голди.

– А-а, понимаю.

– А еще этот земельный участок в Чайнатауне, что я приглядел, – продолжил говорить дядя так, словно размышлял при нас вслух. – Мне было бы легче его приобрести, убеди я продавца в том, что обеспечу туда приток бизнеса. Сотрудничество с Фаржем поспособствовало бы и в этом.

– Ты просто обязана пойти в контору Фаржа, Мэй, – заявила Голди. – Разве ты так не считаешь, папа?

– Пойти в его контору? – крайне удивилась я. Это была величайшая дерзость, но я уже повела себя дерзко, заговорив с Фаржем. Разве не так? Меня ведь никто ему не представил. И все же…

– Конечно! Ты же современная, независимая девушка, Мэй! – продолжила подначивать меня кузина.

– Моя дорогая, мы не можем просить о таком Мэй, – предостерег ее дядя.

– Но ты же только что сам сказал, что это поможет, а Мэй уже привлекла внимание мистера Фаржа.

– Так-то оно так… – вымолвил дядя с явной неохотой. – Но если тебе это претит, Мэй, тогда даже не думай об этом.

Но я столь многим была обязана дяде. Вернее даже им всем. Мне сразу подумалось, что моя встреча с Эллисом Фаржем была ниспослана судьбой. И я была современной девушкой, как сказала Голди. Что мешало мне пойти в его контору?

– Конечно же, я с ним встречусь. Я готова сделать что угодно, лишь бы вам помочь, дядя Джонни. Вы должны это знать.

– Какая ты хорошая, Мэй! Лучше просто не бывает! – похвалила меня с улыбкой Голди. – Правда!

$

– Ты решила пойти к нему незамедлительно? Расскажешь мне все, как вернешься? – присела кузина на мою кровать часом позже, наблюдая за тем, как ловко Шин делала мою прическу изысканной Шин.

– Не хочу откладывать на потом.

– Правильно. Сделай ее очень красивой, Шин. Чтобы он не смог ей отказать!

Встав с кровати, Голди взяла с тумбочки мой альбом в кожаном футляре и сунула его в мою сумку.

– Что ты делаешь?

– Покажешь его мистеру Фаржу.

– Голди, я не смогу. Это всего лишь эскизы, а он…

– Это отличный способ расположить его к себе. Спроси у него совета. Мужчины не могут отказать женщине, просящей помощи.

Такая мысль никогда не пришла бы мне в голову. Я понимала, что не смогу попросить совета у мистера Фаржа. И понимала, что мне не следовало этого делать.

– Удачи! – послала мне воздушный поцелуй с порога спальни кузина.

Я впервые осталась наедине с Шин после своего панического бегства из комнаты тети. Мне хотелось спросить у китаянки, почему она ничего не рассказала о моем копании в ящиках тетиного бюро. И в то же время я не хотела затрагивать эту тему, поэтому, поколебавшись, решила ничего не говорить. Дать Шин возможность самой завести об этом разговор, если бы она пожелала. Я все еще испытывала стыд. А Шин… возможно, она забыла, возможно, не придала этому значения. Но всякий раз, встречаясь с китаянкой глазами, я внутренне содрогалась из опасения, что она вспомнит и скажет мне что-нибудь на этот счет. Но Шин так ничего и не сказала. И я притворилась, будто моя нервозность была вызвана предстоящим визитом к Элиссу Фаржу. Впрочем, отчасти это действительно было так.

Вколов последнюю шпильку в мои волосы, Шин отошла в сторону – оценить свою работу.

– Ленточку, мисс Мэй?

Я помотала головой:

– Думаю, что лучше выглядеть по-деловому. Благодарю тебя, Шин.

Китаянка помогла мне надеть пальто и закрепить на голове шляпу с поистине огромными полями – с короткой вуалью и совой, угнездившейся в паутине шелковых ветвей. Мне показалось, что Шин собиралась мне что-то сказать, но потом передумала.

Я дотронулась до совы:

– Она что – выглядит нелепо?

Шин вручила мне сумку:

– Вам не следует показывать ему свои рисунки, мисс Мэй.

Одно дело – когда ты сама понимаешь, что известный архитектор сочтет твои эскизы девичьей «пробой карандаша». И совсем иное дело – когда тебе об этом говорит другой человек. Слова Шин потрясли меня. И это – вкупе с непрошедшим чувством вины за нервный срыв тети Флоренс – сделало мой тон более резким, чем мне бы хотелось.

– Ну, конечно, я не буду. Я все понимаю. Я не идиотка.

Удивление уязвленной китаянки не побудило меня извиниться, но недовольство собой не оставило меня, даже когда я подошла к поджидавшей меня карете и попросила Ника отвезти меня к конторе «Фарж и партнеры».

С каждым кварталом моя нервозность усиливалась. А когда мы подъехали к зданию в итальянском стиле, занимавшем целый квартал на Монтгомери-стрит, я вообще расхотела выходить из кареты. Глядя на четыре этажа окон, с ресторанами и лавками в цоколе, я подумала: «Может, вернуться домой и сказать, что Эллиса Фаржа я не застала?» Но Ник открыл дверцу кареты, и мои ноги ступили на тротуар. И не успела я осознать, как уже стояла у двери, указатель на которой информировал посетителей, что фирма «Фарж и партнеры» находилась на верхнем этаже.

Могу поклясться – все глаза вокруг обратились на меня. Значит, пути назад не было. Иначе меня сочли бы дурочкой. «Помни, кто ты!» Напустив на себя уверенный вид, я начала восхождение по лестнице. В здании располагались офисы не только архитекторов, банкиров и адвокатов, но и художников. Распахнутые двери позволяли мне увидеть просторные наполненные светом студии с высокими потолками. На каждой лестничной площадке стояли мужчины – курившие, разговаривавшие и жестикулировавшие. К витавшим в воздухе запахам гипса, глины, красок и чего-то едкого примешивался земной аромат чеснока, разносившийся из ресторана внизу.

И вот наконец показалась заветная дверь. Я могла в нее не заходить. И никто бы не узнал. Но моя новая семья была важнее нервов. Я была обязана Салливанам всем. И этот визит к архитектору являлся весьма скромной платой. Сделав глубокий вдох, я открыла дверь. В комнате пахло бумагой и табаком, а молодой мужчина усердно стучал пальцами по клавишам печатной машинки. Когда я вошла, он повернулся ко мне с вежливым вопросом на лице.

– Я хочу увидеть мистера Фаржа, – сказала я.

– А вы условились о встрече, мисс…?

– Нет. Но если можете, сообщите ему просто, что с ним хотела бы побеседовать мисс Кимбл. Мэй Кимбл.

– Он очень занят, мисс Кимбл. И боюсь, что без предварительной договоренности он вас не примет.

– Пожалуйста! Я не займу у него много времени.

Молодой человек вздохнул, но покорно пошагал по коридору. Когда он скрылся из вида, я взглянула на висевшие на стене в рамках картины, фотографии зданий и эскизы. Мистер Фарж был весьма плодовит для своего возраста, составлявшего лет тридцать с небольшим. Все его проекты показались мне невероятно интересными, хоть и не такими смелыми, как я ожидала, наслушавшись рассказов об этом архитекторе. Я почувствовала даже некоторое разочарование, поскольку ожидала нечто большего, хоть и не могла выразить словами – чего именно. Наверное, прежде всего меня озадачил вопрос, насколько отличным от других вообще может быть здание? Я не разбиралась в настоящей архитектуре. Возможно, эти проекты как раз и были фантастическими. Откуда мне было знать?

Вернувшийся в этот момент молодой человек выглядел весьма удивленным и поспешил обрадовать меня:

– Он вас примет.

Я и сама была удивлена. Молодой человек провел меня мимо комнаты с большим столом, заваленным рисунками и чертежами, в кабинет Эллиса Фаржа. Такой же красивый, он заулыбался при виде меня, а его голубые глаза заискрились смехом. Не то, что накануне. И в самом деле, в нем не осталось ничего от вчерашнего смятения. Мне даже подумалось: может, я просто вообразила себе его? А вот одет Фарж был столь же тепло и опять не по погоде – в плотный шерстяной костюм. А его кабинет был нагрет так до духоты.

Фарж встал у стола, усыпанного нераспечатанной корреспонденцией.

– Если это не мисс Кимбл, то девушка из «Вестника»…

– Что? – спросила я.

Взяв газету, Фарж раскрыл ее на какой-то странице и протянул ее мне. То, что он совсем недавно рассматривал фотографии на этой странице, не оставляло сомнений. Два снимка были сделаны в «Купальнях Сатро». На одном я выглядела бледной и смущенной в слишком откровенном купальном костюме, другой запечатлел мое падение задом в бассейн. Подпись под фотографиями гласила: «Отважная мисс Кимбл позирует моделью в «Купальнях Сатро» и доказывает, что последний парижский модный фасон насквозь сырой».

Я бы посмеялась над этой подписью, если бы речь шла о ком-то другом. Голди, должно быть, увидела эти снимки утром, но ничего мне не сказала. Почему она не предупредила меня? Мое лицо вспыхнуло как опаленное огнем:

– О боже!

– Вы были не в этом костюме, когда я встретил вас в купальнях, – заметил Фарж.

– Слава богу, я пробыла в нем совсем недолго…

– Итак, вы в родстве с Салливанами… понимаю… – задумчиво произнес Фарж.

И я снова удивилась. Тому, что ему это было известно. И тому, что он так быстро согласился меня принять, как будто догадывался о причине моего визита. Возможно, будь эти глаза не столь голубыми, а улыбка не такой теплой, я бы прониклась подозрительностью. Но Фарж оказался очень привлекательным, а чертежные инструменты в бархатном футляре на его столе – латунные циркули и линейки, эти деревянные шаблоны для вычерчивания треугольников и кривых линий – возбудили у меня голод, который раньше я не испытывала.

– Значит, вы о нас слышали.

– О, да.

– Вам известно, кто мой дядя? Он наслышан о вас. Жаждет с вами работать. Но говорит, что вы его избегаете.

– Да, верно, – повернулся к окну мистер Фарж. – Нам с ним не о чем говорить. Я сейчас практически не работаю.

– Почему? Мой дядя утверждает, что вы очень талантливы.

– И вы явились меня уговаривать от его имени?

Выдержав паузу, я честно призналась:

– Что-то вроде того.

Фарж не произнес ни слова. Между нами повисла неловкость, и я сосредоточила взгляд на стене с рисунками. На одном из них было начертано строение в египетском стиле. С геометрическими стенами, как у зиккурата, и многогранными колоннами, увенчанными снопами тростника. Сказать по правде, смелое смешение стилей обескуражило меня.

Отвернувшись от окна, Фарж понаблюдал за тем, как я изучала рисунок:

– Это Хартфорд-Билдинг. Что вы о нем думаете?

– Очень красивое здание.

– А знаете, как его обозвал ваш приятель в «Вестнике»? «Аляповатым» и «вызывающим недоумение».

– У меня нет приятеля в «Вестнике».

Фарж проигнорировал мою реплику:

– Вы с ним согласны?

– Я – не архитектор, чтобы судить.

– Для этого не нужно быть архитектором. Просто скажите мне свое мнение.

В вопросе мистера Фаржа просквозило напряжение, отдающее вчерашним смятением. И это удержало меня от искреннего ответа. Осторожно подбирая слова, я сказала:

– Люди вряд ли стали бы заказывать у вас проекты, если бы считали ваши детища уродливыми.

– Но вы так считаете, – укорил меня мистер Фарж.

– Я такого не говорила.

– Вы бы заказали у меня проект, мисс Кимбл?

– Я…

– Впервые оказавшись в Сан-Франциско, я подумал: что за город! Какие перспективы, чтобы сделать тут что-то новое! Такой атмосферы нет ни в одном другом городе.

– Я отлично понимаю, что вы имеете в виду, – порадовалась я возможности найти общий язык. – Этот город волнует своим тяготением к новизне, современности.

– Вижу, вы меня понимаете.

– Он по-театральному эффектный и все же…

– …изо всех сил пытается оставаться классическим, – закончил мою мысль Эллис Фарж.

Я рассмеялась:

– Он жаждет выглядеть «почтенным» и в то же время не лишен показушности.

Теперь улыбнулся мой собеседник:

– Вы слышали о плане Бернхэма?

Я кивнула:

– О плане реконструкции города? Мой дядя считает, что для Сан-Франциско такой план не годится. Он опасается, что подобные преобразования отрицательно скажутся на предпринимательстве.

– Реализация этого плана обойдется городу очень дорого и обернется массовым сносом. Но это шанс для Сан-Франциско выделиться. Городу нужны архитекторы, которые не боятся пробовать что-то новое. Вот в каком ключе я разрабатывал проект Хартфорда, – кивнул на рисунок мистер Фарж. – Что? Не думайте, что вы так легко ушли от ответа. Я хочу услышать ваше мнение. Не слишком ли оно нарядное?

– А каково его предназначение?

Брови Фаржа сдвинулись к переносице:

– Это деловое здание.

– Для фирм и офисов? Тогда вы перестарались. Деловым его нельзя назвать даже с большой натяжкой. Стиль пирамид интересен, но колонны и декор придают зданию кичливости. Да и окон мало. Внутри будет возникать ощущение тюрьмы.

Фарж подошел и встал рядом со мной. Чуть ближе, чем следовало бы. И мне стало не по себе от осознания такой близости между нами.

– Вы изучали архитектуру?

– Увы, нет. Просто… я немного рисую, но…

– Это альбом с эскизами? В вашей сумке?

Я совсем про него забыла и теперь испытала ужас. Почему я не оставила его в карете?

Голди была настроена так оптимистично, но в ушах у меня зазвучали слова Шин: «Вам не следует показывать ему свои рисунки». Напоминание о неминуемом фиаско.

– Нет-нет, это вовсе не… – начала было я, но с его стороны последовал резкий, нетерпеливый жест.

– Ну-ка, дайте мне его. Я хочу посмотреть.

– Пожалуйста, это одни глупости…

– Пожалуйста, без комментариев. Позвольте мне самому составить суждение.

Движимая, скорее, его настойчивостью, нежели собственным желанием, я передала мистеру Фаржу альбом.

Он пролистал страницы, внимательно изучая мои эскизы и, без сомнения. находя в каждом изъяны. Я бы предпочла, чтобы он проглядел их быстро и решительно, положив конец моей нервозности.

Наконец мистер Фарж вскинул глаза:

– Что это с вами?

– Я сильно нервничаю.

– С чего? Эскизы очень хорошие. У вас прекрасный вкус. Вот этот мне особенно понравился, – Фарж щелкнул пальцем по библиотеке, которой, по мнению Голди, не хватало статуй. – И этот, – указал он на отделанную темными панелями столовую с контрастным деревянным полом с лучевым узором. Ту идею мне в свое время навеяла монохромность одной зимней картины – затянутого ледяной коркой пруда, сверкавшего под потемневшим небом, предвещавшим метель. Та сцена захватила меня настолько, что рука с карандашом буквально забегала по листу бумаги. – У вас действительно много отличных эскизов. Есть из чего выбирать.

Это было невероятно! Эллис Фарж не мог так думать! Я ждала «но». Но здесь должно быть больше статуй. Но цвет стен выбран неверно. Но, но, но…

Но мистер Фарж поинтересовался:

– Где вы этому научились?

– Я нигде не училась. Ну… у меня была книжка об акварелях. Наверное, из нее…

– Ни одна книжка такому не научит. Вы никогда не брали уроков по дизайну?

– Я читала книгу Уортона… и еще несколько…

– А-а. – Модный архитектор снова взглянул на страницу. – Но главное – ваше внимание, способность подмечать нюансы, удачные сочетания… – Он выглядел удивленным и впечатленным, и мою нервозность растопила теплая, кружащая голову гордость. – Вот этот эскиз просто прекрасен. Они все прекрасны…

– Благодарю вас. Я польщена, – признала я, и это было явное преуменьшение.

– Жаль, что вы – женщина. – Мистер Фарж закрыл альбом. И прежде чем я успела среагировать на эти слова, их правду, беспощадно разрушавшую неожиданную надежду, он постучал пальцем по обложке альбома и спросил: – У вас есть еще эскизы?

– Десятки. Я рисовала их всегда, сколько себя помню. Это был хороший способ… – Я запнулась, удивленная тем, что чуть было не рассказала правду о своей матушке и о том, что эти рисунки значили для нее, о будущем, которое она мне прочила, о своем одиночестве и нужде.

Однако Эллис Фарж не дал мне сменить тему.

– Способ чего? – спросил он.

– Ничего. Ничего. – Мне хотелось положить конец его расспросам, но я почему-то ощутила разочарование, когда архитектор только кивнул.

Он вернул мне альбом:

– Что ж, вы сделали то, что я считал невозможным, мисс Кимбл. Вы завоевали мое внимание. Передайте дяде, чтобы он связался со мной.

– Спасибо вам, мистер Фарж, – произнесла я и ощутила такую благодарность, что едва не выронила альбом. – Я даже не могу выразить словами, как я это ценю.

Эллис Фарж снова вперил в меня взгляд – на этот раз насмешливый.

– Вы так сильно печетесь о ваших родных, мисс Кимбл?

– Они для меня – все, – сказала я просто. – Они меня спасли…

Я ожидала, что по дороге домой буду купаться в славе. Этого не случилось. Я добилась того, чего хотел дядя, но удовлетворения не получила, а восхищение Фаржа моими работами, его кабинет, незнакомые мне инструменты на столе вызвали во мне странную боль. Точнее, даже не боль, а возбуждение, полное надежды и страха. Как будто мир ненадолго приоткрылся, чтобы показать мне то, на что я прежде не позволяла себе взглянуть даже мельком. Вероятность. Возможность. А затем разочарование. «Жаль, что вы – женщина». Не знаю точно, чего же именно я хотела от Эллиса Фаржа, но чего-то определенно хотела. И я продолжала этого желать, трясясь в карете.

Глава десятая

Насколько ослепительно сверкал особняк Салливанов в лучах солнца, настолько холодным и суровым показался он мне по возвращении. А его глухие декоративные окна напомнили мне пустые глазницы. Несмотря на то, что я вернулась с добрыми вестями для дяди, саму меня снедала после встречи с Эллисом Фаржем непонятная тревога. А еще тоска, причину которой я не могла определить. И дом лишь усугубил мое смятение.

Никого нигде не было, дом снова заполняла зловещая тишина. Мой слух не уловил даже шагов служанки. И Ау не возник, по своему обыкновению, из ниоткуда, чтобы принять у меня пальто и шляпу. Голди, скорее всего, была в своей комнате. Я поднялась наверх, намереваясь выяснить у кузины, почему она умолчала о моей фотографии в «Вестнике». Но не успела я направить к ней свои шаги, как дверь в спальню тети Флоренс открылась, и Шин жестом пригласила меня внутрь.

Я помотала головой:

– Доктор Броуни сказал, что мне не следует навещать тетю без разрешения.

– Пожалуйста, мисс Мэй. Миссис Салливан сегодня чувствует себя хорошо. Она хочет вас видеть.

– Я не могу.

– Мистера Салливана нет.

Китаянка явно хотела меня успокоить. Но я от этого лишь в большей мере осознала важность запрета:

– Доктор предупредил меня…

– Пожалуйста! – взмолилась Шин.

А ведь она бывала категоричной и непреклонной. И она лучше, чем кто-либо, знала, какое влияние я оказывала на тетю Флоренс. Значит, была какая-то особая причина ее настойчивости.

С большой неохотой, но я последовала за Шин. Служанка даже не стала скрывать своего облегчения, и я невольно порадовалась, что поддалась на ее уговоры. Тетя апатично полусидела-полулежала на кушетке. Ее рука колебалась из стороны в сторону в унисон с музыкой, которую слышала только она. Точно так же когда-то покачивалась в такт с музыкой и рука моей матушки, еще и напевавшей что-то под вальс. И выражение лица у тети было такое же. А мои ноздри вдруг защекотал матушкин запах – призрачный душок талька и шерстяной пряжи. То появляющийся, то исчезающий, пугающий и смущающий.

Мне стоило усилий взять себя в руки и сосредоточиться не на воспоминаниях о том, что кануло в небытие, а на земном, материальном. На мягком свечении светильника, на книге сонетов Элизабет Браунинг, лежавшей с ним рядом, и… номере «Вестника», раскрытом на странице с моим унизительным падением в воду.

Я присела на краешек кушетки:

– Здравствуйте, тетя Флоренс.

Тетя медленно перевела на меня взгляд своих голубых глаз – потухших, не таких живых, как были у моей матушки. Не таких красивых.

– Мэй, где ты была?

– В городе.

– Нет, – пробормотала Флоренс. – Нет, ты была где-то еще. Где-то… – Тетя покосилась на газету: – Она сводила тебя туда.

– Вы имеете в виду Голди? Да, мы были там вчера. – Я хотела закрыть газету, но тетя остановила меня:

– Как неприлично! Ведь это она тебе сказала его надеть, так?

– Тетя, это сейчас самый модный фасон. – Смысла подтверждать ее догадку не было; я не собиралась сваливать всю вину на кузину.

– Не пристало порядочной девушке допускать, чтобы в газетах мелькали ее фотографии.

Тетин тон был настолько похож на матушкин, что я растерялась:

– Я не знала, что там находился фотограф.

Тетя Флоренс прикрыла глаза:

– Всегда хоть один, но найдется поблизости. Помни, кто ты, Мэй. Никогда не забывай этого.

Еще одно смущающее эхо из прошлого…

– Ты не должна всегда поступать так, как говорит Голди, – продолжила Флоренс.

– Это было мое личное решение, тетя. Я – современная женщина.

– Это не твои слова, Мэй. Это ее слова. Ты такая, какой она тебя делает.

Я не поняла критический настрой тети в отношении собственной дочери, а Голди была так добра ко мне, что я открыла рот, чтобы ее защитить. Но тут Шин, стоявшая у туалетного столика, замотала мне головой. И хотя это привело меня в еще большее замешательство, я проглотила все свои возражения.

– Шарлотта так и не простила мне того, что случилось. Она ненавидела меня все эти годы.

Скачок в тетиных мыслях меня обескуражил. Связи я не уловила, но задавать вопросов не собиралась. Не хотела снова расстроить тетю. Однако Шин на этот раз не стала меня останавливать, и я попыталась:

– А что случилось, тетя Флоренс? Почему мама вас ненавидела?

– Я была не права. Ты передашь это ей? Я не раз порывалась написать Шарлотте, но так и не смогла. Гордыня не позволила. Как в старой пословице… мы избегаем тех, кто знает нас с худшей стороны. Это так. Это действительно так.

В еще большем замешательстве я нахмурилась.

– Но она же вам написала, разве нет? Матушка послала вам письмо…

– Я была не права. – Тетя Флоренс схватила мою руку костлявыми пальцами. – Ты должна ей это передать. Я бы помирилась с ней сейчас. Я бы тебя защитила. Понимаешь?

Тетя на глазах утрачивала ясность разума. В отчаянии я попыталась ухватиться за что могла:

– Защитить меня от чего? Что случилось? Тетя! Вы знали моего отца? Вы знаете, кто он?

Флоренс наклонилась так близко, что я уловила запах ее отравленного опиумом дыхания – стальной и неприятный. Ее волосы задели мою щеку.

– Тс-с-с. Они смотрят. Они всегда смотрят. Следят. Они подслушивают…

Я не смогла сдержать разочарования:

– При чем тут моя мама?

– Я хочу… ох, я не могу… собраться с мыслями. Я не могу думать. – Тетя ударила себя по лбу ладонью: – Думай!

Отняв ото лба ее руку, я проговорила успокаивающе:

– Может, вам следует отдохнуть…

– Нет!

Треск за туалетным столиком заставил нас обеих вздрогнуть. От резкого вскрика тети Шин что-то уронила.

– Ты должна меня послушать. Это произойдет уже скоро. Скоро… бумаги… ты должна поторопиться. – На этот раз тетя прижала кулак к виску; ее кожа туго натянулась то ли от напряжения, то ли от боли, то ли от того и другого. – Шин!

Служанка подскочила к тете с пузырьком настойки, но не стала давать ей лекарство, а напомнила:

– Миссис Салливан, вы велели мне говорить «Нет».

– Я передумала, – сказала тетя Флоренс.

О чем она говорила? О настойке опия или о чем-то другом?

Тетя снова откинулась на спинку кушетки и устремила взгляд на зашторенное окно. Словно зачарованная.

– Ты должна уехать, Мэй, – донесся до меня ее шепот, едва различимый. – Возьми все что хочешь. Возвращайся в Нью-Йорк.

– Я не могу. Мой дом теперь здесь. Я не хочу отсюда уезжа…

Выражение на лице тети лишило меня слов. Я никогда не видела такого твердого, такого онемевшего лица и таких холодных, пустых глаз. А потом она протянула к Шин руку с растопыренными пальцами – в требовании, не выполнить которое было невозможно.

Шин дала ей настойку, тетя ее выпила и отвернулась от меня, как будто я перестала существовать. Меня прогоняли.

Я медленно побрела к двери – смущенная, растерянная и растревоженная тем, что ничего не поняла. Воспоминания о моей матушке были погребены в памяти тети так глубоко, что я испугалась, что никогда не смогу их узнать. И разве я могла быть настолько эгоистичной, чтобы продолжать свои расспросы дальше? Видеть тетю в таком состоянии – так похожую на маму и в то же время совершенно другую – было невыносимо. И все-таки Шин не помешала мне спросить, что случилось между матушкой и тетей. Даже помогла мне. Именно тогда я осознала, что она намеренно не рассказала о моей попытке обыскать тетино бюро. Шин была моей союзницей. Но по какой причине – я понятия не имела.

На следующее утро за завтраком дядя Джонни не смог себя сдержать:

– Шампанского, пожалуйста, Артур.

Лакей даже глазом не повел, услышав столь странное для раннего утра пожелание.

– Мы празднуем? – спросила Голди.

– Да! – с воодушевлением подтвердил дядя.

Я подняла глаза от своей яичницы с ветчиной:

– А что мы празднуем?

– День, в который ты приехала к нам, – сказал дядя, улыбаясь так широко, что я не смогла не улыбнуться в ответ. – Спасибо тебе, моя дорогая Мэй. Мистер Фарж уже работает над проектом здания Нанса.

– Это замечательно, – произнесла Голди без своего обычного энтузиазма.

Кузина проснулась раздраженной. И я решила не спрашивать, почему она не сообщила мне о снимках в «Вестнике». Голди явно пребывала не в духе, а я не желала быть похожей на Мэйбл. К тому же я уже убедилась, что кузина любое упоминание на страницах светской хроники считала удачей.

Похоже, дядя Джонни не заметил недовольства дочери. Когда лакей разлил шампанское, дядя немедля произнес тост:

– За тебя, Мэй! И за прекрасное будущее «Салливан Билдинг»!

И залпом осушил бокал еще до того, как я успела отпить хоть глоток из своего. А затем дядя встал:

– Ладно, мои дорогие, хорошего вам дня и развлечений. А я вынужден вас покинуть… Ах да, Мэй, – Фарж просил тебя позвонить ему нынешним утром.

– Позвонить ему? Зачем?

– Полагаю, ему нужно обсудить с тобой важный вопрос, – пробубнил на пороге столовой дядя.

– Что бы это могло быть? – нахмурилась я.

– Откуда мне знать? – попробовала отвязаться от моих вопросов Голди.

– Ты чем-то расстроена?

– Ой, не будь смешной. Я вовсе не расстроена, – отрезала кузина. – Почему бы тебе не позвонить мистеру Фаржу и не узнать, что ему нужно?

Я так и сделала. Набирая номер и ожидая соединения, я от волнения вся изъерзалась. И чтобы хоть как-то отвлечься, пересчитала серебряные, золотые и стеклянные подносы – семнадцать! Что за надобность в семнадцати подносах? Мужчина на другом конце провода сказал «Алло», и я узнала его голос – надтреснутый и дребезжащий из-за плохой связи, с небольшой дрожью.

– Это Мэй Кимбл. Дядя сказал, что вы просили позвонить?

– Да, просил. Вы могли бы со мной встретиться после обеда? Заедете в «Коппас»? Скажем, в пять?

Я имела смутное представление об этом популярном ресторане на нижнем этаже «Монтгомери-Блок».

– В «Коппас»?

– Не беспокойтесь. Заверяю вас, все будет чинно и благопристойно.

Мне и в голову не пришло, что могло быть иначе.

– Да, хорошо.

– И захватите с собой остальные эскизы. У меня есть для вас новости, которые, как мне кажется, вам будет приятно услышать.

– Дядя уже сказал мне, что вы согласились с ним работать, – сразу вставила я и тут, вскинув глаза, заметила Голди, слонявшуюся по холлу и откровенно подслушивавшую.

– Это не все, что я собираюсь вам сказать, – произнес мистер Фарж. – В пять часов. «Коппас».

Мы попрощались, и я, уставившись на трубку в руке, застыла на месте.

– Все в порядке? – спросила Голди. – Что он хотел?

– Он попросил меня приехать в «Коппас». В пять вечера, – ответила я и медленно повесила трубку.

– В самом деле? – выгнула бровь в идеальную дугу кузина. – Начало времени коктейлей. Уверена, ты задержишься там до ужина. Ну вот, у тебя и обожатель появился!

– Я так не думаю. Мистер Фарж собирается мне что-то сообщить.

– Наверное, что он от тебя без ума, – поддразнила меня Голди, но в ее голосе снова послышалось раздражение.

– Не говори ерунды.

– Как бы там ни было, ты должна делать вид, будто очень довольна. Даже если будет иначе. Я слышала, что мистер Фарж отличается непостоянством, так что постарайся сохранить его благосклонность. Особенно сейчас. – Голди направилась к лестнице. – Благосостояние нашего семейства в твоих руках.

Это не было преувеличением. Только мне это было тогда невдомек.

– Я вас не разочарую! – выкрикнула я вдогонку кузине, уже поднимавшейся по ступенькам наверх.

Как мне следовало одеться, отправляясь в «Коппас» на встречу с известным архитектором? Мистер Фарж попросил меня принести и другие эскизы. Возможно, надумал дать мне совет. Он сам сказал, что разглядел во мне талант, и мне очень хотелось ему верить. У него не было особых причин мне льстить. Я попросила его об одолжении. И он запросто мог отвергнуть мои рисунки.

Так чего же мог желать Эллис Фарж? Впрочем, это было совершенно неважно, потому что я не могла подавить свое возбуждение – и да! надежду! – при мысли о новой встрече с этим человеком и о появившемся ощущении, что мир опять протянул мне свою руку, чтобы предложить то, что я желала обрести, сама того не сознавая.

Глава одиннадцатая

Я надела серый костюм с клетчатым корсажем и шляпу с красной лентой, черными и серыми перьями и узкими полями, кокетливо выгнутыми с одного бока. Зеркало из холла недавно было отправлено на реставрацию или обновление позолоты и пока еще не вернулось, так что я не смогла рассмотреть себя с головы до пят, а Голди рядом не оказалось, чтобы приободрить меня перед уходом из дома. Чуть раньше кузина отправилась на чай с Линетт, перед выходом чмокнув меня в щеку и напутствовав словами: «Это идеальный ансамбль. Не волнуйся. Покажи ему, что ты не из тех, кто трепещет перед ним от восторга! Но в то же время ты должна его очаровать. Помни это!»

Отправляясь в «Коппас», я вызвала маленькую одноместную коляску. (Голди уехала на карете с Ником, а дядя Джонни обычно ездил в свою фирму на трамвае.)

В Бруклине в эту пору года уже безраздельно властвовала ненастная осень, а здесь погода стояла чудесная. И, сидя в открытой коляске, я с удовольствием разглядывала особняки Ноб-Хилла со все еще работавшими в палисадниках садовниками, а потом – через несколько кварталов – Чайнатаун с его обилием шелков и нефритовых изделий, эффектно переливавшихся на солнце.

И вдруг я увидела… Голди. Это она шла по улице, разве нет? Я бы узнала кузину где угодно – с ее характерным покачиванием бедрами при ходьбе, золотистыми волосами и шляпой с голубым лентами, которую мы купили в «Сити оф Парис». Но нет, это не могла быть Голди… Она же чаевничала с Линетт. Не могла же кузина раздвоиться и одновременно прогуливаться по Чайнатауну, чтобы исчезнуть за дверью с резными китайскими иероглифами в здании без окон, ничем не напоминавшем торговую лавку.

Я уже почти открыла рот, чтобы велеть Пити остановиться, но вовремя вспомнила, что меня ждет Эллис Фарж и опоздать на эту встречу я не могу. Да и, может, мне все же померещилось, и я приняла за кузину похожую на нее девушку. У Голди не было причин заезжать в Чайнатаун.

Обо всем этом я даже и позабыла, как только мы выехали на Монтгомери-стрит и приблизились к ресторану. Меня снова захлестнуло нервное возбуждение в предвкушении встречи с Эллисом Фаржем. Пити остановился перед небольшим рестораном в углу первого этажа «Монтгомери-Блок». Вывеска из огоньков лампочек провозглашала: «ОРИГИНАЛЬНАЯ КОППА». Ниже было написано «РЕСТОРАН КОППЫ».

Пити помог мне сойти с коляски и отъехал в сторону – ждать. А я, облизав пересохшие губы, вошла в ресторан, где меня встретили гул голосов и запах чеснока-лука с примесью табака. За баром в зеркале в изысканно орнаментированной раме отражались два десятка столиков в довольно узком помещении. Даже с высокими потолками и большими фасадными окнами зал ресторана казался замкнутым, а атмосфера в нем – интимной, чему в немалой степени способствовали красные стены, украшенные нарисованными фресками и карикатурами. По верху стен тянулся фриз из зловещих черных кошек с желтыми глазами, под которыми были написаны имена великих людей, включая Аристотеля, Мартинеса, Рабле и… Мейси? На острове с названием «БОГЕМА» стоял огромный омар, а над ним баннер в виде свитка утверждал: «Вы не можете возражать против выбора вашей души». Другие девизы сопровождали обнаженные фигуры и карикатуры людей, которых я не узнала, – ухмыляющихся, что-то бормочущих или склонившихся в поклоне.

Все это выглядело непристойно, отталкивающе и вместе с тем забавно и очаровательно – слишком разные чувства вызывал такой декор, чтобы воспринять его сразу и безоговорочно. В зале было людно и шумно. Мужчины и женщины эмоционально жестикулировали руками, смеялись и попыхивали сигаретами, пока официанты, ловко лавируя между столиками, разносили бутылки с вином и тарелки со спагетти и хлебом. Суета смущала, вызывала оцепенение и в то же время увлекала, заряжала желанием расслабиться. Ничего подобного я прежде не видела.

– Мисс Кимбл! – Мистер Фарж встал из-за столика в задней части ресторана и жестом поприветствовал меня.

Я поспешила к нему, ловя на себя любопытные взгляды и делая вид, будто не замечаю их. На архитекторе были темный костюм и шелковый шарф, обмотанный несколько раз вокруг шеи. При виде него я улыбнулась:

– Рада снова вас видеть, мистер Фарж.

– И я вас, мисс Кимбл, – сразу ответил он и отставил мой стул. Я присела.

И тут же на столике появились бутылка вина и два бокала.

– Его подают с едой, – сказал мне Фарж. – Вам не обязательно его пить, если не хочется.

– Здесь все пьют, – заметила я.

– Перед вашими глазами жизнь художников.

– Но вы ведь тоже художник?

Словно застеснявшись, Фарж разлил по бокалам вино:

– Если вам угодно так меня называть.

– Да, – согласилась я и, открыв сумку, достала несколько захваченных с собой эскизов. – Вы сказали, что хотели бы на них посмотреть…

Оглянувшись по сторонам, Фарж поднял предостерегающе руку:

– Не здесь.

– О, простите…

Ну конечно. Ни к чему было Эллису Фаржу, чтобы его увидели за просмотром рисунков дизайнера-любителя. Да еще и женщины!

– Вам не за что извиняться. Просто я подумал, что нам следует отложить обсуждение дел до встречи в конторе. Кроме одной вещи, сказать которую я решил вам сам, при личной встрече. И испросил у вашего дяди на это позволение.

Более загадочным мистер Фарж быть не мог.

– Сказать мне что?

– Вы будете посредницей между моей фирмой и вашим дядей.

О такой перспективе я и мечтать не смела. Дядя Джонни выслушал мои сетования на жизнь без цели. Но предложить мне такое… и уговорить Эллиса Фаржа… Я пришла в восторг от возможности поработать с таким прославленным архитектором, как мистер Фарж. Поделиться с ним своими идеями. А, может, и спроектировать дизайн нескольких помещений для здания дяди. «Остуди свой пыл! – одернула себя я. – Ты слишком опережаешь события!»

– Я так сильно вас обескуражил? Вы можете отказаться, хотя я надеялся…

– Конечно же я соглашусь! – выпалила я. – Нужно быть сумасшедшей, чтобы отказаться.

– Либо сумасшедшей, чтобы согласиться.

– Я столькому смогу научиться! – Мой собеседник явно испытал неловкость. –  Я сказала глупость? – моргнула я.

– Маленькую, – поддразнил меня, расслабившись, Фарж. – Рад, что вам понравилась эта идея. Я боялся, что вы сочтете для себя неприемлемым приходить в мою контору. Одинокая женщина, и все такое…

– Времена изменились, мистер Фарж, – заявила я в духе Голди, понимая, что это Сан-Франциско и в этом городе все иначе в сравнении с тем, с чем я сталкивалась раньше. Почему бы этим словам не быть правдой?

Мистер Фарж подал мне бокал и поднял свой:

– За новые возможности!

– За перспективы! – добавила я и бодро пригубила вино, которое оказалось слабым и кислым. – Какое интересное место!

В тусклом зале ресторана глаза Фаржа стали черными; газовые светильники отбрасывали блики на его острые скулы и нос и путались в волосах, зачесанных с высокого лба назад. Он наклонился и понизил голос:

– Я тут навел о вас справки, мисс Кимбл. Признаю, я очень любопытный. Вы из Нью-Йорка?

Стиснув бокал, я кивнула:

– Да, из Бруклина, если быть точной. Моя матушка умерла, и тетя Флоренс пригласила меня в Сан-Франциско.

– А ваш отец?

У меня уже выработалась привычка отводить взгляд – чтобы смягчить правду. «Мой отец из нью-йоркской элиты, член Клуба четырехсот. Нет, я не могу вам назвать его имя. Это тайна». Эти слова пришли мне на ум и сейчас. Однако то, как мистер Фарж смотрел на меня, то, как он слушал, как будто все, что я говорила, было для него очень важно, удержало меня от их повторения. В Нью-Йорке подобные истории были для меня способом защититься. Но здесь, в Сан-Франциско, они уже не играли никакой роли. Теперь я была Салливан. И правда не могла мне навредить.

– Я ничего не знаю об отце, – честно сказала я. – Он бросил матушку, когда она еще ждала моего появления на свет. Я не знаю даже его имени.

– Любовная интрижка? – предположил Фарж.

– Тайна ушла в могилу вместе с матушкой. Насколько мне известно, Салливаны – мои единственные родственники.

– Как странно видеть тебя здесь с женщиной, Фарж! – воскликнул подошедший к нашему столику мужчина.

Эллис Фарж скривил лицо:

– Знакомьтесь: Гелетт Эдиссон, мисс Мэй Кимбл. Мисс Кимбл, перед вами одно из самых отвратительных существ в мире. Художественный критик. Пожалуйста, не позвольте его идиотизму ослепить ваши глаза настолько, чтобы они не заметили его немногочисленные достоинства.

Два стула за нашим столиком пустовали, и Гелетт Эдиссон, усмехнувшись, без приглашения уселся на один из них. Он был невысокого роста, полноватый, с округлым блестящим лбом и редеющими волосами, причесанными столь же аккуратно, как и его усы.

– Мисс Кимбл, я в восхищении. Хотя, по правде говоря, пребываю в недоумении, почему вы соблаговолили составить компанию этому человеку. Где ты познакомился с этим очаровательным созданием, Фарж? В Дель-Монте, где богачи укорачивают свою жизнь, купаясь нагими в океане или танцуя при свете луны?

– Что-то в этом роде, – произнес мистер Фарж.

– Продолжай, мой друг. Если ты мне скажешь, что высшим кастам неведомы языческие обряды, я буду крайне разочарован.

– Они поклоняются маленькому белому шарику, который они с помощью длинных палок пытаются забросить в очень маленькие дыры.

– Звучит заманчиво. – Эддисон взял бокал Фаржа, глотнул вина и выкрикнул: – Лароса! Моя дражайшая Блайт! Фарж привел к нам новенькую!

Мистер Фарж вздохнул:

– Надежда на уединение здесь была ложной. Приношу вам свои извинения, мисс Кимбл.

Взгляды людей, которых окликнул мистер Эддисон, дружно устремились в нашу сторону. В руках у всех мужчин были бокалы, наполовину наполненные вином. А вот женщина в строгом прогулочном костюме черного цвета и в маленькой черной шляпке, угнездившейся на холмике из темных блестящих волос, держала чашечку с кофе. Гелетт Эдиссон вскочил на ноги, переставил стулья и сдвинул стол, за которым они сидели, с нашим столом. При этом никто в ресторане даже не обернулся. По-видимому, в этом заведении такое поведение было в порядке вещей. Попутно Эдиссон скороговоркой представлял нас. Щеголеватого молодого человека с тонким лицом, маленькими усиками и золотисто-каштановыми волосами, уложенными на голове запятой, звали Венцеслав Пайпер (все обращались к нему просто Венц). У него были красивые светлые глаза, беззаботное выражение лица и пальцы, заляпанные цветными чернилами, а работал он иллюстратором в сатирическом журнале «Оса».

– А еще он пишет жуткие стихи, – сказал мистер Эдиссон и поинтересовался: – Может, вам доводилось их читать?

– К моему большому сожалению, нет, – вежливо ответила я.

– Вы знаете стихотворение о пурпурной корове? «Я фиолетовой коровы не видал и надежды увидеть ее не питал…» – спросил Эдиссон и при моем кивке добавил: – Так вот это не он написал. Он все больше про томные луны и знойные июни…

– Слезы и слюни, – пошутил мужчина с оливковой кожей и густыми темными волосами, представленный мне как Данте Лароса. Он курил сигарету и смотрел на меня так, словно сильно удивился встрече со мной в таком месте. Отчего я невольно задалась вопросом: а не знакомили ли нас где-либо раньше? Но у Данте Ларосы было очень характерное лицо. И я бы его наверняка запомнила.

– Лароса – тоже писатель, – сказал Эддисон.

– По крайней мере, так говорят, – буркнул Эллис Фарж.

– Я же извинился, Фарж, – сказал Лароса. – Я всего лишь процитировал Рэдиссона на открытии. А что я должен был сделать? Высосать что-то из пальца?

– А разве ты не этим занимаешься?

Я почувствовала, как Лароса ощетинился, но Эдиссон тут же вмешался:

– Ладно вам, парни. Лароса пишет для «Вестника», мисс Кимбл. Будьте при нем осторожны, а то наутро станете героиней светских сплетен.

Лароса состроил гримасу:

– Мне хватает болтовни о светском обществе и на работе. Мы хотя бы здесь можем об этом не говорить?

– Подождите… это вы – автор колонки о светской жизни в «Вестнике»? – спросила я.

Тихо присвистнув, Венц сделал вид, будто ищет, где спрятаться:

– О боже мой! Здесь еще один человек, ставший его жертвой!

Не обратив на него никакого внимания, Лароса затянулся сигаретой.

– А вы, я вижу, весьма сообразительны, – сухо процедил он мне.

– Но… вы не можете им быть…

– Может! Это он! Альфонс Бандерснитч во плоти, – объявил Эдиссон. – А ведь я ему говорил, что имечко он себе выбрал ужасное.

– Но оно довольно хорошо обеспечивает мне инкогнито, разве не так? – спросил Лароса.

– Но вы совсем не такой, каким я вас себе представляла! – воскликнула я.

Лароса был слишком молодой, слишком мужественный, слишком итальянец.

– Так все говорят, – вмешался Эдиссон. – Не зря я повторяю тебе, Лароса: ты пишешь как угрюмая старуха, живущая с сотней кошек.

Данте Лароса ответил ему тонкой улыбкой:

– Может, ты позаимствуешь мне парочку своих кошечек, Эдисон. Чтобы я лучше соответствовал твоей характеристике. Между прочим, Олдер пообещал отправить меня вскоре на Пиратский берег.

– Он всем это обещает, – встряла женщина в черном, отрекомендовавшаяся мне как Блайт Маркович, автор воскресных очерков для «Экземайнера». И добавила, уже обратившись к Ларосе: – Олдер будет говорить вам то, что вы хотите услышать. Постоянно. Лишь бы вы работали у него и дальше. Но это не значит, что он выполнит свои обещания.

– На этот раз, я думаю, он сдержит слово, – проронил мрачно Лароса.

– Поменять сливки на отбросы – это чересчур даже для тебя, – сказал Эддисон.

– Как знать. Может, для меня окажется облегчением писать об убийцах людей, а не об убийцах этикета котильона, – парировал Лароса. – Разнообразие всегда на пользу.

К нам подошла женщина в тюрбане:

– У вас вечеринка? А почему я не приглашена?

– Потому что ты носишь такую нелепую шляпу, – сказал Венц.

Женщина погладила узорчатый шелк:

– Вам она не нравится? А по-моему, очень стильно.

– Опять поклоняешься идолам в Чайнатауне? – поинтересовался Эдиссон.

Блайт Маркович вздохнула:

– Ох, Гелли, ну когда, когда же ты научишься различать религии? Эдит, присоединяйся к нам. Познакомься с мисс Мэй Кимбл, загадкой, которую Эллис по глупости привел в «Коппас». Мисс Кимбл – Эдит Джексон.

– Художница, – пояснил мистер Эдиссон.

Эдит Джексон выпустила в потолок длинную струю табачного дыма:

– Как приземленно, Гелетт! Обычно ты не столь небрежен со словами. Я предпочитаю называться «акварелисткой», на первую букву алфавита. А чем вы занимаетесь, мисс Кимбл? Кроме того, что украшаете своим обществом нашего именитого архитектора?

– Чем я занимаюсь?

– Вы писательница? Поэтесса? Драматург? – скользнула глазами по залу акварелистка. – Только не говорите мне, что вы рисуете. А то я сбегу от вас к Кармелю, там нет конкуренток.

Я тихо рассмеялась:

– Я немного рисую, но только комнаты.

– Комнаты? – эхом откликнулась мисс Джексон.

Эллис Фарж подлил мне вина в бокал и сказал:

– Бога ради, довольно инквизиции.

– Мы здесь особо не церемонимся, – заявил Венц. – Никаких «мисс», «миссис» и «мистеров» за этим столом. Мы должны придумать вам подходящее прозвище. Если, конечно, позволим вам остаться в нашей компании. Скажу вам больше: мы проведем после вашего ухода голосование.

– На предмет чего? – уточнила я.

– Нравитесь вы нам или нет. Вы сейчас проходите испытание. Будьте внимательны и осмотрительны. – Затушив бычок своей последней сигареты в уже пустом бокале, Данте Лароса откинулся на спинку стула, а затем, понизив голос и придав ему доверительный тон, спросил у меня: – Не брезгуете посещать дешевые кабаки?

Разговор вокруг нас велся громко. Я обвела взглядом всех сидевших за нашими составленными столами, но, похоже, никто не обратил внимания или не придал значения тому, что Лароса обратился лишь ко мне.

– Я не понимаю, что вы имеете в виду…

– Только то, что «Коппас» не жалуют не только представители высшего света, но и подражающие им выскочки, мнящие себя сливками общества.

– Вы причисляете меня к ним?

– Я причисляю вас к тем, кого можно увидеть в Инглсайде либо на пьяных вечеринках на яхтах, либо в скандальных плавательных костюмах в «Купальнях Сатро».

Мои щеки зарделись, но я постаралась не думать об этом и придать своему голосу такой же насмешливый, как у Ларосы, тон:

– О да, благодарю вас за столь пристальное внимание к моей персоне. Мне понравилась подпись под фотографиями. Очень остроумно. Это вы ее придумали?

Лароса ухмыльнулся:

– Рад, что вы оценили ее по достоинству. Жалею, что не оказался в тот момент в купальнях и не увидел этого воочию.

– Удивлена, что вас там не было. Мне казалось, вы вездесущий.

Лароса состроил гримасу:

– Увы, нет. Я стараюсь избегать Ревнителей Отмирающих традиций. Слишком уж они скучны.

– Ревнители Отмирающих традиций? Кто это?

– А мисс Салливан вас не просветила на этот счет? Удивлен. Они под стать консерваторам, только еще более пресные и нудные. Жены сенаторов и иже с ними. Очень старая школа.

Я ничего об этом не знала.

– А кто относится к консерваторам?

– Хоффманы, Олриксы, Маккеи… сотня влиятельных семейств.

– Старые семейства Сан-Франциско, – догадалась я.

– Старые деньги, иными словами – потомственная денежная аристократия, – Лароса наклонился ко мне еще ближе. – Очень респектабельная публика. Но не веселая. Ваше место – в кругу энергичных и модных Ультрас. Они не такие скучные и не такие парвеню, как эти ваши Выскочки.

Парвеню. Слова Голди о Хоффманах и Олриксах, Клуб почитателей котильона… Все это разом зазвенело в моих ушах. Похоже, в моем восприятии Сан-Франциско оставались пробелы.

– Мне сложно об этом судить…

– Не хватает образования. – Лароса прикурил очередную сигарету. – Как вы познакомились с Фаржем?

– Он работает на моего дядю.

– Джонатана Салливана, – нараспев произнес Лароса. – Строителя, члена попечительского совета. Обладателя любовницы с Очень-Важными-связями, больной супруги и красивой дочери.

Я озадачилась:

– Вы всегда так поступаете при знакомстве с новыми людьми?

– Как поступаю?

– Перечисляете все, что вам о них известно?

Лароса пожал плечами:

– Лучше действовать и вести разговор в открытую.

Я оказалась в замешательстве: как мне к нему относиться? До этого казалось, что колумнист «Вестника» чем-то мне близок. Но сейчас я осознала, что всего лишь измыслила из него друга, которого мне хотелось иметь. Юмор? Да. Умом он тоже не был обделен. А еще обладал приковывавшей к себе харизмой. Как я раньше его не замечала? Но его жало оказалось гораздо более ядовитым, нежели я думала.

– Полагаю, что не все следует предавать огласке.

– Тайны… – выдохнул с дымом Лароса. – Моя слабость. Ее-то и задела ваша загадка. Почему вы пришли в «Коппас» вместо того, чтобы кататься на коньках со своей кузиной в «Павильоне» или вязать из несчастного Эдварда Хертфорда веревки?

Я едва вспомнила Эдварда Хертфорда:

– А, это кузен Джерома…

– Тогда, в «Клифф-Хаусе», мне показалось, что вы очень близки. – Лароса высказал свое наблюдение с дугообразной ухмылкой, явно намекавшей: «Я знаю тебя лучше, чем ты сама». И я вспомнила статью, которую он потом написал.

– В нашей очень тепленькой компании, хотите вы сказать?

– Я мог бы сказать пьяной.

– Шампанское было очень хорошим, – заявила я с напускным достоинством.

Лароса рассмеялся:

– А вы не трусиха, мисс Кимбл. Так я вам скажу.

– Как вам удается сохранить анонимность, Лароса? – спросила я. – Откровенно говоря, мне представляется это невозможным.

– Это особый навык, – подтвердил Лароса и, выпустив дым из уголка рта, встретился со мной взглядом. – Надеюсь, я могу положиться на ваше благоразумие. Не думаю, что вам хочется увидеть мою статью о вашем посещении этого заведения.

Я вздрогнула. Почему его статья о моем посещении этого ресторана грозила мне нежелательным резонансом? Но судя по всему, Лароса был в этом уверен. У меня в голове разом всплыли его замечания о «дешевых кабаках» и непопулярности ресторана «Коппас» у элиты, вкупе с заверениями Эллиса Фаржа по телефону, что все будет чинно и благопристойно. И я поняла, что от общения именно с такими людьми предостерегала меня матушка. Конечно же, сливки общества сюда бы не пришли. «Художники – люди интересные. Но они только для шоу. Истинной леди не подобает с ними общаться, чтобы избежать упреков и укоров».

И все же… Эллис Фарж не считал зазорным сидеть в этом зале. И он привел меня сюда, а не в иное место. И Голди не выгнула бровь при упоминании такого места, как «Коппас».

– Эй, Лароса! Ты монополизировал нашу гостью, – запротестовал Гелетт Эддисон.

– Я просто с ней знакомлюсь. – Лароса стряхнул пепел с сигареты в бокал, служивший ему пепельницей. – Ведь это и вправду загадка, почему наш друг привел такую женщину в «Коппас».

Эллис Фарж прищурил глаза:

– Что ты под этим подразумеваешь?

– Ничего. Это просто шутка.

И снова осязаемое напряжение между ними. Но тут из-за стола поднялся Венц, и Блайт Маркович спросила:

– Куда направляет свой лайнер наш драгоценный друг Пайпер?

– Заказать еды. Я голоден.

После этого разговор возобновился и Эллис Фарж расслабился. Лароса затушил свою вторую сигарету, не выкурив ее и до половины, встал и сказал, что ему пора.

– Нос по ветру, как всегда, – хмыкнул Эдиссон. – По какому запаху ты идешь сегодня, охотник за новостями? И почему ты до сих пор не написал ничего о нас? Разве мы не достаточно интересные?

– Если я напишу о тебе, люди начнут читать твои обзоры и рецензии, и ты потеряешь свой богемный флёр.

А потом Лароса проговорил на итальянском языке что-то, что заставило Блайт рассмеяться.

– Что? Что он сказал? – потребовал пояснить Эдиссон. – Черт тебя подери, Лароса! С твоей стороны нечестно разговаривать в нашем присутствии на этом крестьянском языке.

– Поуважительней, Эдиссон. Этот «крестьянский язык» когда-то правил миром.

– Я уважаю твой народ. И каждый день благодарю его за спагетти и бокал доброго кьянти.

Эдиссон поднял свой бокал в прощальном приветствии.

– Переведи нам, что сказал Данте, – попросила Блайт Эдит.

– Это довольно вульгарная поговорка. Что-то вроде «Не сри там, где ты ешь».

– Придержи язык! – предостерег Блайт Лароса, но сам при этом хохотнул. – Приятно было с вами познакомиться, мисс Кимбл.

И с этими словами он ушел, а Эдит Джексон пересела на его место. Разговор продолжился. В какой-то момент на столе появились большущие тарелки со спагетти и все сошлись во мнении, что они больше походили на общинные блюда. Двух тарелок хватило бы, чтобы накормить толпу. Жареные цыплята, салат, хрустящая французская булка – все это исчезло, едва я успела их попробовать. Веселая, увлекательная болтовня моих новых знакомых, их смех и мое воодушевление новой ролью посредницы между дядей и Эллисом Фаржем заставили меня позабыть о том, кто эти люди и каково их место в обществе. Это была самая интересная компания из всех, в которых мне довелось побывать после приезда в Сан-Франциско. Я решила для себя, что предостережение матушки было продиктовано ее старомодными понятиями. И лишь смутно сознавала, что клиентов в ресторане поубавилось, затем снова прибавилось, свет на улице померк, окна потемнели и зажглись газовые фонари. Но от этого обстановка в зале стала только уютней, а наше общение более теплым. И я вдруг поймала себя на мысли: мне совсем не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Я получала удовольствие, какого не испытывала на балах и всех тех развлекательных мероприятиях, которые я посещала вместе с Голди. И не хотела уходить. А может, на мое восприятие повлияла радость от открывавшихся возможностей и появления цели?

