Альберт Бэл

СЛЕДОВАТЕЛЬ. КЛЕТКА

СЛЕДОВАТЕЛЬ

Никто из названных здесь лиц в действительности не существует.

Автор

А по-моему, вас разыграли.

Следователь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Вор приставил лестницу к балкону, выбил дверное стекло и залез в мастерскую. Глянув поверх балюстрады, Следователь увидел на снегу оставшиеся от лестницы ямки, путаницу следов и вмятины в тех местах, куда на веревке были спущены скульптуры. С какой только стати было так церемониться с украденным, если вор намеревался все это разбить и покорежить? У Следователя промелькнула догадка, что вор побоялся шуметь — мерзлая земля была лишь слегка припушена снегом, и большие скульптуры, весившие, по крайней мере, восемьдесят, а то и сто килограммов, сброшенные со второго этажа, шум произвели бы немалый. Мастерскую от спальни отделяли две тонкие двери и коридор, так что скульптор или жена его непременно бы проснулись. Впрочем, Следователь тут же подумал, что, лежа в постели с этой дьявольски красивой женщиной, муж навряд ли прислушивается к шорохам в саду. Протоптанная в снегу дорожка тянулась к забору. Пройдя по ней, вор сбросил свою добычу — шесть каменных скульптур, четыре бронзовых бюста — в воронку от снаряда, оставшуюся еще с военных лет, метрах в ста от дома по направлению к морю. Скульптуры из камня были расколоты; бронзовые покорежены до неузнаваемости тупым металлическим предметом, видимо, обухом топора. «Кто мог такое сделать? А главное — зачем? До сих пор в моей практике не встречалось ничего подобного», — признался себе Следователь.

— Я вернулся в мастерскую в половине шестого вечера, — начал скульптор.

Был он среднего роста, сухощавый, крепкий. Продолговатое худое лицо, светлые, коротко остриженные волосы. Глаза серые, с синим отливом, взгляд пристальный, но не резкий. Ладони широкие, пальцы длинные, сильные — настоящие руки ваятеля. Весь его вид говорил о внутренней собранности и душевном равновесии. При ходьбе он прихрамывал на левую ногу.

«Крепкий парень, — подумал про себя Следователь. — Сразу не раскусишь».

— Расскажите, чем вы занимались сегодня? Рассказывайте подробно и по порядку. Начните с того, что делали утром.

«Какое это имеет значение, что я делал утром? — подумал скульптор. — И все же постараюсь припомнить. Конечно, я не в состоянии все рассказать, но повторить самому себе — это можно. И времени много не займет».

Глава вторая

Не помню утра, которое было бы в точности похоже на предыдущее, хотя, раскрывая глаза, всегда вижу один и тот же бордюр на стене.

Сладкая дрема смежила веки, и мне стоило огромных усилий поднять их. Но вот включилась воля, ее приказы разлетелись к координирующим центрам, и сразу пришло облегчение. Я залежался на спине и теперь ощутил под лопатками тупую боль. Захотелось потянуться, сжимая и разжимая пальцы ног, напрягая икры, мышцы бедер, пока приятное тепло не разольется по телу. Потом бы я принялся пружинить мышцы, начиная от ягодиц и до самых плеч, а под конец крепко сжал бы брюшную мышцу и рывком расслабил весь механизм.

Пока это было возможно проделать лишь мысленно, потому что проснулся я раньше времени и мог разбудить Еву. Она лежала справа от меня, и я чувствовал, как поднимаются ее груди при вдохе. А мои онемевшие мускулы все больше и больше ныли. Вечная история: когда нельзя чего-то сделать, хочется сделать именно это. Становилось совсем невтерпеж, казалось, не шевельнись я сию же минуту, сломаюсь, как высохшее дерево. Осторожно вытянул левую ногу, так что хрустнули щиколотки. С удовольствием повертел ступней, раз-другой напряг и расслабил брюшные, бедренные мышцы. В последнее время — мускулатура мне представлялась ненужной роскошью, и я не раз уж решал отказаться от упражнений с гантелями и двухпудовой гирей, но, вопреки всем решениям, каждое новое утро настоятельно требовало от меня зарядки. Я превращался в раба своих мышц.

Лежа на спине, растянулся во весь рост, осязая льняную простыню под собой и теплую шерсть одеяла сверху. Осторожно повернул голову. Ева спала на левом боку, волосы спадали на лицо, губы были полуоткрыты, дыхание легкое, ровное. Так же осторожно отвернулся. По опыту знал, что с онемевшими мышцами смогу пролежать не более пяти — десяти минут, да и то в том случае, если в голову придет хорошая мысль. Просыпаться всегда приятно, но еще приятней проснуться с хорошей мыслью. Уже четыре года или, по крайней мере, около четырех, отправляясь вечером на боковую, я мечтаю проснуться утром с хорошей мыслью. Так повелось с тех пор, как мне исполнилось двадцать пять, может, немного позже, точно не припомню, во всяком случае, с большим опозданием. Пожалуй, слишком большим. Как жаль, что меня с трехлетнего возраста не приучили каждое утро ожидать хорошей мысли. Сначала землю следует вспахать. Для того и нужна черновая работа. У меня, конечно, есть записная книжка, куда я заношу свои мысли, но ко мне еще ни разу не приходила мысль настолько хорошая, что ее можно было бы удержать и без записи. Как, например, Эйнштейну его мысль о теории относительности. Правда, Эйнштейн занимался физикой, я же скульптор, но принципы для всех профессий одинаковы. Как и движущие силы — ум, талант, интуиция, искренность. По вечерам к тому времени, когда Ева засыпает, я еще с полчаса бодрствую. Высчитываю коэффициент полезного действия прошедшего дня. Оглядываюсь, вижу: столько-то часов потрачено явно нецелесообразно, столько-то не вполне целесообразно. Несчастье, на мой взгляд, заключается в том, что я работаю неравномерно. Однако, поразмыслив, прихожу к выводу, что, помимо физического коэффициента полезного действия, существует еще и некий духовный коэффициент. Лентяй всегда отыщет отговорку! Если я, к примеру, всю неделю тружусь, как проклятый, перемешивая горы глины, и пот с меня льется ручьями, а вечерами валюсь в постель и засыпаю как убитый, даже не поцеловав Еву, где уж тут высчитывать коэффициент полезного действия. Потом вдруг придет неделя, и я бью баклуши, слоняюсь вдоль моря, любуюсь узорами на песке, ворошу морские водоросли, пока не посчастливится отыскать в них крохотный кусочек янтаря, затем стараюсь убедить себя, что день прошел великолепно. Не важно, чего стоит находка, важно другое — ты что-то нашел.

Ева перевернулась на спину, задышала глубже и размеренней. Иногда я просыпаюсь ночью — сколько ни слушаю, ничего не слышу. Ева дышит почти беззвучно. Я весь обращаюсь в слух, задерживаю дыхание, сажусь, склоняюсь над Евой. Я пригибаюсь так близко, что чувствую тепло ее тела. Но только припав ухом к Евиной груди, улавливаю очередность вдохов и выдохов, слышу глухие удары сердца. Ночью сердце Евы бьется на редкость медленно, на два моих удара — у нее один. А в глубоком сне на пять моих приходится только два ее. Сейчас она проснется. Последний глоток дремы. Возможно, Еве снится сон, ей хочется досмотреть его до конца. Но теперь-то я могу потянуться, расправить лопатки, сжать брюшные мышцы, вытолкнуть из легких застоявшийся воздух. Я согласен с йогами: дыхание — наиважнейший жизненный процесс, и тот, кто дышит правильно, тот и мыслит правильно. Я вытягиваюсь. Закладываю руки за голову, сжимаю пальцы в кулак, все тело сжимаю в кулак. Внезапно расслабляюсь. Кровь убыстряет бег.

Лежу, весь в струнку вытянулся, левой рукой осторожно высвобождаю себя из-под одеяла. Перегибаю его пополам, укрываю Еву. Теперь она спит под двойным покровом, она любит тепло. Ева мурлычет во сне. Котенок! Сейчас, сейчас она проснется.

Я поднимаю ноги, развожу их наподобие ножниц. Сгибаю в коленях. Некоторое время лежу не шелохнувшись. Интересно, что будет дальше? Сразу ли встанет или захочет понежиться, пересказать виденные сны?

— Проснись.

— Мурр.

— Что тебе снится?

— Африка.

— А точнее?

— Кейптаун. И в красках. С черными-пречерными неграми, с красными автомобилями, зелеными пальмами, фиолетовым асфальтом. Дождь только-только прошел, по улицам хлещут потоки, до того грязные, что кажутся фиолетовыми.

— А я тоже в Кейптауне?

— Нет.

— Но я все-таки твой муж?

— Ты мой муж.

— Тогда просыпайся.

— Просыпаюсь.

Ева смотрит на меня вполглаза, потом ее веки опять закрываются. Она спит. Она шлепает босыми ногами по лужам Кейптауна. Но это ненадолго. Сон отлетел. Лишь во сне земной шар такой маленький, портативный, а проснулся — и моря заполнились до краев, горы сделались неприступными, лесные чащи непроходимыми, и ты опять становишься самим собой. В мгновение ока все преобразилось. И ты уже не Аладдин.

Я спускаю ноги с кровати. Ступнями нащупываю ковровый ворс. Встаю, иду открыть окно. Ковер постелен посреди комнаты, до стены не доходит, и метр-другой я шлепаю по холодному полу. Половицы синевато-серые, и оттого тем холодней они кажутся. Я забыл надеть шлепанцы, они, ухмыляясь, глядят из-под кровати. Я ступаю на пятки, высоко задрав носки, неестественно выпрямившись, чтобы сохранить равновесие. В окне двойные рамы, первая открылась охотно, вторая примерзла. Дернул — и пахнуло свежестью. Воздух чистый, будто только что из прачечной и все еще пахнет стиральным порошком.

Небо мутное, в серой паутине. Я видел утра, когда небо светлое, точно отбеленный холст, и утра, когда облака, сгрудившись на востоке, укрывают солнце, и утра, когда в тумане, как в жемчужине, преломлялись лучи, а на макушке ольхи сверкали росинки. Я видел утра, когда синие журавли уносили на крыльях солнце, а скалы грелись на берегу, точно синие медвежата, а из-за холмов выползала синяя змея. Тропинка. Сегодня мне что-то не нравится небо. Очень не нравится.

Беру гантели, крепко сжимаю их, ладони ощущают шероховатость металла и его земное притяжение. Стою по стойке смирно, руки на бедрах, несколько глубоких вдохов, и я приступаю к зарядке. Мускулы напрягаются, расслабляются, хрустят хрящи, суставы.

Утро наступило. Такое обычное, такое похожее на другие утра. Как всегда, лежит Ева, скосив на меня сонные глаза. Как всегда, окно открыто настежь, и промозглый зимний воздух крадет у комнаты ее уют. А сколько раз мы, проснувшись, подолгу валялись в постели, и Ева опаздывала на работу, и мы нежились, любя, лаская друг друга!

Но рано или поздно наступал момент, и объявлялась мобилизация.

Глава третья

В детстве я был удивительно беспомощным и хилым созданием.

Мои школьные товарищи, мальчишки-первоклашки, к тому времени успели набраться кое-какого житейского опыта. Учителя уважали бойких ребят, не терявшихся у доски и толково отвечавших урок. Ребята уважали забияк и драчунов. Так зарождалось понятие: толковый и бестолковый. Учиться можно было на «тройку», драться полагалось на «пять» с плюсом.

Был я худым и щуплым, но одевали меня прямо-таки франтом. В восемь лет я, словно барич, расхаживал в коротких штанишках, тщательно отглаженных, в белоснежной, накрахмаленной сорочке, в черном пиджачке. Добавьте к этому галстук, завязанный бантом.

Улица встречала меня грохотом, лошадиным ржанием, клаксонами, клубами пыли. Я всегда боялся улицы, боялся лет до шестнадцати, а то и семнадцати. Но не думайте, что меня пугали клаксоны, лошадиное ржание, нет, я с удовольствием вдыхал в себя терпкий запах пота, которым несло от упряжек извозчиков. Меня пугали люди. Я не мог понять, куда они так спешат или, напротив, едва-едва плетутся, почему не глядят на меня, почему у них такие огромные ноги, почему их лица так серьезны? Я шел прямо, только прямо, по улице-стреле. В конце стрелы была моя школа. Я открывал дверь и попадал в вестибюль. В нем гудел, жужжал, бурлил и пенился неугомонный мальчишечий базар. Носились сломя голову, толкали, пинали, — современный хоккей в сравнении с этим ничто, — сбивали с ног. И я, стараясь не привлекать к себе внимания, пробирался, прижимаясь к стене. Мне хотелось поскорей проскочить в гардероб, снять пальто и бант, чтобы быть готовым к любой неожиданности. Когда я возвращался домой, первым делом придирчиво осматривали мой бант, потому-то я так берег его. Иногда мне удавалось приготовиться к бою, иногда нет. Каждое утро один чумазый сорванец то ли из третьего, то ли из четвертого класса норовил сорвать с меня бант. Я был раза в два меньше и, по крайней мере, в шесть раз опрятней, чем он. Сорванец являлся в школу пораньше, чтобы поупражняться в вольной борьбе, и к тому времени, когда приходил я, он успевал поваляться на полу и обтереть все стены. В ежедневную программу сорванца входило, во-первых, дернуть меня за бант! Во-вторых, сбить с ног! В-третьих, своей грязной лапой пройтись по моему лицу! Когда меня сбивали с ног или дергали за бант, страдала только одежда. Но руки у того сорванца были влажные и липкие, как слизняки, и я в дикой ярости набрасывался на него с кулаками, потому что большего оскорбления себе не представлял. Вокруг нас сразу же собиралась орава ребят, они кричали, гоготали, подбадривали:

— Держись, малыш!

— Дай ему, дай!

— Кинь двойного нельсона!

Через некоторое время появлялся кто-нибудь из учителей.

Ребята разбегались врассыпную. А я, грязный, помятый, с расквашенным носом, стремглав несся в класс. Там повязывал бант, если перед боем успевал его снять, и сидел тише воды, ниже травы. Как я ненавидел эти потасовки!

Зато ребята со мною считались. Даже побаивались. И все же я был хилым. Руки тонкие, без мускулов, плечи узкие, без мускулов, шея длинная, без мускулов, ноги худые, без мускулов.

Когда я перешел в четвертый, у нас в школе появился новый учитель физкультуры, бывший летчик. На первом же уроке он показал нам пожелтевшую газетную вырезку со своей фотографией. Я боготворил учителя до тех пор, пока он всех, кто не смог подтянуться на турнике, не стал подтягивать кверху за уши. Четыре раза он поднимал меня таким образом, а я, как мог, помогал ему своими немощными мускулами. Мне казалось, голова моя расколется. Ребята ржали от удовольствия.

И после этого в классе подметили, что уши у меня красные, к тому же большего, чем следует, размера. Небольшой как будто анатомический недостаток, а сколько насмешек пришлось претерпеть. Я занялся физкультурой. Мне захотелось стать сильным и отомстить учителю. Каждое утро я размахивал гантелями, переходя все к большим тяжестям, пока мои мышцы не налились металлом. Учитель из школы ушел, следы его, как сказали бы индейцы, затерялись, а я продолжал заниматься физкультурой. В семнадцать лет я был таким же сильным, как теперь, хотя и менее плечистым и закаленным, но все-таки сильным. Я собирал сведения об учителе. Он переменил профессию, работал где-то в деревне ветеринаром. Я уже собрался было съездить в те края, дать взбучку доблестному соколу, но какое-то событие, теперь не помню какое, расстроило мои планы. Вскоре учитель вылетел у меня из головы. Но несколько лет спустя я неожиданно встретил его в Риге. Шел я по улице, а он стоял у витрины магазина «Динамо», разглядывая боксерские перчатки, теннисные ракетки, велосипедные шины. Я остановился, заглянул ему в лицо. Учитель казался печальным, постаревшим. А я был мускулистый и сильный. Я был в боевой готовности. Когда-то он за уши подтягивал меня к перекладине турника для того, чтобы я осознал, как важно быть сильным. Свою миссию он выполнил. Учитель посмотрел на меня, но не узнал. И ушел, по-медвежьи косолапя. Куда делась его прежняя выправка. И мне стало жаль его, а ведь я собирался поколотить его, на худой конец, надрать уши.

У Земли есть свое прошлое, свои геологические пласты. У человека тоже. И, видно, где-то очень глубоко во мне гнездятся сорняки, от которых трудно избавиться. Столько лет я носил в себе ненависть, полагая, что это ненависть. Я, видите ли, должен был отомстить за свои уши! Но кому нужна подобная месть? Учитель стольких драл за уши, что и в лицо всех не запомнил. И все же, откуда во мне такая мягкотелость, сердобольность? Может, это и есть досточтимая человечность? Или просто холодный расчет — время работает на меня.

Глава четвертая

— Который час?

— Семь.

— Как не хочется вставать.

— Это оттого, что темно.

— И все-таки встану!

— Молодчина. Но ты не торопись.

— Еда в холодильнике. А может, меня подождешь?

— Нет, Су мне поможет.

— А вдруг заупрямится? Он ведь упрямый субъект.

— Не беспокойся, я его заставлю! Напомню о семейном равноправии, о супружеских обязанностях и тому подобных вещах. А если все-таки заартачится, наподдам разок-другой по мягкому месту.

— Ты очень мил.

— С утра все милы.

— Нет, не все. Только ты.

— И ты.

— Мы оба милы.

Я отправился в ванную, наскоро умылся, ополоснув водою шею, плечи, спину, потом растерся полотенцем, оделся. Зашел на кухню, зажег газ, отвернул кран и, пока струя, шипя и пенясь, текла в чайник, я, не отрываясь, смотрел на серую стену.

Я выпятил губы с этаким самодовольным подобострастием, к тому же раздул щеки, не очень, конечно, — ровно настолько, чтобы выражение лица было в достаточной мере благопристойным и глупым. Комбинация не из легких! Но больше всего хлопот доставили глаза. Я вперил их в стену, стараясь выжать взгляд покладистого ослика. Тем временем чайник наполнился до краев. Я расправил плечи и, одеревенело вскидывая ноги, пошел к плите.

— Эй, Паул! — крикнул я небрежно-фамильярно и все же довольно строго, чтобы преисполниться уважения к своей персоне. — Слышишь, Паул! Давай-ка скорей бутерброды с миногами!

Паул — мой секрет. Старый, проверенный кадр. Он помогает мне, где только можно помочь. Странный тип, не правда ли? Могу поспорить, у него нет собственных мыслей, а во всем остальном — неплохой человек. Итак, за работу! В мгновение ока я превратился в Паула. Превращение прошло без осложнений. Все необходимое уже было на моем лице, оставалось отобрать самое характерное. Раздувая щеки от усердия, Паул взялся за дело. Хлеб был совсем свежий. Паул резал его большим ножом, намазывал маслом, а сверху клал кусочки миног. На каждый ломтик приходилась половинка миноги.

— Эй, Су! — крикнул Паул. — Бутерброды готовы!

Паул обожал покрикивать. Как и всякий непоседливый товарищ, он терпеть не мог спокойной, размеренной речи. Я тут же преобразился в Су. Глядя ласково, искательно, расправив плечи и одеревенело вскидывая ноги, Су понес бутерброды в столовую.

Вернувшись на кухню, Су отрезал еще несколько ломтиков.

— Паул, — сказал Су, — как называется этот хлеб?

— Французская булка.

— До чего ж ты умен!

Хлеб был такой аппетитный, мягкий, податливый, и у меня с лица как-то сразу улетучилось все постороннее, я забыл о том, что я Паул и Су, забыл, что должен накрывать на стол. Я смял хлебный мякиш. Я снова был скульптором. Одна интересная мысль давно не давала мне покоя, и я решил проверить ее на деле. Вылепленная фигурка мне не понравилась, и я тут же съел свое творение. Взглянув на часы, обнаружил, что на это занятие ушло восемь минут. Про себя еще подумал: «Будь я достаточно терпелив, поработай минут двенадцать, возможно, мне не пришлось бы съесть фигурку. Так еще, чего доброго, поддавшись вдохновению, растолстеешь или вовсе аппетита лишишься».

Глава пятая

Я осторожно постучал в дверь спальной.

Ева сидела за туалетным столиком из светлого клена. Обернулась, на лоб упала темная прядка, карие глаза сверкнули озорством. Белые кружева прикрывали покатые плечи. В правой руке она держала синюю фарфоровую баночку. Перед зеркалом — шпильки, гребенки, пудра с пуховкой из страусовых перьев, алый стерженек губной помады. Легким прикосновением кончиков пальцев Ева растирала крем по лицу.

— Сударыня, кушать подано, — сказал я с поклоном.

— Ступайте, сейчас приду.

Так я забавлялся по утрам, когда не работал.

Но бывают утра, когда, еще не проснувшись, я думаю о работе. Сплю и чувствую откровение, словно соль на губах. Чувствую, что день будет страдным, а глина послушной. У меня тонкий слух, я улавливаю малейшее дуновение ветра. «Ветер, — говорю я, — какой ты?» — «Я теплый», — отвечает ветер. Чтобы хорошо работалось, ветер должен быть теплым. Иначе не распахнешь окно. Окно же распахнуть необходимо, не могу работать в тишине, я должен слышать мирские шумы. Во дворе кричат дети, их голоса, словно тонкие прочные нити, соединяют меня с жизнью. Я слышу гудки автомобилей, это уже канаты, но они так резко обрываются. Моторы капризны! Иной раз день выдается тихим, я чувствую, как мышь пробегает по двору, и я улыбаюсь, потому что я соучастник того таинства, имя которому жизнь. А в те утра, когда дует холодный ветер, мне тяжело просыпаться, и я долго ворочаюсь с боку на бок, прежде чем встать. Случается, я вижу сны, иногда они о работе, иногда фантастичны, без видимой связи с жизнью, по крайней мере, в том смысле, в каком эту самую жизнь понимает большинство людей.

Этой ночью мне почудилось, что я проснулся, и чей-то голос сказал: «Ну вот, теперь ты бог!»

Я стоял на гребне облака и в то же время глядел на себя откуда-то со стороны. Да, это был я, Юрис Ригер. Я прекрасно понимал, что сплю, что вижу сон, мне даже казалось, я уже не раз по ночам взбирался на это облако, но всякий раз мне что-нибудь мешало досмотреть до конца свой сон. Вокруг простиралась бесконечность.

Я стоял на круче облаков, мимо проносились ангелы. Впереди каждого летела коза, ангел держал ее за хвост, на спине у козы были крылья, скорость полета достигала ста километров в час. Одежды ангелов развевались на ветру. «Еретический сон, — подумал я, — тот еще сон, хорошо, что я неверующий!» Проносясь со свистом, ангелы салютовали мне левым крылом.

— Куда они так торопятся? — удивился я.

— Они одержимы бесом, — ответил голос. — Да ты не расстраивайся, вот сотворим свой мир, чертей спровадим в ад, и тогда ангелочки вздохнут с облегчением.

— Кто, кто сотворит мир? — спросил я.

Мне хотелось разглядеть говорившего, но как я ни старался, ничего не увидел. Ну, погоди, сейчас ты мне откроешься, старче! У меня, видимо, был на уме какой-то ловкий трюк, с помощью которого я собирался распознать своего собеседника, но, как часто бывает во сне, я никак не мог вспомнить, что это за трюк.

— Ты сотворишь мир! — произнес торжественно голос.

Передо мною выстроилось множество людей. Правда, они только до пояса походили на людей, а нижней своей частью напоминал ванек-встанек. У меня появилось желание перестроить человечков на свой собственный лад, потому что у меня, как личности творческой, имелись свои планы переустройства мира. Я добивался того, чтоб крикуны не кричали в уши тихоням, чтоб бесстыдники не совращали целомудренных, чтоб ненормальные не отравляли жизнь нормальным, но люди вдруг всполошились, стали колотиться друг о дружку и кричать на разные голоса:

— Мы сами! Все сделаем сами!

— Кто они? — спросил я.

— Не нашедшие себя люди, и ты должен вместо них сотворить мир. Не могу же я этих тупиц допустить к созданию цивилизации!

— А разве цивилизация до сих пор не существует?!

— Постой, — сказал мне голос, — взгляни, как из яиц вылупливаются мои верблюды.

Облака превратились в яйца. Из них вылуплялись верблюды так, что треск стоял. Одногорбые, двугорбые, серые, черные, коричневые верблюды. Еще совсем маленькие, с влажной слежавшейся шерсткой, они неуверенно вставали на длинные тонкие, как былинки, ножки, беспомощно покачивались и жалобно мычали. Верблюдов было так много, что вскоре подо мною образовалась живая гора.

— Я сотворил верблюдов! Аминь! — сказал голос.

Тут я проснулся, потому что верблюды тронулись в путь, а я был низвергнут в бездонность, в бесконечность. Забавный, хотя и утомительный сон, в нем все время приходилось быть начеку, к тому же еще наблюдать за собой со стороны.

Не нравятся мне сны, которые не разрешают поставленной задачи. Не нравятся мне сны, которые разрешают задачу неправильно. И уж тем более не нравятся сны, которые разрешают задачу лишь формально правильно, уводя меня в сторону и уподобляя мою философию Пизанской башне. Я проштудировал — от древних греков до наших дней — все, что касается скульптуры. И каждый вечер я даю себе наказ искать то великое неизвестное. Машина работает даже во сне. Утром я должен разобраться в полученной информации. Моя философская система основана на том, что жить имеет смысл уплотненной жизнью. Я уверен, большинство людей безбожно обкрадывает себя, прожив, в сущности, одну шестую часть того времени, когда открыты глаза и действует рассудок. Конечно, емкое восприятие мира требует и большого расхода энергии, на первый взгляд может показаться, что человек, на все смотрящий сквозь увеличительное стекло, непременно должен свихнуться, попасть в желтый дом. Но это неверно. Как неверно и то, что нельзя купаться зимой в проруби. Смерть, воспаление легких! Ничего подобного. Морж закален, ледяная вода ласкает кожу. Главное — тренировка.

В свое время мне нравился бокс. Я был чемпионом спортивного общества. На ринге все кончалось быстро, девять-десять минут, не считая отдыха между раундами. Необходимость вынуждала мобилизовать силы, внимание, волю на короткое время. Победа или поражение. Я любил бокс еще и потому, что в нем (как сказали бы индейцы) ты видишь скальп противника. Бывали и поражения, однако нокаутов — ни разу. Меня бьют, но я могу дать сдачи, взять реванш завтра или послезавтра.

Теперь раунд идет без передышки. Противник невидим, в конце поединка человек падает, сраженный недозволенным приемом — его просто скосили косой. «Где судья? Судью на мыло!» И длится этот раунд примерно шестьдесят, ну семьдесят лет, завершаясь неизбежным нокаутом. Проиграв бой на ринге, можешь спокойно отдышаться в раздевалке, а тут секунданты положат тебя в гроб и отнесут куда подальше, чтоб самим без промедлений занять твое место за канатами. И матч продолжается. Конечно, такое упорство похвально. Однако в подобном суждении кроется ошибка, я-то ее обнаружил, но вам ни за что не скажу.

Однажды я видел необычную мозаику. Художник испестрил доску гвоздями. С медными, железными, бронзовыми головками. Цвет. Форма. И еще без ведома автора в эту доску была вбита такая мысль: что делать, раз судьба определила быть тебе гвоздиком?

Нужен ринг. Твердый пол, в который можно упереться ногами. Затем нужно отыскать противника. Нельзя драться с абстрактной Смертью, противника нужно отыскать среди смертных людей. «Неужели же всем заниматься боксом?» — скажете вы. Боже упаси, у меня и в мыслях такого не было. Бокс, в сущности, нездоровый вид спорта, и не всякий череп его выдержит. Займитесь яхтами! Свежий ветер, солнце, голубое небо! Только не уподобляйтесь тому мальчишке, который со второго этажа любовался лужей посреди двора. Отличная лужа! Самые отпетые сорванцы не решались бродить по ней. Подул ветер, лужа подернулась рябью, и малыш воскликнул: «Какие волны!»

Большего моря для него не существовало.

Вот сейчас я поем и примусь за работу. Никакой господь бог не сможет за меня сотворить мой мир. Только я сам. Чтобы пробить брешь в стене, ее следует беспрерывно бомбить. Хотя бы мыслями.

— А знаешь, что я придумала? — сказала Ева.

— Нет, — ответил я.

Начинается. Циклотрон включен; чтобы застопорить его, необходимо время, но Ева не дает ни минуты, она без стука врывается в мои мысли и как раз в тот момент, когда в бесформенных пластах, изгибах, массах я начинаю угадывать конкретный образ. Я злюсь, а это со мною случается нередко. В семейной жизни, помимо преимуществ, есть немало недостатков. Пока мне удавалось себя сдерживать, но когда-нибудь я не стерплю, накричу на Еву. И теперь мне вдруг захотелось дать ей оплеуху. Какая дерзость, о всемогучий султан! Слова простого смертного осквернили твой драгоценный слух. Да, порой ты бываешь несносен.

— Так что ты придумала?

— Я сошью тебе брюки!

— Брюки?

— Да. Серые в полоску, к ним купим пуловер, кожаную куртку. Ты станешь самым элегантным мужчиной!

Всего год назад подобные разговоры кончались примерно так. Я: «Поступай как знаешь, мне все равно!» Ева: «Тебе все равно, что носить?» Я: «Не совсем. Но об этом потолкуем по дороге к портному». Ева: «Уж и поговорить со мной не можешь по-человечески!» Скандал! Но теперь-то я стал осмотрительней. И крепко держусь в седле, нелегко меня завербовать в великую армию тряпичников. Если дан толчок, мысли несутся, как застоявшиеся кони. Через полчаса Ева уедет на работу, я останусь один, пойду в мастерскую, — точнее, в свою малую мастерскую, а еще точнее, в филиал мастерской, потому что настоящая мастерская находится в Риге, — и там займусь глиной. Пока Ева дома, она ни на шаг от себя не отпустит. Это и есть пресловутый женский эгоизм? Что скажешь, султан?

Глава шестая

Сидит султан в гареме.

На диване пестром.

Сигару курит он,

А на базар идти не хочет.

В самом деле, диван был пестрый. Старый, замызганный, как и пол мастерской. Через косое чердачное окно в помещение свободно вливался свет, равномерно освещая стоявшую на подставке глиняную скульптуру. В ней уже были обозначены очертания женского торса. Мастерская принадлежала женщинам. Здесь были каменные головы, торсы, скульптуры в полный рост. Расставлены они были таким образом, что с дивана я видел их все сразу. И с развешанных по стенам картин смотрели женщины. Потому-то, когда прошлым летом я впервые услыхал от Евы эту нескладную песенку, мне подумалось, что человеку постороннему я действительно мог показаться султаном в гареме.

В самом деле, я курю сигары. На столе всегда стоит ящик с сигарами. Прежде чем взяться за работу, люблю подымить. Сигары кубинские, аромат отличный.

В самом деле, идти на базар у меня не было ни малейшего желания.

Ева стояла в дверях.

— Ну что, султан?

— Войди.

— Некогда.

— Ну, войди же!

Я потянулся, взял ее за руку.

— Вот это ты, — сказал я, — и это ты, и та — тоже ты. И вон та, и эта тоже будешь ты! Разве это гарем?

— Не гарем, но из песни слова не выкинешь.

— Это верно, — согласился я. — Тем более что все остальное вполне отвечает действительности. Я пойду с тобой.

Летом, особенно ближе к осени, базарная площадь превращается в музей. Ряды длинных, серых столов с грудами груш и слив. Золотистые луковицы, желтые тыквы, синяя редька, белокочанная капуста, розовый картофель. За каждым столом — три-четыре тетки, у них широченные юбки, пропахшие землей, у них пухлые, розовые, нет, скорее — алые щеки с лиловатыми прожилками. Густые волосы покрыты платками. В коричневых, желтых платках эти крутобедрые деревенские тетки похожи на глиняные кринки. Платков синего цвета я на них почти не встречал. И без того над головами изо дня в день расстелен огромный синий плат небес, а женщины любят разнообразие и потому повязывают головы желтым, коричневым.

— Ну, кому яблочек, кому сливонек?

Слива? Это пустяки! Но сливонька? Волшебно!

— Берите картошку, вкусная, белая, ровно мука. Такую и сырой съесть не грех! Вон мой парнишка грызет, не нарадуется!

Действительно, парнишка грызет сырую картошку. Вышколен.

— А ну, огурчики, последние огурчики! Бери, недорого отдам.

— Кому яблочек?

Толстая торговка кладет яблоки на весы, пальцы у нее красные, как морковь каротель.

Вернувшись домой, беру кусок глины, леплю бабу-толстуху. Ноги у нее — столбы, туловище — столб и руки — столбы. Столбовая баба? На базаре скучать не приходилось, за работой тоже скучать не приходилось, но базар вносил в душу какой-то разлад, мне хотелось вылепить Еву с ногами-столбами, руками-столбами. Потом я целый час лепил фигурки с головами-тыквами, пытаясь найти сходство между овощем и человеком. И в этом моя ошибка. Разве главное не в том, чтобы найти сходство между человеком и человеком?

Сидит султан в гареме.

На диване пестром.

Сигару курит он,

А на базар идти не хочет.

Это неправда. Мне хотелось идти на базар. Но я не любил вопросы. Я никому не прощал, когда меня отрывали от работы. Я понимал, что Ева ревнует. Ревнует меня к моей работе!

Не знаю, только ли каприз это, мне кажется, корень гораздо глубже, но мне необходимо помещение, где бы я мог оставаться наедине со своей работой. Одно время для этого служила мастерская в моем доме, но теснота не позволяет выполнять здесь большие работы. Мастерская в Риге просторна, но, работая там, я не могу отделаться от мысли, что за мной кто-то подглядывает... Я отнюдь не суеверен во всем, что не относится к работе. Я не верю колдуньям, ясновидцам, пророкам, не верю черным кошкам, тяжелым понедельникам, трубочистам. Но стоит кому-то поглазеть на мою незаконченную вещь, как мне начинает казаться, что у меня ничего не выйдет, — и так оно чаще всего и бывает. Работа получается вымученной, мертвой, или, как сказали бы индейцы, без кровинки. В большой мастерской я от своих коллег, таких же скульпторов, отделен перегородкой из древесно-стружечных плит, и человек повыше ростом, привстав на цыпочки, может все обстоятельно разглядеть, кроме того, любопытные вольны обойти мастерские и посмотреть, кто над чем трудится. Больше всего на свете не терплю в искусстве любопытствующих. А разница между словами «любопытный» и «любознательный» для меня куда более значительная, чем это отмечено в толковых словарях. Полагаю, и мои коллеги в душе пришли к такому же выводу, но коли дверь незаперта, то и дверь любопытства не так-то легко закрыть. Я, разумеется, не верю в дурной глаз, но я верю, что любопытствующие дурно влияют на мою работу. И потому я охотней работаю дома, в своей малой мастерской.

Ева ревнива, но не любопытна. Она бывает ревнива даже в тех случаях, когда сама становится моей моделью. Недавно мы были на юге. Там Ева не ревновала, потому что объект ее ревности — мастерская — остался далеко. Как только вернулись, все началось сначала. Но она не любопытна. Я ее люблю. Она моя жена. Но сколько раз с наступлением утра я твердил про себя: «Уходи скорее, милая, уходи, хорошая! Оставь меня одного. И вернись, когда я вдохну жизнь в этот глиняный ком. А сейчас я провожу тебя до калитки, и, пожалуйста, ни о чем не спрашивай, помолчи. Разве не видишь, я одержим бесом, не успокоюсь до тех пор, пока не изгоню его в глину».

Глава седьмая

Ева — самый близкий мне человек.

Отец у нее умер, мать, выйдя замуж во второй раз, отдалилась от дочери. Ева признавалась мне, что последние годы, проведенные с матерью, были для нее мученьем. Ей редко удавалось остаться наедине с собой. Подойдет к окну, за ней следит недоверчивый тусклый взгляд. Раскроет книгу, за ней следит недоверчивый тусклый взгляд. Это от праздности? Нет. «Не верь людям, доченька! Кругом мерзавцы! Берегись». — «Не хочу, противно», — отвечает дочь. «Жизнь заставит», — говорит мать. Мать с недоверием смотрит на мир и с тем же недоверием относится к дочери. Азбучная истина. «Тебя нельзя ни на шаг отпускать, еще клюнешь на удочку какого-нибудь мерзавца! Послушай, дочка, лекцию на тему: «Мораль и ее соответствие нормам поведения, а также о несоответствии морали молодежи и морали взрослых и о полнейшей аморальности молодежи». Если лекция начинается в одиннадцать вечера и затягивается до половины первого ночи, заснуть потом не так-то просто. После второго замужества матери Ева спала на кухне. Жили они в коммунальной квартире, и каждое утро Еве приходилось второпях убирать раскладушку до того, как встанут соседи.

Когда мы с нею познакомились, Ева настолько была издергана, что боялась улицу перейти, и я вел ее за руку. Всякий раз она порывалась высвободить руку, но через мгновенье сама же тянулась ко мне. Она говорила, что страх ее объясняется врожденным недоверием. Я отвечал, что врожденного недоверия нет. Недоверие — не болезнь. В таком случае, уверяла Ева, это мать привила ей недоверие, а это еще хуже. Ева говорила: «У меня такое чувство, будто человек, который держит мою руку, непременно толкнет меня под машину или бросит посреди улицы». — «Все это твои фантазии, — убеждал я. — Мне ведь ты веришь?» — «Да, тебе верю» — «Так чего ж боишься?» — «И сама не знаю, едва я отдернула руку, мне стало стыдно». — «Постарайся выбросить из головы такие мысли, — уговаривал я, — скоро лето, будем купаться в море, и ты успокоишься. Море всех успокаивает».

Летом мы купались в море. Ева плавала плохо, а я в воде себя чувствовал моржом, и я сказал ей, чтоб она не боялась. Ева обещала не бояться, но я-то видел, с какой тревогой глядит она на берег, когда мы уплывали за мели. «Ложись мне на спину, — сказал я, — и ты увидишь, как я поплыву с твоими пятьюдесятью шестью килограммами на борту». — «Ты поплывешь, я знаю, — отвечала она. — Только напрасно ты думаешь, что я боюсь». — «И все-таки ты боишься», — сказал я. — «Да боюсь». — «А ты не должна бояться, ты должна поверить хотя бы одному человеку, и пусть этим человеком буду я». «Да, этим человеком будешь ты, но я сама не понимаю, чего боюсь». — «Может, ты боишься потому, что плохо плаваешь? Хочешь, научу тебя плавать на спине?»

Я не успел выучить Еву плавать на спине. В то лето вода в Балтийском море была холодной, Ева опасалась простуды. А следующим летом мы уехали на юг, и там Ева выучилась плавать почти так же хорошо, как и я. Там она рассталась со своими страхами. «С такими вещами расставаться всегда приятно», — сказал я. «Как беден человек, лишенный страха», — смеялась она. «Глупости, — сказал я. — В общем-то страхи никуда не делись, они по-прежнему с тобой, но теперь ты больше веришь самой себе и больше доверяешь мне». — «Это еще нужно доказать», — ответила Ева.

Как-то утром, придя на пляж, мы увидели, что море бурлит и пенится, волны в ярости бьются о берег. Залив кипел. Скалы стояли насмерть, и каждая волна, словно ковш экскаватора, вышвыривала камни-кругляки, затем море отступало на целый метр. Почти никто из отдыхавших не отваживался побороться со стихией. «А вода теплая, — сказал я, обмочив ноги в пене. — Может, пойдем?» — «Пойдем», — ответила Ева. Мы держались на гребне волны, потом волну вырывало из-под нас, и мы падали вниз, как в быстроходном лифте, а вокруг бурлило, грохотало, ревело. Вдоволь покачавшись на волнах, мы поплыли обратно.

«Что-то мы ни с места», — сказал я. «Хуже того, — ответила Ева, — нас уносит в море». — «Выдержишь?» — спросил я. Мне показалось, она совсем не боится, во всяком случае, скрывает свой страх. Мы изо всех сил работали руками, и я досадовал, что не выучил Еву плавать кролем. Она отставала. Я вернулся, поплыл рядом. Ее голова в синей шапочке держалась над волнами, лицо раскраснелось, по нему струйками стекала вода, на ресницах блестели кристаллики соли. Я поддержал ее, мы отдохнули, но за это время нас отнесло еще дальше в море. «Ну, взялись», — сказал я. И опять мы принялись грести. Я плыл на боку, одной рукой поддерживая Еву. Катившиеся с моря валы схлестывались с отхлынувшими от берега массами воды, и нас кидало в водовороты. Мы подобрались довольно близко к берегу, однако на пляже вряд ли нас видели. Волны швыряли нас в глубокие ямы и, даже выбросив на гребень, плотно укрывали клочьями пены. О близости берега мы догадывались по затылкам подводных камней, грозно выбегавших навстречу. Начиналось самое трудное. Откатываясь, море, бурля, устремлялось в коридоры между скалами. На какой-то миг, признаться, мне показалось, что берега нам больше не видать. Я держался вровень с Евой. «Надо улучить момент, оседлать волну», — закричал я. «Да», — отозвалась она и тут же захлебнулась. Выплюнула воду, вдохнула поглубже. Оглянувшись назад, мы увидели высоченный пенистый вал. Вскочили на него, и он заметно подбросил нас к берегу. Не успели мы опомниться от такого броска, как на головы обрушился другой, настоящий громила, тот самый, девятый, — подхватил и шваркнул о берег, одним махом сожрав злосчастные восемь метров, что мы тщетно пытались преодолеть. Берег был ровный, в мелкой плоской гальке. Сначала нас подкинуло, перевернуло и только тогда опустило на землю. Воды схлынули, я вцепился в Еву и крепко держал ее. Нас оглушило. Потом, когда мы, растянувшись на подстилке, отдышались немного, мимо прошел какой-то субъект, глянул на нас с укоризной, будто говоря: «Ни один нормальный человек сегодня в море не полезет!» Но мы рассмеялись вместо ответа. «Вот теперь я, кажется, лишилась того, с чем расставаться всегда приятно», — сказала Ева. «Как беден человек, лишенный страхов», — ответил я. «Глупости, — возразила Ева, — а в общем-то мы повторяем наш давний разговор». — «Это еще как сказать, — заметил я. — Но теперь ты веришь мне?» — «Давай не будем об этом», — попросила Ева. «Хорошо, не будем». Мы помолчали, солнце припекало, потом Ева сказала: «Здесь, на юге, все иначе. Тут я никого, кроме тебя, не знаю, и я тебе верю. А в Риге боюсь. Столько наслушалась о бездушии, непроходимой глупости, всяких подлостях».

Когда она это сказала, мне вспомнились библейские слова: «Я, господь бог твой, бог ревнитель, за вину отцов наказующий до третьего и четвертого колена...» В данном случае было бы точней сказать «за вину матери», но не в обычном смысле слова, а в смысле большого человеческого неверия.

— Ты преувеличиваешь, — сказал я. — В народе, как и в семье, не без урода.

— Не в этом дело, — отрезала Ева. — Здесь я никого не знаю, не знаю, честные они или подлые, а в Латвии чуть ли не все подлецы.

Солнце припекало, мысли были вялые, и обвинения Евы пока коснулись главным образом слуха.

— Неправда, — возразил я. — Возможно, на своем пути ты встретила нескольких подлецов, но нельзя же по ним судить о людях. А твои товарищи по работе в музее? Ты же не станешь утверждать, что они подлецы?

— Нет. Они по большей части люди порядочные. Но есть там и такие, что строчат доносы.

— О чем?

— Обо всем.

— Нужно созвать собрание и осудить этих писак.

— Думаешь, это так просто.

— Может, они маньяки, которые жить не могут без доносов.

— Нет. Они подлецы.

— Ты рассуждаешь на редкость необдуманно, — возмутился я.

Только теперь до моего сознания по-настоящему дошел смысл ее слов: «В Латвии чуть ли не все подлецы». Очень тяжело переключить внимание с личного на общественное, особенно на пляже, когда припекает солнце.

— Как можно говорить такие вещи?! «Не совершил ли я подлость?» — такой вопрос задать себе вправе любой и каждый, но сформулируем его несколько иначе, и получится: «Не потому ли все подлецы, что мне так кажется?» Непростительная субъективность!

— Ты меня не понял, — возразила Ева. — Возьмем другой пример. Пресса — зеркало общественного мнения? Так ведь?

— Так.

— Я комсомолка, — продолжала Ева, — субъективность мне не к лицу. Я читаю газеты, но иногда наши латышские газеты невозможно читать.

— Это почему же?

— Я знаю многих журналистов, но лучше всех я знаю свою мать. Моя мать, как тебе известно, тоже журналистка. Теперь слушай дальше. Я читаю газеты, ты читаешь газеты, все читают газеты.

— Что до меня, я их читаю довольно редко, — вставил я.

— Зато другие читают часто. Ты живешь, как крот в своей норе. Слушай. Идет конференция. Участники произносят речи. Одни хвалят, другие ругают, но цель у всех одна: улучшить работу. На столе у матери стенограммы речей, я читаю и радуюсь. Здравые мысли, острые споры. Вон как достается бюрократам, зазнайкам, бездельникам! На следующий день раскрываю газету — ничего подобного. Обтекаемые фразы, бурные аплодисменты. Если кто-то сказал «а», в газете напишут «б». Если что-то звучало остро, углы все сглажены, и кубик превратили в шарик. «Что ж это такое?» — спрашиваю мать. «Не все, что говорят, можно печатать», — отвечает она. Но зачем переливать из пустого в порожнее? Ведь это демагогия. Не думай, что я ждала откровенности от матери. Не такая уж я наивная, но куда же смотрят остальные? Те, кто печатает и понимает, что печатают? Нет, они не подлецы. Но им на все наплевать. Не моя, дескать, статья, не моя газета! Так чья же это газета?

— Ну, читай центральные газеты, — сказал я. — Читай «Известия», читай «Правду», там теперь не встретишь ни продолжительных аплодисментов, ни бурных оваций.

— Я так и делаю, но ты не ответил на мой вопрос!

— И все-таки ты не права, — сказал я, — ты могла бы сказать, что в некоторых случаях некоторые журналисты поступают подло.

— К матери пришел однажды человек, он весь так и трясся от злости. «Я бы со стыда повесился, если бы сказал то, что вы приписали мне». Мать его с улыбкой успокаивала: «Нашли из-за чего расстраиваться, завтра же все позабудут то, что мы напечатали!» А у молодежи хорошая память.

— Видишь ли, — продолжал я, — если в озеро бросить камень, раздастся всплеск, по воде разойдутся круги. Всплеск ты услышишь тотчас, а круги придут позднее. Так что я хочу сказать: всплеск мы уже слышали, а круги еще не дошли. Но они идут! Когда придут, мы станем честными, объективными.

— Не хочу дожидаться кругов, — ответила Ева, — я хочу быть честной прямо сейчас.

— Все хотят быть честными прямо сейчас, — сказал я, — но не каждому это под силу. Я вот скажу тебе еще одну азбучную истину. Помнишь сказку про бегуна-скорохода? Он к ногам привязывал гири, а когда снимал их, то мчался быстрее ветра. Но человек не скороход из сказки. Не так-то просто ему превозмочь инерцию гирь. Сначала он ступает осторожными шажками, он боится сломать голову или оступиться. Ничто не тормозит так человека, как он сам себя. Это я называю инерцией сознания. Пока дяди, кому сейчас под сорок, пятьдесят и шестьдесят, не преодолеют барьер, до тех пор будет трудно. Честному человеку это по силам, к тому же кое-кто из дядей уже перемахнул через этот барьер, но кое-кому никогда не удастся.

— Понимаю, — сказала Ева, — они б не прочь, да ноги не слушаются.

— И никогда не надо вешать голову и молоть всякий вздор. Конечно, находятся ловкачи, мастера выворачивать шубу наизнанку: «Да, ошибались, но теперь ошибаться не будем и другим не дадим». Главное: другим не дадим ошибаться! И вот от одной крайности шарахаются в другую. Но я могу поспорить, что их жалкая горстка, и они нам не смогут всерьез повредить. На мой взгляд, любой перелом мучителен, но нельзя же поэтому всех подряд называть подлецами.

— Ты оптимист, — сказала Ева.

— Это диалектика.

— И все-таки ты оптимист!

Солнце припекало, и спор прекратился сам собой. В тихую погоду мы бы не стали поднимать подобные вопросы, но тут разбушевался ветер, море бурлило, и грохот волн отдавался эхом в горах. «Тяжеловаты идейные позиции у моей жены, — подумал я. — Личные страхи неотделимы от общественных, как и личное неверие от неверия общественного. Все находится в тесной связи, потому-то Ева переживает гораздо острее, чем остальные».

Возможно, мы бы продолжили спор, но солнце припекало, море ревело, горы откликались эхом. «Дети, спите, спите спокойно». «В самом деле, — подумал я, — кому нужен этот спор в таком прелестном месте?» Идиллия! Султан, ой, султан, не начинаешь ли ты заплывать жирком? Радость моя, твои косички еще не просохли после купания, ты лежишь с закрытыми глазами, кристаллики соли блестят на ресницах. Какие мысли тебя тревожат? Сказать по правде, они и мои мысли, просто я стараюсь казаться бывалым и мудрым. Но ты права, я оптимист, уж в этом мне не откажешь, и можешь быть спокойна, я сохраню свой оптимизм до гробовой доски. Вокруг есть все необходимое, чтобы я его сохранил. Синее море, красивый залив, молодость, множество жизнерадостных загорелых людей. Готов поспорить, они тоже оптимисты. Это как раз то место, где оптимисты растут, как грибы. Вы спросите: «Где это, где такое место?» Ага! Заинтересовались, поверили, что оптимисты растут, как грибы. Так вот, я знаю это место, но каждый должен сам его отыскать. Да будет так.

Глава восьмая

Запоминайте хорошенько!

У почты повернете на юг, дойдете до пригорка, где желтый особняк. Простите, я забыл сказать, что сначала нужно добраться до Черного моря. Итак, у желтого особняка налево и пыльной покатой улочкой вверх. Вам покажется, будто улица упирается в небо или где-то там в синеве переламывается, как переламывается соломинка от тяжести колоса.

Тротуар будет узким, местами он выложен каменными плитами, и трещины разукрасили их затейливым узором. По правую руку останется водопроводная колонка, а возле нее вы увидите мальчуганов, девчушек с небольшими ведерками. Вода из колонки будет лить через край, а мальчишки тем временем будут озорничать, хватать девчонок за косички и «конские хвостики». Если вы заглядитесь на их забавы, их коричневые, почти бронзовые лица, плечи, ноги, вполне возможно, кто-нибудь из девчушек вам покажет язык, и вы отправитесь дальше, в радостном изумлении от этой детской шалости. Вас обгонит несколько собак, но ни одна не почтит вас лаем, не снизойдет до того, чтобы обнюхать вас: они знают, что вы оптимист и собак не боитесь. Кроме того, народу здесь видимо-невидимо, собак же спокон веку занимали только редкостные предметы.

Подойдя поближе к тому месту, где улочка упирается в небо или переламывается как соломина, вы обнаружите, что небо перевернуто вверх тормашками и лежит распластанным где-то внизу. Огромно-синей глоткой вам навстречу будет разверзнут залив. При живом воображении в береговых очертаниях этой глотки-залива вы разглядите пасть какого-то чудовища: нижняя челюсть ее вгрызлась в бурую, опаленную солнцем землю, а верхняя расколота надвое горным кряжем.

Вы остановитесь и осмотритесь.

Улица приведет вас к обрыву, до того крутому, что по нему невозможно ни вниз спуститься, ни вверх взобраться. Метрами двадцатью пониже протянется узкий серый пляж, кое-где он будет сплошь усеян галькой. Камни, большие и мелкие, будут валяться вдоль всего берега.

Городок останется слева и будет выглядеть с берега так, будто нарисован легкими, белыми линиями на рыжеватой бумаге. Если у вас хорошее зрение, вы заметите, что оконные стекла отливают розоватым светом. Конечно, вы не сможете точно сказать, сколько клеток в оконных рамах — четыре, шесть или все двенадцать, но вы увидите белые линии на рыжеватой бумаге и розоватые блики неопределенной формы. Городок раскинется у подножья обступивших его гор, и со склонов их будут вздыматься потоки горячего воздуха. Этот воздушный ток местами будет таким густым и плотным, что вам покажется, будто небо держится на желтоватых сваях. Людей разглядеть вам не удастся: расстояние до городка оттуда немалое.

Вы свернете вместе с улицей направо и спуститесь вниз. Солнце станет припекать, вы снимете одежду, завяжете ее в узелок или спрячете в сумку, если только у вас будет сумка. Глубоко вдохнете в себя воздух, сдобренный запахами водорослей, известняка, и отправитесь дальше мимо домишек, наскоро сколоченных из досок и бревен. Подойдете к большому каменному зданию, задержитесь перед вывеской над входом: «Отель «Фортуна», и сразу догадаетесь, что там живут студенты. Дорога тут довольно широкая, вы сможете идти, не глядя себе под ноги. Слева увидите навес, на его покатой крыше на самых разнообразных подстилках будут загорать красивые девушки.

За отелем «Фортуна» глубоко в гору врежется высокая постройка из железобетона, чем-то похожая на плотину электростанции. Но это дот. У подножья его, словно ласточкины гнезда, прилепилось десятка два каморок, каждая с отдельным входом. Там тоже будут жить туристы. А сам этот громоздкий дот во время войны построили немцы. Если вам будет охота, вы заберетесь наверх и увидите амбразуры, рельсы, уводящие в подвалы, откуда когда-то выкатывали тяжелые орудия. Железобетонные купола будут прикрывать ячейки для зенитчиков, пулеметные щели будут проглядывать весь горизонт. Вы сами убедитесь, насколько это теперь не нужно, нелепо, и все заросло травой, колючим кустарником, все заброшено, и вам станет грустно. Этот дот здесь как бельмо на глазу.

Дальше вы пойдете берегом залива.

Шагая по жесткой, сухой и бурой земле, вы сквозь подошвы кед или теннисных тапочек ощутите солнечное тепло, которое впитала и сохранила тропа. Вначале, возможно, вам покажется, что дорога не так уж безопасна: с одной стороны она будет круто обрываться к морю с высоты четырех или пяти метров и вниз то и дело будут срываться комья спекшейся земли, а с другой стороны будет громоздиться скала, и кое-где тропинка сузится до двух пядей, не более. Но вас успокоят, станут убеждать, что здесь и слепой пройдет, и вы смело двинетесь дальше.

Тропа все чаще станет разветвляться, сбегать к тесным, каменистым пляжам, где волны будут без устали трепать, теребить и прополаскивать желтые, серые водоросли, сплошь покрывающие прибрежные камни. Неподалеку от берега вы увидите склад, где рыбаки хранят свои сети, он вырублен прямо в скале. Большая, потрескавшаяся от старости дверь, висящая на ржавых болтах, будет открыта, и вы сможете заглянуть в мягкий сумрак. Внутри на ящиках будут сидеть чешуйчатые люди, — заплатки на их одеждах вам покажутся чешуей, — они будут сидеть, дымить трубками, чинить сети. И ни на миг не оторвутся от работы, разве что покосятся на вас из-под выцветших от соли ресниц да кто-нибудь отпустит шутку по вашему адресу. И тут уж все загогочут. Вы же, отправитесь дальше, провожаемый дружным смехом, который вас не рассердит, только чуточку озадачит.

Все время будете идти берегом. Справа вырастут горы. Высоко над заливом поднимутся сизые, бурые склоны, у подножья их вы увидите расщелины, каменные оползни. Тропа поведет вас дальше, поднимаясь по отвесным и покатым склонам, петляя между обломками скал.

Чтобы увидеть горные вершины, вам придется запрокинуть голову, но особенно заглядываться не советую: слишком уж давит эта каменная масса. На горы, как на тигров, львов и всяких хищников, лучше смотреть издали. И когда вы поймете, насколько вы мелки и ничтожны по сравнению с этой громадой, вы потупите глаза и отправитесь дальше. Возможно, в вас взыграет этакая примитивная гордость. «Ну и стой себе, гора, а я вот дальше пойду!» Море опустится еще ниже, горизонт приподнимется, раздастся вширь. Значит, вы достигли оконечности верхней челюсти того чудовища, о котором речь была раньше. Пройдя еще немного, вы окажетесь на пляже, усеянном гладко обкатанной галькой.

В первый раз вы искупаетесь рано утром, когда море будет освещаться косыми лучами солнца и вода не успеет нагреться. Выйдя на берег, вы хорошенько отряхнетесь и приляжете на гладкую гальку или подстилку, если не забыли ее захватить. И потом вы будете купаться еще не раз. Уже в метрах двадцати от берега будет так глубоко, что вы сможете достать до дна лишь в том случае, если у вас хорошие легкие. Прибрежная полоса будет усеяна подводными и надводными камнями, и, когда море разволнуется, над ними пойдут крутиться воронки, гулять буруны, и тогда вы увидите эти лобастые глыбы. В тихую погоду они бывают скрыты под водой на полметра, а то и меньше. Купальщики могут отдыхать на них, отдалившись от берега.

Отплыв подальше, вы сможете лечь на спину и вдоволь наглядеться на бурые скалы, нависшие над пляжем. Если волны будут большими, то вы, возвращаясь к берегу, возможно, ощутите страх. Вас будет относить в море. Если волны действительно будут большими. Добравшись до берега, вы, словно ребенок, поползете на карачках к суше, цепляясь за ускользающую гальку и пенную кипень.

На обед у вас будет арбуз или дыня, груши или персики, виноград или сливы, смотря что захватите с собой. Когда вам наскучит сидеть на одном месте, вы отправитесь бродить по берегу. И это будет нелегкая прогулка. Придется лазить по скалам. Но большую часть времени вы все-таки будете купаться, лежать на гладкой гальке, швырять камешки в воду, постепенно превращаясь в оптимиста. Вечером длинные тени поползут по заливу, и, усталый, счастливый, вы вернетесь домой. Так незаметно настанет время, когда вы превратитесь в неисправимого оптимиста и придете проститься с пляжем, усеянным гладко обкатанной галькой. Вы будете уходить, оборачиваясь через каждые десять шагов, стараясь получше запомнить эти места. В памяти останутся краски, запахи, свет и тени. Краснолистый, низкий кустарник, бурые скалы-кони, белые птицы на голубых облаках, сухие, шелестящие шары колючек на бурой земле, легкие, воздушные перекати-поле.

Автобус отвезет вас на аэродром, в городе на улицах вы увидите грузовики, доверху нагруженные виноградом. Синий виноград, синие виноградные горы останутся позади. Но еще долго будут вам сниться загорелые оптимисты за рулем машин, доверху нагруженных синим виноградом. Во сне вас будет мучить жажда, пересыхать во рту.

Запоминайте хорошенько, иначе на будущее лето вы не найдете того места. Но лучше всего туда отправиться поближе к осени, погода будет нежаркая, а виноград и другие фрукты к тому времени уже поспеют.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

— Все это очень интересно, — с явно скучающим видом заметил Следователь. — Когда вы были на юге?

— Прошлой осенью, — ответил скульптор.

— Очень, очень интересно. Однако вы не совсем правильно меня поняли.

— Простите...

— Сейчас все объясню. Вы курите?

— Могу предложить вам сигару.

— Благодарю. Так вот, вам известно такое понятие — красная нить? В свое время в королевском флоте, с тем чтоб не растаскивали казенный канат, в него вплетали красную нить. И вплеталась она до того хитроумно, что ее невозможно было вытянуть, не распустив весь канат. Нить без каната ни на что не годилась, но и канат без нити был ничто. Для чего я это вам говорю? Совсем не для того, чтобы убедить, насколько было невыгодно красть такой канат. Мне бы просто хотелось, чтобы вы не разбрасывались. Не слишком, так сказать, распускали канат. В своих мыслях держитесь красной нити. Для меня очень важно узнать решительно все о тех людях, которых вы подозреваете.

— Я никого не подозреваю. На это у меня нет никаких оснований.

— Я понимаю, несчастье вас ошеломило, и все же постарайтесь взять себя в руки. Если вы будете говорить намеками да глядеть в потолок, я ничем не смогу вам помочь. Итак, вы утверждаете, что Ева ревновала вас к работе.

— Так мне казалось.

— Ее вы не подозреваете?

— Исключено.

— Прошу прощения за такой вопрос. Но он неизбежен. Так вот! Ваши эмоции меня не интересуют. Меня интересуют люди, которые в последнее время посещали ваш дом. Хотя бы вкратце опишите этих людей. Как вы сами понимаете, вломиться в мастерскую мог человек, осведомленный о том, что вы уедете в город. Человек, бывавший в ней и раньше. Начните вспоминать в обратном порядке — так будет легче, — со вчерашнего дня. Или разделите этих лиц на группы: друзья, родственники, товарищи по работе, люди малознакомые, натурщики.

— Натурщики отпадают. В эту мастерскую я не приглашал их.

— Так вот! Лучше начинайте со вчерашнего дня.

— Как сигара?

— Я не очень-то знаю в них толк. Обычно курю сигареты «Шипку» или «Трезор».

— А я только сигары.

— Ничего, — сказал Следователь, — не спешите. Соберитесь с мыслями. Начинайте со вчерашнего дня.

Молодец, отметил про себя скульптор. Информационная служба у него на высоте. Ему как будто уже известно, кто у меня был вчера. Но мне-то все же лучше знать. Придется еще раз открыть шлюзы памяти.

Глава десятая

Как сказали бы индейцы, мы сошлись, чтобы выкурить трубку мира. Всей семьей, в полном составе. В качестве громоотвода был приглашен Кризенталь. На повестке дня: примирение с родней и действительностью. Впервые жена отца, — язык не поворачивается назвать ее мачехой, — была в гостях у своих «сыновей». Мы сидели в мастерской у камина. Еще с утра я заготовил березовые поленья, белые, сухие. Каждое — толщиной с бревнышко. С треском горела и свертывалась припасенная на растопку береста. Я сложил березовую пирамиду с саркофагом смолистых лучин посредине. Вначале все это горело равномерным желтым пламенем, но вскоре по оконным стеклам с ледяными узорами пошли плясать красные языки. Мы ждали Рудольфа и Фаннию. Они должны были вот-вот появиться. Отец не виделся с Рудольфом, по крайней мере, семнадцать лет. И тот и другой сравнительно часто бывали у меня, но каждый норовил приехать так, чтоб избежать нежелательной встречи. Оба они были людьми принципиальными, Рудольф ненавидел отца потому, что был предельно честен и не терпел малейшего притворства, отец же ненавидел Рудольфа за то, что тот раскусил его, как орех, и вроде бы не нашел в нем ничего, кроме трухи. Однако в последнее время отец неоднократно осведомлялся о здоровье Рудольфа, о его успехах в работе. В сознании отца понятие «работа» всегда было связано с понятием «успех». Я рассказал ему, что у Рудольфа дела идут хорошо, что он в своей лаборатории на заводе изучает не то сопротивление какого-то материала, не то материал какого-то сопротивления, — черт его знает, — и что он женился, живет с женой Фаннией и сыном Андрисом в новом жилом массиве за Физкультурным институтом.

«И что же, он совсем не желает меня видеть?» — спросил отец. «Не знаю, — ответил я. — Может, и желает». — «Столько воды утекло с тех пор, как поссорились». — «И поссорились-то вы из-за пустяка». — «Да, сущего пустяка, — сказал отец, — времени действительно прошло немало, и теперь, когда он и сам женат, я думаю, он поймет». — «Хорошо, — сказал я. — Возьми с собой жену, кстати, мы ее ни разу не видели, чего ты ее прячешь, и приезжай ко мне тогда-то и во столько-то, а я приглашу в качестве громоотвода твоего приятеля Кризенталя». — «Не виделся с ним почти год!» — воскликнул отец. «Ну, вот и чудесно!» — «Только не знаю, — сказал отец, — не знаю, согласится ли Валлия». — «Почему же не согласится?» — «Она вас стеснялась». — «Неужели за последние пятнадцать лет она все еще не разучилась стесняться? Сколько ж ей теперь?» — «Тридцать три». — «Хмм, хмм, как сказали бы индейцы! Итак, условились?» — «Условились».

И вот они прибыли, отец сидел на диване рядом со своей женой. Сидел он, положив локти на колени, подавшись вперед, в черной визитке, в темных полосатых брюках. Из кармана жилетки тянулась цепочка от часов, тонкая, витая, из серебра. Отсветы пламени играли у него на щеках, глаза впалые, лицо раскраснелось. Отец был похож на бронзовое изваяние божка — с такой отрешенностью он глядел в огонь. Его жена, моя мачеха, — она старше меня всего на четыре года и, когда я родился, наверное, баюкала какую-нибудь куклу по имени Гретыня или Юрит: «Баю-баиньки, баю, не ложись ты на краю», — сидела рядом с отцом на диване и, казалось, нервничала. Она покачивала стройной ножкой, курила сигарету и делала вид, что с интересом разглядывает мои работы. Терпеть не могу, когда в моей мастерской курят что-либо, кроме сигар, но особенно противен мне дым сигарет с привкусом горелой бумаги. Я бы не возражал, если бы эта молодая дама, сиречь — моя мачеха, которая старше меня на четыре года, курила бы трубку, на худой конец — кальян, но я не знал, как намекнуть ей об этом, и уж тем более не смел предложить сигару. Я рассказал ей об одной, о другой работе, о третьей, и тут меня вдруг осенило: «Ты где-то встречал эту женщину». Мне было знакомо это смуглое красивое лицо, но я никак не мог вспомнить... Где, ну где же? На каком-нибудь вечере, на улице, в электричке, у моря или во сне, как это ни глупо звучит. Какая нелепость! Есть люди, при виде которых вам начинает казаться, будто вы с ними где-то встречались. Постой, постой, говорим мы себе, сейчас вспомню, одну секунду, одну-единственную долю секунды. Но все напрасно! Как сказали бы индейцы, тропинки памяти наглухо заросли.

Кризенталь и Ева забавлялись. Сидя у камина, они старались превзойти друг друга в детской шалости: кто ближе поднесет к огню и дольше удержит палец. «Ай!» — вскрикнула Ева, и Кризенталь объявил: «Ваша взяла!» Затем повернулся ко мне.

— А не пойти ли нам покурить?

Кризенталь человек со странностями, и одна из них заключалась в том, что он не курил в помещении. Кроме того, он никогда не спорил, не пускался в пространные рассуждения. Мне доставляло удовольствие изучать его гладко выбритое, безмятежное лицо, такое же гладкое и безмятежное, как его картины. Кризенталю было лет пятьдесят, моему отцу шестьдесят пять, но в этом возрасте подобная разница не существенна. Одно время Кризенталь для моего отца был чем-то вроде наперсника. Все, что ему поверялось, хранилось в строжайшем секрете, за это отец был спокоен. Мы с Кризенталем были соседями, и, может, поэтому отец так часто заезжал ко мне — чтоб заодно сходить на исповедь к Кризенталю. В последнее время у них наметилось охлаждение, но, поскольку я не знал громоотвода лучше, чем Кризенталь, пришлось пригласить его. Я с ним встречался сравнительно редко, мы считались не то друзьями, не то знакомыми, а скорей всего чем-то средним между тем и другим. При встречах со мной он больше отмалчивался или цедил слова. Я только начинал свой творческий путь, он прошел добрую половину. О нем писали в центральной прессе, обо мне лишь изредка упоминали местные газеты. В таком-то году Академию художеств окончили такие-то художники. В числе выпускников молодой многообещающий скульптор Юрис Ригер. Его работа Икс значительно лучше, чем Игрек, и это позволяет надеяться, что он создаст совсем хорошую работу Зет, которая так необходима нашему искусству. И все в таком же духе. И вот теперь упомянутый выше многообещающий скульптор терялся в догадках, где он мог видеть жену отца, точнее, мачеху, как вдруг пришла эта странная и все ж не лишенная интереса мысль: «Кризенталь умен. Хм, так умен, что ум его ясновидящ. Спроси, где ты видел жену своего отца, и он тебе напомнит!» Мысль моя, разумеется, осталась невысказанной, да и спроси я его, Кризенталь ни за что б не ответил, просто глянул бы поверх горящей сигареты, глянул бы на меня не то с удивлением, не то с презрением. А может, все-таки он хочет мне что-то сказать? Впрочем, ему известно, что я не выношу запаха горелой бумаги, а он курит сигареты. Или его уход на балкон носит демонстративный характер? Может, и ему не нравится жена моего отца. Надеюсь, мачеха ничего не заметит, иначе будет нарушен священный закон гостеприимства. Закон этот тем более хорош, когда сам выступаешь в роли гостя. Да будет так, выкурю сигару под открытым небом на балконе. Был теплый зимний вечер, мы курили, дым лениво клубился над нашими головами.

— Ритм, — произнес Кризенталь.

Это могло многое означать, если учесть, что было сказано человеком, столь глубокомысленным, как Кризенталь, и потому я ответил:

— Да, всеобъемлющий.

— Совершенно верно, — согласился Кризенталь. — Человек тупеет. Превращается в автомат, срывает дни, словно листки календаря, и швыряет их под стол в корзину.

Это мне показалось забавным. Я глянул на собеседника поверх горящей сигары не то с удивлением, не то с презрением. Есть люди, о которых мы ровным счетом ничего не знаем, но мы создали о них легенды, и эти легенды, как кислота, въедаются в наши представления. Кризенталь умен, чертовски умен, он молчалив, чертовски молчалив, и ум его — в его молчаливости. Если бы он вздумал заговорить, он рисковал развеять легенду и стать зависимым от субъективного мнения прочих смертных. Он помолчал, оглядел сигарету, энергичным движением стряхнул с нее пепел.

— Все запланировано — в праздник делаешь то-то, в будни это. На обед получишь то-то, спать ляжешь там-то, тогда-то, сидеть вот тут и здесь. Могу поспорить, что и смертный час запланирован.

«Еще один пессимист, — подумал я. — А такой знаменитый художник! Я-то думал, он знает, в чем заключается смысл жизни, и вдруг нате вам — у него в голове обычные философские пустяки о суете и бренности земного»

— Ну и что? — сказал я. — Планы можно изменить.

— Человек все равно что трамвай на рельсах: ни влево, ни вправо, только прямо, а конечный пункт назначения — Лесное кладбище. И не вздумай постоять на остановке или перекрестке. На остановках подгоняет график, на перекрестках — регулировщик. И зеленые, желтые, красные светофоры. Такие бездушные.

— Что с тобой? — спросил я.

Раньше наши встречи проходили в атмосфере своеобразной непринужденности, которая возникала от совместного молчания.

— Ничего, — отозвался он, — я говорю не о себе. Люди пройдут по вагону, а после них остается грязь.

— Человек не вагон.

— Вот именно — вагон. Прицепной вагон. Если вдруг ему случится сойти с рельсов, понабегут со всех сторон муравьи, поднимут, и, глядишь, опять покатил. А конечный пункт — Лесное кладбище.

— Ну и пусть себе катит! — сказал я.

— Что? — Он глянул на меня поверх сигареты.

— Бесполезный разговор, — заметил я. — Если хочешь получить рецепт, объясни, в чем дело.

— Не о себе я говорю. Ты, конечно, смышлен и все же до конца не понял, что такое жизнь.

— Если ты имеешь в виду брак отца, то напрасно меня успокаиваешь. Я давно успокоился.

— Не надо было ему жениться, — произнес Кризенталь.

— Почему? — спросил я. — Она красивая.

— Да! — ответил он. —Ты ничего не понял. А я замерз. Пошли.

Он, видимо, уже сожалел о своей минутной откровенности. Лицо его приняло обычное безмятежное, глубокомысленное выражение. Это было знаменитое выражение. Иногда в самый разгар спора, когда противники входили в раж, Кризенталь вдруг подавался вперед, и на лице его появлялось то самое выражение: «Вы абсолютные ослы, а то, о чем вы спорите, не стоит выеденного яйца». Тут Кризенталь умолкал, но знаменитое выражение действовало на всех, как красная тряпка на разъяренного быка, и противники, позабыв о своих разногласиях, объединенными силами обрушивались на Кризенталя. Тот, не проронив ни слова, давал им возможность выпустить заряды, отвечая на все доводы своим «выражением». Загасив сигарету, Кризенталь вернулся в мастерскую. Сквозь дверное стекло я видел, как он сел у камина. Потом повернулся, что-то сказал моей прекрасной мачехе. И в этот момент я вспомнил.

Глава одиннадцатая

Ну, конечно! «Клёвая»! И сразу все прояснилось. Место действия — кафе, время действия — два года тому назад. Это было пополудни, ближе к вечеру, если хотите, могу и точнее: в четыре часа. Сотрудники музея, как все интеллигенты-труженики, кончали в пять. Я собирался встретить Еву, но, поскольку в моем распоряжении оставался целый час, завернул в кафе. В углу за столиком сидели двое, третье место было свободно. Спросил разрешения, подсел, подошла официантка, я заказал себе кофе, коньяк. Напротив сидела моя мачеха. Разумеется, она тогда меня не знала, как и я ее. Помнится, я загляделся на красивый овал лица, большой алый рот. Но сейчас я вспомнил ее по одному-единственному словечку «клёвая». Мой коллега, скульптор Карлов, характеризует им всех красивых женщин. «Если бы ты знал, старик, с какой клёвой девочкой я познакомился!» Когда я увидел свою мачеху, мне в голову, подобно петушку на колокольню, впрыгнуло это словечко «клёвая», несмотря на то что я не питаю склонности к жаргонным словечкам. Однако что стало с красной нитью? Я ведь обещал не выпускать ее из рук? Да будет так. Женщина изображала сфинкса, на устах ее играла смутная улыбка. Окажись она одна, я бы постарался завести с ней разговор, хотя бы потому, что ома заинтересовала меня как модель. Но третьим за столом сидел мужчина с темным сумрачным взглядом, с широкими плечами и бесстыдными руками. Не могу объяснить, почему его руки мне показались бесстыдными, но именно так я подумал, едва их увидел. Какие бесстыдные руки. Ага, вспомнил! Было в них этакое проворство карманника, хотя уверен, что по чужим карманам они отроду не шарили. Такой мужлан не мог быть воришкой, скорее уж громилой. Он был чем-то рассержен. Я, видимо, прервал их беседу, и лишь немного погодя, когда я принял личину дурня Паула и со скучающим видом принялся глазеть в окно, разговор возобновился.

Не берусь утверждать, что запомнил его слово в слово, но за красную нить ручаюсь. Она уверяла, что все будет как прежде, и опять она станет по утрам навещать его, и будут пить они крепкий черный кофе из свежемолотых зерен.

— Заткнись! — рявкнул мужчина. Она вздрогнула, глянув на меня из-под опущенных ресниц, продолжала:

— Кстати, он говорит, что пить так много черного кофе вредно.

— Не болтай ерунды, — бросил мужчина.

— Вилл! — молвила она с мольбой, положив свою длинную, смуглую руку на его ручищу с толстыми пальцами и почти квадратной ладонью.

— Не прикасайся ко мне! — произнес он это шепотом, впрочем, достаточно громким, во всяком случае, я расслышал, но сделал вид, что ничего не вижу. «Наверное, у парня есть резоны быть сердитым, — подумал я. — Но в общем-то женщинам чаще приходится выслушивать упреки незаслуженные. Свои истинные прегрешения они умело скрывают. Хорошо, если мужчина на закате дней разгадает обман». Итак, он кипятился из-за пустяков, которые в ее глазах не стоили ровным счетом ничего. Глупый баран.

Официантка подала кофе.

— Не понимаю, как ты можешь пить кофе! — издевался мужчина. — Это же вредно.

Официантка ушла.

— Пожалуй, ты прав. Я хочу компота, холодного компота! Позови, пожалуйста, официантку.

— Ничего, выпьешь и кофе. А не нравится, сходи сама! — Нет, дорогой мой, — возразила женщина неожиданно колко. — Это ты привык к самообслуживанию, что касается меня...

Кровь хлынула ему в лицо, квадратная кисть с хрустом сжалась в кулак.

— Дрянь! — процедил он сквозь зубы.

Женщина покраснела и быстро ответила:

— Да, я дрянь, прости меня!

Вернулась официантка.

— Вы меня звали?

— Да, — сказала женщина, — принесите мне компот. Холодный компот.

— Холодная дрянь. — Мужчина все еще никак не мог успокоиться.

Мне стало не по себе от его развязности, и я решил вмешаться. Обычная уловка прервать за столом нежелательный вам разговор — что-то предложить или попросить что-либо подать. Но что? Я оглядел стол.

— Будьте любезны, подайте мне горчицу! — сказал я. И тут же сообразил, что сказал глупость. На что мне горчица к моему коньяку и черному кофе? Но что было делать — только горчица стояла на краю стола.

— Послушайте, вы, — произнес мужчина, и стул под ним угрожающе скрипнул. — Не суйте нос не в свое дело. Что вам нужно?

— Горчица! — повторил я, и стул подо мною тоже скрипнул. На какие только ухищрения иной раз не пускаешься!

Женщина улыбалась. У нее были ровные белые зубы, и они блестели. Мужчина смотрел на меня сумрачно.

— Что с ним связываться, с дураком, — проговорил он, протянув мне горчицу. Я выпил коньяк, зачерпнул ложечкой горчицу и понюхал ее.

— Прошу прощения, — сказал я. — У каждого свои слабости.

Они молчали, пока я расплатился, поднялся и вышел.

Кто мог подумать, что в один прекрасный день пути наши скрестятся? В самом деле, мир не так уж тесен, особенно тот, в котором живем мы.

Глава двенадцатая

Я стоял в одиночестве на балконе, и холод сквозь тонкую туфлю начинал пощипывать пальцы. «Клинг, клинг», — пропел звоночек над входной дверью. Я бросил в сад недокуренную сигару и вернулся в мастерскую. Проскрипели ступени лестницы под двумя парами ног, и на пороге появились брат и его жена. Как часто бывает в таких случаях, наступила пауза — гости приглядывались друг к другу. Отец во все глаза смотрел на Фаннию. Она и в самом деле была хороша, я, помнится, подумал, что женщины выигрывают при свете живого огня. Камин горел ярким пламенем, поленья трещали, подобно петардам.

— Познакомьтесь, мой отец, — сказал Рудольф.

— Позвольте вас от души поздравить. — Отец обеими руками взял продолговатую ладонь Фаннии и прильнул к ней губами. — Надеюсь, мой сын с достоинством несет нелегкое бремя супружества?

Бестактно, даже очень бестактно, — отметил я про себя. «Нелегкое бремя супружества»! Ни для кого не секрет, что у Рудольфа слабое здоровье. Слабое? Слишком мягко сказано. Добродушная ирония престарелого адвоката. «О, мы отлично понимаем, каково молодой, красивой женщине жить с таким неуравновешенным мужем, который а́ propos мой сын». Отец говорит совсем не то, что думает, решил я, не может он этого думать. Брат стоял у двери, поджав губы, но глаза его смеялись. Потом подмигнул мне и прошептал: «Театр, ну, прямо театр!» Я понял, никакого примирения не будет. И все-таки надеялся. Но тут отец перешел ко второму действию и тем все окончательно испортил. Чопорный, важный, совсем как Су, он проследовал в дальний угол, взял свой черный адвокатский портфель, — щелкнули замки, блеснула серебряная монограмма А. Р., — и он извлек из большую шкатулку.

— Рудольф, — проговорила Фанния, — по-моему, это преступление, скрывать от нас такого отца!

— Вот именно преступление! — вместо Рудольфа ответил отец. — А это вам от меня небольшой подарок.

— Ай! — воскликнула Фанния.

У нее в руках переливалось ожерелье. Она подбежала с ним к зеркалу.

— Свет, зажгите свет!

Я зажег верхний свет. Ева вместе с моей мачехой щебетали перед зеркалом, поочередно примеряя ожерелье. Как быстро женщины находят общий язык! Тряпки, золото, серебро, и раздоров как не бывало. К черту, подумал я, опять Рудольф воздействует на мое мышление. Стоит ему взглянуть на меня, и я начинаю думать его мыслями: «Женщины не умеют радоваться в одиночку, они делят радость на две, на три, а то и на четыре части. Но удивительней всего то, что разделенная радость не становится меньше, наоборот, она вырастает вдвое, втрое и даже вчетверо». Тонко подмечено.

— Ха, ха, ха, — рассмеялся Рудольф. — Он подарил тебе ожерелье нашей матери! Вот это, я понимаю, практичность!

— Рудольф! — строго сказала Фанния.

Засим официальная часть церемонии была закончена, и, надо сказать, закончена неудачно. Отец с Рудольфом не замечали друг друга. Я познакомил брата с его мачехой, и с помощью Кризенталя гости обменялись несколькими фразами. Ева вышла в столовую накрывать на стол. Узнав, что Фанния изучает архитектуру, отец оседлал своего любимого конька. Влияние архитектуры на человека. Он говорил, что на психику влияют разнообразные факторы, но для жителей городов решающим фактором является архитектура. Гармонию любого сооружения наше сознание схватывает моментально, и полученное таким образом эстетическое удовольствие благоприятно действует на психику. Житель Нью-Йорка потому-то и отличается от жителя Риги, что Нью-Йорк не похож на Ригу. (Какое глубокое замечание!) А житель Лондона потому и похож на рижанина, что в основе архитектурных принципов двух городов имеется много общего. Парки, аллеи, невысокие дома. Покой.

— Вы бывали в Нью-Йорке и Лондоне? — спросила Фанния.

Да. Он ответил, что бывал. Говоря это, отец поглядывал на Рудольфа, стоявшего у окна. Да. Он побывал во всех европейских столицах, за исключением столиц Балканских государств. И, пожалуй, еще Испании. Уж так получилось, что не собрался в эти страны.

Рудольф повернулся и вышел. Я слышал, как скрипели под ним ступеньки. Хлопнула дверь на кухню.

И что важнее всего. Высота потолков! Если человеку приходится долго жить в квартире с низким потолком, он и сам как бы сжимается. «Вы только понаблюдайте, — с жаром продолжал отец. — Большинство людей ходит ссутулившись, с опущенной головой. Спросите их, где они живут. В новых домах. В квартирах с низкими потолками. И не последнюю роль играет окраска стен. Казенные маляры до того безобразно красят, что люди исподволь, сами того не замечая, набираются дурного вкуса».

Фанния сидела на синем табурете. Стройная, с тонкой талией и маленькой круглой грудью под белой блузкой. На щеках у нее заиграл румянец, но, может, виноват был огонь в камине. Ведь я же говорил ему, что Фанния с Рудольфом живут в так называемой малогабаритной квартире. К черту, подумал я, не такой уж отец скверный, каким пытается прикинуться. Несчастный, в общем-то, человек. Вот до чего доводит ирония. Он иронизирует над всем и вся, но поскольку ирония бессильна против тех, кого нет рядом, отец ее обращает против тех, кто под рукой. Когда никого нет поблизости, он, видимо, иронизирует над самим собой. Плохо дело. Очень плохо. Бледнолицый господин, как сказали бы индейцы, может лишиться кое-чего посущественней, чем скальп. Он может лишиться доверия.

На помощь пришел Кризенталь. Не говоря ни слова, он подался вперед, и на лице его появилось то самое знаменитое выражение: «Я знаю, что ты сейчас скажешь, — поспешил заметить отец, обернувшись к Кризенталю. — Ты скажешь, пусть каждый красит свои стены сам!» И отец пошел доказывать нецелесообразность такого подхода. Фанния улыбнулась моей мачехе, мачеха понимающе кивнула: «Ничего, потерпите немного».

Я осторожно прикрыл за собой дверь и спустился вниз по лестнице.

В столовой вдоль стен выстроились почерневшие от старости дубовые стулья, замысловатая резьба украшала их высокие спинки. Над столом висела позеленевшая бронзовая люстра. Горели только две лампочки, комната куталась в сумрак. У стен, втянув головы в плечи, плотно зажмурив глаза, затаились настороженные, сплюснутые чертенята. Я зажег всю люстру, черти выпрыгнули из тьмы и мигом превратились в спинки стульев. Массивный буфет хранил в себе хрусталь, фарфор, фаянс. Пол был прикрыт старым, вытертым ковром. В углу столик для радио, рядом с невысоким книжным стеллажом — два глубоких кресла. Перед ним в беспорядке валялись журналы, газеты, радиопрограммы, шали, кашне, перчатки и зонтики. Блестящая коричневая трость а-ля Чемберлен с любопытством уткнулась в страницы журнала «L’architecture d’aujourd’hui». Изящный венгерский зонтик лежал по соседству с коробкой спичек «Fire Queen». На видном месте висели картины, в самом темном углу, у входа в отцовский кабинет, — небольшой рисунок углем. Здесь, внизу, все было как прежде. А второй этаж я перестроил на собственный лад. Пришлось выломать перегородки, изменить планировку комнат. Налево находилась мастерская, справа жилая комната, рядом ванная и спальня. И только на первом этаже я все оставил по-старому. Как прежде.

В кухне Рудольф разговаривал с Евой. Стрекотал холодильник.

Глава тринадцатая

Я знаю, нехорошо подслушивать, но мне не хотелось сразу входить. Мы с братом редко говорили об отце как человеке, если вообще говорили. На сей счет я держался несколько отличного, чем у Рудольфа, мнения. Если бы мы не прощали людям слабостей, жизнь потеряла бы всякий смысл. Слабость без конца и без края? Гуманизм, вот высший принцип. Мы вас овчинкой, вы нас безменом! Гуманизм, вот самый что ни на есть высший принцип. Будь добр с дурным и с хорошим. «Чуры-муры ушкам слышать далеко-далеко, чуры-муры ножкам бегать быстро-быстро». Ну и так далее. Прекрасные воспоминания детства. Только я ни черта не помню. Не помню того, что помнит Рудольф. Гуманизм, вот высший принцип. Пока тебя не сотрут в порошок. А еще было «чуры-муры глазкам видеть зорко-зорко». Да будет так, немного подслушаем.

— Он постоянно упрекал себя за то, что женился на матери — рассказывал Рудольф. — У нее не было ни денег, ни положения в обществе, ничего у нее не было. Доброта, ум, красота? Красота еще куда ни шло, а на что годилось все остальное? Я давно обратил внимание, что дети видят гораздо больше, чем принято думать. И позднее, когда я с ним разговаривал, когда убегал из дому при его появлении, он все-таки аккуратно приезжал каждый месяц, привозя нам с братом деньги. Ведь старая Талме была не в силах нас прокормить. Но если бы ты видела, до чего неприятен и до чего бездушен бывал он в эти минуты! Из меня-то ничего путного не вышло, а вот Юрис научился обтесывать камни, и старик ждет не дождется, когда сможет урвать себе хотя бы листик от лавров сына. Иначе ноги бы его здесь не было.

— Но он приезжал к нам и просто так, без денег, — произнес я, открывая дверь.

— Подслушивал! — воскликнула Ева.

— Нехорошо подслушивать, малыш, — заметил Рудольф.

— Уж очень хотелось узнать.

— Что?

— За что ты так взъелся на старика?

— Не стоит.

— Нет, стоит. Ты старше меня, ты рассудительней! Ты помнишь то, чего не помню я. Конечно, старик спровадил на фронт Харалда, но это, как говорится, судьба. Тебя отец не пускал на войну, так ты сам ушел, я-то думал, вы из-за этого тогда с ним разругались. А то, что он любит из себя разыгрывать всемирного путешественника, хотя дальше пригородов Риги не выбирался, за это я его не осуждаю. У каждого свои слабости. К тому же ему хотелось позлить тебя, он знает, ты не терпишь таких разговоров. Но это еще не значит, что он бездарь и ничтожество и что с ним можно не видеться по пятнадцать или сколько там лет. Да кто же из нас без изъяна? Ну, выскажись наконец, что ты знаешь о нем?

— Правда, скажи, — вставила Ева.

— О людях мы судим по тому, как они относятся к нам. К вам он относится хорошо.

— И все-таки, — не уступал я.

— Это ничего не объяснит. Это даже не причина. Ты не поймешь. Хоть ты и художник, но в таких вещах ты чурбан.

— Любой чурбан можно обтесать. Говори.

Рудольф рассказал, что отец часто не являлся домой ночевать, не объясняя матери причину своего отсутствия.

«Как будто его объяснения могли что-то изменить», — подумал я и сказал:

— Не помню такого.

— Конечно, не помнишь, ты был еще маленький.

— Ну а дальше?

Рудольф с перепугу прятался за стул — так грозен бывал в эти минуты отцовский взгляд, устремленный на мать. Старик слыл отменным актером, в студенческие годы он выступал на подмостках не хуже иного профессионала. Любил шекспировские пьесы. В совершенстве владел мимикой. Умел придать лицу грозное выражение. Ничтожество! Ну что я сделала, в чем провинилась, спрашивала мать. Отец не отвечал, лицо его становилось все мрачнее. Мать было нетрудно довести до слез. И тут отец вскакивал, уходил в кабинет и запирался. Плакала мать, плакал Рудольф. Не просто так, за компанию, а потому, что ему было страшно. Даже теперь при одном воспоминании у него по спине мурашки бегают. Еще ребенком он решил, что этого никогда не простит отцу.

— А Харалд? — спросил я.

— Что Харалд! Харалд был слишком взрослым, чтоб замечать такие пустяки.

Глава четырнадцатая

Старый наболевший вопрос.

Рудольф помогал Еве накрывать на стол, а я отворил дверь отцовского кабинета.

Меня в ту пору еще и не было. Рудольф что-то путает, не может быть, чтобы отец вел себя так и после моего появления на свет. Он был очень добрый. «Чуры-муры ножкам!» А может, все было именно так, просто был я тогда несмышленым. «Бегать быстро-быстро!» К тому времени, когда начал помнить себя, все вошло в колею. Отлично отлаженную колею лицемерия. Потом эта смерть, отец женится на другой, переезжает в Ригу. С Рудольфом он давно был в ссоре; причины ссоры мне известны, и я полагал, они единственные. Нет, оказывается, корень глубже. «До чего же приятно бывать у тебя», — говаривал старик. «Все как прежде!». В кабинете ничего не изменилось. Уступив его молчаливому желанию, я не стал ничего менять и в столовой. «Есть люди, которые живут лишь в прошлом», — частенько повторял отец. «Man ist, wie man ibt»[1]. Если душа питается тенью, и сам человек превращается в тень. На кладбище он не ходил, но, однажды побывав там, иронизировал: «Форменное издевательство над покойниками. У входа повесили объявление: «Привоз на автокатафалке — 4 рубля. Привоз на автокатафалке, покрытом кумачом, — 7 руб. 50 коп.». Но все это только цветочки по сравнению с объявлением, напечатанным жирными буквами: «Могилы, занятые самовольно, считаются недействительными».

Отец никогда не брал с собой жену. Мы никогда не говорили о ней. Как никогда не говорили с ним о покойной матери. Но я-то был уверен, что отец, как истый адвокат старорежимной закваски, говорит одно, а думает другое. Что в душе он хранит тень воспоминаний, никого не допуская к ней, и что афоризм Фейербаха своим острием нацелен прямо в него, хоть сам отец этого не сознает.

В кабинете стоял кожаный диван и два кресла, тоже обитые коричневой кожей. Здесь все было в коже — дверь, даже углы письменного стола оторочены коричневой кожей и прошиты гвоздиками с медными шляпками. Возле стены громоздились четыре книжных шкафа. «Библиотека пусть останется у тебя, когда что-нибудь понадобится, приеду посмотреть». Можно подумать, я в мастерской кожевника. Все книги переплетены в одинаковые переплеты, корешки отделаны черной кожей, коричневой кожей, красной кожей, зеленой кожей. Между шкафами висела фотография. Прекрасное печальное лицо матери уже, казалось, не чаяло вырваться из пут омертвелой кожи. И рамка фотографии была обтянута коричневой кожей! Снимок пожелтел, но ржавчина коснулась пока только фона — окна с тюлевой занавеской. Волосы, зачесанные на одну сторону, спадали на плечо. Голова слегка повернута вправо, и оттого хорошо видна округлая щека. Безупречная пропорция лба, носа, подбородка. Удивительное впечатление производило это лицо, такое живое на поблекшем фоне. Время как будто не решалось прикоснуться к самому изображению. Но разгадка была проста. Кожа, которой обтянули рамку, впитывала влагу из воздуха, а влага, проникая под стекло, растекалась к центру, и фотография понемногу приходила в негодность. Еще через несколько лет сырость доберется до волос, потом размоет глаза, губы, и мать угаснет.

Если бы отца возможно было поставить в мастерской на станок и поливать водой до тех пор, пока фактура не станет податливой, мягкой, — я бы перекроил его на собственный лад. Я б оставил его шрамы, чтоб они напоминали об ошибках, в которых он не раскаялся. Ведь мы прощаем только те ошибки, в которых человек раскаялся. И эти шрамы бередили б его чванливое самомнение, будто жизнь им прожита как надо — там смолчал, тут сбросил одну кожу, напялил другую. Требует время зеленой кожи, наденем зеленую, требует время коричневой кожи, наденем коричневую, и тому подобное. Да будет так! Заострим свои томагавки! Нелегко избежать искушения превратиться в змею, если твой родитель изо дня в день твердит о том, что в этом заключается мудрость жизни. «Нет в мире убеждений, есть только кожи!» Хоть я отнюдь не убежден, что сам он верит в свою систему кож. Может, слова его были блеснами, отвлекавшими внимание от крючка? Словоблудие и резонерство кое для кого превращаются в самоцель, — нашелся бы терпеливый слушатель. В данном случае — родной сын. Я знаю, выступая в суде, отец взвешивал каждое слово, там за столом сидел судья. Не удивительно, что, покидая зал заседаний, отец забывал судью в массивном кресле. Об этом я как-то прежде не подумал. Мне казалось, что молодой, подающий надежды скульптор не способен пасть так низко. Как низко? Чтоб судить о словах и поступках отца? Но разве это монополия одних торговок? «Принимай людей такими, какие они есть, не пытайся их исправлять». Но как быть, если они скользкие, гладкие, их и в руках-то не удержишь. Как быть, если совесть, равно как и язык, просыпается и приходит в движение лишь тогда, когда обещан гонорар?

Куда девалась после смерти душа молодой женщины? Вопрос глупейший, всем известно, что души не существует. Ах вот оно что! Тогда скажите, куда девалась жизнь молодой женщины? В общем-то она была немолода, мать троих сыновей. Ах вот оно что! Однако о ней позже. Поговорим о сыновьях.

Старая истина: мать для сына нередко представляется идеалом женщины вообще. Для него они неделимы. Он несет их в душе нераздельно. Это Рудольф. А у меня такое чувство, будто меня обокрали. Во мне идеал этот смутен. Я где-то его растерял. И сам не знаю где? Зато у меня есть глиняный ком. Я бы вылепил его нагим и немощным, без черной визитки, без темных брюк в серую полоску. Смотрите, воскликнул бы я не без гордости, смотрите, какой у меня отец! И на серебряной витой цепочке у него висел бы на шее флюгер. И пусть дуют ветры! Дуют с севера, дуют с юга, дуют с востока! Полюбуйтесь, как крутится двуногая карусель. Дуйте, западные ветры! Полоборота направо, оборот налево, полный круг по оси. «Покрутись, повертись, только на пол не свались!» Все очень просто, главное не упустить момента, главное все время быть начеку. «Раз-два, прыг-скок, покрутись еще, дружок!» Напрасно вы ждете, чтобы ожил этот ком человечьей глины. Дудки! Никому не вдохнуть в него дыхание. Зеленое дыхание? Коричневое дыхание? Сын, отойди в сторонку, от тебя несет красным дыханием. Поговорим о розах, пора их укрыть на зиму! Но послушай, отец, ведь не только мое дыхание, но и ветер мой тоже красный! Все равно, мне теперь все равно.

Ой тяжко. Глина затвердела, малейшее неосторожное движение, и отец превратится в груду черепков. Каким-то седьмым чувством я люблю этот незавершенный портрет. Потому-то я б его безжалостно переделал. Но, сдается мне, поздно пришел я к такому выводу. Слишком поздно.

Открылась дверь, вошла Ева.

Она прижалась щекой к моему лицу, и так мы стояли, потом она сказала:

— Пойдем! Все уже за столом, ждем тебя.

Глава пятнадцатая

Стол получился на славу.

Свиной холодец, холодец из телятины, миноги, сельдь, сыры: латвийский, российский, голландский, рокфор. Черная икра. Фаршированная щука, крабы, майонез, масло, хрен, салаты, разукрашенные зеленью. Фарфор, серебро, хрусталь и чешское стекло.

Ни дать ни взять, стол-миротворец, если позволено так выразиться. А кто были люди? Два враждующих клана? Куклы? По одну сторону — Рудольф с Фаннией, по другую — отец с мачехой. Отец пытался завербовать Фаннию, но выбрал неверную тактику, и попытка его провалилась. Подчеркнуто нейтральным оставался Кризенталь. А я? Не поколеблен ли давным-давно мой нейтралитет? Я взвешиваю Кризенталя, взвешиваю его слова: «Не надо ему было жениться». Кризенталь сказал это мне, но никогда не говорил и не скажет отцу. Во-первых, потому, что Кризенталь считает, будто на свободный выбор человека ничто не должно влиять, и уж тем более потому, что отец мог бы прислушаться и к его совету. Есть же люди, испытывающие радость при виде разбитого корыта. Зачем отец так много пьет? Четыре рюмки за десять минут. Имею ли я право судить о мачехе по тому мимолетному эпизоду в кафе? В ту пору я носил бороду, теперь гладко выбрит, она не узнала меня. Но если и узнала, уверена, что не выдам. Может, память мне изменила, и это была не она, мало ли на свете похожих людей. Может, мне захотелось что-нибудь припомнить именно в таком роде, чтоб очернить молодую жену? А вспомнить всегда что-то можно. Полунамеки, полуупреки Кризенталя спустили рычаги, и память в захламленных закромах пришла в движение. Но даже если это была она? Разве свободные команчи, как сказали бы индейцы, не вольны выбирать тропу и место для охоты? Что бы я сказал, если бы даже и хотел что-то сказать? Ну какие у меня козыри? Всего-навсего нелепые догадки, всего-навсего фиолетовый ветер, превращающий человека в трамвайный вагон. Доказательств никаких, да и кому они нужны? Примирение не состоялось. Что делать, раз уж люди не такие, какими хотелось бы их видеть? Что делать, раз люди склонны ошибаться? Ева считает, что за это мы должны наречь их подлецами, а по-моему, не всякий виноват в своей подлости. Праведная жизнь, неправедная жизнь. Где эталон? Что такое мораль? Должным образом расставить слова, получится предложение: «Не обманывай мужа своего! Обманывай не своего мужа!» Люди строятся парами, им окольцовывают пальцы, они вьют себе гнезда. В семье родятся дети. Переставьте два слова, и вот уже другая формула. Примените формулу в жизни, и другой займет твое место. Типография работает вовсю, в запасе у нее миллионы букв.

Отец довольно увлекательно пересказал хронику какого-то преступления. Потом потолковали о вещах вовсе незначительных. У меня все время чесался язык, хотелось обратиться к мачехе: «Будьте любезны, подайте горчицу!» Но мне вдруг стало все безразлично. К черту, какое мое дело! Первыми простились и уехали Рудольф с Фаннией. «Будь здоров, малыш, — сказал Рудольф, — опрокину еще рюмку, и, пожалуй, тронемся!» «Нет, нет, это мне не повредит», — усмехнулся он, когда Фанния пыталась перехватить его рюмку. «Посидели бы еще немного», — сказал я. «Нельзя, Андрис дома ждет!» Я был уверен, что старая Талме в этот вечер присматривает за Андрисом и что Андрис был только предлогом, но пусть будет так. «До свиданья!» Отец основательно захмелел. «Жизнь моя, ты так изменчива», — потихоньку пел он, пока мачеха влезала в шубу. Кризенталь ушел позже всех, и мы наконец остались одни с грязной посудой. Я отвернул на кухне оба крана, вода с шумом хлестала в раковину. Ева повязала передник и принялась за работу. Судомойки, как правило, работают по вечерам, а то и ночами. С длинным полотенцем в руках я стоял рядом с нею, вытирая перемытые тарелки, ложки, вилки и бокалы. Мы молчали, мы слишком устали, чтобы разговаривать, но мысли шли своим чередом.

Глава шестнадцатая

Как-то очень давно в осенний день меня вывели в парк погулять. Харалд сел на скамейку, раскрыл книгу и сказал: «Далеко не отходи, малыш!» Читал он много и запоем. Далеко я не ушел — метрах в двадцати на соседней скамейке сидел какой-то странный господин. Впалые щеки, синий нос, лицо потертое, как сиденье кресла в отцовском кабинете. Пиджак на локтях в рваных заплатах. Белки глаз — в красной паутинке, зрачки черные, маленькие. Я подошел ближе и увидел себя в зрачках его глаз. Маленький человечек в комбинезоне с лопаткой в руке, это, конечно, был я. Какой престранный господин. Интересно, чем он разукрасил свой нос — чернилами или синькой? А может, он волшебник? Иначе, как я мог очутиться в его глазах? Решил разузнать.

— Юрит!

Но я, не обратив внимания на окрик, тянулся к господину, пытаясь ухватить его за тупой и желтый палец, которым он постукивал о край скамьи. «Оказывается, к волшебникам тоже приходит осень, — подумал я, — и пальцы у них желтеют, совсем как листья». Волшебник посмотрел на меня и улыбнулся.

— Олэ, кхе, мики! — сказал он.

Что сие означало, для меня было неясно. Я раскрыл рот, чтобы спросить, но в этот миг какая-то сила схватила меня за шиворот и поволокла по воздуху.

— Сиди здесь, играй здесь, копай здесь!

— А тот господин волшебник?

— Не подходи к нему.

— К нему пришла осень?

— Отстань от меня, он бродяга.

— А я видел, как он у Кризенталя пилил дрова!

— Чего ж тогда спрашиваешь!

— Только нос у него не был синим!

— Он пьет спирт. Не подходи к нему, не видишь, какой он грязный, противный. Кто знает, где он ночует.

А мне этот господин не казался противным. Грязен он был, это верно, но и красив! Мне не нравилось, что сам я был таким чистым, умытым. Мне хотелось выяснить, отчего у волшебника синий нос и отчего на шее у него болячка.

— Харалд, — не унимался я, — почему на шее у него болячка?

— Потому что он не моется, — сердито отозвался Харалд, — и еще потому, что у него неправильный обмен веществ.

— Да, — глубокомысленно молвил я. — Он весь пожелтел!

Через неделю я позабыл о господине с синим носом. Но спустя много времени, лет через двадцать, прогуливаясь в парке, я увидел на скамейке очень похожего человека. Его обноски выглядели довольно прилично, да и нос был не таким уж синим, но белки глаз по-прежнему в красной паутине. Зрачки маленькие, черные! Я остановился перед ним и увидел себя в его зрачках, таким же маленьким, как прежде. Синий нос среди тысячи белых носов — капля чернил в стакане воды! Да будет так, подхожу, сажусь рядом.

— Ну, как живется, дед?

— Да что, сынок, напраслину возводить. Хорошо живется!

Он как-то сразу сник, порывался подняться, уйти, но я удержал его, стал расспрашивать, и он рассказал мне, что обитает в доме для престарелых, что жизнь там ужасно тоскливая, и потому он взял и сбежал на неделю. Я покосился на его одежду и недоверчиво покачал головой.

— Вы не думайте, — сказал он, перехватив мой взгляд, — одежонку мы получаем исправную, только я ее обменял. Выпить захотелось. И потом так удобней.

— Отчего же тоскливо там?

— В доме-то? Есть у нас телевизор, радио, кино бывает, и книжки, и газеты, а все равно чего-то не хватает. Тоска берет. Пожить хочется!

— Да, — говорю, — выдавали бы в субботу всем бывшим бродягам и дровосекам по четвертинке, тогда бы ты, дед, навряд ли убежал.

— Н-дэ! — говорит. — Это дело! Социальное обеспечение у нас имеется, завести б еще душевное обеспечение.

— Послушай, — говорю, — а тебе никогда не приходилось пилить дрова у Кризенталя?

— Я, — говорит, — в свое время у стольких пилил, что сейчас и не вспомню.

Потом дед стал у меня допытываться, кто таков, чем занимаюсь. Я рассказал. «Н-дэ! Выходит, ты художник!» И пошел дед сокрушаться, что у него была не жизнь, а сплошное невезенье и никаких возможностей, никакого просвета.

— А на что теперь крылья дряхлому орлу! — воскликнул он. — Великое дело в свое время родиться!

— Послушай, — сказал я. — Ведь ты, наверное, Библию читал?

Старик глянул на меня с хитринкой и ответил вопросом:

— А ты-то сам тоже небось почитывал?

— Полистал от нечего делать. Но скажи мне, ты веришь, что можно родиться в свое время?

— Н-дэ! Хочешь верь, хочешь нет, а так оно есть. Не родись слишком рано, не родись слишком поздно. Родись в свое время! Так там сказано, а?

— Ну, примерно.

— А как же ты, советский художник, и вдруг Библию читаешь? — лукаво спросил старикан.

— А как же ты, старорежимный дровосек, бродяга, живешь в советском доме для престарелых инвалидов?

— Н-дэ!

— Ты не увиливай! Скажи, почему ты не родился в свое время. С солнечным детством и прочая? И был бы ты молодым орлом с молодыми крыльями! Ну, ответь, почему не родился?

Старик помолчал, потом сердито буркнул:

— Чего спрашиваешь! Будто сам не знаешь!

Под конец нашей беседы старик сказал:

— До того наговорились, во рту пересохло! Пивка бы в самый раз хлебнуть!

И мы с ним у киоска выпили по кружке светлого пива. Да, душевное обеспечение нам необходимо. Вернувшись домой, я взял уголь и набросал старика. Из каждого глаза его вопросительным знаком глядел на меня человечек.

Родись в свое время! Удобная, черт возьми, теория! Ею можно все оправдать. Любой бюрократический выпад, как-то: «Этот товарищ создает скульптуры, которые положено создавать лишь через двадцать лет. Товарища следует раскритиковать, ему неизвестна единственно верная истина — родись в свое время». Или: «Это хороший рассказ, однако написан он лет на десять раньше, чем следует. А ну всыплем автору по первое число, чтобы знал свое время!»

Не родись слишком рано, не родись слишком поздно! Согласно этой теории, Харалд родился слишком поздно. Родись он в тысяча девятисотом, он бы непременно был с революцией. За это я ручаюсь, у нас в жилах кровь деда-бунтаря. Говорят, что пращуры возрождаются во внуках, и доля правды в этом есть. Жаль, что отец у нас вышел таким — ни рыба ни мясо. А в наших жилах мятежная кровь. Недаром дед в семнадцатом году во главе роты красных латышских стрелков отправился в Петербург — делать революцию! Родись в свое время! Где ты был тогда, старик из парка? Деду моему исполнилось тридцать шесть. Он прошел фронты гражданской, а в тысяча девятьсот тридцать седьмом его расстреляли. Мы ничего не знали про деда. Отец и не думал нам рассказывать о его революционном пути, он стыдился, что его родитель комммунист, и, чтобы как-то смягчить ужасное слово, отец говорил: «Большой был охотник до приключений, так и пропал где-то без вести». Да будет так! Возьмем в руки карандаш и на листке бумаги набросаем родословное дерево. Пишите! Дед Кристап Ригер, родился в 1881 году. Отец Артур Ригер, родился в 1903 году. Внуки, они же сыновья, — Харалд, родился в 1924 году; Рудольф, родился в 1928 году; Юрис, родился в 1936 году. Дед — латышский стрелок, революционер, позднее командир Красной Армии. Отец — сын революционера; впоследствии отказавшийся от родителя, позднее адвокат без души и совести. Внуки, они же сыновья, — Харалд, студент, впоследствии «легионер»[2]; Рудольф, школьник, впоследствии солдат-доброволец Красной Армии, позднее студент, затем начальник заводской лаборатории; Юрис — школьник, студент, скульптор. Как видите, самым гладким оказался мой путь, потому что только я родился в свое время! Ненавижу Библию за эти дурацкие побасенки. Родись в свое время! Если люди не научатся переделывать время, они ничему не научатся. Где точка опоры, где рычаг, перевернувший мир? До известного предела человека делает время, потом люди начинают делать время. Справедливости ради отметим: не всегда это им удается.

Я еще маленький, я многого еще не понимаю. Сижу у приемника. Торжественно и скорбно звучат фанфары. Густая черная кайма легла на белую бумагу. Рыдают фанфары, оплакивая гибель армии под Сталинградом. Гренадеры Паулюса в плену. Харалд мечется по комнате. «Ну погодите! — хрипит он. — Латышские парни придут вам на помощь!» Харалд герой, он едет на войну. Мои представления о героизме в ту пору были расплывчаты. Герой — это тот, кто воюет. Все равно, за что. Все равно, на чьей стороне. В моих глазах героем был всякий — и красноармеец, и солдат вермахта. У героя был автомат. Он из него стрелял. Те, которые стояли в стороне, не были героями. Героизм в моих глазах был понятием физическим, я еще не сознавал героизм как идею.

Дома остается Рудольф, тайный друг Джема Банковича[3]. Рудольф сочинил песенку, в ней были такие слова: «И разобьют пруссаков в пух и прах!» Мы ее пели в ритме марша. А разгадка проста, теперь-то я понял. В сорок первом, в год Советской Латвии, Харалд был уже достаточно взрослым. Он как раз достиг того возраста, когда мальчишки с бычьим упрямством защищают свои взгляды на жизнь, не вдаваясь в сущность этих взглядов. Харалда сделало время и корпорации[4], сам он не пытался воздействовать на время. А Рудольф? Его тоже делало время, но совсем иначе. В первый год Советской Латвии он был в наиболее восприимчивом возрасте, и в основу его мировоззрения легли красные кирпичи. Отец не пытался влиять на нас. В политике отец был инертен. Он только старался вовремя сменить кожу. Родись в свое время! И время становится инертным, если инертен человек.

У нас в семье все большого роста, и отец, и мать, и оба старших брата, только я, последыш, не поднялся выше среднего. А высокий рост пригодился Рудольфу. Когда он подделывался под человека. Что значит «подделывался под человека»? Все очень просто. Рудольф лицом был похож на Харалда, и осенью тысяча девятьсот сорок четвертого он с метрикой Харалда явился на призывной пункт, чтобы вступить добровольцем в Красную Армию. Стоило изменить два слова, и формула обретала иной смысл. Харалд, сын Артура, Ригер, доброволец! Узнав об этом, отец метал громы и молнии, они оба так раскричались, что в столовой звенела посуда. Я стоял под окном в саду и все слышал.

— Ты безмозглый дурак, — кричал отец. — Не желаю в этой идиотской войне потерять всех сыновей!

— Я уже не маленький, знаю, что делаю, — отвечал Рудольф.

— Ты надругался над памятью брата! — кричал отец.

— Ты сам над ней надругался! — Рудольф тоже повысил голос.

— Ты подделал чужие документы! — почти в истерике вопил отец. — Так и знай, сообщу куда следует.

— Черта с два ты сообщишь, — отозвался Рудольф.

— Молокосос, чтоб духу твоего не было! — орал отец.

— И не будет! Счастливо оставаться!

— Скатертью дорога! — прокричал отец.

Рудольф помчался садом с рюкзаком за плечами, я гнался за ним что было мочи.

— До свиданья, братишка! До свиданья! Я напишу тебе, жди письма!