Но вот мои новые знакомые, влекомые другими обязательствами и обязанностями, начали расходиться. Один за другим. Наконец за нашими составленными столами в задней части зала остались уже только я, Венц и мистер Фарж.

– Я закажу еще одну бутылку вина, – сказал Венц.

Но едва он поднял руку, чтобы позвать официанта, как Фарж тихо спросил:

– А тебя разве не ждут сейчас кое-где, Венц?

Венцеслав Пайпер опустил руку и бросил на меня быстрый взгляд:

– Да, ты прав. До меня только сейчас дошло, что я опаздываю. Приятного вечера, Мэй. Надеюсь, вы еще не раз присоединитесь к нашей компании.

И я опять осталась наедине с Эллисом Фаржем.

– Простите меня за все это, – буркнул он.

– Вам не за что извиняться. Я прекрасно провела время.

– Они мерзавцы и никчемные людишки. Большинство из них… И они опять предоставили мне оплачивать счет.

– Но вам ведь хорошо с ними. Это заметно.

– Иногда. Уже почти девять. Позвольте мне проводить вас до кареты.

– Девять??? – Я не думала, что было уже так поздно. – Как быстро пролетело время. Наверное, потому что все эти люди такие интересные.

– Вам наскучит «Коппас», как только мы начнем работу над проектом здания вашего дяди. – Положив на поднос деньги в уплату счета, Фарж встал. – Вы не будете возражать, если я оставлю ваши эскизы у себя, чтобы посмотреть их завтра?

– Конечно. Но мне бы хотелось услышать ваше мнение.

– С удовольствием выскажу вам его. И надеюсь, в самое ближайшее время.

Лишь выйдя из-за стола, я поняла, как много выпила вина. Эллис Фарж попрощался со мной у кареты и ушел прочь с моей сумкой эскизов, болтавшейся у бедра. Я проводила его взглядом. Ночь показалась мне невероятно чудесной. И я совсем не чувствовала усталости, словно воодушевление придало мне сил.

Так что когда коляска медленно покатилась домой и мы выехали на ту улицу в Чайнатауне, где мне днем привиделась Голди, я не сочла глупостью попросить Пити остановиться. Вдохновленная вечером, проведенным с художниками, и проблеском нового окрыляющего меня будущего – как, впрочем, и легким (?) опьянением, я почувствовала себя достаточно смелой и дерзкой, чтобы спрыгнуть на землю. Проигнорировав протест Пити, я миновала угловую лавку с резными изделиями и тканями в витрине, закрытые торговые лотки и улыбающегося Будду в соседней кумирне и остановилась перед дверью, за которой исчезла Голди/не-Голди.

Ничего, что бы указывало на предназначение этого места, я не обнаружила. Дверь, темная и пышно украшенная резным орнаментом, была просто дверью. Никакой угрозы от нее не исходило. Девушка, возможно даже Голди, вошла внутрь без стука и без колебаний. Но я же видела ее несколько часов назад! Чего же я хотела? Узнать, что это была не Голди? Или узнать, что скрывалось за этой дверью? И что мне было делать, получив ответ на свой вопрос? На что я надеялась?

«Вы не трусиха, мисс Кимбл», – почти услышала я те запомнившиеся мне слова Ларосы. «Вперед!» – скомандовала себе я. И открыла дверь.

Глава двенадцатая

За дверью оказалась лестница – один пролет вверх, один вниз – и полный мрак, который моментально обратил мою пьяную смелость в страх. Легкая дымка пахла фимиамом с примесью табака и чем-то еще – более тяжелым, сладким, вызывающим тошноту. Вверху горел свет и слышались звуки жизни. Внизу было тихо.

Я нервно сглотнула. Мне нечего было тут делать. Внезапно я вспомнила, как Голди рассказывала мне о тонгах и о том, как опасен ночами Чайнатаун. И мое дурное предчувствие усилилось. И тем не менее через пару секунд я осознала, что ноги ведут меня по ступеням наверх – в комнату, похожую на склад и почти полностью затянутую дымом. Повсюду стояли столы, за которыми сидели и мужчины, и женщины. Многие были китайцами, хотя и других было достаточно. Но я никого не узнала, Голди среди них тоже не увидела. И не поняла, радоваться ли этому или печалиться. По крайней мере, она была бы мне здесь союзницей. Я остро ощутила себя совершенно чужой, когда присутствующие вскинули на меня с любопытством глаза. Их было слишком много – этих глаз. А вот разговоров почти не велось. Похоже, здесь привычным языком служили бряцающие кости, шуршащие карты и звякающие монеты.

Мне не следовало здесь находиться. «Пора уходить, и быстро!» Я развернулась, но не успела сделать ни шага, как меня остановила тяжелая мужская рука, вцепившаяся в мой локоть. Китаец с угловатым лицом и длинной косичкой произнес по-английски с сильным акцентом:

– Во что будете играть? Фараон? Покер? Выбирайте, что вам нравится.

– Извините. Нет.

– А-а… То, что вы желаете, внизу, – указал на лестницу китаец.

– Нет-нет. Благодарю вас. Я уже ухожу.

Его взгляд стал пронзительным:

– Кто вы? Кто вас сюда привел, богатая девушка?

– Никто.

Морщина на лбу китайца углубилась, и он что-то громко произнес, уже на своем языке. Во рту у меня пересохло. Я пожалела, что зашла в эту дверь. На призыв китайца откликнулся другой мужчина – на этот раз белый. Плотный и коренастый. Он резко встал из-за стола.

– Я… я просто искала тут кое-кого, – поспешила объяснить я. – Я пришла из-за… из-за своей кузины… Голди Салливан.

Китаец отмахнулся от своего лакея и с интересом оглядел меня.

– Ах, Златовласка… – протянул он. Это прозвище и его тон снова вызвали у меня страх, но уже иного рода. – Да-да. Идите вниз. Вам нужен Джой. Он знает, что ей нравится. Вам тоже это понравится.

Но мне его тон совсем не понравился, и желания спускаться в темноту он не прибавил.

– Идите уже, – настойчиво повторил китаец, сделав жест коренастому мужчине, тот снова поднялся.

Испугавшись такого эскорта, я пробормотала:

– Благодарю вас.

И поторопилась выйти из комнаты.

Но раз уж я оказалась в этом странном заведении… Вряд ли мне достало бы мужества снова переступать его порог. Если Голди находилась внизу… Что она могла там делать? Я не желала этого знать. Но и оставить кузину в таком месте я не могла. Вдруг ей угрожала опасность? Касаясь рукой стены, я спускалась все ниже и ниже. И с каждой пройденной ступенькой нарастала моя паника, совладать с которой у меня не получалось. «Только бы ее здесь не было. Только бы это оказалось ошибкой». Дверной проем блокировала шторка. За ней поблескивал мягкий розовый свет.

– Здесь есть кто-нибудь? – осторожно отодвинула я шторку в сторону.

Комнату освещала только одна лампочка, покрытая красным шарфом. Шляпы и пальто на крючках пунктиром размечали тусклые стены. На полу хаотично валялись соломенные тюфяки, и почти на каждом из них кто-то лежал, предаваясь грезам. Изо рта какой-то женщины на подушку сочились слюни. Мужчина с грубым лицом непрестанно что-то бормотал. Мне снова пришли на ум слова из статейки в «Вестнике». Слова Альфонса Бандерснитча – нет, Данте Ларосы… «Почитатели длинных трубок… которые часто упоминаются в новостях о светской жизни… Дебютантка (чье имя всем известно)… Голди».

Мужчина с серым шарфом, обмотанным вокруг его черных волос, оторвал взгляд от маленького пламени и длинной трубки, у которой, согнувшись, сидел еще один человек. Их глаза странно поблескивали в полумраке. Я отступила назад и услышала свой голос, отвечающий на их безмолвный вопрос едва слышимым шепотом:

– Джой?

Мужчина с шарфом на голове кого-то позвал, и занавески в глубине комнаты раздвинулись. И навстречу мне устремился еще один китаец. Я не смогла определить его возраст. Помешал розоватый свет, льстящий всему, на что он попадал. У китайца было характерное скульптурное лицо, как у статуи, точеные скулы и кожа, так туго натянутая на них, что казалось, она могла лопнуть при любом неудачном движении. Волосы у него были густые и прямые, не заплетенные в косичку. Тот китаец наверху изрядно меня напугал, но угроза, исходившая от этого мужчины, вообще просто сгущала воздух. И в комнате повисла мертвая тишина.

Он быстро сказал мне что-то по-китайски, и его лицо внезапно продемонстрировало завидную подвижность. Я помотала головой, стараясь не показывать своего страха, и напряженно сглотнула:

– Там, наверху, мне сказали спросить вас. Голди… Голди – моя кузина, где она?

При упоминании имени Голди с Джо произошла та же моментальная перемена, что и с китайцем наверху. Но его улыбка вызвала у меня большее беспокойство. В ней сквозило нечто собственническое – он не только знал Голди, он знал ее гораздо лучше, чем смела надеяться я. А еще в этой улыбке было что-то жуткое, угрожающее. Я никогда не боялась улыбок, но эта привела меня в ужас. А когда китаец как-то по-особому произнес имя «Голди» – растягивая его и будто полируя в своем рту как камень, я вдруг сразу осознала: этого человека связывали с моей кузиной отношения, которых мне не хотелось понимать. И я непроизвольно попятилась назад.

Джо заметил. Он замечал каждое движение, каждый жест, даже моргание. И его глаза сузились.

– «Златовласка» ушла, но она вернется. Она всегда возвращается. Передай ей при встрече, что на этот раз я жду свои деньги. – Губы китайца снова скривились в жуткой улыбке, а его голос понизился до сиплого шепота: – Если не забудешь. – Он протянул ко мне сложенную чашечкой руку, словно призывая: «Попробуй и ты».

Но с меня уже было довольно. Кузины в этом притоне не было, и я дала своему страху волю. Помотав головой, я бросилась бежать, перебирая ступеньки так быстро и чудом не цепляясь ногами за подол юбки.

Захлопнув за собой входную дверь, я выскочила в ночь. Глубоко вдохнув воздух Чайнатауна – сладкий и прилипчивый, пропитанный запахами древесины и рыбы, я устремилась к коляске. Не замечая ничего вокруг.

Пити подал мне руку.

– С вами все в порядке, мисс? – спросил он.

– Отвезите меня домой, – велела я.

Домой я вернулась в так и не застегнутом пальто. Я так отчаянно пыталась найти разумное объяснение увиденному и успокоить свой растревоженный разум, что сделала самую большую глупость, какую только могла. Я направилась прямиком к двери кузины и постучала в нее. Ее «Входите» прозвучало приглушенно-сонно.

Голди полулежала на кресле в тусклом свете садовых фонарей, проникавшем в окна, и лениво горевшего в камине огня. Фарфоровые пастушки, танцевавшие на мраморной крышке камина, казались расплывчатыми тенями. На кузине были только сорочка и пеньюар.

– А-а, это ты, – пробормотала она. – Где ты была? Ах да! С мистером Фаржем. – Моргая, Голди села. – Который час? Ты отсутствовала так долго.

– На обратном пути я остановилась…

– Сколько сейчас времени?

– Голди, – пододвинув стул поближе к ее креслу, я присела, – после встречи с мистером Фаржем я сделала остановку в Чайнатауне.

– Зачем?

– Потому что я видела тебя там ранее.

– Не говори ерунды.

– Я видела, как ты вошла в опиумный притон. И сама туда сходила. Я все видела. И разговаривала с Джоем. Он страшный. Не знаю, как ты его выносишь…

Голди нахмурилась:

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Ох, Голди! Как часто ты туда наведываешься? Он сказал…Джо сказал, что хочет получить свои деньги. Сколько ты ему задолжала?

Выражение на лице кузины сделалось непроницаемым.

– Ты должна сказать мне правду. Я несколько раз видела, как ты ночью тайком выскальзывала из дома. Ты, наверное, ходила туда…

– Не рассказывай об этом папе. – Сонливость Голди как рукой сняло. – Он не должен услышать об этом ни слова. Ты меня понимаешь, Мэй? Ни слова!

– Ты хочешь сказать, что он даже не подозревает?..

– Ни слова, Мэй! – Голди вскочила с кушетки. – Мне не будет жизни, если все это всплывет.

– Но… – Я подумала о колонке Ларосы. «Дебютантка (чье имя всем известно)». – Ты уверена, что об этом больше никому неизвестно?

– Конечно, неизвестно! Я была очень осторожна. – Она была так категорична… –  Ох, я была такой дурочкой. Ты должна мне пообещать, Мэй. Мне нужна твоя помощь. Пожалуйста!

– Чем смогу, помогу.

Искорки, засверкавшие в ее глазах, превратились в слезы. Растрепавшиеся волосы коснулись моей руки.

– Ты должна мне помочь сохранить это в тайне.

А я снова усомнилась, что ее визиты в опиумный притон оставались для всех тайной. Но Голди явно не узнала себя в словах Ларосы, и я вспомнила, как быстро она со своими друзьями забывала его колкие выпады. Только я подумала, что мне надо ей об этом сказать, как Голди выпалила:

– Я хочу бросить. Мне это не на пользу, сознаю. Ты должна помочь мне отказаться от этого пагубного пристрастия.

Сделай она это – и заметка в колонке обернулась бы выдумкой. И Голди осталось бы только смириться с тем, что общество подозревало ее в «пагубном пристрастии». Неприятно, но преходяще. И потом – возможно, я была неправа. Под «дебютанткой» в колонке Ларосы могла подразумеваться любая девушка или женщина. Наверняка Голди не единственной нравилось курить опий.

– Я тебе помогу. – заверила я кузину с облегчением, но тут снова вспомнила о Джое: – Только ты должна вернуть ему все деньги, которые задолжала. Сколько ты должна ему?

– Ты о Чайне Джое? Ах, пустяки! Это не важно.

– А для него это важно, как мне показалось. Он сказал, чтобы ты принесла их в следующий раз.

– Следующего раза не будет, – вздернула подбородок Голди.

– Да, но, по-моему, все же лучше ему заплатить.

– С какой стати? Он всего лишь китаец. Что он может мне сделать?

Я вспомнила улыбку Джоя, источавшуюся от него угрозу. Как могла Голди быть такой беспечной? Неужели мы настолько по-разному воспринимали этого человека? Этого Чайну Джоя? Голди схватила меня за руку. Чайна Джой так прочно завладел моими мыслями, что я подпрыгнула.

– Я доверила тебе свой самый важный секрет. Ты никому не должна его раскрывать. Я так долго нуждалась в такой подруге, как ты, Мэй! Ты даже не представляешь, насколько мне было тяжело…

– Ты больше не одинока, Голди, – заверила я кузину, пытаясь унять сердцебиение. – Я здесь, чтобы тебе помогать. Всегда.

Глава тринадцатая

Нас пригласили на вечер к Андерсонам – знакомство с новоявленной и всеми восхваляемой певицей-сопрано, Вериной Ломбарди. В тот день, одеваясь, я вздрогнула от крика, донесшегося из холла. Встретившись глазами в зеркале с Шин, делавшей мне прическу, я пробормотала:

– Что это было?

А через миг раздался еще один крик. Шин устремилась к двери спальни.

– Миссис Салливан! – Китаянка вылетела в коридор, я за ней.

Пеньюар на тете был надет косо, волосы растрепаны, взгляд дикий и несосредоточенный. Шин попыталась успокоить ее и завести снова в спальню:

– Пойдемте, миссис. Вам нужно отдохнуть.

Но тут тетя заметила меня:

– Почему ты не уехала? Они сказали мне, что ты уехала!

Мое сердце екнуло. На какое-то мгновение я даже возненавидела себя! За то, что не знала, как ей помочь.

– Ложитесь в постель, миссис, вам надо отдохнуть, – мягко повторила китаянка.

– Тетя Флоренс, послушайтесь Шин. Вам необходим отдых, – сказала я как можно ласковее.

Но тетя, метнувшись от Шин ко мне, схватила и стиснула мою руку:

– Ты должна уехать. Немедленно. Тебе здесь не место.

Шин расцепила тетины пальцы на моей руке, вызволив меня из ее тисков и переключив на себя внимание Флоренс:

– Мисс, пожалуйста…

– Да, конечно, – выдавила я, разворачиваясь, чтобы уйти.

Но в этот момент из своей комнаты вышла Голди. Она выглядела невероятно красивой в своем светло-розовом наряде. Единственное, что портило ее вид, – это отвращение на лице:

– Господи! Что она тут делает? Что ты делаешь, мама? Шин, почему она не в постели?

– Она не хочет уходить в спальню, мисс.

Рукава платья задрались до локтей, когда Голди легонько потянула мать за руку, приговаривая:

– Давай оставим Шин здесь, в коридоре, мамочка. Так будет правильно. А мы вернемся с тобой в спальню. И ты ляжешь в кровать. Правда! Ты устроила здесь ужасную сцену…

И – как в первую ночь – тетя Флоренс утратила всякую волю при прикосновении дочери. И позволила ей увести себя в спальню.

– Ну почему я не знаю, как ей помочь! – в сердцах шепнула я Шин. – Она кажется мне такой одинокой. Почему дядя к ней никогда не заходит? Я ни разу не видела их вместе. – При воспоминании о вдове Деннехи, дядиной любовнице, я с трудом сдержала негодование на эту женщину, которая расстроила отношения супругов!

Но Шин почему-то сказала:

– Пусть лучше держится от нее подальше.

А потом последовала за кузиной и Флоренс.

Только Голди и настойка опия могли успокоить мою тетю. Голди умела отвлечь, сделать так, что все проблемы и тревоги исчезали, а ты оказывался настолько завороженным, что верил ей и прекращал считать их важными. Мы обе – и тетя, и я – становились такими податливыми в ее руках!

Это было поистине счастливым свойством. Не знаю, как кузине это удавалось, когда перед ней маячили собственные проблемы. И, на мой взгляд, немалые. Голди вышла из спальни матери. И теперь – когда я знала о ее уязвимости – показалась мне еще более прекрасной. Более того, она улыбалась!

– Ты готова, Мэй? Нам не следует опаздывать.

Дом Андерсонов находился всего в нескольких кварталах от нашего. Оформленный в итальянском стиле бальный зал с колоннадой классических греческих скульптур, заставивших бы устыдиться непристойных позолоченных вакханок Салливанов, был украшен гирляндами с букетами шелковых листьев золотого, багряного и рыжего оттенков и несколькими рогами изобилия, из которых торчали сушеные кукурузные початки и сосновые веточки с шишками. Все это выглядело так по-ноябрьски и вместе с тем настраивало на грядущее празднество, хотя на улице не было никаких намеков на него. Погода установилась сырая, но видимых сезонных перемен пока не наблюдалось. Не так, как в Бруклине. Я не скучала по нему, но при виде такого декора на душе у меня стало теплее.

Миссис Джефферс Андерсон оказалась настолько же маленькой, насколько огромным был ее дом. Несмотря на полноту, она выглядела необычайно элегантно в своем расшитом бисером золотисто-синем платье, достойном внимания парижских модниц. Похоже, в зале собрались все, кого мы знали. И хотя я улыбалась и пыталась делать вид, будто мне весело, скука одолела меня почти сразу же после прибытия. Я уже поняла, что опять буду ощущать себя одинокой, не в своей тарелке и печалиться об участи тети Флоренс.

Голди принялась искать глазами шампанское, а я направилась к застекленной створчатой двери, открывавшейся в партерный сад.

Вскоре-долженствовавшая-стать-мировой-знаменитостью певица-сопрано уже стояла около фонтана в окружении восхищенных поклонников – красивая брюнетка, увешанная драгоценностями. Ее чувственность выгодно подчеркивал зеленый шанжан, а изумрудное ожерелье на шее искусно скрывало двойной подбородок. Певица оживленно болтала со своими воздыхателями, а мне стало интересно: искренним ли было ее воодушевление или она тоже попросту играла отведенную ей роль?

– Трудно поверить, что она выросла, торгуя сардинами на рыболовецкой верфи, правда?

Закравшийся мне в уши голос был знакомым. Я обернулась и увидела Данте Ларосу, одетого в костюм, но не вечерний фрак. И внезапно вечер обрел для меня смысл, обещая хоть что-то интересное.

– О! Сам мистер Бандерснитч во плоти! Что вы здесь делаете?

– Не так громко, – моргнул Лароса. – Я тоже зван. Ну, по крайней мере Бандерснитч.

– Только не говорите мне, что здесь никто не подозревает, кто вы на самом деле. Вы выделяетесь.

– Да? Думаю, это потому, что мы теперь знакомы. Прежде вы меня не замечали. Ни в «Клифф-Хаусе», ни где бы то ни было.

Правда его слов привела меня в замешательство. Это было странное чувство. У меня не получалось примирить харизму Ларосы или, точнее, его заметность с его очевидной невидимостью. Он просто не посещал те мероприятия, на которых была я, – попыталась объяснить я самой себе. Но Лароса на них, несомненно, присутствовал. Ведь он писал о них. И он писал обо мне!

Лароса улыбнулся:

– Люди видят то, что желают увидеть. Они высматривают Бандерснитча, но представляют его себе совершенно другим. И меня не замечают, даже когда я стою прямо перед ними. Я прячусь у всех на виду. Хотя большей частью остаюсь в тени. Это омерзительно, но это работает. Вспомните, вы ведь и сами удивились, узнав, кто я. Вы представляли меня иначе.

– Да, – признала я. – Я думала – вы ниже ростом.

– Старая дева со сворой кошек…

– Не совсем так. Кругловатый блондин, питающий слабость к слойкам с кремом.

– Вы только что дали идеальное описание Неда Гринуэя. Я доверяю вам хранить мой секрет.

– А если я не буду?

Лароса указал на смеявшуюся певицу:

– Настоящее имя Верины Ломбарди – Анна Руссо. Не такое звучное, как псевдоним, правда? Она привыкла скользить по лужам рыбьей крови на рынке и делать вид, будто катается на коньках. А однажды она запустила мне в лицо лобстером. У нее вздорный характер.

– Что такое лобстер?

– Омар.

Я состроила гримасу:

– Что вы такого сделали, что так обидели ее?

– А почему вы решили, что именно я был виноват?

– А это не так?

– Я попытался ее поцеловать. Была феста.

– А-а-а…

– Анна была неотразима. Устоять перед ней было невозможно. Даже еще до того, как она начала петь… К слову сказать, ничто не потрясает так, как арии Верди на рыбном рынке. Они с Луиджи Конти часто пели дуэтом. У него была лавка по соседству с лавкой ее отца.

– Этот Луиджи Конти… Он оперный певец?

– Нет, рыбак. Но он пел каждый вечер, доставая рыбу из своих сетей. Наряду со многими другим рыбаками. Я и тогда ничего собой не представлял для Анны. А для Верины тем более не представляю. Сын рыбака, чьи руки по локоть в рыбьих потрохах. И ты никогда не убедишь ее в обратном. Ты никогда никого не убедишь… – Лароса говорил прямо, без обиняков, но в его тоне не слышалось и намека на самоуничижение.

– Наверное, она будет удивлена встрече с вами сегодня, – предположила я.

– Она меня не заметит. А если и заметит, то сделает вид, будто не узнала. Иначе разрушится история, которую она про себя сочинила.

Окинув взглядом мое платье, Лароса произнес:

– Красивое. «Сити оф Парис» или «Эмпориум»?

– «Эмпориум».

– Платья из Парижа вы не удостоились, как я вижу.

– Но я…

– Но ведь на ней именно такое, разве нет? – кивнул Лароса на кузину, со смехом флиртовавшую с Джеромом Белденом.

– У вас зоркий глаз.

– Это моя работа – подмечать, где кто стоит, – сказал Лароса. – Отец Белдена занимается добычей серебра, а мать бездельничает. Сейчас она в Лондоне. Вон там – Роберт Криг. Железные дороги. Немного пьян. А там – миссис Мартин Рольфе. Состояние с газового завода, но ее мать пела девушкой в церковном хоре. Так что Верина поднялась по социальной лестнице на ступеньку выше, но до вершины еще не добралась. Пока что второй сорт. Может, третий. Верина будет разочарована. Приготовьтесь к тому, что она бросит в кого-нибудь бутылку шампанского, когда это осознает.

– Второй или третий сорт? – поразилась я.

– Видите миссис Хоффман? Или миссис Маккей? Олрикс где-то здесь… нисходит до нижестоящих.

Ранги и сорта… Теперь я поняла то, чего прежде не понимала – истинную значимость помолвки Голди со Стивеном Олриксом.

– А кто состоит в Клубе почитателей котильона?

– Консерваторы. Ультрасы. Некоторые из них, во всяком случае. Фешенебели, ищущие мужей или жен, – объяснил Лароса и вперил в меня изучающий взгляд: – Я все пытаюсь понять, в каком кругу ваше место.

– Чего тут пытаться? Я из Выскочек. Вы же сами так сказали.

– И, похоже, самая шустрая.

– Что?

– Я сделал такой вывод по вашему купальному костюму. Кстати, вы выглядели в нем прекрасно. И все же… есть в вас что-то такое. Я не знаю, не пойму пока – что. Я нахожу вас загадочной.

Я нахмурилась:

– Боюсь, я вас не понимаю.

– Да, наверное… Насколько хорошо вы знаете Фаржа?

Заинтересованный каким-то своим наблюдением, Лароса обвел взглядом зал и пробормотал что-то себе под нос. Похоже, чтобы лучше запомнить. И это мне напомнило, что он – репортер.

– Мой ответ будет напечатан в «Вестнике»?

– Нет, если вы не захотите.

– Я уже говорила вам. Мой дядя нанял мистера Фаржа проектировать новое здание.

– Я не об этом спрашивал.

– Но мой ответ таков. И вообще… это не ваше дело.

Мои последние слова явно вызвали его интерес. Полные губы Ларосы подернула едва заметная улыбка:

– Верина не начнет петь еще с час. Пока не пресытится чествованием. Пойдемте со мной. Давайте выпьем немного шампанского.

– Почему я должна пойти с вами?

– Потому что вам интересно, почему я вас об этом прошу. Вон официант. Возьмите два бокала, ладно? Я не хочу привлекать внимание к своей персоне. Как я уже сказал вам – прячусь на виду у всех.

Я взяла бокалы и вручила Ларосе один, пока мы выходили в холл, превращенный в галерею. Все стены были увешаны портретами людей в полный рост. Очень классическими, очень богатыми. Громкие разговоры и музыка из бального зала слышались даже в этой галерее, и ощущения, что мы одни, не возникало, тем более, что мимо постоянно фланировали выходившие и заходившие в зал гости – общающиеся, смеющиеся, курящие.

Лароса указал своим бокалом с шампанским на одну из картин. На ней был изображен до смешного серьезный мужчина впечатляющей величины.

– Десять к одному, что ни один из этих людей не связан никаким родством с Андерсонами.

– Но в этом мужчине есть что-то знакомое. Пожалуй, это нос, – возразила я и сделала глоток из своего бокала.

– И живот тоже, – сказал Лароса. – Так что, может, он и одних кровей с ними. Но готов побиться об заклад, что все остальные из простонародья. Родословные ведь можно купить – за соответствующую цену.

– Вы жестоки…

– Разве? А вы знаете, откуда у Андерсонов деньги? – Я помотала головой. –  Спекуляции недвижимостью.

– Они ничем не отличаются от половины жителей Сан-Франциско.

– И еще коррупция.

Я прошла по галерее, рассматривая портреты сильно напудренных женщин в париках и респектабельных на вид бородатых мужчин.

– Вы не выглядите удивленной, – заметил, следуя за мной, Лароса.

– Я ничего не знаю об этих людях.

– Джефферс Андерсон состоит в городском попечительском совете. В него до своей кончины входил и Эдвард Деннехи. Его вы должны знать лучше – как усопшего супруга нынешней любовницы вашего дяди. И сейчас, естественно, ваш дядя тоже стал членом совета.

– А это здесь при чем?

Попивая шампанское, Лароса остановился перед одним из портретов.

– Вы знаете Эйба Руфа, я полагаю? – спросил он, не отрывая взгляда от картины.

Это имя так часто упоминал моя дядя, что я при всем своем желании не смогла бы забыть мужчину с черными завивающимися и уже редеющими волосами, которого видела несколько месяцев назад в «Пэлэсе». Придав голосу беспечной веселости, я процитировала Голди:

– Ничто в этом городе не делается без Эйба Руфа.

Ларос приподнял бровь:

– Вы его знаете…

– Мне известно, кто он.

– Ваш дядя когда-нибудь говорил о нем?

В тоне Ларосы послышалось нечто такое, что заставило меня насторожиться. Мне не следовало забываться в угоду беспечности:

– А почему он должен был мне о нем говорить?

Лароса пожал плечами:

– Я думал, он мог бы, учитывая…

– Учитывая что?

– Ну… ваше положение в семье.

Выражение лица у Ларосы было приятным и милым, но напряжение меня не отпустило. Я снова напомнила себе: дружба с этим человеком была всего лишь плодом моей фантазии. А в действительности я едва его знала.

– На что вы намекаете, мистер Лароса?

– Данте, – поправил меня он. – Мы же – друзья, разве не так, Мэй? Товарищи по такому заведению, как «Коппас», так сказать.

– Тогда почему я не могу избавиться от ощущения, будто вы меня в чем-то обвиняете?

– Я просто удивляюсь. Еще недавно я вас нигде не видел и ничего о вас не слышал, и вдруг – вы везде. Вы у всех на слуху, вы всегда рядом с Голди Салливан, а потом вы появляетесь под ручку с Эллисом Фаржем.

– Я у всех на слуху исключительно благодаря вашему перу.

– Польщен, – хмыкнул Лароса. – Но вы должны признать, что сделали невозможным вас игнорировать.

– Правда? На самом деле я – обычная девушка. Моя матушка умерла, и тетя с дядей взяли меня к себе. Голди – моя кузина, а дядя нанял Эллиса Фаржа. И все это вам уже известно.

– Но почему мне кажется, что это далеко не все?

– Не имею ни малейшего представления.

– Салливаны не славятся великодушием и щедростью.

Меня захлестнуло раздражение:

– Вы совершенно их не знаете, раз так думаете.

– И… простите мне мою откровенность… но вы не во вкусе Фаржа. И в вашей истории мне многое остается непонятным, если только…

Лароса был репортером. Он искал истории. И не просто истории, но секреты и тайны светского общества.

Он мне прямо это сказал. Мне следовало внимательнее слушать.

Лароса не был мне другом, я не могла ему доверять.

А он уточнил:

– Я думаю, что вам может быть что-то известно о связи дяди с Руфом и его роли в попечительском совете. И, поскольку мы – друзья, вы могли бы помочь мне… найти доказательства, которые мне нужны.

– Доказательства чего?

– Взяток. Подкупов. Всяких сомнительных сделок.

– Мистер Лароса! Я не понимаю, почему вы допускаете, что мой дядя может быть причастен к подобным вещам!

Репортер ничего не сказал, но его взгляд задержался на моем лице, и я почувствовала в нем угрозу, подразумевавшую: «Услуга за услугу. Сохраните в тайне мой секрет, и я сохраню ваши». Я вспомнила статью Ларосы о Чайнатауне… дебютантка без имени… Голди. Он знал ее секрет. Конечно же знал! Как знал и о дядиной любовнице. «Расскажите мне то, что я желаю узнать, или… Голди, Чайнатаун…» Эти слова – даже не выговоренные – заставили меня поежиться. «Будь начеку! Опасность!» – просигналил мне разум.

А через пару секунд лицо Ларосы смягчилось; словно признавая свой пат, он чокнулся со мной, и исходившая от него угроза моментально развеялась. Но на меня она подействовала сильнее, чем я сознавала.

– Ладно, отпускаю вас к Верине. Передайте ей мои наилучшие пожелания, хорошо? Хотя нет, подождите! Пожалуй, не стоит. А то она запустит в вас чем-нибудь, услышав мое имя.

– Похоже, это привычная для вас реакция людей, – сказала я.

Рот Ларосы скривился в слабой улыбке.

– Быть может, встретимся еще в том месте, имя которому «Коппас».

Резко развернувшись на каблуках, репортер удалился.

Его уход принес мне облегчение. И я направилась обратно в бальный зал. Но вопросы, намеки и странные выводы Ларосы не выходили у меня из головы. Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила мужчину, преградившего мне путь, и чуть не налетела на него.

– Прошу прощения, мисс Кимбл, – остановил он меня, положив руки мне на предплечья. – Похоже, вы витаете в другом мире.

Мужчина показался мне знакомым, хотя я не сразу признала его. А потом вдруг в памяти всплыли сцены: «Клифф-Хаус», колышущиеся черные перья в шляпе миссис Хоффман, слезы Голди, пляж и ее рассказ о несостоявшейся помолвке. И… комментарий Данте Ларосы: «Олрикс тоже здесь… снисходит до нижестоящих».

– О! Мистер Олрикс, здравствуйте!

Его взгляд устремился за мое плечо:

– Раз вы здесь, значит, и мисс Салливан где-то поблизости. Вы с ней неразлучны – водой не разольешь…

– Мы очень близки, – подтвердила я.

– По слухам, да.

– По слухам? – переспросила я, не в силах удержаться, и тут же вспомнила свое обещание Голди: не слушать и не верить ничему, что мне будет говорить Стивен Олрикс.

Но на лице Олрикса проступило удовлетворение. Он ждал, что я переспрошу. Он расставил ловушку, и я невольно угодила в нее.

– Да. Говорят, вы дурно влияете на мисс Салливан. Понуждаете ее к нескромному поведению.

– Я??? – моргнула я в изумлении.

– Так говорят. Знаете, в «Клифф-Хаусе» вы понравились миссис Хоффман. Она сказала, что вы «хорошая девушка» и, возможно, вам удастся как-то приструнить Голди Салливан. – Олрикс провел пальцем по моему подбородку, слишком близко, слишком интимно. – Но мы-то с вами знаем лучше, правда?

– Я… я вас не понимаю…

Лицо Олрикса не утратило вежливого выражения. Любой, увидевший нас, подумал бы, что мы просто обмениваемся любезностями.

– Вы позволите дать вам совет? Держитесь подальше от Чайны Джоя. Он вовсе не невежественный китаец, которым пытается казаться. И он прекрасно понимает английский. – Я тщетно попыталась скрыть свой шок. А Олрикс продолжил с беспечной легкостью, противоречившей его словам: – Вам здесь не место, мисс Кимбл. Вы пытаетесь прыгнуть выше головы, но только вязнете. Научитесь плавать, иначе утонете. Что до Салливанов, это ваш выбор… А теперь, с вашего позволения, я пожелаю вам хорошего вечера.

И Олрикс оставил меня – в смущении и замешательстве. Учитывая все, что наговорила мне о нем Голди, мне следовало пропустить его комментарии мимо ушей и уж тем более не озадачиваться ими. Но после общения с Данте Ларосой сделать это было нелегко.

Я вернулась в бальный зал с намерением разыскать кузину. Голди встретила меня своей самой широкой, самой лучезарной улыбкой:

– Где ты была? Мы тебя везде обыскались!

И я позволила ее живости снова увлечь себя в веселую компанию Линетт, Томаса и Джерома. Я старалась не думать ни о том, что сказал Данте о социальных слоях, к которым мы с ним оба не принадлежали, ни о секретах и тайнах, ни о коррупции, но об Эйбе Руфе, сидевшем в баре «Пэлэса» за одним столом с моим дядей и его любовницей «с-важными-связями». Я старалась не думать о Стивене Олриксе… «Вам здесь не место… Научитесь плавать, иначе утонете».

Глава четырнадцатая

В воскресенье, перед уходом в церковь, дяде Джонни позвонили. И к карете, в которой мы с Голди его поджидали, он вышел с большим конвертом и извиняющейся улыбкой.

– Боюсь, ничего не поделаешь. Эти бумаги должны быть у Фаржа до обеда.

– Но сегодня воскресенье! – сказала я. – Мистер Фарж наверняка тоже будет в церкви.

– У него тоже куча дел, – ответил дядя.

– Мы опаздываем, – предупредила Голди.

– Может, Пити отвезет бумаги? – предложила я.

– Моим посредником в делах с Фаржем является не Пити, а ты, – заявил дядя, сунул конверт в мою руку и помог выйти из кареты. – Фарж сейчас в своей конторе. Он тебя ждет. А ты, когда отдашь ему бумаги, дождись, пока он их все просмотрит. Вдруг у него возникнут вопросы. Не знаю, сколько это займет времени, но боюсь, что сегодня тебе придется пропустить службу.

– А разговоры не пойдут, если я не появлюсь в церкви? – осведомилась я, припомнив комментарии Ларосы о себе как о «шустрой выскочке». Впрочем, мне следовало признать – возможность провести день за обучением у Эллиса Фаржа показалась мне гораздо более привлекательной, нежели проповедь.

– Мы пригладим все встопорщившиеся перья, – заверила меня Голди. – Скажем, что от какой-то страшной болезни у тебя все лицо покрылось гнойниками и ты не можешь показаться на людях.

– Пити подготовит коляску через несколько минут, – пообещал дядя Джонни и уселся в карету к Голди, ее дверца закрылась, и они уехали. Мне же долго ждать не пришлось; совсем скоро конюх уже подъехал на коляске, и мы тоже тронулись в путь.

Глядя на конверт, лежавший у меня на коленях, я невольно задалась вопросом: что могло быть в нем такого важного, что доставить его надо было именно в воскресенье? Но задумываться над этим я не стала. Мне была приятна роль курьера. Когда мы подъехали к «Монтгомери-Блоку», оживление в нем царило не меньшее, чем в другие дни, когда я там бывала. (Похоже, не я одна пропускала церковную службу.) Но «Коппас» был закрыт, и я почему-то слегка подрасстроилась из-за этого. А, осознав, что кроме него самого в конторе Фаржа никого не было, ощутила приятное волнение. Кабинет архитектора показался мне поначалу пустым.

– Эллис? – тихо позвала я.

– Мэй, это вы? – сразу прозвучал призывный ответ. Следом тут же появился и сам Эллис и буквально просиял, когда я вручила ему конверт. Вскрыв его, он перелистал бумаги: – Слава богу! Я думал, что потерял их.

– Дядя настоял, чтобы я привезла вам их сегодня. И обязал меня подождать, пока вы все просмотрите. Я пропускаю церковную службу.

– Надеюсь, это не подвергнет опасности вашу бессмертную душу, – сказал Эллис.

– Полагаю, Господь делает поблажки в исключительных случаях. Эти бумаги такие важные? – как можно более просто осведомилась я и, вытянув шею, попыталась заглянуть в конверт.

Эллис положил его на стол:

– Для проекта решающие. Садитесь, пожалуйста, Мэй!

Сам он сел за стол, а я присела в кресло напротив. Пока Эллис внимательно просматривал документы, я осмотрелась в его кабинете. Планы, проекты и фотографии в рамках, деревянный футляр с чертежными инструментами – все это заставило мое сердце забиться быстрее.

Я с нетерпением ждала, когда Эллис отложит бумаги в сторону. А потом все же не выдержала и спросила:

– Вы уже придумали дизайн?

– Я не мог без этих бумаг. А теперь мне нужно только одно – немного вдохновения.

– Может, я помогу? Это будет офисное здание? Дядя говорил об аренде. Но ведь в наем могут сдаваться любые помещения. Я просто хочу знать, как это здание должно восприниматься.

– Восприниматься?

– А разве вы не с этого начинаете планировать? – спросила я. – Разве не впечатление от здания для вас главное?

– Для меня главное – его предназначение.

– Да, конечно, но… – постаралась я объяснить, – к примеру, это место. Оно предназначено для художников, творческих людей. Это чувствуется.

Эллис бросил на меня недоуменный взгляд.

– Высокие потолки. Везде окна. Много света. Естественно, художники потянулись сюда.

Эллис хмыкнул:

– Думаю, их, скорее, привлекла дешевая рента.

– А-а, я не подумала об этом. Ну да, конечно.

– Но вы правы. Свет тоже сыграл свою роль. Знаете, как прозвали это здание по окончании строительства? «Чудачеством Халлека». Все были уверены, что ему суждено пустовать. А знаете, как называют его теперь? «Обезьянником»!

– Вполне подходящее прозвище, – рассмеялась я.

Эллис состроил гримасу:

– Действительно. Тут одни обезьяны. Кстати, раз мы о них заговорили… не пойти ли нам в «Коппас»?

– Он закрыт.

– Так только кажется, – загадочно сказал Эллис.

Убеждать меня не пришлось. Службу я уже пропустила, дяде с кузиной предстояло еще несколько часов выполнять социальные обязательства. А если Голди действительно оправдала мое отсутствие в церкви «страшной болезнью», негоже было появляться на людях в идеальном здравии.

Я последовала за Эллисом, но вдруг вспомнила балл у Андерсонов и остановилась:

– А Данте Лароса там будет?

– Не знаю. А что?

– Я видела его вчера на балу. Он написал о нем.

Но он ничего не написал обо мне в своей статье о званом вечере у Андерсонов. И – не понимая, почему – я была ему за это благодарна.

– Надеюсь, он ничем вас не расстроил. Лароса – стервятник, зарабатывающий деньги на слабостях и неудачах других людей. Вам следует его сторониться, Мэй.

– Вам он не нравится. Почему?

– Данте Лароса не терпит колких замечаний в свой адрес. А сам не единожды пытался меня уничтожить.

– Уничтожить вас??? Но за что?

– Откуда мне знать? Но подозреваю, что просто забавы ради. Ему явно доставляет удовольствие приводить в своих статейках плохие отзывы о моих работах. Он что-нибудь говорил обо мне на этом балу?

– Мне показалось, что его больше волновал мой дядя.

– А что именно?

– Я толком не поняла. Он намекал на коррупцию городских властей и взяточничество.

– А-а… старая песня. Лароса твердит об этом месяцами. Все пытается найти доказательства того, чего нет, – пояснил мне Эллис. – Он отчаянно жаждет сменить репортерское амплуа и потчевать читателей не ехидными статейками о высшем свете, а громкими сенсационными разоблачениями. Да вы и сами слышали, как Лароса сетовал на то, что ему надоело писать о «почитателях котильона». Но, скорее всего, его однажды попросту пристрелят.

– Почему вы так думаете?

– Потому что я – не единственный, кому он досадил своими статьями. Рано или поздно кто-нибудь все-таки откроет на него охоту.

– А почему вы не изобличите его? Почему это не сделал никто из ваших знакомых в «Коппасе»? Вы ведь все знаете, кто он в действительности.

– А кто мне поверит? Нет, я не желаю играть в его ничтожные игры. Пусть изваляется в грязи без моего участия.

Высказав такое нестандартное пожелание, Эллис непроизвольно оглянулся, и я поняла: он, как и я, опасался, что Лароса что-то знал. У Эллиса Фаржа тоже были секреты, которые он хотел сохранить в тайне. Или люди, которых он хотел защитить. Я бы спросила у него об этом, но у меня не было желания, чтобы Эллис начал задавать встречные вопросы мне, поэтому пришлось умерить свое любопытство.

– А этим, в «Коппасе», – продолжил Эллис, – нравится все, что нарушает статус-кво. А Лароса как раз это и делает. Его статейки для них – любимое развлечение. Они никогда его не выдадут. Однако пойдемте уже туда. Иначе они выпьют все вино.

– Вино? Так рано?

– Ох, не уподобляйтесь буржуа тривиальностью взглядов, – поддразнил меня Эллис.

Проигнорировав табличку «ЗАКРЫТО», он мягко толкнул входную дверь, и она открылась! Нас приветствовал тучный мужчина с длинными черными усами и в черной тюбетейке. Он быстро пропустил нас внутрь.

– Поппа Коппа, это мисс Мэй Кимбл, – представил меня Эллис.

Коппа склонился к моей руке:

– Добро пожаловать, мисс Кимбл! Проходите! Скажите им, что я лишь потчую добрым вином, но не рисую под стать Мартинелли.

Сдвинутые столы в центре задней части ресторана напомнили мне о недавнем визите сюда. Несколько человек попивали вино и делали бутерброды из хлеба и мясной нарезки. Венцеслав Пайпер со своими золотисто-каштановыми волосами, завязанными на затылке в хвост, стоя на табурете, рисовал карикатуру на Гелетта Эддисона – сгорбившегося над огромной бутылью чернил и с лавровым венком, сползшим на ухо. Рядом, на другом табурете, Эдит Джексон разукрашивала слова, которые уже написала: «Произойдет что-то ужасное». Гелетт махнул в ее сторону рукой с бокалом так резко, что вино разбрызгалось на скатерть.

– Это звучит как зловещее предзнаменование, Эли! Зачем ты написала такое на этих стенах?

– Это строчка из Оскара Уайльда, – парировала Эдит. – Из «Саломеи».

– Жалкая пьеса. Обреченная пьеса. И теперь ты обрекла всех нас?

Венц, рассмеявшись, наклонился, чтобы нарисовать сердечко над словом «ужасное»:

– Вот! Я сделал его лучше!

Эдит покосилась на него и стерла сердце.

– Нет, вы поглядите на нее! Наша новая капризуля! Ничем ей не угодишь! – воскликнул Гелетт.

– Каким нудным ты порой бываешь, Гелли, – констатировала Блайт Маркович, сидевшая под девизом: «О, Любовь! Тобою утешаются и мертвые, и смятенные!»

Эллис подвел меня к столу и налил нам обоим вина. Мы наблюдали, разговаривали и ели бутерброды, пока вино и общительная компания не сделали свое дело: я полностью расслабилась, позабыла о времени и о том, что кто-то мог ждать меня дома. Но тут, словно в напоминание, из задней двери выступил Данте Лароса. Утренний туман превратился в дождь, капли которого густо запятнали его шляпу и плечи пальто. Увидев нас, Лароса остановился. Я заметила его быстрый, оценивающий взгляд и выдавленную через силу улыбку.

– Кого я вижу!

– Что – сегодня нет балов и вечеринок, которые ты мог бы омрачить своим присутствием? – спросил Эллис.

– Воскресенье. Даже самые глупые светские особы сегодня не танцуют, – заверил Данте и перевел взгляд на меня. – Церковь не для грешников и грешниц?

– Вы тоже оказались здесь. Не знала, что газетные репортеры могут разрисовывать стены в таких заведениях, как «Коппас», – весело парировала я.

– Писать плохие стихи может каждый. – Данте снял шляпу, схватил бокал вина и выдвинул стул. – Взгляните на этот опус, – указал он на большого дьявола, ловившего рыбу и поджаривавшего на огне свою когтистую ступню над словами: «Это преступление». А рядом размещался стих, начинавшийся со строчки «Сквозь туман веков…» и заканчивавшийся размышлениями о родственных кошачьих душах.

– Видите? – ухмыльнувшись, прикурил сигарету Данте. – Планка низкая. – выхватив из запачканной, припудренной коробочки с разноцветными мелками оранжевый кусочек, он запулил его по столу. – А вы? Почему вы не рисуете?

– Я на самом деле не рисую…

– Рисуете, рисуете. Комнаты, разве не так? Вы сами в этом признались. Давайте! Покажите нам, на что вы способны.

– Я – не художница.

– И Венц – не художник, но он осмеливается тягаться с лучшими из них, – пошутил Гелетт.

– В слове «тягаться» «тя» лишнее, – вернулся за стол Венц, добавивший к своей карикатуре подпись: «Искусство побеждает все».

– А есть такое слово – «гаться»? – спросил Данте.

– Только в голове Венца, – усмехнулась Эдит.

– Есть! Я его изобрел, потому что другого подходящего слова для прославления моего гения в нашем языке не существует.

– Видите, Мэй? Вам лучше поспешить и оставить свою метку на стене, пока ее всю не разрисует Венц. А то люди подумают, что он здесь – единственный гений, – сказала Блайт. – И никто не узнает о вашем существовании.

– Крикни Вселенной: Я была здесь! – пропела Эдит. – Мы все умрем, но «Коппас» останется!

– Бог свидетель, это единственное место в целом городе, достойное сохраниться, – заявил Гелетт, подлив себе вино.

Эллис бросил оранжевый мелок обратно в коробку.

– Ты не хочешь, чтобы она застолбила себе здесь место? – спросил его Данте.

– Давайте, Мэй, нарисуйте большой «Х» на лбу Эллиса, – призвала Эдит.

Все захохотали, а я даже не осмелилась взглянуть ни на кого. Да еще и покраснела, как свекла.

– Нарисуйте нам что-нибудь, – не отступился Данте.

– Ей не нужно ничего тебе доказывать, – вспылил Эллис.

– Ваши пререкания уже начинают надоедать, – заявил с преувеличенным вздохом Гелетт. – Может, мы вместо них увидим на закате кулачный бой?

– Я предлагаю дуэль «Кто больше выпьет», – поднял пустую бутылку Венц. – Поппа! Еще вина!

– Еще вина, еще вина, еще вина, – донесся с кухни ворчливый голос Поппы Коппы.

– Мы повышаем статус твоего ресторана, – отозвался Гелетт. – Ты только подумай, сколько туристов придут сюда за тем, чтобы полюбоваться на свежую мазню, которой Венц покрыл эти священные стены!

Данте затянулся, выпустил изо рта тонкую струйку дыма, поднял свой бокал с вином и сказал мне:

– Ну, так как? Мы ведь проголосовали за то, чтобы вы остались в нашей компании. Вы должны доказать, что заслуживаете этого.

Это был вызов.

– Пошлите его к черту, – тихо сказал мне Эллис. – Не позволяйте ему потешиться.

Но я восприняла это как своеобразный экзамен. Да и заподозрила, что под подначиванием Данте скрывалось нечто большее. Он хотел не просто «проэкзаменовать» меня, но и наказать за то, что я не дала ему того, что он хотел, на балу у Андерсонов. И вдобавок стремился лишний раз уязвить Эллиса. Этого я допустить не могла!

Я взяла коробочку с мелками, подхватила свой бокал с вином и как можно беспечнее пошагала к пустому месту на стене – под сатиром, распивавшим с обнаженной девушкой шампанское. Там взглядом гладиатора, готовившегося к бою, оценила свободное пространство. Я понятия не имела, что буду рисовать или что могло бы впечатлить присутствующих. Наигранно храбрясь, я осушила бокал и деловито – я же не была трусихой! – начертила первую линию. Я сознавала, что остальные разговаривали и шутили за моей спиной (гам голосов и смех не прекращались). И замечала, что кто-то постоянно подливал мне в бокал вина. Но видела я только одно: комнату, обретавшую очертания под моими мелками. Комнату с причудливым декором, рельефным окном и дверными наличниками, полом, выложенным цветными изразцами, узкими стрельчатыми окошками, нарисованным на сводчатом потолке раем и нимфами, танцующими около источника и поглядывающими на настенную фреску с изображением бального зала с мерцавшими фонарями и позолоченными существами. Все смеялись, все праздновали. Цвет и свет фантастически взаимодействовали, создавая странную и прекрасную картину.

Я все рисовала и рисовала. Уже даже потеряла счет времени, не слышала разговоров и ничего не замечала. А когда я закончила и мое видение померкло, я отступила от стены на несколько шагов – посмотреть, что получилось.

А получилось посмешище. Под стать вакханке в бальном зале Салливанов нарисованная мной комната выглядела непристойной в своей избыточной декоративной пышности. Гротескной и неестественной. От ужаса у меня сдавило грудь, я чуть не задохнулась. Отставив в сторону бокал, я схватилась за горло рукой, как будто этим могла облегчить себе дыхание. Хитрые и даже злобные взгляды золотых фигур, безудержное буйство красок, окна, смотревшие на расписанные стены… Вычурность без глубины, наслаждение без меры и повода, празднество без ограничений или цели. Все это вкупе производило впечатление замкнутой пустоты – тюрьмы, которую ни я, ни моя матушка никогда не видели в той жизни, к которой она меня готовила.

Почему я нарисовала этот кошмар?

Невзирая на громкий гам, раздававшийся вокруг, я ощущала себя одинокой и чужой – как на любом балу или званом обеде в Сан-Франциско. Словно у стены с мелками стоял мой призрак, а я сама каким-то непостижимым образом переместилась в нарисованную комнату и обратилась в одну из нимф, склонявшихся над источником – с улыбкой на лице и ужасом в глазах. Ужасом от понимания того, что обрекла себя на это притворство на всю оставшуюся жизнь. «Ну, и чем ты недовольна? У тебя есть все, о чем ты мечтала».

Я едва поборола желание все стереть. Молча вернулась за стол, и мне никто ничего не сказал – никто не заметил, как я села. «Никто не заметил бы и моего ухода из ресторана», – промелькнуло у меня в голове.

Гелетт и Блайт о чем-то спорили. Венц закончил рисовать и откупоривал очередную бутылку вина. Эдит сидела на полу у стены, вытянув ноги, а тюрбан на ее голове кренился набок. Один только Эллис повернулся ко мне, не проронив, однако, ни единого слова. Его лицо не выражало никаких эмоций, и я не поняла – восхитила ли его моя работа или она ему не понравилась. А окутанный облаком сигаретного дыма Данте Лароса не смотрел ни на мой рисунок, ни на меня. Он не сводил задумчивого взгляда с Эллиса.

Тот взял мою руку, сжал в своей и прошептал:

– Мне здесь надоело, а вам?

Я кивнула. Эллис потянул меня за собой. Его шаг был нетвердый. «Слишком много вина выпил, – подумала я. – Интересно, как долго мы тут находимся, как долго я рисовала?» У моей картины Эллис, вытянув руку, проследил пальцем одну из линий и пробормотал:

– Это прекрасно. Все, что вы делаете, прекрасно!

В его тоне просквозил непонятный мне оттенок. Может быть, тоска? Нет, что-то более глубокое, более пронзительное. Или более язвительное? Эллис не разглядел правды за моей картиной. Как же он не заметил того, что было очевидно мне? Эллис отступил назад, пошатнулся, потерял равновесие и, прежде чем я успела его удержать, припал к стене. Крупицы мела запачкали его костюм, а краски в центре моего рисунка смазались.

– Ох, что я наделал! – воскликнул в ужас Эллис.

– Все нормально. Для меня этот рисунок ничего не значил, – сказал я.

Это была неправда, но я обрадовалась, что Эллис его стер. Мне очень хотелось, чтобы ужасная комната исчезла.

Не думаю, что остальные заметили, как мы покинули ресторан и вышли в ночь. Ночь… как странно! Мне казалось, что прошло лишь несколько минут с того момента, как мы вошли в «Коппас». Я не знала, который был час, совершенно потеряла ориентацию во времени.

На улице меня поджидала коляска; Пити дремал. Эллис приложил руку к глазам и выдохнул. Я почувствовала, как он напрягся – словно готовился к чему-то. И обернулась, ожидая от него каких-нибудь слов или действий.

Но Эллис только опустил руку. Он хотел чего-то от меня. Я это понимала. Только не знала, чего именно. И в волнении ждала. А потом испытала разочарование. Потому что Эллис не сделал ничего. Лишь ласково провел по моему подбородку большим пальцем. И произнес:

– Уже поздно. Вам надо возвращаться домой.

– Да, – кивнула я.

Но то, как Эллис на меня посмотрел… То, как огляделся по сторонам, а потом снова вперил в меня взгляд – как будто желал меня покинуть и не мог… Или не нравился сам себе. А, может, испытывал неприязнь ко мне? Да! Это он испытывал ко мне неприязнь… Все это обескуражило меня и смутило.

Я ничего не понимала. Почему так резко изменилось его настроение? Я повела себя не так? Но эта нежная забота в его словах… Или не забота? А что? Сожаление? Стыд?

Эллис отстранился, освободив меня от их чар.

– Возвращайтесь домой, – ударил он по торцу кареты, испугав лошадей и пробудившегося Пити. И мне показалось, что Эллис сделал это намеренно. Но зачем, я не знала.

– Мисс Кимбл? – сжал вожжи Пити.

Эллис помог мне сесть в коляску:

– Скоро увидимся…

Выражение его лица меня озадачило. Или только улыбка? В темноте я не смогла разобрать. И не сознавала, как важно было это понять…

Луну, способную помочь, скрывал мглистый воздух с привкусом моря. Он был сырым и зябким. Часы на здании, мимо которого мы проехали, показывали одиннадцать. Когда мы свернули на подъездную аллею, я велела Пити ехать прямо к конюшне, совершенно не имея желания кого-либо беспокоить столь поздним приходом. Проскользнув из конюшни в заднюю дверь, я начала подниматься по каменным ступенькам к кухне. А когда прикоснулась к дверной ручке, меня вдруг пробрала дрожь. «Кожа покрылась мурашками», как сказала бы матушка. От холода или беспричинного страха?

Я открыла дверь и шагнула в тепло, которым еще пыхала печка. В темноте споткнулась о лоток с углями, и он заскрипел, царапая пол. Я затаила дыхание и услышала изумленный возглас, а за ним чью-то поступь. И через секунду из кладовки с лампой в руках вынырнула Шин. Она меня ждала! Сунув руку в карман, китаянка вытащила из него сложенный листок бумаги, а затем приложила к губам палец – предостерегая.

А в следующмиге мгновение раздался крик.

Глава пятнадцатая

Он донесся из фойе.

– Что это было? – метнулась я к кухонной двери.

Шин схватила меня за руку:

– Мисс, подождите…

Но я стряхнула ее руку и помчалась дальше.

Когда я добежала до лестницы, крик все еще отзывался эхом в купольном потолке. Луна отбрасывала тусклый свет на тетю, скрючившуюся без признаков жизни у нижней ступени. Я опустилась перед ней на колени. Голова тети неестественно свешивалась набок, бедро вывернулось. Но щеки еще были теплыми.

– Тетя Флоренс!

Что-то выпало из ее руки и, покатившись по полу, замерло у моей ноги. Я, не думая, схватила это и попыталась встряхнуть Флоренс:

– Тетя! Проснитесь, пожалуйста!

Но ее голова повисла еще сильнее, как будто вообще не держалась на шее.

– Она мертва, – еле слышно пробормотала я Шин. Но служанка не последовала за мной. Я была одна.

Кто-то включил свет. Глаза тети смотрели в никуда. Рот был широко открыт. Голди, в ночной сорочке, остановилась на середине лестницы. Ее рука потянулась к губам. Дядя, все еще одетый, сверкая золотыми пуговицами на расстегнутом жителе, пробежал мимо дочери и упал на колени возле жены.

А потом посмотрел на мистера Ау и повариху, моргавшими спросонья в холле, и перевел взгляд на меня:

– Мэй, что ты сделала?

– Должно быть, тетя снова бродила во сне…

Дядя Джонни поднялся с колен и в ужасе попятился назад.

– Что ты сделала? – повторил он.

Я все еще была слишком потрясена, чтобы его понять.

– Она лежала так, когда я подошла.

– Мистер Ау, пора сделать звонок, – угрюмо произнес дядя.

Лакей направился к телефону. Повариха, закрыв лицо руками, тихо заплакала.

– Я не могу в это поверить! Хотя все это время ты всячески старалась ее расстроить. Нет, я не могу, не хочу в это верить! Ты пыталась вывести ее из себя, а теперь ты ее убила!» – на грани истерики вскричала Голди.

– Что??? Нет! Нет! Я не убивала тетю! Я лишь нашла ее. Она уже лежала здесь. Я услышала ее крик. Шин… – Я поискала глазами китаянку, но ее не было. – Где Шин?

Мистер Ау что-то тихо сказал по телефону. А потом повесил трубку и доложил дяде:

– Они едут.

– Мы приняли тебя в семью. Все тебе дали. А ты так нас отблагодарила! – воскликнула Голди.

– Я не делала этого! – запротестовала я.

– Мистер Ау, будьте добры, – сказал дядя Джонни.

Лакей подошел ко мне, и они вдвоем, схватив меня за руки, потащили наверх, в мою спальню. Я была слишком потрясена, чтобы сопротивляться. И никак не верила в то, что происходило.

Меня втолкнули в комнату. Дядя захлопнул за моей спиной дверь. Я услышала позвякивание ключей, щелчок замка, но все так же ничего не соображала. Смерть тети, эти обвинения в мой адрес… Некоторое время я просто стояла в темноте. Потом включила прикроватный светильник и зажмурилась от яркого света. А, открыв глаза, удивилась – я все еще была в пальто и шляпе, одетая и в сапожках на ногах.

Медленно, но я все-таки пришла в себя. И только тогда осознала, что все еще держала ту вещицу, что выпала из тетиной руки. Это была золотая пуговица.

Я посмотрела на нее и внезапно поняла, где видела ее раньше. На дядином жилете! Он был расстегнут, все остальные пуговицы оставались на месте, а на животе пуговицы не было! Она – оторванная – лежала на моей ладони. И эта пуговица выпала из тетиной руки…

Часы шли, и тишина в доме становилась все более зловещей. За рассветом наступил день, и меня снова охватило то чувство покинутости и изолированности. Только на этот раз все было хуже, потому что я пребывала в настоящей изоляции. И дыхание дома, казалось, изменилось. Мне было холодно и страшно.

Нет! Это ошибка! Я не причастна к тому, что случилось!

Шин всем расскажет, что я находилась с ней рядом. Что я не могла столкнуть тетю с лестницы.

Но… эта пуговица от дядиного жилета…

Я попыталась припомнить все, что говорила мне тетя Флоренс. Теперь в ее словах я увидела предостережения. Предупреждения, к которым мне следовало прислушаться. Действительно ли тетя была сумасшедшей или я просто поверила тому, что мне сказали. Как могла дядина пуговица оказаться в ее руке при падении? Никак, если только… если только Флоренс не схватилась за нее, падая.

Выходит, это дядя ее столкнул?

Я не знала, чего и кого мне ждать. Полицию? Дядю? И куда подевалась Шин? Постель искрилась и переливалась на свету – красивая, холодная и пустая. Как тюрьма, которую меня вдохновил нарисовать «Коппас».

Я с таким напряжением прислушивалась к каждому звуку и движению, что шорох у моей двери заставил меня вздрогнуть. Хотя он был еле уловимый. Обернувшись, я увидела, что кто-то просунул под дверь сложенный листок бумаги.

И только тогда я вспомнила, как Шин там, на кухне, вытащила из кармана сложенный лист. Она поэтому меня ждала? Чтобы передать его мне? И тот ли самый листок это был?

Тот! Я поняла это, еще не успев поднять его с пола. Хотя тогда на кухне, в тусклом свете лампочки, его цвет я особо не различила. Дешевая бледно-голубая бумага…

Это было оно! Хотя мой разум отказывался в это поверить. Неожиданно для себя я перенеслась в прошлое, в нашу комнату в пансионе, в которой матушка пришивала к панталонам кружева, пока я учила французские слова. «Давай я лучше тебе помогу, мама!» «Ты мне лучше поможешь, если выучишь французский…»

Письмо было мятое и затертое, словно его носили в кармане несколько месяцев. Я еще не развернула листок, но уже знала: внизу я увижу обратный адрес: Центральная фабрика по пошиву блузок, Бруклин, Нью-Йорк. Я прежде часто видела такие листки. На одной стороне листка было напечатано рабочее поручение для матушки: «16 панталон, 43 ярда кружевной тесьмы».

А на другой торопливо прыгали слова, написанные матушкой всего за несколько дней до ее кончины:

Флоренс!

Я долго ждала от тебя извинения, хотя и сознавала, что его не последует, и даже понимала почему. Но я уже устала ждать. К тому же я недавно получила известия, поставившие меня перед фактом: мое время вышло. Я умираю. Мне хотелось бы верить, что эти новости тебя не обрадуют, что тебе будет неприятно убедиться, что я все еще несу свое тяжкое наказание, или узнать о том, какие тяготы пережила я и как настрадалась твоя племянница из-за твоей жестокости и ревности. Мне хотелось бы верить, как я верила всегда, что в тебе остаются крупицы доброго и человечного. Что минувшие годы смягчили тебя, и ты чувствуешь такое же раскаяние и сожаление, какие испытываю я. Я могу лишь повторить: мне жаль, что Чарльз предпочел меня тебе, Флосси! И если бы я могла справиться со своей любовью к нему, я бы с ней совладала. Но тогда бы у меня не было моей дорогой, ненаглядной доченьки, моей Мэй. А она заслуживает всего. И ты в этом убедишься, когда с ней познакомишься. Не сомневаюсь.

Когда ты вышла замуж за Джонатана, я сильно обеспокоилась тем, что ты выбрала себе в супруги такого человека, который был уж слишком похож на тебя. Человека, который вместо того, чтобы сделать тебя лучше – такой, какой тебе следовало быть (по моему мнению), мог сделать тебя еще хуже. Тогда ты восхваляла его ум, а я слишком хорошо знаю, как ты обращаешь чужие способности и умения себе во благо. Надеюсь, я ошибалась на счет Джонатана. Я утешаю себя воспоминанием о том, что ты могла полюбить и хорошего человека – ты ведь тоже любила Чарльза!

Да, я знаю – ты считала меня дурочкой из-за того, что я верила в Чарльза. Но, похоже, я все-таки знала его лучше, чем ты. Чарльз был благородным и честным человеком. У меня имелась возможность убедиться в этом, когда он решил оградить свою семью от скандала, и я поверила его обещанию оставить наследство нашей дочери, пусть и незаконнорожденной. Два месяца назад Чарльз умер. И его семья должна будет подчиниться его воле и передать наследство Мэй, при условии, что мы будем соблюдать обещание, данное мною Чарльзу, и не пытаться вступить с его родственниками в контакт.

Так что твоя племянница скоро получит состояние. Когда я в последний раз справлялась о «Салливан Билдинг», два года назад, дела у твоего мужа шли не лучшим образом. Невезение или неудачные инвестиции? Возможно, если ты отнесешься к Мэй по-доброму, она вам поможет. Но ты должна пообещать мне, Флосси, что возьмешь ее к себе и будешь обходиться с ней как со своей собственной дочерью. Ты обязана мне, Флосси, за все те годы страданий, что мы претерпели с Мэй из-за твоих козней. Я никогда не расскажу Мэй о том, что ты – причина всех наших бед. Я никогда не расскажу ей о том, как ты оболгала меня в глазах всех родных Чарльза. Оболгала так, что они принудили его меня бросить. Я не расскажу ей о том, как ты продала наш отчий дом в Ньюпорте, ни словом не обмолвившись мне, и обрекла меня прозябать в холоде без гроша за душой. И все из-за своей ревности, из-за того, что Чарльз предпочел меня. Я не сделаю этого, потому что у Мэй, кроме тебя, никого не осталось. Мэй нужна семья. И у меня только одно желание: чтобы вы стали ей семьей.

Мое сердце устало; доктор говорит, что оно скоро остановится. Я не в силах больше работать подолгу. Я делала все что могла, чтобы избавить от этого Мэй. Но, боюсь, скоро я уйду. Возьми ее к себе, Флосси, полюби ее так, как ты не могла любить меня. Это все, о чем я тебя прошу. И если для тебя важно мое прощение или возможность искупить свою вину перед нами облегчит твой страх перед Божьим судом – я даю тебе сейчас такой шанс.

Шарлотта

Я смотрела на письмо невидящими глазами, позволяя словам матушки, ее голосу, открывшейся правде осесть в моей голове. Мой отец оставил мне наследство. Мой отец… Чарльз… Я приехала в Сан-Франциско с ожидаемым состоянием.

Мой отец не предал матушку, как я считала. Она отпустила его в семью и пообещала никогда не искать с ним встреч, если он обеспечит меня в конце жизни. Он сдержал свое обещание, как сдержала свое матушка. Она никогда не называла мне его имени, должно быть, понимая, что я не устою перед соблазном его разыскать.

Чарльз… Который из Чарльзов? Известные мне фамилии пронеслись в голове – Астор, Вандербильд, Белмонт… Какой из Чарльзов недавно упокоился? Припомнить у меня не получалось. Уж слишком отвлекала меня самая фантастическая сторона всей истории.

У меня было состояние!

Тетя умерла. Дела у дяди складывались плохо – из-за «невезения» или «неудачных инвестиций», включая дорого обходившуюся любовницу. А еще он, если верить Данте Ларосе, был замешан в коррупции городских воротил. Моя кузина курила опиум и не уплатила Чайне Джою ту сумму, которую задолжала.

В памяти всплыли слова Стивена Олрикса: «Вам здесь не место. Научитесь плавать. Или утонете». А Данте сказал: «Я все пытаюсь понять, в каком кругу ваше место». В чем же таилась загвоздка?

В ушах зазвучал опьяненный опиумной настойкой голос тети: «Ты должна меня послушать. Это произойдет уже скоро. Скоро… бумаги…»

«Бумаги… Какие бумаги?» Бумаги, связанные с волеизъявлением моего отца? С моим наследством? Тетя пыталась предупредить меня. И вот теперь она была мертва, а пуговица от жилета дяди выкатилась из ее руки. Дяде и кузине были нужны мои деньги! Я постоянно видела свидетельства этому, но не понимала их. Зеркало из фойе исчезло безвозвратно. Они его продали? Или заложили? А ангел на столе в коридоре? И все пустые, неотделанные и немеблированные комнаты? Все, что имелось у Салливанов, было выставлено напоказ в передних комнатах. И все это время они притворялись великодушными и щедрыми. И никто мне не сказал, что я – не бедная родственница. Они вознамерились обокрасть меня и заставить поверить, что будто я им всем обязана! «Скоро», – сказала тетя. «Когда?» – подумала я. Сколько денег завещал мне отец? Все ли присвоили себе Салливаны? И какую часть из них они уже успели потратить?

Шин обо всем этом знала. И она знала, что я искала письмо. Где она находилась теперь?

Слишком много безответных вопросов, слишком много запоздалых выводов. И слишком поздно. Слишком… Салливаны обвиняли меня в убийстве. И все же я до конца не верила, что они выдвинут против меня обвинение. Я еще верила, что смогу победить.

Но сколько времени я провела взаперти в своей спальне? Я понятия не имела!

Я слышала топот лошадиных копыт и скрип карет, но не могла разглядеть в тумане ничего, кроме темных теней…

По купольному своду, украшенному ангелами, эхом разнеслись громкие голоса. Затем без стука распахнулась моя дверь, я отвернулась от окна и увидела целую группу людей, стоявших на пороге. Доктор Броуни и дядя Джонни, незнакомые мне мужчина и женщина в темных пальто и шляпах. Голди, а рядом с ней…

– Эллис? – выдохнула я.

– Мэй! Я привел сюда этих людей, чтобы они позаботились о тебе, – заботливым, утешающим тоном проговорил дядя.

Доктор Броуни шагнул вперед:

– Эти добрые люди увезут вас с собою, мисс Кимбл. На отдых.

– Отдых?

Броуни улыбнулся:

– Полагаю, вам там все понравится. В Блессингтоне вам гарантирован уход, который окажет на вас самое благоприятное воздействие.

Я взглянула на дядю:

– О каком уходе идет речь?

– Я согласен с доктором Броуни. Ты сделаешь, как мы скажем, Мэй.

– Я не понимаю.

– Видите? – сказала Голди незнакомому мужчине. – Она не понимает, что сделала. А вы ведь говорили нам, доктор, – обратилась она к мистеру Броуни, – о симптоме, при котором человек не отдает отчета в своем поведении.

– Говорил, – многозначительно кивнул тот.

– Она убила мою маму. – В глазах Голди заблестели слезы.

Прежде я не видела, чтобы она проливала их из-за матери. Прежде она выказывала по отношению к ней лишь нетерпение. Голди оказалась насквозь двуличной и фальшивой. И все это время она играла! Я бы рассмеялась и поаплодировала ей, не будь все так страшно.

– Неправда, – сказала я. – И ты это знаешь. Тетя уже лежала у подножия лестницы, когда я вернулась домой. Я не причастна к ее падению. Спроси лучше у своего отца, что там произошло. Почему в руке у тети Флоренс была пуговица от вашего жилета, дядя Джонни? И где Шин? Она…

– Шин? Тебе не потребуется служанка в Блессингтоне, – печально покачал головой дядя Джонни.

– Видите? Она сумасшедшая! Ее разум помутился настолько, что она думает о том, кто будет делать ей прически. – Голди схватила руку Эллиса и крепко сжала. Его руку. Такой жест близости сбил меня с толку. Насколько я знала, они даже не были знакомы!

– Еще в самый первый день она выставила меня посмешищем; она настояла на прогулке за Рогом и вела себя там как… блудница! Из-за нее обо мне поползли всякие слухи, даже в газете написали, – признала Голди и замялась, словно ей было слишком неприятно говорить дальше, однако продолжила: – И она чуть не свела с ума мистера Фаржа! Она повсюду его преследовала. И даже домогалась. Правда, Эллис?

Эллис…

Эллис кивнул:

– Я пытался ее образумить. Но не смог.

– Она знала о нашей связи и все-таки попыталась встать между нами, – изящно приложила к глазам носовой платок Голди.

– О какой связи? Я ничего такого не делала…

И в этот миг я осознала истинный масштаб нависшей надо мной опасности.

Я снова увидела тетю: «Ты должна уехать, Мэй!» Бедная тетя! Со слов Голди, ее головные боли начались за несколько месяцев до моего приезда. «После того, как пришло письмо матушки, – сообразила я. – Они специально одурманивали ее опиумом. Они сделали из нее сумасшедшую!» И вообще… Может, и не тетя вовсе написала мне письмо с приглашением в Сан-Франциско? Может, его написала Голди. Или дядя. Я никогда не видела тетин почерк. Я все равно бы не увидела подвоха. А теперь тети не было живых. И о Шин мне не стоило заикаться. Не сейчас. Не здесь. Иначе и она окажется в опасности. Мне нужен был адвокат.

– Мне бы хотелось переговорить со Стивеном Олриксом, – заявила я.

Как будто Салливаны вели честную игру! Как будто у меня был хоть какой-нибудь шанс против них!

– Со Стивеном? – моргнула кузина. – Для чего?

– Довольно этого спектакля, – вздохнул дядя Джонни. – Все сказано в постановлении за подписью судьи Джерарда. Все бумаги исправны.

– В постановлении? – спросила я. – В каком постановлении? – Мой вопрос остался без ответа. –  Нет, – произнесла я и добавила уже громче: – Нет! Я никуда не поеду.

– Пожалуйста, Мэй! – Лицо дяди выражало искренне сопереживание.

– Я не сумасшедшая! – обратилась я к мужчине и женщине. – Они планируют меня обокрасть. Отнять мое состояние – у меня много денег. Мой отец оставил мне… Мой отец… Чарльз… Я не знаю его фамилии, но им она известна… – Я видела печальные лица этих людей, их искреннее неверие и нетерпение, видела, как расстроенно качал головой доктор Броуни. И хотя я понимала, что делала себе только хуже, остановиться я не могла: – У меня есть доказательство. Моя мама написала письмо. Оно здесь – на туалетном столике… – двинулась к нему я.

Мужчина в темном пальто протянул ко мне руку:

– Мисс, сделайте так, как говорит вам дядя. Мы не желаем вас связывать.

– Это воображаемое письмо… – вздохнула кузина. – Оно стало… как это называется?

– Идеей фикс, – подсказал доктор Броуни.

– Пожалуйста, не сопротивляйся, Мэй, – сказал дядя Джонни.

Мужчина и женщина схватили меня за руки – крепко, больно. Я попробовала бороться, но они вцепились так, словно хотели вогнать свои когти в мою кожу. И потащили из комнаты. Голди передала доктору Броуни мое пальто, и он последовал за мной. Я пыталась упираться каблуками, но они упорно тащили меня вниз по лестнице. Но когда доктор Броуни распахнул мое пальто, чтобы я его надела, они меня выпустили. Я побежала к двери. Но не успела я сделать и трех шагов, как меня догнала «опекунша». Она толкнула меня к столу в холле так, что стоявшие на нем подносы задребезжали, а телефонный аппарат соскользнул на пол. Послышался звон разбитого стекла.

– Хватит, мисс, – ударила меня по лицу опекунша.

Пока я выла от боли и шока, она напялила на меня пальто:

– Пошли!

Голди, Эллис и дядя остались стоять на верху лестницы. У всех на лицах застыло одинаковое выражение – вежливый интерес, теперь уже даже без намека на печаль или скорбь. Я стала для них посторонней, никем.

Часть вторая

Уроки

Блессингтонский приют для неизлечимо сумасшедших, Сан-Франциско Ноябрь 1904 года

Глава шестнадцатая

Мы не уехали далеко. Это все, что я знала. Кожаные шторки на окошках кареты были сдвинуты, и я не могла выглянуть наружу; тонкие линии дневного света, пробивавшиеся по краям шторок, придавали внутренней обшивке кареты медный блеск. Мои пленители сидели по обе стороны от меня – в полном молчании, с каменными лицами.

В какой-то момент карета остановилась, и свет, проникавший внутрь, померк. Прежде чем кучер открыл дверцу, мои опекуны-надзиратели снова схватили меня за руки. Но когда я вышла на нетвердых ногах из кареты в сырой и темный порт-кошер, бежать было некуда. Деревянные ворота на моих глазах закрылись, остальные три стороны замыкали кирпичные стены. Передо мной находились круглое крыльцо с низкими ступеньками (тоже кирпичными) и тяжелая деревянная дверь, едва освещенная газовым фонарем.

Дверь открылась; высокая и хорошо сложенная женщина с зачесанными на макушку каштановыми волосами застыла в ожидании.

– Здравствуйте, мисс, – поприветствовала она меня, одарив успокаивающей улыбкой. – Не бойтесь, заходите. Только поспешите, не выпускайте тепло. Сегодня очень холодно.

Я была слишком потрясена, чтобы бояться. Не слишком ласковый толчок в спину вознес меня на крыльцо, и мы последовали за этой женщиной в узкий вестибюль, пропитанный запахами рыбы, рагу из баранины и какого-то острого супа. Из открытой двери вырывались клубы пара – в прачечной суетились расплывчатые женские фигуры. Напротив находилась кухня с большими плитами и почерневшими чайниками. За нашими спинами с шумом захлопнулась входная дверь; ржавые петли окатили приют тягучим скрипом. Это заставило меня вообще прислушаться к обстановке вокруг.

Я услышала чей-то стон, а следом – чей-то голос, напевавший «Ракушки и мидии, свежие, о!» – только одну эту строчку, без перерыва. Потом кто-то прокричал «Ха! Ха!», а за этим возгласом последовали ритмичные удары металла о металл, дзинь-дзинь-дзинь, и тихо бормочущие голоса.

Мы миновали большую комнату, в которой на диванах и стульях сидели женщины в серы, х будто рабочих халатах, а затем вереницу закрытых дверей. Проходившие мимо сиделки бросали на меня лишь беглые взгляды. А гремучая смесь из запахов мочи, пота, немытых тел и карболового мыла воняла так неприятно, что мне захотелось заткнуть нос.

У одной из дверей женщина с каштановыми волосами остановилась. На ее стук изнутри откликнулся ворчливый голос. Переступив порог, мы оказались в кабинете перед человеком с красноватым лицом, светло-каштановыми волосами и маленькими глазками. Он был в одной рубашке, без пиджака. Когда мужчина устремил на меня свой взгляд, я подумала о его близорукости. И оказалась права – не прошло и пары секунд, как он взял очки и водрузил их на свой выпуклый, как луковица, нос.

– Мисс Кимбл? – При виде его улыбки в моем сердце затеплилась надежда: может быть, хоть этот человек меня выслушает! – Добро пожаловать в Блессингтон!

Мужчина, привезший меня из дома Салливанов в приют, вытащил из кармана пиджака сложенные бумаги и передал их человеку за столом:

– Надеюсь, все в порядке, доктор Мэдисон.

– Гм-м. – Едва взглянув на бумаги, доктор отложил их в сторону и снова посмотрел на меня: – Вы знаете, кто вы?

– Мэй Кимбл, – без колебаний ответила я.

– А откуда вы?

– Родилась и выросла в Нью-Йорке. Но последние несколько месяцев провела в Сан-Франциско, проживая у своих родственников.

Это был мой шанс! Доктор должен был понять по моим ответам, что я – не сумасшедшая.

– У Салливанов?

Я кивнула:

– Увы, меня предали самым гнусным образом!

– Мне сказали, что вы страдаете деменцией, мисс Кимбл, и столкнули с лестницы тетю.

– Я не знаю, кто вам такое сказал…

– Ваша мать тоже страдала деменцией, так? Как и ваша тетя?

Подавив желание вспылить, я постаралась ответить как можно спокойнее:

– Моя тетя страдала от настойки опиума, а моя…

– Вы приехали в Сан-Франциско, чтобы служить компаньонкой при вашей кузине?

– Компаньонкой?

– Вы думали иначе?

– Я даже не слышала об этом. Я думала, что стала полноправным членом этой семьи, после кончины матушки. Я не знала, что унаследовала от отца состояние. Салливаны скрывали это от меня. Намеренно. Это все их жестокий план с целью завладеть моим наследством.

До сих пор доктор слушал вежливо, но теперь его глаза блеснули.

– Ну, конечно, – произнес он и, повернувшись к тем двоим, что привезли меня в приют, добавил: – Спасибо. Вы можете оставить ее у меня и миссис Донаган. Передайте мистеру Салливану – все, как и ожидалось.

Мои конвоиры ушли. Женщина с каштановыми волосами закрыла за ними дверь. И я, обрадовавшись их уходу, снова заговорила:

– Я совсем не такая, какой меня выставляют. Вы же должны это видеть! Я не убивала тетю. Они хотят заполучить мои деньги. Все их слова – одна сплошная ложь. Пожалуйста, доктор!

Он постучал пальцами по бумагам, которые передал ему мой конвоир:

– Мы окружим вас заботой, мисс Кимбл. Это счастье, когда дядя так печется о своей племяннице! Вам повезло. Не будь у вас такого дяди, вы находились бы сейчас под стражей в полиции. И… кто знает, что могло бы там случиться с вами…

– Я не причастна к смерти тети, – не на шутку встревожившись, повторила я. – Они все спланировали. С самого начала. Им нужны мои деньги. Пожалуйста, поверьте мне! – Заметив промелькнувшее в глазах доктора сочувствие, я слегка взбодрилась и добавила: – Если вы позволите мне поговорить с адвокатом, все вскоре прояснится.

Улыбнувшись, доктор Мэдисон встал.

– Давайте не думать об этом сейчас, ладно? Сейчас наша задача – поправить ваше здоровье, – он указал на ждавшую у двери женщину. – Это миссис Донаган, сестра-хозяйка нашего приюта. Она покажет вам вашу комнату.

Миссис Донаган взяла меня под локоть:

– Пойдемте, мисс Кимбл.

– Доктор Мэдисон, пожалуйста! Вы не можете думать, что мне здесь место. Мой отец из нью-йоркской элиты. Дядя знает…

– Мисс Кимбл! – повысила голос сестра-хозяйка.

– Следуйте за мисс Донаган, мисс Кимбл, – посоветовал доктор.

– Нет! – Я вырвалась из ее цепких тисков. – Нет! Говорю вам: мне здесь не место! Они вам лгут!

Миссис Донаган тяжело выдохнула:

– Мисс Кимбл, лучше вам спокойно пойти со мной.

Я попыталась взять себя в руки:

– Я не сумасшедшая…

– Конечно нет, – утешающе молвила миссис Донаган, и хотя мне послышалась в ее словах снисходительность, я уцепилась за них – настолько отчаялась, что мне кто-то поверит. – Но мы поговорим об этом позже, – добавила сестра-хозяйка. – А сейчас пойдемте со мной.

– Я никуда не пойду, – уперлась я, прекрасно понимая, что похожу на упрямого ребенка, но будучи не в силах ничего с собою поделать.

– Мне позвать помощников? – спросил доктор Мэдисон.

Миссис Донаган посмотрела на меня:

– Ну, мисс Кимбл? Как мы поступим?

В ее голосе зазвучала сталь, на лице доктора я увидела решительность. И поняла: что выбора у меня нет. Продолжая упираться, я сделаю себе только хуже. В их глазах я выглядела сумасшедшей, как заклеймил меня дядя.

– Я пойду.

Лицо миссис Донаган снова просветлело:

– Вот и славно. Вам у нас будет очень хорошо, мисс. И мы с вами поладим. Уверяю вас!

«Ладно, – подумала я. – Ночь я здесь перетерплю. Все равно я не спала почти двое суток, изнуренная и зареванная. А завтра – отдохнув – я снова вступлю в бой. Одна ночь меня не убьет».

Миссис Донаган довела меня по холлу до темной крашеной лестницы и жестом указала подниматься наверх, впереди нее. На втором этаже она процедила:

– Направо, голубушка.

Тускло освещенный коридор уперся в общую спальню с десятком кроватей. Большинство из них занимали женщины – одетые и полураздетые. Некоторые безучастно смотрели прямо перед собой, в пространство. Одна женщина глядела на зарешеченное окно. Другая билась головой о стену. Третья беспомощно всхлипывала. А еще одна, сидя на полу, восклицала: «Будь настороже! Будь настороже! Будь начеку. Я тебе говорю!»

Женщина, сидевшая на своей кровати и заплетавшая волосы в дюжину тощих косичек, протяжно – словно ее речь была замедлена – выговорила:

– Заткнись, Милли.

– Они схватят тебя первой, тупая сука! – выпалила в ответ Милли и плюнула на ковер с пятнами грязи, обтрепанными кромками и загнувшимися уголками.

Я попятилась. Миссис Донаган толкнула меня вперед. От амбре в комнате мне едва не сделалось дурно: к запаху нечистот примешивались «ароматы» плесени, зловонной нестиранной одежды, немытой кожи и засаленных волос и миазмы дыхания и пота. Половицы под подошвами моих сапог застонали и продавились.

– Подождите… – вцепилась я руками в дверную притолоку. – Это не… Это не… Вы же не оставите меня здесь?

Нянечка, крупная зеленоглазая женщина, сидевшая за маленьким столом возле двери, вскинула глаза от игральных карт и рассмеялась:

– Ну что вы, мисс! Мы приготовили для вас роскошную комнату со всем у-доб-ства-ми и даже мятными конфетками!

– Будьте добрее, О’Рурк, – мягко пожурила ее миссис Донаган. – Как сегодня обстоят наши дела?

– Неплохо, – кивнула нянечка на женщину на полу: – Милли молчала целый час.

– О, это хорошо!

– А вот Коста опять опаздывает. Она должна была прийти еще десять минут назад.

– Я разыщу ее, как только закончу с этой, – сказала миссис Донаган. – Это мисс Мэй Кимбл. Деменция. Убила родную тетку.

– Что? Нет! – вскричала я.

Обе работницы приюта меня проигнорировали.

И в этот момент в комнату влетела – заправляя на бегу блузку и взбивая черные волосы – невысокая темноглазая нянечка.

– Вы опоздали, няня Коста, – выговорила ей миссис Донаган.

– В туалете случилась драка. – При виде меня новенькая прищурилась: – Это кто?

– Мэй Кимбл. Деменция и убийство, – будничным тоном пояснила О’Рурк и доложила сестре-хозяйке: – Свободно восемь коек.

Миссис Донаган еще раз смерила Косту хмурым взглядом, но больше не стала пенять ее за опоздание. А подвела меня к кровати в одном из двух параллельных рядов. Эта кровать («Не моя, нет!!!») стояла у дальней стены, между двумя другими кроватями неподалеку от окна. И к «букету» всех прочих запахов примешивалась вонь от постоянной сырости.

– Вот ваше место, мисс Кимбл, – не без доброты в голосе сказала миссис Донаган и, собравшись уйти, развернулась. Но я вцепилась в нее:

– Вы не можете оставить меня здесь!

Все воззрились на меня. Женщина на полу снова сплюнула на ковер и принялась ковырять в зубах зубочисткой. От вони из ее рта у меня закружилась голова.

– Вы не знаете, кто я. Я… – «Какая же фамилия у моего отца?» – Мне здесь не место!

– Мы это уже слышали, голубушка. – Миссис Донаган осторожно высвободила свою кисть из моих рук.

– Пожалуйста! Отведите меня в любое другое место. Пожалуйста…

– Голубушка, мне совсем не хочется надевать на тебя смирительную рубашку. Будь умницей, веди себя хорошо, а то мы тебя свяжем!

Одна из нянечек засмеялась. А женщина на полу начала нараспев повторять:

– Свяжи ее, свяжи ее, свяжи ее…

К ней, хихикая, причмокивая и ухмыляясь, присоединились остальные. Я шагнула к кровати – неуверенная, напуганная, посреди ночного кошмара, от которого я все никак не пробуждалась. И миссис Донаган ушла.

Я присела на краешек кровати. Тонкий матрас осел подо мной, я принюхалась к нему и нестиранным простыням; от них веяло гнилостной сыростью, напрочь отбившей у меня желание исследовать свою новую постель дальше.

Женщина с распущенными, спутанными рыжими волосами подползла к решетке несуществующего камина, свернулась около нее калачиком и зарыдала так громко и надрывно, что все ее тело начало сотрясаться.

Плюющаяся и сквернословящая женщина – Милли – закричала:

– Что ты, сука, опять разревелась? Я вот тебе покажу!

Нянечки у двери невозмутимо продолжили играть в карты.

А я поняла, почему Милли заругалась на ту женщину – я тоже была готова это сделать. Мне хотелось закрыть глаза и вернуться на несколько часов, на несколько дней назад. Даже больше – мне хотелось вернуться в прошлое, где не было ни Голди, ни тетиных предостережений, ни странных слов и выводов Данте Ларосы, ни матушкиного письма. «Лучше бы я его не читала! Лучше бы все оставалось по-прежнему. Так, как было».

От зловонного запаха мои глаза заслезились. Я расстегнула пальто и полезла в кармашек юбки за носовым платком. Но вместо него пальцы нащупали пуговицу от дядиного жилета. Я достала ее и, катая между пальцев, задумалась: что же произошло на самом деле? Это был несчастный случай? Флоренс схватилась за дядю, а он пытался ее спасти? Или это что-то другое? Что-то другое… Я стиснула пуговицу так, что она оставила на пальцах отпечаток. В материальности этой пуговицы я искала теперь утешения, как когда-то искала его в своих рисунках, сгинувших, наверное, в кабинете Эллиса Фаржа. Что могла означать его связь с кузиной? «Не думай об этом!» У меня накопились гораздо более важные вопросы, чем отношения Эллиса и Голди.

Ко мне приблизилась девушка. Да нет, не девушка – скелет с темными волосами, слишком туго заплетенными в косу, от чего уголки ее карих глаз неестественно выгнулись вверх. Девушка-скелет встала так близко, что ее бесформенная серая юбка коснулась моей.

– Красивая, – проговорила она, потянув за гагатовую брошь на моем пальто. – Красивая, – дернула она сильнее. – Красивая, – повторила в третий раз девушка, уже подсунув под брошь ногти и пытаясь ее оторвать.

Инстинктивно я хлопнула ее по руке. Пуговица упала на матрас.

Девушка в шоке схватилась сперва за руку, а затем закричала:

– Она меня ударила! Она меня ударила!

Нянечка Коста оказалась проворней, чем я ожидала. И сильнее, чем казалась на вид. Оттолкнув девушку в сторону, она скрутила мне руки так сильно, что из глаз брызнули слезы.

– Вот как мы тут играем, – прошипела она. Но, заметив пуговицу, отпустила меня: – Что это? Золото, что?

– Это моя пуговица, – выдавила я сквозь слезы.

Проигнорировав мои слова, Коста подняла пуговицу и опустила в карман на своем переднике. Затем поспешила вернуться к напарнице, бросив мне напоследок:

– Сиди тихо. И не вздумай снова распускать руки!

А Милли на полу опять плюнула:

– Будь настороже! Свяжи ее! Будь настороже! – забубнила она, а другие женщины начали швырять в нее подушками и тапочками. Милли не обращала на них внимания, и вскоре пол усеяли разбросанные вещи. А Коста продолжала играть в карты. Женщина у незримого камина теперь покачивалась из стороны в сторону и постанывала. А другая женщина с регулярными интервалами мычала, как корова, каждый раз заставляя меня подскакивать.

Я не могла больше оставаться в этой комнате. Ни на минуту.

Но тут пришла другая нянечка – длиннолицая Гоулд. Такая же неприятная, как Коста, но весьма энергичная, судя по тому, как быстро она меня раздела. У всех на глазах! Ей явно приходилось это делать много раз. Гоулд забрала мою юбку цвета бургундского и полосатый корсаж, желтую комбинацию с лентами и дала грубую, вонючую ночную сорочку. Перед сном мне велели сходить в туалет, который оказался таким отвратительным, что я не смогла там задержаться и секундой дольше того времени, что потребовалось мне, чтобы справить нужду. В кабинке нечем было дышать, единственное окошко находилось почти под потолком, а половые доски покоробились от того, что их часто заливали, но редко мыли.

– Ничего, привыкнешь, – сказала мне уставшим голосом Гоулд, но, увидев выражение ее лица, я в этом усомнилась.

Нянечки раздали всем горькое на вкус снотворное. Я хотела было отказаться, но потом подумала: «Даже лучше, если я найду забвение во сне». И проглотила его, не противясь. Снотворное произвело на меня странный эффект. Я почувствовала себя пьяной и поглупевшей. Но зато перестала волноваться по поводу постели и нестиранных простыней. Свет в спальне не выключили, и мне пришлось зарыться лицом в противно смердевшую подушку. А вот шум не утих. Не только в этой комнате, но и во всем приюте. Он проникал сквозь стены, просачивался сквозь пол. Разве можно было уснуть при постоянном шуме и горевшем свете? Однако я, похоже, уснула, потому что в какой-то момент меня разбудила грубая встряска. Моргнув, я увидела, как в тумане, лицо – всего в нескольких дюймах от своего. Точнее, не лицо, а жуткую гримасу рыжеволосой женщины, плакавшей у камина.

– Убирайся отсюда, – прошипела она. – Это моя кровать.

Я попыталась понять, что ей нужно, но так и не смогла собраться с мыслями.

– Ты в моей кровати! Убирайся из моей кровати!

– Успокойся, Джоси, – откуда-то издалека послышался голос нянечки.

Но руки Джоси обвились вокруг моей шеи и начали душить. Все потуги их оторвать оказались тщетными – я была одурманена лекарством, а Джоси оказалась несравнимо сильнее. Я не могла издать ни звука. У меня не получалось ее оттолкнуть. Я лягалась ногами, молотила Джоси руками, но она, похоже, ничего не чувствовала. Я уже не могла дышать. Комната почернела.

И в это миг я услышала шлепок! А затем вскрик. Пальцы на моем горле разжались, и Джоси съежилась – нянечка стегала ее по голове и плечам кожаным ремнем.

– Простите, простите, я больше не буду, – заскулила Джоси, прикрываясь от ударов руками. – Простите меня!

Еще один удар пришелся ей ниже спины. Джоси взвизгнула и покатилась по полу, под бормотание остальных пациенток, скрючившихся в своих кроватях. Коста свистнула, и через пару минут в спальню с покорным видом вошли Гоулд и О’Рурк.

– Похоже, тебя снова под шланг, – вздохнула О’Рурк.

И на пару с Гоулд они подхватили Джоси с пола. Да-да, именно подхватили, словно она была невесомая, хотя мне не удалось ее оттолкнуть. Синяки на горле заныли.

– Всем спать! Быстро! – приказала Коста, пока они выносили хнычущую Джоси из комнаты.

Нет! Этого не могло происходить наяву! Обхватив себя руками, я попыталась унять дрожь. Меня здесь не было!

Но я не могла заставить себя в это поверить, и даже хлорал не помог бы мне найти выход, как избавиться от этого ночного кошмара.

Глава семнадцатая

Джоси принесли назад через несколько часов – насквозь промокшую и дрожавшую всем телом. Нянечки привязали ее ремнями к кровати, в которой она тихо причитала остаток ночи до неугомонного перезвона колоколов, раздавшегося в половине шестого – когда внешний мир еще утопал в миазмах темноты.

Я чувствовала слабость и отупение. Здесь, в приюте, рассвета не было. И вряд ли он когда-либо наступил…

Нас выдернули из постелей, с матрасов сорвали грязные простыни, чтобы мы не смогли снова заползти и спрятаться под ними, а потом выдали нам бесформенные серые платья, немногим отличавшиеся от ночных сорочек. К тому моменту я настолько привыкла к зловонию, что уже не могла понять, насколько дурно они пахли. Но запятнанное нижнее белье повергло меня в такой ужас, что я пялилась на него с отвращением до тех пор, пока нянечка, которую я еще не видела, а другие называли Финдли, не пожала плечами и не сказала:

– Доктору Мэдиссону это не понравится.

И крикнула другой нянечке, чтобы та сделала запись в моей карте. Я не могла допустить, чтобы доктор подумал обо мне плохо, и, заскрипев зубами, уступила. Потом вместе с остальными пациентками спустилась вниз – в комнату с длинными столами, которую уже успела увидеть по своем прибытии в приют. И столы, и скамьи, обступавшие их по бокам, были исцарапаны. Но на стенах висели картины в рамках с изображениями безмятежных ландшафтов и стоячей воды. Никто не говорил. Тишину прерывали лишь ложки, клацающие по мискам с комковатой, безвкусной овсянкой, и передвижение обитательниц приюта, впускаемых и выпускаемых из столовой.

В какой-то миг снова зазвонили колокола. И Гоулд, у которой помимо вытянутого, худого и бледного лица, оказались еще и липкие руки, повела меня на осмотр:

– Вас сегодня примет доктор Скоупс.

– Кто такой доктор Скоупс?

– Помощник главного, – ответила Гоулд и присоветовала: – Ему понравится, если ты будешь вести себя хорошо.

При мысли о новом докторе мое настроение приподнялось. Быть может, он меня выслушает и поймет? Гоулд завела меня в кабинет с диагностическим столом и почти пустым книжным шкафом. Доктор Скоупс оказался моложе доктора Мэдиссона – красивым, бородатым, с уставшими и участливыми голубыми глазами.

Пока он просматривал мое дело, я присела на край стола.

– Мэй Кимбл, – прочитал доктор, а затем спросил так, будто он этот вопрос задавал уже тысячи раз: – Вы можете рассказать мне, почему вы здесь, мисс Кимбл?

«Как именно должен говорить человек в здравом рассудке и памяти?» – пронеслось у меня в голове. Выпрямившись, я ответила ему четко и прямо:

– Причина, по которой меня сюда определили, – ложь, доктор Скоупс.

– Понятно, – глубоко вздохнул он.

«Значит, я ответила неправильно», – решила я и предприняла вторую попытку:

– Мой дядя считает меня сумасшедшей, но уверяю вас: дело не в этом. Меня незаслуженно обвинили в убийстве.

Доктор что-то записал.

– Мне досталось наследство. И я думаю, что дядя решил им завладеть.

– Какое отношение это имеет к убийству, мисс Кимбл?

– Тетя пыталась предостеречь меня. Я считаю, что дядя ее за это убил.

Я отвечала без промедления, усматривая в вопросах доктора интерес и свой шанс. Но выражение его лица не изменилось; он лишь положил открытую папку на стоявшую рядом конторку. Его руки скользнули по моему лицу, подбородку, коснулись синяков на горле над воротником. Когда я вздрогнула, доктор сказал:

– По словам няни Косты вы минувшей ночью подрались с одной пациенткой. Эти синяки – последствия этой драки?

– Я? Подралась?.. Все было не так. Джоси напала на меня!

– Почему?

– Она утверждала, что я заняла ее кровать.

– А почему вы лежали на ее кровати?

– Я не лежала на ее кровати. А если она была ее, то я этого не знала. Я заняла ту кровать, на которую мне указала миссис Донаган.

– Мне также известно, что еще раньше вечером вы ударили другую пациентку.

Я в замешательстве уставилась на доктора. А потом вспомнила девушку, цеплявшуюся за брошь на моем пальто.

– Она хотела оторвать брошь.

– По-вашему, бить за это правильно?

– Я… Я не успела подумать. Я была не в себе.

– Как и тогда, когда вы ложились в чужую кровать?

– Я не ложилась в чужую кровать.

– Как и тогда, когда ваши родные оказались вынуждены отправить вас из дома в приют?

– Вы не понимаете. Они оказались… Это все была ложь. Сплошная ложь! Я не притрагивалась к тете. Дядя хочет меня обокрасть. Если бы вы только выслушали меня…

– Мисс Кимбл, вы знаете, что говорите неправду. Ваш дядя заботится о вас. Он привез вас в Сан-Франциско, когда вам некуда было податься. Разве не так?

– Так, но…

– Даже невзирая на слухи об умопомешательстве в вашей семье. Ваша тетя тоже им страдала. И ваша мать, как я понимаю.

– Мама не была сумасшедшей, – возразила я. – Не знаю, почему все упорно это повторяют.

– Насколько я осведомлен, в прошлом имел место некий инцидент… – Доктор Скоупс заглянул в открытую папку. – Некий спор, в ходе которого ваша мать повела себя неподобающе, вынудив своего жениха расторгнуть помолвку? По словам вашего дяди, от вашей матери отказалась даже ее собственная семья, что, безусловно, плохо…

Я не нашлась что на это сказать. Я не знала всей истории. Только то, что было в мамином письме. Но я ни на мгновение не поверила, будто дядя рассказывал правду.

– Я никогда не замечала признаков слабоумия у мамы.

– А как бы вы поняли это, даже заметив? – спросил доктор Скоупс. – Учитывая вашу собственную склонность к путанности мыслей?

– У меня не путаются мысли! – Я не смогла смягчить отчаяние в голосе. Все оборачивалось совсем не так, как я надеялась. – Я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Не понимаете? А разве вы только что не сказали, что ваш дядя убил тетю и обвинил в убийстве вас? Для того чтобы завладеть вашими деньгами? Дядя, который желает вам только хорошего? Который поместил вас в Блессингтон, чтобы вам обеспечили самый лучший уход?

– Он хочет от меня избавиться…

– А ваше неподобающее поведение с… – доктор снова скосил глаза в папку, – мистером Фаржем?

У меня сдавило грудь.

– Он утверждает, что вы преследовали его и склоняли к аморальному поведению. Он говорит, что вы его домогались. Не давали ему прохода и даже пропустили воскресное богослужение, чтобы его соблазнить.

– Нет, – смогла я выговорить только шепотом.

Лицо доктора смягчилось:

– Видите, мисс Кимбл? Вашему нахождению в Блессингтоне есть причины. Но мы не сможем вам помочь, если вы сами не постараетесь выкинуть эти абсурдные фантазии из головы.

Как же он все перевернул! Даже мне самой мои слова начинали казаться бредом.

По дороге обратно в спальню моя паника нарастала с каждым шагом. Как и страх, поддаться которому по-настоящему я до сих пор себе не позволяла. А теперь я пребывала в ужасе. От докторов, от самой себя, от того, как ловко они заставляли меня усомниться в собственных умозаключениях. Сколько времени должно было пройти, чтобы я окончательно им поверила? Чтобы этот мираж превратился для меня в реальность?

Оказавшись снова в спальной палате, я прокралась за занавески и прижалась лицом к окну, чтобы холод прояснил мой затуманенный разум. Но в окно я увидела только ограду рядом с кирпичной стеной. И в оцепенении уставилась на клумбу мертвых цветов между оградой и зданием.

– Отойди оттуда, Кимбл, – приказала Гоулд.

И я вернулась в хаос и смрад, который развеяло для меня на несколько секунд окно. Джоси снова раскачивалась у камина. Милли постоянно плевалась на ковер. Темноволосая девушка, вцепившаяся в мою брошь, смотрела на меня широко раскрытыми, немигающими глазами. И от ее взгляда у меня по коже поползли мурашки.

У двери уже сидела няня Коста. Она забрала у меня пуговицу – доказательство того, что дядя Джонни был рядом с тетей Флоренс в последние секунды ее жизни. Я была не настолько глупа, чтобы и дальше верить в то, что эта пуговица могла что-либо доказать. Лишь дядя знал, что она значила. Лишь дядя и я… Но пуговица служила мне напоминанием: все виденное мной было реальностью, а не иллюзией. А без нее во что бы я начала верить? Что стала бы думать о происшедшем? Во что рисковала превратиться? Я уже убедилась, как легко можно было спутать мои мысли и перевернуть мои слова. Я не могла никому доверять. Но пуговицу мне нужно было вернуть. «Если я вежливо попрошу, нянечка наверняка ее отдаст», – подумала я.

И встала перед ней.

Коста не отвела глаз от карт:

– Возвращайся на свое место.

Я не шелохнулась.

Коста бросила карты:

– Ты что – глухая? Я велела тебе вернуться на кровать.

– Я хотела поблагодарить вас за то, что спасли меня от Джоси.

При этих словах Коста вскинула глаза. Но я не увидела в них отклика.

– Что?

Похоже, такие вещи происходили в приюте достаточно часто, чтобы няни запоминали отдельные случаи.

– Когда она пыталась меня задушить.

Коста вернулась к игре:

– Пожалуйста. Иди на место.

– А вы вернете мне пуговицу? Пожалуйста!

– Какую пуговицу?

– Золотую пуговицу, которую вы у меня забрали. Она лежала на постели, помните? Это моя пуговица, но вы ее взяли.

– Работа у меня такая – отбирать любые предметы, способные послужить оружием, – проговорила как заученное правило Коста.

– Как пуговица может послужить оружием?

– Кто-нибудь ей может подавиться.

– Уверяю вас, у меня в мыслях не было…

– Ты можешь засунуть ее в чье-нибудь горло. Или даже в свое.

– Я никогда бы такого не сделала.

– Возвращайся на свою кровать.

Я не сдвинулась с места. Без этой пуговицы я действительно могла тронуться рассудком.

– Я вернусь. Когда вы отдадите мне пуговицу.

Зазвонили колокола. Напряженно, отрывисто и так громко, как будто колокольня находилась прямо над нашими головами. И все женщины в палате отреагировали на этот звон, как звери в зоопарке, сбившись в очередь у двери.

Взгляд в глаза Косты должен был меня предостеречь. Мне следовало тоже встать в эту очередь. И забыть о пуговице. Но я так и осталась стоять, где стояла. И Коста крикнула:

– Гоулд! Мисс Кимбл требует особого ухоа.

– Особого ухода? Вовсе нет. Я просто хочу…

– Она новенькая, Коста, – примирительно сказала Гоулд, подойдя ко мне.

– Тогда – чем раньше она научится, тем лучше, – фыркнула Коста. – Из ее рта льется грязь! Ей нужен хороший урок.

– Может, только предупреждение на первый раз, – предложила Гоулд.

– Ты меня спрашиваешь? – Взгляд Косты сделался твердым; я ощутила немую борьбу между ними, а затем – торжество Косты, когда Гоулд отвела глаза в сторону. – Предупреждения мало. Идите. Я пришлю О’Рурк.

Я насторожилась, когда Гоулд вывел меня из комнаты, но я знала еще слишком мало, чтобы запаниковать. Остальные женщины гуськом спустились по лестнице. Душок вареной говядины смешался с другими запахами в тошнотворный «букет», и все равно мой желудок заурчал от голода.

– Время ланча? – спросила я.

– Ты получишь свою порцию. – От слов Гоулд повеяло глубокой усталостью.

Нянечка остановилась перед дверью в туалет.

– Спасибо, но мне туда не нужно, – сказала я.

Не обратив на это внимания, Гоулд толкнула дверь и завела меня внутрь. Вонь прогнивших досок вокруг унитазов, поставленных в ряд у стены, заставила меня закрыть рукой рот. Фаянсовые раковины покрывала ржавчина. На полу валялись кусочки бумаги. Что-то расплескалось и заляпало стены пятнами. А кого-то недавно вырвало мимо унитаза.

– Мне правда не нужно в туалет, – повторила я.

В дальнем конце комнаты, под окном, стоял стул. Я подумала, что он предназначался для нянечки, поджидавшей пациентку. Каково же было мое удивление, когда Гоулд толкнула меня к нему!

– Садись! – скомандовала она.

Стул тоже был грязный и заляпанный.

– Я лучше постою.

В этот момент дверь снова распахнулась, и порог переступили Коста с О’Рурк; в руках у последней был поднос.

– Возвращайся в столовую, – проинструктировала Гоулд Коста с мрачной улыбкой.

Я едва не взмолилась во всеуслышание: «Гоулд, останься!» Особенно когда она бросила на меня быстрый сочувствующий взгляд. Но Гоулд ушла.

– Садись! – рявкнула Коста.

– Нет, я…

Она с силой толкнула меня на влажный, склизкий пол. Обхватив себя руками, я в отвращении сжалась:

– О господи! Здесь есть полотенце…

Коста дернула меня за волосы. Я закричала, а она стала накручивать их себе на руку, делая мне все больней и больней. Слезы застили мне глаза; выбора не было – я села на стул. А в следующий миг увидела ремни. Кожаные ремни, застегивавшиеся вокруг моего горла, груди, бедер и голеней.

– Я не понимаю. Что вы делаете?

Коста указала на О’Рурк, пристегивавшую ремнями поднос к подлокотникам. На подносе были кусок жилистой вареной говядины, ломоть хлеба и стакан воды. Приборов для еды не было.

– Время ланча. Ешь!

Я уставилась на них в ужасе. Аппетит резко пропал:

– Я не голодна.

– Не голодна? – переспросила Коста. – И даже крошки хлеба не хочешь?

Отломив кусочек, она помахала им у моего рта, а затем бросила его на пол.

– Ох, голубушка. Ладно. – Коста подобрала с пола хлеб. – Не повалявши, не поешь, – и с этими словами она поднесла его к моим губам.

Я крепко сжала зубы. Коста принялась запихивать мне хлеб в рот с такой силой, что губы поранились о зубы. Я ощутила привкус крови.

– Открой рот! – вздохнула Коста и с наигранной грустью помотала головой перед О’Рурк: – Мне что – клин в него загонять?

Закатив глаза, О’Рурк скрестила на груди свои мясистые руки, но возражать не стала. И я поняла: неведомая сила, заставлявшая Гоулд подчиняться Косте и выполнять ее приказы, довлела и над другими нянечками. Рассчитывать на помощь О’Рурк не приходилось. Коста наклонилась и, схватив мою челюсть, оттянула ее вниз. Сопротивляться я не могла. А когда она запихала мне в рот испачканный хлеб, по моим щекам заструились слезы. Я его выплюнула, но Коста снова засунула мне его в рот. Раз, другой, третий. И только когда я его проглотила, Коста, торжествуя, отступила назад.

– Ты останешься здесь, пока все не съешь! – объявила она.

– Не бросай еду на пол, – посоветовала О’Рурк. – Она снова так сделает.

И я ей поверила. Хлеб застрял у меня в грудной клетке; у меня было такое ощущение, будто какая-то болезнь раздирает меня изнутри когтями. И не успели нянечки оставить меня одну в этой смрадной комнате, как я вытошнила его вместе со всем, что съела на завтрак. Мне показалось, что меня всю вывернуло наизнанку. Рвота залила мне весь перед, растеклась по коленям. Я попыталась вытереть ее уже запачканными руками и выпила воды. Но от нее меня снова стошнило. Еда, поблескивая, насмехалась надо мной, хлеб дразнил. Но руки отказывались поднести его ко рту.