Я могу рассказать лишь о своих одноклассниках, о ребятах, собравшихся в школе, едва отгремели пушки, о тех, кто шел на первые уроки по неостывшим еще колеям от гусениц танков, а на больших переменах лазил по обломкам самолета, упавшего в школьном саду. Если бы вы знали, какое это чудо — сбитый самолет. Конечно, все самое ценное забрали саперы, но вы только послушайте. Покореженные, продырявленные пулями крылья, хвостовое оперение, сорванное с фюзеляжа, отброшенное метров на пять. Темные пятна на полу кабины. Глядя на них, становилось как-то не по себе — ведь кровь человеческая. Мы завывали, сидя в кабине, стреляли из пушек, пулеметов. В большую переменку я забывал обо всем на свете, и утреннюю взбучку в вестибюле, и запачканный костюм. Одно на уме. Бой. Мы были советские летчики, мы оживили грозный бомбовоз и снова ринулись в бой. Йуууу! Йуу! Огромное колесо, отброшенное в сторону, зарывшееся в землю, было вражеским истребителем, неуловимым воздушным пиратом. Никто не хотел садиться в истребитель, потому что бомбовоз неизменно выходил победителем. Четыре урока подряд мы уламывали Калныня, наконец он согласился, и на большой переменке мы мчимся к самолету. Нейманис и я — мы советские летчики, мы летим на Берлин. Калнынь примостился на колесе, он неуловимый воздушный пират, он пытается уничтожить нас, но мы, обрушив на него всю мощь огневых средств, сбиваем его. С Калныня довольно, он переходит в кабину бомбовоза, теперь он будет пилотом, я штурманом. Нейманис с Ивановым главные бомбардиры, курс на Мюнхен, бомбы ложатся в цель. Никто не хочет быть неуловимым воздушным пиратом. Мы хотим сражаться по другую сторону фронта. На самом деле война окончена, уже дважды праздновали День Победы, дважды весной мы ходили убирать братские могилы, и вот наступает день, когда увозят наш самолет.

Теперь я расскажу еще кой о чем и заранее слышу вопрос: «Об этом-то зачем сейчас вспоминать?» Я отвечу. Надо! Потому что мы были друзьями, мы были пионерами, мы летали в одном бомбовозе, мы сражались против общего врага, и мало-помалу в нас созревало осознание героизма как идеи. Потом наступило утро. Ротберг, Нейманис, Иванов не явились в школу. Учительница белее полотна. Ни одного вопроса. Наш экипаж лишился троих товарищей. «Грехи отцов отзовутся в детях до четвертого колена. И в детях их детей!» Тогда я ничего не понял, значительно позже, в парке наступило прозрение: «Родись в свое время!» Хитроумное оправдание, однако экипаж наш заметно скис, а героизм как идея основательно поблек.

Учитель физкультуры тянул меня за уши к перекладине турника, чтобы я усвоил, как важно стать сильным. Время шло, я занимался спортом, весь класс занимался спортом. Мы были послушными. Мы смирно сидели за партами, схватывая все, чему нас учили. Мы зазубрили несколько истин, зазубрили так, что кое-кто из товарищей по сей день не может выбросить их из головы. Одна из этих истин звучала так: «Не думай то, что думается, а думай то, что должен!» В праздники, собравшись в актовом зале, мы пели песни-молитвы, но это были не церковные песни. Человек, на которого мы молились, смотрел на нас с портрета. Да, портрет был личностью, и личностью незаурядной, теперь, все взвесив, я могу смело в этом признаться. Портрет был слишком сильной личностью, она не подчинялась времени, она сама подчиняла время. Человек и время, время и человек — у подобного соотношения должны быть разумные пропорции, которые нельзя нарушать. Появилось четвертое измерение, непредвиденное измерение, и портрет обезобразил сам себя. Если бы портрет мог оправдаться, он сказал бы: я дал людям то, чего они требовали! Отсюда мораль: больше требуйте от самих себя, меньше требуйте от других. Наступила весна, портрет украсили каймой из траурного крепа. Учителя плакали навзрыд, они были достаточно взрослыми, чтобы знать, зачем надо плакать, мы были еще маленькие, мы не плакали. В день похорон земля замедлила бег, грохотали пушки, а мы на взморье гоняли по дюнам на лыжах. Спешили насладиться последним снегом! «Хорошо, что Он протянул ноги, — сказал малютка Дишинь, воровато оглядываясь, не услышал бы кто. — Хоть лишний денек погуляем!» Какой цинизм! Ведь мы тогда еще ничего не знали. Для нас он был гений.

Время шло, мы закончили школу. Возвратился Иванов. Я его встретил в электричке. У него были вставные зубы и какое-то увядшее, испитое лицо. Старичок в двадцать лет. «Кругом дерьмо, — сказал он, — и, как всегда, плывет поверху!» — «Но ведь тебя освободили». — «Ну да, освободили. Теперь я несправедливо осужденный, верней, довесок к несправедливо осужденному. Несправедливо осудили отца. Меня просто сунули на поселение. Проклятая цинга!» Он показал свои десны. «А Нейманис, Ротберг?» — спросил я. Иванов большим пальцем ткнул в землю, больше я не расспрашивал. «Теперь все иначе», — сказал я. «Да, — ответил Иванов. — Покуда воздух чист!» — «Вот видишь!» — «Но говорю ж тебе, дерьмо плывет поверху!» — «Ты просто пессимист». — «Пожил бы там годик, стал бы таким же!»

Я учусь в академии, у нас чертовски хороший преподаватель, с ним многие неясности становятся ясными. В мире творятся немыслимые вещи. Как-то открываю газету и вижу удивительно знакомое лицо. Мой пропавший без вести дед. Кристап Ригер! Читаю, глазам не верю. Но я обязан верить. По дороге домой опять встречаю Иванова, он приоделся, но в стельку пьян. «Отмечаю, — говорит, — отмечаю годовщину Разума!» Я показал Иванову снимок деда, он меня обнял, расплакался. «Ненавижу, ненавижу тех, кто избивал, ох, ненавижу!» — «Разве тебя били?» — спрашиваю. В сравнении с Ивановым я наивный ребенок, и многого не знаю, я полагаю, что били только в гестапо. «Меня-то нет, — отвечает Иванов, — меня не били, а вот отца моего. Но разве это не одно и то же!» Мой школьный товарищ, товарищ по экипажу в стельку пьян, он целует снимок деда, целует меня и плачет. «Твой дед мой друг, и ты мой друг, потому что ты не свинья, нет, ты человек!»

Дед далеко, горжусь своим дедом. А Иванов рядом, об Иванове болит душа. Его слезы обжигают. Но что такое слезы? Для многих детство стало трагедией, трагедия увидела сцену. Слезы очищают. И трагедии ставят на сцене — чтобы зритель уходил из театра очищенным от вины. Но я не верю, что от вины можно очиститься без слез. Иванов плачет громко? Я плачу громко? Ты плачешь громко? Он плачет громко? Что-то я не слышал, чтобы в театре крышу срывало от громкого плача. Еще невероятней было бы услышать, что крыши лишилось все государство. И я надеюсь, постановщик не скажет: «Их несчастье заключалось в том, что родились они не совсем в свое время». Это было бы пустой отговоркой, я бы ей не поверил. Такое мог бы сказать лишь старик со скамейки в парке.

Я хочу понять, что за силы отняли у меня Харалда, я хочу понять, что за силы заставили Рудольфа уйти добровольцем на фронт, я хочу понять, что за силы заставили меня сомневаться, я хочу понять, что за силы заставляют меня верить. Время прошло, как ледник, все унося за собой, все под себя подминая.

Гуляя в поле, я натыкаюсь на отдельные камни, они разбросаны как попало, от некоторых остались только осколки. Я должен собрать их воедино. Я должен объявить мобилизацию. Я доброволец. Это не просто игра, я на линии огня, я обязан позаботиться, чтоб тылы мои были чисты. Чтоб меня не расхолаживали сомнения, чтоб мне не грозило предательство. Я собираю воедино важнейшие части, может быть, среди них попадутся и менее важные. Когда машина в работе, трудно отделить главное от второстепенного. Но я должен анализировать, взвешивать, принимать, отвергать. Чтобы понять своих близких, я должен понять самого себя. Потому что с момента рождения я подвержен воздействию тех же сил, что и они. Я подчиняюсь времени, время подчиняется мне. Я подчиняюсь обществу, общество подчиняется мне. Как рождается мировоззрение? На этот вопрос еще предстоит ответить. Я должен разобраться в самом себе, а уж потом примусь за других.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава семнадцатая

— Если вы не слишком устали, мы можем продолжить, — сказал Следователь.

— Нет, не устал, — ответил скульптор.

— Хорошо, очень хорошо, просто замечательно.

Следователь забарабанил пальцами по спинке стула.

— Из ваших вчерашних гостей кто-нибудь знал, что вы сегодня поедете в город?

— Я и сам не знал.

— А этот Иванов, он ваш друг?

— Да, Иванов мой друг.

— Говорят, вы с ним повздорили в электричке. Будто он во всеуслышание обругал вас. Это правда?

— Нет.

— Где работает Иванов?

— Иванов работает грузчиком. Таскает ящики с бутылками из машины в магазин и обратно. Он говорит, что это временное занятие, но оно что-то затянулось. Он работает в магазине вот уже десять лет.

— Была у него мечта?

— Да, он хотел стать летчиком. Как и все мальчишки.

— Слушайте. Иванов, напившись, приходит к вам в гости и никого не застает, но ему кажется, что вы прячетесь от него, и вот он приставил к балкону лестницу, а что было дальше, нам известно. Как вы на это смотрите?

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Есть люди, которым жизнь натерла на душе мозоль, и, когда такой встретит другого без мозоли, он рассуждает примерно так: «У меня есть, у тебя нет. Где же справедливость? Ну, погоди, голубчик, и тебе натрем!» И он из кожи лезет, только бы сбылись его слова. Вы это имели в виду?

— Да, я имел в виду именно это.

— Я отвечу вам. Ни в коем случае. Я знаю Иванова. Он человек порядочный. Иванов не способен на это.

— Вы за него ручаетесь?

— Да. У Иванова есть совесть, а человек с совестью на это не пойдет.

— Охотно вам верю, — сказал Следователь. Он встал, подошел к окну и долго смотрел в темноту. — Вот и вечер, — проговорил он.

— Я сварю кофе.

Скульптор открыл дверь, спустился по скрипучей лестнице. «Интересно, не завелись ли под нею мыши?» — подумал он, входя в кухню. Там он отыскал кофейник, налил воды, поставил его на плиту и чиркнул спичкой. Потом вернулся в мастерскую.

— Если не секрет, почему вы прихрамываете? — спросил Следователь.

— А! Это я однажды свалился с лесов. Работал над одним чертовски высоким памятником.

Когда скульптор сел, Следователь продолжал:

— Я хотел бы получить ответы на такие вопросы. Во-первых, кто знал о том, где хранится лестница. Дальше. Эта лестница находится в плачевном состоянии, кто-то совсем недавно пытался ее починить, прибив новые перекладины. Известно ли вам, кто это сделал? В‑третьих, хотелось бы побольше узнать о Рудольфе. В‑четвертых, сегодня утром вас навестил еще один человек, вы хорошо знаете, и мне необходимо знать ваше мнение о нем. Очередность ответов можете выбрать по желанию, я не стану вас торопить.

«Дело в том, что у меня на сей счет нет никакого желания», — подумал скульптор.

Глава восемнадцатая

Отдыхавшие съехали с дач, опустели дома отдыха, санатории. Заколотили щитами, закрыли ставнями киоски. Вдоль дорожек заброшенно стояли скамейки, на скамейках никто не сидел, по дорожкам никто не гулял. На проезжей части работали асфальтировщики. В черных котлах кипел вар. Мерно попыхивая, катился тяжелый каток, приминая щебень. Свеженастланный асфальт слегка дымился. Я шел со станции и ощутил его тепло на щеке. Когда покрытие затвердело, ветер погнал по нему листья кленов, берез и лип, потом помчались по нему коричневые, желтые, зеленые, черные, серые машины. На дюнах шел дождь. Ветер быстро сушил песок, но дождь все лил и лил. Волны выбегали на пляж к самому подножью песчаной гряды. Ветер подстегивал волны, гнал их дальше, но они не решались подниматься выше. По вечерам маяк в устье Лиелупе размеренно мигал, и море глухо ворчало на огонь. Море бушевало ночи напролет, берег день ото дня становился пустынней, потом выпал снег, море отливало сталью. Но первый снег вскоре стаял. Вода по утрам в ванной была так холодна, что зуб на зуб не попадал.

Пришло время укрыть на зиму розы, приехал отец. Мы отыскали в дровяном сарае пять широких, длинных, невысоких ящиков, перетащили их на южную сторону, где был розарий. Осторожно пригибали кустики к земле, сверху клали ящик, но строптивые ветки лезли наружу, и отец терпеливо засовывал их обратно. Шипы были острые, и каждую ветку со всеми предосторожностями приходилось брать кончиками пальцев, другой рукой приподнимая ящик. Засыпали ящики листьями и сухим репейником. Листья были заранее собраны в кучи. Железными граблями я выгребал их из мокрой пожелтевшей травы, сметал метелкой с дорожек и вилами укладывал в кучи. Теперь, нагрузив тачку листьями, я покатил ее к розам. Тачка была старая, большое ржавое колесо оставляло на дорожках глубокие вмятины. Если бы вы знали, до чего тяжелы отсыревшие листья. Укрыв четыре ящика, мы обнаружили, что для последнего листьев не хватит, и отец предложил взять их с крыши дровяного сарая, прочистив водосточные желоба, которые тянулись вдоль самой кромки метров по пяти с обеих сторон. Отец сказал, что в каждом водостоке будет не меньше тачки лежалых листьев. Я приволок лестницу, она оказалась вконец расшатанной, отдельные перекладины совсем сгнили. Лестницей давно никто не пользовался, и мне пришлось прибить новые планки, иначе бы на крышу не залезть. Я успел уже собрать изрядный ворох листьев, водосток и в самом деле оказался ими битком забит, отец говорил, что его не чистили целую вечность, в последний раз он выгребал оттуда перед войной, лет двадцать с лишним назад. Пустил в ход багор, листья так слежались, что приходилось отдирать их силой. Не спеша я продвигался краем кровли, дранка заросла гладким зеленым мхом, настроение у меня было отличное. Тут багор за что-то зацепился. Я дернул его, из вороха листьев выглянуло дуло пистолета, влажно блеснули пластмассовые пластины рукоятки. Я зацепил пистолет за скобу, прикрывавшую спусковой крючок, еще раз дернул на себя и увидел покрытые ржавчиной ствол и затвор.

Глава девятнадцатая

Редкий год проходил без напоминаний. Две зимы тому назад в дровяном сарае за грудой старого шифера обнаружили желтую сандалию Харалда. Когда она затерялась, а это было в 1941 году, подозрения пали на Муссо, — был у нас такой песик, — хотя явных улик против него не имелось. Я оглядел сандалию, предварительно выколотив ее о косяк, и насчитал на высохшей коже сорок восемь совершенно четких отметин от собачьих зубов. В прошлом году на чердаке я наткнулся на стопку школьных тетрадей Харалда и долго сидел у слухового окна, листая страницы, исписанные математическими задачами. Волны гасят следы на песке, время гасит следы в памяти. Случается, море выбросит на берег обломок потонувшего корабля, какую-нибудь планку с палубных надстроек или что-то в этом роде, и нам начинает казаться: мы тоже там были, всё видели.

И в тот момент, когда мы видим выброшенный на берег обломок, мы гибнем вместе с кораблем. Быть может, это не корабль, а человек, быть может, это не обломок, а пистолет, стрелявший дробью. Быть может, мы не гибнем вместе с кораблем, но отчетливо, совершенно отчетливо запоминаем то мгновение, когда зазвенел телефон или когда принесли письмо с вестью о гибели корабля.

Мы были в саду. К старой корявой яблоне Рудольф прикрепил бумажную мишень и сажал в нее дробинку за дробинкой.

— Я тоже хочу!

— Тебе нельзя, — ответил Рудольф, — ты маленький.

— Нет, я не маленький.

— А я говорю, маленький!

— Только разочек!

— Еще глаз себе выбьешь.

— Ну, Рудис!

— Ты не попадешь.

— Один-единственный разочек!

Рудольф зарядил пистолет и протянул его мне. Я взял обеими руками — так он был тяжел. Брат присел рядом со мной на корточки, чтобы помочь.

— Нет, я сам!

— Стреляй!

Конечно, я промахнулся. В саду опьяняюще пахли красные и белые флоксы, цвели кирпично-бурые ноготки, цвел фиолетовый львиный зев. На ветвях яблонь уже завязались плоды. Пущенная мною дробинка сбила крохотное яблочко. Дробинка угодила в тонкий черенок и перебила его. Простая случайность, и только.

— Есть! — воскликнул я с гордостью, бросаясь за своим трофеем.

— Отойди-ка в сторонку, — приказал Рудольф.

Что ему яблочко? Он продолжал с пятидесяти шагов сажать дробинки в мишень.

Я поджарил яблоко на воображаемом костре. Это был фазан, подстреленный в девственных лесах Америки. А сам я был знаменитым охотником, и не только мелкая дичь интересовала меня, но еще и скальпы.

— Рудис!

— Ну?

— А человека можно убить дробинкой?

— Нет, дробинкой не убьешь.

— А пулей можно?

— Пулей можно.

— И он сразу умрет?

— Если в сердце попасть, или в голову, то сразу.

Сердце я представил себе черенком. Перебил черенок, и нет человека. Я как раз собирался освежевать свой трофей, потому что есть его с кожурой было невозможно: чертовски кислый попался фазан. Стукнула калитка, я обернулся. Шел отец, как-то странно подпрыгивая. Было видно, что он взволнован, мне даже показалось, что он нас вначале не заметил. Взгляд его блуждал где-то поверху, потом спустился книзу, и лицо исказилось страшной гримасой.

— Это еще что такое? — спросил он.

— Сам нарисовал! — ответил Рудольф, не переставая целиться.

— А! — произнес отец, и в его голосе послышалась угроза. — Ну-ка, дай сюда! — Рука потянулась за пистолетом.

С тех пор мы не видели пистолета, хотя неделю спустя Рудольф обшарил все тайники отцовского кабинета. Меня еще и на свете не было, когда отец подарил пистолет Харалду. «А в поход пойдешь, оставь плуг свой пахарю». Странный был у нас плуг. С длинным, отливающим синевой стволом, с инкрустированной рукояткой. С виду это оружие ничуть не уступало прославленному парабеллуму или вальтеру. «А в поход пойдешь, оставь плуг свой братьям!» У каждого плуга свой кузнец, по-настоящему я это понял только теперь, много лет спустя, выудив пистолет из-под вороха лежалых листьев.

— Что там такое?

Мне не хотелось напоминать ему, но было уже поздно. Отец увидел, как у меня в руке блеснуло оружие.

— А, — произнес он.

— Поржавел.

— Дай-ка сюда.

На мгновенье мне показалось, что сталь еще хранит следы пальцев Харалда. Но это было просто пятно ржавчины. По скату крыши я дошел до лестницы, дранка была скользкая и влажная, спустился ступеньки на две, на три и протянул пистолет отцу. Он повертел его в руках. Иной раз мы смотрим один и тот же фильм, но одни и те же кадры воспринимаем по-разному. Мы оба смотрели один и тот же фильм. Мы оба видели извещение на сером листке бумаги, мы оба видели плачущую мать, мы видели время, видели беспомощность свою перед ним. Я молчал. Я должен был понять смысл этих кадров. Отец не молчал. То ли он пытался что-то утаить, то ли во время фильма закрыл глаза, только он сказал:

— Пистолет основательно заржавел, но не так безнадежно, как кажется.

Отец попробовал открыть затвор. Пружина не поддавалась. Пружина все-таки безнадежно заржавела. Однако отец был упрям. Он стукнул стволом по колену, ствол слегка приоткрылся.

— Отличная сталь, — сказал отец. — Немецкой марки! Денек-другой подержать в масле, и сможешь стрелять воробьев. Теперь такого в магазине не купишь.

И отец поплелся к дому, волоча ноги по гравиевой дорожке. Практичный человек, настоящий латыш! Он уехал в город, а пистолет остался на столе в столовой. Чтобы не испачкать ржавчиной скатерть, отец постелил газету. Позднее вечером я дошел до Лиелупе и с размаху швырнул пистолет в темный поток. В этом месте река была глубокая, не думаю, чтобы кто-нибудь еще раз нашел эту ржавую штуковину. Пистолет, описав дугу, упал в воду. Я даже не расслышал всплеска.

Глава двадцатая

Первым ударом откололо Харалда. Если бы отец не оставил пистолет на столе, мне бы не пришлось заново пережить второй удар, которым откололо мать. Разумеется, стол отцу ни о чем не говорил. Стол есть стол. Стол в столовой — это огромный поднос, и только. Ржавое оружие на столе? Конечно, это был не ТОТ стол, и тем не менее кнопки нажаты, по линии связи смерть посылала свои телеграммы, и я был обязан принимать их все без исключения. Кроме того, меня заставляли расписаться в получении, и не было ни малейшей возможности уклониться от этого. Харалд таил в себе связь с пистолетом, пистолет таил связь со столом, стол таил в себе связь с матерью.

Давным-давно, когда я был совсем маленьким, если угодно, могу и точнее: мне было тогда семь или почти семь лет — добавлю это специально для людей с повышенным интересом к точности, не дай бог при них назвать неверную цифру. Однако сейчас важна суть дела. Рудольфу в ту пору, когда я был «совсем маленьким», шел шестнадцатый год. Осознав себя взрослым, он уж ни за что не хотел играть со мной, но время от времени в нем просыпалась жалость, и он, снисходя с высоты своих лет, придумывал увлекательные игры, такие, как «Фантомас и сыщики», «Страшный разбойник Лип Тулиан», «Краупен с большой дороги», «Пантера Багира и мальчик Маугли» и другие, которых теперь и не вспомнить.

Как-то, вернувшись из школы, Рудольф сказал, что он придумал новую игру. «Вообразим, что стол — распластанный шар земной. Я буду богом, ты будешь чертом. Давай сотворим мир!» Он в то время увлекался географией, мифологией. Впоследствии, став школьником, я тоже пристрастился кромсать перочинным ножом парты, но в ту пору, когда я был «совсем маленьким», подобная ересь мне показалась равноценной открытию Индии. Бог, орудуя ножом, прорыл глубокие реки с покатыми берегами, притоки ответвлялись, как на всамделишной карте, а в водоразделах рек бог насыпал землю, принесенную из сада. Это чтобы деревья, трава и люди могли расти. «Деревья, как люди, не любят одиночества», — говорил бог, и я внимал ему, затаив дыхание. Бог рассадил деревца, травинки, пустил гулять человечков. Черт (а это был я, если помните) изрыл равнины оврагами, усыпал их камнями, покрыл пустынями. Песку во дворе было сколько угодно, стоило выбежать из дому. А бог тем временем в поте лица трудился на другом конце земли. Он вырыл Тихий океан, Атлантический океан, он вырыл Каспийское море, сбегал на кухню, принес из-под крана воды и разлил ее по морям и океанам, по ходу действия выговаривая черту, то есть мне, если помните, что Сахара лежит отнюдь не у подножья Гималаев и что крупнейший водопад в Америке — Ниагара. Бог был огромен, рядом с ним моря, океаны казались просто лужицами, такими мелкими, что бог ногтем доставал до дна, не замочив самого пальца испачканной руки, и при желании он мог вызволить из пучины затонувшую Атлантиду со всей ее великой цивилизацией.

Наконец мир сотворен. «А теперь давай воевать», — сказал Рудольф. «Зачем же воевать?» — «Люди всегда так делают!» Мы разыскали спичечные коробки, отличный танк получался из такого коробка, вместо пушки втыкалась спичка, прямо с головкой, когда танку нужно было стрелять, поджигали головку, пламя пыхало, как из настоящей пушки. Мы навоевались вдоволь, сожгли все спички, и Рудольф открыл мне секрет: «Я проберусь через линию фронта к красноармейцам».

Я сказал, что он будет предателем, я тогда не очень-то разбирался в политике, и Рудольф взялся меня просвещать, а потом мы разрушили сотворенный нами мир и заключили перемирие. Мы смахнули со стола песок, подумать — несколько взмахов, и сгинули горы, исчезли равнины. Но реки, водоемы остались; скажем прямо: стол выглядел ужасно. Когда мать вернулась с работы, белая скатерть прикрывала причудливость географических контуров, как грим прикрывает морщины на лице старухи. Мать всегда возвращалась домой первой, она работала в суде секретаршей. Отец приходил с работы позднее. В ожидании ужина он сидел за столом, руки расслабленно покоились на скатерти, и нам казалось, что его длинные, чувствительные пальцы осязают малейшую неровность стола. Но мысли отца витали где-то далеко. Поздно вечером, когда мы отправились спать, наши проделки обнаружила мать.

— Мальчики, а ну-ка идите сюда!

Путаясь в длинной сорочке, я соскочил с кровати. Рудольф, как подобает взрослому, спал в пижаме, и я ожидал, что он двинется первым, ему нечего было бояться запутаться в подоле, но брат с такой неспешностью вылезал из своих пеленок, что я не выдержал, опять забрался под одеяло и лишь немного погодя вторично спустил ноги с кровати. Не подумайте, будто мы спали в пеленках, нет, просто в ходу у нас было такое выражение: «вылезать из своих пеленок». Я в тот вечер не торопился, и брату волей-неволей пришлось первому войти в столовую. Мать, застыв у стола, «диву давалась». И в ней самой было что-то «дивное». По утрам она обычно говорила: «Как? Вы еще спите? Диву даюсь!» Потом она принималась щекотать мне пятки, приговаривая: «А ну, быстренько, вылезай из своих пеленок!» Тут Рудольф выставлял свои пятки, причитая сонным голосом: «И мне пощекочи, и мне». Он обожал, когда щекотали его здоровенные ступнищи. И вот Рудольф — вылитый грешник, босой — стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу. Вся ладная фигура матери, ее клетчатая юбка, ее густые, уложенные сзади в узел волосы, отчего голова казалась цветком на длинной, стройной шее, и все, все, решительно все существо ее излучало красоту, доброту. До сих пор вспоминаю те вечера, когда отец работал в своем кабинете, а я прокрадывался в родительскую спальню и забирался под одеяло к матери. Я любил, приникнув к ее шее, где-то там, за ухом, ощутить, как трепетно в жилках бьется жизнь. «Тут-тук, — говорила мать, — слышишь, у нас с тобой одно сердце!» Я в ту пору ничего не знал о мире взрослых, не знал, что ожидает человека, когда он выйдет за порог на улицу. Не знал, какие неприятности мать приносила с работы, не знал, какие неприятности ей доставлял отец, не знал, какие неприятности ей доставляли мы с братом. Тогда моя жизнь покоилась на незнании. Разве резать стол нельзя? Разве это доставляет неприятность? Мать не ругала нас, только взглянула строго, печально и сказала:

— Как вы только додумались? Рудольф, ведь ты взрослый мальчик, неужели тебе не стыдно!

Моря, озера, ущелья и равнины с укором смотрели на нас. Я думал о том, каким непутевым богом был Рудольф, каким непутевым вышел у нас мир, и было ужасно досадно, что я, будучи чертом, оказался и того хуже. Мы получили каждый свою долю нагоняя, побожились, что больше никогда не будем, и уже собирались отправиться к себе, как у матери начался сильный приступ кашля, из кабинета выбежал отец, и я впервые услыхал страшное слово «туберкулез». Позднее, много лет спустя, я читал какой-то рассказ. В нем упоминались туберозы, в моем воображении они были сродни смерти и кладбищу, хотя рассказ был светлый, солнечный. Матери день ото дня становилось хуже. Летом сорок четвертого отец уехал в деревню, присмотреть, как он сказал, уголок, где были бы сосны и сухой свежий воздух. Морской воздух для матери был вреден. Отец задерживался. Позднее, пытаясь объяснить причину задержки, он говорил: «Такое тогда было время». Да, такое тогда было время! Не хочу вспоминать последние минуты, не хочу, не хочу, не хочу, а в общем-то я ничего не помню, но когда пытаюсь вспоминать, — как это было, — сознание застилает лиловый цвет, не знаю, не оттого ли, что лампу на тумбочке у кровати прикрыли лиловой косынкой? Вскоре пришлось спуститься в подвал. Когда грозит опасность, люди ищут защиты у земли, и, поскольку подвал в нашем доме был большой и прочный, соседи собрались у нас.

Гроб стоял посредине, на столе. Конечно, это был не ТОТ стол, на котором отец двадцать лет спустя оставил найденный в ворохе листьев пистолет. Стол, на котором лежала мать, до того служил для нас с братом пространством, где мы творили свой мир. Чтобы отбить неприятный запах, разбрызгали флакон одеколона. В изголовье гроба горели две свечи. Мать была желтовато-бледная, пальцы сплелись, как корни яблони. Просто удивительно, как исхудала за последние две недели. На груди молитвенник, голова повязана белым платком.

Вдоль стен, по возможности дальше от гроба, сидели соседи. Долговязый Симанис, прозванный «Деревянной Ногой» — такое прозвище ему дали местные индейцы, иначе говоря — мальчишки. Рядом с Деревянной Ногой — его жена Ария с дочерью Жанной, Кризентали — мать и дочь. Художник был тогда мобилизован «на рытье окопов». Тут же сидел старый Рукинек со своей старухой, он был истопником в доме адвоката Юкеселя, а жена садовницей у того же адвоката. Сам Юкесель с семьей бежал в Германию. Старая Талме сидела на табурете в стороне от всех, легонько покачиваясь. Сколько я помню ее, она всегда была старой и всегда покачивалась. Для нас Талме была чем-то средним между няней, подругой матери и нашим ангелом-хранителем. И по смерти матери она осталась с нами, одевала меня, прибирала в доме, стряпала, пока я не вырос. Сидящих вдоль стен соседей по пояс укрывали узлы, мешки, чемоданы, были видны лишь их головы, плечи и грудь. Они мне казались полулюдьми.

Красная Армия приближалась к Риге, немцы отступали. Во дворе рычали моторы, за низким оконцем подвала мелькали сапоги и плоские канистры из-под бензина. Несколько раз мимо окна проносили канистры из-под бензина, носильщикам они доходили до щиколоток. На том месте, где канистры прикасались к ногам, сапоги были вытерты добела. «Немцы то и дело отступают, шоферам приходится таскать много канистр с бензином для своих отступающих моторов, — подумал я, — пока доберутся до Германии, протрут сапоги до дыр». Все это я придумал позднее, спустя много лет. Тогда же я видел только сапоги и канистры. Хлопнула дверь погреба, двое солдат спустились по лестнице. Один из них посвечивал фонариком. Пока они спускались, Талме поднялась, взяла молитвенник, раскрыла его. У нее дрожали руки, и она уронила молитвенник, он упал на глиняный пол, я увидел, что молитвы отпечатаны золотыми буквами. Немцы оглядывали подвал. Может, зашли они из чистого любопытства? Может, искали людей на рытье окопов? Может, никого не искали, но, увидев дверь, ведущую в подвал, решили посмотреть, нельзя ли тут чем разжиться? Все зависело от того, какой они получили приказ. Я был еще маленьким, но уже знал, что приказ для немецких солдат царь и бог. Без приказа они покладисты, угощают ребятишек шоколадом, но стоит прозвучать знакомой формуле, и немец перестает слышать, видеть, чувствовать, понимать. Он исполняет приказ. Стреляет в цель. Заданная цель С3-2. Заданная цель — силуэт живого человека. Он исполняет приказ. Ищет людей на рытье окопов. Ничего не ищет. Ищет погреб, где можно чем-нибудь разжиться.

Фонарик поочередно осветил углы подвала и погас. Немец наклонился, поднял молитвенник, протянул его Талме. Что-то сказал спутнику.

— Что, что он сказал? — зашептал я Рудольфу.

— Он сказал, что здесь похороны, пойдем отсюда.

Напоследок немец еще раз зажег фонарик, луч света уткнулся в лицо Рудольфу, и я заметил, что на скулах у брата начинает расти борода. Не какой-нибудь там мальчишеский пушок, а настоящая щетина бороды. Впоследствии один знакомый мне говорил: «С бородой приходят беды!» Еще некоторое время луч задержался на лице брата, потом скользнул по туловищу, немец опять что-то сказал своему спутнику, и они поднялись по лестнице, дверь захлопнулась. От сквозняка заплясало пламя свечей. «Что, что он сказал?» — «Он сказал, что парень, пожалуй, достиг призывного возраста». Пламя свечей трепыхалось, на стенах плясали тени. Мой брат достиг призывного возраста! Мать похоронили на следующее утро. Немцы отступили. Стол раскололи на дрова. Рудольф с остервенением размахивал топором, щепки летели во все стороны, и с каждым взмахом исчезала река, раскалывался континент, рушились горные массивы. Рудольф уничтожал океаны, моря, пустыни, плодородные равнины своего детства. Мой брат был взрослый человек. Мой брат достиг призывного возраста.

Глава двадцать первая

Не знаю, как выглядит смерть, но представить себе могу. В качестве материала необходимо взять какой-нибудь темный камень, скорее всего, черный мрамор. Будем откалывать кусок за куском, откалывать непрерывно, беспощадно, пока каменная глыба не проникнется одиночеством. Здесь незачем искать пропорций или стремиться к соответствию с реальным, незачем гнаться за какой-то конкретной фигурой или образом, как раз наоборот: от конкретной фигуры или образа надо отколоть друзей и близких. Отколоть мать, отколоть отца, отколоть. сестер и братьев, и всю боль по отколотым сохранить на каменном лице. Но чтобы смерть была вполне законченной, придется отколоть и друзей. Может случиться, что к тому времени в каменной глыбе будут высечены руки, и они мертвой хваткой вцепятся в то последнее, что осталось. Но смерть должна быть беспощадной, об этом ни на миг нельзя забывать, и если человек упорствует, цепляется за друзей, придется отколоть их прямо с пальцами. Только тогда изваяние останется в полном одиночестве, а если будет у него лицо, пусть в нем запечатлится боль по ушедшим годам, потерянной жизни. Не важно, каким будет это лицо. Возможно, вы не отыщете в нем ничего человеческого, однако задача достигнута. Так выглядит смерть. Черный мрамор, пожалуй, самый подходящий материал. Возможно, смерть будет даже прекрасной.

Я бы никогда не взялся за такую скульптуру. Мне это не нужно. Это никому не нужно. Нужна жизнь. Но я должен знать не только друзей, я должен знать своих недругов. Первым ударом откололи Харалда. Ребенку не так тяжело. А насколько тяжело? Нет, нет, не бойтесь, я не собираюсь выражать эту тяжесть в числах, в килограммах, я согласен, взрослые воспринимают все болезненней. Вторым ударом откололи мать. А может, я ошибся, ребенку тоже тяжело? Всего ведь не расскажешь. Если кто-то утверждает, что он «все» рассказал, одно из двух: или он лжет, или не отдает отчета своим словам, что почти одно и то же. Руки от работы крепнут, на ладонях остаются только мозоли, так и память порой оставляет только мозоли, быть может, словечко «только» здесь не совсем на месте, быть может, и мозоли памяти со временем стираются, но, по-моему, жизнь еще так тяжела, что одни мозоли заживают, а другие натираются. «Честный простой человек с мозолистыми руками». Честные простые люди, не прячьте свои мозоли. Я не смогу рассказать всего, я только могу попытаться. Дважды резец скользнул мимо жизни Рудольфа. Первый раз в сорок пятом, второй — в шестьдесят третьем. Сильный яд убивает мгновенно, яд войны отравляет медленно. Рудольф говорил, что товарищи по работе подтрунивали над ним. «Поглядеть на тебя — здоров как бык, в троллейбус не пролезешь, налег плечом — дверь высадил!» Когда летом шестьдесят третьего брат вышел из больницы, мы с ним много говорили. Мы никогда не поминали ЕЕ, и все же у меня о ней сложилось определенное представление. «Я ни на миг не допускал такой мысли, — рассказывал брат. — ЭТОГО никто не допускает. Но лишиться сознания — вещь неприятная. Теряешь над собой контроль».

Глава двадцать вторая

ОНА могла прийти в тот момент, когда Рудольф лежал без сознания. Сначала уплыли вещи, стены вдруг отступили, все это происходило под затухающий жалобный звук. Вернее, звуков не было, но стены отступали так стремительно, что Рудольфу казалось, будто он слышит затухающий жалобный звук, трудно было представить, чтобы громоздкие стены двигались бесшумно, как туман в полях. Вслед за тем нарушилась координация движений. Рудольф не смог сжать руки в кулаки. Человек себя чувствует уверенней, когда руки сжаты в кулаки. Быть может, пальцы двигались, сжимались, но обратная связь отключилась, ответных импульсов не поступало. Вместе со стенами уплывали секунды, минуты, часы исчезли еще раньше. Время вылилось, как вода из разбитого кувшина. Все прекратило свое существование, исчезла мебель, исчезли стены, потолок, пол, исчезли краски, звуки и запахи. И, наконец, исчезло тело. Рудольф напрасно искал свои руки, ноги, искал бедра, грудную клетку, плечи, шею и голову. Последней точкой соприкосновения с жизнью был воздух. Тонкая струйка воздуха стекала вниз через то место, где когда-то было горло, и расширялась там, где находились легкие, затем отправлялась обратно той же дорогой. Рудольф не чувствовал ударов сердца, не чувствовал тока крови, лишь тоненькая струйка воздуха поддерживала жизнь, словно пушинку на лету. Пока он контролировал это струйку, ОНА не могла прийти, отрезать последнюю дорогу жизни. Потом все померкло, и трудно сказать, как долго он оставался без сознания. Возвращение началось с какого-то странного шума. То ли дежурившая у постели сестра подвинула стул и он со скрипом проехался по полу, то ли по коридору прошлепал больной, тапки без каблуков издавали звук, похожий на вздох прохудившихся кузнечных мехов, то ли Рудольф расслышал, как кровь клокочет в жилах, как сердце колотится о ребра. Если сердце яростно колотилось, угрожая разорвать грудную клетку, значит, дела его плохи, значит, ему впрыснули что-то стимулирующее. Всякий раз после такого возвращения Рудольфу приходилось мучительно напрягать свой мозг, чтобы понять, что же произошло. Сначала казалось, что время совершило колоссальный прыжок назад, вот-вот начнутся страшные боли. Рудольф осторожно тянул свою правую руку вверх по бедру, пока локоть не коснулся края кровати, а ладонь не нащупала широкую рану поперек реберных дуг. Рана хорошо заросла, превратилась в длинный узкий глубокий овраг. Ощупывая рану, Рудольф почувствовал на локте пальцы сестры. Она подняла соскользнувшую руку, прикрыла ее одеялом и тихо вздохнула. Она освободила его от кислородной маски, склонившись над кроватью, заглянула в глаза: «Ну, как наши дела? Дела идут на поправку!» Она сама спросила и сама же ответила. Сестра дежурила постоянно. Всякий раз, когда Рудольф открывал глаза, он видел или белый подол халата, или книжку в руке, или вязальные спицы, и Рудольфу казалось, что сестра так же вечна, как мир. Только теперь ему пришло в голову, что сестры менялись. Вечной была забота.

Рудольф старался не терять связи с внешним миром. Пока к нему никого не пускали. Он настороженно ловил малейший шум, залетавший в палату. Прошло три тягостных дня и три ночи, изредка всплывавшее сознание сменялось беспамятством, потом случилось чудо, он крепко уснул. Сон был глубокий и здоровый, но какие-то центры ни на миг не отключались. Рудольф слышал дальние голоса. Говорили где-то вне палаты, в коридоре, маленький Андрис беспрестанно расспрашивал об отце. Рудольф слышал ответы Фаннии, более того, он слышал не только вопросы Андриса и ответы Фаннии, ему казалось он слышит их мысли. Вернее, мыслей он не слышал, но точно так же, как водный поток в течении пролагает русло, так все услышанное, проносясь сквозь сознание Рудольфа, будоражило воображение — так ливень будоражит водную гладь.

Андрис и Фанния

— Это была болышая битва?

— Какая битва?

— Та, в которой папу ранили.

— Большая.

— Мам!

— Ну?

— А как папу ранили?

— Тяжело.

— Сам знаю, что тяжело. А как?

— Он лежал за развалинами.

— А впереди было поле?

— Впереди поле.

— И на поле немцы?

— На поле немцы.

— Папин взвод шел в наступление?

— Шел в наступление.

— И папа не мог двинуться с места?

— Не мог.

— Его ранили в грудь?

— В грудь.

— Разрывной пулей?

— Разрывной.

Андрис

Давно-давно самая большая битва произошла на Бородинском поле. Противники так разозлились друг на друга, что наступали густыми рядами и совсем не думали прятаться. А в эту войну самая большая битва была под Сталинградом. Тогда папа еще не воевал, он пошел воевать позже и сразу получил ранение. Ранение и ордена получают. Один дяденька спросил как-то папу, где он получил ранение.

— Это была большая битва?

В большой битве сражается много народу. Противник ведет ураганный огонь, и солдаты продвигаются ползком, во весь рост не пойдешь, пули так и свищут.

— Та, в которой папу ранили.

Когда воюют в чистом поле, солдаты прячутся в канаве, а если нет канавы, то в траншее. Случается, что нет и траншеи, тогда укрываются за развалинами. Поблизости всегда найдется какой-нибудь разбитый снарядами дом.

— Мам!

Пока человек лежит, в него попасть трудно.

— А как ранили папу?

Можно ранить так, что человек умрет. Смертельная рана! Если ранен тяжело, он мучается, но не умирает.

— Сам знаю, что тяжело. А как?

Папа мне рассказывал, уж не помню, сколько раз. И всегда слушать было интересно. Папа говорил, что дом этот сгорел, а ветви яблонь ломились от яблок. Но никто не решался сорвать хотя бы одно яблочко, надо было тихо лежать за развалинами. По-моему, этот дом не сгорел дотла, его просто разбомбили. Когда идет война, на дома сбрасывают бомбы. Если бы там оказались ребята, они бы не оставили яблоки на деревьях. Посильней бы открыли огонь, яблоки б сконтузило, и они бы сами посыпались на землю! Ползай по саду и ешь сколько хочешь!

— А впереди было поле?

Не то там были картофельные грядки, не то пшеница. В одном фильме про войну я видел, как в поле сжигали снопы пшеницы. Но теперь наступали наши, хлеб и самим мог пригодиться, и раз в поле были копны, стрелять приходилось метко, потому что пули, вылетая из ствола, накаляются, а пшеница могла загореться, и все поле сгореть.

— И на поле немцы?

Летом нашим было трудней воевать, потому что у немцев формы зеленые, как крапива, и красноармейцам нелегко их заметить. Но тогда была осень, поле стало желтым, как старая газета, и папа сказал, что противник представлял собой удобную мишень.

— Папин взвод шел в наступление?

Взвод — это когда много бойцов, примерно тридцать или сто.

— И папа не мог сдвинуться с места?

Папа и все остальные бойцы злились на немцев. Они поднялись, побежали вперед. Это называется идти в контратаку. Но папе не повезло. На войне многое зависит от удачи.

— Его ранили в грудь?

Папа дал мне в бок тумака и сказал: «Дело было так. Я плюхнулся на землю и отбил себе зад». В общем, он упал на спину, такой сильный был удар. Кулак у папы огромный, но пуля была еще больше. Я сказал, наверное, это был снаряд, но папа ответил, что снаряд бы его разорвал на куски.

— Разрывной пулей?

Если бы я был министром, я бы запретил стрелять в людей разрывными пулями. Разрывными пулями я бы разрешал стрелять только крокодилов, потому что крокодилы толстокожие, простая пуля не возьмет. Крокодил такой же сильный, как танк. Я спросил папу, почему он не пошел в танкисты, тогда б никакие пули ему были не страшны. Но папа рассмеялся и сказал, давай-ка поговорим про автомобили. Автомобиль — это танк мирного времени. Правда, папа так не сказал, хотя папа сказал, что это случилось весной, но, по моему, осенью воевать приятней. Потому, что сухо.

Фанния

Он седел прямо на глазах. Сначала посветлели виски, потом затылок и наконец засеребрилась вся голова. Если человек седеет внешне, разве может он не поседеть в душе? Видимо, приступы возвращались, по ночам Рудольф кричал и метался, но проснуться не мог, и в ту первую страшную ночь я не знала, что делать, я крепко обняла его, пыталась уложить силой и кричала: «Рудис, Рудис!», а он по-прежнему метался, оттолкнул меня и только тогда проснулся. Потом я догадалась, как поступать в таких случаях, и едва он вскрикивал, я целовала его и шептала: «Проснись, милый, проснись, хороший», — и он просыпался, и крик затухал у него в груди. Я просила его показаться врачу, но из Ленинграда как раз прислали новую аппаратуру, и у него совершенно не было времени.

— Какая битва?

Припадок был острый и, как всегда, внезапный. Нужно было действовать, принимать решения, я не имела права давать волю чувствам. Был поздний вечер, но никто не догадался выключить радио, диктор читал: «Марионетки Южного Вьетнама...» Мне кажется, в подобных случаях человек способен отключить все ненужные линии передач, сохранить в себе лишь голый рассудок и точность движений. К телефону. Звонить. Чтоб приезжали поскорей. Чтоб не мешкали. Назад к нему. Подушку под голову. Вода кипяченая? Андрис, быстро в кроватку! Только не давать волю чувствам.

Его увезла «скорая помощь», и крыло машины, песчаного цвета, почему-то напомнило о кладбище. Две колеи с рубчатым следом автомобильной покрышки раскинули во дворе петлю и скрылись в черной тьме подворотни. И тьма казалась беспросветной оттого, что там не было снега. А двор белел. И петля была наброшена, оставалось затянуть ее, и машина мчалась по улицам, волоча за собой колеи, словно веревки, и я все гадала, поспеют ли вовремя в больницу. Поехать с ним я не могла. Андрис.

— Ну?

Я стояла у окна, смотрела во двор, петли-колеи, превратившись в пару изогнутых скальпелей, остриями вонзились в тьму подворотни, и я ощутила боль. Вначале я даже не знала, что делать. Действовать, принимать решения? Но ведь ОНА стояла рядом. Отключить линии передач можно на короткий промежуток, теперь ток ринулся по нервным проводам, и меня всю передернуло. Подворотня, подворотня, почему нет снега в подворотне? Почему я задаю дурацкие вопросы? К телефону идти слишком рано, еще не добрались до больницы.

— Тяжело.

Я стараюсь себе представить, по каким они едут улицам, под асфальтом ли эти улицы или там булыжник, и не слишком ли заносит машину на поворотах. Хорошо бы снег успели счистить. На снегу колеса скользят. И я тихо про себя шептала: «Дайте зеленый свет. Давайте им только зеленый! Зеленый свет! Зеленый!»

— Он лежал за развалинами.

С утра пришла Талме, осталась с Андрисом. Я пошла в больницу. Меня к нему не пустили. К тяжело больным, к тем, которым дают кислород, к таким больным никого не пускают.

— Впереди поле.

Не пускают даже жену.

— На поле немцы.

Потом я сообразила, не пускают потому, что верят, он будет жить. Если бы не верили, пустили — проститься. Я сидела в коридоре. Я попросила, чтоб ему передали, я никуда не уйду, буду ждать, пока ему не станет лучше. Я принесла апельсины. Оранжевые апельсины. Какие еще могут быть апельсины? Солнечные? Ну, конечно, солнечные. Круглые, сочные, оранжевые, солнечные апельсины.

— Шел в наступление.

Пришли Юрис и Ева, и мы разделили горе на три части, и стало легче, я отважилась уйти домой. Ночью я дремала у телефона. Мне казалось, в любую минуту прозвенит этот черный звонок. Смерть и страхи приходят в полночь. Поутру, когда взлетели первые голуби, я посмотрела в зеркало и расплакалась. От радости, что ужасная ночь миновала. Он жив.

— Не мог.

Теперь я сижу в больнице, Андрис пристает ко мне с вопросами, вот идет врач, на нем белый халат, и коридор за ним бел, и врач улыбается, улыбается, улыбается. И сердце бьется быстро-быстро, и впервые за эти три дня я наконец ощутила, что у меня есть сердце.

— В грудь.

Я расцеловала врача.

— Разрывной.

И бегу в палату.

Глава двадцать третья

Свою жизнь Рудольф продумал и заново пережил в первые больничные недели. О работе он не думал или думал мало, работа представлялась далекой, нереальной. Его навещали, приносили цветы. Всех людей, с которыми он когда-либо встречался и которых мог припомнить, Рудольф связал в длинную цепь и этой цепью измерял свою жизнь. Не количество прожитых дней определяет длину жизни, ее определяют люди, которых ты встречал и знал. Если в цепи попадались ржавые звенья, Рудольф вырывал их, выбрасывал. Я спорил с братом, говорил, что людей нужно принимать такими, какие они есть. Разрывая цепь, он сам себя обкрадывает. Рудольф возражал: раз от них не узнаешь ничего нового, зачем тратить время, встречаться с ними. Но всерьез мы из-за этого не спорили, споров я старался избегать.

Когда ты болен, рассказывал Рудольф, мысли у тебя примитивные. И это хорошо. Я должен чувствовать, говорил он себе, я должен чувствовать все, что вокруг меня. И суровую простыню, и теплую шерсть одеяла. Я должен сам ощутить холодное железо кровати. Должен почувствовать свои метр девяносто. Почувствовать, как пружины матраса оседают под моими восемьюдесятью килограммами. Человек имеет вес — это что-то да значит. Я должен чувствовать сердце в груди, зубы во рту. Чувствовать глаза, мышцы ног и рук, вернее, то, что от них осталось. Я здорово сдал за последнее время. Жизнь медленно съедает мой вес. Но покуда я ощущаю себя, до тех пор буду жить.

Когда приходил сон, Рудольф засыпал, не обращая внимания, был ли это день или ночь. Проснувшись, принимал пищу — точно так же, как бак автомобиля принимает бензин, как глотка дизеля заглатывает нефть. Это «точно так же» хорошо передает его полнейшее безразличие к еде. Чтобы продолжить путь, нужно было набраться калорий. Рудольф послушно проглатывал все. Пища в его представлении связывалась с лангетом, бифштексом, окороком, яйцами, сыром, маслом, бутылкой пива. Но то, что он получал в больнице, не было пищей. Жидкая кашица без вкуса и запаха. Бензин. Нефть. Калории. Нужно было двигаться дальше. Только в этой формуле теперь заключался смысл.

Вены были исколоты, да и бедра, ягодицы тоже все в красных отметинах. Сестра отыскивала в вене нетронутое место и безбольно, ловко всаживала шприц, и живительный допинг растекался по жилам. Все мысли Рудольфа вращались вокруг него самого. Он не был эгоистом, нет, просто он был серьезно болен, он не имел права думать ни о чем другом. Врачи говорили, что это невероятно — думать только о себе. Но Рудольфу хотелось мобилизовать себя с головы до ног. Я проваляюсь здесь еще месяц, говорил он, потом выпишусь, и потому я должен есть все подряд, делать уколы, пить отвратные лекарства, отвратные не потому, что они гадки на вкус, отвратные потому, что это лекарства. Я должен отдать себя на милость врачам, чтоб они влили в меня новые соки, а воля моя пусть сожмется в комок, чтоб я и сам вырабатывал эти жизненно важные соки. Я должен возродить себя, а это чертовски трудно.

— Я, конечно, понимаю твое любопытство, — говорил Рудольф. — Но одного я все-таки не понимаю.

— Чего именно?

— Зачем тебе это? Будь ты, скажем, писателем, тогда другое дело. Тогда б ты все это мог описать. Но ведь камень всегда останется камнем, слов из него не вырубишь. А кроме того, нет у меня желания увековечиться. Сам подумай, я только из больницы, позировать мне некогда, да и неохота. Оставил бы ты меня в покое.

Был солнечный летний день, мы сидели в саду на скамейке, березы стелили густые зеленые тени. За соснами шумело море, где-то на пляже загорали Ева, Фанния и Андрис, за оградой по улице шлепали босоногие курортники.

— А впрочем, что рассказывать, ты и сам знаешь, — продолжал Рудольф. — Все прошло у тебя на глазах. Война, госпиталь, институт, завод, лаборатория. Неужели для тебя так важно, что я думаю? По-моему, куда важней поступки. Я не умею отвечать на такие вопросы. До этого нужно дойти самому. Ну, правда, что тебе ответить? Кому не покажется диким, что его когда-нибуль не станет? И все же люди исчезают. Остаются плоды их труда — так принято говорить. Менять профессию теперь уже поздно. Скверно, конечно, что не лежит у меня душа к этой работе. Вечно я занят по горло, обо мне говорят: «Этот Ригер жить не может без своей лаборатории». Но тебе-то откроюсь: я много работаю только потому, что ничего другого не умею делать. Даже отдыхать и то не умею. Одна отрада — Фанния и Андрис. Не сказать, что нам живется легко, зато дружно.

— Да, это я знаю. Знаю, что Фанния ушла из десятого класса, что потеряла пять лет, прежде чем смогла продолжить учебу. Все знаю. Ты рано женился!

— По-моему, — Рудольф поднялся, прошелся немного и пересел на траву. — По-моему, это у нас в крови.

— Что именно?

— Нравятся нам молодые, красивые — вот что. Я женился на Фаннии, когда ей было семнадцать. Ты на Еве, когда ей было девятнадцать.

— Еве было двадцать. А ты, брат, считаешь, что двадцать лет это мало?

— Нет, не считаю. Рано жениться — вот что у нас в крови.

— Выходит, ты женился на Фаннии, потому, что в твоем генетическом паспорте обнаружился такой-то и такой-то ген, а?

— Ну не совсем так, а впрочем, ты недалек от истины. В женитьбе я следовал какому-то инстинкту. Влюбился уже позднее. Мне посчастливилось. Женись я на девушке, которую не смог бы полюбить, пришлось бы разводиться.

— Значит, Фаннию ты полюбил совершенно случайно?

— Нет. Случайно я женился. Как сейчас, помню свои мысли в первую ночь. «Ну вот, в твоих руках сердце красивой женщины, — говорил я себе. — Ты счастлив? Не знаю, скорее всего — доволен». И это не был цинизм, циник сказал бы, что счастье — вздор. А я считаю, что красивая женщина сама по себе предвестница счастья. Крепко сказано, правда? Я становлюсь круглым идиотом, когда начинаю рассуждать о таких вещах. И все-таки счастье — это что-то другое. Но что? Человек ищет его, не находит, и видимо, счастье — это поиск. Уже позднее, когда мне дали лабораторию, когда родился малыш, когда он подрос, стал ходить, говорить и думать, только тогда я понял, что влюбился. Не понимаю, ты-то чего тянешь? Почему не заведешь себе такого же малыша?

— У нас все было иначе, — сказал я. — Совсем иначе. Когда я увидел Еву, я был сражен. А малышом не обзавелся потому, что слишком нянчусь со своим каменным потомством. Своего рода эгоизм, не так ли? Наверное, мы оба эгоисты. Мы с Евой.

Моя память всемогуща. Я поворачиваю стрелки как хочу. Единственно, в чем бессилен — дать точность рисунка. Отдельные линии намечены предельно четко, но в целом рисунок расплывчат, наверное, прошедший отрезок времени слишком мал, а кроме того, я чувствую усталость. Я бы с удовольствием выпил горячего кофе. Чтобы не утратить красной нити, я теперь не стану отклоняться в сторону. Кому это нужно? Утром глина лежит бесформенной массой, к вечеру окажется, ты вылепил не то, что задумал. Если бы кто-то мне утром сказал, что я всю ночь буду думать о смерти, я бы рассмеялся ему в лицо. Может, было у меня предчувствие? Когда я открыл окно, и посмотрел на небо и подумал про себя: не нравится мне это небо. Не нравится. Может, только теперь мне кажется, что еще тогда у меня было предчувствие? Нет, не было никакого предчувствия. Я проснулся первым, потом проснулась Ева, я приготовил завтрак, мы пили чай. О чем мы говорили? Обо всем и ни о чем.

Глава двадцать четвертая

— Ну и погодка.

— Да, — говорю, — может, еще разгуляется.

— Если будут деньги, летом уедем далеко-далеко.

— Да.

Я зависим от договора. Будет договор, будут деньги, будет лето далеко-далеко. Скульптура требует больших затрат. Камень. Транспортировка. Высекание. Цветные металлы. Отливка. Так иногда уходят все деньги, и лето получается близко-близко.

— Поедем в Закарпатье.

— Да.

— Поедем в Сибирь!

Сибирь — давнишняя мечта Евы.

— Поедем в Сибирь!

— А что это ты так легко со всем соглашаешься? Предложи я поехать тебе на луну, ты б и тут согласился, глазом не моргнув!

Я согласился и с тем, что легко со всем соглашаюсь. Я уверен — до начала лета Ева придумает еще много поездок, и мне не хочется ее заранее расстраивать отказом. Через несколько дней она придумает что-то еще, например, Карелию или Печоры, и опять мне придется сказать «да», чтоб не ссориться.

— Хмм, — говорю, — чертовски вкусное яйцо!

Я ем яйцо всмятку, беру соли, беру перца, немножко масла, все это кладу в яйцо, перемешиваю. Удивительно вкусно, язык проглотишь!

— Я знаю, никуда тебе не хочется ехать, — говорит Ева. — Тебе хочется остаться дома и киснуть!

— Нет, я хочу уехать. Мне хотелось бы съездить в то самое место, где были прошлой осенью. Правда, есть примета: не возвращайся туда, где было хорошо.

— Действительно, там было хорошо.

— До сих пор эти скалы во сне вижу. Очень хотелось бы еще раз туда съездить.

— Да. Но почему ты со всем так легко соглашаешься?

— Как легко?

— Так легко.

— Потому что люблю тебя.

— Ты очень милый, это правда.

— А что же неправда?

— Что ты любишь меня!

— Почему неправда?

— Ты так редко говоришь мне об этом!

— Как редко?

— Не паясничай.

— Я об этом говорю так редко потому, что люблю тебя. Это правда. Я люблю тебя. Люблю я тебя! Это скрыто где-то в глубине. Но я же не магнитофон.

— И все-таки можно раз в год сказать, что любишь.

— Отныне каждое утро вместо «доброго утра» буду говорить «я люблю тебя!». Согласна?

— Согласна!

Я выглянул в окно.

— Вот идет Гулцевиц, — сказал я.

Глава двадцать пятая

Тут важно выбрать правильный материал. Гулцевиц не смотрелся бы ни в бронзе, ни в граните, ни в мраморе, ни в пластмассе. Если б это было допустимо, я бы отыскал старый мешок, такой грубый, чтоб на нем отчетливо выделялась каждая нить — подобно бесчисленным прожилкам на щеках и на носу Гулцевица. Я бы отыскал мешок темно-коричневый, потому что у Гулцевица лицо смуглое. Потом бы я набил его ватой, и это было бы туловищем. На том месте, где положено быть шее, я перевязал бы его бечевкой, оставшуюся часть набил бы старыми, шуршащими бумагами, газетами, квитанциями, архивными справками, философской литературой, международными обзорами, экономическими бюллетенями и страничками юмора. Мешок бы я зашил паклей и волосы б из пакли как следует разлохматил. Трудно придумать что-либо более похожее. Еще напялить на голову дорогую велюровую шляпу, облачить туловище в драповое пальто, под него подсунуть ботинки с галошами. И Гулцевиц готов. Но с одним условием. Мешок должен быть абсолютно чистым, стираным и перестиранным, начиная с щелочной воды и кончая раствором нежно-синего стирального порошка. Гулцевиц, несмотря на свои анатомические и физиономические погрешности, невероятно чистоплотен. Разумеется, старый мешок в качестве материала не приемлем ни для меня, ни для искусства. Долго ломал голову, наконец остановил свой выбор на цементе. Голова получилась великолепной, по сей день уверен, что портрет прокурора в отставке — моя лучшая работа. Зато от критиков досталось основательно. И это называется портрет советского человека?! Какой-то старый прожженный циник. Прокурор в отставке?! Больше всех возмущались прокуроры. Разве так надлежит выглядеть советскому прокурору в отставке! Автор изобразил гротескную фигуру. В неэстетичном материале. Выразительно, ничего не скажешь, но кому нужна такая выразительность? Нашим врагам — вот кому. Скульптуру купила Москва, и большая часть критиков прикусила язык.

Не сказать, чтоб я очень интересовался своими соседями, да и с Гулцевицем навряд ли бы познакомился, если бы он сам не пришел ко мне. Он жил неподалеку, в бывшем доме адвоката Юкеселя. Гулцевиц рассказал мне свою биографию. В тридцать седьмом году снят с прокурорской должности, отправлен в отдаленный район Сибири, где оставался до пятьдесят четвертого, затем вернулся в Москву, продолжал работать прокурором. В шестидесятом году он вышел на пенсию и перебрался на Рижское взморье, климат для него тут подходящий. Ко мне же его привела прибитая снаружи дощечка с фамилией Ригера.

— Я был знаком с твоим дедом, — сказал он, предварительно выяснив мою родословную. — Красные стрелки, однополчане, вместе уехали в Питер!

Меня поразило и пленило лицо Гулцевица. Никогда не приходилось встречать в одном человеке столько ума, иронии, столько внутренней собранности и столько внешней несоразмерности. А сколько? Не ставьте вопрос таким образом. Ум, иронию, внутреннюю собранность и внешнюю несоразмерность на весах не взвесишь, их можно почувствовать, но коли вы так дотошны, поезжайте к Гулцевицу, вам всякий укажет дорогу, и вы сами в этом убедитесь. Он рассказал мне свою жизнь, и я понял, что отставной прокурор для меня находка. Я уговорил его прийти еще раз — позировать. Уговорить его было нетрудно. Гулцевиц жил один, и, конечно, одиночество старому человеку плохой товарищ. Мы многое успели обсудить, пока вместе работали. Да, да, мы работали вместе. Редко удается найти модель, лицо которой живет, выражение меняется так же часто, как освещение в облачный и ветреный день. Иногда в самый разгар работы Гулцевиц неожиданно поднимался.

— Уж ты извини меня, поработай один, а я приду завтра. Надо съездить в город. Такая нелепость: старые латышские стрелки, которые боролись за революцию, охраняли Ленина, не могут создать своего общества.

— Почему не могут?

— Один крупный товарищ против.

— Что за товарищ?

Гулцевиц назвал товарища. В самом деле, очень крупный товарищ. Гулцевиц поехал уговаривать этого товарища. На следующий день отставной прокурор пришел позировать, и я спросил:

— Ну как?

— Ничего не вышло, — с досадой ответил Гулцевиц.

— Что говорят стрелки?

— Стрелки говорят, общество будет.

— А товарищ говорит, не будет?

— Он говорит, не будет.

— И последнее слово за ним?

— Не думаю, чтоб последнее слово было за ним.

Гулцевиц видел Ленина, слышал Ленина, охранял Ленина, и рассуждать о том, как в тех или иных обстоятельствах поступил бы Ильич, было излюбленным занятием отставного прокурора.

— Владимир Ильич был человеком гениальным, он думал сам и других заставлял думать. Если б он увидел, до чего беспомощны наши философы-теоретики, как бессвязно и робко, главное — робко, делаются выводы, Владимир Ильич бы им сказал: «Не будьте детьми, побольше мыслей, побольше своих мыслей, больше самостоятельности».

— Откуда ты знаешь, что сказал бы Ленин?

— Знаю! — весомо ответил Гулцевиц. — Прошло столько времени, почти полстолетья, мы ушли далеко вперед, кибернетика, ученье о наследственности, освоение космоса, квантовая механика, а в наши дни находятся горе-философы, похожие на строителя, разбирающего фундамент дома, чтоб из выломанных кирпичей закончить кладку стены. Неужто нам не хватает кирпичей!

— Ты хочешь сказать — мозгов?

— Кирпичей, мозгов! Так или иначе, а все кирпичи будут красными, тут у нас всесоюзный стандарт. А ломать фундамент незачем. И теоретики, не понимающие этого, попросту дураки.

— С чего ты взял, что они дураки?

— Вечно спорят.

— Разве спорят только дураки?

— Нет. Умные тоже спорят, но те после спора делают определенные выводы. Дураки же всегда начинают спор с того самого места, что в прошлый раз, пытаясь доказать, что белое есть черное. Топчутся на месте, друг другу нервы портят!

Я был плохим собеседником, я чаще задавал вопросы, чем сам рассуждал. Я работал, я старался схватить, запечатлеть одно особенно полюбившееся мне выражение лица. Иногда Гулцевиц приносил с собой экономические бюллетени и, сидя в кресле, листал их, называя отдельные цифры, и тут же сходу комментируя — что было намечено, что сделано. Одна статья, помню, его ужасно рассердила.

— Этот человек пишет так, будто коммунизм уже построен. Демагогия! Не хочу тебе зачитывать эту галиматью. Об экономике капитализма автор рассуждает примерно так: мой сосед хром, потому что не ходит ко мне в гости. А сам перед тем же капитализмом готов раздеться до исподнего, доказывая, что белье у нас чистое.

Гулцевиц долго ворчал, раззадоренный и возмущенный.

— Надо съездить в город, я тут написал одну статейку, — проговорил он и опять замолчал, заглядевшись в окно. Потом сказал: — Ни один противник не сможет причинить столько зла идее коммунизма, сколько зла причиняет плохой коммунист. Но что такое плохой коммунист? Вот в чем вопрос. Быть или не быть? Можно ведь сказать: Гулцевиц плохой коммунист, сидел бы и помалкивал, а то ворчит, ко всему придирается! Старый брюзга! Но у Гулцевица многое вот здесь наболело. Потому-то Гулцевиц ворчит. Пока не поздно, мы должны расстаться с иллюзиями. Почему я должен ворчать? Почему? Жил бы себе, в ус не дул. Есть люди, которые свою биографию используют, как лисица хвост. А мне моя биография, как крокодил, вцепилась в ногу!

Когда портрет был закончен, мы распили четвертинку, и Гулцевиц долго разглядывал своего цементного двойника.

— Ты меня приукрасил! Когда гляжу в зеркало, я вижу там совсем другое. Но теперь я, пожалуй, и сам начну себе нравиться.

— Значит, все в порядке, — ответил я.

Глава двадцать шестая

Я открыл дверь, впустил старика.

— Какой промозглый противный туман, — сказал он, выбравшись из своего драпового пальто и сжимая мою руку своей короткой, толстой ладонью.

— Прямо как на море, — отозвался я.

— Ну, нет, — возразил он, — на море туман густой, а здесь он просвечивает, будто изношенная юбка.

Сказав это, он засипел, закашлял. Его и без того морщинистое лицо еще больше сморщилось. Грудь, словно кузнечные мехи, исторгала хрипящие звуки.

— Прикончит-таки меня астма, — произнес он, отдышавшись.

— Садитесь с нами чай пить, — пригласила Ева.

— Спасибо, — сказал он, — прошу извинить, что спозаранку. Увижу огонек и лечу на него, как летучая мышь. Хотел зайти вчера вечером, да у вас были гости, постеснялся. А у меня вчера было что-то вроде праздника. В одиночестве, так сказать, спрыснул. Старику Гулцевицу исполнилось семьдесят четыре года! — произнес он торжественно, затем извлек из кармана четвертинку водки и водрузил на стол.

— Так вот оно что! — воскликнул я. По правде сказать, меня разбирала досада. Не то чтобы очень, самую малость, на самого себя. Какой же я растяпа — не узнать, когда день рождения старика. — Так вот оно что! И старик Гулцевии ни словом не обмолвился другу. Вон какой он жадный, вон как боится, что кто-нибудь нагрянет к нему в гости и поможет распить бутылку вина!

Гулцевин улыбался.

— Ну, ну! Полегче на поворотах! Отпразднуем, когда стукнет семьдесят пять! А водку я приберег. Вчера пил минеральную воду.

— Отлично! — сказал я. У меня есть коньяк и вино. Так что сегодня вряд ли у нас дело дойдет до работы.

— Над чем сейчас трудимся?

— Грандиозный замысел! — ответил я. — Как раз сегодня собирался взяться за глину. На бумаге все готово, надо сделать несколько макетов. Но больше пока ничего не скажу. Посмотрим, что выйдет.

— Ремесло есть ремесло, секрет есть секрет. Никто от тебя и не требует, чтобы ты разглашал свои секреты. А коньяк с вином я не пью. Ни то, ни другое. Опорожним вот эту четвертинку, и ты сможешь приняться за глину. Старик Гулцевиц мешать тебе не станет. А сейчас подай-ка ему рюмки.

— Мне пора, — сказала Ева.

Она надела пальто, натянула сапожки, я тоже надел ботинки, накинул на плечи пальто.

— Куда это скульптор собрался? — спросил Гулцевиц. Он был в приподнятом настроении.

— Проведать почтовый ящик. Сейчас вернусь. Заодно исполню супружеский долг, провожу жену до калитки.

— Завяжи шнурки, — сказала Ева.

В самом деле, я становился рассеянным. Нагнулся, завязал шнурки.

Чертовски хорошо сказано, не правда ли? «Мне моя биография, как крокодил, вцепилась в ногу!» Вы согласны? Биография человека и лицо человека — две разные вещи. Отдыхая на юге, я встречал множество людей — лиц. Одни широколобые, другие узколобые. Эти длинноносые, а те коротконосые. Кто-то улыбался, кто-то не улыбался. У большинства глаза были темные, но попадались с голубыми, зелеными, серыми. Были там молодые свежие лица, этих я обходил. Были старые свежие лица, этих я тоже обходил. Были интересные, были скучные лица. То, что кроется за этими лицами, мне предстояло разгадать. Лишь у человека глупого или очень умного душа оставляет на челе отпечаток. Так называемый средний человек скрывает ее то ли за морщинками, то ли за чрезмерной свежестью лица. Не знаю почему, у меня для этого в общем-то нет никаких оснований, но мне хочется верить, что все люди в своей сущности глубоко порядочны. Я придумывал незнакомым лицам биографии. Я приписывал лицам высокие моральные качества. И это мне удавалось на славу. Я ровным счетом ничего не знал, я каждому мог приписать все что угодно, а поскольку я никому не поверял своих домыслов, никто не старался мне доказать, что я в чем-то ошибся. Лица плыли мимо меня в аэропорту, на улице, на пляже, в ресторане, у кассы кинотеатра. У меня цепкая зрительная память, и наиболее интересные лица я прочно удерживал в памяти. Вернувшись домой, я пытался их изобразить, но не хватало какой-то существенной детали. Не хватало настоящей, живой биографии. Без биографии я мог быть только фотографом. Дать интересный ракурс, позу, поворот. Потрясающее внешнее сходство. И все-таки я не был бы творцом, я был бы всего-навсего зеркалом, не кривым, не мутным, очень хорошим зеркалом, но искусство не терпит зеркального отражения. Чтоб создать произведение искусства, необходимы, по крайней мере, две биографии. Биография самого художника должна быть двигателем ракеты, а биография модели... Но об этом лучше умолчу. «Мне моя биография, как крокодил, вцепилась в ногу!» Без этого шагу не ступишь. Как шагу не ступишь без совести.

— Пошли, — сказала Ева.

В свое время я много раздумывал: своим ли делом я занялся? Порой мне кажется, я ошибся в своем призвании, лучше бы стать мне тренером по боксу. Бейте, говорил бы я своим питомцам, бейте всякого лицемера, бейте всякого лгуна! Выбейте из них самодовольство, лупите по ребрам жестоких, пока они на собственной шкуре не почувствуют, что такое жестокость. Дайте по скуле тем, кто вел допросы с пристрастием, пусть и они войдут в положение своих невинных жертв. Тащите на ринг их, тащите этих хитрых лис, а если попробуют уклониться от честной борьбы, волоките за хвост. Выволакивайте на свет божий бюрократов, демагогов, тряханите как следует, чтоб из них повылетали гремящие лозунги, прогоните взашей лжеученых, лжеэкономистов, если и такие вам попадутся под руку.

— О чем скульптор задумался? — спросил Гулцевиц.

— Обо всем и ни о чем, — ответил я, — сейчас вернусь.

Я провожаю Еву до калитки. Открываю почтовый ящик. Пуст. Почтальон запаздывает.

— Иди обратно, — говорит Ева, — еще простудишься без шапки.

Простудиться без шапки совсем неостроумно, и я, простившись, бегу обратно. Ева поворачивает к автобусной остановке — шагов двадцать от нашей калитки. Через несколько минут подойдет автобус. Я закрываю дверь, снимаю пальто.

— Вот только принесу бутерброды с миногами, — говорю.

Гулцевиц наполнил рюмку водкой, морщится, глядя на прозрачную влагу.

Я направляюсь на кухню за бутербродами, и тут над дверью звенит колокольчик: «Клинг, клинг!»

На осыпанном снегом крыльце, переминаясь с ноги на ногу, стоит почтальон. «Скрип, скрип», — говорят его башмаки, а почтальон знай себе переминается. С одной ноги на другую.

— Вам телеграмма.

— Проходите в комнату.

— Вот здесь, пожалуйста, распишитесь!

Я расписался, положил телеграмму на стол, достал из буфета еще одну рюмку, налил водки и протянул почтальону.

— Выпьем, — сказал Гулцевиц.

— Это юбиляр, — сказал я почтальону, — семидесятичетырехлетний юбиляр и мой друг.

— За здоровье юбиляра, — сказал почтальон.

Мы закусили бутербродами.

— Теперь я, пожалуй, пойду. — Почтальон потянулся за сумкой.

Я проводил его до двери. «Клинг, клинг», — пропел колокольчик. «Скрип, скрип», — прошел почтальон по садовой дорожке, и только тут я сообразил, что скрипят не башмаки, а снег под ними. Я подумал, что было бы неплохо уговорить Гулцевица выйти на улицу, растормошить облака, пускай они навалят много-много мягкого, пушистого снега. Можно будет вылепить снеговиков. Много-много снеговиков! Я бы создал из них почетный караул, а капитану их надел на голову ведро, чтобы знали, что он не простой снеговик, а командир. Я бы выстроил почетный караул в линейку, снеговики поздравили б Гулцевица с днем рождения. Винтовок я бы им не дал, метелок тоже. Они не солдаты и не дворники. Просто снеговики.

Я вернулся в комнату. Телеграмма лежала на столе. Гулцевиц глядел на нее, словно тетерев, прищурив один глаз и склонив голову набок.

Снова пропел колокольчик, и в комнату вошла Ева.

— Что-то нет автобуса, — проговорила она, — а почтальон сказал, нам телеграмма. Я тоже хочу знать, что в ней.

— Автобус ушел, когда я подходил, — заметил Гулцевиц. — Я-то думал, вы собрались на электричку. Следующий автобус только через полчаса.

— Опять опоздаю, — сказала Ева, — ну, ничего!

Она замерзла, ресницы обметало инеем. Она принесла с собой в комнату большой клубок холода. Пригревшийся комнатный воздух пошел в наступление, Ева распахнула пальто, и холодный клубок, окутавший ее, весь перемешался, слился с комнатным. Запахло хвоей и ветром. Морозный воздух всегда пахнет хвоей и ветром. Мне очень хотелось чмокнуть Еву в щеку, мне казалось, что щека на морозе стала круглее. Я не вытерпел, чмокнул. Гулцевиц крякнул. Щека была прохладна и душиста, и я подумал, что зима наливает женские щеки, совсем как осень наливает яблоки.

— Ну и погодка, — сказала Ева.

— Погодка та еще, — вставил Гулцевиц.

— Давай вскроем телеграмму!

— Бумага прямо как ледышка!

— Брр, — сказала Ева, — бедный почтальон.

— Мне так хочется поцеловать вас в другую щеку! — жалобно произнес Гулцевиц.

— Вы сегодня юбиляр, вам можно. — Ева склонилась к нему, и Гулцевиц сочно чмокнул ее.

Мы вскрыли телеграмму.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцать седьмая

— А вот и кофе, — сказал скульптор.

Следователь отпил большой глоток.

— В какой-то книжке мне попалась фраза: «Кофе был таким горячим, что обжигал губы». Не совсем точно сказано.

— А как надо сказать? — спросил скульптор.

— Надо сказать: кофе был таким горячим, что обжигал язык. Губы выносливы. Обычно кофе обжигает язык.

— Да, — согласился скульптор, отхлебнув такой же большой и горячий глоток. — Так будет правильней. Я тоже обжег язык.

Следователь молча наблюдал за скульптором, барабаня пальцами по спинке стула.

— Ну, теперь кое-что прояснилось? — спросил скульптор.

— Да, — ответил Следователь. — Многое прояснилось. — И напротив, многое запуталось. Вам никогда не приходилось качаться?

— Приходилось.

— Я имею в виду не люльку, конечно, а качели. Такие качели часто встречаются на детских площадках.

— Мне приходилось качаться и на таких.

— Так вот! Вы обратили внимание, что как только один конец доски опускается вниз, другой поднимается вверх? Точно так обстоит дело с ясностью и путаницей.

Один конец — вниз, другой вверх. И все же я надеюсь, нам удастся удержать доску в равновесии. Знаете, что нужно для этого?

— Нет, не знаю, — ответил скульптор.

— Чтоб доску удержать в равновесии, необходимо на оба конца положить одинаковый вес. Все очень просто, не правда ли?

— Конечно, просто.

— Так вот! Сейчас я вам задам несколько вопросов.

— Слушаю вас.

— Что говорилось в той телеграмме?

— Телеграмма извещала о смерти Рудольфа.

Наступила тишина, над чашкой с кофе прихотливо клубился пар.

— Дует, — спустя некоторое время произнес Следователь, — здесь здорово дует.

— Зима. Да и стекло в балконной двери выбито.

Следователь поднялся, подошел к двери, ведущей на балкон. В раме еще торчало несколько осколков. Следователь оглядел их, провел пальцем по одному из них, самому крупному.

— Запылились!

— Да, запылились.

— Разрешите мне осмотреть ваш пиджак, — сказал Следователь. Он придирчиво оглядел пиджак скульптора, особенно рукава.

— Что вы там обнаружили? — спросил скульптор.

— Ничего, — ответил Следователь, — ничего существенного. Но я бы хотел вас кое о чем спросить. Вы говорили о предчувствии. Вы предвидели, что ваша мастерская будет разграблена. Я правильно понял ваше предчувствие?

— Нет. Никаких предчувствий ни в той, ни в другой связи у меня не было. Но прочитав телеграмму, я вспомнил, что брат уезжал от меня вчера такой... понурый, что ли. А тут еще это серое утро, оно мне сразу не понравилось, и вот одно, другое, третье... И мне стало казаться, что у меня были какие-то предчувствия.

— И получив телеграмму, вы тотчас поехали в город?

— Да, мы тотчас поехали в город.

Глава двадцать восьмая

На прощанье Гулцевиц приподнял шляпу, на станции протяжно и глухо пробасила электричка. Я втянул голову в воротник.

— Пошли пешком, — сказала Ева.

Я взглянул на часы. До следующей электрички оставалось много времени.

— Да, — ответил я, — пойдем пешком.

Как странно... Вместо того чтоб говорить о смерти, мы обменивались пустыми фразами.

— Скользко, — сказал я, взяв Еву под руку.

— Да, скользко, — ответила она.

«Сколько раз хожено этой аллеей», — думал я. Шумели на ветру листья, снег опускался белой пеленой, в лучах утреннего солнца искрился иней, набухали липкие коричневые почки — никогда аллея не бывала в точности такой же, как накануне, всегда являла собой жизнь, всегда утверждала, что жизнь — обновление. Никогда в этой аллее я не раздумывал о смерти. Ведь стоит мне только не поверить, и Рудольф останется жить. Предположим, сообщи телеграмма, что брат мой уехал в Африку, или Индию, или Антарктиду, что он будет очень занят, у него не найдется там ни минуты свободной, чтобы писать письма или как-то иначе напомнить о своем существовании, к тому же навряд ли он вообще оттуда вернется, — в сущности, ничего бы не изменилось. Я бы его больше никогда не увидел. Вчера я провел с ним несколько часов, перед этим мы не виделись долгие месяцы. Я не писал, не получал от него писем, не звонил по телефону, бывали дни, я забывал, что у меня есть брат. Но разве он умирал в эти дни? Достаточно было снять телефонную трубку, набрать магическое сочетание цифр, и брат оживал. Я мог взять лист бумаги, вложить его в конверт, предварительно заполнив буквами, и брат оживал. Иногда я садился в электричку, сам ехал к нему. И он в любую минуту мог написать мне, и он мог позвонить, приехать. Отправляя письма, я наклеивал дорогие марки. Рудольф как-то признался, что обожает красивые марки. Конечно, он не собирал их, на это не хватало времени, но он радовался красивой марке в тот короткий миг, пока раскрывал конверт. «Чертовски красивая марка!» — говорил он в таких случаях. Рудольф вел обширную переписку с инженерами из Москвы, Ленинграда и других городов. Сейчас, возможно, где-то в небо взмывают самолеты с мешками авиапочты на борту, и среди прочих писем есть адресованные брату. Мчится где-то поезд, и почтовый вагон везет письма, адресованные брату. День сегодняшний, день вчерашний! Сегодня кто-то получит письмо, отосланное вчера, но отправитель ответа уже не получит. Адресата больше нет. Есть только день сегодняшний и день вчерашний.

День вчерашний бесконечно долог, по правде сказать, у него и начала-то нет, потому что тот миг, когда пробуждается разум и человек, не обжигая пальцев, начинает щупать желтый одуванчик солнца, этот миг неуловим, его невозможно определить. День вчерашний — это все. День вчерашний — это рюкзак, нагруженный вещами дельными и безделками. Мудростью. Глупостью. То, что именуется жизненным опытом. В рюкзаке дорогие тебе люди. Радужные мгновенья. А в самом-самом низу, заваленный всякой всячиной — крохотный человечек. Он лежит на зеленой траве, лучи солнца, проникая свободно сквозь грудь его, вливаются в землю, и человечек слышит, как прорастают, как тянутся в вышину травинки. Лучи солнца, словно пуговку, пришили человечка к просторному, зеленому плащу земли. Человечек пришит накрепко, пришит дважды — нитями-лучами и нитями-травинкамн. Этот крохотный человечек есть детство.

День сегодняшний короток. С лязгом повернулся рычаг, и в мгновение ока рюкзак опустел, ветер развеял по полю шелуху, и приходится все начинать сначала. День сегодняшний короток. Вспышка прожектора, длинный язык света слижет прошлое, и нам откроются труды наши — тусклым блеском крыла пиратского самолета в ночных облаках. Не умолкая грохочут зенитки, мысли сыплются, сыплются, совсем как осколки по крышам. Когда самолет попадает в сноп света, его сбивают, и приходится строить новый. День сегодняшний короток. Пес, вцепившийся в ногу (или крокодил старика Гулцевица), он рвет и мечет, он раздирает одежду, холодный дождь хлещет по обнаженным плечам. День сегодняшний короток. День сегодняшний — сон. На мягкой перине натянул на голову одеяло, чтобы день не мозолил глаза, выключил радио, чтоб ничто не тревожило слуха. Лежишь в сладкой дреме, варишься в собственном соку, в сновидениях, но вот выкипел котелок и пахнуло горелым. День сегодняшний короток. С математической точностью рассчитаны углы приходов и расходов, человек берет циркуль, вычерчивает себя, словно круг. До чего я гармоничен! Без сучка, без задоринки! День сегодняшний короток. Тяжелый состав на гудящих рельсах, дрожат шпалы под его сумасшедшим бегом, машинист у него один, но в ответе мы все. День сегодняшний короток. Радость. Огромное, голое поле, его только вспахали, теперь вручную ведь не сеют. Хлопотливо, нерентабельно. Не человек шагает босиком по теплой, тучной земле и сеет из севалки радость. Горсть налево, горсть направо, третью — перед собой. Горсть налево, горсть направо, третью — перед собой. По городам и весям шагает и сеет радость. Больше, чем хлеб, нужна людям радость.

День завтрашний, как Млечный Путь, бесконечен. День завтрашний начинается там, где кончается ночь. День завтрашний — гладкая белая лента. Склонись над ней, дотронься подбородком, чтоб глаза твои были вровень с ее алебастровой твердью — и тогда загляни вперед. Рассвет, полдень и вечер. Но откуда нам знать? Что нас ожидает? Лента домчится до горизонта и там превратится в стрелу, на ее наконечнике повиснет алое солнце. Когда наступает утро, мы отправляемся в путь.

Выпавший за ночь снежок похрустывал под ногами, Там, где просвечивал лед, я не упускал случая прокатиться. Какое легкомыслие! Скорее всего, не легкомыслие, просто мальчишество. Стоило заметить узкую раскатанную полоску, как я отпускал Евин локоть и, с разбегу оттолкнувшись, скользил по льду. Живые могут скользить, мертвые скованы холодом. У них только день вчерашний да день сегодняшний. Письма вскрывают, читают сегодня. Мертвым не стоять с рюкзаком за плечами на белой ленте из алебастра. Только во мне мой брат еще может скользить. Только во мне он может скользить быстрее, чем остальные. Меня охватила жалость.

Глупый мальчик, сказал я себе, не вздумай расплакаться. Скользи, катайся! Достань платок, утри нос, еще разок, вот так! Будь мужчиной, стисни зубы, чтобы деснам стало больно, чтобы дрогнули корни, чтобы боль кольнула внутри, под эмалью. Скользи, скользи! Только не хнычь. Не можешь иначе, прикуси губу. И не моргай глазами, они сейчас словно полные чаши, запрокинь-ка голову, смотри в облака, если опустишь, чаши прольются. Не к лицу мужчине. На улице мороз, еще заледенеет, кто-то поскользнется. Достань платок. Скользи, скользи!

Ледяная полоска оборвалась, а я, разогнавшись, чуть не упал. К черту эмоции! Но я был бессилен. Это подступило неудержимо и внезапно. Впрочем, тут же прошло. Я снова взял себя в руки.

— Ну, ну! — Ева поспешила поддержать меня.

— Ничего.

Станция была близко. Мы проходили мимо кирпичного дома, в раскрытом настежь окне на втором этаже монотонно звучал детский голосок: «Та, та, та! Та, та, та!» Я остановился. Почему «та, та»? Это мне показалось настолько нелепым и в то же время забавным, что я рассмеялся.

— Ребенок может простудиться, — сказал я.

— Наверное, он не один. И как будто не маленький.

— Судя по голосу, лет пяти.

— Не знаю, во всяком случае, ходить умеет.

В этом доме мы никого не знали. Мы стояли и смотрели на раскрытое окно. Я хлопнул в ладоши и свистнул. Мгновенно все смолкло, потом «плак, плак» прошлепали тапки, и маленький, розовый носик, этакая кошачья мордочка, приподнялся над подоконником.

— Закрой окно, — крикнула Ева, — простудишься!

Кошачья мордочка, помолчав, отозвалась:

— А вот и не простужусь! У нас центральное отопление!

Мы пошли дальше.

Подъехал поезд, заскрипели тормоза, из-под колес снопами вырывались искры. Тихо раздвинулись двери. Из головного вагона высунулся машинист. В вагоне было пусто. Мы сели по ходу поезда. Приземистое здание станции осторожно сдвинулось с места, потом как-то вильнуло назад, и под колесами загромыхал железный мост.

Глава двадцать девятая

Выбравшись из подземных тоннелей вокзала, мы вышли на площадь, напоминавшую потревоженный муравейник. Добрались до трамвайной остановки, через несколько минут подкатил шестой номер, мы сели. Еще в электричке я ни о чем другом не думал, лишь об одном: «Надо успокоить Фаннию, успокоить надо Фаннию, Фаннию надо успокоить». Собственно, с того момента, когда, скользя по ледяной дорожке, я вдруг со всей очевидностью осознал, что мой брат действительно умер, с того момента я ни о чем другом не думал. Взгляд бесцельно уткнулся в окно, в уме, точно колеса, вращалось все то же: «Надо успокоить Фаннию, Фаннию надо успокоить, успокоить надо Фаннию».

Дверь открыла старая Талме. Фанния лежала на диване с мокрым полотенцем на лбу, поверх полотенца кусочек льда, завернутый в целлофан.

— Как-то скверно болит голова, — сказала она.

Никогда не слышал столько равнодушия в голосе. Равнодушия к собственной боли. И никогда не слышал, чтоб «голова болела скверно». Очень, сильно, ужасно, страшно и так далее, но «скверно» — никогда. «Надо успокоить Фаннию, Фаннию надо успокоить, успокоить надо Фаннию!» Три слова вертелись, как три колеса, но далеко ли уедешь на трех? Потом блеснули спицы четвертого. «Больше, чем хлеб, нужна людям радость». Чего стою? Зачем приехал? И я вдруг почувствовал себя лишним, ненужным, я не знал, как мне повернуться, куда ступить, куда девать руки, ноги, и я потупился, чтобы только не видеть Фаннииных глаз. Потому что я не мог из себя выдавить ни слова утешения. Жалкий эгоист, ругал я себя, чего встал истуканом, подойди к ней, скажи что-нибудь! Но я ведь и для себя не нашел утешений!

Ева подсела к Фаннии, склонилась над ней, запричитала: «Как ужасно! Милая ты моя! Просто не верится! Как это могло случиться?»

Фанния всхлипнула и принялась рассказывать: «Уже на вокзале ему сделалось плохо, а сели в такси, начался приступ. Мы и до дому не успели доехать, с полпути повернули в больницу. Всю ночь просидела там, прождала, только под утро пустили к нему. Он не смог ничего сказать, открыл глаза, посмотрел на меня, и потом, и потом, и потом умер».

Я вспомнил: «Женщины не умеют радоваться в одиночку, они делят радость на две, на три, а то и на четыре части. Но что самое удивительное: разделенная радость не становится меньше, как раз наоборот, она вырастает вдвое, втрое, вчетверо». Я об этом где-то прочитал или это сказал Рудольф?

— Дай ты им выплакаться. — Талме взяла меня за локоть, увела на кухню. — Ребенок у соседей, — продолжала она. — Поесть хочешь?

— Нет, — ответил я.

— Надо!

— Только не сейчас.

— Ну, тогда слушай.

Глава тридцатая

Старая няня, нянечка. Вечно в трудах, вечно в движении. Не хлопочет на кухне, так за швейной машиной сидит, не сидит за швейной машиной, так стирает белье, не стирает белье, так чистит кастрюли, сковородки, натирает полы, моет окна, драит дверные ручки, все, что только нужно чистить, мыть, натирать. Когда я женился, Рудольф позвал Талме к себе в Ригу, и она переехала. В Риге случилось чудо. Моя нянечка стала писать картины! Купила краски, полотно, смастерила мольберт и написала свою первую картину. Потом появились другие, сделанные с той же подкупающей наивностью в светлых, чистых тонах. Они чем-то напоминали полотна французского таможенника и дилетанта Анри Руссо. Талме писала синие покрывала, старинные резные кресла, чугунные утюги, пестрые вороха лоскутиков в плетеных корзинках и самое себя за сверкающей швейной машиной.

Свои седые волосы она собирала в пучок. Одевалась во все дымчатое, ей шли старомодные долгополые платья, и прохожие на улице частенько оборачивались, чтоб получше разглядеть благообразную, подвижную старушку. Пока человек еще молод, лицо у него гладко, жизнь не успела наложить отпечаток. Но годы делают свое дело. Встретив иного человека, мы говорим — какая славная старушка, или — до чего противный старик, или — ну и карга, или — какой симпатичный старикан! Время всем воздает по заслугам. Талме прожила чистую жизнь, каждая черточка на ее лице подтверждала это. Лоб источен морщинками, их больше всего вокруг глаз, меньше на щеках, к углам губ опять сгущались, оставляя гладким лишь кончик подбородка. В свои картины она вписывала седенькое солнышко — где-нибудь в уголке. Солнышко с круглым, морщинистым, улыбчивым лицом.

— Нянечка, с чего это вдруг ты стала художничать?

— А вот захотелось хоть какую-нибудь память по себе оставить, — отвечала она. — Я об этом давно помышляла, да только теперь нашлось место и время.

— Нянечка, нянечка, а в моем, выходит, доме не нашлось ни времени, ни места?

— Нашлось бы, детка, нашлось. Только думала: чего я, старуха, у тебя на виду баловством заниматься стану? Стеснялась тебя. Где уже мне с тобой равняться.

Талме я изобразил в шамоте. Пористый, сравнительно легкий материал с этакой старческой фактурой. Множество мелких морщинок сгладилось, лицо получилось молодым и красивым.

— Боже ты мой! Ужели я такая? Такая форсистая!

— Как это — форсистая?

— Ну, красивая, что ли.

— Ты, нянечка, в самом деле такая.

Талме верила в бога. Каждый вечер читала Библию. Она была тиха в своей вере, тиха и неотступна, но никогда не пыталась обратить в свою веру нас, неверующих, и за то ей большое спасибо. Я даже в себе не могу разобраться, куда уж там в такой высокой персоне, как бог!

— Почему ты, нянечка, святых отцов не рисуешь?

— Что от них толку, от святых-то отцов, — отвечала она. — У меня сердце к одному Иисусу Христу лежит.

Еще когда был маленький, у меня как-то вырвалась непочтительная фраза по отношению к церкви, и Талме мне сделала замечание:

— Детка, Юрит, не толкуй о вещах, в которых ничего не смыслишь. Коли церковь грешит, то не значит, что вера грешна. Вера всегда чиста и непорочна.

В церковь Талме не ходила. Даже на рождество.

Как вы нас, так и мы вас. Больше мы не ссорились.

Муж Талме ветеран первой мировой войны. Умер еще до того, как я появился на свет. Детей у нянечки не было, и всю свою жизнь она посвятила нам. Теперь она стояла передо мной на кухне, руки у нее слегка дрожали. Один-единственный раз я видел, как у нянечки дрожали руки. В подвале. Больше никогда.

— Позвони на работу, не знаю, известили их или нет. А тут в узелке белье и чистая сорочка, в морг отвезешь. Выходной-то костюм вчера надел, будто предчувствовал. Там тебе скажут, когда можно будет в гроб положить.

На столе лежала желтая дощечка, на ней резали хлеб, от ножа остались бороздки, углубления.

Когда можно будет в гроб положить? Мне казалось, речь идет обо мне. О моих похоронах.

— Поезжай к отцу. Хоть между ними согласия не было, а хоронить все равно должен прийти.

Когда отец вернулся после смерти матери, старая Талме сказала: «Чего тебе тут надо! Ступай к своим девкам. Глаза б тебя не видели, старый шакал!» Я это подслушал за дверью столовой и долго потом повторял про себя: «Старый шакал, ступай к своим девкам!» Мне ведь было все давным-давно известно. Так зачем же я искал все новые и новые подтверждения?

Глава тридцать первая

Повторив про себя все поручения, я простился и вышел на улицу. Ева осталась с Фаннией. Первым делом я отыскал телефонную будку. Позвонил в музей, сказал, что Ева на работу не выйдет. Потом позвонил на завод. К телефону позвали кого-то из месткома. Не знаю, почему из месткома, я просил позвать кого-нибудь из друзей Рудольфа. Но мне сказали: «Сейчас с вами будет говорить товарищ из месткома».

— Нам уже известно. Да. Сообщили из больницы. Какое несчастье. И кто бы мог подумать, у него ведь легкие, а тут вдруг сердце, и говорят, ничего нельзя было сделать. Да. В таких случаях медицина бессильна. Да. Похороны организуем. Выражаем глубокое соболезнование.

«Он, наверное, у них штатный говорун, выразитель соболезнований», — подумал я, повесив трубку. Я не знал никого из друзей Рудольфа. Выразитель соболезнований никак не мог быть другом брата.

Потом я набрал другой номер.

— Нельзя ли позвать Артура Ригера?

— Адвоката нет дома, — отозвался женский голос.

Я стоял на тротуаре и ждал. Такси. Я поднял руку. Лишь позднее сообразил, почему сел в машину. Еще вчера в такси ехал мой брат.

— Вчера вы работали? — спросил я.

— Нет, — ответил шофер, — а что такое?

— Просто так.

Я назвал адрес, шофер больше ни о чем не спрашивал.

Я отдал узелок с бельем. Меня спросили, кто я такой, сказал, что брат. «А, это брат покойного!» Мне дали подписать какие-то бумаги, потом спросили, не хочу ли посмотреть, я ответил, что не хочу. Все будет в порядке, заверил меня какой-то деловитый человек, назвал день и час, и я был свободен. Не знаю, случилось ли это намеренно, но я заблудился, точнее говоря, перепутал дверь, и вдруг я оказался в полутемном коридоре. Я заблудился, я не знал, куда идти, и потому открыл дверь наугад. Из просторного помещения с низким потолком пахнуло странным приторным запахом. На длинных цинковых столах лежало несколько трупов, какой-то мужчина хлестал по ним из шланга горячей водой.

Я захлопнул дверь.

Глава тридцать вторая

Я шел. Куда? Не помню, просто шел, разглядывал людей. Кто эти люди? Твои современники. Ага, а что ты знаешь о них? Все и ничего. Найдется такой человек, про которого ты знаешь все? Да, про себя самого. А про других? Что тебе известно о других? Почему, например, Талме верит в бога? Чтобы лучше понять нянечку, я прочитал Библию. На мое закоренелое безверье идеи божьи не произвели никакого впечатления, я верю лишь в идеи человечьи. Чтобы лучше понять нянечку, я сходил в церковь. Нянечка не ходила в церковь, она писала холсты. Что я увидел у алтаря? Восемь-девять старушек слушали проповедь пастора.

«В современном городе все спешат, все мечутся», — утверждал пастор. «Совершенно верно», — согласился я. «Кругом суета и томление духа. Люди торопятся как сумасшедшие». Неудачное сравнение, сумасшедшие никуда не торопятся, сумасшедшие сидят в сумасшедшем доме. Но не будем мешать пастору, пускай он выскажется. «Куда же спешат эти люди? К погибели, к погибели своей спешат!»

Восемь или девять старушек утвердительно закивали, вот-вот, к погибели. К погибели своей, не иначе! А пастор тем временем втолковывал, что мир спасет любовь. Против этого как будто нечего возразить, если б только пастор не исходил из предпосылки, что церковь существовала задолго до любви. Но старушки не вникали в содержание, они слушали слова. Бог, любовь, вечное блаженство! Пастор был волен молоть всякий вздор, лишь изредка поминая бога и любовь. В одних местах проповеди меня разбирал смех, в других я злился, но Талме я все-таки понял. Человек, в семьдесят три года впервые взявший в руки кисть, ни за что не согласится, что мир и люди спешат «к погибели, к погибели своей, не иначе». Человек в это не верит. Как и не верит в вечное блаженство на небесах, раз хочет «хоть какую-нибудь память по себе оставить» на земле. Таким образом, я пришел к парадоксу. Талме верит в божественную идею и не верит в божественное учение. Христианская вера сама себя опорочила оторванностью теории от практики. Пролитой воды теперь не соберешь.

Но что может быть проще — идти вот так по улице и рассуждать. Что такое современный человек? Каков он из себя? Есть люди, которые вечно куда-то торопятся. Поутру, едва продрав глаза, такой человек бежит в ванную, потом на кухню вскипятить себе чаю, не переставая носиться по комнате, он завтракает. И, конечно же, второпях проглоченная пища со страшной скоростью низвергается по пищеводу. Он бежит на трамвай, бежит в контору, там бежит вверх по лестнице, бежит вниз по лестнице. Если его встретит друг, тот должен бежать с ним по улице, чтобы обменяться несколькими фразами. Человек вбегает в магазин, вбегает в аптеку, вбегает домой, мечась по комнате, переодевается, потому что надо еще сбегать в театр. Вбегает в театр, с разбегу плюхается в кресло, и так как по меньшей мере два часа ему нельзя никуда убежать, он устраивает бег на месте, беспрестанно дрыгая и шаркая ногами, пока не зашикают соседи. После спектакля он бегом заявляется домой и с ходу прыгает в постель. И во сне он бегает по горам, по долам, а проснувшись, замечает, что заследил в своей комнате не только пол, но и стены, потолок. Вот какой неисправимый бегун, но такая у него судьба, тут уж ничего не поделаешь. Он и жизнь свою пробегает насквозь, как тигр проскакивает в цирке сквозь бумажный круг. Даже умирает он на бегу.

Есть люди, которые все время говорят. Этот тип — одна из самых страшных разновидностей современного человека. Вместо утренней зарядки он предпочитает размять язык. Он говорит за завтраком, пирожки лежат нетронутыми, и потом весь день у него урчит в животе, оставленном натощак. Однако с годами говорун до того навострится чесать языком, что, и болтая без умолку, он уплетает за обе щеки — не страдать же здоровью. Он говорит с кондуктором в троллейбусе, говорит с продавцами в магазине, с попутчиками в трамвае — они-то не знают, с кем имеют дело, не то что товарищи по работе, которые, завидев его, бросаются врассыпную. Собрание для него настоящий праздник. Он просит слова и говорит, говорит, говорит и тогда, когда все заснут, говорит, когда все, проснувшись, разойдутся по домам. Он говорит, когда весел, говорит, когда грустен. Он не просто смеется, он смеется речитативом, он способен проговорить все на свете и на старости лет подчас до того заговаривается, что остается без волос на голове. Уж такая у него судьба. Предел его желаний — сказать речь на собственных похоронах.

Есть люди, которые без конца прислуживают. Прислуживать такой человек привыкает еще сызмальства. Будучи ребенком, он подносит взрослым шлепанцы, ботинки, катушку с нитками. В классе он спешит подать учителю мел или мокрую тряпку, даже не в свое дежурство, и, наконец, он подает первую записочку с ябедой на товарищей. С этого момента он становится дипломированным прислужником, отныне он прислуживает только вверх. Он, так сказать, прислужник-верхогляд. Ему некогда посмотреть вниз, прислушаться к голосу народа. Народом он называет всех, кто стоит ниже. Он сам не народ. Он прислуживает. Случается, к сожалению, нередко, подобный прислужник забирается так высоко, что под ним оказываются многие, а над ним немногие. И тогда ему некому больше прислуживать. Прислуживать вниз он не может — там народ, а с верхушкой он поравнялся. Не прислуживать же равному. Это настоящая трагедия, и прислужник двенадцать дней и двенадцать ночей грызет ногти, после чего его лакейская душонка берет верх, и он принимает единственно верное решение, которое помогает ему сохранить в чистоте и непорочности святое призвание прислужника. Он начинает прислуживать самому себе. Он прилипает к своей карьере, словно муха к липучке. Предел его желаний — самому себе назначить пожизненную пенсию.

Есть люди, которых постоянно толкают. Такого человека с утра из постели выталкивает жена. Возле дома его ненароком толкнет дворник. Стоит ему на полсекунды замешкаться, поднимаясь в троллейбус, как ему наподдадут в спину. На улице он озирается, словно лунатик, и прохожие оттирают его к витринам. А то вдруг у входа в магазин уставится себе под ноги, задерживая людской поток, пока кто-нибудь больно не ударит его по коленке углом чемодана. Но ему все нипочем. Уж такая судьба. Его мысли витают далеко. У него на уме какое-то открытие или подвиг.

— Смотреть надо, — слышу вдруг сердитый окрик.

Резко затормозил автомобиль, лизнув меня, словно пес, желтым языком подфарника.

Дворники соскребывали снег с асфальта, лопаты галдели, как галки. На перекрестке я перед самым носом красного трамвая перебежал через линию.

Так что же такое современный человек? Какой он? Мы обычно видим только его оболочку, внутри он куда сложнее, его не объяснить при помощи софистики. Можно спросить себя, можно спросить других. Но лишь своим рассудком, своими силами дано постигнуть, что такое жизнь и что такое смерть. Что такое радость? Больше, чем хлеб, нужна людям радость. Я такой же, как они — мои модели, мои современники. Почему мне нравятся пожилые люди? Не потому ли, что они больше съели соли? Талме, Гулцевиц, старик Кундар? Лидия? Впрочем, Лидию не назовешь пожилой, ей лет сорок. Зайду сегодня к Лидии. Но сначала загляну к старику Кундару, он всегда сидит в своей будке — и зимой и летом. Днем и ночью! Больше, чем хлеб, нужна людям радость. Я знаю, старик Кундар обрадуется, увидав меня. «Молодец, не забываешь друзей», — скажет он.

Глава тридцать третья

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответил он и притворил дверь будки, чтоб не впускать холода. Я сел в высокое кресло. — Как дела?

— Неплохо, — ответил я.

— А мои как дела?

— И твои дела недурны, скоро опять поедешь на выставку.

— За компанию с прокурором в отставке?

— Да, за компанию с прокурором.

— Ты передай ему, чтоб наведался. Хочу потолковать с ним. А он и вправду такой же некрасивый и такой же умный, каким ты изобразил его.

— Не знаю, как насчет красоты, а ума у него не отнимешь. Хорошо, я передам, что ты хочешь его повидать! Холодно сейчас, вот он и не едет в город.

— А та парикмахерша тоже будет на выставке?

— И парикмахерша будет.

— Ну, тогда нам скучать не придется, хоть один бабец в компании.

— Не беспокойся, подберут для вас еще какую-нибудь даму.

— А прокурору ты передай привет.

— Передам.

— Молодец, не забываешь старого Кундара. Только ты сегодня какой-то странный, а? Не захворал?

— Брат умер. Утром.

— Старший?

— Да. Рудольф.

— Сколько лет?

— Тридцать пять.

— Молодой.

— Да, молодой.

— Жена, дети остались?

— Остались.

В, почерневших руках Кундара замелькали щетки, но сначала он тряпочкой счистил снег с ботинок, затем круглой щеточкой смазал их ваксой, теперь наводил глянец.

— Так, — произнес он, — ставь второй.

Кундара ранили под Ладогой. Руки у него поднимаются только до плеч. Перед войной Кундар работал в парикмахерской, говорит, чертовски хорошо брил бороды. После ранения об этом не могло быть речи, и вот уже который год сидит он в своей будке, чистит ботинки. «Я должен быть на людях, — говорит он, — я должен работать». У него приятное, загорелое лицо, на щеках залегли суровые складки. Когда я высек его из гранита, он сказал: «Гранит — это вещь, не то что мрамор. Гранит — совсем другое дело!»

Засветив звездочку на ботинке, он отложил бархатку в сторону.

— Порядок! Но ты немного посиди. На улице холодно.

— Тебя ждут клиенты.

— Ничего, подождут.

Я посидел немного, потом сказал:

— Теперь пойду.

— Привет жене.

— Спасибо, передам.

Я прошел несколько кварталов. Парикмахерская помещалась на пятом этаже. Пока взбирался лифт, пощелкивая на каждом этаже, я разглядывал ливрейного лифтера, был он чрезвычайно почтенной наружности — совсем седая голова с безукоризненным пробором, выражение лица бесстрастно-величавое. Мне казалось, этот человек до тех пор смотрелся в зеркало, пока не вызубрил это выражение, и теперь напускал его с таким же проворством, с каким расчесывал свой пробор. Движения ливрейного лифтера были размеренны, полны достоинства. Мне подумалось, что за малейшее движение он привык получать деньги. Рядом с парикмахерской на пятом этаже помещался ресторан, и лифтер одновременно был и швейцаром. Взмах руки его стоил, по крайней мере, двадцать копеек, поворот головы обходился в тридцать, а уж если он к тому же улыбался, тут выкладывай полтинник. Лифт остановился. Лифтер неспешно и чинно открыл дверь, я прошел налево, где была парикмахерская. Пришлось немного подождать, пока освободилось кресло.

— На кого вы похожи?! — воскликнула Лидия.

Да, я здорово зарос. Обычно ношу короткую прическу.

— Сделайте меня человеком, — сказал я. — А то хожу дикобразом.

— Это дело поправимое, — ответила Лидия. Укрыла меня белой простыней, приспустила кресло, видимо, я оказался слишком длинным.

— Кресло космонавта!

— Вы как маленький, любите в нем покататься, — усмехнулась Лидия.

— Как поживает сын?

— Ничего. Пишет письма, не жалуется. Говорит, первый год службы самый тяжелый, недавно прислал фотографию, уже волосы отрастают.

— Так у него, должно быть, наимоднейшая прическа.

— Да.

— А вы отлично выглядите, — сказал я.

— Что вы, я так устала.

— И все-таки вы очень хорошо выглядите!

— Не может быть, — сказала она, с улыбкой глянув в зеркало. — Давно не слышала комплиментов.

— А как давно?

— Даже не помню.

— Неважные у вас клиенты, — заметил я, — таким и уши не грех отрезать.

Некоторое время молчим. Пощелкивают ножницы. Сосредоточенное лицо Лидии мелькает то с той, то с другой стороны. Одно удовольствие видеть ее за работой. Во всей Риге немного найдется таких мастеров. Сколько лет стригусь у Лидии? Пять, семь? Когда я высказал желание сделать ее портрет, Лидия согласилась. «Из какого же материала собираетесь высечь меня?» — спросила она. «Из пластмассы», — ответил я. «Вот это да! Я и в самом деле стану бессмертной!» — «Уж будьте покойны! Правда, бессмертие вполне современное». — «Но разве из пластмассы можно что-то сделать?» — «Скоро сами убедитесь», — ответил я. Мне было приятно, что она так быстро согласилась и что это ей даже польстило. Да здравствует цех парикмахеров!

Видимо, я все-таки был неправ — тогда в лифте. Пока что людям нужен и ритуал, и ливрейный швейцар. Какое я имею право иронизировать над ним, если люди сделали швейцара двадцатикопеечным автоматом? Но со швейцара мне не хочется делать скульптурный портрет. Он и без того готовая скульптура — каменный и твердый, ни высекать, ни шлифовать не надо.

— Вы знаете того седого мужчину, который работает в лифте? — обратился я к Лидии.

— Что вы сказали? — Она о чем-то задумалась и не расслышала. Мне не хотелось повторять вопроса.

— Интересно, — произнес я, — сколько погонных метров волос вы срезаете за день?

— Уйму.

— За год с тысячу километров наберется.

— Если не больше. А сколько волос мы проглатываем, — продолжала она. — У парикмахера легкие полным-полны иголочек, как спина у ежика.

Вниз я спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. Решил во второй раз отцу не звонить, а зайти самому. Жизнь шла своим чередом. Все дежурные были на местах. За рулем машин сидели шоферы, трамвайные кондукторы отрывали билетики, гудели заводы, гремели станки, ничего не изменилось. Кундар сидел в своей будке. Лидия щелкала ножницами, ливрейный лифтер нажимал кнопки, жизнь продолжалась. В жизни не было пустоты. Пустота была во мне. Если тебе нечем крыть, остается одно — успокоиться. Кундар знает, тут крыть нечем, Кундар принимает смерть как должное. Ну а я чем могу покрыть пустоту? Гранитом, мрамором, на худой конец, глиной, мягкой, податливой глиной. Но разве этим приведешь качели в равновесие? На другом конце доски живой человек. Жизнь одного человека ничего не значит. Ничего не значит в мировом масштабе. Все дежурные остаются на местах. Может, это и есть искомый противовес? Нет пустоты, вот что главное. Нет, к черту эмоции! Пускай мой брат умрет один раз. Бесчеловечно заставлять человека умирать по нескольку раз.

Глава тридцать четвертая

Дверь открыла она.

— Скажите, Артур Ригер дома?

Мне показалось неприличным просить эту женщину позвать отца. Тем самым я как бы признал ее своей мачехой, а мне не хотелось этого.

— Присядьте вот здесь, — сказала она. — Сейчас позову Артура.

Я присел. Давая понять, что я попал в немилость, меня заставили долго ждать. За тонкой перегородкой находилась кухня, и мне пришлось выслушать бесконечно нудный разговор.

— Брюква?

— Говорят, в ней витаминов побольше, чем в моркови.

— А Фредиса опять пригласили на кофе к министру.

— Ну что ты суешь мне этот журнал, ведь он прошлогодний.

— Откуда я знаю, что тебе нужно.

— Там где-то должен быть рецепт пудинга из брюквы.

— Терпеть не могу пудинга из брюквы.

— Я тоже. Но Фредис просил разыскать. Ему нравится.

— Что вечером?

— Вечером?

— Чем думаешь заняться вечером?

— Не знаю.

— А я — спать.

— Надо бы кран починить.

— Ну его к черту, этот кран.

— Фредис говорит, вода капает так громко, он не может заснуть. Вода каплет ему прямо в уши!

— Пускай сам починит.

— Ну, будь добренький.

— А что я буду с этого иметь?

— Знаешь, в «Женскую обувь» привезли новые туфли. Как раз мой размер.

— А что я буду с этого иметь?

— Я даже примерила.

— Но куда запропастился наш гаечный ключ?

— И стоят всего-навсего тридцать пять рублей.

— Я, пожалуй, привинчу этот кран. А то у Фреда, чего доброго, нервы окончательно развинтятся.

— Может, до завтра пара заваляется. У меня там знакомая продавщица.

— И в старых походишь. А потом ведь туфель у тебя хоть отбавляй. Или лучше вызвать слесаря? Что будет на ужин?

— Пудинг из брюквы.

— Терпеть не могу брюкву.

— Я тоже, но Фредис обожает брюкву.

— А чего это Фредис так рано сегодня?

— Это не Фредис! К тебе пришел твой сын. Тот, который скульптор.