В туалет зашла по нужде какая-то пациентка. При виде меня она вздернула голову вверх, как собака, задрала юбку, испражнилась, а потом подошла и схватила с моего подноса мясо. Разорвав его голыми руками, она запихала половину куска себе в рот, а вторую половину бросила обратно на мой поднос. И со смехом ушла.

Не знаю, как долго я там пробыла. В окне потемнело. Зажегшийся газовый фонарь горел непрерывно, но очень слабо. Ко мне никто не приходил. Ни одна нянечка не зашла меня проведать. Мочевой пузырь переполнился; я терпела, пока не выдержала. Грязь на руках засохла и затвердела. Внезапно зазвонили колокола – не по расписанию. Но что это могло означать, мне было невдомек. Я заплакала, потом стала дергать за ремни. А когда у меня не получилось их ослабить, хотя бы чуть-чуть, просто села и уставилась в одну точку, всхлипывая от беспомощности. Через некоторое время я закрыла глаза и попыталась вообразить, что находилась совсем в другом месте. В тихой комнате – своей столовой с темными стенами и светлыми полами. Я представила себе, что рисую.

Наконец в дверь заглянула О’Рурк:

– Что? Все еще не доела?

– Простите, – прошептала я. – Простите. Я постараюсь все съесть.

Скрестив руки на переднике, О’Рурк встала передо мной:

– Давай ешь, и я отведу тебя обратно в палату.

К тому моменту я была уже в полном отчаянии. Предложение показалось мне чудом. Я потянулась за хлебом, но нянечка выбила его из моей руки. Хлеб покатился по полу и остановился у основания унитаза.

– Мясо! Я хочу, чтобы ты съела мясо.

У меня скрутило живот:

– Я не могу…

– Значит, останешься здесь, – развернулась, чтобы уйти, нянечка.

– Почему вы такие? Неужели люди могут быть такими злобными?! Почему вы позволяете няне Косте приказывать вам, что делать?

Этого не нужно было говорить.

О’Рурк вернулась. И, снова скрестив руки, замерла в ожидании. Но теперь ее взгляд стал каменным. И даже та толика сострадания, которую я подмечала в нем прежде, исчезла. Мясо – холодное и сальное – дрожало в моих перепачканных пальцах. Я попыталась оторвать кусочек. Но попался хрящик, и мне пришлось отгрызать его зубами. Меня снова затошнило. Я не смогла бы проглотить этот кусочек – я это сознавала. А пальцы были в грязи и рвоте. И все же я положила мясо в рот. Плача. Нет, точнее, поскуливая.

Рвота подступила стремительно, ей не смогли преградить путь даже мои плотно сомкнутые губы. Я запачкала весь поднос, и пока меня тошнило, О’Рурк молча наблюдала за мной. А потом наклонилась так, что ее лицо оказалось на одном уровне с моим. И лишь тогда я заметила в ее глазах намек на эмоцию, пусть это и не было сочувствием. Это было облегчение. Облегчение от того, что все закончилось, что она выполнила свою работу, что мы обе освободились от этого кошмара.

– Теперь ты будешь хорошей девочкой, Кимбл?

Я лихорадочно кивнула.

О’Рурк расстегнула ремни с таким выражением на лице, словно я была настолько омерзительной, что ей противно было ко мне прикасаться. А потом няня вытолкала меня в коридор. К тому времени зловоние пропитало мою кожу, осело у меня в ноздрях. Мне казалось: я уже никогда от него не избавлюсь. И все мое тело трясло, пока О’Рурк меня вела – но не в спальню, а вниз по лестнице, мимо остальных пациенток, смотревших на меня так, будто я была ходячей болезнью. Няня привела меня в комнату, в которой я еще не бывала, с застеленными клеенками матрасами. На некоторых из них лежали женщины, завернутые в мокрые простыни. А двое мужчин в резиновых сапогах и непромокаемых плащах обливали их из ведер водой. В трех пустых корытах валялись мягкие, распухшие ремни. На стенах висели смотанные шланги, из которых стекали остатки воды. Выложенный плиткой пол был весь усеян каплями.

О’Рурк усадила меня на стул в пустом углу и подозвала одного из мужчин:

– От нее воняет.

Мой рассудок помутился; я стала никем и находилась неизвестно где. Я едва осознала, что произойдет, когда он снял со стены шланг, размотал его и направил на меня его носик. Мощная струя леденящей воды смыла меня со стула; боль пронзила руку, голова ударилась о его ножку, но стул оказался прикручен к полу болтами и не сдвинулся с места. И я начала тонуть, пытаясь ухватить ртом воздух, но лишь сильнее захлебываясь. И… желая умереть.

Когда меня принесли в спальню, я не чувствовала тела. Мне дали хлорал-гидрат, который подействовал на мой пустой, сведенный судорогами желудок очень быстро. Я лишь успела услышать слова О’Рурк:

– Будь теперь послушной, Кимбл.

И я стиснула их зубами так сильно, как только смогла. «Будь послушной. Будь послушной». Да, я готова была стать очень-очень послушной.

Глава восемнадцатая

Я без возражений делала все, что мне говорили. Дни сменяли друг друга. Проклятый свет горел всю ночь, но сон не хотел приходить ко мне быстро, и я радовалась хлоралу, хотя днем не принимала его из боязни. Я видела, в каких лунатиков превращались пациентки в наркотическом опьянении. И что они делали с другими женщинами. Они вцеплялись им в волосы и били их в чудовищной игре «Кто ударит женщину настолько больно, что заставит ее закричать». Нянечки не вмешивались, притворяясь слепыми, но подмечая все. И когда они выходили из своего «оцепенения», их руки бывали очень тяжелыми, а в их распоряжении оказывались самые разные орудия расправы. Длинные ногти, кожаные ремни, оплеухи, пинки. Углы металлических кроватей были острыми. И мы все ходили с синяками.

Нянечки дежурили в разных палатах посменно, так что мы их всех знали, и знали, кто из них добрее. Гоулд, Финдли. Иногда О’Рурк. Но когда Коста была рядом, ни на кого из них рассчитывать не приходилось. После сестры-хозяйки, миссис Донаган, Коста была второй по старшинству. Ее яд отравлял всех нянечек в большей или меньшей мере, но их отношение к пациенткам обуславливалось более базовым инстинктом. В их глазах мы были выжившими из ума недочеловеками. А тех, кто выбивался из «стада», кто не мог себя вообще контролировать, они считали попросту зверями. Если няни и обладали когда-то способностью к сочувствию, то ее напрочь вытравила уверенность в нашей греховности и порочности.

Всего десять дней назад я жила в роскоши. Мои простыни были мягкими и благоухающими. Моя одежда – красивой и модной, идеально скроенной и безукоризненно пошитой. Еда – самого высочайшего качества. Но все это оказалось ложью. Все это оплачивалось в предвкушении моего наследства, которое теперь, вне всякого сомнения, оказалось в руках моих родственников. И я не раз задавалась вопросами: они уже заменили проданные вещи – зеркало в коридоре, ангела со свитой маленьких фавнов? Потратили ли мои деньги на меблировку пустых комнат? Я старалась гнать подобные мысли. От них мне становилось только хуже.

Я привыкла жить по расписанию, диктуемому невыносимыми приютскими колоколами. И при каждой встрече с доктором Скоупсом или доктором Мэдиссоном старалась вести себя как совершенно здоровый психически человек. Но напряжение сказывалось на моем поведении, и я понимала: оба доктора тоже это видели. Решить проблему не удавалось. Я старалась быть вежливой и приятной, не заводить волынку о вероломстве своих родственников. Потому что каждый раз, когда я это делала, доктора лишь вздыхали и бурчали: «Ты должна выбросить подобные мысли из головы». Каждый раз я думала, что правда должна что-то значить. И каждый раз приходила в еще большее отчаяние. И оно грозило меня удушить, когда они звали нянечку, чтобы отвести меня обратно в зловонную палату.

А потом, как-то утром за завтраком, когда я, поеживаясь, разглядывала самую серую овсянку из всех каш, что мы ели до этого, и пыталась понять, как ей удалось придать такой гадкий цвет, ко мне подошла миссис Донаган – сестра-хозяйка, которую я не видела со дня прибытия в приют.

– Для вас сегодня хороший день, мисс Кимбл, – сказала она. – Вас переводят.

– Куда? – поинтересовалась я.

– В вашу постоянную палату. Пойдемте со мной.

Я думала, что спальня – моя постоянная палата. А представить место еще хуже было трудно. И я не стала возражать, а последовала за миссис Донаган по лестнице на третий этаж – в другую большую палату, но лишь с шестью кроватями. Столик нянечки у входа был свободен. В комнате также пахло немытыми телами, включая мое. (Я не мылась с того дня, как меня окатили водой из шланга.) Но не так сильно, как в других палатах. Шторы на окнах были раздвинуты, и на ветхом, исцарапанном полу плясали блики солнечного света, высвечивая пыль и беспризорные волосы. Из окон так же открывался вид на кирпичную стену. Но здесь по ее верху тянулись чугунная ограда с черными стрелами, направленными в серое небо. Камин ограждала заслонка из детально проработанных анютиных глазок. Разноцветных! Я чуть не пожрала ее глазами.

В палате никого не было.

– А где остальные? – спросила я.

– Вот эта постель будет вашей, – миссис Донаган подвела меня к кровати у дальней стены.

Я осторожно осмотрелась по сторонам. В отличие от других палат эта была наименее обезличенной. Над одной из кроватей висел коллаж из визитных карточек, над другой – вязаное сердечко, украшенное сухоцветами. И подле каждой лежал лоскутный коврик. На столиках лежали стопки книг и журналов.

– Здесь немного иной распорядок дня, – отчеканила миссис Донаган. – Доктор Мэддисон полагает, что работа пойдет вам на пользу.

– Работа, – эхом повторила я, не поверив ушам.

– Это большая честь, голубушка. Значит, что доктор верит в то, что вы – хорошая девочка.

«А что бы меня ждало, не окажись я такой?» – промелькнуло в моей голове.

– Я хорошая и послушная…

– Тогда пошли со мной, – улыбнулась миссис Донаган.

Я спустилась следом за ней по лестнице в прачечную, которую видела по прибытии. Когда миссис Донаган открыла дверь, из нее вырвались клубы удушливого карболового пара. Внутри пыхтели большие металлические чаны и прессы для отжимания белья, а потные женщины мешали, доставали и гладили постиранные вещи.

«Я – хорошая девочка», – сказала себе я и продолжала это повторять, пока миссис Донаган представляла меня главной прачке. А потом велела мне остаться в этом жарком влажном помещении, где мои глаза заслезились, лицо раскраснелось, как у всех остальных женщин, а нос защипал едкий запах мыла.

– Ты выглядишь достаточно сильной, а думать тут не требуется, – сказала мне главная прачка.

Она выдала мне фартук в полный рост и косынку – убрать волосы. И поручила отжимать простыни и наволочки, нижнее белье, юбки и ночные сорочки и развешивать их сохнуть. Работа действительно оказалась бездумной. И хотя мои плечи и спина вскоре заболели, это было лучше тоскливого бытия в страхе и бессмысленных размышлениях, которое я влачила в спальной палате.

У дальней стены лежали горы грязных вонючих вещей. Их не сортировали, а кидали в чаны скопом, вместе с теми, что были пропитаны мочой, рвотными массами и фекалиями. В одном из чанов я увидела свое платье, нижнее белье и носки. Потом вещи полоскались, после этого раскладывались на отжимных валиках в металлических корзинах на колесиках, в которых и поступали ко мне.

Но здесь не нужно было наблюдать за злобными женщинами и ожидать от них ударов и оплеух безо всякой причины, кроме той, что твой вид вызывал у них желание тебя ударить. Я даже позабыла о том, что работавшие рядом женщины тоже были сумасшедшими, пока одна из них, стоявшая у кипящего чана, не опустила в горячую воду свою оголенную руку. Ее вопли от боли и ужаса заставили всех нас онеметь. Но уже через минуту две нянечки выволокли ее за дверь, а главная прачка прокричала:

– Больше не на что глазеть! За работу!

Это оказалось заразным. Вскоре потеряла сознание другая женщина, отжимавшая белье. А еще одна за гладильной доской начала бормотать, и ее перевели на другое место – складывать одежду, подальше от жара и опасности. Я начала побаиваться, что сумасшествие разносится по помещению паром и если я буду дышать слишком глубоко, оно одолеет и меня. Я пыталась высмеять себя за подобные мысли. Но это оказалось трудно, и вскоре я осознала, что дышу поверхностно.

Лучшим в этой работе была ее монотонность. Привыкнув к ней, я по прошествии нескольких дней позволила своему разуму отвлекаться и вспоминать сияющее лицо Голди, ее доверительное отношение ко мне и заботу обо мне. А еще расположение, которое проявлял ко мне дядя. Я так хотела быть частью их семьи, что даже теперь не могла решить, что было правдой, а что – ложью, призванной затмить мне глаза и заманить в ловушку. Я пыталась вспомнить каждый момент, оценить их искренность и понять: являлся ли Блессингтон моим уделом или был момент, когда я могла что-нибудь сказать или сделать, чтобы его миновать?

Этот вопрос не давал мне покоя. Могла ли я что-нибудь сделать?

Мою новую палату отличал от прежней один важный аспект: здесь все женщины уже научились полному и безоговорочному повиновению. Каждый день я ходила в прачечную и работала там до изнеможения. А потом возвращалась в палату с воспаленными глазами и трясущимися руками. Окно было моим спасением. Из него я наблюдала за работой садовников и женщинами, прогуливавшимися по полоске лужайки. Иногда этих женщина сопровождали нянечки, иногда они гуляли одни. И мне невольно закрадывался в голову вопрос: «Почему им это разрешали, а нам нет?»

– Кто они такие? – спросила я, не вытерпев, женщину с соседней кровати, Элизабет Кеннеди.

Миссис Кеннеди поместили в приют Блессингтон двое ее сыновей после того, как ее дочь погибла под колесами автомобиля. По крайней мере, так она рассказала мне. Каждый день миссис Кеннеди часами простаивала на коленях, бормоча молитвы.

– Они из Первой палаты, – ответила она мне. – Делают что хотят.

– Как им это удается?

– Они хорошие, – пожала плечами миссис Кеннеди.

Насколько хорошей должна быть женщина, чтобы получить такую свободу? Мне потребовалось время, чтобы осмыслить иерархию Блессингтона и понять: здесь, как и в обществе, кое-что не договаривалось, и не только благодаря хорошему поведению женщины попадали в Первую палату. Их не только отпускали на прогулки, но еще и кормили в столовой лучше. Давали молоко. А еще омлет со сливками и сухариками, и от его запаха у меня по губам текли слюнки. Еще я иногда замечала в их тарелках не только тушеную капусту, которой потчевали нас, но и морковь, и другие овощи. Может, все решали деньги? И за их содержание в приюте родственники платили больше?

Но ответов на эти вопросы никто из соседок по моей палате не знал. А нянечек или докторов лучше было не спрашивать. Я ведь решила быть хорошей, а быть хорошей значило не задавать вопросы людям, наделенным в этом приюте полномочиями. Быть хорошей означало не выглядеть недовольной.

Впрочем, это было не так-то легко. Моим величайшим врагом была скука. А способа ее избежать не было. Рисовать я не могла. Пользоваться карандашами запрещалось – вдруг я бы выколола себе или еще кому-нибудь глаз? И мне ничего другого не оставалось, как терзать себя раздумьями и копаться в прошлом. Пока… пока я не начала сходить с ума по-настоящему.

Я отжимала наволочки и нижнее белье, а сама в клубах пара видела лицо тети и воображала, что бы я сделала, если бы вырвалась на свободу. Как бы отомстила. Я мечтала сжечь дотла дом в Ноб-Хилле, услышать треск разбивающихся гербов с купидонами. Я обезглавливала в своем воображении фарфоровых ангелов и сбрасывала их обезглавленные тела с мраморной лестницы на гальку подъездной дороги. Иногда я засыпала, представляя, как Салливаны прозябали в нищете на улице, выпрашивая милостыню, а я гордо проходила мимо, притворяясь, что их не знаю. А порой мне виделся дядя за тюремной решеткой. Но, конечно, я ничего не говорила докторам о своих фантазиях.

Я перестала вести счет дням. Легче было не знать, сколько времени прошло, и не думать, сколько денег из моего состояния растрачивали с каждым часом Салливаны. Легче было смириться и ждать. «Если я буду достаточно хорошей и достаточно благоразумной, – решила я, – они увидят, что я – не сумасшедшая, и у них не останется иного выбора, как меня выпустить». Но вся ирония моего положения заключалась в том, что единственным способом доказать свою неуместность в приюте было делать все, чтобы соответствовать его правилам и требованиям. Я так и делала. И каждый день, видя одобряющие улыбки и слыша возгласы «До чего же хорошая девочка наша мисс Кимбл!», я сознавала, что все больше приближаюсь к цели. Скоро! Это должно было случиться скоро.

Печальные рождественские декорации из тонких веточек омелы и пышных сосновых лап сменили на День св. Валентина сердечки на мятых шнурках, а их в свою очередь – пасхальные цыплята и косоглазые кролики из комиксов. И лишь тогда я осознала до конца, насколько далеко простиралось вероломство Салливанов.

Во время одного из ежедневных осмотров доктор Мэдиссон, прослушав мои легкие и сердце с помощью стетоскопа, с улыбкой отступил на шаг назад.

– Очень хорошо, мисс Кимбл. Должен сказать, я впечатлен вашим хорошим поведением в Блессингтоне. Отзывы всех нянечек о вас просто прекрасные.

Я сделала глубокий вдох – не желая насторожить его своим пылом.

– Я чувствую себя гораздо лучше.

Доктор с отеческой гордостью похлопал меня по плечу:

– Здешняя атмосфера определенно идет вам на пользу. Вы расцветаете, как мы и надеялись.

– Вы думаете, что мне можно будет скоро отправиться домой? – поинтересовалась я и порадовалась тому, что доктор отнял от моей груди стетоскоп, иначе он услышал бы, как бешено заколотилось мое сердце.

– Разве вам здесь не нравится?

– Нравится. Только… пациенты ведь обычно возвращаются домой по излечении…

– А вы, значит, думаете, что излечились? Так?

– А разве нет? – лучезарно улыбнулась я доктору.

– Прогресс у вас, безусловно, налицо. Но о полном выздоровлении говорить преждевременно. Вы можете одеться, мисс Кимбл.

Я соскочила с диагностического стола:

– А когда, по-вашему мнению, я поправлюсь? Как долго мне еще предстоит здесь лечиться? Раз прогресс у меня налицо?

Доктор раздвинул шторы. В комнату пролился холодный солнечный свет.

– Как долго? – прокашлялся доктор Мэдиссон. – Ну… это трудно сказать. Разум работает и восстанавливается в своем собственном темпе, мисс Кимбл. Полагаю, все будет зависеть от вашего опекуна.

– Моего опекуна? Какого опекуна? Я совершеннолетняя. Мне не нужен опекун.

– Увы, судья посчитал иначе. И назначил таковым вашего дядю.

«Моего дядю!»

– Когда?

– Не надо так расстраиваться, мисс Кимбл…

Я постаралась успокоиться.

– Я не расстроена, доктор. Я просто желаю знать точно, когда дядя назначил себя моим опекуном.

– Ну… я думаю, это произошло, когда вас поместили в наш приют, мисс Кимбл.

Мне потребовалось время, чтобы это осознать. «Когда меня поместили в приют…» Мое наследство стало доступно, тетя – моя единственная защитница – была убита, а дядя обрел власть надо мной и моими деньгами. «Скоро… бумаги…»

Внезапно я поняла то, что, наверное, уже сознавала где-то глубоко внутри и поняла бы раньше, если бы позволяла себе об этом думать. Дядя все спланировал очень тщательно. И моя правда была бессильна против Салливанов. У них была своя правда, а я была дурочкой, не разгадавшей их замыслов.

И теперь уже было не важно, насколько хорошо я себя вела в приюте или насколько сумасшедшей казалась. Мне не суждено было выйти из Блессингтона.

Глава девятнадцатая

Для меня оставался только единственный путь к спасению – быть умной и хитрой. Мне нельзя было впадать в отчаяние. И как в те первые недели после смерти матушки, до получения письма от тети, полагаться я могла лишь на себя. Но ситуации все же различались. Теперь у меня имелось состояние, Да, имелось, если его еще не растратили. У меня были средства. И на этот раз я не была убитой горем, напуганной девочкой, не знавшей, что делать и куда податься. Я пребывала в ярости.

Однажды утром меня разбудила странная суета. Служанок – а многие из них были из пациенток, чересчур слабоумных для того, чтобы радеть о выполнении хозяйственных работ, и обычно передвигались с вялым спокойствием и немым изумлением коров, – подгоняли работать быстрее возбужденные нянечки. Смирительные рубашки и ремни, всегда разбросанные по палатам, были аккуратно развешаны; деревянные клинья для разжимания стиснутых челюстей и проталкивания в рот пациенткам лекарств разложены по полочкам; шкафы убраны, полы отдраены. Сквозь открытые окна в приют проникал прохладный влажный бриз, изгоняя из палат спертый, смрадный воздух, который я перестала замечать уже в ту пору, когда он еще не исчез.

– Что происходит? – поинтересовалась я у няни Финдли.

– Лучше тебе, Кимбл, не распускать язык, – присоветовала она.

Зазвонили колокола; нас привели в столовую на обед. Войдя в нее, я удивилась при виде мужчины в черном костюме и двух женщин с блокнотами; они стояли у стены, наблюдая и делая записи. Доктор Мэдиссон тоже находился там. И вид у него невероятно серьезный.

– Комиссия, – прошептала белокурая Сара Гримм, еще одна моя соседка по палате, угодившая в Блессингтон за попытку убить брата; она сказала мне, что ей велели это сделать голоса, но в Блессингтоне они были очень тихими, и Сара боялась, как бы эти голоса не приказали кому-то другому убить теперь ее саму.

«Да это дар свыше!» – подумала я и полюбопытствовала у Сары, откуда комиссия.

– Из Комитета по делам душевнобольных. Они обязаны проверить здесь все досконально. Если им что-то не понравится, нас закроют.

Все прочитали молитвы (обычно их пропускали). И все явно желали показать себя с лучшей стороны. Когда одна из женщин запела похабную песенку, нянечка ласково погладила ее по спине и тихо вывела из столовой, а не залепила ей подзатыльник. Обычно мясо было из самых дешевых обрезков, овощи – из тех, что не продались на рынке, бульон – одна вода. Но в тот день суп нам подали густой и наваристый, а масло – не прогорклое. Но все мое внимание заняла комиссия. Что это значило? Я не знала, что существовали инстанции, в которые я могла обратиться. И не подозревала, что за этим ужасным приютом надзирает не только доктор Мэдиссон. И мне было в радость узнать, что он тоже был поднадзорным. Приезд комиссии показался мне шансом!

Впервые за все время моего пребывания в приюте мы ели не спеша. А не заглатывали пищу под нетерпеливые окрики. Потом нам подали сигнал подниматься из-за столов, и в столовую впорхнули служанки – убрать грязную посуду. Стол за столом мы вставали перед комиссией, после чего нас разводили по палатам или рабочим местам, где с нами обращались как с людьми, пока члены комиссии осматривали приют.

И все это время я раздумывала о том, как привлечь их внимание. Но нянечки присматривали за нами в оба. И шанса мне так и не представилось. А потом комиссия уехала. Она явно удовлетворилась осмотром, и деньги, способные сделать Блессингтон более приятным местом, пошли на иные цели.

Пока нас вели вверх по лестнице в палату, я размышляла над тем, как можно было воспользоваться новой информацией. От этих мыслей меня отвлекла суматоха на следующем этаже. Топот ног, быстро бегущих по коридору. Завидев нас, няня Гоулд выкрикнула:

– Финдли! Иди сюда! Ты нам нужна!

Финдли бросилась к ней, в спешке позабыв отдать нам приказ. Несколько женщин метнулись следом за ней. Мне тоже захотелось узнать, что произошло, и я побежала за ними.

Моим глазам открылась ужасная сцена: Джоси с разметавшимися по лицу волосами снова душила! На этот раз О’Рурк! Та вцепилась Джоси в волосы, но я-то помнила силу этой женщины; мое горло даже сдавило в ответ! Вены на лице О’Рурк вздулись, глаза выпучились из орбит. Гоулд схватилась в борьбе с Джоси, но оттащить ее от О’Рурк не смогла. Та лишь беззвучно молотила кулаками спину Джоси. Остальные пациентки наблюдали за ними в ужасе.

А я… Не то чтобы мне нравилась О’Рурк. В известной степени она была худшей из нянечек, потому что ты никогда не знала, с какой именно О’Рурк придется иметь дело. Но наблюдать за ее муками оказалось невыносимо. Гоулд снова попыталась разжать пальцы Джоси. О’Рурк уже стала пунцов-красной.

Пациентки, включая тех, кто прибежал вместе со мной, начали улюлюкать.

– А ну, вы все! Заткнитесь! – закричала Финдли. – Всем выйти на лестницу и построиться в цепочку!

Но одна женщина завторила ей эхом:

– Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь…

А остальные подхватили, тихо, но зловеще скандируя:

– Заткнитесь, заткнитесь, заткнитесь…

Этого я выдержать не смогла. И пошла обратно. Но не успела я дойти до лестницы, как одна из дверей приоткрылась, и в коридор вышел доктор Скоупс. Поправив пиджак, он провел затем рукой по волосам, приглаживая растрепавшуюся прическу.

– Доктор! – бросилась к нему я. – Она убьет ее! Нянечку! Поторопитесь!

Доктор нахмурился и побежал. И в этот момент я успела заглянуть в еще не закрывшуюся дверь. За ней оказалась отдельная комната. С кроватью. А на кровати скалывала шпильками свои длинные темные волосы нянечка Коста.

Когда О’Рурк появилась в палате на следующее утро, ее шею украшало ожерелье из синяков. Глаза были красными, в черных кругах. Выглядела нянечка ужасно, говорила сипло и еле слышно и явно пребывала в бескрайне плохом настроении. Я стояла у окна, в стороне от нее. Но когда Коста подошла к ней со словами утешения, она держалась настолько угодливо, что не оставила у меня сомнений: ее грызла вина. Я снова увидела помятую постель, доктора Скоупса, поправлявшего пиджак, няню Косту со шпильками в зубах. И представила их вдвоем, пока греховные руки Джоси сжимали горло О’Рурк.

Миссис Кеннеди уже стояла на коленях, вознося Господу обещания за допуск ее дочери в рай:

– Я буду совершать только благие дела. Я обращу к Тебе глаза сыновей. Я склоню всех женщин здесь к служению Тебе. Я воздвигну церковь, Боже. И буду приносить Тебе любые жертвы, которые Ты потребуешь…

Миссис Кеннеди икнула – испугавшись то ли собственных слов, то ли Божьего ужаса от ее предложения. Но, скорее всего, подействовала каскара, которую ей давали ежедневно. Потому что, наикавшись, она начала пукать, а потом, схватившись за живот, согнулась, и по комнате разнесся отвратительный запах.

– О господи, да она обкакалась, – простонала Сара, зарываясь лицом в подушку.

А миссис Кеннеди упала на пол, корчась и воя. Ее ночная сорочка пропиталась жидкой, смердящей кашицей. Коста вместе с О’Рурк бросились к ней, а я отвернулась. Такое случалось не редко, и не с одной миссис Кеннеди. И я, закрыв глаза, попыталась в очередной раз примириться с вонью, которой всей нашей палате суждено было дышать всю ночь.

О’Рурк повела миссис Кеннеди в туалет. А в палату зашла – «почистить пол» – одна из слабоумных служанок. В руках у нее были тряпка да ведро с уже темной водой. Пятнадцать минуть служанка ритмичными круговыми движениями вытирала пол, но в итоге лишь размазала грязь.

Ядовитый смрад усилился. Приложив лицо к стеклу, я испытала неодолимое желание глотнуть сквозь него свежий воздух.

– Отойди от окна, Кимбл, – велела Коста, сидевшая у двери и лениво пролистывавшая журнал.

– Мне нечем дышать, – пожаловалась я.

– Всем остальным дышится замечательно. Ложись в кровать.

Я огляделась. «Все остальные» старательно избегали смотреть на меня. Я должна была сделать то, что велела мне Коста. И никто не сомневался, что я так сделаю. А я не смогла. Возможно, сказалось разочарование тем, что мне не удалось пообщаться с комиссией. Возможно – жестокость, которую я наблюдала изо дня в день. А возможно, что-то совершенно другое. Я сознавала только одно: Косту я ненавидела! И я устала притворяться глупой. Устала быть используемой. Устала от роли жертвы. Я просунула пальцы в ячейку решетки и взялась за оконную задвижку.

– Кимбл!

Я отодвинула задвижку и услышала шорох юбок Косты, цокот ее туфель. А в следующий миг распахнула окно, вдохнула холодный влажный воздух и повернулась лицом к нянечке, уже державшей в руке кожаный ремень.

– Закрой его немедленно! – потребовала она.

– А почему доктор Скоупс не совершал вчера обход? – спросила я.

Коста остановилась:

– Что?

– Где был доктор Скоупс, когда О’Рурк едва не задушили до смерти?

Коста нахмурилась; ее злобные маленькие глазки прищурились.

– Не знаете? – понизила я голос. – А я думаю – знаете. Даже не думаю, а уверена: знаете! Я видела, как он выходил из одной спальни. Как вы думаете, понравится это комиссии? И О’Рурк это будет узнать интересно. Тем более, что ее в это время чуть не убили.

Коста уставилась на меня. Она находилась в замешательстве, и я поняла это даже по тону ее угрозы, лишенной обычной силы:

– Следите лучше за собой, мисс Кимбл. – Я улыбнулась. –  Никто тебе не поверит, – тихо прошипела Коста. – Ты – лунатик.

– Может быть, а может и нет…

Это была игра. И я сильно удивилась, когда она сработала. Бросив на меня быстрый оценивающий взгляд, Коста вернулась к столу, повесила ремень на крючок, села и опять занялась своим журналом. А я, сделав глубокий вдох, оставила окно открытым и легла в постель.

«Будь умной, – велела я себе. – Думай как Голди. Думай как дядя Джонни».

Реакция Косты зарядила меня уверенностью. При следующей нашей встрече она метнула на меня настороженный взгляд, а я спокойно произнесла:

– Верните мне мою пуговицу, пожалуйста.

Коста не сказала ни слова, но через час пуговица лежала на моей подушке. Я схватила ее и с той поры держала при себе, а моя жизнь в приюте изменилась. Я заметила, что главная прачка, миссис Томпсон, по-особому благоволила тихой, деликатной и глуповатой Синтии Леттерер, выбивавшейся из сил над отжиманием белья, пока Томпсон не поручила ей более легкую работу – складывать его после глажки. А потом я подглядела, как главная прачка слишком близко прижалась к Синтии и погладила ее рукой по бедру, а чуть позже увела в подсобку.

Через два дня, когда Томпсон приказала мне встать за пресс для отжима, я небрежно покривила губами:

– Даже не подумаю.

Увидев на лице прачки бешенство, я столь же невозмутимо добавила:

– Интересно, как супруг миссис Леттерер отнесется к тому, что его жену лапала прачка… если узнает.

И я снова удивилась тому, что моя скрытая угроза сработала: Томпсон отступила.

Проводя у окна по несколько часов в день и разглядывая двор, я обратила внимание на особые отношения одного из садовников с юной помощницей. Я видела, как они не раз украдкой скрывались за густым кустом у стены, а чуть позже появлялись с улыбками на лицах. Некоторым нянечкам тоже нравился этот парень, а кое-кто из пациенток – женщины из «привилегированной» Первой палаты – отдавали предпочтение другому садовнику с русыми волосами и покоряющей улыбкой. О’Рурк тайком набивала свои карманы чужими вещами. А Финдли поощряла пациенток за хорошее поведение сахаром, что было строжайше запрещено.

А еще я вдруг поняла, что моя месть Салливанам не должна заключаться в сожжении их дома в Ноб-Хилле или отправке их фарфоровых ангелов к чертям. Я осознала, что власть, которую я обрела, была гораздо более разрушительной, чем такие «детские» формы расправы.

Эту власть дали мне их тайны.

И теперь я представляла, как именно уничтожила бы своих вероломных родственников, если бы когда-нибудь вышла из Блессингтона. Я бы предоставила Данте Ларосе информацию, которую он жаждал получить. Я бы рассказала ему все, что знала. А кроме Ларосы еще была Шин, которая могла не только очистить мое имя от надуманных обвинений в убийстве и сумасшествии, но и должна была знать об иных секретах Салливанов. Все это я мысленно включила в изящный план:

Мэй Кимбл. Что я сделаю:

1) Докажу, что я не убивала свою тетю

2) Заберу обратно свое наследство

3) Использую тайны и секреты Салливанов для их уничтожения

4) Выясню, кто мой отец и

5) Привлеку Шин и Данте Ларосу себе в помощники.

Последний пункт был самым важным. Можно сказать, ключевым.

В приюте я оттачивала свои новые навыки и умения. Я готовилась. И свой план мести я разработала с рьяностью и талантом, изумившими меня саму. Впрочем, следует признать: вероломству меня обучали лучшие учителя.

И я навострила уши, когда комментарии Сары Гримм о докторе Скоупсе стали более содержательными. Она не только позволяла ему себя раздевать. Он учил ее разным вещам. И погружал в ее лоно пальцы. Она надеялась на большее. Правда это была? Или неправда? Да какая разница! Когда доктор Скоупс велел мне поднять юбку для осмотра, я сказала:

– Не знала, что врачам разрешается заниматься любовью со своими пациентками. Или с нянечками. Когда к вам в очередной раз нагрянет комиссия? Полагаю, им будет интересно многое узнать.

Я заметила, как занервничал Сноупс от моих слов:

– Вы не должны позволять себе верить в подобные вымыслы, мисс Кимбл.

– У Сары на груди любовный укус. Вот здесь, – указала я место на своей груди. – Так что я ничего не придумываю. И могу поставить в известность об этом нянечку Косту. Как вам кажется – она рассердится?

Именно этот выпад обеспечил мне отдельную комнату. Она была маленькая и практически голая. Но это была моя комната! Кровать была прикручена болтами к полу. Окно располагалось слишком высоко, чтобы в него можно было смотреть. А стекла в нем были маленькими, круглыми и матовыми. Но свет все же проникал внутрь. И когда солнце отбрасывало узорчатые блики на пол, я вспоминала о том, что в мире еще существовало что-то красивое. А главное – запахи в этой комнатушке были только моими!

Недели шли, а я с упорством продолжала подобным образом изменять условия своего бытия. Я узнала, что люди постоянно жертвовали приюту одежду. Большинство вещей доставалось нянечкам. Мне удалось отвоевать себе несколько вещей, включая почти новую ночную рубашку нежно-розового цвета. Меня стали пускать в комнату, в которой «хорошие» женщины коротали часы за чтением, разговорами и играми. А удостоиться после этого права на прогулки оказалось уже проще простого. Мне позволили по часу в день гулять по круговой тропинке на лужайке и побывать в саду, который якобы предназначался для отдыха всех обитателей приюта (как говорили посетителям), а на самом деле оставался в единоличном распоряжении миссис Донаган. Иногда я видела, как она стригла там кустарники или копала под лучами прохладного солнца. И обменивалась с популярным садовником сумками и пакетиками, оседавшими в необъятных карманах ее передника. Через несколько недель наблюдений я сумела соотнести эти передачи с конкретными пациентками. Миссис Донаган брала взятки за их снабжение запретными плодами из внешнего мира.

А я получила право на несколько часов отдыха в ее саду. Миссис Донаган оказалась довольно сговорчивой и легко убеждаемой. Она даже принесла по моему требованию альбом для эскизов и карандаши. И я впервые с тех пор, как переступила порог этого ада, оказалась в умиротворяющем одиночестве, в окружении цветов, приятных ароматов и тихого жужжания насекомых.

В тот день, когда миссис Донаган дала мне альбом, я несколько минут любовалась изогнутыми лепестками розы – желтыми с розовыми кончиками. И желание творить вспыхнуло во мне с такой силой, будто только и дожидалось подходящего момента. Схватив карандаш, я открыла альбом на первой странице и начала рисовать. От испытанного облегчения мне захотелось плакать. Я поняла: пока у меня будет возможность рисовать, я смогу вынести все. Даже пожизненное заточение в приюте.

«Да, я смогла бы это вынести».

Эхо моих мыслей заставило меня вздрогнуть. А бремя будущего, заключенного в нем, напугало меня больше, чем все остальное, происходившее в Блессингтоне. Оторвав взгляд от розы, покачивавшейся на ветру, я подняла глаза к небу. Я нашла способ выживания в приюте, но это оказалось первым шагом к принятию этой участи.

Но смиряться с ней я не желала. Мой страх был чересчур велик, чтобы я обрела благодушие, стала одной из этих женщин, что бродили по круговой тропке и находили это приятным, восхваляли вкусный стейк перед приезжавшими комиссиями, читали, болтали и делали вид, будто это были просто посиделки у знакомой, потчевавшей их на редкость ужасным чаем.

Я всегда хотела найти свое место.

Но только не здесь.

«Господи! Пожалуйста, только не здесь!»

Мой взгляд снова упал на руку, сжимавшую карандаш. Осознание сменило сожаление. Мне не хотелось отрекаться от рисования, но я отчетливо поняла, что случилось бы, не сделай я этого. Рисование спасло бы меня – как спасало всегда. Но в конечном итоге оно отбило бы у меня желание вырваться из этого жуткого места. И дало бы Салливанам то, что они хотели. Оно бы уничтожило меня.

«Нет!»

Решительно тряхнув головой, я стерла линии уже набросанной комнаты. А потом швырнула карандаш в траву. А альбом засунула под скамейку. И хотя сердце изнывало болью, я истово пожелала, чтобы его намочило дождем и затянуло грязью. Чтобы он не искушал меня больше.

Я смогла бы сделать свою жизнь в приюте сносной – пришлось бы. Но я никогда бы ее не приняла. И я поклялась не рисовать до тех пор, пока не выйду из этого места: «Однажды я стану свободной. И когда придет этот день, я сделаю все, чтобы вернуть причитающееся мне по праву. Я заставлю их заплатить за то, что они со мной сделали!»

А пока я была лишь семенем, ждавшим своего часа (когда почва прогреется и смягчится), чтобы пустить корни и потянуться стебельком к солнцу.

Я не ожидала, что сама земля сдвинется ради меня. Но была готова, когда это произошло.

Часть третья

Возмездие

Сан-Франциско, 18 апреля 1906 года, ранним утром

Глава двадцатая

Я уже проснулась, когда послышался гул. Мне показалось, что это зарокотало небо, уже поголубевшее от занимавшегося рассвета. Но за ним последовал рев – из ниоткуда. А к нему примешались крики и стоны – отовсюду. Я оперлась в недоумении на локти. И тут задрожали стены. Кровать закачалась в отчаянной попытке избавиться от болтов, приковывавших ее к полу. Что случилось? Уж не врезался ли в здание поезд? Или что-то еще?

Пол начал вздыматься и опадать странными неровными волнами. Комната заходила из стороны в сторону в такт толчкам, сотрясавшим ее с нерегулярной периодичностью. Потолок рассекла извилистая трещина. Слишком потрясенная, чтобы испугаться, я вскинула глаза вверх и увидела чью-то голую ногу, свисавшую в пылевом облаке штукатурки. Дом накренился, по моей коже побежали мурашки оторопи, а потолок снова треснул с надрывным стоном, исторгнув застрявшую ступню, и она с тяжелым стуком упала рядом со мной, окропив мне лицо мокрыми каплями. Кровь!

Взвизгнув, я соскочила с кровати, но в этот момент пол резко вздыбился и опрокинул меня вниз. Вонзив пальцы в доски, я попыталась уцепиться ногтями за покоробленные доски. Лишь бы удержаться! Здание снова заходило ходуном, и я опять потеряла опору. Все двигалось, качалось, вращалось, перекатывалось. Чья-то оторванная от тела ступня вертелась на полу в диком плясе, словно живая. Круглые стекла моего окошка лопнули, и их осколки с подскоками рассеялись вокруг. Потолок затрещал, вниз полетели куски штукатурки, тучи пыли обволокли меня со всех сторон. Я приготовилась умереть. Похоже, нас всех ожидала погибель… В ужасе я заползла под кровать.

Как вдруг тряска прекратилась. Ровно настолько, чтобы мне перевести дыхание, собраться с мыслями, подумать «Все закончилось» и услышать крики и стоны, раздававшиеся за дверью. А потом толчки возобновились – и уже с большей силой.

Жуткий рык заглушил мне остальные звуки, отозвался болезненной вибрацией в голове. А в следующий миг пола не стало; подо мной разверзлась воронка в темное никуда. Я попыталась за что-нибудь схватиться, но тщетно. И полетела вниз с одной-единственной мыслью: «Нет! Пожалуйста! Не сейчас, не после всего этого. Мне еще рано умирать!»

Не знаю, как долго я пролежала, прежде чем открыть глаза и увидеть вокруг пыль, каменную крошку и мрак. Я не погибла, но оказалась в ловушке. Ноги – слава Богу! – были целы. В паре дюймов над моим лицом нависало днище кровати. Тяжелая металлическая рама пригвоздила меня к месту. Я пошевелила пальцами, пытаясь разгрести гальку. Бесполезно… Я не могла понять ни того, где находилась, ни того, существовал ли вообще еще мир. Я не могла даже понять, получила ли я какие-нибудь увечья.

Время от времени до моих ушей доносились различные звуки: сдавленные стоны, прощальные рыдания и всхлипывания, треск осыпавшегося и разбивавшегося камня. А потом крик: «Осторожнее!» И лошадиное ржание.

– Сюда! – крикнул кто-то издалека.

Я приподняла бедра. Кровать не шелохнулась. Да, я была в ловушке. Заживо похоронена. В нараставшей панике я ударила по металлической раме единственной свободной рукой. Один раз, затем еще раз. Ничего…

– Помогите! Я здесь! Помогите!

От отчаяния я зашлась сухим, раздиравшим все горло кашлем; глаза заслезились от пыли. Когда спазмы все-таки прошли, я перевернулась. Во всяком случае, попыталась это сделать. И словно в ответ мир опять задрожал, руины закачались. Но уже с тихим рокотком и не так устрашающе, как прежде. Я закрыла глаза, снова приготовившись к боли и смерти. Уши уловили шум раскалывавшихся и падавших камней и кирпичей, треск искореженного дерева, присвист осыпавшейся штукатурки. А следом – взрыв в отдалении и чей-то панический вопль. Но на этот раз Земля смилостивилась. И этого оказалось достаточно, чтобы я смогла высвободить вторую руку и сдвинуть раму кровати. Я сумела вылезти из-под нее, но путь мне преградила тяжелая балка. Ни поднять, ни подкопаться под нее у меня не вышло. Тишина вокруг установилась мертвая. Дышать было трудно – и легкие, и нос, и рот забила беспощадная пыль.

– Помогите! – прохрипела я еще раз, всхлипывая от разочарования и страха. – Пожалуйста! Я здесь! Помогите!

А затем услышала, как кого-то вырвало. Совсем рядом. И мужской голос спросил:

– Ты ничего не слышал?

– Сюда! Я здесь!

Я заскреблась еще настойчивее:

– Сюда! Я здесь!

Хруст обломков под ногами и скрипящее скольжение предметов затихли. Щель в потолке расширилась – сначала немного, затем больше. И теперь уже вместо ступни, свисавшей из нее раньше, я увидела заглядывавшего вниз мужчину, а за ним – голубое небо. Яркий свет ненадолго меня ослепил, но уже через пару минут я смогла различить грубые черты его морщинистого лица.

– Вы в порядке, мисс? – спросил он и, покосившись через плечо, жестом позвал кого-то: – Сюда! Быстрее! Я нашел женщину!

Медленно и осторожно двое мужчин вызволили меня из гробницы на утренний свет. Мои бедра и спина жутко болели, в висках пульсировала кровь. И я опять закашлялась так сильно, что испугалась, как бы не выплюнуть легкие.

Однако поблагодарить своих спасателей я не успела; они поспешили на зов третьего спасателя. Лишь один из них на мгновение задержался; взглянув на мой лоб, он сказал:

– Вам лучше разыскать врача.

Я потрогала лоб, а потом, посмотрев на пальцы, увидела на них кровь. Сначала решила, что это от той ступни. Увы, нет! Это была моя кровь, тонкой струйкой стекавшая по щеке. Чуть не подавившись слизью, которую я сплюнула на обломки, я, пошатываясь, побрела вперед. Ослабевшие босые ноги, с серыми от пыли ступнями, едва меня слушались. Та половина Блессингтона, в которой находилась моя комната, полностью обрушилась; все четыре этажа превратились в хаотичную мешанину битого кирпича, стеклянных осколков, покореженного металла и покрошенного в щепки дерева. Стена, окружавшая приют, тоже лежала в руинах. Чугунные копья ограды деформировались в причудливо перевитые клубки. Я осмотрела то, что осталось. В устоявшей половине здания зияли бреши лишившихся стен палат со вспучившимися половыми досками и свисавшими кусками потолочной штукатурки. Глядя на это, невозможно было даже вообразить, что еще недавно в них жил страх.

Те, кто уцелел, выглядели не лучше меня – как призраки, вернувшиеся на место трагедии. Какая-то женщина куталась в одеяло. Мужчина в исподнем и порванном в клочья пальто моргал, словно только что проснулся. Я узнала в нем одного из садовников.

Город, еще недавно бурливший энергией и радостно распевавший, онемел. Единственными человеческими звуками, разрывавшими мрачную тишину, были крики о помощи и чертыханье спасателей.

Я все ждала, что меня кто-нибудь окликнет:

– Вот вы где, мисс! Идите сюда.

Но так и не услышала таких слов. «И не услышу!» – осознала я. Позвать меня было некому. И никто за мной не следил. Никто пока не понял, кем я была. Но рано или поздно спасатели должны были догадаться.

Я прижала руку к бугру на поясе своих панталон под ночной сорочкой. Да! Она была там, она лежала в кармашке, который я сделала в шве. Пуговица от дядиного жилета. И как только я ее нащупала, остатки моего замешательства улетучились: я вспомнила свою цель. Не так я представляла себе развитие событий. Но прежней дурочкой оставаться решительно не желала. И упускать выдавшийся мне шанс не собиралась. Мне надо было уйти от Блессингтона подальше. Как можно быстрее и по возможности незаметно.

Вода, вытекавшая из лопнувшей трубы по вывороченному булыжнику, образовала ручей прямо посередине городской улицы. Она разъедала порезы и царапины на моих ступнях. Мне захотелось побежать, но шага я не ускорила.

И снова земля под ногами заколыхалась. Превозмогая головокружение, я попыталась устоять на ногах. Но ни стены, ничего, за что еще можно было бы ухватиться, под руками не оказалось. Толчок вскоре прекратился, и из-под обломков стали выбираться другие уцелевшие пациентки – все с травмами, увечьями, в крови. Одна из женщин непрерывно причитала: «Она умерла! Я видела, как она умерла! О, Боже, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных!»

Я не стала выяснять, кто погиб. Потому что работники приюта уже пришли в себя и гонялись за ничего не понимавшими пациентками, связывая их простынями, ремнями, смирительными рубашками и всеми пригодными для этого средствами, что попадались им на глаза.

Не обращая внимания на боль в порезанных ступнях и глубокую рану во лбу, я продолжала идти, пока не смешалась с людьми на улицах. Слава Богу, вместо серой робы сумасшедшей на мне была розовая ночная рубашка. И только нянечка или другая пациентка могли бы опознать во мне обитательницу приюта. Но я старалась не привлекать к себе внимание и лишь повторяла, как мантру: «Вы не смотрите на меня! Вы не замечаете меня! Меня для вас нет, я – невидимка».

Призрак. Дым, пыль и тень. Нечто нематериальное до того момента, как я решу снова материализоваться. И когда я это сделаю, я никому не позволю себя даже недооценивать.

Глава двадцать первая

Города, который я знала, больше не существовало. Лежавшую передо мной улицу избороздила паутина бежавших в разные стороны расщелин; тротуары с вывороченными плитами походили на казинаки. Рельсы погнулись. Повсюду валялись мертвые лошади, которых обрекли на гибель обвалившиеся стены или кирпичи. Перед домом, сместившимся со своего фундамента и врезавшегося в соседнее строение, горько плакала женщина. Обрушившаяся наружная стена другого здания превратила его в большой кукольный домик; внутри метался обезумевший мужчина, пытавшийся собрать осколки посуды. На пальмовых вайях во дворе висели кресло и вязаная шаль.

«Иди вперед! Не останавливайся!» Я низко склоняла голову при каждом любопытном взгляде, но люди были слишком потрясены, чтобы задаваться вопросом, кто я такая. «Да и вряд ли меня уже хватились в приюте, – успокоила я себя. – Они будут считать меня мертвой, пока не убедятся в отсутствии моего тела под руинами».

Теперь я была всего лишь одной из сотен других людей, оказавшихся в то утро на улице. Еще одной женщиной, пробудившейся от ночного кошмара в светлой ночной сорочке. Все мы были поражены, большинство полуодеты или причудливо одеты в то, что в спешке схватили руки. Мужчина в женской юбке пытался освободить кого-то из-под обломков. Другой был в ночной рубашке и тяжелых рабочих сапогах. Некоторые оставались в вечерних платьях и костюмах, говоривших о том, что они не ложились спать. И все в неверии взирали на царивший вокруг хаос. На улицы, ставшие в одночасье холмистыми, на вывороченную брусчатку, на блокированные завалами аллеи и здания, сложившиеся как спичечные домики, провалившиеся в расщелины или зиявшие пробоинами в помятых, как бумага, стенах. На окна без стекол, накренившиеся телеграфные столбы и электрические провода, болтавшиеся в воздухе или со змеиным шипением искрившиеся на земле. От церковного шпиля остался только металлический остов. Трава на склоне холма расползлась на зеленые лоскуты, как распоротое покрывало. Мои легкие и нос зудели от пыли, гари и запаха газа.

Люди в отчаянии бродили по руинам, отбрасывая в стороны кирпичи, камни и деревяшки. Унылую тишину только изредка прерывали крики о помощи, гулкие удары упавших предметов и хлопки газовых взрывов. Даже стоны и рыдания звучали на удивление тихо. «Мой муж погиб!» «Где моя дочь? Вы ее видели?» «Анна! Анна! Где ты?» Возможно, напуганные теперь тишиной, люди говорили быстро и отрывисто. Лошади нервно били копытами и ржали – тоже почему-то тихо. Сновавшие вокруг собаки постоянно принюхивались, фырчали и, внезапно задрожав всем телом, подскакивали. Крысы в замешательстве куда-то улепетывали.

Мне потребовалось много времени, чтобы проложить себе путь среди руин. Утро сменил день. Солнце безмятежно сияло. Время шло как ни в чем не бывало вперед. Кровь из раны на моем лбу стекала по щеке на запыленное плечо, но я почти не чувствовала боли. Я была счастлива. Да-да! Мне посчастливилось остаться в живых! Другим повезло меньше. Их мертвые тела лежали на улице, вытащенные уцелевшими людьми из-под руин. Из кучи обломков торчала посиневшая нога. Сидевший на груде кирпича мужчина оплакивал мертвую женщину, полупогребенную у его ног.

Не успела я отвернуть от него голову, как земля снова задрожала, а люди закричали. Я замерла на месте, сердце заколотилось. Земля под моими грязными и окровавленными ногами пугающе содрогалась. И уже почти не веря, что она когда-нибудь успокоится, я побрела дальше тихо, стараясь не тревожиться, но вздрагивая при каждом звуке и останавливаясь в ожидании последствий. Толчок, гул и опять затишье… Встряска и снова облегчение…

Я прошла мимо толпы, наблюдавшей за дымом, клубившимся над улицами ниже. «Пожар», – пришел к выводу седовласый мужчина. А я, вовсе того не желая, привлекла внимание другого, на телеге с провизией. Нахмурившись, он остановился:

– Вам нужно в больницу. Я вас подвезу.

Только в тот момент я заметила, что на телеге сидели люди. Все – раненые. На телеге я могла гораздо быстрее оказаться подальше от приюта. И я не стала возражать, хотя в больницу попадать не собиралась. Больница не годилась для того, чтобы спрятаться. Да и уцелела ли хоть одна из них в городе?

Я уселась позади, среди корзин с морковью и капустой, между другими ранеными. И лишь тогда я осознала, насколько пострадала. Подошвы моих ступней были исполосованы, все тело болело. Телега замедлила ход – улицы наводнили люди, бежавшие из города – с личными вещами, драгоценностями, чемоданами, саквояжами и даже картинами в рамах. Мужчины, заменившие в упряжи лошадей, тянули повозки со скарбом и детьми. Женщина с попугаем на плече несла птичью клетку с двумя котятами. Мальчик пытался лавировать между беженцами с хромолитографом на голове. Лица у всех были посеревшими, никто не говорил ни слова; никто не бежал, все шли тихим напряженным шагом. И у меня сложилось впечатление, что они тоже опасались реакции земли на любой свой неверный шаг.

Повсюду солдаты («Откуда они взялись так быстро?») руководили раскопками. Телега остановилась, и один из них покосился на нас.

– Им нужно в больницу, – сказал наш возница.

– Вам в «Павильон». Поторопитесь, – буркнул солдат.

«Павильон»? Нет, невозможно! Он не был больницей. Мы катались там с Голди на коньках. Там могли оказаться знакомые мне люди.

Но жизнь изменилась. В такой день никто не встал бы на коньки.

Вход в «Павильон» преграждал полицейский кордон: люди чуть не с боем пытались прорваться внутрь. Один из офицеров помог мене слезть с телеги и отвел к медсестре. В дороге мои ноги онемели и едва слушались меня. А офицер и медсестра действовали так быстро, что не оставили мне времени на возражения и слова благодарности человеку, который меня подвез. Он уехал, не услышав от меня заслуженного «Спасибо».

Огромное здание оказалось наводнено людьми – мужчинами, женщинами с младенцами на руках, хныкавшими детьми на своих ногах. Почти у самого входа стояли операционные столы; вокруг суетились врачи и медсестры, и ни один из них не пустовал. Мой взгляд упал на изувеченную женщину; ее держал за руки муж, а врач подносил к ее ноге костепилку. Не в силах вынести это зрелище, я отвернулась.

Мимо меня то и дело пробегали санитарки. Койки, матрасы и одеяла усеивали пол. Судя по всему, разрушенные и поврежденные больницы перебросили оборудование и персонал в уцелевшие большие здания. Но я искренне подивилась тому, как быстро это было организовано. Впрочем, я была настолько потрясена, что, возможно, перестала ориентироваться во времени.

Запах в здании стоял иной, нежели на улице – запах крови, кофе и карболки. И повсюду люди кого-то искали. Хорошо, что в общем хаосе до меня никому не было дела. Медсестра усадила меня на матрас, зашила мою рану на лбу, промыла и забинтовала ступни. Высокий сводчатый потолок откликался эхом на стоны и крики от боли. Памятуя о том, как обрушился на меня Блессингтон, я опасливо подняла глаза вверх. И тут же осознала: я вообще ощущала себя дискомфортно внутри. И убежала бы на улицу, не будь мои ноги так сильно повреждены. А еще… еще меня гнало на улицу нетерпение. Пришла пора воплощать мои планы в жизнь!

Двое мужчин пронесли мимо гроб, сделанный из плетеной корзины. «Павильон» служил еще и моргом. И только в тот момент я задалась вопросом: а не нарушило ли землетрясение мои планы, столь долго вынашиваемые мной в приюте? Не стали ли они бесполезными?