— А!

— Ждет в гостиной.

— Кхм.

Хлопнула дверь, отец пошел в обход по коридору, хотя удобней всего было б говорить со мной из кухни, через стену. На мгновенье он остановился перед дверью гостиной, и я отчетливо расслышал его негромкое дыхание, шипение горелки на кухне, еще какие-то звуки. «Плак, плак», — покапывал невидимый кран.

— Здравствуй, — сказал отец, переступив порог.

На плечи у него была наброшена серая домашняя куртка, лицо гладко выбрито. «Должно произойти чудо, чтобы Ригер-старший хотя бы день остался небритым». У меня в ушах зазвучал его голос. Напрасно я пытался припомнить, когда и по какому поводу были сказаны эти слова.

— Что случилось? — спросил отец. Я у него еще ни разу не был, действительно, случай чрезвычайный! И тут же он задал предельно бессмысленный, преглупый и все же типичный для него вопрос:

— Неужели розы померзли? — спросил он.

— Да, — ответил я, — снега выпало мало, розы померзли. Впрочем, наверняка узнаем только весной.

— Да. — Отец пододвинул поближе стул и сел на него. — Снега выпало мало. Снял бы все-таки пальто.

— Ничего, — ответил я. — Я на минутку. Знаешь, Рудольфа посылают в Египет!

Не понимаю, как у меня вырвалось, я и не думал этого говорить. Но шипение горелок за стеной прекратилось, и мне показалось, я вижу точеное женское ухо, приникшее к стене.

— Как же так? — произнес отец. — Ведь брат его служил в эсэсовском легионе!

— А сам он служил в Красной Армии!

— Но с его-то здоровьем. Он же дышит одним легким!

— Говорят, в Египте воздух сухой и чистый.

— С каких это пор безвестных инженеров стали посылать за границу?

— Значит, он не такой уж безвестный, как ты полагал! Значит, сочли его достойным, раз посылают.

«Плак, плак», — капал невидимый кран.

— Эта поездка его доконает, — сказал отец. — Перемена климата! Начальство сознательно посылает его на гибель. Он должен беречь себя.

— Он будет беречь себя.

— А Фанния, Андрис, они тоже едут?

— Нет, Фанния, Андрис останутся здесь.

— Ах, вот оно что. Видимо, парня посылают ненадолго.

— Да, — сказал я, — совсем ненадолго.

Равнодушный чурбан, неужели ты ничего не понял? Где твоя адвокатская проницательность? Неужели ничего не прочел у меня на лице?

— Принимай витамины, — сказал отец. — Иначе весь пожелтеешь. Так ты говоришь, розы померзли? Выходит, весной мне незачем к тебе ездить.

— Как знаешь, — ответил я. — Хочешь, приезжай, не хочешь, не приезжай.

— Там будет видно.

— А кто твой Фредис? — спросил я, поднимаясь.

— Жилец наш.

— Второе имя его, случайно, не Вилл?

— Как это — Вилл?

— Ну, Вилис.

— Не знаю. Едва ли. С какой стати у него должно быть второе имя?

— Вообще-то да. С какой стати. Ну, я пошел. Всего хорошего.

Очутившись на лестничной клетке, я прижался лбом к сырой стене и от души себя выругал. Все поручения были исполнены. Я мог отправляться домой. Пешком отшагал до вокзала. Электричка была переполнена. Люди возвращались с работы. Близился вечер. Я отыскал свободное место в углу, у окна, и всю дорогу смотрел на проплывавшие домики в полях, в лесу, иногда мелькали и люди. Я удивлялся, как мог наговорить таких глупостей. Решил, что, вернувшись домой, напишу отцу письмо и отправлю его рано утром.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава тридцать пятая

Однажды я поехал в деревню разыскивать камень. Трудное дело найти подходящий камень, но был у меня знакомый старик в Видземе, бывший истопник адвоката Юкеселя, тот знал много камней. Как-то получил от него весть, камень, мол, найден, как раз такой, какой нужно, приезжай посмотреть. Старик Рукинек в колхозе уже не работал, сидел на пороге амбара — голова в тени, ноги на солнце, — вил веревки. Не пройдет двух дней, кто-нибудь наведается к нему за веревками, своим уменьем старик славился по всей округе.

Поговорили о том о сем, и я сказал, что, собираясь к нему, ожидал увидеть немощного дряхлого деда, всеми заброшенного.

— Теперь-то я людей вижу больше, чем в те времена, когда в поле работал, — ответил Рукинек.

— У тебя славное пиво. Люди приходят пить твое пиво?

— Да. Пиво тоже приходят пить. Еще они приходят в баню. По субботам у меня банька топится. Банька что надо! Но они приходят и тогда, когда нет ни пива, ни бани.

— Значит, за веревками приходят. Без веревок в хозяйстве не обойтись.

— Но они приходят, и когда им не нужны веревки, — возразил Рукинек. — У меня, скажу тебе, работа спорится, если кто-нибудь рядом сидит. А когда я один, не работается. Не нравится, и все тут.

Деревянный крюк мелькал в его старых руках. Кожа на ладонях высохла, как береста.

Просто ему живется, подумал я, наблюдая за работой старика. Он живет не для того, чтобы вить веревки, а для того, чтобы ими связывать себя с людьми. «Когда я один, не работается. Не нравится, и все тут». Возможно, «не нравится» не совсем то слово, но суть верна. Человек не может вить веревки в одиночестве.

Сколько таких, от кого непосредственно зависит моя жизнь? Один, восемь, двадцать, сто восемьдесят? Есть люди, которых я сам выбираю. Но есть и такие, с которыми встречаюсь помимо желания. Очень важно, чтобы эти люди были чисты. Они все равно что стекло, сквозь которое я вижу мир. Если стекло попадется мутное, кривое, если на нем обнаружатся пятна, мы разбиваем такое стекло. Болезненная операция! Жизнь не что иное, как взаимодействие людей.

Я должен говорить с товарищем Икс, потому что он начальник отливочного цеха. Потом мне нужно говорить с товарищем Игрек, потому что он журналист и в своей статье собирается упомянуть мои работы. Я уступаю необходимости, я уделяю час своего времени. Что такое — шестьдесят минут?

Золоченая секундная стрелка с красным наконечником обегает круг за кругом. По артериям пульсирует кровь. Пружину часов можно завести, если сломается — обменять, но кровеносные часы пригодны лишь на один завод. В каждом часе шестьдесят минут, шестьдесят, шестьдесят минут, в минуте шестьдесят секунд, шестьдесят, шестьдесят лет, лет, лет. Первая секунда, вторая секунда, третья секунда, четвертая секунда — ничего определенного, время вне пространства, пространство вне времени. Какой блестящий ангелочек на макушке рождественской елки. «Тихая ночь, святая ночь!»

Пятая секунда, шестая секунда — фотографии в журнале «Лайкметс»[5], марши по радио. «Идет великая война!»

Седьмая секунда — Харалд уезжает на фронт, мой брат гренадер, я учусь стрелять из пистолета. С ветки падает яблоко.

Восьмая секунда, девятая секунда — падает яблоня, возвращается Красная Армия, и брат с восторгом следует за ней, мой брат красноармеец. Я хожу в школу. Десятая секунда, одиннадцатая секунда, двенадцатая секунда — в воздушном бою сбит самолет, экипаж погиб, я учусь, я октябренок, я пионер. Тринадцатая секунда, четырнадцатая, пятнадцатая, шестнадцатая? Неужели во мне ничего не осталось, кроме калейдоскопа лиц, бессвязных обрывков, в которых география перемешалась с алгеброй и английским языком. Еще остались пионерские слеты, веселые игры, песни. Еще остался косяк самолетов в небе над Тушином, косяк самолетов с газетным лозунгом. Это лето пятьдесят второго? СЛАВА? Что было дальше, всем известно.

Семнадцатая секунда, восемнадцатая секунда, девятнадцатая, двадцатая. От семнадцатой секунды у меня остался шифр СЛАВА — СМЕРТЬ. Затем приходит из безвестности мой дед, возвращается Иванов. Рудольф уже закончил институт, работает, перебирается в город. Мы остаемся одни со старой Талме. Двадцатая секунда, и одиннадцать школьных лет позади.

Двадцать первая секунда плюс пять секунд — Художественная академия. Чтобы увидеть, отдалитесь. Чтобы понять, размышляйте по ночам. Чтобы не терять, не присваивайте. Чтобы не терзаться, поднимитесь выше. Будьте искренни, к друзьям приходите, закончив работу, не носите с собою пустых кувшинов, чувствуйте вращение голубой планеты, и пусть глаза ваши всегда обращены к солнцу. Но помните: и луна хороша, хотя светится отраженным светом. Дерзайте, будьте! Двадцать шестая секунда, закрылась дверь академии. Мы мечи, которые кует великий Мастер. Раскалили нас докрасна, на каждый удар молота отзываемся снопом искр и приглушенным стоном. Что нас ждет впереди? Борьба. Жизнь как огонь, как алая кровь. Отливающий холодом клинок меча — рассудок. Да помним: нас держит теплая и твердая рука человечья. Рассудок — меч, сердце — рука. Двадцать седьмая, двадцать восьмая, двадцать девятая секунда. Всего-навсего три самостоятельных секунды? И только? Мало, как мало. Что больше всего сближает людей? Любознательность. Чем обусловлена вторая натура человека? Добрая она или злая? И почему? Есть великая любознательность, и есть мелочное любопытство. Человек проникает в глубь голубой планеты, в облака, в лунный луч, в любовь, в бутон цветка — это и есть великая любознательность, та, на которой зиждется мир. Мелочное любопытство все делит на части, не обращая внимания на единство, целостность. Мелкое любопытство унижает и разрушает, оно бесцельно, оно самоцель. Жизнь человека — тот же бутон и цветок, и ароматы, и затем пожелтевшие листья. Счастье. Оно в том, что самому человеку дано растить, лелеять этот цветок по своей доброй воле. Несчастье в том, если нет этой воли. Роза или репейник? Любопытные, не сжигайте роз. Пепел от роз горек на вкус.

В течение многих лет я не знал, что такое воскресенье. Мастерская заперта на ключ, спецовка сброшена, с рук смыта глина. Но, отмыв руки, художник не отмоет сердца. Оно бьется, оно стучит, сжимается — расширяется, сжимается — расширяется, красными пальцами месит глину, лепит фигурки по своему подобию и в соответствии со своим темпераментом. В такие моменты художник все равно что лунатик, он отвечает невпопад, а то и вовсе не слышит вопросов. Его сердце не дремлет, утром пальцы тщатся вылепить в глине те дуги и линии, что отстучало за ночь сердце. Редко такое удастся, но уж если удастся, у художника праздник. Что такое праздник — это он знает.

Как коротка жизнь человека? Шестьдесят минут, шестьдесят секунд, шестьдесят лет, лет, лет, лет. Я слышу о газовых камерах Освенцима, я слышу об атомной камере Хиросимы. Я все представляю. Я понимаю, как это бесчеловечно, я это понимаю. Но люди, эти люди еще живы во мне, уничтожены лишь какие-то строчки с газетных полос, какой-то абстрактный набор из четырех букв «люди». И вдруг наступает момент — я вижу аллею в белом снегу и черные ветви деревьев и слышу детский голосок: «Та, та, та», — и в одно мгновение, в одно неуловимое мгновение меня обдает газом всех камер Освенцима, и гибнут люди, и с огненным шаром взлетает на воздух Хиросима и плавится, словно свеча, попавшая в котел центрального отопления. И я сознаю, что означает смерть. Смерть для других. Обширны людские владения, и редко выдастся день, когда смерть не вторгнется в пределы жизни. Не бывает такого дня.

Если бы я не был столь наивным! Если бы я сразу разгадал, что интерес отца к Рудольфу вызван не любовью, просто мелочным любопытством. Если б я не пригласил к себе брата в тот хмурый зимний вечер. Я не могу, никак не могу отделаться от мысли, что несколько рюмок вина стали причиной его смерти. Скопившиеся в организме яды далекой войны вдруг выпустили жала.

Разве люди виноваты в смерти брата? Разве семья — микромир? Почти половину, и уж наверное, треть своей жизни мы проводим дома. Микромир сильно влияет на нас, и влияние это потому значительно, что мы воспринимаем его безотчетно. Я рано потерял мать. Я не успел удержать ничего или почти ничего. Я рано потерял старшего брата. Теперь я потерял самого близкого брата. Что я смог удержать? Растет маленький Андрис, дерево не осталось без почек. Я остался один. Человек, как и общество, развивается по спирали. Дуги сливаются, как сливаются бесконечности, и никогда не укажешь точку, откуда начинается новая дуга. Моя первая дуга сломана, я не успел по-настоящему опереться на нее.

Я притащил лестницу из дровяного сарая. Я приставил лестницу к балкону. Я выбил дверное стекло. И вдруг почувствовал себя таким уставшим, каким только может почувствовать, себя человек в двадцать девять лет. Начинало смеркаться. Я закурил сигару. Из разбитой двери тянуло сквозняком. Дым затейливо клубился. Кто-то бесшумно вошел в мастерскую и сел напротив. Человек этот был удивительно похож на меня. Сумерки скрывали черты его лица, все заметнее стирали их — будто мягким серым ластиком.

— Я Следователь.

— Я есть я.

— Отвечайте на мои вопросы.

— Спрашивайте.

— Зачем вы это сделали?

— Чтобы понять, какую ценность представляют мои работы.

— Разве для этого их нужно уничтожить?

— Возможно.

— Так какую же ценность представляют ваши работы?

— Что от них толку, если смерть неизбежна.

— Физической смерти никому не избежать. Но существует еще один вид смерти.

— Знаю. Духовная смерть.

— Едва человек перестал сомневаться, он болен. Едва перестал мыслить, он умирает.

— Мне хотелось бы куда-нибудь уехать.

— Бесполезно. От этого не убежишь. Конечно, ты бы мог укрыться в горах, превратиться в горного оптимиста. Но, по-моему, в тебе и сейчас достаточно оптимизма. Если работы твои уничтожены, ты перестал существовать. И все-таки Рудольф, наверное, покривил душой, сказав тебе, что ничего другого не умеет делать, только работать. Говорят, человек чувствует, как долго ему суждено прожить. И каждый старается оставить после себя по возможности больше. Если твои работы уничтожены, ты перестал существовать. Не рассчитывай убежать от самого себя. Можно избежать темноты, облетая шар земной на скоростном самолете, можно избежать потомства, своевременно прервав половой акт, можно избежать преждевременной смерти, если твой организм здоров и обмен веществ нормален, но никогда не удавалось человеку избежать самого себя. Такой беглец похож на собаку, которая вертится, пытаясь поймать свой хвост.

— Значит, куда бы мы ни стремились, мы возвращаемся в самих себя?

— Да. В себя через других. Итак, вы сами разбили свои скульптуры?

— Да, сам. Но только мысленно.

Если кто-то пытается уничтожить во мне художника, он уничтожит мою мастерскую. Я спрашиваю совесть, способны ли на это близкие мне и далекие люди. И отвечаю — НИКОГДА, НИКОГДА, — если только я сам этого не сделаю.

В доме было тихо. Близилась ночь. Я слышал, как в замочную скважину вставили ключ, повернули его. «Клинг, клинг», — пропел звоночек. Вернулась Ева. Заскрипели ступени от ее шагов, хлопнула дверь. Потом Ева крикнула:

— Где ты?

Она вбежала в мастерскую и бросилась мне на шею.

— Как ужасно! И послезавтра уже похороны!

Больше она не сказала ни слова, только целовала меня.

— Как хорошо, как хорошо, что ты есть у меня! Постой, как ты попал сюда? Ты забыл ключи в моей сумке!

— Я забрался через балкон. Я приставил к балкону лестницу.

Я никогда не оставался один. Всегда кто-то был рядом. Но мне кажется, нужен кто-то еще, он бы встречал меня дома, если вдруг потеряю ключи. Чтоб не пришлось возвращаться домой, как вору. Мои каменные дети мне дороги, но они всего-навсего каменные дети. Я буду высекать все новых каменных детей. Я пойду разыскивать людей. Людей чистых, чтобы высекать их в камне вместе с веком. Хорошо бы взять с собой в дорогу товарища. Конечно, он будет маленьким, совсем крошечным, но это только вначале. Иногда сыновья вырастают большими.

КЛЕТКА

I

Сентябрьским утром, в среду, еще и не проснувшись как следует, Валдис Струга ощутил в тазобедренном суставе стойкую нудную боль. В правом боку покалывало, будто кто-то водил по нему и постукивал тупым долотом. Фаланга большого пальца правой стопы горела. Боль разбудила Стругу в шесть. Обычно он вставал в половине седьмого.

Жена и сынишка посапывали в своих кроватях.

В последнее время Струга перенес несколько приступов подагры, однако ни врачам, ни друзьям, ни жене не стал жаловаться. Раздобыв соответствующие книги, он прочитал все о подагре и понял, что никакой врач ему не поможет, главное в лечении — режим и диета.

Раз уж в таком возрасте стала допекать подагра, за объяснениями далеко идти не приходится. Обильная пуриновыми основаниями пища, чрезмерное курение с восемнадцати лет.

Тотчас и без колебаний Струга бросил курить. И только пестрые табачные коробки с диковинными этикетками напоминали о недавней страсти. У некоего капитана дальнего плавания пропала единственная, горячо любимая дочь. Струга разыскал ее за два дня, и капитан в знак благодарности из каждого порта присылал ему в подарок редкие сорта табака.

А сколько денег Струга оставил в комиссионных магазинах, покупая трубки! Пятьдесят трубок — из яблони, корня вереска, из черного дерева, фарфора и пенки — теперь прозябали на особой подставке. Лишь иногда, углубившись в чтение или следя за матчем по телевизору, Струга нет-нет да и сунет в рот какую-нибудь ароматную трубку, чаще всего свою любимую «Черную Марию», и покусывает черенок, и посасывает без огня, без дыма, без истинной радости. Что делать, приходилось и этим довольствоваться.

Любил он хорошо прожаренную телятину с картошкой, гоголь-моголь, вишневый сок, яблоки, землянику. С тех пор как прицепилась подагра, Струга не пил коньяка, хотя и был к нему неравнодушен, но, страшась пуринов, все же ел телятину. Борьба с подагрой довольно ощутимо укрепила семейный бюджет.

Струга знал три языка — латышский, русский, английский. Читал работы по криминалистике, статьи о психических заболеваниях и всяких аномалиях, а также исторические книги и мемуары. На художественную литературу почти не оставалось времени, хотя дома имелась небольшая, неплохо подобранная библиотека. Любимым писателем был Хемингуэй. Лучшим из художников — Брейгель. Струга восхищался умением Брейгеля выписать любой пустяк, малейшую деталь, восхищался точностью и лаконичностью его портретных характеристик.

Уже шесть лет, как Струга был женат. Сыну четыре года, мальчика одевали как картинку: жена работала в Доме моделей, оттого и муж предпочитал ходить в штатском — костюмы на нем сидели отлично.

В свободное время Струга играл в настольный теннис, выжимал двадцатичетырехкилограммовую гирю. Лихо отплясывал шейк и другие спортивного типа танцы. Летом ездил купаться на взморье, играл на пляже в волейбол, как все прочие граждане.

Еще любил бродить в одиночестве по лесу, не обижая муравьев, не ломая веток, не пугая криком зверей. Струга умел подкрасться к птицам и животным. Наблюдать лесную жизнь. В таких случаях он брал с собой фотокамеру с телевиком.

Жил он в двухкомнатной квартире в Межапарке. По правде сказать, квартира была коммунальная, лишь добротно сделанная перегородка делила ее на два самостоятельных отсека. На работу ездил одиннадцатым трамваем, в экстренных случаях за ним присылали машину.

Рост Струги — метр восемьдесят, вес — семьдесят три килограмма, цвет волос — белесый, глаза — серые, фигура — стройная, мускулистая. Недавно ему исполнилось тридцать два года. Родился в Риге, в семье служащих, учился в одиннадцатой средней школе, служил в армии, окончил юридический факультет, теперь работал в отделе розыска пропавших лиц при рижской городской милиции.

Служебный мир Струги был строго регламентирован. Задача его заключалась в поддержании общественного порядка. Выполнение поставленной задачи обеспечивал широкий людской контингент. Необходимость этого мира объяснялась подспудными причинами социального порядка, своими корнями уходившими в глубь веков. Причины эти не всегда удавалось своевременно устранить.

Может, причины были извечны, как извечен и род человеческий? Но, может, они все же устранимы. Понять причины было нелегко. Возможно, они гнездились в генах? Или прозябали в подвальных каморках? Или укрывались за глухими стенами особняков? Струга во что бы то ни стало решил для себя это выяснить.

Служебный мир Струги придавал его жизни ощутимую ценность, ибо жизнь нередко подвергалась опасности и риску.

В шесть часов пять минут, выпив на кухне полбутылки минеральной воды «Славяновская» и облачившись в тренировочный костюм, Струга вышел на улицу.

На асфальте лежала роса. Вдали прогромыхал трамвай. В оловянном небе голубели прогалины. Воздух был сырой и промозглый. Тренировочный костюм приятно облегал тело, кеды мягко обнимали ступни. До парка было несколько сот метров. Струга начал пробежку.

С тех пор как к нему привязалась подагра, Струга каждое утро делал пробежку. Петлял вверх. и вниз по пригоркам Межапарка. Подражая спуску горнолыжника, огибал деревья, пни и камни.

В семь часов пять минут, Струга вышел из парка, достал из кармана восемнадцать копеек, положил их на прилавок киоска. Продавщица пододвинула приготовленную пачку газет. Они пахли типографией и новостями. Никаких слов, вопросов, просто вежливый кивок, — это у него вошло в привычку. Уже два года каждое утро Струга сам покупал газеты и успевал прочитать их на час раньше, чем если бы их приносил почтальон. И только несколько журналов приходило по почте, в том числе и «Рижский киноэкран» — для жены.

Струга отворил дверь на кухню, пахнуло ароматом кофе. Жена всегда варила крепкий душистый кофе. Из кастрюльки Струга налил в чашку кипяченого молока. Подагра лишила его удовольствия пить кофе. Добавил в молоко две ложки меда, пил маленькими глотками, закусывая черным хлебом. Потом — сыр, густо намазанный маслом. Еще два яйца, сваренных «в мешочек».

Накануне он поссорился с женой. Семейная жизнь Струги протекала ровно и согласно, и причина ссоры, по правде сказать, была пустяковая. Он собирался взять отпуск в конце февраля. Все было давным-давно оговорено. Федоров, его коллега, не возражал, хотя с сентября до февраля еще многое могло измениться, — например, затянется какое-нибудь дело, подвернется срочная командировка, понадобится подменить заболевшего сослуживца. Федоров нередко болел гриппом именно в феврале. Струга уже пять зим подряд на слаломных лыжах обкатывал горы Латвии. Этой зимой собирался на Кавказ — хотелось помериться силами с тамошними склонами, испытать себя и свое горнолыжное мастерство.

Жена сердилась, что муж не попросился в отпуск одновременно с нею, в августе.

Ссора была, так сказать, задним числом. Отпуск жены позади, все решено. На этот счет объяснились еще тогда, в августе.

Уж так получилось — на август выпало много работы. Разгар лета — раздолье для преступников и нарушителей. Подозрительные типы, словно тараканы, выползают изо всех щелей, живут на природе в свое удовольствие. Закон тут должен глаза и уши держать открытыми, не время прохлаждаться в отпуске. Работы невпроворот. Наряду с серьезными, трагическими исчезновениями случались и происшествия романтического характера.

Чаще всего бывало так: некая девица уезжает с неким парнем, а родители девицы не знают ни парня, ни куда он ее увез.

В своей работе Струга имел дело с людскими недостатками, слабостями, он изучал эти недостатки и слабости. Вдыхая аромат кофе и попивая сладкое молоко, он вспоминал вчерашние несправедливые попреки жены, и вдруг ему самому захотелось затеряться в укромных владениях зеленого лета с каким-нибудь отзывчивым, обаятельным созданием, с этакой образцовой женщиной, умной, красивой, темпераментной, которая разрешила бы ему читать за завтраком газеты. И Струга даже хмыкнул, откусывая хлеб. Хмыкнул про себя. Он знал, что никогда не решится на подобное приключение, для этого не хватало азарта, по натуре он был медлительным аналитиком. Он обнаруживал смелость при исполнении служебных обязанностей, но тут с грустью припомнил несколько упущенных отличнейших возможностей завязать роман с красивой женщиной. Причин такого воздержания было четыре: во-первых, он любил жену и пользовался взаимностью; во-вторых, он был добропорядочен; в‑третьих, боялся дурных болезней; в‑четвертых, по складу характера был идеалист и моногам.

Поев, чмокнул в щеку жену, сказал спасибо.

Почтовый ящик по-прежнему был пуст. Почтальон приходил примерно в половине девятого. Очутившись на улице, Струга, вопреки ожиданиям, не проникся достаточно хорошим настроением. Помахивая портфелем, он зашагал к трамвайной остановке.

Навстречу узким тротуарам, где только двоим разойтись, шли трое рослых, плечистых верзил, уже с утра на взводе, и все, как говорится, мужчины в соку, о чем-то спорят, лица раскраснелись, глаза блестят. Ни дать ни взять хозяева жизни и уж конечно — тротуара.

Идущие впереди женщины посторонились, сошли с тротуара, пропуская лихую тройку. Громоголосый крик верзил разносился по тихой улице. Струга вздохнул поглубже и двинулся прямо на них. Он шел по краю тротуара. Верзилы при желании могли пропустить Стругу, но где им замечать человека в штатском, для них он пустое место, привыкли, что все им уступают дорогу, а тут, подумаешь, какой-то одинокий прохожий.

Струга уперся ногой в тротуар и саданул с разгона крайнего в грудь плечом. Верзила отшатнулся, сошел с тротуара, пропуская его.

Струга не оглянулся, даже глазом не повел на задиристую компанию. Словно их и не было. Прошел как ни в чем не бывало. Кто-то там по неосторожности натолкнулся на его плечо, вот и все.

И сразу отлегло на душе.

Верзилы позади остановились, погалдели, однако ничего непристойного сказано не было. А жаль. Струга только и ждал, чтобы обернуться. Конечно, уважающему себя сотруднику уголовного розыска не пристало делать внушение уличным бузотерам, учить их ходить по тротуару, но у Струги внутри все закипало, когда он видел подобных мужланов, словно танки прущих напролом по улице, не уступая дороги ни женщинам, ни детям, ни старикам.

С нарушителями закона мы справимся, подумал Струга. А как быть с этими? Статью закона к ним не применишь. Ничего, в следующий раз нахал остережется крепкого плеча, пожалуй, уступит дорогу прохожему посильнее. А женщине?

В трамвае Струга сел на заднее сиденье, достал из портфеля газеты. Пробежал глазами международные новости, задержался на спортивных колонках.

В коридоре управления Струга встретил сослуживца, и тот, к великому удивлению, вернул ему долг. Долг был старый, годичной давности. Струга уж махнул на него рукой. У сослуживца четверо детей, с этим приходилось считаться. Спрятав полученные деньги, Струга в приподнятом настроении вошел в кабинет, про себя отметив, что получать деньги куда приятнее, чем отдавать.

Часы показывали без пяти минут девять.

В комнате стоял едва уловимый запах табака. Того самого табака, который Струге присылал благодарный капитан и который Струга дарил товарищу по работе.

На столе лежала записка: «Повез фотографии гражданина Н. на телестудию. Вечером передадим. Фантомас».

Записка была написана по-латышски. Значит, Федоров, его коллега и сосед по комнате, явился раньше. Федорову было сорок лет, родился он в Витебской области, после войны переехал в Латвию, обосновался в Риге. При первом знакомстве Струга и Федоров объяснялись по-русски, потом Федоров попросил разговаривать с ним по-латышски и за два года свободно выучился и писать и говорить. Знать два языка в Прибалтике вошло в обычай еще столетие назад. Грамматика у Федорова слегка хромала, в сложных предложениях случались ошибки.

Струга позвонил в проходную:

— Ко мне кто-нибудь есть?

— Да, женщина.

— Я жду, пропустите, — сказал Струга.

Он распахнул окно и, помахивая газетой, постарался прогнать из комнаты табачный дым. Заслышав в коридоре шаги, подсел к столу.

Да, вот так проходили его дни. Подколотые на скоросшивателях акты хранили его победы и поражения. По ту сторону стола садились и закоренелые преступники, и жертвы их, люди подчас достойные, уважаемые.

Жизнь тут была особая. Здесь, словно в лаборатории, исследовались составные части общего потока — примеси, чистые молекулы, наносы и грязь. За окном по тротуару плыл этот поток, на первый взгляд однообразный, вольный и подвижный, деятельный и полезный, целенаправленный— и вдруг, казалось бы, на ровном месте разверзались бездны и провалы, и в них исчезали люди. И тогда начиналась его работа.

В свое время он говорил о призвании следователя красивыми, высокими словами. Теперь знал, работа эта трудная, тяжелая, грязная, без крупицы романтики. Работа — и только. Она служит обществу, как любая другая работа. Но работа криминалиста значительно грязнее, потому что нередко приходится иметь дело с отбросами и подонками общества. Неудивительно, что большинство криминалистов на склоне жизни становятся неисправимыми скептиками, циниками или нудными моралистами.

Струга не был ни скептиком, ни моралистом. Цинизм ему был чужд. Уже в двадцать лет он выработал философию жизни.

Главное — оставаться верным самому себе, думать своей головой, видеть своими глазами. Не сожалеть о происшедшем, а делать из него выводы. Избегать эмоциональных заключений, прислушиваться к разуму. Работе отдаваться всей душой. Не слишком мечтать о будущем, но и в прошлом не погрязать. Жить полнокровной жизнью. Это должно относиться и к удовольствиям. Удовольствие от работы — одно из сильнейших. Искать истину. Находить правду. Когда-то он думал, что работа следователя заключается в разгадывании тайн, теперь он знал: работа следователя — бесконечное нанизывание фактов, мелких, нудных в своей пестроте, обобщение этих фактов, оценка, проверка их, и лишь конечный результат, возможно, прозвучит торжественным аккордом, принесет долгожданное удовлетворение. Следователь, как хирург, трудится на благо общества. Точно так же как хирург, он имеет дело с людьми. Ему известны людские горести и слабости, его долг помогать страждущим.

Войдя в кабинет, Струга как-то сразу проникся служебной атмосферой, знакомой, умиротворяющей, немного скучной. Но эта скука таила в себе неожиданности.

Об этом всегда следовало помнить.

Постучав, в кабинет вошла женщина. Ей могло быть лет тридцать. Лицо загорелое. Светло-серые волосы подстрижены коротко — под мальчика. Глаза большие, и первое впечатление такое, будто они совсем не умеют мигать. Хорошо одета.

Быстрым взглядом женщина окинула комнату, словно желая убедиться, что Струга один. В руках она держала мужской зонтик. Когда повернулась, чтобы повесить его на вешалку, Струга сквозь прозрачный капрон разглядел у нее на ногах голубоватые прожилки. Ноги были крепкие, и Струга про себя решил, что когда-то женщина занималась спортом.

Он предложил ей сесть. Люди приходили сюда с единственной просьбой, и он уже знал, с какой.

Пропал кто-то из родственников — муж, брат, сын, отец, мать или кто-то другой. Струга знал и слова, которые будут сказаны. Многие точно так же сидели перед ним. Он ждал, но женщина молчала.

— Прошу вас, я слушаю, — напомнил он, пододвинув к себе анкетные бланки.

Едва она заговорила, Струга протяжно вздохнул. Начало розыска всегда было делом скучным, приходилось соблюдать массу формальностей. Составление анкет, подробное выяснение обстоятельств, осмотр фотографий, если таковые не забывали захватить при первом посещении. Звонки в травматологическую клинику, в морг, просмотр списков задержанных лиц и так далее; с кем дружил, с кем знался — расспросы и снова расспросы, и только потом, если случай оказывался действительно серьезным, если тревога была не напрасной, лишь тогда в пестроте фактов и обстоятельств начинали проступать контуры и линии. Теперь вот предстояло заняться этим ребусом, однако до разгадки было еще далеко, и Струга, превозмогая знакомую служебную скуку, убыстрял начальную, кажущуюся, волокиту незаметными для постороннего глаза мелочами. Такими мелочами могли быть: по-брейгелевски выписанная деталь, вроде бы незначительная, нечаянно проскользнувшая оговорка, письмо, адрес, знакомство, на первый взгляд мимолетное, а в общем-то сыгравшее роковую роль.

II

Архитектор Эдмунд Берз в пятницу вечером на своей машине выехал в деревню навестить родителей, пообещав вернуться в ночь с воскресенья на понедельник. И не вернулся.

Чего только не передумала Эдите Берза, стараясь объяснить причину задержки. Родители мужа были в добром здравии и помирать отнюдь не собирались. И срочных сельских работ в эту пору не предвиделось. С середины сентября в деревне начинают не спеша, не торопясь убирать картошку.

Толком не выспавшись, Эдите с утра позвонила в архитектурную мастерскую, где работал Эдмунд, но мужа на работе не было. Никто о нем ничего не знал. Может, с ним что-то случилось в дороге? В ночь с воскресенья на понедельник выпал туман. Но тогда бы ей позвонили. Нет, катастрофу Эдите решительно отвергала. Машину купили всего год назад, и мотор и тормоза — исправны, у Эдмунда отличная реакция. Водитель он — осторожный. Эдите еще раз повторила для себя: катастрофа исключается.

Мог бы телеграмму прислать или доехать до сельсовета, позвонить оттуда в Ригу, хоть как-то подать о себе весть, чтобы жена не волновалась.

За восемь лет супружества они расставались, да и то на короткое время, всего дважды. В первый раз, когда Эдмунд находился в заграничной туристической поездке, во второй раз в такую поездку отправилась она, причем Эдите ежедневно писала письма, а от Эдмунда пришло всего две открытки с непонятными каракулями. Эдите их разбирала чуть ли не неделю.

В шесть часов вечера Эдите вернулась домой — она тоже работала архитектором, только в другой мастерской. Мужа все еще не было. Тогда Эдите охватило предчувствие: случилось что-то серьезное. Она позвонила сослуживцу мужа Ритманису.

— Добрый вечер, говорит Эдите. Эдмунд вас предупредил, что в ближайшую пятницу мы ждем вас в гости?

— Эдмунд должен был сегодня встретиться с англичанином, — ответил на это Ритманис, — но твой досточтимый супруг не соизволил даже нас предупредить, что не явится! — Ритманис недовольно бурчал в трубку, так и казалось, что над самым ухом у нее кипит и булькает черный котелок и что булькать он не перестанет, пока весь не выкипит. — Нам самим пришлось выкручиваться. Ты ведь знаешь, на всю мастерскую один Эдмунд хоть сколько-нибудь говорит по-английски. Передай-ка ему трубку, я расскажу, как было дело.

— Эдмунд еще не вернулся, — сказала Эдите. Так вы придете в пятницу вечером?

Пятница была предлогом. Эдите не хотелось, чтобы Ритманис узнал, что она не имеет ни малейшего представления, где находится Эдмунд.

Ничего, попозже заявится, успокаивала себя Эдите.

— В пятницу вечером? Сейчас, — отозвался Ритманис, — сейчас я посоветуюсь с женой, узнаю, свободны ли мы в пятницу вечером.

Некоторое время трубка хранила молчание, в глубине черного котелка Ритманис шептался с женой о пятнице.

— Да, — сказал он, даже не поинтересовавшись, слушает ли Эдите, — в пятницу вечером мы свободны.

— Значит, ждем вас к семи, — сказала Эдите и добавила: — Как только Эдмунд вернется, он позвонит. Задержался в деревне у родителей. Всего хорошего.

Она повесила трубку, и Ритманис ни о чем не успел расспросить.

Теперь уж Эдите не сомневалась: в деревне случилось что-то серьезное. Во-первых, сегодня в Ригу приехал известный английский архитектор, и Эдмунд, как коллега и гид, должен был сопровождать его по городу.

Во-вторых, племяннице Эдмунда нынче исполнялось три года. Малышку полагалась навестить, поздравить, отнести подарки, цветы.

С нелегким сердцем Эдите собралась в гости одна.

Катрина выбежала ей навстречу и, протягивая пухленькую ручонку, спросила:

— А почему дядя Эдмунд не приехал?

Девчушка совершенно отчетливо произносила все звуки, в том числе и трудную букву «р». Племянница, совсем как мальчишка, увлекалась техникой. Эдмунд мог часами ползать с ней по полу, запуская электропоезд, устраивая гонки заводных автомобилей, исправляя автоматический трактор, лунный вездеход, многоколесную амфибию — этакое страшилище с мигающими фарами.

В свое время отец Катрины Йонат настолько уверовал в рождение сына, что накупил для мальчика уйму игрушек еще до того, как жена разрешилась от бремени. Так что Катрина была надолго обеспечена мальчишечьими игрушками, по крайней мере до рождения долгожданного братика.

Эдмунд с Катриной были большие друзья. Их дружба покоилась на обоюдном пристрастии к игрушкам и сказкам. Когда Эдмунд вслух читал сказку, Катрина слушала затаив дыхание, хотя взрослые считали, что только притворяется — что такая крошка смыслит в сказках?

— Дядя Эдмунд придет попозже, — ответила ей Эдите.

Хотя в душе все больше нарастало предчувствие беды, она надеялась, что Эдмунд вот-вот остановит машину под окнами квартиры Йоната, взбежит по лестнице и поцелуем развеет ее мрачные мысли. И жизнь опять пойдет привычным размеренным ходом.

— А где же Эдмунд? — здороваясь осведомился отец Катрины.

Мать Катрины спросила о том же. С тем же вопросом навстречу поднялись Петерсоны. Из соседней комнаты вышли супруги Эглиты, и опять — где Эдмунд? И всем она отвечала, что Эдмунд задержался в деревне у родителей.

Йонат был мастером цеха на дизельном заводе, жена на том же предприятии работала техническим контролером. Жена Йоната доводилась Эдите двоюродной сестрой.

— Может, у него в дороге колесо отскочило? — пошутил Эглит.

— Для очистки совести позвоню-ка в автоинспекцию, — сказал Йонат не столько потому, что сам поверил в несчастный случай, сколько для того, чтобы успокоить Эдите.

Позвонил. Сначала там не хотели отвечать, но потом сообщили, что на дороге Н. в ночь с воскресенья на понедельник дорожных происшествий не отмечено и вообще ни в воскресенье, ни в понедельник никаких происшествий на дорогах не зарегистрировано. Будьте здоровы.

Эдите вернулась к гостям.

Катрина завела мартышку, мартышка потешно прыгала по полу, била в полосатый синий барабан. Гости сидели полукругом в мягких креслах с коктейлями в руках. Говорили о том о сем. Перебирали городские сплетни. Кто-то там развелся, кто-то женился, кто-то родился, кто-то умер. Кто-то спьяну начудил.

Следя за оживленным разговором, Эдите немного успокоилась. Уж если бы и в самом деле с Эдмундом что-то случилось, эти люди не вели бы себя так беспечно и громогласно. Недоброе предчувствие легло бы и на них. Чтобы не испортить светлого настроения именин, Эдите старалась выглядеть веселой. И все-таки ее не покидало чувство, что в жизни произошел какой-то перелом, что впредь она уж не будет такой веселой и беспечной, какой была до сих пор.

Домой вернулась на такси. Квартира показалась пустой, неуютной, чужой и холодной. Спалось ей плохо, всю ночь терзали кошмары. Проснулась рано.

Решение было принято. Едва дождавшись семи часов, она позвонила своему начальнику.

Юлий Новадниек еще спал, и к телефону подошла жена.

— Доброе утро. Говорит Эдите Берза. Попросите, пожалуйства, товарища Новадниека.

— Хорошо, одну минутку, — сказала жена.

— Кто там звонит чуть свет? — проворчал Новадниек. — Ах, Эдите Берза! И чего ей приспичило в такую рань? Никогда от них нет покоя.

И он пошел в ванную прополоскать рот, ибо полагал, что неприлично разговаривать с людьми по телефону, не прополоскав рот.

— Да, слушаю, — сказал он немного погодя, проглотив остатки воды.

— Товарищ Новадниек, — проговорила Эдите, — я бы хотела получить свободный день.

— А я-то думал, хотите проверить, во сколько я встаю! Вопрос настолько срочен? Ради этого звоните ни свет ни заря? Не могли потерпеть до девяти? Когда вам нужен свободный день?

— Сегодня.

— Сегодня? О чем вы думали раньше? Что за причуды, что за капризы! Вы же знаете, работы невпроворот. Что там у вас стряслось?

— Это я объясню потом. Свободный день совершенно необходим.

— Хорошо. Но только один день. Чтобы больше это не повторялось. И постарайтесь не звонить мне до работы. Служебными делами я занимаюсь в служебное время. Всего хорошего. Привет мужу.

В половине девятого Эдите купила на Рижском вокзале билет, села в поезд. Через два часа она сошла на маленькой станции.

Дорога слегка пылила. Желтели сжатые поля. Эдите споро зашагала, и вместе с тусклым осенним светом в душу закрадывались грусть и беспокойство.

Отец или мать Эдмунда?

Кого-то из них не стало. Прожита жизнь, желтеет нива. Смерть осенью. Скорее всего — отец. Вечно жаловался на сердце, ломоту в костях, спазмы в желудке. Мать держалась да еще над отцом посмеивалась:

— Это у тебя от нервов. Нервы у тебя совсем никудышные.

А может, мать? Крепкие, они-то и уходят нежданно-негаданно.

И случилось это осенью, вновь подумала она, сворачивая на проселок. Осенью, когда время как бы приостанавливается, когда дни и ночи одинаково тихи, когда дозревают плоды, когда в природе наступает равновесие, — осенью смерть не кажется столь бессмысленной, тогда смерть все равно что сон, сон природы, впадающей в зимнюю спячку.

Итак, отец. Скорее всего он. Вечный труженик, несмотря на преклонный возраст, продолжал работать в колхозе и дом содержал в порядке. На дворе всегда чистота, любо поглядеть. На всех постройках исправные крыши. Дрова на зиму напилены, наколоты. Скотине добрые корма заготовлены. Да, дров на зиму припас, а сам отойдет в вечный холод. Теперь бы и пожить в свое удовольствие. Пришли в себя, оправились после войны и тяжелых лет, дом обставили. Сына вырастили...

С такими, несколько сентиментальными мыслями Эдите вошла во двор хутора «Плены». Ей навстречу с лаем выбежал пегий пес. Признав ее, на радостях заскулил.

На крыльце, сложа руки под передником, появилась мать.

— Ты, дочка! — от удивления хлопнула в ладоши, и облачком взметнулась мучная пыль.

Значит, отец. Все-таки отец. Бедная мать! Ставит тесто. Пироги к поминкам. А с виду и не скажешь, что горем убита, и слез на лице не видать, только удивление сквозит во взгляде.

Вслед за матерью вышел и отец. Своей обычной, слегка припадающей, прихрамывающей походкой.

Эдмунд! — в тот же миг промелькнуло в голове у Эдите. Где же в таком случае Эдмунд? Где машина? Уехал. Но когда? Почему задержался? В голове полная сумятица. Она рада видеть стариков. И тот и другой живы-здоровы. Что ж с Эдмундом? Ну, ошиблась. Ах, как неловко. Старикам об этом говорить не стоит, еще на смех поднимут. Ишь ты, хоронить их вздумала. А Эдмунд, наверное, уже в Риге. Сгоряча приехала.

— Заходи, дочка, заходи, — добродушно говорила мать, — я только-только тесто завела, прямо как знала, что на блины пожалуешь.

Немного погодя, когда на раскаленной сковородке в кухне зашипел брошенный матерью желтый ком масла, Эдите узнала, что Эдмунд выехал от них в ночь с воскресенья на понедельник. Примерно в половине одиннадцатого.

Но в отличие от Эдите старики по поводу исчезновения Эдмунда не проявили особого беспокойства. Им казалось вполне естественным, что сын на денек где-то задержался. Мало ли у мальчика забот? Машина-то новая, может, решил прокатиться, приятеля навестить. Мать слегка даже посмеивалась над невесткой, вот, мол, паникерша. И чего себе в голову вбила? Охота по таким-то пустякам шум поднимать? Надо же, из города прикатила. Да разве нынче мужья пропадают? Вот раньше — по неделям в корчмах загуливали, даже песня была такая: «Быка хозяин продал, все деньги с горя пропил». Жена и знать не знала, где искать, а все равно не волновалась. Никуда не денется, придет домой как миленький. Нет, сейчас не слыхать, чтобы кто-нибудь взял вот так да пропал. Оно конечно, Эдмунд не пьющий. Только могут же быть у него свои дела... Мать сыпала скороговоркой, пекла блины, угощала невестку, подкладывала на белую тарелку варенья из черной смородины.

Отец, сидя у плиты на чурбаке, попыхивал трубочкой, поворачиваясь к огню то спиной, то боком.

Эдите показалось, что родителям известно что-то такое, чего ей не хотят говорить. Может, они знают, где Эдмунд, да помалкивают. Свекровь никогда не питала к Эдите особых симпатий.

— Юла сущая, а не женщина, — так она отзывалась о ней не раз. — И на лыжах с гор сломя голову носится, да не просто как люди, а все петлей норовит... Разве пристало такое жене-то порядочной!

А свекор? Он всегда был добр, предупредителен, а тут отмалчивался. Не нашелся чем ее успокоить, только сказал:

— Не горюй, дочка, вернешься домой, а уж он тебя небось дожидается. Мало ли что в дороге случается, не стоит тарарам поднимать.

Пополудни она вернулась в Ригу, так ничего и не выяснив. Но тревога отчасти улеглась. Ей казалось, что старики неспроста все приняли так спокойно. Должно быть, Эдмунд уже дома и названивает во все стороны, разыскивая ее. Ничего, пускай позвонит. Проходя мимо соседского двора, Эдите разглядела за зелеными кустами молодую женщину. Та внимательно посмотрела на нее. Эдите запомнились белая шея, загорелое лицо и темные, волной спадавшие волосы.

Она всегда завидовала таким волосам.

От одной мысли о сопернице, другой женщине, у нее захватило дух, и в сердце опять закралась тревога.

Эдмунд и Эдите учились на одном курсе. Их любовь росла и крепла с годами. Эдите знала, что до нее у Эдмунда было одно серьезное увлечение, но с ним покончено раз и навсегда.

Хотя весной ей передали, что Эдмунд с той женщиной как-то обедал в кафе «Лира». Всегда найдется всевидящий глаз, словоохотливый язык, какая-нибудь доброжелательница, которая тебе возвестит: «А знаешь, твой обедал вместе с той... ну, сама знаешь, о ком я говорю. Я-то думала, между ними все давным-давно кончено. Уж от твоего никак такого не ожидала!»

Она и в мыслях не допускала, что Эдмунд ей способен изменить. Но тут росточек сомнений проклюнулся и, питаемый соками неизвестности, разрастался пышным цветом. А разве в себе она абсолютно уверена? Не помышлала ли порой об Ирбе? Сумей Ирбе увлечь ее по-настоящему, устояла бы она перед искушением? Правда, Ирбе был робок, нерешителен, может, потому между ними ничего до сих пор и не было. Что ни говори, а пока она не знала более достойного человека, чем ее Эдис. Их совместная жизнь держалась на привычке, на дружбе, излюбленных ласках. Но была ли она абсолютно уверена в самой себе?

Кто эта женщина из соседнего двора? Что означали частые отлучки Эдмунда в деревню? Он объяснял их тем, что помогает старикам отделывать чердачный этаж. Когда с чердаком было закончено, муж сказал, что собирается провести центральное отопление. Вечно у него в деревне находились заботы. Но кому же не известно, что он терпеть не мог эти самые хозяйственные заботы. Сомнения грызли, терзали сердце. Что она узнала о муже за восемь супружеских лет?

Эдите жалела, что не родила от Эдмунда ребенка. Ребенка они постоянно откладывали на будущее. Сначала хотелось обзавестись всем необходимым, получше устроить свою жизнь. Они полагали, что, когда ребенок подрастет, он, чего доброго, начнет их попрекать — мол, произвели на свет, а материально не обеспечили. Потому и старались обзавестись добром, обставиться как можно лучше.

Пылесос, телевизор, холодильник, магнитофон, квартира, одежда, мебель, машина, моторная лодка, дача — все это им хотелось иметь. Дачи, правда, пока не было. Но родительский хутор стоял в прекрасном месте, у реки, и служил отличной дачей. Если бы не скрытое недоброжелательство свекрови, Эдите проводила бы там каждое воскресенье. Теперь же по воскресеньям она чаще оставалась в городе, убирала квартиру, стирала белье, шила.

Ребенок был у них запланирован на осень. Эдите хотелось, чтобы ребенок родился в июле. Она надеялась на сына и собиралась воспитать из него выдающегося человека. И вот теперь, когда бы и зачать ребенка, Эдмунд взял и скрылся, не сказав ни слова. Может, сбежал с любимой женщиной и теперь они милуются где-то? Может, потопил машину в озере, а сам махнул на Дальний Восток? От Эдмунда жди чего угодно, никогда не знаешь, что он сделает через минуту, подчас его поступкам не хватало логики. Очень уж капризен. И вообще какой-то взбалмошный. Но, может, она в запальчивости к нему несправедлива? В самом деле, она зла на него. И пока ехала в поезде, злости еще прибавилось. Наверняка Эдмунд дома! Она-то, дурочка, с ног сбилась, а во всем виноват он один.

Потом уж, поостыв, Эдите стала рассуждать спокойней.

В свободное время Эдмунд любил поваляться в постели. Обожал бездельничать. Смотрел подряд все футбольные матчи по телевизору, независимо от того, интересна игра или нет. Смотрел подряд все фильмы о войне, независимо от того, правдивы они или нет.

Но работу свою выполнял безупречно, не давая поблажек ни себе, ни своим подчиненным. Когда речь заходила о работе, его ум становился гибким и цепким. Умел найти выход из любого тупика. Умел так поставить дело, что длинная цепь служебных инстанций работала на него. Умел добиться для мастерской различных уступок и облегчений. Неожиданных преимуществ. Для своих строек умудрялся раздобыть дефицитные материалы. Умел очаровывать людей, от которых зависел. Вызывать симпатии.

Как только речь заходила о работе, Эдмунд преображался. Не узнать было сони и лодыря, который воскресными днями пролеживал диван, не желая пальцем шевельнуть, чтобы починить неисправный подвесной мотор, в то время как Эдите куда-то мчалась, звонила, клянчила, уламывала мастера, доставала запасные части. Все свободное время без остатка носилась она как угорелая, приводя в порядок то дом, то лодочный мотор, и лишь когда все было готово, этого лодыря удавалось посадить за руль, чтобы покатал ее по озеру.

Достижением было уже и то, что он получил водительские права. Нипочем не хотел связываться с автомобилем, считал его излишеством, и только под напором и по настоянию Эдите муж поступил на шоферские курсы и с помощью всяческих знакомств благополучно преодолел экзаменационные барьеры.

Эдите знала, что охотней всего он бы жил так: в комнатушке с ковром, на широком диване, в тепле, у телевизора, приемника, магнитофона, рядом с полкой книг, пластинок, магнитофонных записей, кинолент, им самим отснятых, чтоб не нужно было мыться, бриться, ходить в парикмахерскую, менять носки, чтобы не нужно было стричь ногти, чистить одежду, а изо дня в день носить одни и те же джинсы с заклепками да жеваную грязную рубашку. И чтоб не надо было ходить в кино, в театр, в гости, ходить только на работу, а все остальное время валяться на диване.

С некоторых пор коньяка он не пил, сигарет не курил. Отказался от сытных обедов. Жевал себе черный хлеб, запивал кефиром. У него, видите ли, благородный недуг — подагра. Иногда он играл в теннис, зимой катался на лыжах. Человек довольно странный, а во всем остальном — прекрасный муж и мужчина, если бы только не эта инертность, когда речь заходила о чем-нибудь ином, кроме работы.

В житейских вопросах Эдмунд чувствовал себя совершенно беспомощным. Эдите была уверена, он дня не проживет без нее. Это она, Эдите, следила за тем, чтобы муж не утратил человеческого облика, она гладила его одежду, относила белье и сорочки в прачечную, мелкие вещи стирала сама, это она делала закупки, распоряжалась семейным бюджетом, она мыла, лелеяла и холила тело мужа, заботилась о его весе, диете, напоминала этому увальню, когда время вставать, есть, пить, спать, любить.

По воскресеньям он часами мог валяться на диване в полусне, в полудреме, не почистив зубы, не умывшись, — ну прямо хорек. Если ей случалось к нему обратиться, он отвечал, что думает.

Может, он и вправду обдумывал очередной проект, а может, просто витал в облаках, угадать ход его мыслей было невозможно.

Точен он бывал единственно в том, что касалось работы. В остальном на него нельзя было положиться. Вечно он все забывал, отнекивался, отказывался сделать хоть что-то для дома. Мелкие дела и ремонты ложились на плечи Эдите. Эдмунд разработал уникальную методу, чтобы отмахнуться от своих обязанностей. Он неизменно со всем соглашался, клялся, что принесет, привезет, достанет, пойдет, устроит, но обещаний не выполнял.

Само собой разумеется, у него имелась и вполне мотивированная теория о том, что в условиях двадцатого века человек, занятый творческой работой, отдается ей целиком и полностью, как раб хозяину, а жизнь и без того коротка, чтобы размениваться на пустяки, чего-то стоящего можно добиться лишь в одной отрасли, постоянно углубляясь, а не растекаясь вширь. На все прочее ему попросту наплевать.

Иногда он замыкался в себе, делался угрюмым, неразговорчивым, часами сидел, не проронив ни слова, а если она обращалась к нему, бурчал, в ответ:

— Оставь меня в покое, я занят.

Иногда лишь из-за того, что не вовремя его потревожила вопросом, он свирепел и мог два дня подряд не разговаривать, а потом, когда Эдите сама начинала сердиться, вдруг разыгрывал удивление:

— Ты чего это, женка, дуешься?

Короткая у него была память в таких случаях.

Иногда он сидел за столом, с увлечением читая что-нибудь о проблемах дизайна, и вдруг ни с того ни с сего вскакивал, хватал ее в охапку, принимался тискать, теребить, нашептывая:

— Ах ты пчелка моя сладкая!

Валил Эдите на диван, боролся с нею, держал ее крепко, отчего она злилась еще больше, ибо в тот момент была совсем не расположена. Даже стукнула его однажды туфлей по голове, отражая чересчур страстные домогательства. После он долго сидел пригорюнившись, обхватив руками голову, а на следующий день припрятал ту пару туфель. Вернул только через неделю, после настоятельных просьб Эдите.

Он ей не раз говорил:

— В супружеской жизни бывают двоякого рода ссоры. Частые, но мелкие. Или редкие, но крупные. Так что выбирай!

— Я не хочу никаких ссор, — отвечала Эдите.

— Это невозможно, — возражал он. — Рассуди сама: если ты выберешь частые, но мелкие ссоры, а я выберу редкие, но крупные, покоя нам вообще не видать. Давай уж сразу условимся. А совсем без ссор не обойтись.

Иногда на имя Эдите приходили странные открытки за подписью «Мумий». Помнится, на одной был нарисован умывающийся мишка, а внизу подпись: «Мойся, мишка, ждет тебя пышка!»

К этому от руки добавлено:

«Дорогая, напоминаю, что на восьмой год нашей счастливой супружеской жизни я сам умываюсь каждое утро. Мумий».

Иногда, вернувшись с работы, он с пресерьезным видом начинал рассказывать совершенно дикие вещи. Например, будто он только что видел, как офицер-араб верхом на верблюде въехал в ворота военного комиссариата, или что в Старой Риге градом убило двух кошек и дворника в ушанке из кошачьего меха.

У него было редкое свойство раньше времени не обнаруживать своих чувств и мыслей. С умным видом он умел поддакивать очевидным глупостям, потакать всяким розыгрышам. Если кто-то в искреннем заблуждении нес вздор и околесицу, Эдмунд прикидывался этаким простачком. Он любил вышучивать людей. Делал вид, будто соглашается с заведомо вздорными взглядами, только кое-что не понимает и посему просит разъяснить поподробней, в главных-де чертах ему все ясно, но вот однажды подобный же взгляд он пытался отстаивать в узком кругу и не смог привести достаточно убедительных доказательств.