Я ведь разрабатывала их, полагая, что к моему выходу из приюта ничего не изменится… Но кто лежал теперь в морге за стеной? Не оказался ли кто-нибудь из моих знакомых на операционном столе? Шин? Лароса? Выжили ли они? Центр города сравнялся с землей. А Ноб-Хилл? И что стало с «Обезьянником»? Неужели Господь даровал мне освобождение только для того, чтобы лишить причины, по которой я его жаждала? Неужели он лишил меня возможности мщения?

Мне оставалось только уповать: нет, не лишил! Я не хотела, чтобы Салливаны погибли во время землетрясения. Я вообще не желала их смерти. Я хотела, чтобы они страдали. Потому что обрекли на страдания меня. И землетрясения было мало.

Словно в ответ на мои мысли «Павильон» вздрогнул. Снова послышался рокот, по земле прокатились волны; сводчатый потолок задрожал, деревянные опоры застонали. Позабыв в паническом ужасе о боли, я вскочила на ноги и вместе с другими бросилась к выходу. Но дорогу нам преградили полисмены.

– Стойте там, где стоите! – прокричал доктор. – Не двигайтесь! Оставайтесь на месте!

Толчок заглох, но напряжение людей не отпустило. Я доковыляла обратно до своего матраса. Санитарка принесла мне кофе (горячий!) и хлеб. Лоб и ступни жгло острой болью. Паника и страх вконец меня изнурили. Но я сознавала: в «Павильоне» мне покой не обрести. Слишком много людей в нем находилось. Кто-то мог меня узнать. И даже осознание того, что я была не в состоянии мыслить ясно, не поколебало моей уверенности: мне необходимо было найти другое место, чтобы спрятаться. До тех пор, пока не отыскались бы мои союзники (если они были живы, и если они все еще оставались мне союзниками). «А если их уже нет в живых? Если они откажутся мне помочь? Нет, ты не должна так думать!»

Я взглянула на свои бедные, забинтованные ступни и вздрогнула от одной мысли о ходьбе. Однако выбора не было. И для начала мне нужно было раздобыть обувь.

Но тут я уловила перемену в коконе звуков и движений вокруг – сначала тихий шорох, затем шепот, всплеск волнения или паники, а может, и того и другого. Медсестры, санитарки, врачи и все, кто был способен поднять руку, волокли матрасы и тащили обездвиженных пациентов к запасному выходу из «Павильона».

А еще через миг шепот обрел голос.

Пожар!

Пора! Пошатываясь, я пошагала к импровизированному моргу. Там еще находились люди, осматривавшие тела. Но чтобы выжить, нужно было поторапливаться. И я постаралась не смотреть на изуродованные тела, не поддаваться эмоциям при виде окоченевших детских трупов, мужчины без руки и части черепа, женщины, от тела которой осталась всего половина… Зато я нашла парня, на ногах у которого были ботинки. Стараясь не задерживать взгляд на раздробленных голенях и кровавых пятнах на брюках, я расшнуровала и стянула ботинки с его стоп. Затем сунула в них свои ноги и завязала шнурки настолько крепко, насколько смогла. Ботинки оказались мне слишком велики, но благодаря бинтам размер моих стоп увеличился. «Сойдет», – решила я.

А у дверей уже образовалась сутолока; паника наэлектризовала толпу. И теперь уже и я почувствовала запах дыма. Стянув с парня пальто, я увидела на его спинке кровь. Но все же это было лучше, чем одна ночная сорочка.

– Поторопитесь! – крикнул кто-то.

Мужчины уже бегом выносили мертвых. Времени больше не было. В своих новых тяжелых ботинках я поковыляла к запасному выходу, из которого людей выводили в поджидавшие авто, кареты скорой помощи и подвернувшийся гужевой транспорт. На улице я без труда затерялась в «вавилонском столпотворении» и кромешном аду.

Здание городской мэрии на противоположной стороне улицы лишилось своего изящного купола, от него остался лишь металлический каркас. Застыв в шоке, я вспомнила трепетный восторг, с которым кузина выражала свою гордость Сан-Франциско и «Салливан Билдинг»: «Вот что делает папа, – сказала она тогда, схватив меня за руку. – Посмотри, какое оно красивое. Папа говорит, что в будущем все здания будут строить по образцу этого».

Здание мэрии действительно было красивым и впечатляющим. Было… То, что строилось десятки лет, теперь являло собой лишь живописные развалины со сломанными колоннами и горками раскрошенного камня. Земля вновь затряслась под аккомпанемент людских криков и вздохов. И еще одна колонна мэрии повалилась вниз, увлекая за собой обломки интерьерной отделки.

От поднимавшихся к небу столпов дыма люди бежали в разные стороны. Но большинство – к берегу, к парому на Окленд, подальше от города. Иные молча стояли, наблюдая за тем, как огонь распространялся на юг от Маркет-стрит, где находились самые бедные лачуги и давно обветшавшие деревянные строения. Мимо меня нередко проносились пожарные. А кто-то продолжал упорно раскапывать завалы в поисках выживших. Воздух от дыма посерел. Путаные клубки покоробленных рельсов, упавшие трамвайные дуги, мотки проволоки загромождали улицы. Афиши «Кармен», шедшей накануне вечером в Оперном театре, теперь попирались ногами беженцев и разрывались в унижении на клочья, которые с готовностью подхватывал и разносил ветер.

Движущаяся толпа увлекала меня все дальше и дальше от «Павильона». И, зажатая со всех сторон людьми, я брела против воли по течению человеческого потока, не в силах ему сопротивляться. Мои ступни болели даже в бинтах и ботинках.

Внезапно я услышала оглушительный звук, похожий на взрыв, и в воздух – на целых пятьдесят футов вверх! – взлетел смотровой люк со шлейфом из грязи и булыжников. Стоявшая рядом лошадь от испуга вздыбилась и опрокинула свою повозку. Скатившиеся с нее бочонки разбились и вылили содержимое в дыру, образовавшуюся в мостовой. И к запаху сточных вод примешался винный аромат.

– Отойдите оттуда! – прокричал солдат. – Дальше! Вон туда!

Я пошла, куда он показывал. И в облаке дыма и жара снова увидела людей, карабкавшихся по рухнувшим стенам в попытке спасти уцелевших. И опять услышала полные муки, отчаяния и надежды крики, доносившиеся из-под обломков: «Помогите!» «Не дайте мне сгореть заживо!» «Пожалуйста, вытащите меня отсюда!» Спасатели работали лихорадочно, из последних сил. Но потом отступили, потому что жар стал нестерпимым. А крики все-таки оставшихся в ужасной ловушке без шансов на спасение – боже, такие жуткие! такие невыносимые! – были поглощены звуками падавших балок, досок и кусков штукатурки. Я отвернулась, глаза нестерпимо щипало. Жар сделался удушливым, угли сыпались дождем; один упал мне на пальто, шерстяная ткань мгновенно загорелась, но я успела сбить пламя.

После этого я пошагала, уже не обращая внимания ни на разъедавший глаза дым, ни на боль в ступнях, ни на гудевшую голову. Город превратился в незнакомый мне лабиринт развалин. Я понятия не имела, куда шла. Сознавая только одно: я должна уйти как можно дальше и найти подходящее место, чтобы спрятаться, отдохнуть и подумать. От жажды я почти обезумела. И дойдя до очередной разорванной водопроводной трубы, я вместе со всеми рухнула на колени, чтобы напиться. Вода была грязная и на вкус скверная. Но это была вода! И я возблагодарила Господа за то, что он мне ее послал.

Наконец я добрела до оконечности толпы, наводнившей площадь, обрамленную зданиями. Мне потребовалось время, чтобы опознать хоть что-то знакомое в грудах чемоданов и сумок в окружении людей, сидевших на траве и смотревших на вздымавшийся серый дым так, словно они смотрели на фейерверк или парад. Ухоженные лужайки, зеленые изгороди и скамейки; колонна со статуей Победы, возносящейся к небу и сверкавшей в задымленном солнечном свете; белый пьедестал, почти невидимый за облепившими его людьми.

Юнион-сквер!

Я вспомнила, как дядя прогуливался по ее кольцевой дорожке с любовницей, а Голди затащила меня за пьедестал. «На ней есть какое-нибудь новое украшение? Ты можешь разглядеть, какое?» Как же давно это было! А теперь мне даже не верилось, что это была моя жизнь. Теперь площадь показалась мне совершенно другой, чужой, враждебной и вместе с тем до странности безопасной и… братской, что ли. Мы – все люди, собравшиеся на ней, – выжили в страшнейшей катастрофе, и чудо спасения, неверие в то, что это произошло, сквозило в голосах тех, кто вокруг меня делился своими историями.

– Я возвращался домой с ночной смены, дорога вспучилась прямо подо мной. Я поначалу подумал, что пьян, но я не выпил ни капли. Ни одной капли.

– А я стала разжигать печь и услышала этот ужасный звук, а печь подпрыгнула, как живая.

– А вы заметили, что голуби не замолкали? Может, они чувствовали?

– Я решил, что поезд сошел с рельсов…

– …торнадо…

– Я никогда раньше не слышала такого звука…

Люди повторяли свои рассказы снова и снова, как будто это помогало им обрести реальность. Я ощущала совершенное изнурение. А потом… потом раздался взрыв. За ним второй, третий, четвертый. Их прозвучало много, и кто-то сказал, что спасатели взрывали динамит, чтобы остановить пожары. Но эти взрывы только обострили затянувшийся кошмар.

Солнце стало опускаться, окрасив небо в таинственный оранжевый оттенок, а витавший в воздухе запах гари, крови и боли приобрел тошнотворно-приторный привкус. Это был запах смерти. Запах жареного. А когда я вспомнила, что могло быть жареным, меня чуть не вырвало.

У некоторых людей на площади оказались армейские палатки. С лотка на ее окраине раздавали воду и суп. Есть мне не хотелось. Тем более, что ноздри раздражал этот отвратительный запах. А вот жажда мучила меня по-прежнему. Но подойти к лотку я боялась. Там толпилось слишком много людей. «Что, если меня кто-нибудь узнает?»

И все же жажда взяла верх над инстинктом самосохранения. Взяв воду, я упала на траву и… заснула. А проснулась уже на исходе ночи, когда отель Св. Франциска и другие здания вокруг Юнион-сквер также занялись огнем. Нам тогда было велено бежать на близлежащие улицы – настолько раскаленные, что плавился булыжник. Со всех сторон сыпались осколки стекла и кирпича. Мои легкие горели. Барабанные перепонки готовы были лопнуть от выстрелов, взрывов, хлопков, треска, гула и завывания ветра, раздувавшего огонь. Но мне ничего другого не оставалось, как идти дальше – в зловещей и гнетущей темноте. И я шла, слепо и бесцельно. Пока не вышла на улицу, устрашившую меня своей тишиной. К тому времени я была уже вконец истощена, совершенно не чувствовала тела и понятия не имела, где нахожусь.

Пульс города стал нитевидным. Съежившись или свернувшись калачиками, мужчины, женщины и дети спали или пытались спать. То тут, то там мелькали крысы. Несколько человек, закутанных в одеяла и ковры, спали на тротуаре перед осевшим и накренившимся домом, крыльцо которого все еще было оплетено гибкими ветвями розового куста; его красные цветки отливали в предрассветном мареве странным бронзовым оттенком. Он казался нереальным, даже мистическим. И я застыла, загипнотизированная этими розами – такой необыкновенной, неземной красотой посреди разрухи.

Я долго смотрела на них…

Глава двадцать вторая

– Встать!

Я вздрогнула и пробудилась от крика и колющего удара в плечо.

Молодой и злой солдат, позади которого стоял еще один (судя по виду, очень уставший) солдат, снова ткнул меня штыком своей винтовки:

– Я сказал, встать!

Плохо соображая, я уставилась на него. «Почему не колокольный звон, а солдат? Ах да! Я же сбежала из Блессингтона!» Но где же я находилась? В какой-то нише в грязном углу, пахшем скисшим пивом.

Я медленно поднялась. Солдат указал винтовкой на разбитое окно:

– Все салуны закрыты. Ликер запрещен. Мародеры и грабители расстреливаются на месте.

– Но я ничего не украла, – запротестовала я. – Я не знала, что это салун.

– А почему окно разбито?

– Землетрясение? Не знаю… Я просто спала…

Солдат отступил назад, направил винтовку на мою грудь и приказал:

– Выверните карманы.

Поборов желание нащупать золотую пуговицу, я повторила:

– Я просто спала…

– Стоять! Никакого мародерства! – разнесся по улице громкий окрик.

Солдат, тренировавший на мне свое оружие, подпрыгнул. А другой обернулся.

– Я сказал «Стоять!» – снова огласил улицу крик.

А затем тишину разорвал выстрел.

Я взвизгнула, но тут же поняла, что не ранена – выстрел предназначался не мне и сделан был не из винтовки, нацеленной мне в грудь. Солдаты подбежали к своему товарищу, а человек, обвиненный им в мародерстве, теперь лежал – скрюченный, лишенный жизни – на мостовой. Люди побежали, снова прозвучали выстрелы. Всех, включая солдат, охватила паника.

Я тоже побежала. За спиной услышала окрик и приготовилась к выстрелу, которого не последовало. Однако расслабилась я, лишь забежав за угол. Но и тогда я не сбавила темп; ступни болели, сердце колотилось как бешеное.

Несчастный город лежал в руинах. Люди группами стояли посреди улиц, сидели вокруг печек, извлеченных из домов или наскоро сооруженных из кирпича и металла. В желтовато-серой пелене дыма трудно было разглядеть что-то дальше четверти квартала. А пожары все еще свирепствовали. «Надо разыскать Шин! Надо разыскать Данте Ларосу!» Но только как это было сделать в таком хаосе? Мне нужно было найти какое-то укромное местечко, чтобы сесть там, все обдумать и спланировать дальнейшие действия.

Взрывы динамита сотрясали воздух, им вторил треск обрушавшихся стен. Увидев очередь за едой, я сразу же встала в ее конец, будучи теперь уже слишком голодной, чтобы опасаться встречи с кем-либо из знакомых. Да и вряд ли бы меня кто-то узнал – грязная, покрытая пылью и сажей, я была неотличима от остальных. Неузнаваема! Простояв два часа, подкрепившись горячим кофе и утолив жажду водой, которую разносил по очереди хмурый мужчина, я все-таки получила заветную коробку и поспешила уединиться, чтобы съесть то, что в ней лежало. Выбрав место за кучей обломков, я присела на кирпич около упавшей дымовой трубы. День выдался не по сезону жарким. Хотя, возможно, это был жар неуемного пламени. Сажа, пепел и грязь свербели в носу, шерстяное пальто показалось мне теперь слишком теплым, но я не стала его снимать. Пальто обеспечивало защиту от горячих углей и раздуваемых ветром искр. Рядом со мной, на бордюре разбитого тротуара, сидел мужчина и… читал газету, как будто это было совершенно нормально посреди разрухи и хаоса. Я разглядела заголовок: «Землетрясение и пожары: Сан-Франциско в руинах».

Мне едва ли требовалась газета, чтобы в этом удостовериться. Но мне стало интересно, где этот мужчина раздобыл газету и где я могла найти ее для себя. Я изголодалась по новостям, по тому, что могло бы мне подсказать, как дальше действовать. Мужчина снова сложил газету и встал. Но заметил, что я за ним наблюдала. И не успела я отвести взгляд, как он подошел и протянул мне газету:

– Я закончил читать.

Я с радостью ее взяла. Оказалось, что газета была выпущена совместными усилиями «Экземайнера», «Колла» и «Хроникл».

Но «Вестник» в ее выпуске не участвовал. Почему? Что с ним случилось? Где был Данте?

Не осталось надежды на спасение зданий.

Весь город в огне.

Не менее 500 человек погибли.

Кто погиб? Кого из этих пятисот несчастных я знала?

Я так озадачилась своими вопросами, что заметила остановившегося передо мной человека лишь тогда, когда его тень упала на газетную страницу. Он был такой же грязный и запачканный сажей, как и я. В крысино-сером свитере и штанах с обвисшими коленками.

– Здравствуйте, – вежливо сказала я.

– Я у тебя ее заберу, – вместо ответного приветствия заявил он.

– Но я ее еще читаю…

– Не газету, а ее, – указал мужчина на коробку с едой, которую мне выдали в очереди за хлебом.

Поначалу я растерялась.

– Очередь вон там. Эти коробки раздают бесплатно. Вам нужно лишь немного подождать.

– Зачем мне ждать, если я могу взять твою? Давай ее сюда, – щелкнул пальцами мужчина.

Я не знала, как объяснить ему толковее. И все же попробовала:

– Нет-нет, правда! Вам не нужно ее красть. Эти коробки раздают всем подряд…

Нож в руке грабителя сверкнул прежде, чем я моргнула.

– Отдай ее мне!

Мне следовало отдать ему коробку. Я могла постоять в очереди еще раз. Потратила бы, конечно, время. Ну, а что еще мне оставалось делать? А если бы раздающий меня узнал, я бы все ему объяснила. «Просто отдай ее этому человеку», – посоветовал мне голос разума.

Но я была слишком уставшей, раздраженной и голодной. Меня чуть не погребла под собой моя же кровать. Я сбежала из приюта и от пожара. И внезапно во мне забурлила злость. Свирепая, яростная, неукротимая злость из-за того, что кто-то снова пытался меня использовать.

И не раздумывая и даже не сознавая, что я делаю, я ударила грабителя ногой по колену. Удивленно вскрикнув, он наклонился. А я, изловчившись, заехала ему ногой еще раз – в промежность. Взвыв, грабитель скрючился от боли. Нож выпал из его руки на землю. И я отбросила его в сторону, к близлежащей куче булыжника.

– Иди и постой в очереди, как все! – рявкнула я и, подхватив газету и коробку, пошла прочь.

Наверное, я обошлась с этим человеком ужасно из-за коробки с сухим пайком и нескольких ломтиков хлеба. Мне было не по себе. Но еще больше меня напугала собственная реакция – безудержная ярость, завладевшая мной. А еще, пожалуй, я повела себе глупо. Ведь грабитель мог, в свою очередь, напасть на меня….

Я запихала в рот горсть сухих хлопьев. К черту условности, когда мир перевернулся!

Прищурившись, я попыталась разглядеть хоть что-нибудь за призрачными мачтами телефонных столбов или расплывчатыми, угрожающе нависавшими тенями обрушавшихся зданий. Но так ничего и не увидела.

Понять, где еще горело, было невозможно. «Уцелел ли Ноб-Хилл? Неужели мои родственнички даже в такой час сидят в своем саду среди дядиных ангелов, пьют шампанское и наблюдают за тем, как город пожирает огонь? Заменили ли они на мои деньги позолоченное зеркало? И не разбилось ли оно на мелкие кусочки?» Безответные вопросы вереницей пронеслись у меня в голове. Не зная, пощадило ли землетрясение Салливанов и их особняк, остались ли в живых знакомые мне люди, и как мне быть, если они погибли, я на миг пришла в замешательство. «Думай!»

Все люди вокруг меня были чем-то заняты; женщины разговаривали, куда-то бегали, суетились; мужчины неутомимо разгребали завалы. А те, что просто шли куда-то, выглядели смущенными и растерянными – будто не знали, что им делать. Дым, взрывы, разрушения – все это было ненормально, но трагедия еще не подошла к концу, и заглядывать в будущее не имело смысла. Потому что никто не знал, каким оно будет. Мы все пребывали в подвешенном состоянии – были возбужденными, раздраженными и изможденными. В любом нашем взгляде, слове или жесте сквозили неуверенность и страх.

Я шла, как шли другие люди – не выбирая ни пути, ни направления. Лишь бы подальше от агрессивной огненной стихии. Ночью я так и не заснула – все глядела в бронзово-черное небо, ограниченное серо-зеленой каймой. В какой-то момент тучи над моей головой разомкнулись и я увидела звезды, мерцавшие оранжевым блеском на зеленовато-черном фоне. Это было так красиво и ужасно одновременно, что у меня на миг перехватило дыхание. Странно, но у разрушения оказалось свое великолепие. Оно задело что-то во мне – что-то скрытое, долго спящее, бездействовавшее. Но я была настолько изнурена, что все во мне взывало: не обращай на это внимания, отдохни! У меня даже не получилось вспомнить, когда я в последний раз это делала. Да и делала ли… Казалось, только в другом времени или вообще во сне, пробудить меня от которого на рассвете должны были колокола Блессингтона…

Трое суток прошли в ночной полудреме и пробуждении с солнцем, едва видимым в дымной пелене, которая из розоватой становилась устрашающе пурпурно-красной, а потом бледнела до сероватой желтизны. Изредка пробивавшееся сквозь нее солнце вырисовывалось ярко-красным диском.

Чайнатаун горел. Норт-Бич. Воздух сотрясали взрывы. Когда в дыму появлялись бреши, а в них показывались здания, их окна, подсвеченные изнутри пламенем, корчились под стать злобным и хитрым «мордашкам» светильников Джека, пока их не сжирал неумолимый огонь. Я сидела с остальными на склоне Телеграф-Хилл, среди лачуг и домишек, построенных друг над другом. Местные жители держали наготове бочонки с вином, чтобы вылить их при надобности на свои крыши и загасить опасные угли. И смачивали в вине коврики, чтобы защитить ими стены. Беженцы сооружали себе укрытия из одеял и навесы из дорожных сундуков, чемоданов и всего, что попадалось под руку. То и дело поднимавшийся ветер развеивал перья, обрывки бумаги, мусор, пепел, тлеющие угли и горящие головешки, которые люди затаптывали ногами, если они падали наземь. И время от времени раздавался этот неистовый засасывающий вой, с которым обычно носится буря. Воздух был раскаленным, спертым и тяжелым, но не неподвижным. Порывы ветра иногда достигали такой силы, что валили людей с ног. Мои легкие горели, глаза щипало до слез.

Языкам пламени требовались часы, чтобы выжечь. Вот уже совсем ничего не стало видно, кроме перекатывавшихся туч и красного зева наступавшего огня. Жар от углей усилился. «Как будто сидишь на Везувии, – подумалось мне. – Жар, ветер и ядовитый дым…»

Мы уже взирали на разрушение так, словно это было некое развлечение. Кто-то даже запел арию – печальную, полную скорби, и люди затихли, вслушиваясь. Сказали бы мне в тот момент, что я наблюдала конец света, я бы поверила.

А потом вдруг пошел дождь.

Очередное утро явило нам такую картину разрушений, что ее трудно было не только принять, но и осознать. Внизу простиралась опустошенная земля, почерневшие улицы, на которых сажа и пепел превратились в топкую грязь. Везде господствовали серость и холод, кроме тех мест, где все еще тлевшие угли отбрасывали на руины зловещие блики. И везде пахло дымом, дождем и сточными водами. Терпкая тлетворная смесь.

Но, по крайней мере, все закончилось. Пожары прекратились. Я промокла насквозь и дрожала всем телом, пока добиралась до ближайшей благотворительной столовой, организованной посередине улицы. Там я получила горячий кофе и кашу. А женщина-раздатчица посмотрела на меня с таким сочувствием, что мне захотелось плакать.

– Вы одна, голубушка? – Я кивнула. –  Вам есть, где остановиться?

– Пока негде, – помотала я головой.

– Сейчас уже повсюду открыли лагери для оказания помощи пострадавшим. Вам дадут там одежду и все необходимое. Перебинтуют ступни. Вы поищете, ладно?

Я пообещала и отошла с кашей к наспех сколоченному столу, за которым люди ели стоя и быстро, чтобы освободить места другим. Я старалась не поднимать головы. Все закончилось. Да! А это значило, что в скором времени на смену хаоса должен был прийти порядок, а с ним и проверка имен и личностей представителями власти. «Жизнь в городе продолжится, люди начнут возвращаться туда, где жили. А где будет мое место в этой новой жизни?» – задалась я вопросом.

Мне не следовало спешить со своими планами. У меня были лишь запятнанное кровью шерстяное пальто, ночная сорочка, пуговица и ботинки со стоптанными подошвами. Мне следовало поступить так, как посоветовала женщина в благотворительной столовой. Разыскать лагерь. Обрести убежище, получить какую-то одежду, еду. Возможно, Блессингтон тоже сгорел дотла, и огонь уничтожил в нем все трупы или тела тех, которые оказались погребенными под обломками. Представив, как кричали эти несчастные, охваченные пламенем, я содрогнулась. «Но если Блессингтон сгорел, меня тоже могут счесть погибшей и никто не станет меня искать. Мне надо сменить имя, покинуть этот город, стать кем-то еще и начать жизнь заново!» Это было здравое решение.

Но позволить Салливанам избегнуть наказания, очернить мое имя убийством и сумасшествием, тратить мои деньги и обманывать меня, как когда-то тетя обманула мою матушку, продав семейный дом и распустив слухи, понудившие отца ее бросить… Нет!!! Я не могла этого допустить. Я не могла этого допустить и жить с этим всю оставшуюся жизнь. Матушка верила в благородство и честность отца и перед смертью надеялась, что тетя раскаялась и поможет мне. Возможно, тетя Флоренс действительно раскаялась и пыталась мне помочь. Мне хотелось в это верить. Но я не собиралась страдать и нищенствовать всю жизнь, как мама. И уповала на торжество справедливости. Салливаны пытались меня уничтожить. Но я все еще была жива. Невзирая на ложные обвинения и Блессингтон, несмотря на землетрясение и пожары. И в этом я видела знак. Знак того, что мир желал мне помочь воздать своим обидчикам по справедливости.

И лучшим планом для этого был тот, что я придумала в Блессингтоне. Но где теперь были Лароса и Шин? От здания «Вестника» на Кирни-стрит остались обломки. Мой изначальный план заключался в том, чтобы найти первой Шин. Ведь именно она знала, что на самом деле случилось той ночью, и именно она могла обелить мое имя. Из газеты я узнала, что большинство китайцев находились в лагере для пострадавших в Хантерс-Пойнте. Шансы найти там Шин были такими же, как и в любом другом лагере. Но Хантерс-Пойнт находился слишком далеко; велосипеда у меня не было, канатная дорога не работала, да и слишком много военных кордонов пришлось бы преодолевать. И все же я должна была каким-то образом туда попасть.

Пока руины не остыли, жителям запретили возвращаться в город без специального пропуска. Даже за тем, чтобы осмотреть состояние дома. Улицы наводняли военные, полисмены и истощенные пожарники, спавшие прямо под моросившим дождем. Город стал чужим. Нигде не слышалось ни лязга фуникулера, ни криков разносчиков газет, ни призывов лоточников, ни гудков торопящихся автомобилей, ни медленного дребезжания карет и телег. Вместо них воздух оглашал треск обломков, булыжников и мусора, отбрасываемых в стороны или закидываемых в телеги. Из города исчезли даже птицы, за исключением ворон, прыгавших по развалинам рядом с крысами, да канареек, попугаев и какаду, которые вылетели из клеток, спасаясь от пожара, а теперь в замешательстве порхали вокруг телефонных столбов или сидели, нахохлившись, на болтавшихся проводах.

Все салуны были закрыты. Продажу ликеров запретили. Повсюду развесили плакаты с заявлениями мэра Шмитца, обещавшего не допустить голод и просившего горожан исполнять все нововведенные правила и требования. В домах воспрещалось топить печи и разжигать камины. Запасы воды оскудели, поэтому ее настоятельно рекомендовалось кипятить и использовать исключительно для приготовления пищи и питья. Мародерам пригрозили расстрелом на месте; та же участь ждала всякого, кого застигнут входящим в покинутое здание.

Город стал таким же опасным, как приют. Люди бродили по развалинам, выискивая ценные вещи. Я спала, зажимая золотую пуговицу в руке. Как бы много ни было в городе солдат, они не могли находиться повсюду, и ночью ничто не мешало обитателям Пиратского берега заниматься своим обычным промыслом. Никто не мог иметь гарантии того, что ему удастся избежать нападения. Я нашла среди обломков скрученную железку, в которую превратился кинжал, и носила ее в кармане пальто, как оружие для защиты. Следующее, что мне нужно было сделать, – это обзавестись разной одеждой. Многие жители Сан-Франциско покинули дома в чем были, в чем их застигло землетрясение. И когда в лагере для пострадавших начали раздавать одежду и обувь, я была не единственной в очереди. Когда подошел мой черед, женщина-раздатчица оглядела меня и вытащила из быстро уменьшавшейся кучи вещей юбку:

– Вы такая высокая. Эта будет вам коротковата, но…

– А можно еще эти? – спросила я, указав на мужские брюки.

Женщина не стала возражать. Выбора великого не было, а мужской одежды было больше, чем женской. Она дала мне брюки, юбку, пару сапог и толстые носки. И еще женскую комбинацию. Я была этому несказанно рада, тем более что все вещи идеально подходили для маскировки и оказались гораздо удобнее, чем те, что я носила прежде.

Я выбросила почти развалившиеся ботинки со стоптанными подошвами. И переложила пуговицу от дядиного жилета – мой талисман – в карман брюк. Пальто я оставила, а ночную сорочку и нижнее белье отдала мужчине, стоявшему у костра, разведенного в треснутой почерневшей мусорной урне, и попросила их сжечь. Я обратилась именно к этому человеку, потому что интуитивно поняла: он не станет спрашивать, почему я избавляюсь от такой дорогой, хорошей одежды. И он действительно не спросил. А я поспешила отойти подальше до того, как он мог уловить вонь от моих сжигаемых вещей.

В мужской одежде я чувствовала себя безопаснее, хотя никто не принимал меня за мужчину, даже с первого взгляда. Наверное, моя походка и лицо были слишком женственными. А мне хотелось походить на мужчину. Потому что тогда я смогла бы вступить в отряд по расчистке улиц и получить пропуск. Без пропуска передвигаться по городу было невозможно.

Днем я разведала места дислокации солдат. Когда на город опустились сумерки с их дымчато-зеленоватым светом, продолжила свой путь. Прятаться за развалинами было легко, отсутствие уличного освещения только играло мне на руку. Ночью мне удалось пройти еще дальше; избегая солдат и полисменов, я старалась идти уверенным шагом, хотя чувствовала себя совсем неуверенно – ведь я сознавала, сколько злоумышленников могло скрываться в тенях, и как женщина была уязвима. А еще в темноте меня легче было принять за мужчину. Я держала руку на скрученной железке, но большинство людей лишь скользили по мне взглядом безо всякого интереса; в мерцании костров в урнах и самодельных уличных печек для готовки пищи их лица казались призрачными, и я почти воспринимала их таковыми.

Я привыкла к удушливому, дымному, тошнотворному запаху города – запаху, который раньше ему присущ не был. Привыкла к телам, выложенным на опознание во временных моргах, устроенных в пустых помещениях. В некоторых местах звуки лопат, копавших могилы, слышались постоянно, и их невозможно было отличить от звуков орудий, которыми спасатели и их добровольные помощники раскапывали завалы, зачастую с человеческими останками.

Завернув за угол, я увидела застывшую в ожидании лошадь, а рядом – мужчину, стоявшего на коленях возле тела женщины, лежавшего на улице. «Еще один мусорщик!» Слишком обычными теперь стали подобные сцены, чтобы выражать негодование. Но лошадь… Н ней можно было гораздо быстрее добраться до лагеря в Хантерс-Пойнте и, при удаче, до Шин. «Лошадь!»

Прежняя Мэй никогда бы не сподвиглась на такое. Но я уже не была прежней Мэй, и меня больше не заботило ничего. Кроме того, в чем я испытывала потребность. В тот момент у меня была потребность в лошади. Женщина на земле лежала мертвая, ей ничем нельзя было помочь. Может быть, несчастную прикончил этот мужчина, что сноровисто обыскивал ее карманы, снимал кольца с пальцев и стягивал с запястий браслеты. Когда он потянулся к броши на ее шляпе, я вытащила из кармана железный прут: «Только бы он не заметил, что именно у меня в руке!» Прокашлявшись, я понизила голос и как можно тверже произнесла:

– Мародерство противозаконно. Может, вы ее еще и убили?

Мужчина, вздрогнув, резко развернулся ко мне лицом:

– Ты кто?

От волнения во рту у меня пересохло, зато голос прозвучал грубее:

– Отойдите от нее. И убирайтесь прочь. Лошадь я забираю, но звать патрульных не буду. – Мужчина вскочил на ноги. –  Они пристрелят вас без вопросов. И тогда вам эти кольца будут не нужны, – я помахала перед мародером железкой в надежде, что он не уличит меня в блефе. Потому что звать солдат или полицию я не стала бы даже для того, чтобы спасти свою жизнь. Меня не должны были найти. –  Я скажу им, что это вы ее убили. Убирайтесь, пока не поздно!

И мародер убежал. Кольца и браслеты явно стоили дороже его лошади. Я подошла к женщине. Она действительно была мертва. Но на нее мог наткнуться кто-нибудь еще, а мне совсем не хотелось иметь дело с представителями власти.

Лошадь была истощенной от голода и слишком слабой, чтобы брыкаться или пытаться меня сбросить. И слава Богу! Потому что мой опыт общения с этими животными ограничивался соседской ломовой кобылой, с которой я играла в детстве. Экспроприированная лошадь оказалась еще и послушной. Ей хватило легкого толчка, чтобы она потащилась вниз по улице. Лошадь брела медленно, но обещала довезти меня до китайского лагеря до утра, и мои больные ступни были очень признательны за передышку. Но не проехала я на ее спине и четверти часа, как кто-то выкрикнул:

– Стой!

Проблема с верховой ездой заключалась в том, что наездник не мог схорониться в тени или зарыться в землю как крыса.

Из дверного проема вышел ополченец:

– Эй, вы! Где вы взяли лошадь?

– Это моя кобыла, – ответила я.

– Она нужна нам для расчистки территории, – заявил мне ополченец. – Я реквизирую ее у вас от имени армии Соединенных Штатов.

От отчаяния я вмиг поглупела. Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашлась что сказать. Я подумала пришпорить кобылу, чтобы она побежала. Но уверенности в то, что она побежит, у меня не было. А солдат поднял ружье и положил палец на спусковой крючок – словно допускал, что я могла сбежать. Поэтому я все-таки спешилась и отдала ему поводья.

– Подождите минутку. – Отступив назад, солдат что-то схватил и бросил мне. Я неуклюже поймала какой-то предмет. Им оказалась жестяная банка, но в темноте я не могла разглядеть ее содержимое.

– А теперь возвращайтесь туда, откуда явились, – приказал солдат. – А то я арестую вас за отсутствие пропуска.

Сунув банку в карман, я пошла. Отыскав кучу кирпичей, к которой можно было прислониться, я решила прикорнуть. Мой план добраться до лагеря оказался неосуществим – ни этой ночью, ни в ближайшем будущем. Это было слишком трудно. «Придется с этим подождать», – подумала я. От разочарования мне захотелось плакать. Но что толку было лить крокодиловы слезы?

А, проснувшись, я обнаружила, что солдат дал мне банку табака, который теперь ценился на вес золота.

Я обменяла немного табака у какого-то итальянца на две банки персиков, буханку хлеба, бутылку вина и колбасу. Вино я отдала врачу, который снял швы и перебинтовал мои ступни. Персики сменяла у одной женщины на кофе и одеяло. Половину буханки и колбасы я съела, а за вторую половину выручила пару банок томатов, которые тоже обменяла. Простая правда жизни: кому-то всегда хочется то, что есть у тебя. И так я выживала, пока в городе не сняли ограничения, – пять долгих дней.

Глава двадцать третья

Ограничения все-таки сняли, потому что Сан-Франциско наводнили люди. Не те, кто здесь жил или имел свое дело. А туристы из непострадавших районов города, Окленда и других краев. Разруха влекла их, как разлагающийся труп мух. Они сновали повсюду; нанимали гидов, чтобы те прожужжали им уши подробностями – чем страшнее, тем лучше. Они покупали на память осколки и головешки. В таком цирке слухи множились как грибы после дождя, и иногда их порождал один случайный вопрос или предположение. Так что услышав о том, что в Ноб-Хилле организовали лагерь для пострадавших, я засомневалась – правда ли это? Я продолжала пребывать в неведении о судьбе родственников. Но если они уцелели, а в Ноб-Хилле открыли лагерь, они должны были находиться именно там. Дом Салливанов был «витриной» их благополучия. Они никогда бы его не бросили. Даже в руинах.

И чтобы узнать правду, я отправилась на поиски газеты. Они до сих пор раздавались бесплатно. Увидев – впервые после катастрофы – свежий экземпляр «Вестника», я возликовала. Я не знала, была ли в этом номере колонка светской жизни, но очень надеялась, что увижу ее. Пробежав глазами рекламу не пострадавших от пожаров магазинов на Филлморе и объявления тех, кто временно переехал в новые помещения, я увидела заветную колонку. И вместе с радостью испытала страх: «А вдруг ее автором окажется не Лароса?»

Богатые такие же, как мы!

Недавняя катастрофа уравняла представителей всех классов и сословий. Богатые стали бедными и бродят по лагерю в Ноб-Хилле в грязных сапогах и вонючей одежде под стать нищим на городских улицах. И большинство из них одеты по моде самого популярного на сегодняшний день дизайнера – «Красного Креста».

Миссис Джеймс Шелдон носит широкие рабочие штаны и фланелевую рубашку, а мисс Бесси Осмосс топает по грязи на банкет в бесплатной столовой ради деликатесного супа из консервов. А ее путь украшают носки и прочие предметы гардероба, которые считается неприличным упоминать в светском обществе, развешанные после стирки сохнуть на веревках, натянутых от одного палаточного шеста до другого. После ужина сливки Сан-Франциско теперь не посещают танцы, а сидят вокруг костров под стать своим досточтимым прадедам, что добывали в земле состояния и строили на них дома, от которых теперь остались только груды обломков. Земля дала, земля забрала…

Пока одни надрываются в поте лица, расчищая город, другие занимаются любовью. Городские власти удивляются возросшему количеству заявок на получение брачных свидетельств, и невозможно завернуть за угол и не наткнуться на очередное объявление о помолвке. Несчастье и разруха – лучшие афродизиаки! Некоторым так не терпится связать себя узами, что они не желают дожидаться открытия церквей (потому что опасаются, что на их восстановление уйдет больше девяти месяцев).

Автором, безусловно, был Альфонс Бандерснитч. Хотя я поняла бы это и без подписи. Я узнала стиль Данте Ларосы, его сарказм. Он был жив! И только теперь, убедившись в этом, я осознала, как боялась обратного. Я вспомнила, как он сидел рядом со мной в первый раз в «Коппас», курил сигарету, а его темные глаза, казалось, просвечивали меня насквозь, как рентген: «Вы не трусиха, мисс Кимбл». Я вспомнила нашу встречу и разговор на балу у Андерсонов: «Я нахожу вас загадочной… В вашей истории мне многое остается непонятным, если только…» Лароса не закончил эту фразу. Я так и не узнала, что он имел в виду. А теперь мне подумалось: «Неужели он подозревал, что в игре Салливанов я – не участница, а жертва?»

«Возможно, тебе просто хочется так думать. Будь умной», – напомнил мне голос разума. Я ведь так наверняка и не знала – друг ли мне Данте Лароса?

И сначала я должна была посетить лагерь в Ноб-Хилле.

Идти туда мне было опасно. Я это понимала. Голди узнала бы меня в любом наряде. Но Шин была с Салливанами, когда я видела ее в последний раз. Может, она все еще оставалась с ними? Так что наведаться в лагерь мне следовало.

По правде говоря, Шин была не только поводом, но и оправданием для моего похода в лагерь. Мне очень хотелось посмотреть на людей, которые меня уничтожили. Мне хотелось насладиться их страданиями. Да, мне нужна была Шин. Но каковы были шансы на то, что она все еще у них работала? После такого?

«Да! Сначала, визит в Ноб-Хилл, а потом… Данте Лароса, независимо от того, найду ли я Шин или нет». Наконец-то мои планы пришли в движение. Возбуждение, предвкушение и страх ускоряли мои шаги, пока я шла в свой старый район. Ветер дул мне в лицо, туман застил видимость; сквозь его пелену то тут, то там проступали опаленные деревья и заросли кустарников, каким-то чудом избежавшие огня. Но уже заметны были признаки возвращения к жизни – бесплатные столовые, пункты оказания помощи пострадавшим, примитивные хибары, наспех строившиеся повсюду, где было место. На многих деревянных вывесках огонь выел отдельные буквы: «Горчий кофе», «Чай и сэнвичи», «Кондиерская». Но никого это не волновало. А на одной вывеске я прочитала «Кафе Брауна: выпейте чашку кофе и отдохните. У нас одна беда на всех». Отряды рабочих трудились не покладая рук. Солдаты выкрикивали приказы, а изнуренные и с виду голодные лошади тащили телеги, доверху груженные строительными материалами, вещами и продуктами.

Самый прямой путь в Ноб-Хилл лежал через Чайнатаун. До сих пор ходить туда строго воспрещалось. И то, что я там увидела, привело меня в глубочайшее изумление. Район выглядел так, словно туда и не заглядывали рабочие отряды. Улицы были настолько завалены обломками, что мне пришлось сильно петлять, обходя их. В рытвинах и ямах стояла вода, загрязненная илом и пеплом. А еще запах – не типичная для Чайнатауна ароматная смесь благовоний, сандалового дерева и рыбы. Нет! Мне в ноздри снова ударил запах смерти и тлена: под завалами все еще находились тела.

И китайцев было на удивление мало. То ли им еще не разрешили возвратиться в город, то ли они сами решили не возвращаться. Но люди, попадавшиеся мне на пути, выглядели чужаками в этом районе. Женщины в юбках и блузках (некоторые даже в своих лучших воскресных нарядах), в шляпах и накидках. Мужчины в костюмах. Меня окружали белые мужчины и женщины, на вид под стать тем, кого я встречала на светских раутах. Мне было небезопасно находиться в таком обществе. И что это общество делало в Чайнатауне? Сначала я подумала, что они искали тела погибших. Но потом сообразила: они мародерствовали! Эти люди с лопатами и граблями в руках атаковали завалы. И они были слишком сосредоточены на откапывании ценностей, слишком заняты, чтобы обращать на меня внимание. Во всех кварталах я наблюдала одинаковую картину: все яростно орудовали лопатами под охраной вооруженных телохранителей, и то тут, то там раздавались одни и те же крики: «Давай здесь попробуем! Тут еще никто не рыл!»

Несколько китайцев, блуждавших по улицам, выглядели потрясенными и беспомощными. Некоторые, оцепенев, наблюдали за тем, как разграбляли их дома и лавки. Белые люди уносили мешки и корзины с расплавленной бронзой и фарфором, и их никто не останавливал. Хотя еще несколько дней назад таких мародеров пристреливали. Мой взгляд упал на молодую женщину в юбке, заляпанной сажей и золой. Со скребком в правой руке она энергично отбрасывала в сторону обломки и осколки левой рукой.

– Глянь, Эльзи, глянь! – подняла кладоискательница обожженную тарелку.

Эльзи, стоявшая над ней, на самой вершине «кургана», взвизгнула от восхищения:

– О, повезло тебе!

– Я смогу получить за это три доллара, как ты думаешь?

– Думаю, сможешь. Именно обожженные вещи сейчас в цене.

Позади меня кто-то крикнул:

– Смотрите! Зловонные катакомбы Порока!

Обернувшись на полные ужаса охи и вздохи, я увидела группу людей, петлявших между руинами. Экскурсию проводил молодой человек с запачканным лицом; он драматично жестикулировал и говорил достаточно громко, чтобы заглушить лопаты и скребки мародеров:

– Туннели проходили здесь. Вы можете их увидеть, если подойдете ближе. Осторожней, мисс! Не подходите слишком близко! Я не могу вам гарантировать безопасность. Неизвестно, что там внутри еще осталось. Но раньше тут был потайной вход в Адскую бездну. Подземный город разветвлялся на множество кварталов. Мы до сих пор не знаем их площадь и глубину залегания. Некоторые считают, что город уходил пол землю аж на три этажа. А сейчас, если вы пойдете за мной, я покажу вам печально известный опиумный притон Чайнатауна.

Голос гида заглох – он увел группу по заваленному обломками и мусором проходу, прежде, наверное, бывшему улицей. Теперь понять, что там было раньше, не представлялось возможным.

Я поспешила дальше. Мне трудно было не думать о своем последнем визите в Чайнатаун – об игорном доме, опиумном притоне. И я не раз, вглядываясь в руины, пыталась определить: где же было это место? Далеко ли я ушла от ресторана «Коппас»? Похоже, от него меня отделяла половина Чайнатауна. Там еще был магазинчик на углу, с шелковыми тканями и вышитыми тапочками на витрине, а по соседству с ним в лавке висели большие белые гирлянды из неизвестных мне овощей, а в корзинах лежали длинные стручки фасоли и какие-то пряные коренья.

Ничего от этого, скорее всего, не осталось. Ничего от прежнего Чайнатауна. И это ввергло меня в меланхолию. «Интересно, что будет делать Голди за отсутствием своего снабженца опиумом?» – подумала я. Но имело ли это теперь значение? Что изменилось за то время, что я провела в Блессингтоне? Секреты лишь тогда важны, когда способны отравить человеку жизнь.

«Господи, пожалуйста, не лишай их значимости!»

Я дошла до Ноб-Хилла. Он изменился до неузнаваемости. Единственными все еще стоявшими зданиями были особняк Джеймса Флуда и отель «Фермонт». Песчаник Флуда выгорел, остался лишь каркас с пустыми глазницами под окна. Отель, который еще не был закончен, когда меня отправили в Блессингтон, угрожающе высился неподалеку: колонны без облицовки, окна без стекол. Единственными явными следами пожара были черные опалины на фасаде, зафиксировавшие путь пламени. Огонь превратил мрамор в известняк и переплавил сталь и чугун в причудливые формы. Ручейки жидкого стекла и свинца подъемных противовесов стекали по подоконнику и собирались в озерцах в дырах. Гранитные блоки превратились в бесформенные валуны с крошившимися наружными краями. Единственным ярким пятном в черно-бело-серой дымке был зеленый попугай, угнездившийся на том, что осталось от каменных ворот, и неустанно верещавший хриплым, нервным голосом. Все, что сохранилось, было опалено, покороблено, треснуто. И повсюду среди руин торчали округлые пики армейских палаток, ничем не отличавшихся от палаток любого другого лагеря для пострадавших в городе. Женщины и дети толпились около походных кухонь. Строй деревянных уборных, даже отдаленно не походивших на купальни с фаянсовыми раковинами и стульчаками под мрамор, тянулся на открытом пустыре, уничижительно изобличая всех, кому приспичило их посетить. А на бельевых веревках, натянутых между уборными, сиротливо болталось то, что «считалось неприличным упоминать в светском обществе». В центре лагеря кто-то установил флагшток, и над всей этой сценой с удовлетворением реял американский флаг. «Земля дала, земля забрала». Я подавила усмешку.

Постояв и понаблюдав на окраине, я осторожно пошла дальше. Держа руки в карманах и стараясь не привлекать к себе внимание. Но вроде бы никто не бросал на меня повторный взгляд. Когда мне казалось, что я увидела кого-то знакомого, я быстро уходила в другую сторону, а перед чьей-то спиной замедляла шаг. Никого похожего на дядю или кузину я не приметила. Лагерь оказался больше, чем я себе представляла. И более людным. Похоже, единственным способом разыскать родственников был обход всей его территории. Но я была не настолько глупа. Если Шин и находилась в лагере, то задача найти ее усложнилась.

Пронзительный гудок автомобиля за моей спиной заставил меня вздрогнуть и отскочить в сторону. Машина судорожно затряслась на колдобинах изуродованной мостовой. Она явно пожаловала в лагерь по важному делу. Все автомобили в городе были арендованы или реквизированы властями и ополчением. И в этом тоже сидели солдаты. А еще – человек, которого я сразу же узнала. Я видела его всего раз, в отеле «Пэлэс», но о нем так часто упоминали, и этот образ так часто всплывал в моей памяти, что забыть я его не могла. Эйб Руф!

Автомобиль остановился на краю дороги. Эйб Руф вышел, пересек улицу и поприветствовал мужчину, вынырнувшего из прохода между палатками.

Дядя!

Эти волосы, отливавшие на солнце красным золотом… Только теперь они были растрепаны, а не уложены маслом. И этот обтрепанный френч… Вид у дяди Джонни был такой необычный, что мне потребовалось несколько секунд, чтобы убедить себя: да, это действительно он! Я поспешила спрятаться за обезглавленным львом, охранявшим разбитую лестницу. Но уже через миг выглянула из-за укрытия и стала наблюдать.

Дядя жестом подозвал кого-то позади себя, и… с наглым бесстыдством, на глазах у всех, к ним присоединилась миссис Деннехи в однотонной юбке и блузке, с алмазами на шее и тем самым алмазом на пальце, отбрасывавшим блики на боковину стоявшей рядом палатки. Она взяла дядю под руку – так же собственнически, как и в тот день, когда они прогуливались на Юнион-сквер, а моя тетя – полубезумная, отравленная опиумной настойкой – страдала в своей темной комнате. И теперь эти трое улыбались и смеялись – беззаботные, не изменившиеся из-за постигшей город беды, равнодушные. И во мне снова вскипели обида, негодование и злость. Они обдали меня таким жаром, что меня бросило в пот.

Они проговорили еще несколько минут, а потом Эйб Руф вернулся к машине, и солдаты увезли его прочь. Дядя с миссис Деннехи скрылись из виду. Сидя у безголового льва, я попыталась взять себя в руки.

Теперь я знала, что дядя жив. И его любовница тоже. А раз мой дядя уцелел, значит, у меня оставалась возможность обелить свое имя и вернуть свои деньги. А еще – наказать человека, который на самом деле был повинен в смерти тети. Я сжала золотую пуговицу в кармане. Она действительно приносила мне удачу. Но что с Голди?

Уйти восвояси я теперь не могла. Оставаясь в укрытии, я наблюдала за людьми, передвигавшимися по периметру лагеря. В приюте я привыкла ждать. Вот и теперь – я выжидала. Солнце село, загорелись керосиновые лампы и фонари; женщины обступили походные кухни. Когда темнота развеяла мои опасения оказаться замеченной, я поднялась по лестнице. Моя смелость была вознаграждена: глазам открылся полный обзор на одну кухню и столпившихся у плиты женщин. Всполох русых волос с золотистым отливом показался мне знакомым и вызвал массу эмоций, которых я не ожидала. Гнев? Да. Но еще и смущавшую, сбивавшую с толку боль. Почему я все еще чувствовала ее – после стольких мучительных месяцев? После всего, что кузина мне сделала? Думать о том, что я когда-то ей доверяла и хотела быть ей подругой…

На Голди были широкие штаны с блузкой. Подняв плескающееся ведро, она поставила его у полога палатки и кого-то кликнула. И в том, как она это сделала, в ее осанке, в ее повелительном тоне было нечто, из-за чего я сразу поняла, кого сейчас увижу. И не ошиблась. Вышедшая из палатки Шин взяла ведро и унесла его внутрь.

Шин! Слава Тебе, Господи!

Шин! Живая и продолжающая служить у Салливанов…

Я на это надеялась. Но теперь задумалась: а что бы это значило? Других слуг я не приметила. Ни Ау, ни Ника, ни Пити. Как могла Шин – после всего, что случилось, после помощи мне – оставаться у Салливанов? «Но раз так, захочет ли она помочь мне снова? И как мне с ней встретиться?»

От раздумий меня отвлекла тень, приблизившаяся к Голди. А когда свет фонаря облек ее в плоть, я обомлела: Эллис Фарж!

Я, конечно, его не забыла. Как и его роли в моем принудительном заточении в приюте для сумасшедших. Но я считала Эллиса всего лишь одной из пешек в игре Голди. И не ожидала увидеть вновь. Правда, еще больше, чем самого Эллиса, я оплакивала посуленную им возможность, обернувшуюся ложью, и свою наивность, заставившую меня поверить в то, что для женщины такое реально. «Интересно, что он сделал с моими эскизами? Наверное, сжег…» С какой же готовностью я поверила Эллису, когда он сказал, что у меня талант! Теперь при мысли об этом я ощутила унижение. Мне невыносимо было вспоминать его фальшивое восхищение, его лесть, перед которой я не устояла, тот вечер в ресторане… Господи! Тот вечер, когда я нарисовала на стене комнату и показала всем глубину своего дилетантства. Хорошо, что Эллис размазал мой рисунок… Надеюсь, Коппа его стер, если ресторан уцелел…

Да, я считала Эллиса пешкой в свите Голди. И не ожидала увидеть его в лагере, рядом с ней. Мне припомнилось, что кузина вроде бы говорила о привязанности между ними. Но насколько это было правдой? И что за привязанность их объединяла?

На моих глазах Эллис и Голди перекинулись парой слов, после чего Эллис опять куда-то ушел, и я выбросила его из головы. Меня занимало другое: как встретиться с Шин?

Ноб-Хилл походил на лагерь рудокопов из рассказа Марка Твена. Блестящие палатки, тихие разговоры, костры… Осторожно я направилась к уборным. Исходивший от них запах не шел ни в какое сравнение с вонью в приюте, и мне было проще там ждать – рано или поздно китаянка должна была воспользоваться одной из кабинок. Все, что мне было нужно, – это держаться чуть в стороне. Тени от временных построек были густыми, и я встала там, откуда уборные просматривались лучше всего. В лагере становилось все тише и тише. А мое беспокойство нарастало. Возвращаться в город так поздно было опасно. Мне необходимо было найти место для ночлега и уповать на то, что меня не схватят. Но разговор с Шин стоил этого.

С приходом ночи резко похолодало, я плотнее закуталась в пальто. Шин не появлялась. Наверное, пользовалась ведром. «Пожалуй, пора поискать в руинах место, годное для ночлега». Только я так подумала, как к уборным знакомой мне торопливой поступью устремилась тень. Я выждала немного и, убедившись, что не ошиблась, шагнула вперед. Шин, охнув, воззрилась на меня как на привидение. В ее глазах я увидела сначала замешательство, потом узнавание, а затем… страх.

– Нет, – прошептала китаянка. – Вы не должны здесь находиться.

– Мне надо с тобой поговорить.

Помотав головой, Шин повторила:

– Вы не должны здесь находиться.

– Только на пару слов…

– Вы должны уехать!

Тетины слова… Их эхо потрясло меня и обратило мое отчаяние в гнев.

– Не могу! Ты что, не понимаешь? Я устала от предостережений и требований. Я сильно рисковала, чтобы найти тебя, Шин. Я хочу узнать правду. И думаю, она тебе известна. Я заслужила ее узнать. Пожалуйста! Мне нужна твоя помощь.

Я явно удивила китаянку. Она украдкой огляделась по сторонам:

– Я не могу отлучаться надолго. Это вызовет у них подозрения. Мы можем увидеться завтра?

Я не смогла скрыть облегчения:

– Где скажешь. И когда пожелаешь.

– Утром. Я встану в очередь за помощью. А простоять в ней можно очень долго.

Я поняла: Салливаны не хватятся Шин, если будут знать, зачем она ушла.

– Где?

– В «Фермонте», – Шин положила руку на дверцу кабинки, мне показалась, что она блеснула в темноте. Но не успела я сделать и двух шагов, как китаянка предостерегла: – Вас не должны увидеть. Они не могут позволить вам умереть, но и в живых вас видеть не желают.

– Что? – нахмурилась я.

– Завтра утром, – сказала Шин. – Будьте осторожны, мисс Мэй.

Теперь мне предстояло найти место, где я могла прождать до утра. «Если мы встречаемся в «Фермонте», то почему не там?» В темноте отель нависал над лагерем зловещей тенью. Как только солдат повернулся ко мне спиной, я залезла в окно нижнего этажа и прошмыгнула в вестибюль «Фермонта». Там пахло штукатуркой, деревом и дымом; пламя и упавшие камни заметно состарили новую отделку. Спрятавшись подальше и ощущая странное успокоение, я заснула.

А когда наступило утро, дневной свет подчеркнул всю полноту разрушений. Балки и рейки попадали, штукатурка осыпалась со стен и потолков; поломанные подмостки строительных лесов болтались как попало. Коридор показался мне чересчур узким и замкнутым; я вспомнила, как меня чуть не погребла собственная кровать, и в панике выскочила в более широкий вестибюль. Мраморные колонны создавали иллюзию обширного пространства, и я даже представила себе, каким роскошным должен был стать вестибюль после восстановительного ремонта. Он не сильно пострадал от землетрясения, но темнота мешала сориентироваться. «Где же Шин хотела со мной встретиться?» – задумалась я и, поразмыслив, решила, что вестибюль – самое очевидное место.

Сев на незаконченную лестницу и стараясь не обращать внимания на урчание в животе, я стала разглядывать кирпичную стену. Довольно скоро я увидела знакомые волосы. Темные и блестящие. И вместо приветствия Шин снова сказала:

– Вы не должны здесь находиться.

– Мне нужно было тебя разыскать. Ты уже мне раз помогла…

– Вы не понимаете. Это невозможно.

– Ты же знаешь, что не я убила тетю. Ты знаешь, что они украли мои деньги. Ты пыталась меня предупредить, но я ничего не слушала. Но теперь мне нужна твоя помощь. Я хочу вернуть свои деньги. И очистить свое имя.

– Как?

– Мы пойдем в полицию. И ты расскажешь там все, что знаешь.

Шин рассмеялась:

– Вы думаете, в полиции меня послушают?

– А почему нет? Ты знаешь, что я была на кухне, когда тетя умерла. Ты – моя единственная свидетельница.

– Это все равно что вы признаете себя виновной.

Упорство Шин меня смутило:

– Не понимаю…

– Взгляните на меня, – резко, нетерпеливо махнула рукой Шин. – Посмотрите, кто я, мисс Мэй. Никто не поверит китаянке. Вы сами в очередной раз отдадите себя в руки вашего дяди. Вы этого хотите? Лучше быть мертвой.

Я вспомнила, что Голди говорила о лживых китайцах и о полиции, не доверяющей им. Я тогда не усомнилась в словах кузины, а теперь подивилась самой себе: как легко я приняла тот факт, что целый народ способен быть лживым. А Шин была права – с моей стороны было слишком наивно полагать, будто она может меня спасти. Я убедилась только в том, что Шин – моя союзница. Хотя прежде сомневалась, потому что она была китаянкой. А теперь я испытывала отчаяние, поняв – зря я надеялась, что Шин поможет мне обелить свое замаранное имя.

– Но ты же знаешь, что я не убивала тетю, – все-таки продолжала настаивать я и, вытащив из кармана пуговицу, показала ее китаянке. – Я нашла ее в руке Флоренс. Это пуговица от дядиного жилета.

Шин бросила на нее беглый взгляд:

– Да. Они боролись. Я слышала.

– Слышала? Тогда мы обязаны пойти в полицию…

– Полиция вам не поможет! Он знает полисменов! Как вы не поймете? – воскликнула Шин. – Мне не жить, если мы обратимся в полицию. А вас… Он не может позволить вам умереть, но он опять вас где-нибудь запрет. На этот раз – навсегда!

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь: «он не может позволить вам умереть»? Вчера вечером ты тоже это сказала.

– Приют сгорел вместе со всеми бумагами. Записей о том, кто там содержался, а кто нет, больше нет.

Но я все равно не поняла, какое отношение это имело ко мне. Почему было важно, что бумаг не сохранилось? Салливаны же знали, что я была в приюте.

– Ты говоришь загадками.

– Ваши деньги! В случае вашей смерти их придется вернуть.

– Кому?

– Тому, кто вам их дал, – пожала плечами Шин.

Я начала соображать:

– Ты хочешь сказать – если я умру, мое наследство должно вернуться в семью моего отца?

– Да.

Я попыталась осмыслить услышанное – я не знала, как это назвать.

– Сейчас никто не может сказать, мертвы вы или живы, так что… – запнулась на полуслове Шин.

Так что мир теней был тем самым местом, где мне следовало оставаться, если я хотела чувствовать себя в безопасности. Но я ведь желала не безопасности, а справедливости. Я хотела вернуть себе то, что по праву было моим. Я жаждала возмездия.

– Почему ты остаешься у Салливанов? – спросила я Шин. – Ты же знаешь, что они собой представляют. Тебе известно, что они сделали. Почему ты продолжаешь у них работать?

Китаянка молча отвернулась.

Я посмотрела на нее пристальным, изучающим взглядом – так, как смотрела на Косту и О’Рурк, так, как изучала миссис Донаган. Всем поступкам была причина. Все чего-то хотели.

– Это ведь не потому, что тебе настолько нравится эта работа, что ты не хочешь ее менять? Будь так, ты не стала бы рисковать, помогая мне. – Шин ничего не ответила. –  А где все остальные слуги? – поинтересовалась я. – Мистер Ау? Ник? Повариха?

Шин пожала плечами:

– Когда началось землетрясение, они все разбежались. И не вернулись.

– Но ты вернулась! – В этом был ключ к разгадке. – Ты не питаешь любви к Голди. Если ты оставалась в их доме ради ухода за тетей, так ее уже нет в живых. Возможностей у тебя много. Всем требуются служанки. Ты легко нашла бы работу в другом доме. Все остальные слуги сбежали. Ты единственная осталась. Почему?

Шин медленно обратила на меня взгляд; в нем промелькнули эмоции, считать которые я не смогла.

– Потому что ты вынуждена у них оставаться. – Едва озвучив свою догадку, я поняла, что не ошиблась. Каким-то образом дядя удерживал Шин в своем доме, как в заточении. Каким именно, я не знала. Да это и не имело значения. Если бы мне удалось его уничтожить, Шин обрела бы свободу. Китаянка уже раз была мне союзницей. Мне захотелось, чтобы она снова ею стала. И я сказала, просто и прямо:

– Помоги мне, и мы вместе уничтожим дядю. Ты будешь свободна. Разве ты этого не хочешь? – С коротким смешком Шин помотала головой. –  Но почему? Что ты мне не договариваешь?

Не знаю, что она услышала в моем голосе. Не знаю, почему она на меня так посмотрела.

Мрачно, серьезно, испытующе…

– По всем законам, я должна была умереть. Но я сбежала из приюта, уцелела во время землетрясения и не погибла в огне. Обещаю: я тебе помогу!

– Возможно, – медленно произнесла Шин. – Возможно, вы и сможете это сделать.

– Смогу. Ты просто скажи, что мне надо сделать.

Но того, что сказала Шин, я не ожидала. Как и дрожи, что пробежала по моему телу после ее слов:

– Мы должны встретиться с Чайной Джоем.

Глава двадцать четвертая

Чайна Джой… Это тревожащее лицо, ощущение опасности, страх, обративший меня в бегство… Я вспомнила, какой застала кузину, вернувшись из опиумного притона, – сонливой, вялой и одновременно раздраженной.

– Голди до сих пор ходит к нему?

Шин не удивилась тому, что я знала о пагубном пристрастии кузины.

– Ходила. Но сейчас корабли не приходят, и опиума нет. Она страдает.

Мне от этих слов больно не стало. Я решила использовать секрет Голди как оружие против нее. Но перспектива встречи с Чайной Джоем мне не нравилась. А мысль о том, что этот визит придется оплатить, нравилась мне еще меньше.

– Мы можем обойтись и без Чайны Джоя? Разве не так? Для чего он нам нужен? Какое ему дело до тебя?

– У него дело до всего в Сан-Франциско. И ему все обо всех известно. – Это мне совсем не понравилось. И снова губы Шин скривила легкая усмешка: – Мисс Салливан нужен опиум. Мистеру Салливану нужна недвижимость. К кому они идут?

– Ты хочешь сказать, что Чайне Джою известны также и секреты дяди?

– Мстер Салливан мечтает, чтобы Сайнтаун сгинул. А с ним и Чайна Джой. Все дело в этом. Слишком многое нельзя сделать без Чайны Джоя, мисс Мэй.

– Ладно, – вздохнула я. – Ты знаешь, где его найти?

– Да, – кивнула Шин. – Но мы не можем пойти туда сейчас. Я должна вернуться.

– Тогда пойдем завтра. Завтра ты сможешь?

– Да, – последовал ответ.

Но меня уже снедало нетерпение. Теперь, когда представилась возможность что-то сделать, мне расхотелось ждать. Ни одного дня. У меня и так было такое чувство, будто я ждала целую вечность.

– Не оставайтесь в Ноб-Хилле, – предупредила Шин. – Здесь для вас слишком опасно.

– Не останусь, – согласилась я, прекрасно понимая, что мне и в «Фермонте» было не по себе.

– Встретимся в Чайнатауне, – сказала Шин.

– Чайнатауна больше нет, – угрюмо буркнула я.

– Выжженные трамваи… вы их видели?

Да, видела. Целую вереницу на Пацифик-авеню; от вагонов не осталось ничего, кроме покореженного металла. Я кивнула.

– Ждите меня там завтра поутру. В одиннадцать, – предложила Шин и ушла, бросив на прощание: – Не дайте себя здесь схватить, мисс Мэй.

В предостережениях я уже не нуждалась. Улучив момент, я выскользнула из «Фермонта», и вскоре Ноб-Хилл остался далеко позади. Я была бы счастлива не возвращаться туда никогда.

Я решила после встречи с Чайной Джоем отыскать Данте. «Лучше иметь на руках уже всю информацию. И поведать Ларосе историю, перед которой он не сможет устоять». Порешив так, я провела бессонную ночь, размышляя о связи между Шин и поставщиком опиума для Голди. Предвкушая и вместе с тем страшась того, что я могла узнать.

На следующий день я провела на условленном месте, как мне показалось, несколько бесконечных часов, разглядывая изуродованные вагоны. Разбитая крыша одного из них (с чудом уцелевшим колокольчиком!) свисала на остатки колес и кусок окрашенной стенки. От некоторых остались только колеса да фрагменты днищ, сквозь дыры в которых проглядывали погнутые металлические рельсы. Прислонившись к кирпичной стене полностью выгоревшего внутри дома, я нервно теребила пуговицу в кармане, когда сквозь туман пробился яркий солнечный свет и следом раздалось долгожданное:

– Мисс!

Шин выглядела такой же напряженной и нервной, какой была я. Это не прибавило мне бодрости. По дороге мы с Шин говорили мало. А спустившись с холма в Чайнатаун, опять увидели охотников за трофеями, с ликующими возгласами извлекавших из еще теплых углей чайные чашечки и осколки нефрита. Солдаты праздно наблюдали за ними, опершись на винтовки. Мы миновали обугленный телефонный столб, на котором одиноко трепетал бумажный листок – призыв ко всем трудоспособным мужчинам и женщинам вступать в отряды добровольцев для расчистки улиц. Этот призыв показался мне немыслимой иронией. Ведь именно Чайнатаун поставлял городу дешевую рабочую силу и основную массу домашнего скота. А теперь белые орудовали здесь кирками и лопатами не для того, чтобы расчистить или помочь восстановить эту часть Сан-Фрнациско, а для того чтобы украсть из него все что можно. Мне стало стыдно. Я даже взглянуть в глаза Шин не могла.

Мы шли довольно путаным маршрутом – через зев в стене, вниз по проходу между другими разрушенными стенами, налево, направо, снова налево… «Уж не один ли это из тех тайных путей, что, по слухам, вели в подземелья Чайнатауна – «Логова порока и деградации»?» – подумалось даже мне. Увы, землетрясение изобличило ложность этих слухов, хотя гиды по-прежнему ссылались на них для заманивания туристов. Наконец Шин остановилась там, где улица частично провалилась под землю, образовав каверну. Натянутые над ней ковры превратили пещеру в укрытие. Шин осторожно шагнула вниз по коварному гравию. Я последовала за ней, поскальзываясь на перекатывавшихся под ботинками камушками. У ковра, хлопавшего на ветру перед импровизированным входом, сидел человек, которого я видела в притоне, – тот самый, с шарфом, что позвал тогда Джоя. Шин заговорила с ним по-китайски. Он лишь буркнул что-то в ответ. Шин жестом показала мне идти за ней и нырнула под ковер.

Внутри горела свеча, пахло грязью, камнем, дымом и сыростью. В углу валялись одеяла и одежда. А вдоль стен были сложены различные предметы – обугленные, потрескавшиеся, битые реликвии, извлеченные из руин. И я снова подумала о тех людях, что увозили из Чайнатауна корзины с оплавленными бронзовыми изделиями и почерневшим фарфором. А потом заметила на вещицах у стен ценники! «Сувениры на продажу…» Похоже, Чайна Джой решил составить конкуренцию всем прочим жителям Сан-Франциско, решившим нажиться на разрушении Чайнатауна.

Единственными предметами меблировки в тесном пространстве служили деревянный ящик, тележка да стул. И на этом стуле сидел с бесстрастным видом тот, к кому мы пришли. Чайна Джой выслушал Шин, снова обратившуюся к нему на китайском. Затем поднял руку, оборвав ее на полуслове, и глянул на меня. Колышущийся свет свечи еще больше заострил его скулы и углубил темные глаза. Китаец несколько секунд изучал меня так, что я задрожала.

– Кузина Златовласки? – Я только кивнула, утратив на время дар речи. –  Ах, да, – скривил в полуулыбке рот Чайна Джой. – Ты сбежала от меня прежде, чем я дал тебе то, в чем ты нуждалась. Бедная напуганная маленькая курочка. – От того, что Чайна Джой меня вспомнил, я занервничала еще сильнее. –  Чэн Шин говорит – тебе есть, что мне предложить. Она говорит, что мы можем друг другу помочь. Это так?

Я покосилась на Шин, та кивнула. Я понятия не имела, что могла бы предложить Чайне Джою, но тоже кивнула:

– Надеюсь, да.

– Скажи мне, что ты хочешь, маленькая курочка.

«Помни, кто ты!»

– Салливаны меня обокрали, я хочу вернуть свое.

– А-а, понимаю, – произнес Джой.

Но лишь когда он привстал и потянулся за ней, я увидела за его спиной книгу. Она была толстой и плотно набитой. Джой положил ее на колени и открыл. Страницы оказались с кармашками. В каждом кармашке лежали то ли бумаги, то ли фотографии, то ли письма. Я не разглядела толком, что именно. Пролистав книгу, Джой нашел, что искал. И жестом повелев мне взглянуть, снова опустился на стул.

Я посмотрела на Шин, без эмоций наблюдавшую за нами, и опустила глаза на книгу. Кармашек на открытой странице был надписан китайскими иероглифами. Мне они, естественно, ничего не сказали. А никто из присутствующих не потрудился их перевести. Кармашек был плотно набит бумагами. Я взглянула на Джоя, и он вытянул вперед руку, словно побуждая: «Вперед».

Потянув за уголок одного листка, я вытащила его из кармашка. Листок был размером с чек, может, чуть меньше. И на нем по-английски было написано: «Я, Голди Салливан, обязуюсь заплатить Чайне Джою двадцать долларов». Внизу стояли две подписи – кузины и, должно быть, самого Джоя. Расписка была датирована. И таких расписок было несколько десятков – все на разные суммы. Одни больше, другие меньше. Мне не потребовалось просматривать их все, чтобы понять: речь шла об очень крупной сумме денег.

– Это все за опиум?

– Секретов много, – тихо промолвил Джой. – Не только опиум, маленькая курочка. Игры. Она любит играть, твоя Златовласка.

В памяти всплыл рассказ кузины о помолвке. О Стивене Олриксе, возившем ее в Инглсайд и учившем играть. И его слова, сказанные мне на балу у Андерсонов: «Держитесь подальше от Чайны Джоя».

Зажатый между пальцами листок бумаги пах сандалом и табачным дымом. Он был тонким и хрустящим. В уголке виднелся штемпель, оттиснутый красными чернилами. И снова – китайские иероглифы.

Сделав глубокий вдох, я опустила его в карман. И, почувствовав приступ тошноты, поспешила закрыть книгу.

– А мой дядя?

Джой снова принялся листать книгу. На этот раз он положил ее передо мной. Бумаги в еще одном кармашке оказались не расписками, а накладными за дядиной подписью, а еще там был блокнот с разными суммами, именами и счетами.

– Я не понимаю… Что это?

– Доказательства взяток и подкупов.

«Коррупции», – сказал бы Данте Лароса.

– «Салливан Билдинг» написал много липовых накладных при постройке мэрии, – продолжил Чайна Джой. – Они подменивали материалы, оплаченные городом, на более дешевые, и подкупали проверяющих, чтобы те закрывали глаза. А куда пошли деньги, маленькая курочка, а? Зато теперь люди видят, что стены были не кирпичными, а наполнены внутри песком и мусором. Величественные колонны оказались полой скорлупой. И теперь люди задают вопросы. Они желают знать, кто в этом виноват.

Я видела, что изысканный фасад сполз с металлического каркаса, как расплавленный шоколад. Стены превратились в крошку. Годы строительства, гордость Сан-Франциско… А в действительности здание оказалось песчаным замком, к тому же погребшим при своем обрушении людей (в цокольном этаже были больница и приют). И именно на него теперь ссылались газетчики и все неравнодушные, когда заговаривали о необходимости введения новых законов и стандартов в строительстве. Здание мэрии обернулось бедствием. И виноват был дядя Джонни, а Чайна Джой имел тому доказательства.

Джой наблюдал за мной с таким выражением лица, понять которое я не смогла. Может, он забавлялся? А может быть, лишь ждал того момента, когда я свяжу все воедино. А когда он снова перевернул страницы книги и протянул ее мне, я взяла ее со страхом.

Да-да! Я испугалась, что увижу на кармашке свое имя.

И не ошиблась. Кармашек был полон газетных вырезок – фрагментов из колонок светских новостей, в которых я упоминалась. Там были заметки о моем приезде в Сан-Франциско и «веселом» времяпрепровождении в «Клифф-Хаусе», моя фотография в купальном костюме, а за ними – статьи о моем сумасшествии, обвинениях в убийстве и о помещении меня в Блессингтон.

Джой вытащил из кармашка одну вырезку, развернул ее и держал так, пока я не взяла ее оцепеневшими пальцами. Его взгляд приказал мне ее прочитать.

Я опустила глаза. Это оказалась часть страницы с объявлениями из «Сан-Франциско Колл».

Найден: итальянский мальчик 3-х лет, из Соед. Штатов.

Ко ВСЕМ в отеле Св. Франциска, Сан-Франциско: если кому-либо что-то известно о моем сыне, Роберте Флетчере, просьба уведомить миссис Фрэнсис Флетчер, отель «Валенсия», Лос-Анджелес.

Все как обычно. Объявления подобного рода – о потерянных и найденных детях, пропавших родственниках и знакомых с мольбами о предоставлении информации – публиковались после землетрясения каждодневно. И сначала я не поняла, какое отношение это имеет ко мне. Но когда я взглянула вопросительно на Джоя, китаец кивнул мне: продолжай читать!

Найден: зеленый попугай; постоянно повторяет «Поспешай, матрос». Просьба владельца откликнуться.

Поиск информации о некоторых пациентах из приюта для умалишенных Блессингтон. Просьба всех, обладающих хоть какими-либо сведениями, связаться с Дэвидом Эмерсоном, частным детективом, Вест 1922.

Я замерла, надеясь, что не так поняла прочитанный текст, и одновременно сознавая, что все я поняла правильно. Вот что подразумевал Джой, показав мне эту вырезку! Саллливаны подрядили на поиски меня частного детектива.

Чайна Джой намекал: этот человек найдет меня, если я не сделаю то, чего хотел он. Что бы это ни было. Знала ли это Шин? Неужели она привела меня к Джою только для того, чтобы мне воспрепятствовать?

Джой медленно моргнул; едва заметная улыбка на его губах напомнила мне о розовом свете, тяжелом, приторном дыме и апатичной вялости в голосе Голди. Улыбка Джоя и тогда, и сейчас была недоброй. Рядом со мной переступила с ноги на ногу Шин. Она что-то быстро сказала китайцу, но тот ей не ответил. А обратился ко мне:

– Это просто информация, мисс Кимбл. Информация, которую, по-моему, вам следует знать.

Моя интуиция утверждала обратное. Я едва смогла выдавить слова, чтобы задать Джою прямой вопрос:

– Что вы от меня хотите?

Джой вздохнул:

– Я очень много работал, чтобы создать свое царство, мисс Кимбл. На планирование и… скажем так, переговоры ушли годы. А сейчас я столкнулся… мы столкнулись – я и мои друзья – с тем, что после всех одолжений, которые мы делали, после всех договоренностей и союзов, которые заключали, нас предали те, кто нам должен и обязан больше всего.

– Понимаю, – согласилась я. На самом деле я понятия не имела, о чем говорил Джой, но меня интересовали секреты и тайны, и я слушала.

– Они желают отнять у нас Чайнатаун. Они хотят перенести его в Хантерс-Пойнт. Вам известно о таких планах?

– Я не удивлена.

– Тогда, я думаю, вы также не удивитесь, узнав, кто продвигает все эти планы.

– Мой дядя, полагаю.

И снова неспешный, оценивающий взгляд. И снова дрожь тревоги по моему телу.

– Вы поможете мне их остановить, мисс Кимбл, я помогу вам с вашими…трудными… родственниками. Пожалуй, я также могу вам помочь – или не помочь – с этим мистером Эмерсоном. – Мне все стало ясно. Чайна Джой почти загнал меня в ловушку. А он продолжил: – И я дам Шин то, что она просит.

– А что просит Шин? – спросила в недоумении я.

– Она – мои глаза и уши в доме Салливанов, – ответил Джой. – И она мне должна. Если мы сохраним Чайнатаун, я прощу Чэн Шин ее долг. И она получит свободу. Вы сделаете это для меня. Согласны?

– Вы все еще не сказали мне, что я должна сделать.

Джой протянул руку к деревянной шкатулке на тележке. Шкатулка была маленькой, инкрустированной листиками из более светлого дерева. Джой открыл ее, достал сигарету и прикурил. Сделав глубокую затяжку, он задержал ее, а потом стал медленно выпускать изо рта дым колечками. Казалось, он так наслаждался их идеальной формой, что на мгновение уподобился ребенку. Только от детей, даже самых плохих, не исходит такой угрозы.

– Мне нужен репортер, который бы напомнил жителям этого города, чем они нам обязаны и чего они лишатся, если вздумают пойти против нас. Вы знаете одного такого репортера. Из «Вестника». Он ваш хороший друг.

Как легко все сложилось! Настолько легко, что во мне проснулась подозрительность. Со слов Шин, Джой знал все. Похоже, ему были известны даже мои намерения.

– Вряд ли я могу считать его хорошим другом, – пробормотала я.

Но Джой пропустил мои слова мимо ушей:

– Вы убедите его мне помочь – уберечь Чайнатаун от городских прожектеров и Джонатана Салливана.

Как ведущий светской хроники мог помочь Чайне Джою? Но не успела я спросить его об этом, как Джой продолжил:

– Вы сделаете это для меня, и я дам вам нужные доказательства, а Чэн Шин – то, что она хочет. Если вы этого не сделаете… – Пожав плечами, Джой бросил на китаянку холодный взгляд: – Шин продолжит работать на меня, твоя кузина узнает, что происходит, если мне не платят, а вы… – Джою не нужно было произносить это имя. Дэвид Эмерсон.

На лице Шин отобразилась отчаянная мольба. Она истово желала свободы. От моего дяди, да. Но и от еще более худшего. До этого момента я не сознавала ни того, как крепко она была связана по рукам и ногам, ни того, что Шин зависела не от дяди, а от Чайны Джоя.

– Пришлите ко мне репортера. Я буду ждать, – произнес китаец и щелчком пальцев отпустил нас.

Я была рада уйти. Шин, похоже, тоже. Мы шли молча, а через несколько кварталов китаянка сказала:

– Я должна вас здесь покинуть.

Но я не была готова ее отпускать. Я не могла забыть взгляда, которым смерил Шин Чайна Джой.

– Что он имел в виду, сказав, что Голди узнает, что происходит, если ему не платят? – тихо спросила я. Шин заколебалась. –  Объясни мне, – попыталась я найти верные слова, чтобы ее не обидеть. – Как это случилось, Шин? Сколько ты ему задолжала? Почему ты должна делать то, что велит тебе Чайна Джой? – Почувствовав ее нерешительность, я добавила: – Не волнуйся. Тебе не нужно ничего мне объяснять. Это не мое дело.

– Меня привезли сюда пять лет назад, – уставилась китаянка на мужчину, искавшего бронзу в куче обломков. – В Китае мои родители были очень бедными. У меня были брат и две младшие сестры. Однажды пришел человек, покупающий детей. И родители продали ему меня.

– Они тебя продали?

– Так случилось.

– Да, но… твои родители тебя продали?

– Они не могли меня прокормить. Что им еще оставалось делать? Тот человек уверил их: в Америке меня ждет лучшая жизнь, здесь много хорошей работы. И если я буду усердно трудиться, то смогу высылать семье деньги. В моей деревне многих девочек продали. Я не печалилась, покидая Китай. В устах того мужчины Америка представала благословенной страной. Он был добрым человеком, надарил моим родителям подарков. Пообещал, что станет мне вторым отцом. – Губы Шин опять свела ухмылка, на этот раз саркастическая. – Он привез сюда всех нас – меня и еще десять девочек – на корабле. Когда работники иммиграционной службы остановили нас и попытались выслать назад, какие-то мужчины выдали нас за своих жен.

– Жен? – воззрилась я на Шин в ужасе. – Сколько же лет тебе было?

Шин промолчала; ответ я прочитала на ее лице. Сейчас китаянке было с виду не больше восемнадцати. Значит, тогда ей было тринадцать.

– Те «мужья» продали нас в шлюхи. Я укусила своего и убежала – он был старым и хромым, догнать меня не смог. Несколько дней я пряталась. А потом меня нашел один из парней Чайны Джоя.

Я представила, что чувствовала тогда китаянка – одна, в чужом городе, проданная сначала одному незнакомцу, потом другому для занятий проституцией в худших районах города, переулках Чайнатауна или «муравейниках» Пиратского берега. Я знала об этих местах, потому что о них знали все. И все старались их избегать, игнорировать, а если и упоминали, то уклончиво: «О, никогда не ходите туда!»

Шин посмотрела на меня:

– Джой заплатил мой долг и взял работать – своей шпионкой. Да, я ему и должна, и обязана. – Я не нашлась, что сказать. А китаянка продолжила: – Я долго была его глазами и ушами, но потом захотела уехать из Сан-Франциско. Чайна Джой отказался меня отпустить. Один раз я попыталась сбежать. – Подняв руку, Шин растопырила пальцы, демонстрируя ужасный обрубок: – Это он сделал. Как вы думаете, что он сделает, если я повторю попытку?

– Он отрубил тебе палец? – еле выговорила я.

Шин сжала руку в кулак. Ее лицо рассказало мне лучше слов, что она вынесла:

– У Джоя везде свои люди. Но ему нужно то, что есть у вас – связь с репортером. Джой сказал мне: «Приведи ее ко мне, если она объявится». Я не хотела, потом что боялась за вас. Но… вы теперь другая.

– Да, ты права, – усмехнулась я.

– Мисс Мэй! Вы не должны его разочаровать!

«Или меня», – сказали мне глаза китаянки то, что она не озвучила. А в произнесенных вслух словах я услышала утрату иллюзий и горький прагматизм. Шин надеялась на меня, но не позволяла себе верить в то, что у меня все получится. Одно дело, когда от успеха твоего предприятия зависит только твое собственное будущее. И совсем другое – когда от тебя зависит будущее другого человека.

– Будьте осторожны. Не один Чайна Джой опасен. Мистер Салливан тоже. Он может сделать так, что я исчезну. И вы… – Шин запнулась, но ей и не нужно было договаривать.

Я прекрасно понимала, что случилось бы, если бы Джой выдал меня частному детективу дяди.

Но пришла пора сыграть в игру, план которой я придумала в приюте. Пришло время сделать следующий шаг.

– Я уговорю Данте помочь. И когда я верну свое состояние – если Салливаны его еще не растратили – я дам тебе денег, чтобы ты смогла…

– Мне не нужны ваши деньги, мисс Мэй, – вздернула подбородок китаянка.

И я поняла, что мне не следовало предлагать их ей.

Звуки города затихли. Казалось, будто мы с Шин стоим посреди обширной равнины тишины. Очень тихо китаянка призналась:

– Ваша тетя тоже хотела вас обмануть поначалу, когда получила письмо от вашей матери. Но когда ваша мать умерла, она передумала. По-моему, она чувствовала вину. Она часто говорила о своей сестре. И о прошлом.

Я вспомнила, каким помятым и потрепанным было письмо матушки. Как будто его много раз перечитывали. Похоже, оно не давало покоя тетушке Флоренс.

– Она грозилась все вам рассказать. Мистер Салливан велел мне давать ей настойку опиума. И написать вам письмо от ее имени, с приглашением. А потом он заставил меня увеличить дозу настойки. Мне невыносимо было смотреть, как она путается в мыслях, блуждает ночами, не сознает, что делает… Но как только я уменьшала дозу, она вспоминала о вас. Они все время спорили, ругались. Я боялась. Узнав, что вы искали письмо, я решила передать его вам. В ту ночь я ждала, но…

– В ту ночь она умерла.

Шин кивнула:

– Мне надо идти.

– Да, они не должны ничего заподозрить, – сказала я и добавила уже вдогонку уходившей китаянке: – Я сделаю все, что от меня требуется, чтобы помочь тебе уехать из Сан-Франциско. Обещаю тебе, Шин!

– Я рада, что вы свободны, мисс Мэй, – откликнулась она.

– Пока еще нет, – попыталась, но не слишком успешно, улыбнуться я. – Но скоро, я надеюсь, мы обе будем свободны.

Глава двадцать пятая

«Вестник» временно обрел пристанище на крыше Торгового ледяного склада. Но идти в логово репортеров, алчущих сенсационных историй, было для меня последним шагом. Поблизости было разбито несколько палаток, а за уцелевшей живой изгородью играли с собакой ребятишки. Чуть дальше тянулась очередь за яйцами и водой, которые бесплатно раздавал с телеги неравнодушный к чужому несчастью торговец. Я встала в очередь – еще одна женщина, ожидавшая своей порции. Но глаз от склада не отводила.

Несколько человек вошли и вышли; Данте среди них не было. В груди засвербело беспокойство: а вдруг я его не узнала? Но моя очередь еще не подошла, когда Лароса вышел на улицу. Я узнала его сразу! Эта походка, то, как он держался, эта осязаемая харизма, воздействие которой на себя я ощутила еще при знакомстве… Разве его можно было не узнать? Я думала, что готова к встрече с Данте. А оказалось – нет. Я вспомнила нашу последнюю встречу в ресторане «Коппас», свой непрофессиональный рисунок в ответ на его вызов и почему-то смутилась. А от осознания того, что Данте, вероятно, знал о моем заточении в Блессингтоне, почувствовала унижение и почти запаниковала.

Но Данте был ключевой фигурой в моих планах и в планах Чайны Джоя. Сжав чудодейственную пуговицу в кармане, я вышла из очереди. Данте к тому моменту уже отошел на приличное расстояние, и я, уже не раздумывая, побежала за ним. Окликнуть его я не решилась. Не хотела привлекать к нам обоим внимание. Поравнявшись с Данте, я пошла с ним в ногу. Лароса замедлил шаг, глянул на меня в замешательстве, отвел глаза, снова взглянул и… застыл на месте как вкопанный.

– Привет, – сказала я сдавленным голосом.

– Кого я вижу! Мисс Кимбл!

То, что Данте таскался по городу, было очевидно. Его рубашка была серой от пыли и пепла. И расстегнута у горла, так что виднелись волосы на груди. Скулы испещряли полоски пластыря, борода отросла, а под глазами чернели тени – свидетели бессонных ночей.

– Я не была уверена, что вы меня узнаете.

– Мне не просто забыть женщину, которая сделала Эллиса Фаржа художником.

Я, должно быть, плохо расслышала.

– Что?

Темные глза Ларосы скользнули по мне:

– Вы жутко выглядите.

– Вы выглядите не намного лучше.

Оглядевшись по сторонам, Данте взял меня за руку – сначала осторожно, словно опасался, что я брошусь бежать. И мое сердце упало: так обычно обращаются с сумасшедшей женщиной. Но уже в следующий миг Лароса стиснул хватку, и я поняла, что сделала ошибку: он собирался сдать меня властям.

– Пойдемте со мной, – тихо произнес Данте.

Я отпрянула:

– Нет! Я никуда не пойду. Простите. Похоже, я совершила ошибку…

– Я только хочу поговорить с вами, Мэй, – искренне сказал Лароса. – Но не здесь. Здесь слишком много народа. Вы будете в безопасности, обещаю.

– В безопасности от кого?

– Полагаю, вы разыскали меня не просто так, а по какой-то причине. О! Вижу, я прав. Вы можете доверять мне. Клянусь. Пойдемте. – Данте потащил меня к узкой лестнице здания, от которого остались лишь боковые стены из потрескавшегося кирпича да обугленный фасад. Поднявшись по лестнице, мы зашли в угол почерневшей от сажи стены, частично укрывавшей нас от улицы. По крайней мере, за это я была ему благодарна. Вокруг непрерываемой музыкой звучали ремонтные работы – стук молотков, жужжание пил, звяканье металла, крики людей, скрип тележек, топот лошадиных копыт… И только там, в углу, я сообразила, как ловко заманил меня в ловушку Лароса. И хотя он не угрожал мне открыто и стоял передо мной в расслабленной позе, я преисполнилась уверенности: это обман. Лароса мог легко схватить меня, попытайся я убежать.

А он посмотрел на мой лоб и сказал:

– В вас появилось что-то франкенштейновское, но это делает вас даже более интересной. У вас останется шрам.

Я осторожно дотронулась до швов:

– На меня упало здание.

– А-а… И благодаря этому вы оказались на свободе.

– Это произошло довольно неожиданно.

– Это правда? То, что о вас говорили?

– Вы же – репортер, – ответила я. – Что вы думаете?

Медленно, взвешивая слова, Лароса произнес:

– Я думаю, что вы знаете о Салливанах нечто такое, что они отчаянно пытаются сохранить в тайне. Я думаю, что у вас есть ответы на вопросы, которые я ищу уже долгое время.

– Вы растрачиваете свой репортерский талант на светские сплетни, – прямо сказала я и, встретившись с Данте глазами, продолжила без лукавства: – Мне нужна ваша помощь.

– Хорошо.

Я нахмурилась:

– И только? Вам же известно, где я находилась, и вы даже не знаете, для чего мне требуется помощь.

– Мне все равно. Я переживал за вас. Мне многое… непонятно. Но вы не заслужили того, что они с вами сделали.

Мне было приятно услышать, что Данте за меня переживал, но слова, прозвучавшие вслед за этим признанием, меня задели:

– Как вы можете так говорить? Вы же совсем меня не знаете!

Данте пожал плечами:

– Я знаю вас достаточно хорошо. Если помните, я наблюдал за вами многие месяцы до нашего знакомства. Вы не сумасшедшая. Легко манипулируемая, возможно. Глупая, безусловно. Но не сумасшедшая. Хватит об этом. Мы же – друзья, Мэй! Вы помните? Что вы хотите, чтобы я сделал? Расскажите мне.

И я рассказала. К чести Данте, он ничего не записывал. Только слушал. Когда я дошла до той части истории, где я последовала за Голди в притон Чайны Джоя, Данте тихо присвистнул и похлопал себя по карманам:

– Боже, мне нужна сигарета.

– Надеюсь, это не означает, что вы боитесь Джоя?

– Мне не нравится, как звучит это имя.

Я рассказала Данте о своей встрече с китайцем в Чайнатауне. К тому моменту мы сидели на полу, усеянном кирпичной крошкой и сигаретным пеплом.

– Чайна Джой хочет, чтобы я помог ему сохранить Чайнатаун, – произнес Данте, когда я закончила. – Как именно?

– Он сказал, что ему нужен репортер, который напомнил бы городу о том, чем он обязан китайцам. Я не знаю, что он имел в виду.

– Гм-м, – задумался Данте. – Джой имеет в виду то, что при всем недовольстве китайцами и при всех жалобах на них горожан существовать без них мы не можем. Вообразите… всех китайцев изгоняют из города. И Сан-Франциско лишается большинства служанок и мужчин, готовых работать за низкую плату. Замрут целые производства – сигарет, обуви, одежды… Рента, которую взимают владельцы за свою недвижимость в Чайнатауне, увеличится вдвое. Но нанимателей не устроят такие цены, и молчать они не будут. Кроме того, закроется большинство игорных домов, борделей и опиумных притонов…

– Только не говорите мне, что это плохо.

– Это весьма доходные статьи для городских властей. Там все берут взятки. Попечительский совет, в котором состоит ваш дядя, члены всевозможных комиссий, полисмены… Китайцы, заправляющие в Чайнатауне, гораздо могущественней, чем думают горожане. Они во все запустили руки. Не говоря уже о самом Чайне Джое. В город не будет завозиться шелк для платьев светских дам. Не говоря об опиуме. Сан-Франциско будет поставлен на колени без китайских инвестиций.

– Чайна Джой знал, о чем говорил, когда предложил вашу кандидатуру, – улыбнулась я. – Вы очень хорошо информированы.

– Я не был бы репортером, если бы не знал этого, – отмахнулся Данте.

– Если вы напишете статьи, которые ждет Джой, он мне поможет. У него есть доказательства, которые нужны мне, чтобы наказать Голди и дядю, – выдала я и сама услышала в своем голосе холод. Данте тоже его заметил.

– А что с Фаржем?

– А что с ним? – нахмурилась я.

Лароса встал и протянул мне руку:

– Пойдемте! Я хочу вам кое-что показать.

Я позволила ему поднять меня на ноги, но остановилась, едва он направил куда-то шаги. Данте обернулся:

– В чем дело?

– Меня не должны видеть с вами.

– Почему?

– Объявление. Детектив. Я не могу допустить, чтобы меня заметили и узнали.

Теперь нахмурился Лароса.

– Никто не знает, кто я. Благодаря Альфонсу Бандерснитчу.

– Эллис знает, кто вы. И не скромничайте. Вы привлекаете внимание. Вам это отлично известно.

Данте вроде бы искренне удивился, а потом ухмыльнулся:

– Может, я привлекаю только ваше внимание?

– Данте, – терпеливо произнесла я, – я сбежала из приюта. Меня обвинили в убийстве. Я скрываюсь. Родственники ищут меня. Я не могу допустить, чтобы меня узнали.

– Вы на себя не похожи. Выглядите так, словно ад пережили. Вот. – Данте снял с головы шляпу и бросил мне: – Наденьте ее и спрячьте свою косу. И ведите себя чуть развязнее. Притворитесь мужчиной. У меня имеется репортерский пропуск, так что в рабочий отряд по расчистке города нас не отправят. Пойдемте! Это очень важно.

Я сделала так, как сказал Данте: надела на голову шляпу. Спрятала под нее косу и последовала за ним обратно на улицу. Не скрою, я была заинтригована тем, что он собирался мне показать. И почему именно теперь, безотлагательно, в такой момент? Данте шагал быстро. Дважды нас останавливали рабочие отряды, и он предъявлял им свой пропуск с готовностью, не оставившей у меня сомнений: ему приходилось показывать его часто. И оба раза, когда эти люди вопросительно косились на меня, Лароса крепко сжимал мою руку говорил: «Это мой помощник, репортер, мистер Харди». И уводил меня прежде, чем офицер успевал задать мне хоть один вопрос.

– А почему мистер Харди? – поинтересовалась я.

– По-моему, вполне подходящее имя. Вы не находите? Вы ведь доказали, что душа у вас закаленная, а сердце смелое и не ведающее преград.

Словно в противовес его словам я споткнулась и чуть не запуталась в клубке переплетенной металлической проволоки, свисавшей каскадом с груды кирпичей.

– Куда мы идем?

– Уже не далеко. – Юмор оставил Данте; его полные губы плотно сжались. – Его недавно достроили, так что, думаю, они постарались его спасти. Хотя его стоило разрушить до основания.

Я в замешательстве нахмурилась:

– Что стоило разрушить?

– Вот это, – остановился Данте, едва мы свернули за угол.

Перед нами стояло здание, которого я прежде не видела в городе. Явно новое, в три этажа, из камня и кирпича, со ступенями, понимавшимися к парадному входу на пьедестале. Как и на отеле «Фермонт», на здании виднелись следы землетрясения и пожара – трещины в ступенях и колоннах, пятна сажи на камне, окна без стекол, чьи осколки валялись внизу.

– Что это? – повернулась я к Данте.

– Библиотека Парсона, новая библиотека по искусству. – На лице Ларосы застыло странное выражение: выжидательное, колеблющееся. И у меня возникло ощущение, будто он считал необходимым привести меня сюда, но сожалел об этом. А Данте добавил: – Ее построили в ваше отсутствие.

Не зная, какой реакции он от меня ждал, я сказала:

– Она очень красивая.

– Давайте зайдем внутрь, – угрюмо буркнул Данте.

– Пожалуй, это будет нелегко, – указала я на двух солдат, охранявших вход.

Данте начал пониматься по ступеням. Я пошла следом за ним – все еще мучимая любопытством, но с нараставшей тяжестью на сердце, подпитывавшейся его неуверенностью или сожалением.

У двери Лароса вынул из кармана пропуск:

– Репортер «Вестника». Мой помощник – иллюстратор. Мы пишем статью об этой библиотеке. Как об одном из немногих уцелевших зданий в городе.

Солдаты проверили пропуск, и один из них открыл дверь.

– Мы вынуждены будем обыскать вас на выходе, – предупредил он.

Данте кивнул. И, посторонившись, подтолкнул меня вперед. Я кинула на него любопытный взгляд, но Лароса ответил мне лишь еле заметной, печальной улыбкой – такой же загадочной, как и причина, по которой он решил мне показать это здание.

Фойе было отделано мрамором; по темным стенам блуждали блики свечей, но в этом не было ничего необычного – город оставался без света. Лестница в конце фойе привела нас на второй этаж, к еще одной деревянной двери. Откуда-то сверху просачивался свет. Мое сердце сжалось от дурного предчувствия. Но я открыла дверь и вошла внутрь.

Помещение занимало все три этажа, каждый уровень фиксировали мезонины. Вдоль стен стояли деревянные архивные картотеки и книжные шкафы. Но книг в них не было – либо их унесли, чтобы спасти от огня, либо их еще не успели расставить по полкам. По центру стояли рабочие столы.

Мне была знакома каждая деталь этого зала, каждая линия, хотя я никогда не переступала его порог.

«Тебе следовало поставить там несколько статуй».

«Книги сами служат украшением. Вообрази их цвета. Переплеты из телячьей кожи и сафьяна, тиснение золотом…»

«И неразрезанные страницы. Какой толк в книге, если ее никто не читает? Есть ли на этих полках место книгам в бумажных обложках?»

Два голоса – кузины и мой – зазвучали у меня в ушах. Память услужливо напомнила, как мы с Голди рассматривали рисунок в моем альбоме – тот самый эскиз, который теперь был воплощен в камне и мраморе, дереве и стекле. Единственное, чего не хватало, – так это моего имени. «Они настолько прекрасны, что ты должна оформить на них свои права…» У меня перехватило дыхание. Я вытянула руку, думая прикоснуться к рисунку, но рука зависла в воздухе. Это была не бумага…

– Это ваша работа, не так ли? – тихо спросил Данте.

«Моя, конечно же моя!» Мое воображение обрело реальность. В горле встал комок, и я только кивнула в ответ. Это было невозможно. Как такое могло произойти?

Словно прочитав мои мысли, Данте наклонил голову к бронзовой табличке на стене: «Спроектировано Эллисом Фаржем, 1905 г.».

Меня потряс шок, его сменили неверие и боль. Лесть Эллиса, его восхищение, моя благодарность за возможность у него поучиться. А оказалось – вот чего он в действительности хотел! Я через такое прошла… я столько вынесла… Но это было худшее из всего. Эллис отнял у меня то, на что никто и никогда не должен был позариться. Я полагала, что мое воображение защищено от чужих посягательств. Но как легко его украл Эллис! Он украл у меня не только эскизы. А еще мои надежды и увлечение, в котором я находила утешение. Он украл все! Больше, чем думал. Слезы ярости застили мне взор.

Данте крепко сжал мою руку, и ярость стала затвердевать; она уже не обдавала меня обжигающим жаром, а сделалась леденящей. И внезапно обратилась в восстановительную силу, зарядившую меня уверенностью и непреклонной решимостью. Мои родственники положили начало моему уничтожению. Если Эллис думал довести его до конца, то он добился прямо противоположного. Собственный голос показался мне чужим, когда я промолвила:

– Вы сказали, что я сделала из Фаржа художника. Вы это имели в виду?

Данте кивнул:

– Я подозревал это. Но до этого момента не был до конца уверен. За последний год Фарж изменился, словно заново себя открыл. Он теперь создает интерьеры. И они сильно отличаются от всего, что он делал прежде. Потому что они ваши. Поведайте мне, как ему это удается.

– Мои эскизы.

Данте нахмурился в непонимании.

– У меня был альбом с эскизами. Не меньше дюжины. Эллис попросил меня их показать. Мне хотелось узнать его мнение.

– И ваши эскизы все еще у него…

Это был не вопрос, а предположение, граничившее с утверждением.

– Наверное. У меня их больше нет… Как-то Эллис мне сказал: «Плохо, что вы женщина».

– Это плохо для вас. Не для него.

– Он украл мои рисунки.

Голди не случайно так настаивала, чтобы я их показала Эллису. И эти слова, сказанные ею в ту ночь в моей спальне, когда работники Блессингтона собирались увезти меня в приют: «Она знала о нашей связи и… пыталась встать между нами…»

Я вспомнила, как увидела Эллиса в лагере Ноб-Хилла, как он подошел к кузине и что-то ей сказал…

Голди втянула Фаржа в свой заговор против меня, потому что они были вместе. И заодно! А я-то думала, что они не были даже знакомы… Я считала Эллиса пешкой. Но теперь все встало на свои места. Кроме одного:

– Зачем? Зачем ему мои рисунки? Он же сам – архитектор. Все говорят, что он – гений.

– Да, так говорят. – Голос Данте сочился сарказмом.

– Вы его ненавидите, – вспомнила я. – И он вас тоже ненавидел. Я поняла это еще тогда в ресторане. Почему?

– Мне Фарж не нравится, потому что он – обманщик. Потому что он слабый. Потому что строит из себя не того, кем является на самом деле. Ради своих целей он готов переступить через любого. И его не волнует, какую боль он причиняет людям. Ко всему прочему, Фарж – наркоман.

Меня это не удивило, ведь я знала о порочном пристрастии Голди. Их связь… Вот где крылись ее корни! Вот почему они ее так тщательно скрывали! Но Лароса, безусловно, знал о них.

– Когда Фарж приехал в Сан-Франциско, к нему все относились с симпатией, – пояснил Данте. – Это было шесть, может, семь лет назад. Фарж уже стяжал себе репутацию хорошего архитектора в Филадельфии; Джон Маккей видел там одно из его детищ и ангажировал Фаржа сюда. Фарж приехал и остался. Должен признать: поначалу он заслуживал похвал. Но потом Фарж прокурил весь свой талант, и его проекты стали безобразными. Вы видели Хартфорд? Кошмар в египетском стиле, с этими длинными коридорами и крошечными комнатушками. Так и ждешь, что наткнешься на какой-нибудь потайной вход под охраной мумии. Землетрясение – лучшая участь для такого «творения». Я написал заметку о приеме в честь его открытия. Привел в ней высказывания разных людей. Фарж мне этого не простил.

Я вспомнила рисунок здания, висевший в рамке на стене в кабинете Эллиса, и свой собственный комментарий, уподобивший его тюрьме.

– Я не собирался уничтожать Фаржа, – тихо продолжил Данте. – У меня и в мыслях такого не было. Но он подумал именно так.

– И что он предпринял?

– Фарж написал в газету письмо с нападками в мой адрес. Олдер велел мне извиниться. Я извинился, но не в той форме, в какой желал Фарж. Я сказал что-то такое: «Люди не слепые, они все видят и сами способны составить правдивое мнение».

Я невольно улыбнулась.

– Но в итоге Фарж потерял заказы. Не знаю, сколько. Фарж не был моим главным интересом, ни тогда, ни сейчас. Я частенько встречал его в ресторане «Коппас», он впал в депрессию и беспробудно пил. Если я узнавал, что он в «Коппасе», я старался держаться в стороне. Эдит… Да, по-моему, это была Эдит… так вот, она посоветовала мне загладить как-то свою вину. Потому что Фарж заражал всех своей несчастностью, и она боялась, как бы он не учинил чего с собой.

Я мысленно вернулась в тот день, когда впервые встретилась в купальнях с Эллисом. Вспомнила его возбуждение, его отчаяние. Теперь мне стало ясно: он потерялся и был напуган. Я поверила на слово Голди и дяде, что он очень талантливый и влиятельный архитектор. О том, что Фарж уже не работает на свою репутацию, а репутация работает на него, я не подумала, даже увидев его работы. И даже не заподозрила то, что теперь, при взгляде в прошлое, представилось очевидным: Голди сообразила, что мои эскизы спасут Эллиса, и ей удалось добиться своего. Ее слова «Они прекрасны!», которые кузина произнесла, впервые увидев мои рисунки, и которые я тогда восприняла как комплимент, теперь показались мне такими же зловещими, как появление в моей жизни Эллиса Фаржа. Его внезапное возвращение из Дель-Монте, о котором сообщила Линетт в «Клифф-Хаусе», его странный приход в Купальни Сатро, где ему совсем было не место… Почему я не обратила на все это внимание?

– Я поначалу не понимал, – вздохнул Данте. – Но потом мне все стало ясно. В тот день – помните? Когда все рисовали что-то на стенах? Вот тогда я и увидел ваш талант. Тогда-то я и понял, что нужно было от вас Фаржу. Это все объясняло, потому что вы не в его вкусе.

– Я – нет. А моя кузина – да.

Глаза Данте вспыхнули сочувствием:

– Они поженились, пока вас не было.

А вот эта новость меня удивила. Хотя и объяснила присутствие Эллиса в лагере Ноб-Хилла.

– Что ж… Они друг друга стоят. Вы были правы, сказав, что мной легко манипулировать. Я понятия не имела, что они состояли в отношениях.

– Этого никто не знал. Ну… за редким исключением. Их связь длилась несколько месяцев. Я не знаю, где они встречались. Возможно, в притоне Чайны Джоя. Но если бы вы понаблюдали за ними обоими на разных светских мероприятиях, вы бы заметили, как они кружили вокруг друг друга. Я хотел посмотреть, во что все выльется, прежде чем об этом писать. Должно быть, это настоящая любовь.

– Голди может контролировать Эллиса. И управлять им, – сказала я. – Лучше, чем это получалось у нее со Стивеном Олриксом.

– Олрикс… Это тоже любопытная история…

– Голди чрезвычайно амбициозна, – глубоко вздохнула я.

– Думаю, пришла пора расстроить их планы. И Фаржа тоже. Когда мне встретиться с Чайной Джоем?

– Как можно быстрее. Вас отведет к нему Шин. Джой ждет вас. Похоже, вы нервничаете. Но Джой на самом деле вполне благоразумен. Уж если я могу перечить ему в его логове, то вы тем более сможете.

Данте улыбнулся:

– Я не такой привлекательный, как вы. И не обладаю вашим даром убеждения.

Неожиданный комплимент взволновал меня.

– Обладай я даром убеждения, я смогла бы убедить всех, что не убивала тетю.

Улыбка Данте погасла:

– Вы играете в опасную игру, Мэй. Вся полиция прикормлена вашим дядей. Вы ничего не смогли бы сделать. Тогда не смогли бы… У вас не было довольно информации. Но теперь…

– Что теперь?

– Теперь она у вас есть.

– Вы про их тайны?

Данте покачал головой:

– Большинство из них вы и раньше знали. Но никто не стал бы слушать Мэй Кимбл. Да еще с сумасшедшими в роду.

– Ничего не изменилось.

– Да нет, изменилось. Вы – не Кимбл. Или, скажем так, не только Кимбл. – Когда я нахмурилась, Данте продолжил: – Ваше наследство. Ваш отец. Телеграф уже заработал. И узнать, кто из богачей умер в Нью-Йорке, труда не составит. Когда скончался ваш отец?

– Матушка сообщила об этом тете в письме. Думаю, он умер незадолго до ее кончины.

Данте вытащил блокнот и что-то записал.

– Вы сказали, что его звали Чарльз. Верно? Я пошлю телеграмму одному приятелю из «Нью-Йорк Уорлд». Он проверит некрологи. Если ваш отец – такой влиятельный человек, как говорила вам матушка, он обязательно будет там упомянут.

– Как все… просто.

– Если вы знаете нужных людей, то – да. Просто. Это займет пару дней. А, узнав ваше настоящее имя, мы найдем адвоката.

«Неужели через несколько дней я узнаю ответ, который ждала всю жизнь?» Мне казалось это невозможным. А Данте – проще простого. И мне захотелось ему поверить.

– Уже темнеет, и я проголодался. Где вы ночуете?

Смена темы мгновенно вызвала в моих мыслях хаос.

– Ночую? Где придется.

– Где придется… – повторил Лароса. – А вы понимаете, что это опасно? По ночам по улицам шныряют и грабители, и убийцы. Даром что в городе солдаты…

– Поверьте мне, я все понимаю. И в состоянии себя защитить, – заверила я и, вытащив из кармана железку, показала ее Данте.

Его глаза потемнели:

– Любой чуть более ловкий человек легко обратит это «оружие» против вас. Мэй, вы будете в большей безопасности в моем доме.

– В вашем доме? Да вы спятили! Что скажут люди?

– Говорит женщина, которая не сходила с языков всех сплетников в городе.

– В том моей вины не было.

– Мэй, мы в эпицентре разрухи, или вы этого не заметили? Никому ни до чего и ни до кого нет дела, кроме тех, что в Ноб-Хилле. И я единственный, кто наблюдает за ними. К тому же нам проще будет планировать вместе. Да и насчет Фаржа у меня появилась идея, которую вам наверняка захочется услышать.

– Какая идея?

– Нет-нет, – помахал игриво Данте пальцем. – Пока не поедим, я ничего вам не скажу. Пойдемте.

Я снова взглянула на библиотеку. Мое воображение породило прекрасную реальность. Но оно же стало причиной ужасающего предательства. Я никогда бы не смогла прийти сюда вновь. Кузина с дядей были жестокими и жадными, но их алчность не была такой личной, такой интимной, как алчность Эллиса. Но как ни странно – и это поняла – именно это сделало меня сильнее. Я никогда бы не простила Эллиса. Но теперь я не была беспомощной. И не была одинокой.

Глава двадцать шестая

Данте привел меня на западный склон Телеграф-Хилл и остановился перед группой маленьких деревянных домиков, избежавших пожара. Один из них был одноэтажным, с покатой крышей и узкой реечной лесенкой, ведущей к входной двери. Во время землетрясения стекла в окнах потрескались, а со стен местами осыпалась штукатурка, обнажив доски. Но в остальном домик казался практически неповрежденным. Справа от входа оказалась маленькая комната со стареньким диваном, письменным столом и стопками книг на полу. Слева от входа располагалась кухня со столом и двумя стульями, а в глубине дома – две спальни.