И с выражением сочувствия Эдмунд начинал задавать вопросы. Защитник нелепых взглядов при виде такой заинтересованности пускался в подробности, однако простенькие с виду вопросы Эдмунда на самом деле были столь же безжалостны, как удары клинка, и очень скоро незадачливый собеседник обнаруживал себя распотрошенным в пух и прах. И тогда Эдмунд благодушно хлопал его по плечу со словами:

— Ну, вот видишь, а я-то думал, мы с тобой правы.

В студенческие годы он занимался в драмкружке, играя характерные роли. Он умел вжиться в какую-нибудь страсть: стяжательство, безумную любовь, роковое заблуждение или иную маниакальную идею.

В трамвае, если вдруг становилось скучно, он мог нежданно-негаданно завопить, будто ему отдавили ногу, после чего скакал по вагону, дрыгая якобы отдавленной ногой, вопрошая окружающих:

— Это вы наступили? Нет, правда, не вы? Да кто же, в конце концов, виноват? Черт знает что!

Эдмунд мог без удержу дурачиться, паясничать, когда они оставались вдвоем.

Работая над чертежом, он имел обыкновение мерзким тонюсеньким голоском этакого гномика причитать:

— Хорошая работка, очень хорошая, спорится наша работка, вот закончим, заплатят нам денежку, много-много хороших денежек!

Он повторял на все лады такие и тому подобные фразы и при этом гадко сипел, выговаривая в нос слова. И вдруг ни с того ни с сего вскакивал с места и, точно крыльями, замахав руками, восклицал:

— Полетели, полетели!

И подтягивал живот чуть ли не к позвоночнику, с силой выдыхая воздух. Потом, набрав полные легкие, распирал брюхо наподобие барабана. А заканчивал стойкой на голове.

И опять садился за подрамник. Такое случалось вечерами, когда он работал дома, облачившись в замусоленную, мятую рубаху, в брезентовые джинсы с заклепками.

Любил он расхаживать босиком по квартире, немалого труда стоило его заставить надеть башмаки, когда приходили гости. И на работу не раз порывался уйти в каких-нибудь опорках, которые разве в насмешку можно было назвать ботинками, но ему, видите ли, в них удобно.

Когда Эдите вышла с вокзала, на бетонные плиты площади упали первые капли дождя.

Потом она стояла на трамвайной остановке, и дождь стекал за воротник. Еще с вокзала она позвонила домой, но к телефону никто не подошел. Исчезни Эдмунд в субботу или воскресенье, Эдите нисколько бы не волновалась, но она знала, что за восемь лет муж ни разу не опоздал на работу. Будучи страстным лыжником, он без особых сожалений покидал горные трассы Терскола, чтобы вовремя вернуться в свою мастерскую, даже не помышлял продлить отпуск.

В трамвае кто-то уступил ей место. Такое случилось впервые. Взглянув в оконное стекло, она разглядела свое отражение и про себя отметила, что выглядит бледной, красивой, большеглазой, рот такой сочный, кожа матовая. А она-то думала, что ка ней лица нет.

Был вечер вторника.

Придя домой, Эдите переоделась во все сухое и долго сидела у телефона, раздумывая, кому бы позвонить. Она охотно поговорила бы с отцом, но отец уехал в Таллин на какой-то симпозиум, обещал вернуться в конце недели. Матери звонить не хотелось — с ней пришлось бы долго объясняться.

И уж тем более не хотелось говорить ни с кем из подруг.

Когда приглушенно зазвенел телефон, она даже решила сначала не снимать трубку. А вдруг Эдмунд вздумал подать о себе весть? Но это звонил Йонат. Осведомившись об Эдмунде, посоветовал ей завтра же заявить в милицию. Расстраиваться не стоит, однако, может, в самом деле с Эдмундом что-то случилось. Будем надеяться на лучшее. Ну конечно, что еще он мог сказать?

Эдите и Эдмунд поженились на последнем курсе, ей тогда исполнилось двадцать два года, Эдмунд был на пять лет старше. Восемь совместных лет жизни провели они в непрерывной борьбе с бытом, в борьбе за свое благополучие, и вот теперь, когда, казалось бы, можно пожить без забот и в свое удовольствие, когда достигли того, о чем мечтали, когда настало время родить сына, Эдмунд взял и куда-то исчез.

Эдите не верила, что Эдмунд с другой женщиной. Тогда бы он явился на работу. В свое время они оговорили такую возможность. Уж конечно, он, верный данному слову, обо всем бы рассказал без утайки, чтобы избавить ее от лишних волнений и тревог.

Ночью ей не спалось. Едва уснув, проснулась оттого, что провалилась в какую-то яму, а задремав, увидела во сне больничный коридор.

Серые прямоугольники света ложились на бетонный пол коридора, где шлепанцы больных за долгие годы протоптали неровные борозды, колеи, щербины. Совсем как слаломная трасса на склоне горы, когда глядишь на нее с самолета. По коридору гулял сладковатый запах пропитавшихся йодом халатов и ватных одеял. Пахло потом, мочой, карболкой. И еще — влажным гипсом.

Шуршали накрахмаленные халаты сестер, санитаров, кативших тележку с больным. Резиновые шины мягко пружинили на неровностях пола. Эдите не успела разглядеть, кого провезли на тележке. Но везли из операционной. Эдите проснулась.

К чему бы это? Ей хотелось объяснить увиденный сон, хотя Эдите по натуре была далеко не суеверна.

Она опять закрыла глаза и увидела гору, сверкавший на солнце снег, ощутила головокружительную скорость и отрезвляющую крутизну склона, увидела и других лыжников, разноцветной вереницей несущихся вниз, услышала, как высвистывают лыжи на поворотах. Она только-только начинала спуск, в местах пологих выписывая безупречные дуги, ровные, красивые, на кручах же частила «гирляндой». Ноги принимали на себя толчки, когда лыжи, слетая с укатанных бугорков, плюхались в снег.

Гора производила неизгладимое впечатление — заснеженной вершиной подпирала облака, зубчатыми скатами срывалась в долину.

Эдите удивлялась, куда девался Эдмунд, при спусках он всегда шел впереди.

Ах, да, Эдмунд разговаривает с хозяйкой, у которой они снимали койки. Хозяйка рассказывала своим приятным мягким голосом:

— Что ни сезон — на горе три трупа. Должна предупредить, в этом сезоне два уже были, дело за третьим. Имейте это в виду. Не летите очертя голову. Обычно бывает так: двое съезжают с двух разных сторон, наперерез друг другу, ну, и сшибаются, и тот, у кого скорость больше, убивает того, у кого скорость меньше. И что ни сезон — двадцать девять винтообразных переломов. Очень трудно заживают. В этом сезоне двадцать семь переломов уже было, еще два на очереди, имейте это в виду. И каждый день по два вывиха. По субботам, воскресеньям, когда народу собирается побольше, три случая вывихов, а то и все четыре. А вообще-то, разве ж это много для такой горы, для сотен лыжников.

Эдмунд со всей серьезностью отвечал хозяйке:

— Антонина Петровна, в будущем сезоне народу прибудет. Все надежды по части жилья возлагаем на частный сектор. Было бы неплохо устроить койки в два этажа. Хотите? Я спроектирую! Поставим подпорки, сколотим нары, и полтора рубля в сутки с человека обеспечено, ведь у вас, помимо всего прочего, имеется еще и ватерклозет.

— Да, — не без гордости отозвалась хозяйка, — у меня ватерклозет. И очень удобный, на крюке всегда тряпочка, в случае чего крышку можно вытереть. Тряпочку меняю каждый день. Оправились — спустили воду. Бумагу в толчок попрошу не бросать. Рядом корзинка, ежедневно опорожняется. Может случиться, спустите воду, что-нибудь да останется, так за ванной стоит горшок, наполните под краном, потом плесните — и опять чистота и порядок.

Эдите рассмеялась во сне. В двух комнатах хозяйка умудрялась разместить девять человек, а сама с детьми и мужем в разгар сезона ютилась на кухне. Эдмунд был самым отзывчивым ее собеседником, и хозяйка, проникшись к нему доверием, сообщила под большим секретом:

— В ванну можно напустить и теплой воды. Правда, сначала придется отключить на кухне электричество, иначе током убьет, потом заверните маленький краник, а большой откройте. Когда внутри забулькает, опустите книзу эту ручку, и вода пойдет.

— За это я вам буду платить рубль пятьдесят пять копеек в сутки! — весело заметил Эдмунд.

Нет, нет, ничего с ним не случится, в полудреме подумала Эдите. Слишком хорошо он разбирается в людях, в решающий момент сумеет ввернуть нужное словцо. А уж там заговорит любого злодея. Ему всегда везет. Везет в горах, повезет и теперь, твердила она как заклинание. Даже ослик его слушался.

В поселке из-под снега обнажались кучи мусора, весна снимала с земли белое покрывало. Ослы лизали разбросанные повсюду консервные банки, а один, самый упрямый, мог часами стоять посреди дороги, задерживая автомобили. Эдмунд раздобыл масляную краску и написал на ослином боку: «ГАИ».

Но даже в ГАИ не смогли сказать ничего определенного, подумала она, продолжая подниматься на подъемнике. Сняла темные очки, посмотрела на блиставший под солнцем снег. Будто раскаленным оловом заливало глаза. И сквозь опущенные веки она чувствовала слепящий свет.

Может, Эдмунд ничего не видит? Ослеп?

Проснувшись, она подошла к окну. Внизу на перекрестке у трамвайных путей работали сварщики. Вспышки света долетали до третьего этажа. Эдите задернула шторы, опять легла.

Утром, в восемь, с больной головой и сумятицей в мыслях она позвонила своему начальнику.

— Кто это? — спросил Юлий Новадниек, надкусив бутерброд с колбасой.

— Эдите Берза. Влюбилась в тебя, не иначе. Второе утро подряд трезвонит. — И жена протянула Новадниеку трубку.

— Да, слушаю, — немного погодя заговорил Новадниек, прожевав колбасу.

— Я сегодня утром не смогу быть на работе, — сообщила Эдите.

— Как это — не сможете! Эдите, я вас не узнаю! Пожалейте меня, старика! Сохраните хотя бы иллюзию вашей былой пунктуальности. Да что там у вас, в конце концов?

— Пропал муж. Пойду заявлю в милицию. Уехал на машине и не вернулся.

— Что вы говорите? Пропал! Давно ли?

— Третьего дня.

— Только-то! Может, он у родственников?

— Нет.

— Будем надеяться на лучшее. А не решил ли он проветриться, пошалить немного, а? Но в милицию сходите, обязательно сходите. Можете весь день быть свободны, раз такое дело. И обзвоните всех друзей в Таллине, Вильнюсе, Москве. Я и сам однажды сбежал на неделю. С женой поругался. Впрочем, вы-то как будто не ссоритесь?

— Нет.

— И как только все уладите, заходите ко мне, расскажите поподробнее. А я позвоню полковнику Силиню, это мой приятель, попрошу принять все возможные меры.

— Спасибо, — сказала Эдите. Такой предупредительности от старика она не ожидала.

— И не отчаивайтесь, Эдите, — добавил Новадниек, заканчивая разговор. Аппетит пропал, он отодвинул чашку с кофе, бутерброд с помидором, бутерброд с сыром. Жена сгорала от любопытства.

— Что она тебе сказала? Что там у нее?

— Просто немыслимо, — проговорил Новадниек, — что подобные вещи случаются в наше время. Пропал человек! Да возможно ли такое?

Новадниек был из той породы начальников, которые пальцем не двинут, чтобы помочь своим подчиненным уладить те или иные бытовые неурядицы. Ему было безразлично, сыты ли его подопечные, одеты, обуты, — лишь бы работа не страдала.

Новадниек был абсолютно равнодушен к житейским нуждам сотрудников, семейному бюджету, устройству детей в детский сад. По отношению к подчиненным Новадниек был тверд как кремень, и, зная характер начальника, позвонить ему в такую рань было чуть ли не геройством. Его боялись и в то же время уважали, а это было как раз то, чего он сам желал и ждал от подчиненных.

Но стоило кому-то из сотрудников обратиться к Новадниеку за помощью по части сугубо личных, более того, интимных дел, тут в Новадниеке разгоралось любопытство и желание помочь, причем нередко его помощь оказывалась действенной. И теперь, предполагая в исчезновении Берза интимные причины, он тотчас позвонил полковнику Силиню.

— Тут или убийство с целью ограбления, — сказал Новадниек, — и тогда горю не поможешь, хоть это и больше в твоей компетенции. Или он сбежал с какой-нибудь красоткой, что вероятней. В таком случае постарайся поскорей разыскать его, потому как моя лучшая сотрудница потеряла покой, от чего страдает дело.

Тем временем Эдите Берза из таксофона на почтамте обзвонила все упомянутые Новадниеком города, где у Эдмунда были друзья. И все впустую: Эдмунда нигде не оказалось.

В девять часов пять минут Эдите уже сидела напротив Валдиса Струги, разглядывая его маловыразительное лицо, серые глаза, слушая, как он бесстрастно диктует в телефонную трубку:

— Болотного цвета легковой автомобиль, «Москвич-412», последней модели, номер? — И Струга повернулся к Эдите.

Она назвала номер, Струга повторил его в трубку.

Тут зазвонил второй телефон, и Струга прижал трубку к свободному уху.

— Да, товарищ полковник! — сказал он во вторую трубку. — Она сейчас у меня. Доложу, вам, как только что-то прояснится. В данный момент составляется анкета.

Струга повесил трубку, его лицо обрело выразительность, но то была чисто служебная выразительность. Его подгоняли, это ему не нравилось, его раздражали всякие понукания, протежирования и тому подобное. Но с этим приходилось мириться.

— Номер шасси, номер мотора, — проговорил он. — Впрочем, этого вы не знаете?

— Не знаю.

— Выясним в автоинспекции.

Уже были получены справки из морга, травматологической поликлиники. Просмотрен список задержанных лиц. И никаких следов Эдмунда Берза.

Анкета составлялась долго и утомительно.

— Рост?

— Метр восемьдесят.

— Вес?

— Семьдесят три килограмма.

— Цвет волос?

— Белесые.

— Глаза?

— Серые.

— Брови?

— Прямые, скорее светлые.

— Нос?

— Прямой, слегка вздернутый, немного скошен вправо, щеки впалые, рот — средней величины. Губы — полные, уши — обычные, средней величины.

Заурядный тип, про себя подумал Струга, продолжая делать отметки. Такой же заурядный, как я. И вес и рост совпадают. А вслух сказал:

— Прошу вас ответить как можно точнее, это особенно важно при опознании.

— Как вы сказали? — Эдите встревожило слово «опознание».

— Не думаю, что дело дойдет до этого, — словно извиняясь, поспешил добавить Струга. Словечко выскочило помимо воли. — Но как раз эти мелочи для нас много значат. Какие у него зубы? Есть ли вставные?

Теперь Струга убедился, что сидевшая перед ним женщина чувствительна по натуре. В разговоре с ней придется выбирать слова, а то, чего доброго, ударится в слезы. Струга избегал говорить «был». Более обнадеживающе звучали глагольные формы настоящего времени. Для нее он по-прежнему «есть», а не «был».

— Зубы? Две золотые коронки с правой стороны. Два передних зуба с пломбой.

— Где золотые коронки? Нельзя ли уточнить?

«Господи, да когда же этому придет конец, — подумала Эдите. — Вместо того чтобы сразу приняться за розыск, он изводит кипы бумаги. Но, должно быть, так нужно». Она напрягла память и сказала:

— Золотая коронка на малом коренном зубе с правой стороны, дальше — искусственный зуб, затем — опять коронка. И еще один вставной. Все с правой стороны.

— Шрамы? Есть у него какие-нибудь шрамы?

— На правой руке, у самого предплечья, есть один шрам.

— Так, особые приметы, — как бы про себя обронил Струга. — А как велик этот шрам?

— В ширину ладони. Потом еще на правой стороне живота, внизу, одним словом там, где остается рубец после операции аппендицита.

Струга с известной долей симпатии посмотрел на женщину.

Она отвечала толково, сразу схватывая то, что от нее требовалось. А такое случалось не часто.

— Операция была давно?

— Девять лет назад.

— Пальцы все целы?

— Пальцы у него все целы. Только во всю длину мизинца на левой руке зубчатый шрам.

— Ну, так! Теперь скажите, какими болезнями он болел? Страдал ли от каких-либо хронических недомоганий?

Эдите задумалась. Она колебалась, представит ли интерес подобный пустяк для милиции.

— У моего мужа подагра, — наконец сказала она.

— Как — подагра? — встрепенулся Струга.

Болезни имели громадное значение. Иной раз труп находили изуродованным до неузнаваемости, но следы, оставленные болезнью, по-прежнему были на нем.

Струга в свое время разыскивал сердечников, разыскивал он неврастеников и психопатов, ревматиков с отложением солей в суставах, разыскивал людей с язвой в желудке, с камнями в печени, разыскивал страдающих геморроем и диабетом, гнался по пятам за морфинистами и венериками, отыскивал пораженных экземой и раком. У каждого рано или поздно заводится своя болезнь, и человек носит ее при себе усерднее, чем паспорт. Подагрики попадались реже, а Струга в последнее время был особенно чуток к подагрикам, их он разыскивал истово, с жаром душевным, точно родных или близких. Он знал по себе боль и муки подагры. Что ни говори, а болезнь сближает, уж это точно, и в розыски подагриков Струга вкладывал гораздо больше рвения, чем требовала служба.

— Да, подагра, — повторила Эдите. — Это, знаете, болевые ощущения и деформация большого пальца на ноге. У него в том месте кость стала узловатой. Оттого он выбирал свободную обувь.

Струга ощутил в большом пальце правой ноги знакомую боль и чуть ли даже не приятный зуд. У него-то кость пока не деформировалась. Только-только начинала. Оно и понятно — Берз на три года старше.

— Он курит? — спросил Струга.

— Нет, бросил.

— Бегать ему надо, — посоветовал Струга. — Очень помогает при подагре. Побольше движений.

— Он играет в теннис. Зимой — горные лыжи.

— А на лыжах хорошо катается? — спросил Струга исключительно из любопытства. Просто захотелось узнать.

— Зимой мы были на Кавказе, — уклончиво ответила Эдите.

— Где именно?

— В Терсколе.

— И как там горы?

— Посмотришь — дух захватывает. Местами отвесные, как стена. — Эдите впервые в это утро улыбнулась. — С нашими горами не сравнить.

Отклонившись от анкеты, разговор стал более непринужденным.

— Да, Терскол! — со вздохом мечтательно молвил Струга и глянул в окно. Золотые кроны лип на бульваре дымились в лучах солнца. — Ну, а теперь вернемся к нашим делам. Скажите, как он одет?

— Черные брюки в полоску, — Эдите говорила медленно, стараясь поточнее припомнить костюм мужа. — Темно-серый пиджак, темно-серая джерсовая рубашка. Плетеный кожаный ремешок. Носки черные. Да, пожалуй, надел черные, хотя могу и ошибиться. Ботинки тоже черные, тупоносые.

При этих словах Струга опять вздохнул, но уже не мечтательно.

— Белье?

— Белье он не любил. Ни трикотажные рубашки, ни майки, а уж тем более теплое белье. Трусы, и только. Больше на нем ничего не было.

— Плащ?

— Да, плащ серый, югославский, на клетчатой подкладке. Подкладка в черно-красную клетку — как шотландский плед. На молнии.

— А что в карманах?

— Ничего особенного. Автомобильные документы. В бумажнике — паспорт. Членская книжка Союза архитекторов. Рублей сорок денег. Еще самописка, перочинный ножик, носовой платок, клетчатый. Наверное, несколько карандашей, записная книжка, пара фломастеров. Возможно, он все это держал в «бардачке». Возможно, по карманам было еще что-то. Не знаю.

— Военный билет?

— Нет, военный билет при себе не носил: по-моему, он и сейчас лежит в ящике стола, хотя не проверяла. Это важно? Приду домой, посмотрю и позвоню вам.

Струга пробежал глазами отмеченные данные. Теперь Эдмунд Берз, словно живой, стоял у него перед глазами. Но пока прояснилась только внешность. Характер, привычки, наклонности, взгляды на жизнь — это еще оставалось скрытым.

— Каков его месячный оклад? — осведомился Струга.

— Сто восемьдесят рублей, — ответила Эдиге.

«У меня почти такой же», — подумал Струга.

Архитектор Берз занимал довольно видное положение. Навряд ли бы он решился на легкомысленное приключение. Тут причина поважней. Чутье подсказывало Струге, что дело серьезное. Однако какие на то основания? Да никаких. Всего-навсего необъяснимое чутье криминалиста.

Итак, Берз пропал в ночь с воскресенья на понедельник?

Как жаль, что она сразу не заявила в милицию. Ну, конечно, решила, что муж просто задерживается. Таким образом, преступники имели в своем распоряжении два дня, нынче пошел третий.

А впрочем, не опережает ли он события, усматривая здесь преступление? Быть может, копнешь поглубже, а дело-то окажется пустяковым.

Надо все хорошенько проверить. Однако придется запустить громоздкую машину розыска. Струга почувствовал, как в нем просыпается привычная энергия и жажда действия. Утреннего дурного настроения как не бывало. Вчерашняя ссора с женой канула в вечность. Он поднялся проводить Эдите Берзу до двери. Похоже, и подагра до поры до времени отступилась.

III

Посоветовавшись с капитаном Пернавом, Струга решил ночью проделать весь путь от хутора «Плены» до ижской квартиры Берза.

Машину Струга водил достаточно хорошо, чтобы обойтись без шофера. Ему хотелось проехаться одному. Струга отправился на служебной машине.

На хуторе «Плены» старики в огороде копали картошку. Сивая кобылка щипала траву на меже. Плуг стоял у борозды. В серебристо-темной земле белели клубни.

Струга разулся и босиком пошел к старикам. Земля был рыхлая, теплая, ноги по щиколотку утопали в ней.

— Добрый день! — бодро начал Струга. — Не найдется ли у вас лишней корзинки помощнику?

Отец копал картошку, опустившись на колени, подложив мешок. Спину ломит, больно сгибаться, а ползти на мешке — так оно полегче. Позади него оставался широкий след, но искать после него картошку было бесполезно, старик выбирал подчистую, даже мелочь. Жена была проворнее, двигалась полусидя-полустоя.

— Больно ты торопкая, — сердился муж, — вон сколько картошки пропускаешь.

В самом деле, поворошив землю, он нашел два клубенька.

— Вы поглубже поддевайте, — наставлял старик Стругу, — она в глубине сидит, лемех-то мелкий, не достает.

Струга допоздна проработал на хуторе, беседуя с родителями Берза. Руки и ноги от земли стали черными, корзинки одна за другой наполнялись. В воздухе пахло осенью, журавлиными кликами. Струга многое разузнал о детстве Эдмунда Берза, о его привычках, наклонностях, увлечениях и теперь имел более полное представление о пропавшем.

По соседству с «Пленами» было еще четыре хутора. Разумеется, тут все знали Эдмунда Берза, гордились тем, что он пошел в гору, стал известным в столице архитектором.

Вечером, умывшись, пообещав вернуться к ужину, Струга отправился на хутор «Ажкаи». Стариков оставил не на шутку встревоженными. Раз уж в дело вмешалась милиция, значит, с их Эдинем и вправду стряслась беда. Но о теперешней жизни сына родители мало что могли рассказать.

В «Ажкаях» жили две сестры да еще муж старшей. Все трое пенсионного возраста. Женщины ходили по грибы и по ягоды, пололи огороды, возились со скотиной, а хозяин числился в колхозе кровельщиком.

Струга подсел к широкому кухонному столу. Скобленая скамейка пошатывалась на неровном земляном полу. Топилась плита. В котле булькало варево для свиней. Потолок прокоптился дочерна.

— Я ведь такой человек, за словом в карман не полезу. Так и знайте: коли правда, по мне трава не расти, все начистоту выложу, — говорила старшая сестра. — Так и знайте: в соседний дом ходить незачем, поезжайте прямо в «Спрунги». К Маре. Она у нас садовницей в колхозе. Она вам, может статься, кое-что и порасскажет.

— И чего ты, Лайма, на людей напраслину возводишь, — спокойно возразила младшая сестра. — Какое Маре дело до Берза. Она сама к зиме свадьбу сладит.

— Есть ей до Берза дело или нет, — многозначительно молвила старшая, — только они вместе на речке купались. Сама видела. Я ведь такой человек — все вижу, глаза держу открытыми.

Муж ее сидел напротив Струги, держа папиросу в просмоленных пальцах. В разговор не вмешивался, но слушал с явным удовольствием.

— Да где ж им еще купаться, тут на всю округу одна купальня, — сказала младшая сестра.

— Одна иль не одна, а ты лучше скажи, куда делся Марин жених? Две недели носа не кажет! Мне-то что, только они рядышком на одной подстилочке полеживали, уж это точно. Я ведь такой человек, иду мимо, одним глазом глянула — лежат рядышком на подстилочке Эдмунд и Мара. Садовницей она у нас в колхозе...

Струге показалось, что Мара сообщит ему нечто важное. Интуиция. Непростительно, однако, полагаться лишь на интуицию. Криминалист обязан руководствоваться фактами, на одной интуиции далеко не уедешь. Даже если интуиция обостренная, как нюх у ищейки.

Полы в доме Мары блестели лаком. Просторный стеллаж, тесно заставленный книгами. Накрахмаленная скатерть. Темно-фиолетовые астры в глиняной вазе. Пестрый ковер. Дорожки. Потолок отливал синеватой белизной.

Мара сидела в плетеном кресле, сложив руки на конях. Лет двадцать пять, больше не дашь. Непринужденная поза. Расслабилась, как разомлевший зверек. Что-то в ней проглядывало дикое, порывистое. И какая-то пронзительная ясность во взгляде. Может, простодушие?

Рассказ ее лился свободно.

Окончила техникум садоводства в Булдури. В колхозе есть где применить полученные знания. Живет одна. Да, у нее жених. Свадьба назначена на зиму. Эдмунд Берз? С архитектором она познакомилась у купальни.

Должно быть, хорошо плавает, подумал Струга. Когда Мара поднялась прикрыть окно, он отметил, что у нее почти нет талии. Тело округлое, стройное, как торпеда, бедра одной ширины с плечами. Скользит в воде, не встречая сопротивления.

— Эдмунд очень интересно рассказывал об архитектуре, — сказала Мара, упирая на слово «очень». — И сам он очень забавный. Никак не поймешь, когда говорит всерьез, когда в шутку. Он учил меня рисовать.

— Вы часто встречались?

— Почти каждую субботу и воскресенье, когда он приезжал.

— А ваш жених? Он встречался с Берзом?

На щеках у Мары выступил румянец.

— Нет. Мой жених ни разу не встречался с Бером. Мой жених человек очень занятый. Такая у него работа.

На этот раз она сделала упор на слово «такая».

— Но он знал о ваших встречах с Берзом?

— Если это вас интересует, — ответила Мара, отчеканивая каждый слог, — могу сказать. Я поссорилась со своим женихом, и вот уже две недели он не появляется.

Струга задал следующий вопрос:

— Из-за чего вы поссорились?

— Он ревновал меня. Не хотел, чтобы я купалась Эдмундом. А сам плавать не умеет. И не желает учиться. Он не хотел, чтобы мы с Берзом говорили об архитектуре.

Возможно, это наводчик. Струге показалось, что развязка близка.

— Попрошу вас назвать имя и фамилию вашего жениха. Где живет, чем занимается.

— Моего жениха зовут Карлис Диндан. Живет в Риге, работает в Комитете госбезопасности.

Карлис Диндан. Комитет госбезопасности. Струга был преисполнен уважения к сему учреждению. Работнику уголовного розыска не подобает учинять допросы невесте сотрудника Комитета госбезопасности. И с любезной улыбкой Струга поспешил откланяться.

На двух других соседних хуторах не удалось разузнать ничего примечательного.

В половине одиннадцатого, плотно поужинав, по возможности утешив обеспокоенных стариков, Струга выехал с хутора «Плены». Собака лаем проводила его со двора.

Машина с проселка свернула на большак. Вдоль дороги тянулся мрачный еловый бор. Струга ехал медленно, включив дальний свет. Скорость не превышала шестидесяти километров.

Струга рассудил, что по такой дороге можно было бы ехать и со скоростью в восемьдесят километров: дорога гладкая, укатанная, сухая. Однако той ночью был туман — с воскресенья на понедельник. Это отмечено метеослужбой. Так что Берз навряд ли ехал быстрее.

Лес расступился. Впереди показался железнодорожный переезд.

Шлагбаумы с обеих сторон были опущены. Струга знал: переезд не закрытый. Проезжая в первый раз, он убедился в этом.

Остановил машину. Поднял шлагбаумы. Взглянул на часы. Без пяти одиннадцать.

Светила полная луна. Невдалеке одинокий хутор тонул среди посеребренных кленов. Мир, казалось бы, затих, затаился в ожидании. Где-то затарахтел мотоцикл. Может, здесь, у переезда, Берз кого-то взялся подвезти, и кончилось это трагично.

Струга перебрался через полотно. Опять опустил шлагбаумы.

Через километр дорога круто повернула, затем начался подъем. Тем временем машина миновала еще два хутора. Что может быть проще — встать у дороги, проголосовать, и вот уж Берз везет убийцу. Так представил себе Струга ночное происшествие. Надо будет разузнать, кто живет на этих хуторах, подумал он.

Петляя среди разросшегося кустарника, дорога поднялась на взгорье, затем столь же круто стала спускаться. Струга сбавил газ. Он уже проезжал по этой дороге, но запомнить все повороты, перевалы, удержать в голове подъемы и спуски — для одного раза трудновато. Притом ночью все казалось таким странным, лунный свет скрадывал расстояние.

Струга ехал с ближним светом, пытаясь себе представить, как дорога выглядела в тумане. Теперь средняя скорость не превышала тридцати километров в час, иногда падая до двадцати — на поворотах, где к обочине подступали кусты и деревья. Возможно, Берз, отлично зная дорогу, в такую ночь ехал бы быстрее, но в тумане он никак не мог ехать быстрее.

Временами приходилось сбавлять скорость до пятнадцати километров в час — разве это скорость? В одном месте у Струги даже дух захватило, он притормозил перед крутым спуском. Перейдя на вторую скорость, Струга пустил машину самокатом. Глухо ворча, всеми четырьмя колесами зарываясь в песок, машина покатила вниз.

Проезжая здесь днем, Струга не раз делал остановки, разглядывал отпечатки шин на дороге. Но за трое суток тут столько было езжено — и колесными тракторами, даже один гусеничный прошлепал, — что отыскать следы «Москвича» Берза было немыслимо.

Вот наконец и последний трудный участок. Дальше должна пойти ровняя дорога. К обочине на спуске подступал густой кустарник. Над дорогой нависали ветви дуплистых деревьев. Лунный свет сквозь них едва пробивался. Жутковатое место, только хороший водитель, к тому же знающий дорогу, мог ехать без боязни.

И здесь могли остановить машину Берза.

Внезапно чья-то фигура отделилась от гущи кустарника. Встав на проезжей части, подняла руку.

Безобидный с виду старикашка с корзинкой грибов.

Но, может, еще двое верзил притаились в кустах? Вот так был остановлен и Берз, подумал Струга, выключив и ближний свет, оставив лишь габаритные огни — так лучше вглядываться в темноту. Надо последить, не крадется ли кто с обочин. Струга затормозил, выжал сцепление, перевел рычаг в нейтральное положение, до отказа натянул ручной тормоз. Все это проделал быстро, точно, машинально...

Успел достать пистолет, положил на колено и, прикрыв ладонью, снял с предохранителя. Еще раньше задвинул в ствол патрон.

Человек подошел к машине. Все двери были на запоре, приспущено боковое стекло.

К окошку приникло морщинистое стариковское лицо.

В мутном свете щитка приборов глянцевито отсвечивали лозины плетеной корзинки на локте.

— Большая к вам просьба, не подкинете ли до большой дороги? — зачастил старик, должно быть, опасаясь, как бы машина не уехала раньше, чем он успеет изложить свою просьбу. — А то пешком тут махать и махать.

Струга сунул пистолет в карман, передвинул предохранитель и спросил:

— Ты один, дедушка?

— Один, один. У меня на хуторе «Кикаукас» сестрица живет, вот и задержался, муж у нее девятый год как помер, одна, бедная, мыкается. Помог теленка зарезать, завтра на базар повезет. Сам дорогой на грибное место напал, дотемна собирал, не заметил, как и ночь свалилась.

Грибы — крепенькие боровички, подосиновики, подберезовики, свинушки, лисички и другие, менее благородные, — доверху наполняли корзинку.

Старикашка, стоя у машины, переминался с ноги на ногу. Струга отворил дверцу. Хриплое стариковское дыхание и угрюмый шелест леса. Что будет дальше? Струга настороженно вслушивался. Тонким, неприятным посвистом кричала во тьме одинокая птица.

Трогая с места, Струга подумал: живет же на свете такой старикашка. До большой дороги километров десять с гаком. Ночь на носу, а он, видите ли, грибы собирает. Теленка зарезал, хотя и самому впору ноги протянуть. Грибы собирает. «А ты что же? — спросил себя Струга, прислушиваясь к певучей скороговорке старика — тот рассказывал о нынешнем богатом урожае. — Сам-то ты что же? На ночь глядя разъезжаешь неведомо где. Рабочее время кончилось. Кто тебя гонит?» И Струга с удовольствием подумал о кружке горячего молока, которая ждет его дома. Ну, а что касается ссоры с женой, такая маленькая встряска семейной жизни не помеха. После нее милей друг другу покажутся.

Однако вот и большая дорога.

Среди друзей и знакомых Берза нашлось пять человек, знавших о том, что архитектор в пятницу вечером отправится в деревню к родителям, а в ночь с воскресенья на понедельник вернется домой. Почти все они в свое время гостили у Берза в деревне. Парились в баньке. Пили деревенское молоко. Купались на речке.

Этих людей Струга допросил в первую очередь. Розыск проводился целеустремленно, но без спешки, добротно и основательно. Струга не верил, что Берз жив.

Версия: убийство с целью ограбления. Побочный мотив, возможно, связан с местью.

На каком основании он делал вывод, что убийство с целью ограбления отчасти может быть мотивировано личной местью?

Из рассказов Эдите у него сложилось впечатление, что Берз в своих шутках не всегда держался в рамках приличия. Возможно, иной раз, сам того не замечая, своими насмешками он больно задевал легкоранимого человека, за что и поплатился жизнью.

В задачу Струги входило разыскать виновных, установить, как было совершено преступление, найти труп, пропавшую машину.

Прежде всего предстояло нащупать ту цепь, которая связывала преступника с внешним миром. Первым звеном в той цепи должен быть наводчик. Как правило, у каждой банды имелись наводчики, они и давали знать, где спрятаны ценности, когда хозяев не будет дома, когда со сберкнижки снималась крупная сумма денег, скажем, для покупки автомашины; они указывали местонахождение гаража, секреты замков, извещали о времени прогулок или предстоящем маршруте предполагаемых жертв. Все это входило в компетенцию наводчика, и, надо полагать, он-то и дал знать, когда и куда поедет Берз и что он будет один.

Наводчик мог руководствоваться разнообразными мотивами: личные обиды, озлобление, родство с преступником, проценты с ограбления, зависть, ревность, недоброжелательство и тому подобное.

Нужно было отыскать наводчика.

Разумеется, наводчик мог находиться в одном из четырех соседних домов, окружавших хутор «Плены», а беглое обследование, проведенное Стругой, лишь отчасти исключало такую вероятность. К тому же еще предстояло проверить и версию Мары, садовницы. Однако Струга привык вести розыск от центра. Жертва являлась ка бы центральной точкой в этой системе, и Струга начал ощупывать пядь за пядью, отдаляясь все дальше от центра и возвращаясь к нему лишь тогда, когда появлялись новые доказательства.

Хотя он и считал, что навряд ли следует искать преступника среди близких, друзей и знакомых Берза, но допускал, что наводчик вполне мог обретаться в их кругу.

Следовало основательно позондировать этих людей, не оскорбив подозрениями ту или иную чувствительную душу, выяснить их нравственные, этические взгляды с тем, чтобы исключить из игры непричастных и продолжить поиск в более тесном русле.

Разыскивать труп в поросшей лесом, холмистой, богатой озерами местности было бы делом напрасным. Труп могли зарыть в землю, тогда его обнаружить легче всего, но с таким же успехом его могли зашить в мешок с камнями и потопить в болоте или заросшем озере. Труп могли облить бензином и сжечь со старыми покрышками. Разыскивать сейчас труп — все равно что иголку искать в стоге сена.

Струга хорошо себе представлял тот круг, к которому принадлежал Берз. Эти люди занимали сравнительно хорошее положение, все в равной мере стремились к личному благополучию, считая, что эти их устремления способствуют процветанию общества в целом.

В семейном бюджете учитывалась также и заработная плата жен. Двое работающих, каждый в среднем получает по сто пятьдесят рублей, итого триста. У всех более или менее благоустроенные квартиры, в каждой семье — по ребенку, иногда и два, но это реже.

Они честолюбивы. Прекрасно справляются с работой. Свои материальные запросы и желания стремятся осуществить в дозволенных законом рамках. Для преступления эта общественная прослойка была чересчур уж стерильной. В их кругу налажена своя внутренняя система взаимопомощи. В моменты различных перебоев в торговой сети они устраивали друг другу такие дефицитные вещи, как импортный трикотаж, импортная обувь и одежда, запасные части для машин, редкие напитки, черная икра, охотничье лицензии, а доступ ко всему этому получали с помощью так называемого блата. Все товары первой необходимости свободно лежали на прилавках магазинов, но разного рода деликатесы и редкости — как раз то, что придавало жизни очарование и блеск, — зачастую можно было достать лишь по знакомству. Кое-кто-возможно, получал удовлетворение от того, что определенные товары не появляются на прилавках. У товара, приобретенного по знакомству, был больший удельный вес, человек мог похвалиться чем-то невиданным.

Семейный бюджет в триста пятьдесят рублей в месяц был потолком для такого рода семей. К ним принадлежал и Эдмунд Берз с женой. Пока у них, правда, не было ребенка, но Струга с уверенностью мог заключить, что ребенок был запланирован на ближайшее время, поскольку последняя крупная покупка — автомобиль — сделана в прошлом году. Разумеется, не без помощи родителей.

Если задаться целью нарисовать родословное древо таких семейств, то основой их будут родители жены и родители мужа, следующая ступень — собственно муж и жена, и, наконец — единственный ребенок, что, разумеется, с точки зрения роста народонаселения в республике являло собой довольно безотрадную перспективу. Зато эти люди наслаждались жизнью.

Родители жены и мужа помогали обзаводиться мебелью, делать ремонт, приобретать автомашины, если они приобретались; иной раз родители давали деньги на заграничные туры. Особенно в тех случаях, когда молодые были единственными отпрысками.

Такие семьи обычно жили дружно, согласно, поскольку любовь была спаяна совместно нажитым добром, а грешки жены или мужа, если таковые имелись, тщательно скрывались от посторонних.

Эти люди, как правило, жили больше для себя, чем для общества, не желая утруждать себя воспитанием нескольких детей. По средним стандартам жили они неплохо — в двухкомнатных, трехкомнатных квартирах, но стоило им заглянуть в будущее и в тех же квартирах представить еще троих взрослых детей на выданье или в пору женитьбы, как у них пропадала всякая охота увеличивать семью.

Досуг свой они тоже проводили одинаково. Зимой катались на горных лыжах, летом на байдарках спускались по рекам. Они объездили весь Союз, знали, где самые лучшие горы, где самые порожистые реки и бурные течения. Они были адвокатами, преподавателями, врачами, инженерами, учеными, литераторами, музыкантами. Они принадлежали к средней прослойке интеллигенции, к ней принадлежал и Струга, и нередко, собирая сведения о Берзе, ему приходила в голову мысль, что он разыскивает самого себя.

Они смотрели одни и те же фильмы, читали одни и те же книги, слушали одну и ту же музыку, сходно рассуждали о прогрессе, экономике, пересказывали одни и те же анекдоты, по нескольку раз выезжали за границу в туристические поездки, обладали схожим чувством юмора, даже подверженность болезням была у них примерно одинакова. Чаще всего страдали от гипертонии и запоров, нервных болезней и подагры, их изводили головные боли, они были восприимчивы к простуде и, несмотря на все это, обладали завидным здоровьем, жаждой жизни и связями в обществе.

Связи решали все.

Берз даже после своего исчезновения продолжал использовать свои связи.

Струге неоднократно звонили ответственные товарищи с просьбой ускорить розыск. Они расспрашивали о судьбе Берза, советовали прибегнуть к радикальным средствам, как бы подстегивая тем Стругу. Сам Берз, хотя и косвенно, призывал его к более энергичным действиям, призывал посредством своих знакомств.

Порой приходилось только руками разводить. Зная язвительный нрав Берза, трудно было поверить, что все эти товарищи, занимавшие видное положение, звонят Струге и поторапливают его от чистого сердца. Кое-кому из них Берз в свое время основательно досадил, кое-кто из-за него лишился орденов и премий, однако теперь, в трудную для Берза минуту, все они проявляли удивительную сплоченность.

Быть может, норовистый характер Берза в своей среде служил своеобразным катализатором, стимулятором процессов совести, побудителем дремлющей энергии, детектором скрытых возможностей? Быть может, та непреклонность, которую Берз в своей работе обращал и на них, явилась причиной подобной отзывчивости?

Струга встретился с непосредственным начальником Берза товарищем Антлавом.

«Вы должны поверить: Берз мне был особенно близок. Хотя разница лет между нами немалая. В мой кабинет он мог заходить без доклада, когда хотел. Его везде хорошо принимали.

Человек он был со странностями. Ему, как и мне, частенько приходилось сталкиваться с бюрократическими препонами, сами понимаете, кое-где они у нас еще сохранились. Вы думаете, Берза это огорчало? Напротив — он радовался этому, говоря, что только в борьбе с бюрократизмом личность утверждает себя. Дескать, тогда-то и выявляется, в коей мере человек обладает характером, волей, энергией. Препоны, дескать, может одолеть человек сильный, а только сильные люди по-настоящему нужны и полезны обществу. Тихони же и рохли пусть плюют в свой собственный колодец, самим пить придется. Уж он-то этого делать не станет. В таком молодом государстве, как наше, иначе и быть не может, делопроизводство-де у нас в младенческом возрасте. Но он не собирается вешать головы. Надо делать свое дело, а все эти трудности его лишь подстегивают и распаляют, как коня на рысистых бегах. Когда же придет пора подвести итоги, будет видно, кто сколько сумел. Ибо то, что каждый мог сделать, но не сделал по причине различных помех, при подведении итогов в расчет принято не будет. Главное — не добрые твои намерения, а результаты работы.

Может, это было позерством, бравадой, краснобайством? Может, такое фразерство было его слабостью? Но, думается, Берз все это говорил, сознавая свои силы, говорил, так сказать, из лучших побуждений. Не раз от него приходилось слышать, что ему, конечно, тоже не миновать неприятностей, однако раньше времени он не собирается выходить из игры, потому и руки у него свободны, и рассудок не тронут неверием.

Я расскажу вам один случай из моего собственного опыта общения с Берзом.

Иной раз он становился несносным. Просто ужасным! Другого слова не нахожу. Никак не могу назвать это упорством. Разве что упорство с каким-нибудь особенным маниакальным оттенком. Больше я никого не знаю, кто бы мог вести себя подобным образом.

Однажды я отказался его поддержать по одному важному вопросу. Он считал, что мои доводы малоубедительны и посему не могут быть приняты в расчет.

Он старался меня переубедить.

Когда же я объяснил ему, что разрешению вопроса препятствует не малоубедительность моих доводов, а обстоятельства иного, административного, от меня не зависящего порядка, тогда он стал взывать к моей партийной совести.

Утверждал, что обстоятельства эти ничем не мотивированы, требовал, чтобы я отбросил их, отмел, не принимал в расчет и тому подобное. И чего он только не наговорил тогда! Что я-де передовой советский человек и посему обязан сделать все, что в моих силах, ибо положительное решение вопроса отвечает народнохозяйственным интересам.

Говорить высокие слова он был мастер. Иной раз подпускал и демагогии, и, надо отдать ему должное, довольно умело. Как я ни старался держать себя в руках, но в конце концов он вывел меня из себя, и я прекратил спор, решительно отклонив его просьбу. Сказал, что продолжать разговор в таком тоне не намерен.

И тут-то началось, во всем блеске проявились его неуемная строптивость, его немыслимое упрямство и ослиная твердолобость. Берз не уходил из моего кабинета, зудел одно и то же, одно и то же, что он-де прав, что я это прекрасно знаю.

Черт побери, хотелось ответить, оттого, что я прекрасно это знаю, мне ничуть не легче.

Не скажу, что его домогательства носили агрессивный характер, но и просительного тона в них не было. Просто назойливый зуд. Рабочий день уже кончился. Я сказал, что должен уходить. Он заявил, что никуда я не уйду, так как вопрос надлежит разрешить немедленно. Два часа мы бесплодно проспорили. Я закрыл сейф. Сказал, что велю вахтеру выставить его за дверь, и ушел.

Наутро прихожу на работу: Берз уже около моего кабинета и умудрился проскользнуть вместе со мной. Я-то думал, он пришел извиниться за свою вчерашнюю бестактность. Забыл предупредить секретаря, чтобы его не пускали, он, как я уже вам сказал, пользовался особыми привилегиями.

— Смотри! — сказал мне Берз. Мы были с ним на «ты». — Вот телефон. Вот трубка. Тебе остается ее снять, набрать номер и уладить дело. Во имя истины звони, и поскорей, я не отстану от тебя до тех пор, покуда не позвонишь.

Что оставалось делать?

Сняв трубку, набрал номер и сказал, что ни в коей мере не поддерживаю предложения Берза, и тем самым вопрос был решен.

Берз прямо-таки позеленел и вышел из кабинета, не попрощавшись. Обычно он соблюдал приличия. Я тоже не успел ни слова сказать. Возмутительная его настырность меня огорчила, но я человек принципиальный и не намерен менять своих решений, даже когда я не прав».

Это, разумеется, было шуткой. Струга усмехнулся, а товарищ Антлав продолжал рассказ:

«Однако и на том дело не кончилось. Возвращаюсь вечером домой, там сидит Берз. Зашел вроде бы в гости, преподнес жене цветы, сидит в моем кресле, пьет минеральную воду, — в последнее время он пристрастился к минеральной — и чинно беседует с моей благоверной, с детьми.

Обе дочери — они у меня близнецы — натуры возвышенные, поборницы чистых идеалов, те его слушают, рты разинув. Жена, тоже безупречно честная, принципиальная, порядочная женщина. Так вот этим трем чувствительным дамам Берз описал нашу стычку, изобразив меня, разумеется, злостным рутинером.

Девочки, завидев меня, в один голос закричали:

— Папа, как ты мог?!

А тут еще жена им вторит:

— Истина, принципиальность, народные интересы!

Еще ни разу мне не приходилось переживать что-либо подобное. Ведь это, сами понимаете, не заседание партбюро, где приводятся доводы, выслушиваются возражения. Да какие там, говорю, народные интересы, коль они идут вразрез с интересами моего ведомства. Так попробовал я отшутиться, но, вижу, ничего не выходит.

Не терплю игры на эмоциях, я практик, реалист, строить воздушные замки — это не по мне. Если хотите, я прагматик и народные интересы ставлю превыше всего. Но тут — скандал в доме! А Берз, этот интриган и склочник, уже смылся. Сами понимаете, не в очень-то радужном настроении, потому как со мной отношения вконец расстроены.

Но своего он добился.

Жена и дочери так меня обработали, что назавтра утром я отменил свое решение и, скрепя сердце, утвердил предложение Берза. Потом у меня из-за этого, разумеется, возникли осложнения. Вопрос был недостаточно согласован. Хотя по существу прав был Берз.

Молод он, горяч. И уж совсем никуда не годится в такие дела впутывать детей и женщин. На мой взгляд, жены и дети вообще не должны знать, как их мужья и отцы решают важные вопросы.

И вот что я вам скажу: держите свою жену подальше от Берза. Представься у него возможность поговорить с ней полчаса, вы бы в своих розысках весь свет вверх дном перевернули.

Постарайтесь выяснить его связи с женщинами. Иной донжуан исчезает на неделю, а потом, вернувшись, всем пускает пыль в глаза, хотя прекрасно провел время со своей возлюбленной».

А что если так оно и есть? Тогда изымается состав преступления, тогда розыск следует прекратить. Если Берз убежал с женщиной, это его личное дело. Закон тут ни при чем, дело переходит в иную область.

Струга подумал: смог бы он сам убежать от семьи, работы, своих коллег, от всех видимых и невидимых уз, что связывают человека с обществом?

Нет, ни за что бы не смог. Всякое, конечно, бывало, иногда хотелось быть как можно дальше от родных, от службы, товарищей по работе, всех проблем вообще и людей в частности. Но он знал, это минутная слабость, и никогда он не захочет разорвать эти узы, лишиться почвы под ногами.

Словно на чертовом колесе, Струга поднимался все выше над жизнью Берза, и взору открывались новые черты этого человека. Невзначай оброненная фраза, случайно выскочившее слово, подобно лучу, пробившемуся сквозь толщу туч, высвечивали затененные прежде места и, напротив, набрасывали тень на иную, чересчур ярко освещенную деталь в характере Берза.

Но была ли верна картина, нарисованная столькими людьми? Не исказился ли в ней облик Берза? Ведь в комнате смеха каждое зеркало показывает свое.

Берз очаровывал женщин? С полуслова находил с ними общий язык? Но был ли он донжуаном?

А тот обед в кафе «Лира»! Неужели в исчезновении Берза замешана женщина? С полуслова находил общий язык? Значит, умел направить разговор в эмоциональное русло. Интересно рассказывал об архитектуре? Его не поймешь, когда говорит в шутку, а когда всерьез?

Струга разыскал женщину, с которой Берг обедал в кафе. Это нисколько не продвинуло дело, однако Струге открылось нечто новое в характере Берза.

После длительного перерыва Берз и актриса Ириса Яунлока случайно встретились на улице. Она сказала, что по-прежнему работает в том же театре, будет рада, если он позвонит, приятно было бы вспомнить давние дни, и телефон все тот же. Номер телефона, хотя прошло столько лет, Берз помнил наизусть.

Прошло два дня, — это было весной, в конце марта, — и Берз позвонил ей. Через полчаса они встретились.

Она предупредила, что времени немного, ей нужно быть в Доме культуры, где она ведет драмкружок, занятия начинаются в пять, в театре вечером она не занята. А часы уже показывали четверть третьего.

Он пригласил ее пообедать в кафе «Лира».

Еще на улице, по дороге в кафе, они приглядывались друг к другу.

Ириса подумала, что Эдмунд почти совсем не изменился, разве что одеваться стал со вкусом, но в том, как она знала из досужих разговоров, необходимо было учесть и заслуги жены.

Когда-то Берз ходил в мятых брюках, старомодных нечищенных ботинках, костюмы носил невыразительной расцветки, к тому же нередко сочетая свитер и пиджак. Свитер поношенный, грубой вязки, весь в каких-то лохмах.

Теперь же на нем преотлично сидел серый костюм. Модные черные туфли. Со вкусом подобранный галстук и в тон ему платочек в нагрудном кармане.

Ириса сделала вывод, что в материальном отношении, он, несомненно, преуспел. И глаза, прежде круглые, большие, смотревшие на мир по-птичьи зорко, теперь были с прищуром, взгляд их сделался если не совсем язвительным, то испытующим и, пожалуй, пронзительным. Вообще манера держать себя изобличала в нем человека, нашедшего место в жизни, знающего себе цену. А впрочем, глаза могли показаться такими оттого, что в лицо ему светило солнце и невольно приходилось щуриться.

Потом Ириса перестала разглядывать Берза. В самом деле, чего загляделась? Будто у самой нет мужа. Более того, в первую ночь после свадьбы гости ухитрились сунуть им под кровать топор, и старое поверье вполне себя оправдало: в урочное время у Ирисы родился сын. Она немного гордилась своим материнством. У Берзов, насколько ей известно, детей не было. Она понятия не имела, почему, но склонна была думать, что семейная жизнь Эдмунда не совсем удалась.

Вот так они и сидели в полупустом кафе. Молодой официант обслуживал расторопно и чинно.

Ирисе было приятно сидеть рядом с Берзом и думать о том, что он в свое время был от нее без ума.

Каких слов он ей тогда не говорил! Она же по молодости, по неопытности понятия не имела, что может сделать с мужчиной страсть. Слова были неприличны и дерзки, слова казались обидными, оскорбительными, она не раз отклоняла его домогательства, но Эдмунд с поразительным упорством продолжал добиваться взаимности. Он попросту был назойлив, и это назойливое упорство, хотя и приятное, льстившее самолюбию, Ирису тогда оттолкнуло — что-то отчаянное чувствовалось в нем.

Теперь-то она понимала: такое же упорство он проявил и в других областях, оно помогло ему пробиться в жизни, достичь положения в обществе, составить себе имя, и было отрадно сознавать, что этот человек горячо любил ее, и она себя тешила мыслью, что Эдмунд до сих пор испытывает к ней то же самое чувство.

Ириса ждала, когда он заговорит, и старалась отгадать, какими будут первые слова, что тон ей скажет, и еще ей подумалось, что лучше бы вообще ему не касаться ушедших дней, в ее памяти они сохранились прекрасными, как сон, сохранились прозрачной дымкой в розоватых отсветах, и она боялась к ним прикоснуться.

— Через неделю я уезжаю в горы, — сказал он.

Через неделю? В горы? Ириса была благодарна. Как мило, как тактично с его стороны начать разговор с отвлеченностей. Она была благодарна ему за угаданное без слов желание не говорить о том, что было.

— В горы? — переспросила она. — Кататься на лыжах?

— Да, — ответил он, наливая в бокалы вино. Они пили алиготе.

— И у нас все дома помешались на горных лыжах, — сказала она. — Брат, сестра, муж... Даже меня раз-другой в Сигулду вытаскивали.

И тут у Эдмунда загорелись глаза. Напрасно я помянула мужа, промелькнуло у нее в голове. Эдмунд, должно быть, по-прежнему меня любит, ему неприятно всякое упоминание о муже. О своем более удачливом сопернике.

— Вот как? — удивился Эдмунд. — Ты тоже? Так, может, у тебя дома найдется пара лишних маркеров? У меня нет маркеров, а без них кататься с больших гор опасно.

Ириса смутилась. Ему и вправду нужны эти маркеры или маркеры только предлог возобновить прежнее знакомство? Пообещай она раздобыть маркеры, у него появится повод еще раз позвонить и даже еще раз встретиться? Дело не так просто. Она ведь замужем, у нее семья, ребенок. А вот если маркеры... Ловко он придумал — с этими маркерами.

— Право, не знаю, — колебалась Ириса. — Может, и найдутся. Я спрошу у знакомых. Если тебе действительно нужны маркеры...

— Маркеры мне нужны. Спроси. И по возможности скорее. Я позвоню тебе дня через два.

— Наверное не обещаю, — ответила она, и сердце у нее забилось, — но постараюсь.

— Уж постарайся, — полушутя, полусерьезно заметил он.

Ириса внимательно поглядела на Эдмунда, однако в его лице не нашла ничего, кроме интереса к маркерам, голого интереса к лыжной оснастке. И вдруг ей показалось, что поданное вино недостаточно охлажденное, белому алиготе полагалось быть холодным, а весь холод перешел в смотревшие на нее иронически-невозмутимые глаза.

А может, ей показалось? Она глянула в окно, увидела двор, грузовик, помойку, какие-то бумажные тюки на грязной, мощенной булыжником земле с нашлепками подтаявшего, ноздреватого снега, и ей подумалось, что ведь всего этого не видно с фасада, и вдруг стало так грустно, казалось, что тот прекрасный сон развеян, и рассеялась прозрачная розоватая дымка.

Ириса постаралась отогнать от себя досадные мысли и уставилась на Эдмунда большими, влажными глазами. Нет, ей только показалось. На самом деле все осталось как прежде. Сейчас, вот сейчас Эдмунд что-то скажет. Вернет былое очарование! Вернет!

— Официант, подайте счет! — сказал он.

Эдмунд расплатился, и Ириса заметила, что бумажник его набит новенькими пятерками. Должно быть, только что получил зарплату. Официанту дал полтинник на чай. Внимательно проверил счет, убедился, что подсчитано правильно.

— Будем надеяться, ты раздобудешь мне маркеры, — с улыбкой сказал он Ирисе, — не то получится, что я опять понапрасну истратился. Ты только вспомни, какую уйму денег я на тебя извел — и, если разобраться, впустую!

А ведь правда — впустую! Поначалу она засмеялась. Неловко и странно было такое слышать, но денег он действительно истратил уйму. В пору своего ухаживания — кафе, цветы, всякие подношения. Истратил впустую, ухаживая за Ирисой. Это похоже на шутку, ибо, что ни говори, деньги не принесли желанных плодов. Но разве такие плоды вообще покупаются за деньги?

Ириса с грустью заключила, что это было сказано всерьез. На сей раз за шуткой стояла правда. Берз только раскрылся с новой стороны. Он сильно переменился. Его действительно интересовали только маркеры, ни о чем другом он и не думал, он стал таким практичным и черствым. Но, может, так оно и лучше, подумала Ириса, расставаясь.

Двумя днями позже, когда Эдмунд позвонил ей на работу, она попросила приятельницу сказать, что Ирисы Яунлоки нет и, скорей всего, не будет, поскольку вечером она не занята в спектакле, так что навряд ли удастся ее застать.

Берз уехал в горы, а по приезде ни разу не звонил Ирисе. Маркеры он одолжил у кого-то из знакомых.

Но почему в свое время у них разладился роман? Об этом Ириса, правда, не рассказывала Струге, но сама-то помнила прекрасно.

Как-то раз Берз пригласил ее в гости — он тогда снимал комнату. В тот вечер их любовная игра зашла далеко, однако в критический момент Ириса внезапно распростилась и ушла. Почему? Она помнила совершенно отчетливо, будто все случилось вчера, хотя минуло чуть ли не девять лет.

У Ирисы было прекрасное французское белье, но в тот день, не собираясь в гости к Берзу, она надела поношенное, самое обычное, местного производства. Хотя и выстиранное, тщательно выглаженное, но все-таки — поношенное.

Бюстгальтер в двух местах был заштопан, и бретелька притянута нитками.

Она себя убедила, что Эдмунд ни в коем случае не должен видеть ее в поношенном белье. Настолько-то разума хватило после его поцелуев. По правде сказать, она и поцелуями не могла как следует насладиться, внутренний голос все время нашептывал, что на ней старое белье, чтобы была начеку, не теряла голову, не заходила слишком далеко! Лишь на миг утратила бдительность.

Опомнилась, когда рука Эдмунда легла на грудь. Ах, это старое белье, и что он подумает? Говорят, мужчины на сей счет очень щепетильны, ей об этом было известно по рассказам, уж тут, казалось бы, можно положиться на подруг.

Вот и живи после этого чужим умом. До сих пор себя корит за тогдашнюю оплошность.

Лишь поэтому она так резко отклонила его ласки и ушла. Эдмунд ужасно оскорбился, не встречался с нею целых два месяца. Потом ему вырезали аппендикс. Она, правда, выбралась навестить его, но из-за эпидемии гриппа в больнице был карантин, ее не пустили в палату. А позже у нее появился новый поклонник. И вот выходит, в их разладе виновато белье. Если б не тот досадный случай, она бы стала женой Эдмунда. Сейчас, по крайней мере, она так считала.

В городе ходило много толков о таинственном исчезновении Эдмунда Берза. Для одних это была сенсация, для других — обыденное происшествие. Одни сетовали на беспомощность милиции, другие были уверены, что соответствующим органам удастся внести в это дело ясность в течение двух недель.

Назывались различные причины, предсказывались различные исходы. Передавались слухи и даже рассказы очевидцев. Уверяли, будто Берз откуда-то переслал письмо, утверждали также, что преступники запросили выкуп, называлась и сумма — пять тысяч. Однако никто по-настоящему не знал, что произошло и какова судьба Берза.

В пересудах иногда всплывал немаловажный вопрос, много ли потеряло общество, лишившись Берза, или же потерял только Берз, лишившись общества? Обсуждалось и разбиралось значение его работ в развитии архитектуры. В одной из газет лежал прочувствованный некролог о новаторе, поборнике новых идей. Публикация некролога задерживалась лишь из-за отсутствия официального подтверждения смерти.

Струга собирался встретиться с родителями Эдите Берзы.

Отец Эдите по-прежнему заседал на симпозиуме в Таллине, а мать Эдите сообщила, что всю неделю была страшно загружена и посему не могла заняться розысками зятя, не то бы он давным-давно был дома. Да все равно найдется, тут никаких сомнений! Убежал с возлюбленной, не иначе! Его приятель, писатель Нупат, уже сочиняет роман. Наживается на чужом несчастье. Вот они какие, эти писатели.

Эдите в семье росла единственным ребенком. Отец Эдите — крупный врач-педиатр, мать — учительница. Дочь ни в чем не знала отказа, конечно, в пределах разумного, в пределах хорошего вкуса. Отец Эдите, человек деловой, разносторонний, отнюдь не скованный рамками своей профессии, стремился привить дочери осмысленный, широкий взгляд на мир.

Влияние матери на дочь, как ни странно, оказалось ничтожным. Слишком много времени у матери отнимала школа, обязанности классного руководителя, преподавание латышского языка и литературы.

И теперь, после таинственного исчезновения зятя, у нее совершенно не нашлось времени утешить дочь. На матери лежали непомерные хлопоты по устройству литературного вечера для старшеклассников, посвященного началу нового учебного года.

На вечере согласился выступить известный писатель Нупат. Он был из тех, кого не так-то просто заполучить на литературные вечера, писатель знал себе цену, не привык являться по первому зову и выступать где попало. Но он был знаком с Эдмундом Берзом, знал и мать Эдите, а потому не сомневался, что преподавание литературы в ее классах ведется на должном уровне.

И мать Эдите знала писателя, потому так легко отыскала уязвимое место в неприступной твердыне.

— Мы ведь редко устраиваем подобные вечера, — завлекала она писателя. — Народу будет немного, сотня-другая, не больше, а столько у нас, знаете, хорошеньких девочек. Поклонницы литературы, ваши почитательницы. Мы приглашаем только выдающихся писателей, в прошлый раз у нас в гостях был поэт... — И, пригнувшись к самому уху писателя, она назвала имя поэта, — настолько тот был знаменит. — Это будет своего рода литературным фестивалем школы. Дети целый год ждали встречи с вами, я еще весной им обещала. Девчушки просто без ума от вас. Ведь вы не откажете?

Улещенный таким образом писатель, разумеется, не отказался, хотя долго ворчал, что в принципе он против всяких выступлений, что он-де не то, что другие, но под конец согласился приехать на вечер точно так же, как и другие.

Вечер прошел очень мило. Писатель читал свои произведения. Дети хлопали в ладоши. Девочки задавали вопросы. Писатель на них отвечал. Все остались довольны.

В конце вечера, когда писатель массировал изможденную автографами руку, мать Эдите спросила у него:

— Вы уже слышали, Эдмунд Берз, мой зять, исчез?

— Что вы говорите! — удивился Нупат. — Кто бы мог подумать! Мы ведь с ним были дружны.

— Да, представьте себе. Уехал из дому на машине и не вернулся. Машина новенькая, и года не проездили. На мой взгляд, сбежал с какой-нибудь дамочкой. Вот они какие, эти архитекторы!

Дружба Нупата с Берзом в действительности была поверхностной и случайной. Зимой они раза два катались с одной горы.

Из совместных катаний Нупат вынес впечатление, что Берз человек бесстрашный. Техникой владел средне, но упорно лез на самые крутые склоны.

Писатель побывал и в гостях у Берза. Они, помнится, говорили о проблеме шума в городах, о кактусах, о слиянии интерьера с природой, о моторах, о техническом прогрессе страны на ближайшее десятилетие. Берз поделился впечатлениями о своих зарубежных поездках.

Теперь же, все взвесив, писатель пришел к выводу, что в общем-то о Берзе он не знает ничего. Этот человек для него был и остался загадкой.

Берз спроектировал и построил несколько примечательных зданий. Берз реставрировал несколько примечательных архитектурных памятников. Берз собирался спроектировать и построить несколько примечательных зданий. А равным образом Берз намеревался реставрировать ряд примечательных архитектурных памятников. От такого однообразного перечисления голова могла пойти кругом.

И семейная жизнь Берза для него была загадкой.

Однажды поздним вечером Нупат повстречал Берза на улице. В самом начале знакомства. Берз попросил писателя проводить его домой, он-де неожиданно задержался, жена будет злиться, а присутствие постороннего человека не даст злобе прорваться наружу. Словом, Нупату предлагалось послужить своеобразным громоотводом.

Гонимый профессиональным любопытством, отчасти из расположения к Берзу, писатель согласился.

В ту пору Берз еще не получил квартиры и обретался с женой в тесной комнатке на квартире родителей Эдите.

Своего ключа у Берза не было. Он позвонил. Дверь отворила Эдите, злая, как фурия, с горящими глазами. Берз слова не успел вымолвить, как Эдите закатила ему хлесткую оплеуху и рывком втянула в квартиру. Дверь захлопнулась.

Писатель, смущенный таким оборотом дела, подождал немного. Дверь отворилась. С улыбкой на устах на пороге стояла Эдите.

— У нас мама заболела и слегла с простудой, — сказала она. — Сейчас Эдмунд пойдет в аптеку за лекарством. Заходите в другой раз. Я читала ваши романы, рада с вами познакомиться.

Как по книге хорошего тона.

Когда писатель спускался по лестнице, его нагнал Берз.

И еще одна черта в характере Берза изумила Нупата. На лице у Берза не было и тени смущения, растерянности или досады оттого, что писатель стал свидетелем той сцены. С поразительным хладнокровием Берз перечислил, какие лекарства он должен купить для тещи. Больше ни о чем не говорили. И у писателя прошло чувство неловкости. Не очень-то приятно видеть, как здоровенному мужчине дают оплеуху, а затем любимая жена заволакивает супруга в квартиру, точно куль с мякиной.

Другой бы на его месте мог оскорбиться. Но раз сам Берз не чувствовал себя задетым, значит, все в порядке.

Писателю нравилось в Берзе его своеобразное чувство юмора. Берз обладал ценным качеством — он никогда не смеялся собственным шуткам, а выдавал их невозмутимо, с каменным выражением лица, в то время как слушатели покатывались со смеху.

Писатель попытался вспомнить его облик. На лице у Берза всегда залегала какая-то горестная складка. Похоже, он был постоянно чем-то опечален. Берз не был красавцем, но было в нем обаяние, которое позволяет заметить и отличить человека в толпе. На нем лежал отпечаток собственного «я».

Черты лица, взятые сами по себе, — чуть вздернутый нос, смеющиеся, как у клоуна, уголки губ, горестная складка на лбу, впалые щеки — создавали впечатление несоразмерности, разнородности, но стоило на том же лице проглянуть улыбке, как все соединялось в нечто стройное, неповторимое по своей привлекательности.

Писатель расспросил всех, кто что-нибудь слышал или знал об исчезновении Берза. Взвесив и подытожив разноречивые факты, он пришел к заключению, что Берза нет в живых: убийство с целью ограбления.

У Берза водились деньги. Он был бережлив.

Писатель вернулся домой, подсел к столу, взял чистый лист бумаги и принялся набрасывать план нового романа.

— Жена, — крикнул он в соседнюю комнату, — ты слышала, Берз пропал! Это ж черт знает что, я об этом собираюсь написать роман. Прекрасная тема для детектива. Только помоги придумать имена героям.

— Что ты говоришь! — воскликнула жена, вбегая к мужу в кабинет, забыв при этом на столе в соседней комнате горячий утюг на платье, которое гладила. — Берз пропал? Быть не может.

— Говорю тебе — пропал! Вместе с машиной.

— Бедная Эдите, — со вздохом молвила жена писателя и, опустившись на тахту, сложила руки на коленях. — Как она это вынесет.

— Вот, вот, — сказал писатель, — об этом-то я и собираюсь написать. Но что это запахло паленым?

Так исчезновение Берза неожиданно ударило по семейному бюджету писателя, — платье было дорогое, всякая починка исключалась.

Но писатель тут же позабыл о неприятности, на него снизошло вдохновение, он обдумывал композицию романа. Нупат был отменным ценителем классической музыки и потому решил создать роман по принципу симфонии. Он продумал темы, их значение и развитие. Финалу полагалось быть трагическим, но с оптимистическим звучанием. Можно было также написать роман на манер концерта для рояля с оркестром. В трех частях.

Нупат поставил пластинку концерта для фортепьяно с оркестром Рахманинова и принялся за работу.

Струга встретился и с писателем, но ничего дельного из разговора не вынес. Нупат был увлечен своим замыслом и не желал поступиться ни единой мыслью, ни единым словом. Отговорился тем, что ничего существенного рассказать не сможет, потому что с Берзом был знаком поверхностно, зато сам старался как можно подробнее выпытать у Струги сведения о методах работы следователя, о том, как продвигается розыск, о новых обстоятельствах и фактах — одним словом, пытался только брать, ничего не давая взамен.

После недели усиленных поисков Струга заключил, что Берз действительно исчез, и к точно такому же выводу пришло и начальство Берза.

На внутриведомственном совещании слово предоставили товарищу Мазгадигу.

Товарищ Мазгадиг сделал краткое, но содержательное заявление. Он сказал, что, по его мнению и убеждению, вместо товарища Берза, пропавшей мастерской начальника (тут в речь товарища Мазгадига вкралась небольшая неточность, ибо пропал начальник, а не мастерская), — словом, вместо него необходимо назначить товарища Ритманиса.

Товарищ Мазгадиг перечислил положительные и общественно полезные качества товарища Ритманиса, которые неизменно и неуклонно будут и впредь способствовать выполнению заказов на должном уровне, как того требует доброе имя архитектурной мастерской.

Поскольку этот вопрос вышестоящими инстанциями уже был рассмотрен, решен и одобрен, то и обсуждение вылилось в пустую формальность.

Все единодушно согласились с предложением товарища Мазгадига, и товарищ Ритманис был утвержден в новой должности. К его собственному удивлению — всего-навсего исполняющим обязанности.

Выходит, в вышестоящих инстанциях все еще верили, что Берз пропал не окончательно? Или же не верили в способности Ритманиса? Как бы то ни было, на следующий день Ритманис принял бразды правления и круглую печать.

Разумеется, иного поворота в мастерской никто и не ждал. По знанию дела, расторопности, умению администрировать товарищ Ритманис прочно удерживал второе место и буквально шел по пятам за Берзом, надеясь когда-нибудь обойти своего начальника, и наконец момент этот настал.

Ритманис терпеливо ждал своего часа, будучи на целых два месяца моложе, и вот дождался. Человек по натуре замкнутый, Ритманис был не из тех, кто открыто проявляет свои чувства. Ночь с воскресенья на понедельник он провел в постели бок о бок с женой, так что имел надежное алиби.

Ритманис был чист как стеклышко, весь насквозь прозрачный, и никаких подозрений на него, разумеется, не падало.

Для верности, правда, Струга проверил, где находился Ритманис в ночь с воскресенья на понедельник. При первой же встрече Ритманис чем-то не понравился Струге. Потому и проверил.

Уж слишком тот был угодлив. На лету подхватывал чужие слова. Открывал и закрывал за Сругой дверь. Желая испытать свое впечатление, Струга обронил в разговоре старую-престарую остроту, уже лет сто известную всей Риге. Ритманис чуть со смеху не помер — он, видите ли, впервые такое слышит, отличная шутка, надо взять на вооружение.

Струге было также известно, что с другими, особенно с сотрудниками архитектурной мастерской, Ритманис сдержан в обращении. Улыбка? Уж и то событие, если Ритманис улыбнулся. Неожиданное заискивание перед сотрудником уголовного розыска показалось странным и необъяснимым.

Ритманис не высказал публично сожаления по поводу исчезновения своего шефа. Одно из двух: или он в глубине души был тому рад и не желал притворяться, или ему в самом деле была безразлична судьба Берза и он был озабочен лишь своей собственной судьбой.

Ритманис вступил в должность, точный, исполнительный, словно хронометр. Мастерская продолжала выполнять поступавшие заказы обычным порядком и в срок, так что для заказчиков смена руководства прошла незаметно.

Судя по разговорам, Ритманис никогда не ладил с Берзом. Между ними постоянно возникали трения, шла подспудная борьба, о чем знали все сотрудники, Кто-то не преминул об этом известить и Стругу. Очень странным всем показалось молчание Ритманиса, он даже не удосужился выразить сочувствие Эдите. Не выбрал времени приехать к ней на званый вечер в пятницу. Убитая горем Эдите просто позабыла отменить приглашения, тем не менее Ритманис не должен был пренебречь визитом, таково было всеобщее мнение.

Поведение Ритманиса показалось подозрительным не только сотрудникам мастерской. Быть может, я чересчур во власти эмоций, раздумывал Струга. Криминалистика была и остается наукой, я же обязан руководствоваться фактами, а не догадками, не досужими домыслами.

Материальное положение Ритманиса было вполне стабильно. Семейный бюджет составлял что-то около двухсот восьмидесяти рублей в месяц, считая и зарплату жены, она работала технологом на кондитерской фабрике. В семье один ребенок, девочка шести лет.

И все-таки Ритманис относился к тем людям, которым вечно чего-то не хватает, всегда они чем-то недовольны, всегда ищут возможность улучшить свое материальное благосостояние и, в общем-то, такие возможности находят.

Быть может, это и явилось одной из причин, почему его назначили лишь исполняющим обязанности, а не начальником?

Одним словом, Ритманис был деловит, но вся деловитость его давала себя знать и проявлялась в одном направлении — личного благополучия. Общественное благополучие он поддерживал ровно настолько, насколько оно поддерживало его личное благополучие. Он был человек себялюбивый.

Но кто ж из нас не себялюбив, раздумывал Струга. Разве я в своей работе не преследую личный и только потом общественный интерес? Прежде всего в работе я черпаю радость для себя.

Однако превратить работу только в источник дохода? Это представлялось не совсем этичным. Но, по сути дела, ничего дурного в том не было. Работа сугубо как источник дохода требовала прекрасного знания специальности, полной отдачи сил. Мастерски выполненная работа сама по себе становилась вкладом в развитие общества, если даже исполнителем ее руководили исключительно корыстные интересы. Построить добротное здание, заработать деньги, вложить эти деньги в процветание семьи — таков был логический ход устремлений Ритманиса, и это отвечало интересам общества, количественно и качественно, а потому Ритманис как знаток своего дела и как личность, несмотря ни на что, оценивался со знаком плюс.

Пустое философствование, с досадой подумал Струга. Пусть этим занимаются те, кому положено заниматься подобными вещами. Философствованием. С меня довольно. Баста. Ритманис чересчур щепетилен, правилен, запрограммирован, чтобы стать соучастником преступления.

Из разговора с Ритманисом Струга не узнал ничего нового о Берзе. Ритманис твердо уверовал в то, что Берз на том свете. Свято он уверовал и в то, что о покойниках следует говорить хорошее, только хорошее, все самое лучшее. Что-то в этом духе он и продекламировал о Берзе.

Ритманис по натуре был добр и отзывчив, но однажды, еще в юности, злые люди воспользовались его добротой и отзывчивостью, а потому Ритманис выработал в себе жесткую и строгую манеру держаться, манеру, лишенную всяких чувств и сантиментов по отношению к подчиненным. Ритманис был полностью согласен с общеизвестной пословицей: «Дай черту палец, он и руку охватит». Вежливость была этим пальцем, и Ритманис не желал протягивать его сослуживцам. Отношения между ним и Берзом в самом деле состояли из нескончаемых трений и подспудной борьбы, но Ритманис умышленно фрондировал, чтобы никто не подумал, будто он заискивает перед начальником. В то же время Струге, человеку постороннему, он готов был с избытком выказать сердечность, добродушие, услужливость и отзывчивость. Но поскольку о душевном его разладе никто, кроме него самого, не знал, у других о Ритманисе сложилось превратное впечатление.

Неделю спустя после исчезновения Берза Эдите встретилась со Стругой на сквере неподалеку от памятника Блауману. Был обеденный перерыв.

Теплый осенний день. С деревьев бесшумно слетали желтые листья. К подошве черного ботинка Струги пристал кленовый лист. Был виден лишь его зубчатый краешек с сетью прожилок.

Эдите Берза и Струга сидели на длинной пустой скамье. Эдите смотрела на зубчатый краешек кленового листа, и в душе у нее теплилась столь же крохотная и ущербная надежда.

Эдите не запомнила разговора слово в слово. Струга был с виду печален. Успокаивал Эдите, убеждал не отчаиваться, говорил, что милиция делает все возможное, что розыск продолжается, что рано или поздно это даст свои результаты; впрочем, Струга не слишком ее обнадеживал — возможен и худший исход.

Худший? На зеленой скамейке белел птичий помет. Подумать только! Эдмунд невесть где, а птичий помет рядом, на скамейке. Это как-то не укладывалось в голове. Уму непостижимо.

— Во всяком случае мы вас будем держать в курсе дела.

Эдите в тот день проработала допоздна, сверх положенного. Вернулась домой, когда стемнело. У парадного их дома стояло такси. Эдите прошла мимо. Хлопнула дверца. Такси отъехало. Пахнуло бензином. Эдите почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась.

Ирбе, ее молчаливый поклонник.

Ирбе, график и художник, в былые времена к тому же и отличный горнолыжник. Теперь-то несколько опустился, не то что раньше. Он был идеалистом, влюбился единственный раз, и любовь чуть не доконала его. Безответная эта страсть. Он влюбился в Эдите задолго до того, как она повстречалась с Берзом и стала его женой. Но и после Ирбе не переставал на что-то надеяться. Однако Эдите была равнодушна к Ирбе, равнодушна как к мужчине. А во всем остальном он вызывал в ней симпатии.

Симпатии Ирбе вызывал главным образом своим тихим, робким, ненавязчивым обожанием. Ежегодно в день ее именин рано утром, перед тем как Эдите уходила на службу, к дому подъезжало такси.

Ирбе оставался в машине. Он сам никогда не решался подняться с цветами. Боялся оскорбить или как-то иначе задеть Эдмунда.

С Эдмундом он был лишь отдаленно знаком. А для Эдмунда этакий Ирбе что был, что не был. Эдмунда ничуть не смущало его тихое обожание. И все-таки цветы наверх приносил шофер такси. Так хотел Ирбе.

Сам он редко показывался Эдите на глаза. До нее стороной доходили слухи о его холостяцком житье-бытье, о чрезмерном в последнее время пристрастии к спиртному.

Ирбе был строен, хорошо сложен, разве что немного легковат для горнолыжника, но с юных лет он бредил крутизною склонов, даже и теперь, давно уйдя из большого спорта, Ирбе сохранил технику, точнее, отблеск ее, и лишь иногда в воскресные дни на склонах Сигулды блистал былым мастерством.

В черные дни семейной жизни Эдите с грустью вспоминала Ирбе. Нередко ей начинало казаться, что на самом деле Ирбе ей далеко не так уж безразличен. Будь у него побольше упорства, кто знает, как бы сложились их отношения.

— Ах, этот твой рохля-пьянчужка! — как-то презрительно отозвался о нем Эдмунд.

Но Эдите, сама того не сознавая, жалела рохлю и пьянчужку. Как во всякой женщине, в ней таилось желание спасать заблудших и пропащих, а Ирбе можно было спасти. Но всякий раз, когда представлялась такая возможность, Эдите расхолаживали его нерешительность и какая-то собачья пришибленность во взгляде.

А в остальном Ирбе был человек изысканный. Одевался со вкусом, некрикливо. Ходил слегка ссутулившись и прихрамывая — походкой бывалого горнолыжника с не единожды переломанными ногами.

Женщинам он нравился. В последние годы у него было несколько связей, причем все непродолжительные — не более полутора лет. Эдите знала об этих связях, она сожалела, что Ирбе разменивает себя, сходясь с легкомысленными женщинами. О том, что легкомысленные женщины разменивают себя с рохлей Ирбе, об этом Эдите как-то не задумывалась, а если и задумывалась, то гнала прочь подобные мысли.

Теперь Ирбе стоял на сером тротуаре перед домом. На нем было серое пальто. Сгущались сумерки. Силуэт Ирбе расплывался в сумерках. Ревел проезжавший мимо грузовик. Лязгали буфера прицепа. На проезжей части клубилась пыль.

— Эдите, — сказал Ирбе, — я уже неделю как не пью.

Эдите молчала.

Продолговатое лицо Ирбе с тонкими чертами казалось серым. Волосы будто пылью припорошены...

— С того самого дня... — Ирбе подошел поближе. — Можешь мне верить. Я совсем брошу пить.

Ирбе был сентиментален. И это в свое время не понравилось Эдите. Сентиментальные сумерки, сентиментальная серость, сентиментальный голос, сентиментальные робкие пальцы затронули какую-то душевную струну, и слезы сами собой покатились по щекам Эдите.

Она плакала, а сентиментальный Ирбе переминался с ноги на ногу в полушаге от нее, не решаясь утешить плачущую женщину. Куда там, у самого вот-вот слезы брызнут. Момент решил все. Из двух может плакать только один. Еще неизвестно, чем бы закончился вечер, если б Ирбе обнял Эдите, вытер ей глаза своим белоснежным платком, а затем проводил жену Берза вверх по лестнице до квартиры.

Однако нерешительность и на сей раз подвела.

Эдите достала из сумки платок, высморкалась, вытерла слезы. Размазала их по лицу. Она так и не ответила Ирбе. Только теперь Эдите по-настоящему осознала, чего она лишилась. Эдмунд был прост и непосредствен в проявлении чувств. Эдмунд — вот идеальный муж. Другого такого ей не найти. Другого ей и не нужно. Об этом, правда, Эдите в тот момент не подумала, но долгие часы бессонницы как бы вписали свой шифр в подсознание, исключив все иные мысли.

— А я, — сказала она Ирбе, повернув к нему заплаканное лицо, — сейчас пойду и напьюсь!

— Эдите, — опять проговорил Ирбе.

Иных слову него не было. Нет, этот человек определенно не годился для ответственной миссии. Напрасно надеялась Эдите на его поддержку. Он ей ничего не мог дать. Ни совета, ни помощи. Ни утешения. Ни опоры. Ничего, кроме — Эдите! Об этом ей говорить не нужно. И без того свое имя знает. Но, может, она несправедлива в своем обострившемся от горя эгоизме? Не имеет значения. Чего он тут топчется, этот Ирбе?

— Ладно, чего там, Ирбе, — сказала она.

Эдите всегда называла его по фамилии, тем самым как бы подчеркивая, что между ними никогда не было близости. Не было и быть не может.

— Спасибо, что вспомнил, — добавила Эдите, — а теперь иди. Я хочу побыть одна.

Она вошла в парадное. На стенах лестничной клетки шелушилась, отслаивалась кусками краска, образуя причудливую карту. Карту неведомых земель, в одной из которых теперь ее Эдмунд.

Эдите обернулась.

Серым силуэтом за дверным стеклом маячил Ирбе. Такси уехало. Цветы обычно приносил шофер. Прежде Ирбе никогда не отпускал такси. А теперь отпустил. На что он рассчитывал сегодня? Уж не решил ли, что ему выпал счастливый билет? Не надеялся ли подняться к ней в квартиру? Чем в ее жизни был Ирбе? Доказательством, что она еще может нравиться — нравиться и пленять? И только? Даже Струге она не рассказала про Ирбе, настолько он незначителен. Ирбе — нуль. Его бы хватил удар, вздумай они его допросить. И тогда некому было бы дарить ей цветы на именины. Чем для нее были эти цветы? Радостью? Отчасти. Но с другой стороны — и укор Эдмунду: вот, полюбуйся и будь со мной повнимательней. Ирбе? Чувствительный Ирбе до конца своих дней не простил бы Эдите обиду, заподозри она его в убийстве Эдмунла. Да его никто и не заподозрит. Может, все-таки следовало рассказать Струге? Нет, Эдите была убеждена, что Ирбе совершенно непричастен к прискорбному происшествию с мужем.

Войдя в квартнру, она раскрыла встроенный в стеллаж бар, достала бутылку с коньяком, налила изрядную порцию в бокал для коктейлей.

Выпила залпом. Даже не взглянула, что за коньяк. Наверно, армянский. В груди потеплело. Эдите повалилась на кровать. Не поев. Не раздевшись. Уснула.

Среди ночи проснулась от жажды. Долго пила на кухне воду из-под крана. Прекрасную воду из озера Балтэзерс. Всякий рижанин знает, как она вкусна, эта вода. Вода с бульканьем наполняла стакан. Утоляла жажду, охлаждала нёбо. Хрустальным комом ложилась в нутро. Как бы ей хотелось, чтобы там сейчас шевельнулся ребенок. Да поздно!

В тишине квартиры с металлическим звоном тикали часы. Словно жуткий метроном, меряющий последние секунды перед тем, как на шею осужденного падает нож гильотины. Неужто теперь всю жизнь придется провести в одиночестве? А ей всего-навсего тридцать лет.

На оперативном заседании сообщение сделал Валдис Струга.

— Архитектор Эдмунд Берз исчез при загадочных обстоятельствах. Версия: убийство с целью ограбления. Осмотр местности и другие меры никаких результатов не дали. Расспросы близких, друзей, знакомых, показания сослуживцев не содержат ничего важного, на что стоило бы обратить внимание. Ровным счетом ничего. Ни одного факта, который направил бы розыск в нужное русло.

Не обнаружены ни труп, ни машина. Ни частей машины, ни одежды, ни документов — ничего.

Я объявил всесоюзный розыск.

Однако у меня предчувствие, что этот розыск ни к чему не приведет. Разумеется, я не так наивен, чтобы надеяться на скорые результаты, и уж тем более не отрицаю результата вообще. Но, повторяю, у меня предчувствие, что всесоюзный розыск ничего не даст. Искать необходимо здесь, на территории нашей республики, и тут я надеюсь на помощь капитана Пернава.

— Может, они убежал за границу? — подал голос старший лейтенант Губенис.

— Коллега, вам бы следовало знать, что это нереально. К тому же и моральный облик Берза, его идейные убеждения, политические взгляды исключают такую возможность.

— Возможность, которую возможно исключить, перестает быть возможностью, — упорствовал Губенис.

Однако его возражения всерьез приняты не были по причине их очевидной нелепости.

— Ни один пост ГАИ не отметил выезд за пределы республики зеленого «Москвича» с указанным номером, — подал голос Федоров. — Похоже, что машина давно разобрана на части. Необходимо усилить наблюдение за черным рынком — не объявятся ли там детали «Москвича» и какие именно.

— Я полагаю, на территории нашей республики машину искать бесполезно, — забасил капитан Пернав. Он уже с полгода гонялся за шайкой ловкачей, угонявших чужие машины, но пока без особых успехов. Автоворы уводили машины со стоянок, из гаражей, просто с улиц перед театрами, и все эти машины пропадали бесследно.

В уголовном розыске ходили слухи, будто капитан Пернав уже висит на хвосте у преступников. Давно бы пора: общественность крайне обеспокоена, начальство торопит, да и самому капитану не терпелось поскорее с этим покончить.

— Вы что же, ясновидец? — обращаясь к Пернаву, язвительно осведомился старший лейтенант Губенис.

— Выезд машины не отмечен ни одним дорожным постом ГАИ, и тем не менее искать ее на территории нашей республики бесполезно, — со строптивой ноткой в голосе повторил капитан Пернав.

— Так, может, она улетела по воздуху? — никак не мог угомониться Губенис.

Для уточнения некоторых обстоятельств капитан Пернав попросил предоставить ему два дня.

Через сутки на берегу Ладожского озера возле домика смотрителя маяка остановилась серебристо-серая «Волга» с государственным номером.

Смотритель указал, где затонула лодка. Двое аквалангистов, приехавших с капитаном Пернавом, приготовились к спуску.

— Видать, у них мотор забарахлил, — рассказывал смотритель. — Катер, правда, тут же вышел на помощь, да не поспел. Их прямо на камни вынесло. А оба трупа вон там выбросило.

— Мы их вчера осмотрели, — сказал капитан Пернав. — Ну, ребята, скорее под воду!

Вместительная моторка лежала с поломанным днищем на глубине восемнадцати метров. На борту обнаружили большое количество запасных частей для машин. Два мотора.

Из Ленинграда подошло спасательное судно, груз подняли. На одном из моторов оказался номер принадлежавшего Берзу автомобиля. Так вот каким путем уходили краденые машины!

К сожалению, оба пассажира утонули. Утерянные звенья цепи придется искать на берегу. Но теперь сотрудники уголовного розыска надеялись распутать клубок. Капитан Пернав не ошибся в своем предположении.

Исчезновение Берза, таким образом, объяснилось. Трагическая судьба его не вызывала сомнений. Оставалось выяснить, кто и при каких обстоятельствах совершил преступление. Оставалось схватить преступников, предать их суду.

И разыскать останки Берза.

IV

Струга внимательно следил за работой оперативной группы капитана Пернава. Клубок разматывался. В уголовном розыске собиралось все больше фактов о шайке похитителей машин. Подчас от отдельных лиц узнавали всего-навсего одну деталь, но точно так же, как муравьи, перетаскивая по одной хвоинке, выстраивают высокий муравейник, так из мелких деталей наконец составилась полная и убедительная картина деятельности преступников.

Удалось обнаружить их базу.

На заброшенный хутор у реки в просторный сарай пригонялись автомобили. Там их разбирали. Неходовой товар топили в реке.

В сарае размещалась хорошо оборудованная слесарная мастерская. Нашли краску, которой перекрашивали краденые машины. Отыскали также ящик с номерами. Значит, часть машин все-таки угонялась за пределы республики по дорогам.

В особом тайнике обнаружили все необходимое для фабрикации подложных документов. Дело было поставлено на широкую ногу.

Клубок начал разматываться, когда были арестованы перекупщики ворованных деталей. Один из них и указал местонахождение сарая. Но главные преступники успели скрыться, сработала какая-то секретная система оповещения. Считали, что шайка состоит из нескольких человек, в их числе механики высокой квалификации. Двое, возможно, погибли во время шторма на озере. А остальные?

В деле фигурировала фотография главаря банды.

Удалось установить его личность.

Когда Валдис Струга, по своему обыкновению ничего не оставлявший без проверки, проверил показания Мары, выяснилось, что в Комитете госбезопасности Карлис Диндан никогда не работал.

Потрясенная Мара подтвердила, что человек с фотографии и есть Карлис Диндан, ее пропавший жених.

Возле хутора «Спрунги», где жила Мара, была устроена засада.

Карлис Диндан? Да, есть такой, прописан в Риге. Тридцать два года, закончил среднюю школу, отслужил три года в армии, затем два года проработал в таксомоторном парке, три — на автобазе. В таксомоторном парке — шофером, на базе — автомехаником.

Родители Диндана жили в Риге, оба в прошлом учителя, сейчас на пенсии, жили в достатке, пользовались уважением. Карлис у них единственный сын. Родители не многое смогли рассказать о нем. Домой заявлялся редко. По большей части обретался в деревне, у каких-то девиц. Вообще женщины — его слабость. Вот уж несколько месяцев не появлялся. Может, женился, где-то осел? С ними он не очень-то делился. Вроде бы в Вентспилсе.

Теперь уже Струга не сомневался в своей версии.

Двое или трое остановили на дороге машину, попросили подвезти до города. Назвались запоздавшими грибниками или рыбаками. Берз взял их в машину. А может, Диндан действовал в одиночку?

Они убили Берза и в глухом месте отделались от трупа. Зашили в мешок с камнями и потопили в болоте. Подобным же образом они поступали с неходовым товаром.

Пернав тоже был убежден, что в смерти Берза повинен Диндан. Таким образом, на его совести было еще и убийство. Это позволяло при задержании преступника в случае необходимости применить оружие.

Диндана выследили в маленьком городке.

Он как раз читал в публичной библиотеке «Оливера Твиста», когда за ним явилась милиция. Диндан выскочил в окно. Выстрелом его ранили в руку. Все же ему удалось скрыться.

Месяц с небольшим после исчезновения Берза, когда земля замерзла, но снег еще не выпал, пришло известие, что Диндан обнаружен на заброшенном лесном хуторе.

Туда сразу же выехал капитан Пернав во главе усиленной группы. И Струга был с ними. Дом окружили. Милиционеры все с автоматами. В тишине было слышно, как под ногами рассыпались затвердевшие комья земли. Дом был уже близко.

В безоблачном небе над седыми елями с криком кружили вороны. Кровля старой риги зияла дырами. Внутри гулял ветер, в углу — развороченная овинная печь. Бурьян в рост человека окружал заброшенный дом. Бревна потрескались, труба развалилась.

Струга замер за стволом старой липы на краю двора. В одном из окон мелькнуло чье-то лицо.

Диндан был один.

Он только что растопил печь, жарил к обеду кусок окорока. Печь топил сухими дровами, дыма почти не было.

Девять лет тому назад таким же ясным осенним днем он, едва вернувшись с армейской службы, приступил к работе в таксомоторном парке.

Новая работа Диндану поначалу нравилась. Но позже, когда стал входить во все ее тонкости, он обнаружил в себе неприятно поразившую черту характера.

Страх перед пассажирами.

Разумеется, для страха имелись причины. Известны были случаи, в которых пострадали товарищи по работе, водители такси, — ударом с заднего сиденья их сначала оглушали, затем грабили, забирая те небольшие деньги, что удалось выручить за день.

Когда приходилось работать в поздние часы и пассажир садился на заднее сиденье, Диндана охватывал страх. Сперва казалось, это даже не страх, а просто чувство неловкости, какое-то смутное беспокойство. Так и хотелось повернуть голову, посмотреть на пассажира, не выпускать его из виду. Диндан старался так установить зеркало, чтобы хоть сколько-нибудь видеть пассажира, а если тот жался в угол, сидел нахохлившись, вне поля зрения, Диндану делалось не по себе.

Лишь со временем до него дошло, что это чувство неловкости, смутное беспокойство, зуд и трепет не что иное, как страх.

Чем отдаленней был маршрут, тем больший страх испытывал Диндан. Неохотно он брался везти на окраины, например в Пурвциемс, Ильгуциемс, в Межапарк или Кенгарагс.

Как-то к Диндану сели двое подвыпивших мужчин и попросили отвезти их в Вецмилгравис. Туда он приехал, весь взмокнув от страха. Страх нарастал с каждым километром, страх накатывал, растекался по жилам с каждым оборотом мотора.

Тревожно постукивал счетчик, переводя расстояние в рубли и копейки, и точно так же беспокойно стучало у Диндана сердце, переводя расстояние в страх.

Машина неслась по шоссе со скоростью девяносто километров, но еще быстрее разносился по телу страх.

Стекла в машине были опущены, волосы трепыхались на ветру, но еще сильнее трепыхалась от страха душа Диндана.

Ветер гулял по кабине, обдавая Диндана сивушным дыханием пассажиров, обдавая страхом от присутствия пассажиров. Диндан дышал этим страхом, он проникал во все поры, грузный, мутный, угарный страх спирал дыхание, сжимал сердце, холодил нутро.

Диндан словно невзначай опустил руку на лежавший рядом гаечный ключ — «ночной тариф», как на водительском жаргоне называли это орудие защиты.

Но Диндан не был уверен, сумеет ли он опередить, когда те вздумают нанести ему удар.

Оба седока вели себя совсем не так, как обычно ведут себя пьяные. Не болтали о женщинах, не матерились, не пели, не рассказывали анекдоты, не икали, не курили, не блевали. Мрачно хранили молчание.

Хотя стекла были опущены, тяжкий, въедливый запах алкоголя наполнял кабину, и чем дальше, тем больше Диндан чувствовал себя букашкой, посаженной в банку с хлороформом, чтобы, как только она задохнется, наколоть ее на булавку и присоединить к остальной коллекции.

Остановить машину, потребовать, чтобы вышли?

Нет оснований. С какой стати? Боюсь, что вы меня убьете и ограбите? Чепуха! Или же вы пьяны, я вас отказываюсь дальше везти. Тоже ерунда. Они вовсе не вели себя как пьяные, эти парни умели держать себя в руках.

У одного из них, того, что сидел позади, был обернутый в газету четырехугольный продолговатый сверток. Как-то товарищу по работе Диндана пробили голову таким вот «свертком». Кирпичом, обернутым в газету «Спорт».

Названная улица находилась на самой окраине.

Сворачивая на нее, Диндан почувствовал, как что-то кольнуло в сердце. Уж не инфаркт ли? Нет. Предчувствие. Вот сейчас здесь все произойдет...

Диндан развернулся боком, руль держал одной рукой. Второй, опущенной на сиденье, крепко сжимал гаечный ключ. Он был прикрыт сверху тряпкой.

Парни чуть ли не в один голос сказали «стоп».

Диндан остановил машину, выжал сцепление, тормоз, не переводя рычаг в нейтральное положение, иначе ему пришлось бы снять руку с «ночного тарифа». В случае необходимости он не сумел бы сразу тронуться с места, рычаг остался на третьей скорости. Улочка была песчаная.

Не переставая внутренне дрожать, Диндан ждал денег или удара.

Один из пассажиров достал кошелек, протянул трехрублевку. Нужно было дать сдачу. Значит, придется отпустить гаечный ключ. И тут Диндан разозлился и на себя и на свой страх, свою трусость. И в то же время он почувствовал жгучую ненависть к тем двоим, которые внушили ему этот страх. А, будь что будет. Пусть убивают. Стоит ли жить, когда ты такой трус. И Диндан, покрепче сжав ключ, сердито сказал:

— Поищите деньги помельче! У меня нет сдачи.

— Ничего, ничего, — пробормотал один из пассажиров, — пусть вам останется!

И в тот момент Диндану подумалось, что, может, и парни испугались его свирепого вида, лежавшей на тряпке руки? Рука, лежавшая на тряпке, нагнала на них страх? Ха-ха! Мужчины вылезли из машины, вошли во двор, хлопнула калитка. Ветер ласково обдувал кабину, смывал остатки страха. Из сада тянуло запахом перегноя, опавшей листвы. На штакетнике забора зеленел мох. Мир казался надежным и безопасным.

Диндан перевел рычаг на вторую скорость, машина тронула с места.

Если я чувствую страх, подумал Диндан, значит, и другие должны испытывать. Возможно, они лучше справляются со своими страхами или больше надеются на собственные силы? Я же не умею держать себя в рамках. Страх мешает мне здраво мыслить. Вот в чем беда. Паниковать и здраво мыслить — вещи несовместимые. А мыслить надо всегда. Человек умный и ловкий мог бы использовать чужие страхи, извлекать из них выгоду. Использовать чужие страхи? О своих страхах не знал, но считал, что люди по существу мало чем отличаются друг от друга.

Диндан не смог побороть своих страхов и потому расстался с работой в таксомоторном парке. Он был и отличным механиком, знал машину до последнего винтика. Но и это его мало радовало.

У каждого в жизни свой потолок, рассуждал Диндан, выше его не прыгнешь. Диндан все больше убеждался, что потолок этот нужно поддерживать постоянной и кропотливой работой, а отдых приходит лишь с пенсией. Такая перспектива Диндана не устраивала. Ему хотелось поскорее преуспеть в жизни, еще в молодости изведать все ее удовольствия. Деньги и страх? Вот что следует использовать. Он не видел вокруг себя опоры, которая помогала бы ему найти силы для честной трудовой жизни. В христианские заповеди Диндан не верил. Коммунистическое общество ему было чуждо. Как раз частная собственность, в его глазах, была основной движущей силой прогресса. И он решил, что пробил его час. Одни люди выступают в роли овечек, и другие в роли тех, кто этих овечек стрижет. Ему хотелось быть с теми, кто стрижет. Оставалось обзавестись ножницами.

Что там общество, убеждал себя Диндан, оно из меня, как из лимона, все соки выжмет и под конец выбросит на кладбище. Общество о том только и думает, как бы получше меня использовать, взять от меня все, что можно, а напоследок собирается откупиться пенсией.

Неужто я стану помогать им добивать себя? Нет, не дождутся! Я хочу жить не хуже любого и каждого, но у меня достаточно ума, чтобы не гнуть спину, как любой и каждый. Пить все самое лучшее, есть все самое лучшее — это мне необходимо, и вообще жить на широкую ногу. Молоды бываем один раз, а на старости лет зачем мне все накопленное добро. Диндан, сказало бы мне общество, вздумай я ему открыться, ты, наверно, хлебнул лишнего, не то говоришь, иди-ка постой у станка, полезай в яму под автомобиль, вкалывай почем зря, и у тебя будет все, чего ни захочешь. Поверь нам: труд — вот самое главное в жизни. Нет, дудки, нынче не те времена! Теперь надо хватать и рвать где только можно. Эти дурьи головы, человеколюбы, для того и существуют, чтобы их доить. У тебя машина? Я тоже хочу машину. Отдай мне свою машину! Ты бережливый, работящий, заработаешь еще на одну, а эту я перепродам кому-нибудь, кто тоже бережлив и работящ. Теперь деньги, слава богу, есть у всех. Все хотят иметь машину. И получат ее. Что кому-то досталось с трудом, легко пройдет через мои руки. Вот моя философия.

Диндан обзавелся «ножницами», выработал систему. Наметил путь и подобрал попутчиков. Он любил деньги и красивые вещи. Любил красивых женщин. Утехи любовные, утехи денежные. Нравилось ему быть богатым и свободным от всяких обязательств. Для достижения поставленной цели он сил не жалел.

Диндан не мог не понимать, что успеха в жизни он не добился по причине своего слабоволия. Эта мысль точила его — ему хотелось считать себя волевым человеком. Он искал всяческие отговорки. Искал причины вне себя. И причин находилось более чем достаточно, причины множились, как черви в гнилом грибе, причины все заслоняли, и Диндан приходил к выводу, что у него железная воля, и волю эту он направил на организацию преступлений. Но для долгой игры не хватило упорства, уменья, изворотливости, и вот: дал маху с Берзом. И не будь даже Берза, он продержался бы на неделю дольше. Может, на месяц. Что, впрочем, мало вероятно. Промах же сделал потому, что не мог его не сделать. Промах был заложен в мировоззрении, промах был закономерностью.

К тому же он нарушил и собственную заповедь: не трогать людей, только машины.

Не хочу трястись от страха, так рассуждал он когда-то, становясь на путь преступлений, лучше заставить от страха трястись других. Но для этого нужно знать людей досконально, до последнего винтика. Диндан разбирался только в автомобилях. И он решил ограничиться автомобилями.

Правда, по случаю как-то ограбил колхозную кассу. В кругу друзей он тогда похвалялся:

— Пусть они там попляшут! Думаете, меня поймают? Охота им была за мной гоняться! Другое дело, если б я засунул лапу в государственный карман, тогда бы мигом разыскали. А частные машины и какая-то там колхозная касса? Государству урон не велик. Вот я и говорю вам, в нашем распоряжении мелкие частники, их мы и будем доить. Но без рукоприкладства. Чтоб никаких мокрых дел, понятно?

Диндан полагал, что большая часть преступных дел вершится неумело, непродуманно, неуклюже, бессистемно, без плана, без искры божьей, необходимого размаха, а также, что совсем не маловажно, без азарта, иначе говоря — без везения.

Свой бизнес он собирался построить на прочной основе. Он был убежден, что при соблюдении техники безопасности и необходимых мер предосторожности можно действовать безнаказанно. Потому он тщательно подбирал себе помощников. Они должны держаться тех же взглядов, что и он. Двоих, всего двоих, но таких, чтоб на них можно было вполне положиться.

Через третье лицо Диндан поддерживал связь с черным рынком. Диндан был совершенно уверен в надежности человека. Человеку этому было известно и местонахождение базы, но вот его выследили, и он признался во всем.

У Диндана нашлись покупатели на юге страны, транспортировка, правда, отнимала много сил и времени, хотя и окупалась с лихвой.

Непреложно соблюдался закон: в своей республике деньгами не сорить. Деньги, но возможности, обращать в ценные металлы — серебро, золото, платину. Самим жить поскромнее. Те двое числились на постоянной работе. Только он, Диндан, не работал.

И хотя Диндан чуть ли не целый год выходил сухим из воды, расставленные вокруг него сети затягивались все туже. Когда он заметил их, было уже поздно.

У Диндана водились деньги, в ресторане соседней республики он мог за вечер оставить сумму в размере месячного оклада бухгалтера. У него был прекрасный мотоцикл с коляской, любовницы в разных уголках республики, но Диндану частенько становилось не по себе. Ему хотелось уверенно смотреть людям в глаза, а уверенность эта растрачивалась на борьбу с собственным комплексом неполноценности. Единоборство с самим собой подчас начисто скрадывало радость жизни. У него были деньги, хотелось их тратить, а он чувствовал себя законсервированной золотой рыбкой — на что ей золотые чешуйки, все равно их никто не видит. То, что его деятельность протекала втайне ото всех, понемногу изводило Диндана, ему хотелось всеобщего признания, а как раз этого избранный род занятий не мог ему дать, отсюда новый душевный разлад.

В таком вот невеселом настроении на одном из деревенских балов он познакомился с Марой. Для нее он сочинил прекрасную легенду о себе, о своей в высшей степени опасной работе по искоренению всякого рода преступников, рассказывал о своих приключениях, бессонных ночах, проводимых на страже общественного спокойствия. Он сказал Маре, что работает в Комитете госбезопасности.

И Мара, невинное создание, познакомившись со столь необычным человеком, сразу влюбилась. Диндан даже удивился. Наружность он имел заурядную. До сих пор благосклонности у женщин добивался главным образом подарками, не считаясь с тратами, а тут его впервые полюбили во имя возвышенных, хотя и вымышленных качеств.

В жизни Диндана наступили перемены.

Он не отказался от преступной деятельности. Он просто взял себе отпуск. Неделями пропадал у Мары. Ему нравилась Мара, и он пообещал на ней жениться. Свадьбу условились сыграть зимой.

Но с начала лета повадился наезжать к родителям Берз. Во время его первого приезда Диндан выполнял очередное «задание». Когда вернулся, Мара по простоте душевной рассказала ему, какой чудесный человек архитектор Берз, живет по соседству, они вместе купались и так душевно побеседовали. Душевно побеседовали? О женщинах Диндан имел вполне сложившиеся представления, и это «душевно побеседовали» он истолковал по-своему. «Женщина — улица с односторонним движением», — говорил обычно Диндан. Душевно побеседовали? Диндана будто ножом полоснули. Но смолчал. Слишком уж он привязался к Маре. Не устраивать же сцену из-за какого-то архитектора. Однако он стал присматривать за Берзом. Любовно оглядывал его новенький «Москвич». «Наш клиент», — с усмешкой думал про себя Диндан. А сам кипел от ревности.

Однажды — это было в первых числах сентября — ему попался на глаза беспомощный рисунок Мары, слегка подправленный Берзом. Вот как далеко у них зашло! Диндан в клочья разорвал рисунок и уехал, даже не простившись. Мара долго стояла посреди двора вся в слезах.

У Диндана созрело решение.

До сих пор Диндан распоряжался чужим имуществом, теперь же вздумал распорядиться чужой жизнью. У него созрел дерзкий план: не замарав руки кровью, отделаться от Берза. К нему он испытывал дикую злобу. Этот человек, в общем-то ничем не отличаясь от Диндана, — как и он, ходил на двух ногах, имел на плечах одну голову, — пользовался всеобщим признанием, славой. Распорядиться чужой жизнью? Диндан решил, что ему нужен волевой поступок, чтобы уравновесить смятение и растерянность.

Все шло гладко.

И правда, в первые дни после совершенного преступления он ощущал необыкновенный душевный подъем, чувствовал себя повелителем, грозным судьей, занесшим карающий меч над головами беззаботных простачков.

Двое других подручных были при сем лишь послушными исполнителями его воли. Для них остались скрытыми побудительные мотивы новой операции Диндана. Они бы их не поняли, если б и сумели заглянуть в тайники души Диндана.

Тайники души? Побудительные мотивы? Чепуха, штампы, шаблоны! Вздор! Все просто и ясно. Угрызений совести Диндан не чувствовал, какие тут к черту тайники души, побудительные причины?

Эгоизм Диндана был тем островом, на котором он стоял среди моря людских суждений.

Как его все-таки злили восторженные речи Мары! Эдмунд Берз человек известный, с большим будущим, с блестящей перспективой... Ненависть, и ничего, кроме ненависти, Диндан не чувствовал к Берзу, этому баловню судьбы; ему все само собой падало в руки лишь потому, что он сумел осилить математические формулы и разглядеть гармонию линий.

Но желания прикончить Берза у Диндана не было. Хотелось только дать понять этому счастливчику, насколько неприглядна и мрачна обратная сторона зеркала, дать понять, как непрочно и преходяще его кажущееся столь устойчивым существование. И это Диндану как будто удалось.

В городишке Н. Диндан улизнул от верного ареста. Раненую руку перевязал человек не вполне надежный. Рана оказалась не опасной, но сильно болела. Диндан почел за лучшее смыться.

О его розыске было объявлено по телевидению. Это он знал. Перекупщик, связанный с базой, арестован, мастерская раскрыта. К родным и знакомым не явишься. Двое его подручных, взяв на работе отпуск, на рыбачьей лодке отправились в долгое путешествие по водам, на юг, теперь уж, наверно, достигли низовьев Волги, у них с собой достаточно товара, придется им самим о себе позаботиться.

О катастрофе на Ладожском озере Диндан не знал.

Аэропорты, железнодорожные станции, дороги наверняка под наблюдением. Вырваться из республики, к тому же с раненой рукой, казалось делом немыслимым.

Диндан решил использовать давно облюбованный тайник, брошенный дом в чаще леса. В свое время, разъезжая на мотоцикле в поисках надежного места для устройства базы, он натыкался на десятки таких домов. Теперь решил отсидеться, пока схлынет первая горячка розыска.

Просторный дом на опушке. Кругом густые, в буреломе, боры. Болота среди редких всхолмий. Не каждый сумеет там отыскать тропу. Мрачное место, даже грибники сюда не заглядывали. На лесных дорогах вывешены знаки: въезд запрещен. Над проезжей частью нависли наполовину вырванные бурей деревья. Диндан был доволен. Благополучно пробрался под бурелом, преодолел все рытвины и ухабы. С тихим урчанием мотоцикл въехал на пустынный двор.

Старуха хозяйка, коротавшая здесь в одиночестве последние годы, умерла несколько лет тому назад, ее родичей раскидала война, рассеяли по миру беспокойные ветры. Дом стоял покинутым. Все мало-мальски ценное растащили. Только на чердаке валялось кое-какое тряпье да груда опорок.

Окна, как ни странно, остались целы. Обычно в заброшенных домах прежде всего выбивают стекла.

Спрятав мотоцикл в полуразвалившейся риге под ворохом слежавшейся соломы, Диндан стал устраиваться в доме. Он прихватил с собой недели на две продуктов. Мясо опустил в колодец. Колодец с прогнившим срубом, забит трухой, в нем завелись червяки, букашки, вода для питья непригодна. Но поблизости протекал ручей. Окрестности он знал. Были тут и лесные луга. Лесхоз косил там сено. Но сено давно убрано, свезено, охота здесь запрещена, так что можно не бояться появления людей. Разве кто случайно забредет.

Посреди дома громоздилась печь. Вокруг нее располагались комнаты, кухня, чулан. Было прохладно, приходилось топить. Диндан разломал все двери, пустил их на топливо. Рука побаливала, колол он здоровой рукой, горячо и со злостью.

Пустил в расход и шаткие столы, скамейки, оставив только стул. Постепенно принялся за стенные перегородки. Сухое дерево давало много тепла, горело почти без дыма.

По ночам он лежал на печи, радуясь, что может обозревать теперь сразу все пять окон. Ни дверей, ни перегородок. Единственное окно, невидимое с печки, — его укрывал дымоход, — Диндан заколотил толстыми досками. Доски он притащил с чердака.

На печке он чувствовал себя, как в крепости. К тому же тепло. Чтобы спать по ночам спокойно, он еще раньше предусмотрительно накупил звоночков, из тех, что рыбаки привязывают к удочкам. Устроил сигнализацию, перекрыв подступы к окнам тонкими нитками. Стоило задеть нитку, начинал позванивать звоночек. Звон этот Диндан, сам когда-то страстный рыболов, слышал даже сквозь сон. Сигнализация внушала чувство безопасности.

Первые ночи Диндан спал спокойно, будучи уверен, что обвел преследователей вокруг пальца. Похрапывал во сне. Живот до отказа набит окороком, сыром вперемешку со сладким вином. Диндан питал слабость к густым сладким винам. От них голова не болела и наутро никакого похмелья. Пистолет лежал под рукой.

Прошло несколько дней. Рана заживала.

Диндан почувствовал первые признаки беспокойства. Томило безделье. Это его раздражало. Диндан раньше охотно предавался безделью, например во время наездов к Маре. Там за ним все убирали, готовили ему обеды. В его безделье рядом с ним всегда был человек, который им восхищался, обожал его, рядом с ним была и любовница и друг — все в одном лице.

Теперь ему было тяжко без женщин. Добрую и лучшую часть своей жизни он провел рядом с ними. Женщины его холили, одевали, жалели, кормили, любили. Но в нынешний век техники ввели в моду мерзкую привычку показывать по телевизору фотографии разыскиваемых лиц, так что было бы рискованно у кого-то появиться. Все знакомые ему женщины аккуратно смотрели телевизор.

Мара жила слишком близко от дома Берза, уж, конечно, ее успели допросить, и она все рассказала про Диндана. То, что он не имеет никакого отношения к Комитету госбезопасности, — это проверить проще простого. Теперь уж и Мара знает.

Обшарив чердак, Диндан не нашел там ничего, кроме старых календарей. От скуки почитывал календари. Потом попалась книжонка о страшных проделках некогда знаменитого разбойника Каупена. Ее-то читать не следовало. Каупена повесили. У Диндана пропал сон. Пугала возможность провала. Раньше он никогда не давал воли подобным сомнениям. Его предприятие, возведенное, казалось бы, на прочной основе, рухнуло. Добротная пища и праздная жизнь подогревали воображение, и Диндан порой чувствовал себя затравленным зверем.

Как-то он проснулся среди ночи. По телу струился холодный пот. Привиделся жуткий сон. Диндан не мог вспомнить, в чем было дело, но сон был жуткий.

Может, он был навеян каким-то привидением, жившим в заброшенном доме, каким-то жестоким насилием, немым свидетелем которого остались стены, а может, сон этот всплыл из глубин подсознания самого Диндана, где исподволь зарождалось отчаяние.

Он не умел жить без людей. Он не терпел одиночества. Нет, его не мучили угрызения совести, у него не было сожалений, просто он не был приспособлен к одиночеству. Никогда не оставался подолгу один. Оставаться наедине с самим собой для него было равносильно наказанию. С какой бы охотой он сейчас побродил среди чужих людей в чужом городе.

Временами приходили мысли о тюрьме. Оказаться в тюрьме?

Среди своих?

Разве теперешнее его положение не хуже, чем тюрьма? И все же нет! Он был свободен, мог располагать своим временем, как ему заблагорассудится, мог спать, вставать, когда захочет. А в тюрьме? Разве в тюрьме настоящие люди? Какие они к черту свои? Жалкие неудачники, вот кто отсиживался в тюрьмах, безголовые тупицы, у которых не хватило мозгов, чтобы обойти расставленные законом силки. Нет, с этими недоумками у него не может быть ничего общего. Ему необходимо общество свободных людей.

Однако сам себя свободным он уже не чувствовал. Его свобода была под угрозой. Его опять преследовал страх. Он не желал быть пойманным. Да, себе-то можно признаться: сколько раз, как и в те поздние часы, когда отвозил на окраину пассажиров, его сердце снова сжималось от страха.

Страх всю жизнь преследовал Диндана.

Сначала, мучимый страхом за свою жизнь, он распростился с таксомоторным парком.

Позднее его донимал страх (впрочем, он это называл раздумьями), что не успеет насладиться жизнью, сорвать сладкие плоды молодости.

Преступная деятельность дала ему средства, чтобы насладиться жизнью, однако теперь он боялся, что не успеет истратить деньги, потому что его свобода находилась в опасности.

Так ловко устранив соперника, он вдруг осознал, что круг замкнулся, что он вернулся к тому, с чего начал, — вернулся к страхам за свою жизнь.

Станут они со мной цацкаться, раздумывал Диндан. Придут, пиф-паф, долой с копыт, и все дела.

Диндан боялся такого оборота. Боялся, что при аресте не будет соблюдена законность. Тут вдруг он сделался поборником закона, он знал, что имеет право на арест, на расследование, право на судебное разбирательство, и только тогда — приговор.

Но выстрелы, поцарапавшие предплечье, когда он выпрыгивал из окна библиотеки, навели его на горькие размышления.

Единственным средством от страха, известным Диндану, была сила.

Сила и кирпич, обернутый в газету, сила — «ночной тариф», прикрытый промасленной тряпкой, сила — распоряжаться чужим добром, сила — черное отверстие дула, сила — неотразимость денежных ассигнаций, сила — мужская мощь на ложе любви. Все это служило Диндану оружием от страха, но здесь оно оказалось непригодным.

Потому что Диндан был один.

Он не мог оглушить страх «ночным тарифом», не мог сбыть свой страх, как запчасти автомобиля, не мог пристрелить его, как неугодного человека, не мог купить страх, как покупают потаскуху, не мог переспать со страхом при всей своей мужской силе.

Страх сжился с ним, был от него неотделим, им и держался. Диндан не мог от него отделаться с помощью доводов рассудка, ведь рассудок каждому дается по его заслугам.

В его мироздании произошла какая-то поломка. На полном ходу отказало рулевое управление, и машина полетела в кювет. Теперь ничего не поправить. Он не достиг намеченной цели. Он был связан по рукам и ногам, и не мог жить так, как ему хочется.

Ему хотелось общества, а он был вынужден хорониться от людей.

У него были деньги, но не было возможности их тратить.

Ему хотелось любить женщин, а вместо этого он, лежа на печи, был вынужден заниматься онанизмом.

Подобная жизнь представлялась ему омерзительной. Но он был чересчур горд и заносчив, чтоб признать поражение. В расчеты вкралась ошибка, он вовремя ее не заметил, только и всего. Впредь таких ошибок не повторится.

Я вполне доволен жизнью, убеждал он себя. Немного терпения, вот что сейчас необходимо. Вскоре я покину Латвию с чистыми документами, с мешком денег в придачу. Свет клином не сошелся. Союз велик, где-нибудь да найдется подходящее дело для ловкого парня. Облюбую место. Построю себе дом. Куплю машину. Обзаведусь женой. Подыщу спокойную работенку. Будет у меня магнитофон, телевизор, холодильник и все прочее. Не придется вытаскивать окорок из вонючего колодца, раскрыл белую дверку и бери что хочешь. Я достаточно заработал, чтобы пожить в свое удовольствие. Надоело обмирать от страха. Впрочем, дом строить не буду. Найду девчонку прямо с домом. А почему бы и нет!

Но это было бахвальство. Он сам чувствовал. Сердце томилось по Маре, тосковало по ее горячим ласкам. В кругу приятелей Диндан нередко говорил непотребные вещи о любви и женщинах, а тут вдруг понял, что эта любовь — его единственная и настоящая. По ночам он просыпался на печи оттого, что чувствовал, как в спину вонзаются острые ногти Мары. Предаваясь с Марой ласкам, Диндан всегда надевал рубашку поплотнее, иначе Мара в забытьи могла, как кошка, расцарапать спину.

Ветер шумел за окном в вековых липах. Сладкое дыхание Мары теперь не для него. Не видать ему теперь Мары. А может, он сам так захотел? Он толком не знал, хотелось ли ему иметь Мару подругой жизни или только для своих утех. Она чересчур простовата, раздумывал Диндан. У него перебывало много женщин, а он тосковал по Маре. Садовница Мара. Может, она посадила ему в сердце какой-нибудь росток? Большой был соблазн сесть на мотоцикл, поехать, повидать ее.

Ну нет! Тут никаких сомнений: Мару уже допросили, она знает правду о нем. Теперь многие знают, кто воровал, кто разделался с Берзом. И он не мог избавиться от чувства, что его не только догола раздели, но еще и вывернули наизнанку. По-настоящему жить можно лишь при условии, когда ты скрыт мраком неизвестности. Много ли нашлось бы таких, кто остался бы невозмутимым, рассейся этот мрак, обнажи он их укромные делишки? Если б все о них знали всё? Как сейчас о Диндане?

Маре будет больно? Переживет ли? Да уж наверно переживет. Легкомысленная, ветреная? Пожалуй, нет. Она тоже что-то искала. Мара нравилась Диндану своей душевной ясностью, чистотою. И как он мог вообразить такую гадость о Маре и Берзе? По себе судил. Так славно они с Марой мечтали о будущем, лежа на сеновале. Будет жизнь, будут дети.

— Родится мальчик, назовем его Петером, если девочка — Анныней!

— Нет, — со смехом возражал Диндан, — будет мальчик, назовем его Адольфом-Густавом де Эверальдом!

— Да ты что! Кто выговорит такое имя! — Она и вправду поверила и не на шутку встревожилась.

Простушка. А ведь он ее ни разу не обманывал. Диндан разработал теорию, по которой выходило, что он никогда, ни при каких обстоятельствах не лжет.

Да, действительно, той ночью, на сеновале, он обещал жениться на Маре, даже срок свадьбы назначил. Но той ночью он и в самом деле был настроен на женитьбу. В тот миг, давая обещание, он верил, что выполнит его. Вот и получается: он не лгал, хотя и знал, что завтра будет думать иначе. Говорят же, что дважды нельзя войти в одну и ту же реку, а поток сознания еще более своенравен. Диндан тоже меняется, убеждал он себя, и потому меняются мысли Диндана. Но лгать он никогда не лжет.

Так рассуждал он во всех случаях жизни.

Да, Мара! По ночам, лежа на теплой печи, он во всех подробностях вспоминал, как они любили друг друга, и те воспоминания немного разгоняли страхи.

Чем дольше он жил в одиночестве, наедаясь до отвала, тем чаще во сне его донимали кошмары, и засыпал он только на рассвете.

Иной раз, прочистив пистолет и загоняя обойму, он думал: ну что, может, приставить к виску, спустить курок? И все дела. Никаких забот, сомнений, головоломок. Не придется беспокоиться о документах, о зиме, о том, что делать дальше. Никаких страхов. Провалиться в бездонную пропасть. Наверно, все происходит мгновенно, не успеешь и боль ощутить. Он в себе чувствовал неодолимое желание приставить дуло к виску. Нажать на спуск.

Он понимал: нервы шалят. Когда к нему подступали подобные мысли, он хватал топор и начинал кромсать стенные перегородки. Ему нужны были сухие дрова. Рука была в порядке. Рана зажила. В ближайшее время он собирался смываться.

Но куда? В пустоту? К родным явиться не мог. Уж он прекрасно знал и своих родителей, и родичей, те бы отвернулись от него с омерзением. Все связи с людьми, которые установились за тридцать два года жизни, были утрачены, растеряны, порваны. Один, как перст один.

Терзаемый подобными мыслями, он беспокойно расхаживал по развороченному дому. Загнали в ловушку? Они добились своего! Под словом «они» Диндан имел в виду всех вне ловушки. Ну нет, он вырвется.

Диндан привык только брать, ничего не давая взамен. Краденые автомобили, спекуляция запчастями, ограбление колхозной кассы и, наконец, эта дурацкая затея с Берзом.

О Берзе он особенно не ломал голову. Если Берз погиб, Диндан не виноват. Руки у него чистые. Так он себя утешал. Страх за свою собственную жизнь не давал покоя Диндану. Страх и сумятица в мыслях.

В последние дни пропал аппетит. Еда застревала в горле. Сплошная сухомятка. Окорок, черствый хлеб. Масло. Сыр. Вино. Вино было допито. Продукты на исходе. Уже несколько раз он пытался покинуть тайник. Но страх удерживал.

Свою ловушку он повсюду носил с собой. От ловушки его могла избавить только смерть. Или чистосердечное раскаяние. Умирать Диндан не хотел. Раскаиваться не умел. Оставалось выжидать. Выжидать момента, когда можно будет вернуться к жизни, ее радостям.

Он подбросил в печку дров. Выпрямился. Глянул в окно. У него пресеклось дыхание. К дому приближались люди с автоматами.

Девятизарядный пистолет «Беретта» лежал всегда ыы под рукой. Диндан спустил предохранитель. Посмотрел в противоположное окно — тоже люди. Милиция. Уже в саду! Поблескивали вороненые стволы автоматов. Влип!

Вот оно! Развязка? А, будь что будет! Страха как не бывало. Да и был ли он? Диндан изжил свой страх, вместе с потом на печи его выпарил, утопил в гнилом колодце, из ручья его вычерпал, растерял в бору, собирая грибы, в кошмарных снах своих высмотрел, переборол даже будущие страхи.

И пришло облегчение, но вместе с тем и злость.

Он не помнил, как когда-то сам поступал с людьми, он возмущался тем, как с ним собираются поступить. Сволочи легавые, ругался про себя Диндан, скользя от окна к окну, выжидая, когда осаждавшие подойдут поближе, чтобы стрелять наверняка. Выследили, гады! Сами ишачат в поте лица, хотят и других заставить! Так просто меня не возьмете. Ишь, с автоматами притащились.

Дулом выбил оконное стекло, и еще не успели осколки коснуться земли, как он выстрелил по надвигавшимся фигурам.

Выстрелил дважды.

После выстрелов Диндан отскочил от окна, плюхнулся на пол. И вовремя. В окно посыпались пули. Цик, цок, цик, цок — щелкали они, впиваясь в стены. Зазвенели рыболовные колокольчики. Значит, Берза все-таки нет в живых. Об этом можно было догадаться еще тогда, в библиотеке, иначе бы не стреляли. Сумеет ли он оправдаться? Навряд ли, чудес не бывает. Бежать. Защищаться!

Пригнувшись, Диндан пробежал по дому. Пробежал, стреляя в окна. Забился в запечье, перезарядил пистолет, вдыхая запах жарившегося окорока, который ему не придется отведать. Во дворе гремели выстрелы, пули решетили стены.

Капитан Пернав, возглавлявший оперативную группу, не знал, сколько бандитов засело в доме. Ему не хотелось понапрасну рисковать людьми. Один из милиционеров, подкравшись поближе, швырнул в окно дымовую шашку. Конечно, можно было весь дом прошить автоматными очередями, но было желательно Диндана взять живьем.

Струга стоял шагах в двадцати от дома, за стволом вековой липы. Он видел, как из окон повалили клубы белого дыма, и, затаив дыхание, ждал, в какое окно выпрыгнет убийца.

До сих пор Диндан только радовался, что стенные перегородки в доме разрушены. Лежа в запечье, он держал на прицеле все окна, но тут на полу, извергая удушливый дым, зашипела какая-то штуковина.

Ну, теперь мне крышка, промелькнуло в голове у Диндана. Так глупо влипнуть! И почему-то он вспомнил Мару и своих родителей. Ему стало жаль себя, ужасно захотелось свежего воздуха. Задыхаясь, давясь от кашля, он прокричал в окно, что сдается.

Это была уловка. Диндан надеялся, что быстрота и натиск вынесут его из беды. Впервые в минуту опасности он рассуждал и действовал здраво. Из библиотеки он убегал, скорее подчиняясь инстинкту. Неуловимый Диндан — вот о какой славе мечтал он отныне.

Милиционеры поднялись из укрытия, подошли поближе.

Диндан не заметил, что один вороненый ствол, затаившийся в кустах черной смородины, по-прежнему держал его на мушке.

— Выходи! — крикнул милиционер с офицерскими погонами.

— Я ранен! — отозвался Диндан. — Сдаюсь! Помогите!

Звучало это вполне правдоподобно.

Милиционеры двинулись к дому, слегка опустив автоматы. С другой стороны уже взламывали заколоченное досками окно. Кто-то пролез через другое окно и, едва различимый в дыму, пошел на Диндана.

Диндан решился. Сейчас, или все пропало.

Словно в беге с препятствием, взял старт у окна, на ходу паля из своего увесистого пистолета. Второпях ни в кого не попал. Понятное дело, в стрельбе давно не упражнялся. А милиционеры не стреляли, боялись задеть своего. На полном скаку Диндан миновал застигнутое врасплох оцепление. Милиционеры попадали на землю, хоронясь где можно. Диндан перелетел через кусты акаций, вот уж старая липа, за нею — лесистый овраг. Диндан ликовал. Опять он вышел победителем.

Земной шар неожиданно накренился и с размаху шибанул его по скуле.

Вот как это происходит, еще успело промелькнуть в сознании. Выстрелов он не расслышал. Смерть? Отныне и во веки веков? И даже не больно! Нет, не хочу, нет, кричал он, но звук не срывался с губ. Глаза широко открыты. Он видел землю так близко, как никогда ее не видел. Комочки красноватой глины, высохший репейник. Странная тяжесть наползала снизу, от ног, и в эту тяжесть он погружался, словно в воду. Когда-то он любил рассказывать анекдот про человека, по которому проехался асфальтовый каток. Теперь он сам был этим человеком. Но пока еще не больно. Только тяжесть наползала. Гудела земля. Он знал: бегут. Бегут в тяжелых сапожищах, бегут в легких ботиночках. На чердаке осталась целая груда опорок. Диндан шевельнул левой рукой. Двигалась. В правой ощутил тяжесть пистолета. Асфальтовый каток подбирался уже к пояснице, боль раздирала крестец, можно подумать, его посадили на кол, и по тому колу асфальтовый каток катится вверх, расплющивая тело.

Диндан направил пистолет в ту сторону, откуда доносился топот. На бежавших. Из последних сил собрался нажать спусковой крючок, но не успел. Пистолет выбили из рук, Диндан потерял сознание.

Как только Диндан оказался вблизи липы, Струга бросился ему наперерез. За толстым стволом Стругу было не видно, и милиционер, засевший в кустах смородины, дал короткую очередь, рассудив, что преступник вот-вот скроется в овраге. Он прострелил Диндану ноги.

Струга даже не вытащил из кобуры пистолет. Убийцу нужно взять живым! Неужели застрелили? Струга был зол на милиционера, неосмотрительно давшего очередь. О, хорошо, не попал в него. Несколько пуль просвистело рядом. Диндан с разбегу плюхнулся в репейник, земля у его ног почернела.

— Берегись! — раздался окрик Пернава.

Последний прыжок, и Струга ударом ноги с наскока вышиб из рук Диндана пистолет.

Там же в саду Диндана перевязали. Он потерял много крови. Его положили на пальто и понесли через сад, сгнившие яблоки хлюпали под ногими. Богатый урожай погиб на заброшенном хуторе. Над седыми елями кружили потревоженные выстрелами вороны.

После осмотра в сельской больнице, куда доставили Диндана, врач сказал, что спасти его может только безотлагательное переливание крови.

Временами, когда к Диндану возвращалось сознание, он в себе чувствовал неодолимую жажду жизни.

Уже в том, что он попал в больницу, он усматривал нечто необыкновенное. Диндан всегда и во всем почитал себя человеком необыкновенным. Вот и теперь: необыкновенным образом он попал в больницу. Но отнесутся ли к нему здесь столь же внимательно, как к любому другому больному? Может, вздумали его умертвить? Без суда и следствия? В слабеющий рассудок Диндана назойливо стучалась фраза:

«Ноги уже в темноте, ноги уже в темноте».

И еще такая:

«Не станут они со мной цацкаться».

Бесстрастная деловитость и профессиональная сноровка врача, которые проявлялись в жестах, взгляде, отрывистых приказаниях сестрам, — все это не смогло успокоить Диндана.

Диндану казалось, что приготовления к операции протекают медленнее, чем обычно. Ему казалось, это делается умышленно. Когда ему впрыснули небольшую дозу морфия, он испугался, что его хотят усыпить, а потом лишить самого драгоценного — жизни.

— Помогите, — лепетал он. — Маре передайте. Я не хочу умирать.

Некоторое время он бредил. Слова тяжело, но связно сходили с языка.

«У вольных птиц век короче, чем у живущих в неволе», — Диндан несколько раз повторил эту фразу. Потом в его взгляде появилась осмысленность, и он сказал врачу:

— Доктор, я уже наполовину пуст. Снимите тяжесть с ног, а в груди легко, я сейчас полечу. Держите меня под руки, когда станете оперировать. Не убивайте меня, спасите.

И потом прошептал так тихо, что врач едва расслышал:

— Им я не верю. Они хотят меня прикончить. Спасите.

Была установлена его группа крови. Вызваны два донора.

Диндан лежал на столе в операционной. Яркий свет вливался в комнату сквозь большие окна. Постукивали башмаки на деревянной подошве. Пахло йодом. Старшая сестра приготовила аппарат для переливания крови. Донорам захотелось узнать, кому они отдадут свою кровь.

Доноры — народ особый. Братья по группе крови. Теперь, когда за сдаваемую кровь не платят, доноры стали гуманистами, у них свои идеалы, они верят в кровное братство людей.

Первый донор оказался учителем, пионервожатым. Молодой человек был гуманным педагогом. Дети его любили. Он отдавал свою кровь, и в поселке все об этом знали. В таком поселке, как этот, друг о друге все знали всё. Чуток к товарищам. Вежлив с соседями. Во всех отношениях человек достойный, всегда держал слово, обладал достаточным воображением, отличался удивительным уменьем проникнуть в душу ребенка. С детьми был чист и прозрачен, словно родник. Он учил, что цель жизни — бороться за правду, что высшие добродетели — честность и отвага. Он воспитывал детей в духе патриотизма, готовил их к высокой миссии — стать гражданами.

Узнав, что кровь предназначается преступнику, учитель смутился.

Он свято верил во взаимные обязательства общества и личности. Гармония этих двух взаимообязательств была для учителя залогом осуществления грядущих идеалов.

А тут его просили отдать кровь человеку, который восстал против всего того, за что учитель боролся, чему учил своих учеников. Отдать кровь человеку, который разрушал и подтачивал основы общества? Отдать кровь человеку, который надругался над общественным правопорядком, который пренебрег мнением и взглядами своих сограждан? Отдать кровь человеку, который ни во что не ставил труд других людей? Отдать кровь человеку, измерявшему все ценности на деньги, добытые бесчестным путем?

Он крал? Да, он крал.

Он грабил? Да, он грабил.

Тогда учитель задал наиглавнейший вопрос!

— Он убийца?

Капитан Пернав был вынужден признать, что на совести Диндана (если она у него есть) лежит ответственность за судьбу Эдмунда Берза.

— Архитектора Берза?

Учитель знал архитектора по его статьям в газете, видел здания, построенные им.

— Значит, я должен отдать свою кровь убийце?

И он отказался отдать свою кровь Диндану. Это шло вразрез с его принципами. Как после этого он станет смотреть в глаза детям? Так рассуждал он, к такому пришел решению, и его решение было окончательным.

Второй донор, человек попроще, работал кассиром в промкооперации. Здоровяк без особых претензий и высоких помыслов. Кровь сдавал отчасти из гуманных соображений, но больше для здоровья, временами чувствуя в себе избыток крови.

Кассир был на редкость крепким человеком, сидячий же образ жизни действовал на него губительно. А сдаст кровь — становится легче. Кассир не возражал отдать кровь Диндану, хотя Диндан в свое время ограбил кассу его коллеги в соседнем районе.

Но когда кассир увидел, что учитель — а тот в его глазах был эталоном порядочности — отказывается дать кровь, то и кассир заколебался.

Он знал, в поселке станет известно, что он отдал кровь убийце. Пойдут разговоры, что убийца ему брат про крови. Как знать, распустят слухи, что и он убийце брат ко крови. Отдать кровь нарушителю закона? Человеку, в свое время обокравшему его товарища по работе? «Ага, вон кого, оказывается, пригревает своей кровью наш кассир, может, он тогда и кассу помог ему ограбить? А что? Ничего удивительного! Не поискать ли нам другого кассира». И кассиру померещилось, что он слышит голос начальника: «У шурина воры в Риге среди бела дня от зоопарка угнали новенький «Москвич». Пока тот в саду зверей разглядывал, машины и след простыл. И кто бы мог подумать, что наш кассир такому зверюге даст свою кровь!»

Кассир, потея от смущения, тоже отказался.

Жизнь Диндана висела на волоске. У него была редкая группа крови. Пока Струга пытался уговорить принципиальных доноров, вошел один из милиционеров, сказал, что у него та самая группа, что он согласен дать свою кровь.

Лишь на следующий день врачи разрешили Струге задать Диндану несколько вопросов.

Струга показал фотографию Берза.

— Твоя работа?

Ну, дела! Ему хотят пришить мокрое дело! Ничего не выйдет! Он, Диндан, не убивал этого человека.

— Нет, — сказал Диндан, часто моргая.

— Где труп? — спросил Струга.

Позже Диндан и сам не мог понять, почему сознался. Каток действительно расплющил его волю? Почувствовал раскаяние?

Нет, Диндан оставался верен себе. Признание объяснялось тем, что Диндан только что изведал сладость покоя, свободы от страхов, его донимавших.

Как это прекрасно — свобода, покой! Первую искру он ощутил уже тогда, когда решил не сдаваться, бороться, когда, отстреливаясь, убегал.

Асфальтовый каток все приглушил.

А теперь он знал, это чувство можно вернуть. Говорить то, что думаешь, говорить открыто, не таясь, не лгать ни себе, ни людям, — и тогда придет чудесный покой, чувство безмятежности. Страх же исчезнет.

Теперь он знал, что ему следовало сказать своим тогдашним пассажирам: «А знаете, меня ужасно беспокоит ваш сверток, так и кажется, вы собираетесь огреть меня завернутым в газету кирпичом!»

Одно из двух: или в свертке оказался бы кирпич, или же все кончилось бы смехом.

И, возможно, жизнь сложилась бы иначе. Но он без проверки поверил в кирпич. Варился в собственных страхах, пока не сварился. Пока по нему не проехался каток, как проехался по человеку в том анекдоте. Теперь его, плоского, расплющенного, подсунут в щель под дверью зала суда.

Впрочем, одним страхом всего не объяснить. Диндан не собирался менять свои взгляды на взаимоотношения между обществом и такими индивидами, как он. Нет, он останется при своих убеждениях. Кто докажет ему обратное? Если человек не хочет сам себя убедить, то и другие навряд ли сумеют.

Но теперь-то он знал, как избавиться от страхов.

Рассказать обо всем, ничего не скрывая, — вот верное средство.

Последний тяжкий камень — Берз — еще давил Диндану грудь, и он швырнул этот камень в невозмутимого Стругу.

Пусть узнает, пусть убедится! Диндан не посягал на жизнь Берза. Труп сам превратился в труп.

— В клетке! — насилу выдавил Диндан.

Над ним нависали глаза Струги, камень погружался все глубже, лицо оживилось, всколыхнулась подернутая рябью невозмутимость.

— В клетке? В какой клетке?

Но Диндан больше не мог говорить. Главное было сказано, на мелочи не хватило сил. В груди так легко. Не вчерашняя птичья легкость на операционном столе, когда он собирался упорхнуть в небытие, нет, теперь была легкость души человеческой, ее покой. Казалось, сердце вот-вот остановится от обретенного покоя.

Кровь в голове шумела, совсем как шумит лес, а может, это в лесу шумела кровь? И возможно, в тот миг облегчения, когда сердце почти остановилось, Диндан осознал впервые, что он сделал Берзу — как человеку. И этот первый проблеск, первая ласточка совести не явились ли причиной внезапного обморока? Как знать? Одна ласточка не делает весны. Может, всего-навсего минутная слабость?

Подоспела сестра со шприцем.

Струга так и не дождался ответа. Доктор сказал, что жизнь Диндана вне опасности, что завтра можно будет опять с ним поговорить.

Исчезновение Берза, таким образом, было подтверждено. Осталось разыскать труп.

Установить обстоятельства гибели Берза. Предать суду Диндана и сообщников. И после сдать дело в архив.

Берз?

Каким он был в действительности, узнаю ли, раздумывал Струга. Как вел себя в последние минуты? Был ли похож на меня? Все мы дети одного поколения, как орехи с одного куста. В иных забирается червь, выедает сердцевину, остается труха. Других сорвет ветер еще до того, как успеют вызреть, третьих растащат белки, склюют птицы, и лишь немногие, попав в плодородную почву дадут новый побег. На первый взгляд, все мы одинаковы, но по сути своей очень даже разные. Быть может, подобные рассуждения в мои годы непростительны и наивны? Ребячество? Сентиментальность? Ну так что же? В моем возрасте и в моей работе не обойтись без щепотки морали. Как повару не обойтись без соли, так и следователь обязан приправлять суп жизни щепоткой морали. Иначе он превратится в обычного пропольщика сорняков. А сорняки и машиной можно уничтожить. Или с помощью химикатов.

Однако дело не закончено.

Клетка?

Почему клетка?

Где эта клетка?

Шел сороковой день с момента исчезновения Берза. Падал первый снег.

Нежный, неотразимый, как забытье.

V

Видимость была скверная.

Желтыми снопами света буравя ночной туман, машина ползла вверх по косогору.

Сероватый ствол дерева с подмятой кроной лежал поперек дороги.

Эдмунд Берз снял ногу с педали газа, притормозил, выжал сцепление, до отказа натянул ручной тормоз. Переключил рычаг в нейтральное положение.

Берз вышел на дорогу. Ноги увязли в песке, и в тот же миг его стукнули по голове чем-то мягким и тяжелым. Земля надвинулась чугунной гирей, и Берз ощутил во рту мерзостный вкус желудочного сока.

Пришел в себя уже в кабине.

Он сидел на заднем сиденье, с обеих сторон стиснутый какими-то людьми. Берз не имел представления, долго ли они ехали и где находятся. Должно быть, неизвестные в машине вели разговор, случайная фраза зацепилась в сознании Берза и жужжала там назойливой мухой:

«У вольных птиц век короче, чем у живущих в неволе».

Автомобиль остановился.

Не говоря ни слова, действуя ловко и согласованно, незнакомцы вытащили Берза из машины. Он сопротивлялся, но голоса не подавал. Страха не чувствовал. Только злость и удивление. Затылок от боли прямо-таки раскалывался.

Быстро усмирив Берза, они понесли его через густые, колкие кусты, поволокли куда-то вверх, скатили вниз, не раз перетаскивали через поваленные ветвистые стволы, пока наконец не достигли более или менее ровного места.

На дне оврага Берз увидел клетку.

Он больно ударился о цементный пол, но тут же вскочил, бросился к выходу.

Массивный запор защелкнулся у него перед носом. Трое незнакомцев скрылись в гуще кустарника. Берз не успел и не смог разглядеть их лица. В темноте шелестели ветви. Потом все перекрыл однообразный вой ветра.

Так вот как они орудуют! То была первая явившаяся мысль. Раньше были конокрады, теперь объявились автокрады. Бандиты — вот кто они! И все же в глубине души некий рассудочный голос сказал: «Могло быть и хуже. Твоя жизнь висела на волоске».

Берз попробовал открыть запор, но тот был устроен так, что изнутри невозможно было дотянуться до задвижки. Стальной круглый щит, загнутый по краям, укрывал запор.

Тогда Берз произвел осмотр клетки.

Клетка эта, примерно шесть на восемь да два с половиной метра в вышину, была сварена из стальных брусьев. В промежуток между ними можно свободно просунуть руку, и только. Клетка стояла на бетонном основании, брусья пропущены глубоко в бетон.

Пядь за пядью Берз осмотрел бетонное основание. Ощупал каждый брус, проверил, не расшаталось ли крепление, нельзя ли где-нибудь выбраться наружу. Берз вскарабкался наверх, чтобы испытать стыковку брусьев потолочного перекрытия.

Все напрасно! Клетка была добротна, основательна, сработана руками умелого мастера, клетка надежная, прочная, клетка что надо.

По прошествии часа безуспешных попыток Берз пришел к выводу, что ночью выбраться из клетки своими силами не удастся.

Когда-то в клетке держали лошадей. В углу остались кучи навоза, прелой листвы, гнилой соломы. Там же проросли дюжины две мухоморов и каких-то поганок. На ветру мерно покачивались ржаные колоски.

Под ногами что-то звякнуло. Берз нагнулся, поднял кусок проволоки длиною метра в полтора. Отшвырнул его в сторону. Наподдал ногой пустую консервную банку. Компот производства Болгарпродэкспорта. В углу же стояло еще крепкое деревянное корыто, наполовину заполненное дождевой, уже прогнившей водой. Больше ничего в клетке не было.

Из-за облаков выплыла луна. Помигивали звезды. Туман рассеялся. Но рассмотреть как следует местность мешали высокие, заросшие склоны оврага. Клетку со всех сторон обступали кусты и деревья. Странно, откуда в лесу взялась эта клетка? И кто ее с таким старанием выстроил? Берз так и не пришел ни к каким определенным выводам, хотя передумал всякое.

Ужасная была ночь.

Берз прилег, собрав в кучу листья посуше. От холодного жесткого бетона ломило кости, пробирала дрожь. В правой ноге заныла, потянула подагра. Казалось, кто-то тюкал и тюкал тазобедренный сустав туповатым тесаком. Большой палец болел так, будто слон на него наступил. Адские боли!

Об остальном он особенно не тужил. Решил, что при свете дня, присмотревшись к засову, сумеет выбраться из клетки. А если не сумеет, его найдут, в этом он не сомневался. Не завтра, так послезавтра, ну, через день-другой. Побыть немного в одиночестве после маеты и тревог цивилизации — представлялось даже заманчивым.

Ни за что бы раньше он не поверил, что осенью, во второй половине сентября, так лютуют комары! Несметные полчища их вылетали из чащи и с въедливым писком набрасывались на него.

Сняв с себя плащ, стал им размахивать, отгоняя настырных созданий, и все же дюжина-другая добралась до лица, застряла в волосах, впилась в щеки и шею, заползла в уши. Он размазывал их прямо по щекам, стряхивал с себя на бетонный пол.

Кошмар! Слиться с природой, насладиться одиночеством? Окунуться в первозданность, проникнуться философским настроением? Куда там! С ума сойдешь, отбиваясь от мелкой нечисти, а тем временем воры гонят твою машину неведомо куда!

Да! Что же будет с машиной?

В клетке придется отсидеть день-другой, — он всегда настраивал себя на худшее, сколь бы благополучным ни рисовался исход, — так вот, в клетке придется отсидеть день-другой, пока он сам не выберется или пока его не найдут, а машину тем временем угонят черт те куда, ее могут продать, потом еще раз угнать и снова продать.

Ничего, машину рано или поздно он получит обратно. А вот с комарами не было никакого сладу. С злобным писком наседали со всех сторон, лютые, как звери. Берз совсем уже отчаялся — дотянет ли до утра.

Под утро похолодало. Берз попробовал согреться, прыгая и хлопая себя по плечам.

Взошло солнце, осветив верхушки деревьев. Берз прикинул, что деревья даже днем будут застить солнце и только под вечер в клетку проникнут прямые лучи.

Теперь можно было осмотреть окрестность.

Клетка стояла на дне глубокого оврага.

Деревья, кустарник буйно разрослись — по дну оврага и по его склонам. Прошлогодняя буря не миновала и этих мест. В северной части оврага образовался настоящий завал. В голубое небо упирались поверженные, разломанные, расщепленные стволы.

Похоже, сюда лет двадцать не ступала нога человека.

Поодаль, на дне оврага, протекал ручеек. Его не было видно, но мелодичное журчание доносилось отчетливо.

За ручьем овраг совсем тонул в чащобе, вдоль и поперек заваленной опрокинутыми елями. Во все стороны топорщились сухие, колючие ветки, снизу посеребренные, на концах темные. Странный, как в сказке, поверженный бурей лес.

Клетка стояла на сравнительно ровном месте. В южной стороне, подступив к самым брусьям, разрастался орешник, увешанный спелыми гроздьями.

Берз рвал орехи и грыз с удовольствием.

Орешник взбирался вверх по скату оврага, и зеленая стена кустарника терялась за седыми стволами величавых елей, красноватыми свечками сосен, желтыми кронами берез и редкими пирамидами осин.

К северу от клетки почва была увлажненная, здесь прижился ивняк, ольшаник и еще какие-то неизвестные Берзу кусты, а дальше, там, где журчал ручеек, колкими прутьями щетинился бурелом.

Западная сторона казалась наиболее ровной, но она до того густо заросла, что далее пяти метров невозможно было ничего разглядеть.

Прошло несколько часов, и Берз, по-всякому испробовав своими силами выбраться из клетки, принялся кричать.

— У-у! У-у-у! — кричал он.

Никакого ответа. Никто не пришел.

Примерно в полдень, когда над ним просвистели голубиные крылья, он по-настоящему осознал серьезность своего положения.

Никогда бы не поверил, что такое может случиться с ним! Еще вчера был свободен как птица, и вдруг эта клетка.

Мучила жажда.

В недостижимой близости своим мелодичным журчанием искушал ручеек. Берз с отвращением поглядывал на ослизлое корыто. Сдержался, не стал пить. От голода сводило желудок, а вместе с вечером, бросая длинные, уродливые тени, подкралась тревога.

Болел затылок, давило грудь. Тошнота подступала к горлу. Губы потрескались. Нёбо пересохло. Язык одеревенел.

Временами Берз все еще вскрикивал слабеющим голосом.

Лес не мог быть бесконечным. Однако на сколько километров мог простираться такой лес, этого он, конечно, не знал. И все же где-то должно быть жилье, должны быть люди. По осени куда только не забираются грибники. На мшистом склоне оврага он кое-где приметил коричневые шляпки боровиков. Нет, зря он беспокоится за свою судьбу. Главное — не отчаиваться, его непременно найдут. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, через три дня. Через неделю. Одно сейчас важно — выжить.

Безнадежно закружилась голова. Сам того не сознавая, Берз склонился над корытом, принялся жадно глотать гнилую воду. Грудь сдавили спазмы. Когда его стало тошнить, он старался не запачкать корыто. И снова пил, пока вода не осела в желудке.

С заходом солнца забылся в тяжелом, мучительном сне.

Что-то прохладное коснулось лица. Берз рывком поднялся.

Тряся лохматой дождевой бородой, над лесом плыло темное облако. Ветер легко и печально шумел в вершинах сосен, с натужной хрипотцой ему подтягивали ели.

Дождь мягко затухал в сосновой и еловой хвое, но звучный перестук капели доносился из лиственной чащи — от берез, ольхи, ивы, орешника. Вода струилась по веткам, стволам. Веселее запел ручеек.

Как ток по проводам, по брусьям клетки бежала вода. Гибкие, юркие ручейки стекали вниз, увлекая за собой кусочки ржавчины, струпья сурика.

Припав лицом к бруску, Берз лизал языком дождевую воду.

Дождь пришелся кстати, он привел его в чувство.

Мысли стали являться стройные и связные. Один среди дремучего леса, в клетке. Главное, рассуждал он, не поддаваться панике. Собрать воедино всю волю, все силы. Не может быть, чтобы не пришло спасение, а то и сам придумает, как выбраться. Не может быть, чтобы сюда не забрели грибники и ягодники. Когда, в какое время вероятней всего их появление? Надо быть готовым подать им сигнал. Может, звуковой — ударяя по брусьям клетки? Но прежде всего надлежало разрешить проблему номер один. Вода и пища.

У него был плащ на подкладке. К счастью, с собой оказался и нож, и он с теплотою вспомнил о матери, та всегда говорила, что мужчина без ножа в кармане никакой не мужчина. У него были ботинки, часы, одежда и деньги в маленьком карманчике брюк. Остальное отобрали, пока был без сознания. Только деньги в маленьком карманчике не нашли. Он улыбнулся. Деньги? Что в клетке делать с деньгами, в клетке деньги ничто, не мог же он на них купить ключ. Или пилу-ножовку, чтобы распилить брусья? Или пищу? Воды? В клетке деньги теряли ценность. Деньги годились единственно на растопку. Спичечный коробок гремел в кармане плаща, Хотя он сам не курил, но спички носил при себе. Впрочем, деньги решил приберечь. Вот выберется из клетки, тогда и пригодятся. А то и на растопку пойдут, после дождя все отсырело, развести огонь не так-то просто.

Наступивший день выдался сухим, солнечным, лес и клетка с самого утра дымились, словно огромная парилка.

Сквозь гущу листвы, в роящихся пылинках, пробивались снопы солнечного света. Млела прозрачная дымка, клубясь вокруг черных, бурых и серых стволов.

С утра, закусив орехами, Берз принялся за рытье колодца.

В северной стороне за клеткой земля была влажная, и он надеялся, что там удастся выкопать колодец. Он рыл всю первую половину дня, употребляя нож, как лопату, и ладонь, как ковш экскаватора. Чем глубже он проникал, тем более увлажнялась земля, и когда в полдень над клеткой просвистели голубиные крылья, дело было сделано — колодец вступил в строй. Может, это были всего-навсего остатки дождевой воды, а может, здесь в низине были мелкие роднички. Ему очень хотелось, чтобы вода оказалась родниковой, капиллярного происхождения, в этом случае вопрос с питьем можно было считать решенным.

Теперь он склонялся к тому, что в клетке придется провести неделю, а то и две. Пока его не найдут.

Он приготовился прожить это время, не впадая в отчаяние.

Берз срезал все ветки ивняка, до которых мог дотянуться. Из тех, что покрупнее, соорудил сводчатый, полуцилиндрический остов. Спроектировал практическую, предельно малогабаритную квартиру. Остов оплел гибкими прутьями, с торца загородил его ветками, застелил листвой. Точно так же и верх обложил листвой, а затем накрыл плащом. Пристежную клетчатую подкладку с плаща решил использовать вместо одеяла.

Ночью опять пошел дождь, и Берз убедился, что его палатка водонепроницаема. Правда, в ней можно было лежать, и только, но и это неплохо.

Бетонный пол застелил дерном. Дерн вырезал ножом на южных подступах к клетке. Там грунт был травянистый, сухой.

Из полутораметрового куска проволоки Берз смастерил крючок, насадил его на палку.

Теперь он мог, зацепив крючком дальние орешины, подтягивать их к себе. С тех ветвей, до которых невозможно было достать, он старался сбить орехи на землю, а затем подтянуть их к клетке.

Берз собрал довольно много орехов и уже подумывал о том, как бы удлинить шест, когда появилась белка. Белка вела себя так, будто тут ее охотничьи угодья. Нагло скакала с ветки на ветку, перебиралась с куста на куст, щелкала скорлупки. Берз пытался прогнать ее криком. Поначалу белка испугалась и, недовольно цокая, взметнулась на сосну, но очень скоро воротилась, осознав несерьезность угрозы. Человек в клетке для нее был не опасен.

Впоследствии она привыкла к Берзу и уже без зазрения совести собирала урожай.

Берз подобрал все прутики, ветки и палки, оказавшиеся в пределах досягаемости. Сначала он намеревался разжечь большой костер и подать дымом сигнал, на сухое топливо навалив сырых листьев. Но поверху, над оврагом, не переставая дул ветер, и Берз рассудил, что дым рассеется, и все равно его никто не заметит.

Под кустами, в заячьей капусте, он подобрал довольно много сучьев. Заодно поел заячьей капусты. Ножом на лучинки расщепил веточки, и у него набралась небольшая поленница сухих дров. Скорее для моральной поддержки, чем для практического использования.

Из консервной банки был изготовлен котелок. Берз вырезал две плитки дерна и между ними соорудил очаг.

В палатке можно было устроиться с известным комфортом. Голову прикрыть полой плаща. Комары попискивали где-то снаружи. Слушать такой писк было даже приятно. Если отдельным комарам удавалось прорваться внутрь, он их тут же давил, выждав, чтобы сели на лицо или руку. Берзу нечего было есть, но и себя он есть не позволял.

Ночью удалось заснуть на несколько часов. В таких условиях это было достижением. Лишь раз-другой он просыпался и, широко раскрыв глаза, глядел в темноту. За брусьями клетки шумел черный ветер.

Ближе к утру, когда стало светать, он заснул совсем крепко. Проспал до восьми. Встал свежим и бодрым.

Жить, полагаясь только на себя?

Да, тут все зависело от его сметливости, изобретательности. Сколько раз, бывало, он придумывал что-то хорошее, но стоило поделиться с другими, как у хорошей мысли появлялись не менее хорошие советчики, и что ни советчик, то свой совет, и если к каждому прислушиваться, то получалось...

Ничего не получалось.

Берз подсчитал собранные орехи — всего триста восемьдесят два ореха. Завтраками я на время себя обеспечил, рассудил он. Вначале он постоянно испытывал голод, но припасы расходовал бережно. Он подсчитал, что, если на завтрак будет съедать по десяти орехов, их хватит на тридцать восемь дней. Навряд ли, конечно, придется пробыть в клетке столько, но он всегда себя настраивал на худшее. Долго приглядывался он к грибной плантации, разросшейся на компосте из лошадиного навоза, прошлогодней листвы и прелой соломы. На осенней выставке грибов ему случалось видеть шампиньоны, но он не доверял своей памяти. Его память прочно удерживала фасады домов, ритмы линий, соотношение плоскостей, соразмерность масс, архитектоника грибов в прежней жизни не привлекала его внимания.

Он знал, шампиньоны — грибы осенние. Но полной уверенности не было, уж слишком те смахивали на обычные поганки. Шляпки здоровенные, широкие, иную и ладонью не прикроешь. Одни отсвечивали зеленью, другие — коричневатым. Сверху чешуйки. На ножке нечто вроде кольца. С бахромой.

Берз принюхивался к грибам, но те были без малейшего запаха. Наконец один из них он срезал со всеми предосторожностями, чтобы не повредить грибницу, мицелий, — на тот случай, если гриб окажется съедобным.

Грибная плоть на срезе зарумянилась. Берз знал, что шампиньоны можно есть сырыми. А вдруг поганка? Съесть маленький кусочек — неужели умрешь? Сначала, наверно, станет плохо, будет тошнить. Если ж это шампиньон, ничего подобного не произойдет. Да и кусочек поганки не повредит. Ладно, там будет видно.

Он поднес кусочек к языку. На вкус приятный. Глотая слюни, Берз выжидал. Дурно не делалось. Может, сначала подсунуть гриб белке? Но белка не притронется к грибу, от которого пахнет человеком. Белка наведывалась в клетку не за грибами, у белки грибов полон лес. Боровики! Так что придется самому снять пробу.

И он съел еще кусочек. Ничего не случилось. Подождал минут десять. Самочувствие по-прежнему прекрасное. Съел гриб целиком. Со спокойным сердцем улегся спать. Если и помрет, то хотя бы не на голодный желудок.

Две дюжины поганок на поверку оказались шампиньонами. Это было неожиданной удачей, он торжествовал.

В тени ольшаника густым ковром росла заячья капуста. Ее можно было рвать на расстоянии вытянутой руки. Ежедневно он собирал пригоршню заячьей капусты. Рассчитал, что при такой норме потребления капусты хватит всего недели на две, однако он был не в силах урезать или уменьшить рацион.

Берз опасался упадка сил и апатии.

К великой радости, на южной стороне клетки, рядом с бетонным основанием, он обнаружил два гриба-дождевика. До них можно было дотянуться. Он знал, что молодые дождевики съедобны. Он варил их и ел. Каждый день по дождевику вместо обеда. Запасы топлива сразу же катастрофически сократились. Берз решил кипятить воду раз в неделю.

В вырытом колодце держалось с полведра не очень прозрачной воды с лягушачьим, илистым привкусом.

Ежедневно пополудни над ним раздавался свист голубиных крыльев. Птицы прилетали к ручью на водопой.

Когда Берз сидел неподвижно, лесные голуби опускались посидеть на верхние брусья клетки.

Не раз пытался он поймать голубя. Частично распустив носок, сплел из синтетического волокна силки. Расставил на крыше.

В первый день прождал напрасно — голуби пролетели мимо. На следующий повезло, прилетели четыре голубя, двое угодили в петлю.

Берз прикинул, что это голубиная семья. Самка, чуть поменьше самца, да еще двое птенцов, у тех ало-голубые шейки, серо-синие плечи, а сизые грудки не так ярки, как у родителей. Папаша-голубь вперил желтоватый глаз в неподвижно сидящего человека, склонив к нему свой клюв с красноватым комлем. Когтями крепко вцепился в брус клетки.

Берз рывком затянул петлю, и один из стариков — самка — задергался, забился о брусья.

Остальные голуби в ужасе захлопали крыльями, и немного погодя хлопанье перешло в знакомый свист. Мелькнули их белые грудки.

Берз немало раздумывал о возможности послать с голубем записку. Но у него не было бумаги, за исключением десятирублевок в карманчике брюк.

Он надеялся, что сможет угольком написать просьбу о спасении на десятирублевке и, привязав голубю к ноге, отпустить с ней птицу.

Даже попробовал писать, но стоило денежной бумажке немного помяться, согнуться, как угольные письмена сами собой осыпались. Посылка письма отпадала.

Вчера он возился с десятирублевкой и угольками. Сегодня пытался просунуть голубя между брусьями. Задача не из легких: голубь оказался крупной птицей. Когда он забился над верхним перекрытием, можно было подумать, что размах его крыльев не менее полуметра. С горем пополам Берзу удалось протащить голубя между брусьев.

В почтальоны голубь не годился, и Берз его зарезал, общипал, разделал. Не сказать, что занятие из приятных, да он бы никогда и не подумал, что способен зарезать голубя, общипать его, разделать, но голод явился прекрасным наставником.

Берз вспорол зоб, вытряхнул из него множество сосновых и еловых семечек.

Промыл тушку, сварил ее на ужин в консервной банке. Банку прополоскал, прочистил и выскреб. Пользовался ею и как питьевым сосудом, и как кастрюлей.

Бульон получился на славу, мясо, правда, постное, но варево взбодрило, подняло настроение. Берз уж загорелся идеей расставить силки на зайцев, только не знал, как подманить их к клетке.

Дня через три голуби снова опустились на брусья. На сей раз двое молодых. Самец куда-то исчез. Берзу не удалось изловить ни одного, голуби улетели, даже не заметив западни. Но через день они вернулись втроем, и Берз поймал одного.

Берз ощутимо худел, терял силы. Зато ночью спал хорошо. Пищу варил только тогда, когда попадался голубь. Запасы дров подходили к концу. Правда, он ухитрялся вскипятить банку воды при ничтожных затратах хворостинок.

У него было тринадцать спичек, каждую он расщепил ножом на четыре части. Должно было выйти сорок две спички, но многие крошились, ломались, получилось всего двадцать восемь, но и это было неожиданным резервом.

Погода держалась ровная, теплая.

Белочка частенько наведывалась к орешнику, добирая недоступные Берзу орехи. Рыжеватая шубка ее мелькала то там, то здесь. Иногда белка оказывалась совсем рядом с клеткой, становилась на задние лапы — передними держала орех — и с тоской во взгляде смотрела на Берза.

Белка не боялась человека.

Он подумал о том, что было бы неплохо белку приручить, поймать и съесть. Не совсем это, правда, этично — съесть прирученную белку, но жажда жизни была сильнее, и он был уверен, что у него б не дрогнула рука разделаться с белкой.

Однако белка была себе на уме, не приручалась.

Иногда Берз чуть ли не полдня подманивал белку шляпкой шампиньона, держа гриб на кончике проволоки над тем местом, где предварительно расставил силки. Если б белка сунулась за грибом, петли ей не миновать. Но грибов повсюду полным-полно, боровики во мхах раскрыли большие, бурые зонты и уж начали заваливаться на бок от старости, но белка на них не глядела, куда уж там обращать внимание на шампиньоны.

Берз сердился, всячески поносил зверька, но поносил ласково, чтобы интонация голоса не выдала того, что он говорит. Все еще надеялся подманить белку.

Ореховый червь, гнусный долгоносик, испортил из его запасов несколько орехов. Горькая труха осыпалась на скорлупки, когда он разгрызал червивый орех. Пришлось урезать утренний рацион.

Теперь Берзу казалось, что ему придется долго прожить в клетке.

В такие моменты он с тревогой думал о зиме, о морозах, метелях, и подобные мысли отнюдь не казались смешными. Смешной казалась мысль о смерти. Он не имел понятия, как справиться с морозом, теплой одежды не было, да и вопрос с питанием представлялся совершенно беспросветным.

Берз выловил всю четверку голубей — вот уже несколько дней, как пойман последний. Глупые, откормившиеся к осени птицы помогали ему поддерживать силы. Теперь он всех выловил.

Голубиные ножки Берз оставил про запас, высушил, вывялил и по вечерам посасывал одну из них, замаривая голод.

Он здорово сбавил в весе, по его подсчетам — килограммов на десять, но при всем этом чувствовал себя бодро. Он постоянно пил воду, поутру съедал девять орехов, кляня в душе червя-долгоносика. На обед — пригоршню заячьей капусты и шампиньон. Вечером пил воду и посасывал голубиную ножку.

Разумеется, и дня не проходило без того, чтоб он не делал попыток выбраться на волю. Мастерил из проволоки крюки различной формы. Засунув крюк за щит, старался отодвинуть засов. Конструировал замысловатые орудия с разной длины коленами, прогибами, поворотами, чтобы подобраться к упрятанному за полушарием щита засову. Все впустую! Чертов конструктор того чертова запора предусмотрительно исключил подобные возможности, засов был недосягаем. Порой Берзу хотелось взвыть от досады — настолько проста была задача и настолько неразрешимой она оказалась на деле.

Берз разломал деревянное корыто, смастерил из досок систему рычагов. Для крепления использовал ржавые гвозди и ветки ивняка.

Он пытался прогнуть один из брусьев. Поначалу казалось, что брус поддается, но это было заблуждением. В самый ответственный момент система рычагов разлеталась на куски, и Берзу иной раз доставались увесистые удары по спине или ногам.

Он пытался пилить брус ножом, но лезвие оказалось чересчур мягким. Пробовал долбить бетонное основание, но для этого недоставало пригодных инструментов.

Он много раздумывал о сигнале. Чтобы спасатели еще издали заметили клетку, он водрузил на нее шест с носовым платком. Ну вот, теперь у клетки есть свой флаг, с грустью подумал он.

Вечерами, когда опускалось солнце, он вспоминал свою прошлую жизнь.

Как ни странно, здоровье, несмотря на вынужденное голодание, улучшилось. По ночам он крепко спал, без кошмаров. Сердцебиения, прежде донимавшие его, теперь пропали. Подагра отступила, хотя двигался он сравнительно мало. Стул был нормальный. Испражнения он с помощью доски отбрасывал как можно дальше от клетки.

Затылок больше не давило, и ни разу ему здесь не пришлось во сне проваливаться в черную бездну, как это нередко случалось дома, когда схватывало сердце.

Хотя он спал на холодном бетонном полу, простуды не было и в помине. А дома, даже летом, то и дело простужался. И никакие лекарства не помогали.

Теперь буду знать, как следует жить, раздумывал он. Поутру — вода и девять орехов, на обед — заячья капуста с грибами, на ужин — голубиная ножка.

При мысли о сочном мясе, фруктах, супе, котлетах, жареной курице все нутро сводило от жестоких судорог. Часа два подряд потом Берз еще мучился, пока не удавалось совсем прогнать воспоминания о пище. Они причиняли боль, в горле от них возникали спазмы, подводило желудок, так что нужно было отделаться от воспоминаний, и порою Берзу казалось, что все несчастья в мире от сравнений.

Родись он в клетке, вырасти на орехах, грибах, заячьей капусте, на голубиной ножке, в шалаше — и он считал бы это нормой, ни о чем бы ином не мечтал.

Но прежде он знал другую жизнь, не мог забыть ее, и только надежда, что вырвется, что люди и общество не оставят его, только эта надежда поддерживала его силы.

Сначала ему не давала покоя мысль о том, оставленном им мире. Он был озабочен тем, что, оказавшись взаперти, упустит столько знаменательных событий в общественной жизни. Но дни шли за днями, и постепенно внимание его переключалось на собственную жизнь внутри клетки.

Для нее не годились обычные логические категории.

Берз старался припомнить все, что читал о голодании. Он пожалел, что прежде с досадой отбрасывал книжки, где речь велась о голодании как методе лечения, никогда