– Я делю этот домик с Бобби, – сказал Данте. – Но он уехал на несколько дней в Окленд.

– Бобби?

– Мой кузен, – мотнул головой Лароса на закрытую дверь в одну из спален. – Вы можете занять его комнату. Он не стал бы возражать. А вы могли бы. Бобби слишком много пьет. И еще он – неряха.

Я осторожно приоткрыла дверь. Шторы на окне были задвинуты. Я разглядела кровать, кресло и бугорчатые тени. В комнате пахло кислым, грязной одеждой, немытой кожей и… да – что это было? Пролитое пиво?

– Я стараюсь туда не заходить, – сказал Данте.

Я закрыла дверь. Лароса уже был на кухне. Плита была выдвинута на улицу, как и все остальные плиты в Сан-Франциско. И виднелась лишь ее засаленная и оплетенная путиной стенка. Данте вытащил из буфета полбуханки хлеба, две банки с сардинами, одну с томатами и…

– Где вы достали вино? Ведь продавать ликер запрещено.

– Никто не запрещал его пить. – Лароса поставил бутылку на стол с победоносным стуком. – Я знаю, где его раздобыть. У Папы Дженнаро ниже по улице. Я помог ему спасти дом. – Закатав рукав, Данте вытянул руку с гладкой оливковой кожей. – Вот, лишился при этом всех волос на руках. Присаживайтесь.

Сняв с головы его шляпу, я положила ее на полку и присела на один из стульев за столом.

– Все стекло побилось при землетрясении. Нам придется уподобиться на некоторое время богеме и пить из бутылки. Знаю, девушки из высшего общества так не делают, но…

Вытащив пробку, Данте протянул мне бутылку, я подняла ее вместо тоста и отпила глоток. Я не пробовала вино так давно, что оно обожгло мне глотку. Но это жжение было таким приятным, что я невольно закрыла глаза и вздохнула.

– Какое оно вкусное! Как же давно я не… – попыталась заговорить я и замолкла, устыдившись нежданных слез. Я постаралась незаметно вытереть их краешком рукава, но, вскинув глаза, убедилась, что Данте за мной наблюдал. И, ощутив странное пугающее волнение, поспешила отвести взгляд.

Лароса взял у меня бутылку и тоже сделал глоток. А потом тихо спросил:

– Как там было?

Я не стала притворяться, будто не поняла его.

– Нормально, – моргнула я в попытке отмахнуться от воспоминаний. – Даже хорошо, когда я нашла способ самозащиты.

– И что за способ?

Вымучить улыбку мне не удалось:

– Чужие секреты.

– А-а, – протянул Данте. – Да, вы – не трусиха.

Мои глаза снова наполнились слезами, и Лароса вернул мне бутылку. А сам открыл сардины и оторвал ломоть хлеба. Положив своими пальцами масляную рыбку на хлеб, он передал мне бутерброд с такой заботой, что я рассмеялась от смущения:

– Простите… Я просто…

– Вы не обязаны мне ничего рассказывать, – поспешил успокоить меня Данте.

Но именно его готовность освободить меня от необходимости говорить подействовала на меня так, что я внезапно расслабилась и описала ему все: и ту первую ужасную ночь, когда меня чуть не задушили, и тот эпизод с наказанием шлангами в туалете, и то, как я наконец научилась там выживать. Данте слушал и не делал никаких комментариев, и слова лились из меня потоком, который я не могла контролировать. А когда этот поток иссяк, я почувствовала невероятное облегчение. Как будто избавилась от всей гадости, засевшей глубоко внутри. Настолько глубоко, что я о ней даже не подозревала. Я ничего не забыла, но горечь ушла.

Данте открыл банку томатов. У него нашлись две ложки, и одну из них он дал мне. И мы по очереди извлекали томаты из банки и ели их, пока банка не опустела.

А потом Данте достал из кармана блокнот и карандаш и положил их передо мною на стол. Для чего – я сначала не поняла. Но почти сразу сообразила: он услышал в моей истории что-то, о чем я позабыла. Вытащив из пачки сигарету, Лароса встал из-за стола и сказал:

– Пойду покурю.

И вышел, оставив меня одну. Я поглядела на блокнот, открытый на странице с именем Чарльз и датой, которую Данте записал с моих слов. И пододвинула блокнот к себе. В носу свербел запах сардин; их соленое масло еще оставалось на моих пальцах. А винные пары почти испарились. Я отпила еще глоток, схватила карандаш и перевернула страницу. На следующей странице я увидела оттиск слов, записанных Данте. Он оставил дверь открытой, сигаретный дым просачивался внутрь.

Я покрутила в руке карандаш. Там, в приюте, я отказалась от своего таланта. Я взирала на красоту с мучительной жаждой, но давала ей ускользнуть без следа. Игнорируя боль от неутоленной жажды рисовать. И со временем стремление творить умерло во мне, лишенное подпитки. «Неужели это мне расплата за отказ от Богом данного дара?»

Но карандаш разместился в руке так привычно-уверенно. И образы, которые я так старалась подавить, снова возникли перед глазами: свет, падавший сквозь стекло моего окна на пол; чайная роза в саду миссис Донаган, оранжевые тучи на звездном небе и красные розы в неземном свете… эти яркие пышные розы… Карандаш чиркнул по листку и замер в ожидании. В ожидании моего «Нет», которое я проговаривала десятки, сотни раз за прошлый год. А потом я ощутила укол страха, означавшего поражение и смирение.

Но я уже не находилась в Блессингтоне. И больше не была пленницей. Я отказалась от своего таланта и душевного комфорта ради того, чтобы уцелеть в том аду и спастись. А теперь… «Теперь мое спасение в моем таланте!» – интуитивно осознала я. Земля мне даровала свободу. Город лежал у мох ног. Я уже даже забыла, где находилась, и о том, сколько месяцев не держала в руке карандаш.

Когда я закончила, рука устало выронила карандаш. Рисунок получился размазанным, сильно вдавленным в дешевую бумагу, чтобы быть выразительным. На краю ладони чернело пятно. Это был не лучший мой рисунок. А оттиск записанных Ларосой слов – имени и даты – превратил мою усыпанную розами могилу в палимпсест, почти искрившийся облегчением и радостью. «Ты не поражена, – говорил мне мой рисунок. – Ты себе не потеряла!»

Впервые после землетрясения я спала крепко и безмятежно, не пробуждаясь при каждом шуме, не страшась возможного нападения. Я зарылась в одеяла Бобби – грязные и пахнувшие потом. Но впервые за столько дней мне было тепло!

А когда я проснулась, солнце стояло уже высоко, а мой нос уловил запах кофе.

Выйдя из спальни, я увидела Данте. Опять без пиджака, он сидел за кухонным столом, попивая кофе из жестяной кружки и что-то яростно записывая в свой блокнот. При виде меня Лароса улыбнулся:

– По крайней мере, вы не храпите.

– А Бобби храпит?

– Да, когда пьян. А пьян он всегда. – Данте жестом показал на еще одну кружку: – Я принес вам кофе. Наверное, он уже остыл. И без сахара. Молоко тоже выдают лишь тем, у кого имеются дети. А у меня их нет, так что не обессудьте…

– Мне все равно. – Я схватила кружку и с благодарностью отпила глоток. Кофе был едва теплый, но это был кофе! Я пила кофе в бесплатных столовых, но кофе, принесенный другом, показался мне стократ вкуснее.

– Что вы пишите?

– Заметки из вашей ночной истории. Вы ведь хотите, чтобы я ее рассказал читателям? Я не ошибся? Вы хотите, чтобы я помог вам разорить Салливанов? – Глаза Данте блеснули: он боялся, что я скажу «Нет».

– Да. И как можно скорее. Но сначала статьи о Чайнатауне. Тогда мы получим доказательства коррупции дяди и пристрастия Голди к азартным играм. И у вас будет больше аргументов, а не одни мои слова. – Я села рядом с Данте. – Мы сегодня же встретимся с Джоем.

– К вашим услугам, миледи. Я еще отправлю телеграмму своему приятелю. Кстати, по поводу Фаржа… – добавил Данте и, достав оставшуюся с ночи горбушку хлеба, положил ее передо мной на завтрак. – Для осуществления моего плана нам потребуется Шин. Как вы думаете – она поможет?

– В чем?

– Вы сказали, что ваши эскизы у Фаржа.

– Если они не сгорели в пожаре. В Ноб-Хилле все выгорело. В последний раз я видела их в конторе Эллиса, но…

– «Обезьянник» все еще стоит, – сказал Данте.

Я избегала заходить в тот район, опасаясь встретить знакомых. Но не только поэтому. А еще и потому, что не хотела бередить воспоминания о кабинете Эллиса, о ресторане «Коппас».

– Он уцелел?

– Да, – кивнул Данте. – Там удалось спасти целый квартал. И «Коппас» тоже.

– Повезло Эллису, – подметила я, так и не сумев вытравить горечь из своего голоса.

– Ему везде везет. – Голос Данте прозвучал не менее едко. – Но пора положить этому конец. Что вы скажете, если мы выкрадем у него ваши эскизы?

Я лишь молча воззрилась на Ларосу.

– Без них ему конец, – пояснил тот. – Как вы думаете, что произойдет, если он не сможет выполнить ни один из своих контрактов, лишившись источника «своих» идей? Он будет разорен.

Конечно, предложение Данте показалось крайне заманчивым моей жажде мщения, которая была безграничной. Разве это было бы не справедливым возмездием – ударить Эллиса по его самому слабому месту? И все же…

– А как именно вы намереваетесь их выкрасть?

– О, это труда не составит. Если эскизы до сих пор в его кабинете, мы просто войдем туда и заберем их.

– Только не говорите мне, что вас там никто не знает.

– Знают, но я и не собираюсь туда идти. Туда пойдете вы.

– Данте! Они меня узнают. Я работала с Эллисом несколько недель.

– Такой вас не узнают, – указал Лароса на мой наряд. – Они знают женщину в дорогом платье, а не в брюках и фланелевой рубашке. Я вам дам свой старый жакет и шляпу. Мы немножко вас окурим, и вуаля! Мэк Кимбл, мальчик-рассыльный. Они увидят то, что ожидают увидеть.

Я могла бы поспорить с Данте, если бы не знала, что ему удавалось оставаться невидимым на всех светских развлечениях, где я бывала. Даже теперь мне было трудно поверить в то, что я не замечала Ларосу. С его-то магнетизмом! А что до слуг – то как я ни пыталась, но вспомнить хоть кого-нибудь из прислуги вне дома Салливанов у меня не получилось. Данте был прав. Я просто не замечала тех, кого не считала важными персонами.

– В таком случае почему бы вам не облачиться в женское платье и не выкрасть эскизы самому?

Данте, ухмыльнувшись, поскреб рукой по подбородку – уже гладко выбритому, но со светлой полоской на месте бороды:

– Нам потребуется пластырь, чтобы это замаскировать.

– А для чего нам Шин?

– Для того, чтобы наблюдать за Ноб-Хиллом и помешать Фаржу поехать в свою контору, пока мы не сделаем свое дело. Как вы думаете, она согласится?

– Думаю, она пойдет на все ради свободы.

Данте в нетерпении постучал пальцами по столу:

– Ну, вот и хорошо. Тогда заканчивайте и поехали к Чайне Джою. Посмотрим, какие у него на меня виды.

– Вы нервничаете! – удивилась я, прекрасно помня, что Данте всегда держался уверенно.

– А вы не нервничали, когда наносили ему визит? – спросил Лароса. – Вы же знаете: Джой возглавляет в Чайнатауне один из тонгов.

Я вспомнила версию Голди о том, что Шин состояла в каком-то тонге и потеряла свой палец в драке. Реальная история была гораздо ужаснее. Но не менее ужасными были истории о смерти тети у подножия лестницы, о страшном разрушении здания мэрии по вине коррумпированных чиновников и строителей и о моем заточении в Блессингтоне.

– Чем китайская банда отличается от попечительского совета? Они все одним миром мазаны. И лишь иной цвет кожи заставляет нас считать, будто Чайна Джой опаснее других. Они все опасны. Каждый из них.

– Сан-Франциско – змеиное гнездо коррупции. – Данте поднялся. – Идемте!

Запихав остаток хлеба в рот, я залпом допила кофе, и мы вышли на улицу.

Шин ждала у выгоревшего трамвая. Увидев Данте, шедшего рядом со мной, она не сумела скрыть радости.

– Вы, должно быть, та самая Шин, – произнес вместо приветствия Лароса.

Почти не дыша, Шин обратилась ко мне:

– Он нам поможет?

– Помогу, – пообещал Данте, – если только Чайн Джой не захочет, чтобы я кого-нибудь убил. На убийство я не пойду.

– У него есть люди для подобных дел…

Не самые ободряющие слова, которые она могла сказать.

Пока Шин вела нас по руинам Чайнатауна, Данте объяснил ей наш план по изъятию моих эскизов у Эллиса и ее роль в нем.

Когда он закончил, Шин пробурчала:

– Я же говорила вам не показывать ему рисунки.

– Я подумала – ты так сказала, потому что полагала, что я с ними опозорюсь. Ты знала о намерениях Голди?

Шин помотала головой:

– Я знала только, что она хотела, чтобы этот архитектор их увидел. И предполагала, что для вас это может быть плохо.

– Да, – фыркнула я, – все было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я чувствовала это, просто… не хотела поверить.

Прибыв на место, мы застали Чайну Джоя сидевшим за своим столом-тележкой в безмятежном спокойствии. Вид у него был такой, словно ему нечего было делать, кроме как поджидать нас.

– Данте Лароса, – представила я друга. – Автор колонки «Вестника».

Все признаки нервозности Данте улетучились. Я снова увидела ту самоуверенность, которая так мне в нем импонировала.

– Насколько я понимаю, вам ищите репортера.

Джой улыбнулся:

– А вы, Альфонс Бандерснитч, ищите историю, которая бы повысила ваш журналистский статус.

Данте явно удивился:

– Ваши шпионы без дела не сидят.

– В моем бизнесе полезно знать, чего хотят люди, – ухмыльнулся Чайна Джой. – А мой бизнес в том, чтобы сделать каждого счастливым.

На следующее утро в «Вестнике» была напечатана первая из четырех статей (каждая последующая носила более угрожающий тон, чем предыдыщие). Заметка была маленькая, но не за подписью Альфонса Бандерснитча. И размещалась она не в колонке светской жизни, а именно там, где ее непременно должны были заметить успешные торговцы и городские власти.

Рокот Чайнатауна

Ходят слухи, будто власти города планируют перенести Чайнатаун в Хантерс-Пойнт. Городские управители утверждают, что перенос пойдет на пользу китайцам, и они заживут на новом месте счастливой общиной, в безопасности и под защитой. Те, кто выступает против этого плана, считают, что Хантерс-Пойнт соседствует со скотобойнями и болотинами, воздух которых едва ли целебен для людей любого цвета кожи. Противники плана также отмечают, что нынешнее расположение Чайнатауна – в легкой доступности, в центре деловой части города, защищенной от ветров, – на протяжении многих лет вызывало слюнки у богатых заправил недвижимостью. А теперь, когда огонь обезвредил там все опасные микробы, этот участок стал еще более вожделенным.

Китайские предводители заверяют нашего репортера, что они намерены отстаивать свои права на собственность, и говорят, что владельцы земельных участков в Чайнатауне потеряют значительную часть своих доходов, если китайцев заставят покинуть этот район. Они угрожают, что Китай, возможно, даже будет вынужден прекратить в таком случае торговлю с Сан-Франциско, а китайские торговцы найдут применение своим деньгам в других местах. Портленд, Такома и Сиэтл уже подтвердили, что готовы собрать урожай из всех выгод от китайских инвестиций. Китайское консульство заявило, что рассматривает вариант переезда в Окленд, поскольку оставаться в Сан-Франциско за отсутствием китайских общин резона нет.

В настоящий момент китайцы владеют тридцатью пятью участками в Чайнатауне, а белые землевладельцы, существенно вложившиеся в этот район, также поклялись противостоять планам по его переносу. Будущее китайского населения Сан-Франциско будет определено городскими властям в ближайшие недели.

Глава двадцать седьмая

В то утро я заплела свои волосы с тугую косу, тщательно запрятала ее под старый, потертый котелок Данте и надела его потрепанный жакет. Он оказался мне слишком велик, зато отлично скрывал все изгибы моей фигуры. А поскольку ноги у меня длинные, я вполне могла сойти за мальчишку.

Данте окинул меня критическим взглядом:

– Эти нитки от швов на лбу нужно вытащить, но мы пока их оставим. Они довершают вашу маскировку. Постарайтесь не ходить как женщина. Не покачивайте бедрами. Держитесь развязней и нахальней.

– Так? – прошлась я по комнате.

– Вы можете понизить свой голос на октаву? – поморщился Данте.

– Так? – попыталась я.

– Похоже, это лучшее, на что мы можем надеяться.

Я взглянула на себя в потрескавшееся зеркало в спальне Бобби: я совсем не походила на Мэй Кимбл. Единственное, что меня могло выдать, – это утонченные черты лица и подбородок. «А если я опущу его вот так? … Ладно, сойдет… я же не пробуду там долго», – утешилась я.

– Мой план строится на том, что никто не сознает важности и ценности этих эскизов, – пояснил мне Данте, пока мы шли к Монтгомери-Блоку. – Так что если вы попросите выдать их вам, никто не станет задаваться вопросом, а посылал ли вас Фарж. Вы только не нервничайте, ведите себя уверенно.

Шин пообещала приложить все усилия, чтобы занять на время нашего предприятия Эллиса.

– Я не нервничаю. Я разъярена, – сказала я.

– Это тоже ни к чему. Вы – мальчик-посыльный. Которому надоела его работа и который устал лазить по руинам. Но мистер Фарж пообещал дать вам пять центов на пиво и курево.

– О! Да у меня целая история!

– Просто запомните ее, – хмыкнул Данте. – Она поможет вам перевоплотиться, как актеру.

– Вы будете ждать меня поблизости?

– Да, глядя в окно ресторана и мечтая о том дне, когда Коппа очистит его от последствий пожара и снова откроет. Но если что-то случится, я тут же прибегу. Та железка при вас?

– Вы думаете, она мне понадобится? – удивилась я.

– Это одному Богу известно… Просто лучше быть наготове.

– Ладно…

Даже зная, что «Обезьянник» устоял, я почему-то не ожидала увидеть его на месте, посреди разрухи и запустения. А люди заходили и выходили из здания так, словно это был еще очередной рабочий день в повседневной будничности. К воспоминаниям, разом нахлынувшим на меня, примешалась толика отчаяния. «Коппас» с его прокуренным залом, красные стены с карикатурными портретами, блюда со спагетти, шипевшее при разливе по бокалам вино и люди, толкущиеся вокруг… Блайт и Эдит Джексон, Венцеслав и Гелетт… Что они теперь думали обо мне, если вообще вспоминали меня? Благодаря сплетням я какое-то время оставалась для них живой. Но теперь, наверное, они бы не сочли меня даже призраком при встрече. Мой рисунок на стене, скорее всего, не сохранился. От меня не осталось ничего. Ничего… Эта мысль расстроила меня сильнее, чем я ожидала.

Окна ресторана были темны. На углу Данте тронул меня за руку:

– Будьте осторожны! И сразу убегайте, если что-то пойдет не так. Я буду ждать.

– Пожелайте мне удачи. – Вцепившись в холщовый мешок на плече, я сделала глубокий вдох. А затем с легким трепетом приблизилась к двери, в которую так наивно зашла год назад. Но от той девушки не осталось и следа. Я сжала пуговицу в кармане, напоминая себе обо всем, что случилось за этот год, и о том, что я поклялась сделать.

Пока я поднималась по лестнице, стараясь походить на посыльного и тешась надеждой на то, что меня никто не станет рассматривать слишком пристально, во рту у меня пересохло. Как и во всем городе, в здании не было ни газа, ни электричества. Свет исходил от керосиновых ламп или проникал из коридора в открытые двери студий.

Я старалась не думать о том, что буду делать, если эскизов в кабинете Эллиса не окажется. Они должны были быть там! Вообразив, как дотошно копировал их Эллис, и вспомнив табличку на стене в библиотеке (с его именем вместо моего), я невольно поддалась гневу. Но как ни странно, он прояснил мой разум.

За застекленной створной дверью конторы «Фарж и партнеры» двигались тени. Незнакомый мне помощник что-то говорил паре мужчин в темных костюмах, склонившихся над столом. Я не обратила на них особого внимания. Когда помощник на меня взглянул, я опустила голову, чтобы не встретиться с ним глазами, и, понизив голос, сказала:

– Мне велено забрать альбомы с эскизами мистера Фаржа. Они ему срочно понадобились.

Помощник кивнул и, отвернувшись от меня, крикнул:

– Робинсон!

На его зов явился высокий юноша.

– Мистеру Фаржу понадобились эскизы, – сказал ему помощник. – Отдай их посыльному.

Мое сердце колотилось как бешеное, пока Робинсон вел меня по коридору. В здании было людно. Но я не встретилась ни с кем глазами, и никто не посмотрел на меня дважды. Как на Данте, который бывал на балах и которого я не замечала. Он оказался прав: я стала невидимкой. Дверь в кабинет Эллиса была заперта, но Робинсон достал из кармана ключ и отпер ее, жестом пригласив меня войти в такую знакомую комнату! С запахами бумаги, чернил и Эллиса. В этой самой комнате я склонялась с ним над рабочим столом, разглядывая планы зданий. Обсуждала Хартфорд… И все то время Эллис был в сговоре с Голди. И мечтал меня обворовать. Украсть у меня не только свободу и достоинство, но и мой талант.

– Вон они! – указал Робинсон на книжный шкаф, на полках в котором были аккуратно разложены мои эскизы. – Вам помощь нужна?

– Нет, спасибо, – попыталась прорычать я.

Затем открыла холщовый мешок и под наблюдением Робинсона запихала в него альбомы. Хох, это знакомое ощущение от их обложек, их веса… Как мне его недоставало! Как только я убрала альбомы в мешок, Робинсон вывел меня из кабинета и запер дверь.

– Хорошего дня! – пожелал он мальчику-посыльному.

Я поспешила к выходу. Помощник все еще общался с теми мужчинами; никто не посмотрел на меня, и, похоже, вообще не заметил моего ухода. Но я едва удержалась от того, чтобы не побежать стремглав вниз по лестнице. «Ты – мальчик-посыльный. Которому надоела его работа и который устал лазить по руинам», – повторяла я себе. Но расслабилась лишь тогда, когда вышла из здания. Дело было сделано! И мои эскизы снова находились у меня в руках. «Интересно, что будет делать Эллис теперь, когда его «вдохновение» исчезло…» – подумалось мне. И эта мысль изогнула мои губы в улыбку. Увы, она померкла сразу, как только я увидела Ларосу, в панике мчавшегося к входной двери.

– Он приближается, – объявил Данте, поравнявшись со мной. – Он всего в квартале отсюда.

Полный альбомов мешок нещадно бил меня по бедру, пока мы с Данте обегали здание. За углом мы остановились.

– Вам удалось забрать эскизы? – спросил Данте.

– Да. Но что он тут делает? Шин ведь должна была его задержать…

– Она пыталась. А потом послала мальчугана – предупредить меня. Но он опередил Фаржа всего на несколько шагов. Пойдемте, – шагнул Данте; я не сдвинулась с места. – Пойдемте! – повторил он. – Или вы хотите, чтобы Фарж нас увидел?

– Он не может увидеть нас сквозь здание, – парировала я и почувствовала, как сильно снова забилось мое сердце – от возбуждения и предчувствия. – Я хочу посмотреть, как он отреагирует.

– Вот так и попадаются убийцы и грабители, – запротестовал Данте.

Я выглянула из-за угла:

– Стоя за зданием?

– Наблюдая за местом преступления или возвращаясь на него. Такие случаи настолько часты, что позволяют говорить о типичном поведении преступников.

Я покосилась через плечо на Данте:

– Я – не убийца.

– Да, но ведете себя как полная идиотка. Из-за вас Фарж может нас найти.

– Только не говорите мне, что не хотели бы посмотреть, как он отреагирует на исчезновение альбомов.

Данте поколебался.

– Ладно. Вы знаете, что делаете. Но если не знаете, лучше не лезьте.

Я сняла с плеча мешок и отдала его Данте:

– Заберите его с собой. Встретимся позже, у вас дома.

Лароса взял мешок, повесил его на плечо, но с места не стронулся.

– Они уничтожил меня, Данте, – сказала я, чувствуя, что обуздать мой гнев невозможно. И даже не стала пытаться это делать. Лишь повторила еще тише: – Они меня уничтожили. Эллис украл мои… он украл меня. Я должна увидеть его. Я должна узнать…

– Что?

– Уничтожит ли это его.

Выражение на лице Данте стало нежным, но преисполненным боли:

– Иногда вы говорите такие вещи… Они разрывают мне сердце…

И слова, и его взгляд зачаровали меня. Внезапно и совершенно неожиданно мне захотелось оказаться в его объятиях. Голова пошла кругом. Я забыла, что собиралась сказать. Сосредоточенность рассеялась. И в этот самый момент показался Эллис. Я резко отпрянула за угол, врезавшись головой в подбородок Данте.

– Ой! Извините!

Он тихо выругался:

– А если Фарж пробудет у себя в конторе несколько часов?

– Не пробудет.

– Почему вы так решили?

– Потому что я бы не смогла.

И действительно, мы прождали всего несколько минут – довольно долго для того, чтобы Эллис дошел до своего кабинета, обнаружил опустошение своей сокровищницы и опросил Робинсона и помощника.

Эллис выскочил из здания. И беспомощно застыл на крыльце, озираясь, словно загнанный зверь, по сторонам. Я даже уловила запах его отчаяния. Уловила и поняла. Я отлично сознавала, что он должен был испытывать. Но Эллис сделал свой выбор, и его не волновало, что испытывала я, когда он так со мной обошелся. Когда Эллис, опершись о стену, закрыл лицо руками, я повернулась к Данте, наблюдавшему за ним через мое плечо.

– Насмотрелись? Достаточно? – спросил он.

– Этого никогда не будет достаточно, – ответила я.

– Не беспокойтесь, – заверил меня Данте. – Его ад только начинается.

На обратном пути мы постояли в очереди за бесплатными продуктами: яйцами, тушенкой, хлебом, кофе и консервированным горошком. А по возвращении домой Данте вытащил из мешка мои эскизы:

– Можно мне на них взглянуть?

Желание сказать «Нет» сменилось страхом: а вдруг рисунки покажутся Ларосе детскими, незрелыми? Вдруг он сочтет меня бесталанной обманщицей? Но моя библиотека была построена, и Данте уже сказал мне, что увидел во мне талант. Поэтому я кивнула и пошла на улицу к плите – готовить мясо.

Когда я вернулась, неся яичницу с мясом, Лароса все еще рассматривал эскизы. И не оторвал от них глаз, когда я поставила перед ним тарелку:

– Неудивительно, что Фарж ими воспользовался. Они прекрасны!

Похвала Данте согрела мое сердце неизъяснимым теплом. Я вдруг снова испытала то желание, что охватило меня у Монтгомери-Блока. И мне стоило усилий его подавить. «Это все напряжение и волнение», – убедила я себя.

– Вот этот рисунок мне навеяли мальвы в нашем переулке. Они росли вдоль ограды. Узкие окошки – это перекладины, а занавески и лепнина…

– Да, вижу…

– Матушка показала мне: если перевернуть цветы вверх ногами, они становятся похожими на дам в бальных платьях. Мы не раз танцевали с ними у ограды. Мама говорила, что однажды и моя жизнь станет такой. – Как же давно я об этом не думала! – «Ты тоже станешь леди, но тебе уже не придется притворяться. На тебе будет бальное платье, и ты будешь танцевать всю ночь и веселиться…» – А разве этого еще не было? Я танцевала всю ночь, я носила бальные платья, и все же… – Мне это не пришлось по душе.

– Гм-м. – Данте указал на стул: – Присядьте. Дайте мне извлечь эти стежки.

Я послушалась. Лароса вытащил карманный ножик, зажег спичку и опалил его лезвие, дезинфицируя. Я наблюдала за ним, но ничего не видела, а думала о званых ужинах с их бесконечной болтовней ни о чем, чайных церемониях, приемах и балах, пускавших пыль в глаза, а на самом деле пустых и утомительных.

– Матушка воспитывала меня так, чтобы сделать из меня леди. Но когда я стала этой самой леди, меня одолело уныние. Быть леди оказалось так скучно. Все это показалось мне таким…

– Глупым, – договорил за меня Лароса, наклонившись ближе; я ощутила теплоту его дыхания; рука Данте коснулась моей щеки. – По крайней мере, вы это видите, в отличие от большинства остальных. Тот ваш рисунок в ресторане «Коппас» лучше всего выразил ваши мысли обо всем этом. Сидите спокойно. Я не хочу выколоть вам глаз.

От удивления я бы резко отдернулась назад, не удержи меня Данте:

– Вы поняли это? А Эллис нет…

Данте действовал быстро и ловко: нож ласково прикоснулся к моему лбу, я услышала слабый щелчок взрезанного стежка и постаралась не скорчить гримасу от странного ощущения, которое испытала при вытягивании нитки из кожи.

– Фарж – идиот, – заявил Данте. – Разве я не говорил вам этого? В любом случае, вы оказались не в том обществе. Вам следовало быть в кругу с Хоффманами и Маккеями. Они хоть пытаются сделать мир лучше путем своей благотворительной деятельности. Есть и среди них заблудшие овечки, но большинство, по крайней мере, старается хоть что-то сделать.

Тетя Флоренс тоже состояла в благотворительном обществе. Голди сама мне это рассказывала. Но как она воспротивилась моему желанию заняться благотворительностью! Как возражал против этого дядя! Теперь я поняла, что они хотели держать меня под контролем, чтобы манипулировать мной по своему усмотрению.

– Я видела однажды миссис Хоффман. В «Клифф-Хаусе».

Еще одно касание ножа, и еще один вытянутый стежок. Пальцы Данте были теплыми и уверенными, его рука держала мою щеку. Я так давно не чувствовала такой нежности, что она меня буквально загипнотизировала. Данте извлек еще одну нитку:

– Не говорите мне, что это было в тот раз, когда вы сидели в компании Белдена и прочих.

– Это было именно тогда. А что?

– А то, что вы были пьяны. Не сомневаюсь – вы произвели на миссис Хоффман самое благоприятное впечатление.

– С шампанским было не так скучно.

– Потому-то Нед Гринуэй и сколотил состояние на его продаже. Ну, вот, – откинулся на спинку стула Данте с удовлетворенным выражением на лице. – Хоть не выглядите зашитой теперь.

Я дотронулась до раны – без грубых ниток пухлый бугорок стал гладким.

– Благодарю вас. Не знала, что у вас столько талантов.

– Да уж, я такой! Сущее сокровище! – улыбнулся Лароса такой заразительной, такой красивой и такой настоящей улыбкой, что мне внезапно сделалось не по себе, как будто земля стала уплывать из-под ног.

Смутившись по непонятной мне причине, я отвела взгляд:

– Поешьте, пока не остыло.

– Ах, да! – Данте взял вилку.

Но от меня не укрылось, что мыслями он витал далеко. И продолжал коситься на мои эскизы, словно ему что-то не давало покоя. Я подождала объяснений. Но, не дождавшись и не вытерпев, спросила:

– Что-то не так?

– Все так, – моргнул Данте.

– Почему вы так странно смотрите на мои рисунки?

– Я просто думаю… Что вы собираетесь с ними делать?

Данте задал вопрос, который мучил и меня, и поставил его так прямо, что я ясно осознала неопределенность своего положения. Как и тот факт, что эти рисунки отражали всю мою историю: кем я себя считала, и кем мне было предначертано стать; будущее, о котором я только размечталась, как его похоронил Блессингтон (или я так думала). Вопрос Данте снова поддразнил меня перспективой:

– Весь Сан-Франциско предстоит перестраивать. Здешние архитекторы интерьеров вряд ли потянут весь объем работ. Фарж без ваших эскизов – пустышка. А это значит, что такие люди, как вы, будут очень востребованы. Может быть… – сделал паузу Данте. – Я не знаю, хотите ли вы этого, но если хотите… я бы мог вам с этим помочь.

– Но я – женщина.

– Нужда заставляет. Отчаявшиеся люди делают выбор, которого бы в иных условиях не сделали. Люди желают отстроить свои дома сейчас. Предложите свои услуги. И сами увидите, обратятся к вам люди или нет.

– Но… боюсь, я к этому не готова.

– Это вы-то не готовы? – указал Данте на альбомы. – Вы более чем готовы. Просто вы боитесь. Подумайте об этом, Мэй. Взгляните! – Лароса быстро пролистал страницы, остановившись на эскизе библиотеки: – Фарж не изменил ни одной линии. Ни одной! Если он посчитал эти проекты достаточно хорошими, чтобы поставить под ними свое имя, то почему это не сделать человеку, который является их истинным автором?

И снова – вспышка надежды. Или страстного желания, наряду со страхом.

– Не знаю…

– У вас талант, Мэй! И будет грехом его загубить.

Вера Данте в меня была мучительной. И все же…

– Давайте сделаем так: дадим объявление в «Вестнике». Мы напечатаем один из этих рисунков, чтобы показать всем, что вы умеете. Как назовете свою фирму?

– Если я это сделаю, Салливаны узнают, что я жива, – возразила я.

Данте заглянул мне в глаза:

– Они и так это узнают, если я напишу статьи. Они это узнают, когда вы заберете свое наследство. Как долго вы собираетесь прятаться?

– Пока вы не опубликуете мою историю, пока я не верну свое состояние, я не могу рисковать. Иначе они меня найдут. Они наняли частного детектива. Как только я размещу в газете объявление, они сразу узнают, где я.

– Мы попросим присылать заявки на адрес газеты.

– Тогда Эллис догадается, что вы приложили к этому руку. А он знает, где вас найти. Он же знает, кто такой Альфонс Бандерснитч.

– Эллиса я возьму на себя.

– Но он теперь в родстве с Салливанами, а вы не знаете их так, как знаю я.

– Нет, я знаю их лучше вас. Они не такие умные, как мы в паре. Они не отыщут вас здесь.

– Нет, – уперлась я. – Пока не время.

Данте стиснул зубы:

– Ладно. Как вам угодно.

Я попыталась объяснить ему:

– Если они меня найдут, я исчезну.

– Не исчезнете! Я не позволю. Я буду вас искать. Вас будет искать весь город.

Какой решимостью он пылал! Какую преданность выказывал. Но мне не следовало поддаваться теплоте, согревшей на минуту сердце.

– По крайней мере, в этот раз меня кто-то будет искать… Мне было бы легче сносить все тяготы и унижения в Блессингтоне, если бы я знала, что меня кто-то ищет.

Несколько секунд Данте молчал. А затем произнес охрипшим голосом:

– Простите меня, Мэй. Простите за все.

– На вас вины нет.

– Все равно, простите! Если бы я знал! Если бы догадался! Я бы сделал все, чтобы положить конец вашим мучениям.

Эти слова пробудили во мне сильное желание, которого я не ожидала. И снова – ту странную потребность находиться с ним рядом, касаться его. Со смерти матушки обо мне никто по-настоящему не заботился. И в этот момент одиночество, которое я испытывала после ее кончины, одиночество, которое мне скрашивали Голди и дядя (в чем я себя убеждала), это одиночество захлестнуло меня такой сильной волной, что я вскочила и отошла в сторону. Я не смогла остаться на месте. И не смогла посмотреть на Данте. Я испугалась, что расплачусь, если это сделаю.

Глава двадцать восьмая

Неделей позже, когда я в очередной раз встретилась с Шин, она закатала рукав и показала мне синяки на запястье. Но ее голос звучал триумфально:

– После землетрясения опиума нет, и ее мучают ночные кошмары. Ей сейчас хуже, чем когда-либо.

– Это Голди тебя так? – ужаснулась я.

– Она страдает. И не сознает своей силы. – Застегнув манжету, Шин еле заметно улыбнулась. – Все нормально, мисс Мэй. Это стоит того, чтобы увидеть Голди в таком состоянии. Мистеру Салливану в эти дни не до проблем дочери. Китайцы разочарованы. Они потребовали у губернатора разрешения на митинг, и тот его разрешил благодаря статьям в газете. Мистер Руф сильно озабочен этим, потому что у него нет влияния на губернатора, и он не прислушивается к мистеру Салливану, а мистер Салливан не слушает жалоб дочери.

Статьи Данте сработали! Планам дяди на Чайнатаун не суждено было сбыться. Я представила себе его реакцию и испытала удовлетворение. Но этого было недостаточно. Совсем недостаточно.

– А как там мистер Фарж?

– Он… в печали. Невероятно расстроен. Ничто его не радует. Они все время ссорятся.

– Хорошо, – хмыкнула я.

– Мисс Мэй, я должна вам рассказать еще кое-что, – продолжила Шин. – Вчера вечером к мистеру Салливану приходил гость. Мистер Олрикс.

– Мистер… Стивен Олрикс? Бывший жених Голди? Зачем ему понадобилась встреча с дядей Джонни? Он виделся с Голди?

Лицо Шин стало мрачным:

– Нет. Он общался с вашим дядей. Говорили они тихо. А потом начали ругаться. Оба были очень сердиты.

Новость вызвала у меня недоумение. И беспокойство тоже. Я полагала, что Стивен Олрикс не желал иметь ничего общего с Салливанами. Зачем же он пожаловал в Ноб-Хилл? И из-за чего ссорился с дядей?

Конечно, я отсутствовала долго. За это время все могло измениться. Быть может, у дяди и Олрикса появились совместные дела.

– Ты не расслышала ничего из того, что они говорили?

– Нет. Но весь остаток дня мистер Салливан не находил себе места.

– Что ж… – глубоко вздохнула я. – Спрошу у Данте. Может, ему что-то известно. Будь осторожна, Шин! Пожалуйста! И… не позволяй Голди распускать руки. Она не имеет права.

– Все почти закончилось. Я выполняю свою часть уговора, мисс Мэй. И верю, что вы выполняете свою.

Груз обязательств и ответственности за другого человека снова придавил мне плечи. Все шло по плану, и мне следовало быть довольной. Но встреча дяди и Стивена Олрикса встревожила меня. Интуитивно я почувствовала: причина была очень важной, и мне следует ее узнать. Покрутив пальцами пуговицу от дядиного жилета, я пошагала назад, к дому Данте.

Не прошла я и нескольких кварталов, как у моего плеча пролетела ярко-синяя канарейка. Пролетела так близко, что едва не зацепила меня крылом. Это был знак! Предупреждение свыше! А как иначе я могла его расценить, если, отвлекшись благодаря птице от своих мыслей и обернувшись, я увидела за своей спиной человека. Люди были, конечно, повсюду. Но этот мужчина шагал нарочито небрежно – слишком небрежно. Да еще и с огромным интересом рассматривал полуобвалившуюся кирпичную стену. Таких стен на улицах города теперь было множество. И то, как незнакомец изучал именно эту стену, показалось мне странным. Но разглядеть его лицо я не смогла – его скрывала тень шляпы.

Вряд ли кто-то мог меня узнать. И этот мужчина, наверное, был просто неравнодушен к кирпичным стенам. У каждого свои странности… Но мурашки на моей коже убеждали меня в обратном. А я уже поняла: игнорировать свои инстинктивные предчувствия не следует, какими бы глупыми они ни казались.

Я отвернулась, сделав вид, что не обратила на незнакомца никакого внимания. Я постаралась не показать ему, что заметила слежку. Но на углу я резко свернула и поспешила зайти за угол следующего здания. Мои блуждания по городу в последние дни развили у меня крысиную сноровку избегать опасности. Увидев упавшую дымовую трубу, я заползла внутрь и замерла в ожидании.

Незнакомец действительно преследовал меня. Я не ошиблась. Он свернул за угол на улицу, где была я, заколебался, поискал меня глазами и, развернувшись, вернулся на то место, где меня потерял. Я не вылезла из своего укрытия, а, скрючившись в жутко неудобной позе, просидела в нем до конца дня. И лишь когда стало смеркаться, я выползла наружу и окольными путями добрела до дома Данте. На это у меня ушел почти час. Заходить в дом через парадную дверь я тоже не решилась. Приблизившись к заднему входу, я постояла там еще минут пятнадцать. И, убедившись в отсутствии преследователя, зашла внутрь.

Задняя дверь открывалась в спальню Данте. Я обвела ее глазами: аккуратно застеленная кровать, одежда на крючках на стене, покрытые толстой коростой грязи и золы ботинки, накренившийся и подпирающий стену шкаф с треснутой боковой стенкой, вездесущая пепельница, зубные щетки и бритвенные принадлежности и, естественно, запах сигаретного дыма и мыла Данте, который я узнала бы везде.

Из другой комнаты послышалось клацанье клавиш печатной машинки. Тихо прикрыв за собою дверь, я прислонилась к ней, переводя дыхание и стараясь унять сердцебиение и страх. Я была в безопасности! Данте обещал не допустить, чтобы со мной что-то случилось. Он не позволил бы им опять меня куда-нибудь упечь. Стал бы искать меня… Почему я ему доверяла? Разве я могла теперь кому-то доверять? И тем не менее ему я доверяла. Он единственный понял смысл моего рисунка в ресторане «Коппас». Он узнал меня в той библиотеке. Он понял то, чего никто другой не понял.

Печатная машинка резко замолчала, и в следующий миг на пороге спальни возник Данте.

– Где вас носило, черт подери? – рявкнул он, но я увидела беспокойство в чертах его лица и торчавших на затылке волосах. Как будто он много раз ворошил их рукой. – Я уже собирался на ваши поиски.

– Меня кто-то преследовал.

Сделав пару шагов к двери, Данте притянул меня к себе за руки, и я с облегчением прижалась к его груди.

– Они все еще на улице?

– Нет, думаю, он потерял меня из виду.

Данте запер дверь:

– Кто это был?

– Какой-то мужчина… Я его не знаю.

Данте притянул меня к себе еще ближе и зарылся подбородком в мои волосы. Его руки нежно погладили меня по спине. Я вся дрожала! – сообразила я.

– Не выходите больше из дома, Мэй. Тем более одна. Не ходите никуда, пока все не закончится.

Я отстранилась:

– Я не могу сидеть все время взаперти. И кто знает, когда это закончится?

Руки Данте потянулись к моему лицу; большие пальцы ласково поскребли мой подбородок.

– Чем это измазано ваше лицо?

– Не знаю… Может, сажей? Я пряталась в дымовой трубе. Да, весь день. Там было очень неуютно.

Данте замер:

– Вы целый день просидели в трубе?

– Мне не хотелось, чтобы меня нашли.

С губ Данте сорвался короткий смешок. Еще миг – и он заливисто засмеялся:

– Да вы мастерица по выживанию, мисс Мэй. Конец света наступит, а вы одна будете бродить по руинам. Вы не нуждаетесь во мне, вы ни в ком не нуждаетесь.

Схватив Данте за запястья, я удержала его руки на своем лице:

– Не говорите так!

– Но это правда. У вас замечательное…

– Я не хочу остаться среди руин одна, когда наступит конец света. Я… Я очень-очень устала от… одиночества, – последние слова слетели у меня с языка до того, как я осознала, что говорю.

Улыбка Данте погасла. В его глазах я увидела эмоции, которых не желала избегать.

– Мэй! – прошептал Данте.

И… поцеловал меня. А я… я как будто ждала этого поцелуя всю жизнь. И когда Данте начал отстраняться, я сам притянула его к себе. Обвив руками его шею, я приоткрыла рот, и Данте испустил такой глубокий стон, что я прочувствовала его всеми клеточками своего тела, каждым нервом, уподобившись дому, снедаемому жаром огня, искрящимся изнутри до полного сгорания.

«Разрушение – лучший афродизиак», – написал Данте. Осознание того, что все может в одночасье стать другим, что матушка могла умереть по дороге домой, получив плату за свою работу, что вся жизнь порой зависит от одного слова, от чьей-то лжи, от землетрясения или искры, вылетевшей из дымохода… Это осознание полностью изменило меня. И после того, что я пережила… Разве я могла отказаться от поцелуя? Кто знал, что готовил нам завтрашний день? Да и наступил бы он вообще?

Неопределенность будущего, город в руинах, мое ощущение, будто Данте принадлежал мне, за месяцы до того, как я с ним познакомилась… Не знаю, что на меня повлияло. Может, все это разом… Только я поняла: я его желала. Просто изголодалась по нему. Его рубашка была расстегнута, мои руки ощущали его кожу, пальцы ерошили волосы на его груди. Но этого было мало. Когда Данте сорвал с моих плеч мою собственную рубашку, я прижалась грудями к нему. Но и этого оказалось недостаточно. И его языка у меня во рту тоже. Я нащупала пуговицы на его брюках, а потом мы очутились в постели и продолжили друг друга ласкать. В какой-то момент Данте отстранился и посмотрел на меня вопросительно. Я поняла: он остановится, если я скажу «Нет». И тут же услышала матушкин голос, наставлявший меня держаться подальше от соседских мальчишек: «Ты должна блюсти себя, Мэй. Оправдать наши ожидания. Ты же не хочешь прослыть девушкой, о которой говорят…»

– Я – современная женщина, – выдохнула я.

Выгнув бровь, Данте посмотрел на меня так, что внутри меня все перевернулось:

– Да…

– Пожалуйста, не останавливайся. Я не хочу, чтобы ты останавливался.

Его лицо смягчилось, стало необыкновенно нежным и милым. Но в глазах мелькнул тот же голод, что терзал меня.

– Я буду осторожен. Обещаю тебе.

И мы уже больше не останавливались. И хотя я испытала боль, когда он впервые проник в меня, эта боль была желанной и вскоре прошла, уступив место наслаждению и радости. Радости от того, что я наконец обрела то, чего, сама не сознавая, искала: антидот от своего одиночества. Оно скукожилось и увяло. И только после этого я поняла, как много его было во мне.

Прошло еще много времени, прежде чем мы физически истощились, но заснуть не могли, и я сказала:

– Я передумала. Я хочу дать объявление. Выбери эскиз, который тебе нравится, и мы попросим присылать заявки на адрес «Вестника», как ты предлагал. А свою фирму я назову «Бруклин Компани».

Пальцы Данте вычерчивали на моем плече круги, но теперь замерли:

– А как же твои родственники? Как частный детектив?

– Ты был прав, когда сказал, что время пришло. В Блессингтоне я поняла: мне известно достаточно секретов и тайн Салливанов, чтобы их уничтожить. Мне нужны тогда были лишь ты и Шин. У Чайны Джоя имеются доказательства. Хватит бегать и прятаться. Путь они узнают, что я жива. Мне не нужны мои деньги, чтобы показать городу их истинное лицо и кто я на самом деле.

Данте выдержал долгую паузу. Я почувствовала, как он напрягся. Но не з-за боязни и опасений, а от возбуждения.

– Ты уверена?

– Да. Может, ничего и не случится, но…

Он поцеловал мои волосы:

– Девочка моя дорогая! Ты забыла, где ты находишься? Это же Сан-Франциско. Здесь может случиться всякое.

После того как Данте заснул, я еще долго не сомкнула глаз, размышляя о своих шансах, возможностях и перспективах. С рассветом город пробудился и зашумел. Мир наконец открылся мне. У меня были союзники. У меня были мои альбомы с эскизами. Мне оставалось лишь вернуть свое наследство. Мы еще не получили ответ на телеграмму насчет моего отца, которую Данте отправил в Нью-Йорк, хотя он справлялся о нем каждый день. Моя тревога нарастала, но Данте уверял меня: ответ придет. Его приятель-репортер был человеком дотошным и обязательным. Узнав о том, кто в Нью-Йорке доводится мне родственниками, мы бы связались с ними и, уведомив их о случившемся, обратились со всей информацией к адвокату. К тому же Стивену Олриксу…

Вздрогнув, я вспомнила разговор с Шин.

И затормошила Дате, который застонал, забормотал что-то и заморгал от утреннего света, пока не открыл полностью глаза и не уставился на меня. А затем провел рукой по лицу и заявил:

– Вообще-то я предпочитаю по утрам что-то более изысканное, чем пинки в бок. Кофе. Возможно, поцелуй.

– Я забыла… то есть я забыла тебе рассказать. Вчера утром я виделась с Шин.

– Который час? – вздохнул Данте.

– Еще рано.

– Я должен быть в редакции не раньше восьми. – Рука Данте скользнула к моему бедру. – По-моему, мы можем заняться кое-чем поприятнее, чем разговор о Шин.

Я провела губами по его загрубевшей щеке:

– Данте, Шин сказала, что Стивен Олрикс приезжал в лагерь, чтобы пообщаться с моим дядей. Она сказала, что они повздорили.

– Олрикс. – Судя по тону, Данте удивился не меньше моего.

– Я полагала, что они не знаются. Что-то изменилось, пока меня не было?

– Как изменилось?

Эллис и Голди возле походной кухии… Все в Ноб-Хилле вынуждены держаться вместе, быть заодно.

– Давай же! Надень на минуту свою шляпу Альфонса Бандерснитча! Скажи, брак Голди и Эллиса изменил их статус? Они поднялись выше по социальной лестнице? Пригласил их Нед Гринуэй в Клуб почитателей котильона?

– Ты думаешь, Фарж смог бы ее туда протащить? – фыркнул Данте.

– Ну, если он сейчас такой известный…

– Нет. Его пригласили в Богемский клуб, но это совсем другое.

– А Салливаны так и остаются в ранге «Выскочек»?

– И эти двое никогда не станут встречаться, если только их не связывают общие дела, – подтвердил Данте. – Но вряд ли Салливаны захотели бы иметь с Олриксом дело, после того как Голди его отвергла.

Я промолчала. Данте нахмурился:

– Что ты мне не договариваешь?

– Это не Голди отвергла Олрикса. Все было как раз наоборот. Это Олрикс прознал о том, что она играла. И, наверное, про опиум тоже. И он ее отверг. Но повел себя так, чтобы все решили: это Голди расторгла помолку. Он пытался защитить ее, но кузина считает, что он это сделал, чтобы ее унизить. Она ненавидит Олрикса. И вот еще что, Данте…. На балу у Андерсонов Олрикс посоветовал мне быть настороже с Салливанами и предупредил насчет Чайны Джоя.

– Почему?

– Не знаю. Он сказал: «Научитесь плавать, иначе утонете». Мне кажется, он боялся за меня.

Данте погрузился в размышления:

– Хотел бы я знать, что все это значит…

– Может быть, Олрикс хотел мне помочь?

– Ты никогда и никого не подозреваешь в скрытых мотивах, преследующих далеко идущие цели? – спросил Данте. – Вот потому ты и попала в беду.

– Мистер Олрикс отверг Голди и предостерег меня относительно Салливанов. Я не могу не думать, что его возможные мотивы совпадают с моими. Странно другое: он о чем-то спорил с дядей, и мне это не нравится. И я хочу знать – из-за чего.

– Посмотрим, что я смогу сегодня выведать, – повернулся ко мне лицом Данте. – Но не сейчас. Сначала ты должна загладить передо мной вину за грубую побудку.

И я с радостью поспешила исполнить его желание.

Глава двадцать девятая

– Оставайся сегодня здесь, пожалуйста! Ты можешь это сделать ради меня? – сказал Данте. – Я не задержусь надолго. Только проверю, не пришел ли из Нью-Йорка ответ на мою телеграмму, и разузнаю про делишки Олрикса. И я не хочу тревожиться, где ты и все ли с тобой в порядке.

Я пообещала не выходить на улицу. И села на крыльце с альбомом. Один из эскизов забрал с собой Данте. Он решил опубликовать объявление в очередном номере «Вестника», и я разволновалась. Но утро было таким свежим и бодрящим! Даже с уже ставшим привычным запахом соли, влажного пепла и дыма. Возможно, моя жизнь обернулась не совсем так, как надеялась матушка или как мечтала я сама. Но она входила в гораздо более интересное русло.

Я рисовала в мглистом воздухе, пока руки не закоченели. Поняв, что они перестали меня слушаться, я вошла в дом, отложила альбом и подумала: «Будет ли нарушением данного Данте слова, если я дойду до пункта выдачи бесплатных продуктов и постою там в очереди?» Прежде чем я решила для себя этот вопрос, кто-то постучал в дверной косяк. И с порога открытой двери донесся окрик: «Здесь есть кто-нибудь?»

От неожиданности я подпрыгнула. А, повернувшись, увидела мужчину в темном пальто и шляпе с низко опущенными полями. В руке он держал сложенную газету.

Это был тот самый человек, что преследовал меня накануне!

Инстинкт велел мне бежать. Но мужчина перегородил путь к бегству и легко бы схватил меня, метнись я к двери.

– Мисс Кимбл? – спросил он. – Мэй Кимбл?

«Меня нашли! Меня поймали! Слишком поздно. Дядя опять вышел победителем…» И все же я попыталась:

– Н-нет. Нет! Боюсь, вы…

– Я – Дэвид Эмерсон. – Сунув руку в карман, нежданный гость достал визитку и, шагнув в комнату, протянул ее мне: – Меня нанял…

– Знаю, – пробормотала я.

– …мистер Стивен Олрикс, чтобы найти мисс Мэй Кимбл из нью-йоркского рода Ван Беркилей.

Я поначалу даже не осознала, что он сказал. Слишком занята была поиском выхода, размышляла, как быстро я смогу бежать и догонит ли меня детектив. Но в какой-то момент его слова все-таки пробились сквозь завесу паники до моего сознания.

– Стивен Олрикс?

Мистер Эмерсон кивнул:

– Он разыскивает вас, мисс. И попросил передать, что он лично гарантирует вам безопасность.

Я безмолвно воззрилась на детектива.

– Вы – дочь Чарльза Ван Беркиля, из знатного нью-йоркского семейства, с которым дружен мистер Олрикс.

– Дочь Чарльза Ван Беркиля? – тупо повторила я это имя.

Я мечтала услышать это имя всю свою жизнь. Но, услышав его сейчас, так внезапно, от неожиданного источника… Я не могла поверить, что речь обо мне. «Неужели это правда?»

– Да! Мисс Кимбл, мы могли бы поехать с вами к мистеру Олриксу? Ему не терпится поговорить с вами.

«Оставайся здесь», – сказал Данте. И я не знала, можно ли доверять Стивену Олриксу. Да, он пытался предостеречь меня. Но он повздорил с дядей. Из-за чего?

Со слов Эмерсона выходило, что Олрикс – друг отцовской семьи. Ван Беркили из Нью-Йорка. Дочь Чарльза Ван Беркиля.

Чарльз Ван Беркиль… Мой отец, который оставил мне наследство, но допустил, чтобы мы с матушкой прозябали в нищете и лишениях… Человек, на которого я злилась большую часть сознательной жизни…

«Ты никогда и никого не подозреваешь в скрытых мотивах, преследующих далеко идущие цели? Вот потому ты и попала в беду».

Пуговица в кармане снова завертелась между пальцами. Мистер Эмерсон ожидал моего ответа с приятной терпеливостью; его рука все еще протягивала мне визитку. Я взяла ее и внимательно рассмотрела.

– Благодарю вас, мистер Эмерсон. Но я надеюсь, что мистер Олрик найдет в себе силы подождать еще немного.

– Но, мисс Кимбл…

– Передайте, пожалуйста, мистеру Олриксу, что я свяжусь с ним сегодня позднее. И приеду к нему не одна, а с другом.

– Боюсь, это частное дело, мисс…

Частное дело… Моя семья не желала иметь со мной никаких дел. И условиями получения наследства было оговорено, что я не стану предпринимать попыток с ними увидеться. По словам Шин, они – Ван Беркили (теперь я это знала!) – желали знать лишь одно: жива я или мертва. И не собирались вовлекать в это «частное дело» ни Саллливанов, ни полицию.

– Это и мое личное дело, – заявила я детективу самым высокомерным тоном, какой мне удался. – Я – не собственность мистера Олрикса и не его родственница. И вовсе не обязана сиюминутно реагировать на его призывы. Передайте ему, что я почту его дом визитом сегодня вечером. Вместе с другом. Благодарю вас, мистер Эмерсон. И не смею вас больше задерживать.

Детектив явно разволновался. А я… Хоть в этих мужских брюках и фланелевой рубашке, грязной и потной, я вовсе не походила на леди, но манеры, которым меня учила матушка, я не забыла. И как их применять – тоже.

– Хорошо, – вздохнул мистер Эмерсон, – я передам мистеру Олриксу ваше послание.

Когда он ушел, мужество и высокомерие, придавшие сил, тотчас меня покинули. Опустившись на стул, я постаралась подавить истеричное желание расхохотаться или… разреветься. Я не знала, что и думать. Ван Беркиль! Это имя должно было значить для меня все. И все-таки… я не могла разобраться в своих чувствах.

Я услышала Данте прежде, чем увидела его. Запрыгнув на ступени крыльца, он ворвался во все еще открытую дверь. В руке – бумага: телеграмма. В каждом движении – возбуждение. Едва заметив меня, он выпалил:

– Ответ пришел! Вот он, Мэй! Твой отец – Чарльз Ван Беркиль!

– Я знаю, – сказала я.

Данте прирос ногами к полу; рука с телеграммой упала. Его удивление было почти комичным.

– Знаешь?

Я кивнула.

– Как, черт возьми, ты об этом узнала?

– Он разыскал меня. Мистер Эмерсон. Частный детектив. Он меня нашел.

Данте удивился еще больше:

– Он сюда приходил?

– Да, после твоего ухода. Но его наняли не Салливаны. Его нанял Стивен Олрикс.

Молчание. Я почти слышала, как шевелились извилины в мозгу Данте.

– Что???

– Тебе лучше присесть.

Дождавшись, когда Ланте сел, я рассказала ему о визите Эмерсона.

А он передал мне телеграмму:

– Она ждала меня в редакции.

Я взглянула на бумагу: «Чарльз Ван Беркиль (даты жизни). ТЧК. Погиб во время аварии на шахте. ТЧК. В возрасте 50 лет. ТЧК.»

«Чарльз Ван Беркиль… Чужое и чуждое мне имя…»

– Это ничего не меняет. Я – это я.

– Уже нет, – возразил Данте. – Ты понимаешь, что значит для высшего общества Сан-Франциско быть одной из Ван Беркилей? Тех самых, нью-йоркских Ван Беркилей?

Мне не понравился тон, которым проговорил это Данте. С таким благоговением!

– Конечно, понимаю. Матушка всегда повторяла, что они из тех самых четырехсот семей…

– С родословной, восходящей к голландским основателям Нью-Йорка! Твое место – в кругу Хоффманов/Маккеев. Ты это понимаешь? Тебя теперь никто не осмелится тронуть.

– Мои родители не были венчаны.

– Это неважно. Они все тебя примут. У тебя практически королевское происхождение. Внебрачная дочь Ван Беркиля… Лучшей истории я не смог бы написать… И все же я не понимаю, как в ней замешан Олрикс. И я не доверяю никому, кроме себя, когда дело касается тебя. Я пойду с тобой на встречу с ним.

На это я и надеялась.

– Я передала ему через Эмерсона, что приду с другом. – Я положила свои холодные пальцы в ладонь Данте. – Не буду лукавить: мне будет намного спокойнее, если рядом будешь ты. Стивен Олрикс – адвокат. Возможно, он поможет мне вернуть наследство. И очистить мое имя.

Данте рассмеялся:

– Ты действительно не понимаешь? Как только общество Сан-Франциско узнает, кто ты, тебе нечего будет опасаться. Они, скорее, бросятся в океан, чем посмеют обвинить Мэй Ван Беркиль в убийстве. Помяни мое слово! Мы узнаем, чего хочет Олрикс. Но что бы это ни было, обещаю тебе: я приложу все усилия, чтобы ты была в безопасности. Это вполне возможно, нужно распространить новость через газету. Послезавтра все в городе будут знать, кто ты есть на самом деле. И никто не осмелится распускать о тебе оскорбительные слухи. Даже я бы не осмелился.

– Ты? Не верю.

– Я бы сбежал из города.

Данте улыбался. Но к его радости примешивалась толика сожаления. Как и у меня. И мне вдруг захотелось, чтобы Дэвид Эмерсон меня не нашел.

Старейшие семейства Сан-Франциско – «старые деньги», как однажды сказала мне Голди, – обитали не в Ноб-Хилле. Сначала они строились на Ринко-Хилл, а потом расселились повсюду. Многие – как Олриксы – жили на Ван-Несс. Пожар добрался туда, но авеню не пересек. И даже невзирая на очевидные последствия землетрясения (трещины на бульваре, лопнувшие водопроводные трубы, обрушившиеся дымоходы), жилая часть выглядела очень презентабельно – с тенистыми деревьями и величественными домами, украшенными колоннами и башенками. Без той кичливой показушности, что отличала Ноб-Хилл.

Дом Олриксов выглядел основательным и изысканно-утонченным. Землетрясение нанесло ему минимальный ущерб. Кроме сломанных карнизов, накренившейся башенки, уже одетой в леса, да разбитых ступеней парадного крыльца, обломки которых были тщательно собраны и аккуратно сложены в кучу поблизости, о катастрофе ничто не напоминало.

Кабинет Стивена Олрикса – в отличие от кабинета моего дяди – тоже пах «старыми деньгами». Богатая кожаная обивка. Дорогие ковры, выглядевшие так, словно они лежали на своем месте – именно так, а не иначе, – сотню лет, хотя даже сам Сан-Франциско как город столько не существовал. Над камином висел портрет маслом, запечатлевший отца Олрикса, на которого Стивен походил очень сильно. На полках в шкафах, выстроившихся по одной стене кабинета, не было ни одной книги в бумажной обложке. И в целом комната выглядела жилой – с вещами, купленными для пользы и услады глаз, а не для бахвальства. И без той оголтелой пышности, что обезображивала интерьеры Салливанов.

В общем, я почувствовала себя комфортно. Хотя и сознавала, какой «серой мышкой» выглядела в такой обстановке. К тому же, на мне была мужская одежда. Впрочем, Стивена Олрикса это, похоже, не оттолкнуло. А вот присутствие Данте, которого я представила репортером «Вестника», его явно поначалу смутило.

– Надеюсь, вы здесь не по долгу профессии, мистер Лароса.

– Я здесь как друг мисс Кимбл, – просто, но твердо сказал Данте. – Чтобы убедиться, что с ней хорошо обращаются, учитывая проблемы с этим в прошлом.

– Действительно, мисс Кимбл. Можно мне вас называть Мэй? У меня такое чувство, будто мы очень хорошо друг друга знаем.

– Правда? – Я села следом за Данте, когда Олрикс указал жестом на кресла. – Судя по всему, землетрясение не нанесло вам большого урона?

– К счастью, дом крепкий, построен на совесть. А вот жилье прислуги в задней части двора сильно пострадало. Но наш ущерб не идет ни в какое сравнение с бедами в городе. Я отчаялся найти вас в этом хаосе, Мэй. Я искал вас несколько недель. И должен принести вам искренние извинения за то, что не поддался своему первому порыву.

– Какому порыву?

Олрикс улыбнулся – той самой очаровательной улыбкой, которой он меня одарил при нашей первой встрече в «Клифф-Хаусе». Мне вспомнилось, как напряглась тогда Голди, как скривился ее рот…

– Убедить вас опрометью бежать от Салливанов, – услышала я ответ.

– Я верю, что вы желали мне добра. Чуть позже вы еще советовали мне «научиться плавать».

– Боюсь, я немного запоздал с этим советом. Могу сказать вам лишь одно: до недавнего времени я не знал, что вы – Ван Беркиль.

– Может быть, вы нам поведаете, как вы это узнали, – встрял Данте.

Стивен Олрикс подошел к рабочему столу и порылся в бумагах. А найдя то, что искал, обратился ко мне:

– Вскоре после землетрясения я получил вот это.

С этими словами он протянул он мне конверт.

Это было письмо от Питера Ван Беркиля из Нью-Йорка.

– Питер – мой хороший друг, – пояснил Олрикс. – Мы вместе учились в школе, и он составлял мне компанию в путешествии по Европе для завершения образования. Питер попросил меня навести справки о наследстве, полученном внебрачной дочерью его скончавшегося кузена, Чарльза Ван Беркиля. Чарльз был в их семействе паршивой овцой. Или белой вороной, если это звучит благозвучнее. Держался особняком. А вскоре после скандала – связанного, по моему разумению, с вашей матерью, – уехал на Запад, где и умер. Судя по всему, он так и не простил своим родным то, что они заставили его с ней порвать.

Узнать, что матушка все-таки значила что-то для отца, было мне в утешение. Она считала его порядочным и честным. И я предполагала, что не знала всей истории. Как и того, почему матушка так легко простила ему бегство от нас. Я думала: окажись я на ее месте, я бы его не простила. Но мне приятно было осознать, что хотя бы в одном мы с отцом были единого мнения: в отношении к его семье. Моей семье. В действительности было чудом (учитывая мою родословную), что для меня вообще все закончилось относительно хорошо.

– Как бы там ни было, – продолжил Олрикс, – наследство дочери Чарльза полагалось под одним условием: она не должна была предпринимать попыток связаться с семейством Ван Беркилей. Но Питер написал, что до него дошли слухи о ее – то есть вашем – отъезде в Сан-Франциско. И Ван Беркили забеспокоились, не погибли ли вы во время землетрясения. И… – махнул рукой Стивен в сторону письма в моей руке, как будто не желал договаривать остальное.

Опустив глаза на письмо, я без труда нашла то, что он не пожелал озвучивать:

«Это довольно существенная сумма денег, и если наследница мертва, нам не хотелось бы, чтобы эти деньги пропали; ее наследство должно вернуться к нам, как то оговорено в соглашении».

Все как сказала мне Шин. Скаредность Ван Беркилей меня рассмешила, но я решила быть благодушной и назвала это «практичностью».

Олрикс состроил гримасу:

– Питер – хороший человек. За других членов его семьи я поручиться не могу. Знаю только, что они пережили несколько скандалов за последние годы. Так что…

– Вы согласились меня разыскать?

– Да. Это было трудно, учитывая обстоятельства. Мистеру Эмерсону мало что удалось узнать. Вы просто исчезли. Я отправился поговорить к вашему дяде. Я был в курсе о его нечистоплотных делишках и пошел на такой шаг крайне неохотно. Но другого выбора у меня на тот момент не имелось. Меня шокировало его безучастие к вашей судьбе. Салливан заявил, что вашего имени нет ни в одном списке погибших, и объявлять вас мертвой без расследования недопустимо…

– Потому что окажись я мертва, ему пришлось бы вернуть мои деньги, – вставила я.

– … а когда я спросил его о деньгах, он сказал, что это не мое дело, обвинил меня в домогательстве к Голди и пообещал, что я сильно пожалею, если не оставлю их в покое. У меня зародились подозрения, но я решил действовать осторожно, пока не обсужу все с Питером. Видите ли, Мэй, я слишком мало знал о том, что случилось. Столько городских архивов и документов сгорело в пожаре. А еще эта история… ну…

– С Блессингтоном, – договорила я.

– Да, – кивнул Олрикс

Наблюдать за игрой эмоций на его лице было очень занимательно. Стивен Олрикс ничего не утаивал; он наверняка оказался для Голди легкой добычей, и я порадовалась, что ему удалось от нее избавиться.

– Вы желали убедиться, что я – не сумасшедшая.

– Дядя объявил себя вашим опекуном.

– Прошу прощения, Олрикс, – вмешался Данте, – но почему мисс Кимбл должна вам доверять? Тем более что вы представляете семейство, которое не желает ни видеть и ни слышать ее? Почему вы принимаете в этой истории столь деятельное участие?

Глубоко вздохнув, Олрикс присел на край стола:

– Я же вам сказал: Питер Ван Беркиль – мой друг.

– Есть еще какая-то причина, – заметил Данте.

– Скажем так: мне жаль любого, кто попадает в сети к Салливанам.

– Хотя сами едва не связали себя с ними родственными узами.

Стивен Олрикс покраснел и отвел взгляд:

– Да. Это было временное помешательство. Мисс Салливан очень красива. И умеет очаровывать.

– По словам кузины, именно вы научили ее играть, – сообщила я Олриксу. – И бросили ее, когда она пристрастилась к азартным играм.

Мои слова явно обескуражили Олрикса:

– Она так сказала?

– Да, а еще она сказала, что вы при малейшей возможности старались опозорить и унизить ее.

– А-а-а… Мне жаль, что она так думает.

– Какой ей смысл на вас клеветать?

Красивые дуги темных бровей Олрикса (замечательный контраст с золотистыми бровями кузины – они смотрелись бы идеальной парой!) сошлись в раздумье у переносицы:

– Мне потребовалось время, чтобы понять: лично я вашей кузине интересен не был. Ей хотелось лишь одного – продвинуться вверх по социальной лестнице. А еще ей нужны были деньги. Я не учил ее играть. Поверьте мне, Мэй! Она уже была в этом профи, когда мы познакомились. Я узнал, что она ходила в притон Чайны Джоя. Хотя понятия не имею, как она на него вышла. Только Чайна Джой – не из тех людей, с кем можно играть. Вам это известно.

Я подумала о папках с долговыми расписками. Об отрубленном пальце Шин. Вспомнила зловещую улыбку: «Если нет… ваша кузина узнает, что случается, когда мне не платят». И попыталась подавить нежданные эмоции. Голди заслужила свою участь. То, что она этого не понимала, не должно было меня волновать.

А Олрикс продолжил:

– Как бы там ни было, Голди задалась целью женить меня на себе и действовала безжалостно.

– Как безжалостно?

Олрикс снова покраснел. А я, вспомнив обольстительные улыбки кузины, которыми она обезоруживала и вводила в заблуждение меня саму, сразу сдала позиции:

– Ладно, не утруждайтесь с объяснением. Я догадываюсь.

Олрикс прокашлялся:

– Да, так вот… Когда я все это понял, то подивился собственной глупости. И да, признаюсь вам, одно время я действительно приумножал сплетни, ходившие о ней. Видите ли, я был очень зол.

– Вы до сих пор на нее злитесь? Поэтому вы помогаете мне сейчас?

– А если и так, то что?

– Голди манипулировала мной, чтобы заставить общество поверить в мое сумасшествие, – скривилась я, вспомнив то отчаяние, которое испытала, осознав, как Салливаны обращали все мои слова или поступки против меня. – Я думала, что никогда не смогу никого уверить в обратном. И вот теперь вы… и, может, мне не нужно объяснять, как легко она выставляла меня сначала глупой, а потом сумасшедшей.

– Вы правы, вам не нужно ничего объяснять, – сказал Олрикс с улыбкой, которая нас с Данте побудила ему посочувствовать.

– Дядя объявил себя моим опекуном в тот момент, когда пришло наследство. Он убил тетю Флоренс, когда та пыталась меня предупредить, а потом обвинил в убийстве меня. У меня есть свидетельница, способная это доказать. И теперь я хочу вернуть свое состояние, мистер Олрикс. И обелить свое имя. А еще я желаю наказать Салливанов за то, что они со мной сделали. Вы поможете?

Олрикс явно удивился тому, что я об этом спрашивала:

– Конечно, помогу. Вы – Ван Беркиль. Вы принадлежите нашему кругу. Мы своих защищаем.

Так в тот вечер я поняла истинный смысл матушкиных слов: «Никогда не давай им повода думать, будто ты не из их круга». Мама имела в виду не только этикет и манеры, но и нечто более аморфное – самоощущение, осознание принадлежности к сословию общества, частью которого я теперь стала. Благодаря правильному имени: «Ты – Ван Беркиль».

Но мне снова стало почему-то не по себе. Я вспомнила слова кузины, сказанные мне больше года назад. Слова, оказавшееся вовсе не заверением, а чем-то совершенно другим: «Ты теперь – часть нашей семьи».

$

Мы с Данте присели на крыльце. Краска маленького домика вздулась от огненного жара, и я рассматривала причудливые волдыри, пока Данте что-то лихорадочно записывал в свой блокнот. Солнце салилось, дым его сигареты окрасился в золотисто-серый цвет, а вечерний ветерок теребил пряди, выбившиеся из моей косы, и холодил кожу, вызывая дрожь. Вид перед глазами не отличался красотой, как и солнечный закат. От запустения исходила враждебность, и пахло оно дымом и сточными водами. «И все же я запомню этот день на всю оставшуюся жизнь», – подумала я. День, в который я обрела место в обществе и свою судьбу.

Наверное, мир в моих глазах должен был расцветиться всеми оттенками радуги. От радости. Но все вокруг казалось прежним. Да и радости особой я не испытывала. У меня был отец – он умер. У меня появилась семья – но она не желала со мной знаться. Я унаследовала состояние – но у меня этих денег пока еще не было. Ничего не изменилось, но в то же время все переменилось. И правда заключалась в том, что предвкушение новой жизни, еще утром волновавшее мне сердце, уже ускользало от меня; уносимое ветром к морю, оно бесследно растворялось в тумане. Мне отчаянно захотелось сцепить руки в замок и удержать этот момент, вдыхая противный дым сигареты Данте и слушая, как его карандаш неутомимо скребет по бумаге.

Завтра мне предстояло стать гостьей Стивена Олрикса и его матери. Они предложили мне пожить у них, пока я не улажу все свои дела. Они уговаривали меня остаться в их доме и в эту ночь, но я отказалась, сославшись на необходимость собрать вещи. Хотя все мое имущество состояло из одежды, надетой на мне, скрюченного металлического прута в кармане да альбомов с эскизами. Стивен – да-да, теперь уже Стивен – пообещал связаться с моей родней в Нью-Йорке и выправить все нужные бумаги. После этого мы условились пойти в банк. «И у меня будут свои деньги! Я смогу быть такой, какой захочу. Я больше не буду бедной родственницей. Я больше не буду ни от кого зависеть!»

Пришла пора зажить той жизнью, которую пророчила мне матушка.

Данте оторвался от своей писанины. Прядка волос упала ему на лицо, и он откинул ее назад:

– Воображаю, как ты рада выбраться из этой лачуги.

– Я уже привыкла к ней.

Данте рассмеялся:

– Несколько дней со служанкой и личной поварихой – и ты не будешь скучать по этому времени.

Подперев рукой подбородок, я устремила взгляд на горизонт. Клубившийся туман делал линию цвета расплывчатой.

– Ты знаешь, что это неправда.

– Уже скоро я буду наблюдать за тобой на балах и прочих светских раутах, а ты не будешь даже замечать меня.

– Этого не произойдет. Я теперь знаю, кто ты. И тебе от меня не скрыться.

Данте тоже вперил взгляд в туманную мглу:

– У тебя появятся новые друзья. И тебе будет недосуг думать обо мне.

– Я уже жила такой жизнью, ты же знаешь. Сомневаюсь, что теперь я найду ее более увлекательной.

– Дело в том, что ты чувствовала: тебе не место среди «Выскочек». И ты была права. А теперь ты на самом верху социальной лестницы. Возможно, ты будешь ощущать себя в новом кругу совершенно иначе.

– Возможно. Но ты уже не сможешь наблюдать за мной. После этого, – постучала я пальцем по его блокноту, – тебе уже не быть автором светской хроники. Олдер поручит тебе другую работу, и ты не будешь ходить на балы.

– Наконец-то… давно пора…

Но почему-то никто из нас этому не радовался. Вместе с туманом на нас обоих накатила меланхолия, тоска по чему-то, что еще не ушло, но уже уходило. Я предполагала, что Данте чувствовал то же, что я. И убедилась в этом, когда он бросил карандаш на ступеньку, откуда тот скатился в грязь, и сомкнул руки за головой. Я положила голову ему на плечо. И так мы просидели очень долго – наблюдая за тем, как туман и темнота поглощали холм и лагерные костры. А потом холод загнал нас в дом.

Мы больше ни о чем не говорили. Но даже занимаясь любовью, я ощущала напряженность, которой прежде не было, и странную двусмысленность нашего положения. Заглянуть в будущее было невозможно. Мы обрели друг в друге убежище во время катастрофы, вместе мы получили то, чего хотел каждый из нас. Но как было совместить наши желания и стоило ли нам пытаться это сделать? Мир был слишком новый, хотя еще не оформившийся и не осознанный нами. Мы почти не знали его, и вопрос, витавший в мыслях у обоих из нас, оставался неозвученным (чтобы мы не спешили давать обещания). «А что теперь?» Что теперь?

Мне следовало быть в доме Олриксов к полудню. Но когда я проснулась на следующее утро, Данте нигде не было. Он обещал меня проводить, но часы шли, а Данте не появлялся. И мне стало ясно: придется ехать одной.

Карандашей в доме Данте было с избытком. И на клочке «Вестника» я написала: «Уехала к Стивену. Спасибо за все. Скоро увидимся!» Записка получилась слишком короткой, слишком малословной. Но что еще написать, что еще сказать Данте – я не знала. Я оставила записку там, где он должен был ее увидеть. И убедила себя: я не прощаюсь. У нас оставались общие планы. И Данте еще предстояло написать статью о Салливанах, которая – как мы надеялись – должна была их сокрушить раз и навсегда. А мне еще предстояло нанести визит в банк и уладить дела с Чайной Джоем и Шин. «Мы скоро, очень скоро увидимся с Данте!» – постаралась успокоить я себя. Но лучше мне от этого не стало. И дверь за собою я закрыла с огромной тяжестью на сердце…

Альбомы с эскизами были тяжелыми. И до дома Олриксов я добралась уставшей, взмокшей от пота и раздосадованной на Данте за его исчезновение. Стивена дома не было. Но его мать, Роза, встретила меня как давно потерянную дочь. Она напомнила мне матушку. В ней не имелось манерности, ее улыбки не казались притворными, а объятия – нарочито широкими. Она держалась просто, но с поистине королевским достоинством. Роза Олрикс действительно принадлежала к иному кругу – более изысканному, более утонченному, ничем не походившему на общество, в котором я оказалась по воле Голди и дяди. И довольно скоро миссис Олрикс дала мне понять, что ее мир никогда не примет Салливанов.

На второй день моего пребывания в доме Олриксов Роза разыскала меня в библиотеке, по которой я бесцельно кружила:

– Вам послание, моя дорогая.

Увидев почерк Данте, я чуть не бросилась к входной двери, но миссис Олрикс меня удержала:

– Его принес посыльный.

Данте прислал мне свежий номер «Вестника» с припиской:

«Здесь последняя статья о Чайнатауне. Я сам схожу к Чайне Джою и закончу там все дела. Тебе не стоит снова пачкать свои прелестные ножки в грязи Чайнатауна. Статью о Салливанах скоро напечатают. Я тебе обещаю… Думаю, ты больше не захочешь напиваться в ресторане «Коппас» в обществе дегенеративных репортеров. Желаю тебе счастья – ты заслужила всего самого лучшего. Данте».

Больше ни о чем в записке не говорилось. Я почувствовала искренность Данте и его любовь, но… Но что? Меня охватило разочарование. Я желала большего, но чего именно – понять не могла. Статья была великолепной: глубокой, обстоятельной, подкрепленной фактами и написанной ясным, понятным всем языком. Альфонс Бандерснитч был хорош, но истинным талантом Данте оказались репортерские расследования. И было очевидно, что они ему нравились. Все обернулось к лучшему!

Второй раз в жизни я получила то, что хотела, о чем мечтала. И все-таки… я не испытывала удовлетворения.

Миссис Олрикс была ко мне очень добра. И Стивен тоже. Но меня снедали нетерпение, напряжение и беспокойство. Одиночество, от которого, как мне казалось, я уже избавилась, вернулось и буквально поработило меня. Я не привыкла ничего не делать. Перемена образа жизни – от борьбы за выживание в разрушенном городе до обитания в роскоши почти не тронутого разрушениями особняка – вызывала у меня дискомфорт. Я все ждала, что мне надо будет за что-то переживать, беспокоиться, что-то делать. Мне думала о Голди и Эллисе и надеялась, что Джой вернул Шин обещанную свободу. Мне очень хотелось узнать, чем закончилась история с объявлением, которое Данте поместил от моего имени в «Вестнике». Потому что ничего об этом не слышала. «Наверное, никто не откликнулся на это объявление», – предположила я и велела себе не отчаиваться. Почему я ожидала чего-то иного? Но картина библиотеки, отделанной по моему эскизу, и табличка с именем Эллиса то и дело возникали у меня перед глазами. Я отправила Данте послание с надеждой на хорошие новости. Но ответа не получила. Ни слова! «Неужели я снова повела себя как доверчивая дурочка? И Данте меня использовал? – терзалась я неприятными вопросами. Но мне в это не верилось. – Он просто побоялся мне сказать, что идея с объявлением, которой он был так воодушевлен, провалилась», – объяснила я себе молчание Ларосы.

Что мне было делать? Только ждать. До приезда в Сан-Франциско мне никогда не доводилось сидеть сложа руки. Я работала и помогала матушке. Часы и дни пролетали незаметно. А теперь… теперь даже рисование не помогало ускорить ход времени. Более того! Карандаш в моей руке стал рисовать совсем другой мир, другие комнаты – не роскошные и богато декорированные, а навеянные серыми от пепла улицами, затянутыми дымом и туманом закатами и кухней, в которой я пила вино с человеком, оказавшимся не таким, каким я его себе представляла.

И мне хотелось чего-то большего. Хотелось настолько сильно, что это меня удивляло.

$

Мы со Стивеном вошли в дом. И нас сразу провели в большой кабинет, превращенный в банковский офис. Крупные банки открылись вскоре после пожара – в тех зданиях и помещениях, которые возможно было быстро переоборудовать. Хотя их стальные хранилища оставались еще слишком горячими, чтобы их открывать, а реестры и книги учета сгорели. Каким бы большим ни был Сан-Франциско, но большинство банкиров знали своих клиентов и при содействии Монетного двора старались возродить и наладить жизнь в городе.

– Мистер Джонсон – человек покладистый и уступчивый, – заверил меня Стивен. – Или станет таковым, когда увидит бумаги с требованием возвратить ваш капитал.

Джонсон оказался высоким и плотным мужчиной, но довольно грациозным для своей комплекции. Его темные волосы уже подернула проседь, а изящные очки в тонкой оправе скрывали лишь малую толику чересчур широкого лица. Спокойным пожатием руки Стивена и внимательным взглядом на меня (который не показался мне недобрым) он пригласил нас присесть.

– Вы, стало быть, мисс Кимбл? – спросил банкир, кода мы со Стивеном заняли остевые кресла. – Та самая молодая женщина, из-за которой весь этот сыр-бор?

– Довольно важный для меня сыр-бор, – заметила я.

– Ваша правда. – Сев за стол, Джонсон взял бумаги, которые Стивен отослал ему накануне. – Какой любопытный оборот. Но уверяю вас, мисс Кимбл, все бумаги были в полном порядке. Опекунство…

– Уже отменено как полученное мошенническим путем, – вмешался Стивен.

– Я уверен, что мистер Салливан желал только самого хорошего для своей племянницы. Я рад, что вы полностью восстановились после болезни и в состоянии контролировать свой счет, мисс Кимбл. Это очень большая сумма денег.

– Вы видели бумаги от посланцев моего отца, мистер Джонсон?

– О, да. Чарльз Ван Беркиль. Очень впечатляюще. Полагаю, вы намерены вести счет у нас? Наш банк обслуживает самые именитые семейства Сан-Франциско.

– Все зависит от того, насколько вы заинтересованы в нашем сотрудничестве, – сказала я. – На лице мистера Джонсона отобразилось удивление. –  Вы понимаете, – твердым тоном проговорила я, – что с этого момента снятие любой суммы с этого счета должно производиться только с моего одобрения?

– Конечно, – пододвинул ко мне бумаги банкир. – Это чеки, которые выписывал мистер Салливан, и суммы, которые он одобрял к оплате. Полагаю, вы их подтвердите?

– Нет.

Мистер Джонсон задрал очки на лоб, как будто это помогало ему лучше слышать:

– Нет?

– Нет, – повторила я. – Я не собираюсь платить за Салливанов.

– Но, мисс Кимбл! Тут есть несколько крупных счетов…

– Меня это не касается. Сказать по правде, я пока не решила, подавать ли мне иск к дяде за растрату части моего состояния или нет. И буду вам крайне признательна, если вы посвятите меня в историю транзакций.

Мистер Джонсон покосился на Стивена, тот, улыбнувшись, слабо кивнул.

– Возможно, вы не понимаете, что Салливаны весьма ограничены в собственных средствах, – сказал банкир. – Я полагал, что вы – как племянница мистера Салливана – продолжите поддерживать эту семью.

– Вы полагали неверно. Я не желаю иметь с этим семейством никаких дел. Могу ли я рассчитывать на то, что вы примите мои условия, мистер Джонсон? Или мне лучше обратиться в другой банк?

Джонсон был потрясен:

– Нет-нет-нет, конечно же нет! Ван-Беркиль! Абсолютно немыслимо.

– Вы длительное время общались с моим дядей.

– Да, все так… Но если это вас смущает, я предложу мистеру Салливану подыскать другой банк для ведения своих дел.

– Отличная идея, мистер Джонсон! Благодарю вас за подобное предложение. Мне оно нравится. Не скрою, мне будет гораздо спокойнее, если дядя окажется как можно дальше от моих денег.

– Считайте, дело сделано, – поспешно написал что-то на листке бумаги мистер Джонсон. – Завтра утром я проинформирую о нашем решении мистера Салливана.

– Я предпочла бы, чтобы вы это сделали до конца сегодняшнего дня, – сказала я.

– Совершенно с вами согласен, – вздернул голову банкир. – До конца сегодняшнего дня.

– Очень хорошо, мистер Джонсон, – улыбнулась я. – Счет останется в вашем банке. И к вашему сведению – на тот случай, если кто-то будет спрашивать. Я не только не желаю иметь общих дел с Салливанами, я не намерена вести дела ни с кем, кто так или иначе с ними связан. Это понятно?

Мистер Джонсон выпрямился, и я увидела на его лице уважение, которого не заметила при входе в кабинет.

– Совершенно понятно, мисс Кимбл. Совершенно понятно.

– А теперь, – удовлетворенно промолвила я, – я хотела бы снять небольшую сумму…

Глава тридцатая

Скандальные новости о Салливанах: долги, воровство и убийство. Джонатан Салливан обвиняется в убийстве жены.

Наследница Салливана хорошо известна в опиумных притонах и игорных домах Чайнатауна.

Взяточничество, коррупция и мошенничество.

Громкие заголовки были у всех на устах. Как и имя репортера, написавшего историю, – Данте Лароса.

Все экземпляры «Вестника» раскупили так быстро, что пришлось печатать дополнительный тираж.

Неделю все только об этом и говорили. А потом… Да! Главной свидетельницей по делу об убийстве Флоренс Салливан была китайская служанка, и по городу поползли слухи, что Флоренс Салливан страдала зависимостью от опиума. Скорее всего, она сама упала с лестницы! Что до Голди Салливан… Бедняжка! Но она была не первой женщиной в светском обществе, которая увлеклась азартными играми или опиумом. Ее долг, конечно, был очень большим, что невероятно прискорбно. Но она ведь задолжала деньги не респектабельному заимодавцу, а какому-то китайцу. А китайцы по-своему вели такие дела, и эта проблема была только их проблемой.

И разве у кого-либо повернулся бы язык обвинить Эллиса Фаржа в том, что его дела пошли из ряда вон плохо? Совсем не удивительно, что он не мог работать и подумывал об многомесячном отдыхе в сельской местности. А слухи о том, что он украл идеи интерьерного убранства у другого архитектора… Да разве он кому-нибудь нанес этим ущерб? Его клиенты были довольны, а имя того, другого архитектора никто и вспомнить даже не мог.

А обвинения Джонатана Салливана в сговоре с целью выдворить китайцев из Чайнатауна и прикупить там землицы себе… Одно дело, когда об этом болтали лишь местные китайцы. И совсем другое – когда Китай пригрозил приостановить торговлю, а белые владельцы земельных участков в Чайнатауне заявили, что не желают терять своих прибыльных китайских арендаторов. Угроза вывода китайцами своих денег из бизнеса Сан-Франциско довершила дело… Эту битву китайцы выиграли, и все вернулось на круги своя. Пришло время двигаться дальше и восстановливать Сан-Франциско. Заявления о том, что здание мэрии не устояло перед землетрясением по вине фирмы «Салливан Билдинг», нажившейся обманом на его строительстве, были, разумеется, сильно преувеличены! К чему поднимать такую шумиху, когда никто при обрушении не погиб? Все успели спастись, и не так много людей получили серьезные травмы и увечья. А все эти версии насчет попечительского совета, Руфа и мэра, якобы связанных с преступным миром города, – только домыслы… Для общества Сан-Франциско самыми важными оказались мечты и фантазии о будущем отстроенного города. А разве могут пойти на пользу городу обвинения в коррупции, аресты и судебные процессы? Конечно, нет! Коррупция властей никого не волновала.

И разве не знаменательно было, что в Сан-Франциско осталась жить сама Ван Беркиль? Разве это не служило доказательством, что у города не было оснований подчиняться Нью-Йорку? Здесь, в Сан-Франциско собрались высшие эшелоны общества! А что до проблем, с которыми Мэй Кимбл столкнулась в первый год своего пребывания в городе, и всей этой чепухи насчет ее сумасшествия и украденного наследства – так она просто приехала в трудное для ее семьи время! И с родственниками возникло ужасное недопонимание. Хорошо, что стороны согласились не раздувать скандал.

Главное – Сан-Франциско!

Через две недели после публикации статьи я получила почтовую открытку. На фотографии на улице, обрамленной пальмами, стояла улыбающаяся девушка. И хотя фигура была незрело вытянутой, но волосы у нее были длинные и черные, а под подписью к картинке – «Палм-драйв, Вест-Адамс-стрит, Лос-Анджелес, Калифорния» – были нарисованы два китайских иероглифа. Я, конечно, не смогла их прочитать, но смысл послания поняла: Шин обрела свободу.

Благотворительный вечер, посвященный восстановлению Сан-Франциско, стал поистине событием года. Он состоялся под огромным цирковым шатром, установленным среди руин Маркет-стрит (с «замечательным» видом на разрушенную мэрию). Деньги от проданных билетов должны были пойти в фонд восстановления города или на счета миллионеров, занимавшихся этими вопросами. Но для меня визит туда стал первым официальным появлением в обществе в статусе Ван Беркиль. Негласном, естественно. На этом настоял моя родня в Нью-Йорке, очень вежливо попросившая меня в письме соблюдать условия матушкиного соглашения и ни при каких обстоятельствах не использовать имя Ван Беркиль. И пообещавшая в противном случае преследовать меня по закону. (Вот такими сутягами оказались мои нью-йоркские родственники!). Но для жителей Сан-Франциско было не важно, как я себя именую. Они упорно называли меня «Мэй Кимбл, наша собственная Ван Беркиль». Несмотря на уверения в том, что их не волнует мнение ньюйоркцев, как и претензии Нью-Йорка на превосходство над всеми остальными городами, появление в обществе члена одного из «тех самых» четырехсот нью-йоркских семейств (неважно, что незаконнорожденного) стало для них источником гордости и воодушевления.

Лицемерие было вопиющим, меня оно раздражало. Год назад эти люди готовы были предать меня забвению. И именно об этом я размышляла, одеваясь к вечеру и удивляясь самой себе: «Почему меня волнует, что они думают?» Для выхода я купила одно из готовых платьев, только что поступивших в универмаг, временно открытый на новом месте. А миссис Олрикс была так добра, что отвела меня к своей портнихе, которая подогнала наряд по моей фигуре. Платье было бледно-бронзового цвета, с более темной вышивкой по всему лифу и оборками на бедрах – самое красивое из всех, что у меня когда-либо имелись. Я чувствовала себя в нем королевой. И это было хорошо, потому что я знала, кто был приглашен на вечер. Все высшее общество – ведь вечер был организован для сбора денег.

И именно на этом вечере мне предстояло встретиться с Салливанами – впервые с того момента, как они выдворили меня из своего дома.

– Похоже, вы нервничаете, – сказал Стивен, помогая мне и своей матери выйти из автомобиля. – Вы не должны волноваться. Помните, кто вы!

Опять слова матушки! Какими бы странными они ни звучали из ее уст, но… я все-таки оказалась на еще одном балу в еще одной попытке покорить высшее общество! Я хорошо запомнила свой первый вечер в Сан-Франциско, и это воспоминание сейчас вернулось: сотни мерцающих свечей, блики на теле вакханки в центре бального зала, шампанское и… мой уход из зала в лабиринт секретов и лжи.

Довольно этого! Довольно!

Шатер был украшен очень пышно. Миссис Олрикс и миссис Хоффман входили в организационный комитет, и я слышала, как миссис Олрикс сетовала на недостаток средств на украшения. Но обе устроительницы постарались на славу. Импровизированный бальный зал был декорирован золотыми флажками, трансформирующимися в искрящийся лес оголенных ветвей, свисавших с керосиновых ламп, подвешенных к полотняному потолку. А нитки бисера, похожего на жемчуг, чудесно имитировали дождик.

В дальнем конце играл маленький оркестр. Нед Гринуэй, с которым я прежде не встречалась, но все-таки узнала по описанию Данте, стоял, посмеиваясь, с молодой дамой около фонтана с шампанским в руках, которое он же и обеспечил. Торговец шампанским тоже мог сослужить пользу обществу. А я лишь подивилась, насколько Гринуэй оказался похожим на нарисованного моим воображением социального репортера. Кроме шампанского, гостей угощали устрицами и паштетом. Как удалось организаторам их достать, для меня осталось загадкой. Но аппетита у меня не было в любом случае. И на этом вечере, как и на всех других светских мероприятиях, меня принялась изводить скука. А мысль о том, что так пройдет вся моя жизнь, и вовсе привела меня в удрученное состояние. Я не хотела так жить! Мне надо было чем-то заниматься. И я снова подумала об объявлении, данном Данте от моего имени в газете. Я так ничего и не слышала о нем…

«Ладно! Подумаю об этом потом», – решила я. А пока мне следовало сделать еще одну вещь. Я обвела взглядом зал в поисках знакомых лиц. Сколько чужих глаз было обращено на меня! И как тихо звучали голоса – на этот раз без насмешек или пренебрежения, а с восхищением. Признаюсь, мне пришлась по нраву сила имени Ван Беркиль, шепотом произносимого то тут, то там. Я могла назвать этих людей ханжами и плюнуть им в лица, а они все равно улыбались бы мне и спрашивали, не принести ли мне лимонад.

Несмотря на то, что с Голди я не раз выходила в свет, многих людей здесь я не знала. Это был совершенно иной круг. Я изо всех сил старалась держать осанку и сохранять на губах улыбку. Стивен принес мне шампанское и отошел поболтать с другом. Я увидела Томаса О’Кифа, стоявшего с Линетт Уолл возле оркестра. Оба пялились на меня, словно не верили собственным глазам, а я вспомнила наши пьяные посиделки в «Клифф-Хаусе». Как давно это было! Нервы снова начали шалить. Я отпила шампанское – оно показалось мне кислым на вкус.

– Мисс Кимбл, – раздался за моим плечом знакомый голос.

И я чуть не расплакалась от облегчения.

– Я уже и не чаяла, что ты придешь, – обернулась я с улыбкой к Данте.

– Но ты же прислала мне пригласительный билет. Разве я мог устоять?

– Я подумала, ты мог устать от балов.

Данте обхватил горло пальцами:

– Так и есть. Но ты попросила так мило.

Я даже не попыталась скрыть удовольствия от его слов:

– Ну, вот и ладно. А то я тут никого не знаю.

– Конечно, знаешь, – наклонившись, зашептал мне на ухо Данте, обдавая его теплым дыханием: – Вон Эйнджел Мартин – в персиковом атласе; платье старое, но кто посмеет обвинить ее за то, что у нее больше ничего не осталось? А там – миссис Лессистер. Нет, не эта, а вон та, у фонтана, где флажки вот-вот упадут. Тоже в старом наряде. Она надевала это платье на рождественский бал в прошлом году. Похоже, это показательно. Здесь все в старье. Кроме тебя. И платье тебе к лицу. Но опять… «Сити оф Парис».

– Да, сглупила я! Надо было послать телеграмму мистеру Уорту в Париж.

Данте отпил глоток своего шампанского:

– Он бы вылез из кожи вон, чтобы тебе угодить.

– Я рада, что ты пришел.

Взгляд Данте стал таким теплым, что мне захотелось затащить его в какое-нибудь укромное местечко.

– Ты же готовишься бросить вызов в лицо врагу. Я не мог пропустить такое шоу.

– Я думала – раз статья не произвела должного эффекта…

– Извини, что она не оправдала твоих надежд, – сказал Данте. – Но Олдер отдал мне социальную колонку, так что…

– Ты должен быть счастлив.

– Не знаю. По-моему, я скучаю по сплетням.

– Сегодня вечером их будет предостаточно, – сухо процедила я. – Хватит на всю оставшуюся жизнь.

– Я оставлю их для нового Юандерснитч. Он бродит где-то здесь, – сказал Данте, а потом тихо добавил: – Я пришел бы сюда и без шоу. Ты же знаешь. Просто потому, что ты попросила. Я скучал по тебе. Прости, что я…

Данте замолк. Я проследила за его взглядом. А когда увидела, на кого он смотрел, все, что собиралась сказать Данте или надеялась услышать от него, отошло на второй план. По залу под руку с миссис Деннехи шагал мой дядя Джонни – опять безупречно одетый и с идеально уложенными блестящими волосами! За ним следовала Голди – как прежде великолепная, в зеленом платье с изумрудами на шее. И… Эллис. При виде них ко мне вернулся тот гнев, с которым, как мне казалось, я уже справилась. Какими счастливыми они выглядели! С губ Голди не сходила улыбка, Эллис грациозно кивал, дядя жал протянутые руки. Их все приветствовали! Их ничто не уничтожило. Ни то, что я отобрала у них свои деньги. Ни сплетни, ни статья Данте. Они даже не запятнались!

– Поразительно, – прошептал Лароса.

Я не сказала ни слова. Я могла только как загипнотизированная наблюдать за тем, как они прошли по залу и взяли себе шампанское. Голди поболтала с Линетт, посмеялась с Томасом – все как в тот давний вечер, когда кузина схватила меня за руку и пообещала: «Мы отлично повеселимся!» И Эллис… такой самоуверенный, касающийся рукой ее локтя. И мой вероломный дядя… «Ты теперь – часть нашей семьи…» Неопороченные. Яркие, как языки пламени, подравшего город. Сан-Франциско все еще привечал их! Они творили все что хотели. И им все сходило с рук.

Пока.

Вот они заметили меня. Улыбка застыла на губах Голди, и она что-то шепнула Эллису. Тот облизал губы и не утратил – как не утрачивал никогда – самоуверенности.

Дядя обернулся на оклик кузины: «Папа!» И посмотрел на меня. Лицо вспыхнуло радостью – не знай я дядю, я бы никогда не сочла ее притворной. Даже теперь мне захотелось поверить в ее искренность.

Но горький опыт этого не допустил.

– Они идут к нам, – хмыкнул Данте. – Боже! Какая выдержка!

Я знала, что он поведут себя именно так. Знала, потому что видела однажды, как Голди вчитывалась в колонку светской хроники. Я видела, как она плакала из-за Стивена Олрикса – только не от сожаления, как мне тогда показалось, а от злобы и раздражения. Я слышала, как она негодовала на миссис Хоффман. И знала о ее страстном желании стать членом Клуба почитателей котильона. Голди не потрудилась узнать, чего хотела от жизни я. Зато мне пришлось очень хорошо узнать, чего хотела она.

«В силах ли я отнять у нее это? Достанет ли мне матушкиных уроков? Достанет ли мне духа?»

Я не сдвинулась с места, пока они приближались. Голди – с ослепительной улыбкой. Эллис – уверенный, что будет прощен. Дядя – со своим все понимающим и вкрадчиво-проникновенным взглядом. И миссис Деннехи – с доброжелательной улыбкой, вызвавшей у меня сожаление из-за того, что она оказалась с ними в одной компании. Хотя… стоило ли мне ее жалеть? Ведь она должна была понимать, что к чему.

Все глаза обратились на нас. Я отпила еще глоток шампанского.

Данте рядом со мною напрягся. Потому что ко мне поспешила Голди – да-да, естественно, она всегда первая! – и раскрыла руки для объятия. А ее улыбка! Разве можно было за такой улыбкой разглядеть змеиное вероломство? Какой счастливой выглядела кузина! Как будто я исполнила ее самое большое желание.

– Мэй! О, Мэй, как я рада тебя видеть! Мы все так за тебя переживали!

Я дождалась того момента, когда Голди подошла ко мне совсем близко, посмотрела ей в глаза, затем резко, нарочито демонстративно отвернулась, как будто ее не заметила, и отошла в сторону.

После этого Саллливаны на вечере не задержались. Не смогли. Потому что с ними никто не захотел общаться. Стоило мне их проигнорировать, то же сделала и миссис Хоффман. Нед Гринуэй смотрел сквозь них. Лицо миссис Олрикс стало восковым. Стивен продолжал болтать со своим приятелем, упорно не замечая, что Эллис Фарж хлопал его по плечу. Сан-Франциско, так гордившийся тем, что всегда шел своим собственным путем, дружно последовал за Ван Беркиль из Нью-Йорка.

Я отомстила! Я уничтожила Салливанов. Не доказательствами их неблаговидных деяний, а своим новым именем.

$

Мы с Данте вышли на улицу, под пелену опускавшейся мглы. За нами горели огни, перед нами маячил темный призрак города. Моя рука нырнула в карман накидки и нащупала пуговицу.

– Я выкупила у Чайны Джоя долговые расписки Голди, – тихо сказала я.

– Выкупила?

– Она не понимала грозившей ей опасности. И до сих пор не понимает.

– Я бы похвалил тебя за доброту, но почему-то сомневаюсь, что тобой двигала она, – легко произнес Данте, но я ощутила, как глубоко в меня он заглянул.

– В силу недопонимания Голди не боялась Чайну Джоя. А теперь ее будет мучить вопрос: для чего я это сделала? Ее будет терзать неопределенность.

– Неопределенность – это то, что по ночам лишает людей сна, – криво усмехнулся Данте.

– Знаю, – согласилась я, вспомнила те дни в Бруклине, после кончины матушки, и свой страх перед будущим.

– Я не хочу, чтобы Джой причинил Голди вред. И не желаю ей смерти. Но, наверное, это ужасно – желать, чтобы она изводилась неопределенностью? Может, наказание страданием… чрезмерно?

– Я не тот, кого нужно об этом спрашивать. Я бы сбросил ее с пристани в океан, если бы ты стала от этого счастливей.

Достав из кармана дядину пуговицу, я показала ее Данте.

– Что это?

– Пуговица, которую я нашла в руке тети после ее убийства. Эта пуговица от жилета дяди.

– И ты все это время ее хранила?

– Я не хотела забывать… не хотела забывать, что они со мной сделали. А теперь… – Я выпустила пуговицу из пальцев. Она упала на улицу и укатилась с моих глаз долой. Если бы меня кто-нибудь спросил раньше, я бы ответила, что не ощущала ее груз. Но сейчас я поняла: это было не так. Освободившись от пуговицы, я почувствовала облегчение.

– И каково тебе теперь? – спросил Данте.

– Хорошо. Хорошо, но…

– Что дальше? – закончил он за меня.

– Я долго только об этом и думала. А сейчас, когда все закончилось, я могу желать большего. Могу себе позволить думать и о других вещах. – Вложив ладонь в руку Данте, я повернулась к нему лицом. – Данте…

– Прежде чем что-то сказать, взгляни на это, – вытащив из кармана пиджака папку, Данте передал ее мне.

– Что это? – Расстегнув пряжку, я открыла папку; внутри были письма с заявками на услуги «Бруклин Компани». На адрес «Вестника». Десятки писем!

– Они переполнили наш почтовый ящик. Олдер попросил тебя сделать переадресацию, иначе мы вынуждены будем их выбросить.

Первое попавшееся мне на глаза было от миссис Эллиот Лонгмайер:

«Сама я мало смыслю в декоре. И я тщетно искала нечто умиротворяющее глаз, пока не увидела ваш эскиз гостиной. Он показался мне самым теплым и душевным из всего, что я встречала. И мне подумалось, что вы могли бы разработать дизайн склепа для моего отца, который больше всего в жизни ценил спокойствие. Я ничего не смыслю в красоте, но мне не хочется, чтобы батюшка целую вечность вертелся в гробу из-за того, что я превратила его последнюю обитель в нечто гротескное и дисгармоничное. Как бы он еще не начал преследовать меня за это… Я понимаю – вы, должно быть, получаете десятки заявок в день. Но если бы вы нашли для меня время, я была бы вам очень признательна. И я готова понести любые расходы».

У меня перехватило дыхание.

– Почитай-ка вот это, – предложил Данте, затем, перегнувшись через мое плечо, порылся в стопке, нашел искомое письмо и развернул его передо мной.

«Меня очень впечатлили ваши работы, и я думаю – вы смогли бы создать идеальные условия для моей жены Саки. Она – инвалид, и буду вам очень благодарен, если вы создадите для нее прекрасное гнездышко, в котором она перестанет призывать смерть. У меня есть средства, чтобы исполнить любые ее пожелания».

– Они все такие? – спросила я.

– Нет, не все. Часть писем от подобных этим, – повел Данте глазами на людей в шатре. – Но не только богатые мечтают привнести в свою жизнь красоту. И теперь, когда ты тоже обрела богатство, думаю, никто не будет ожидать от тебя, что ты предпочтешь тяжелый труд легкой болтовне.

– Мне не очень удается легкая болтовня, – призналась я, глядя в письмо. «Прекрасное гнездышко, в котором она перестанет призывать смерть…»

– Да, ты слишком умна для пустых разговоров.

– Мне не верится, что это сработало, – пробормотала я. – То есть я, конечно, надеялась, но… После выхода твоей статьи миссис Олрикс попросила меня показать ей эскизы. Она пожертвовала часть своих денег на строительство библиотеки по искусству и была в ужасе от того, что сделал Эллис. Миссис Олрикс попросила меня разработать дизайн ее новой гостиной. Она сказала, что ей нравятся яркие цвета, но никто не желает пойти ей навстречу. Все архитекторы интерьеров чересчур серьезны.

– Большие сферические светильники, – предположил Данте. – Геометрия вкупе с узорами «турецкий огурец».

– У тебя жуткий вкус, – наигранно ужаснулась я.

– Мне гораздо лучше удается оценивать чужие наряды, – отшутился Лароса.

Убрав письма и застегнув пряжку на папке, я отдала ее Данте:

– Ты поносишь ее до окончания вечера? Мне некуда ее положить.

Данте покорно взял папку и запихал ее обратно в карман:

– Так ты возьмешься за это?

Ох эта возможность… Свет, который она во мне зажгла. Радость, которую вызвала…

– Кое-кто сказал, что у меня талант и грех его зарыть.

– Тот, кто это сказал, – гений.

– Или он просто слишком хорошо меня знает.

Улыбка на лице Данте стала удивительно сияющей:

– Может быть, ему хотелось бы узнать тебя еще лучше. Понимаю, что это недостижимо. Для того, кто из другого – не твоего нынешнего – круга. И я пытался отойти в сторону. Мы могли бы остаться друзьями, если это все, что ты хочешь. Но я подумал – вдруг ты выкроишь время между всеми этим светскими мероприятиями, чтобы выпить по бокальчику вина или… не знаю… прогуляться где-нибудь…

– Ваши предложения скандальны, мистер Лароса, – поддразнила я Данте самым снобистским тоном, на который оказалась способна. А потом рассмеялась. Я не смогла ничего с собой поделать. И не смогла скрыть своего счастья. – Куда направимся для начала? На скачки? Я никогда не была на бегах. Или проведем несколько месяцев вместе в Дель-Монте? Я слышала, там прекрасно. Можно еще наведаться в «Коппас», как ты считаешь?

Данте ухмыльнулся:

– По-моему, высшее общество Сан-Франциско даже не подозревает, чем на самом деле грозит появление Ван Беркиль в его кругу.

– Не Ван Беркиль, а Кимбл, – поправила я Данте. – Пора по-настоящему современной женщине немножко расшевелить это праздное царство. Как ты думаешь? Жизнь коротка. И негоже провести ее в скуке.

За нашими спинами играл оркестр, люди разговаривали и смеялись, дым их сигарет вихрился вокруг нитей бисера, свисавших вниз струйками дождя. А там, где мы стояли, густел туман, обволакивая нас своими объятиями.

– Вернемся назад? – спросил Данте.

– Полагаю, мы должны это сделать, – ответила я.

И взяв его за руку, я вступила в бальный зал, начиная, как и город, новую жизнь.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я невероятно благодарна моему агенту, Даниель Иган-Миллер, равно как и Элли Рот, и Мариане Фишер, и всей команде «Browne & Miller» за помощь в работе над этим проектом, от начала и до самого конца. Я бы не осуществила его без вас, Даниель! Я также искренне признательна редакторам, которые направляли мои шаги: Джоди Уоршоу, чья вера в мои силы наполняла меня уверенностью, и Хизер Лазаре, чьи предложения помогали мне принять верные решения и, несомненно, улучшили мою книгу. Я благодарна всему коллективу «Lake Union Publishing»! С вами, как и всегда, было очень приятно работать. И я ценю ваши усилия по оформлению книги, ее рекламе и запуску в продажу, больше, чем, возможно, вы сами думаете.

В который раз я говорю «Спасибо!» своей подруге по жизни и товарищу по перу Кристин Ханне, которая удержала меня (метафорически выражаясь) от прыжков с мостов и кидания под машины. Я не могу выразить словами всю глубину своей любви и благодарности; ты знаешь, что я чувствую! Спасибо Сьюзан Селфорс – за прогулки, чаепития, искренность и сопереживание. Спасибо Джене Макферсон, Мелинде Макрей, Лиз Осборн и Шарон Томас за то, что вы так долго были моими терпеливыми слушателями. Спасибо вас, большое спасибо!

Мне посчастливилось идти одной стезей со многими другими талантливыми авторами, которые стали моими добрыми друзьями и искренне помогали мне советами, сочувствовали, радовались вместе со мной и годами поддерживали за ланчами, коктейлями, ужинами и отдыхом. Вас слишком много, дорогие мои, чтобы всех вас здесь перечислить. Но вы знаете, кого я имею в виду. О более хороших компаньонах в таком путешествии я и мечтать не могла. Спасибо вам!

Отдельное спасибо моей большой и замечательной семье – моему «якорю» во всех штормах и бурях. Я люблю вас!

И, конечно, большое-пребольшое спасибо моему мужу Кани и моим мудрым, красивым и отважным дочкам, Мэгги и Клео: благодаря вам у меня все получается!

Content

Меган Ченс
Великолепные руины

Часть первая Тайны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть вторая Уроки

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Часть третья Возмездие

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая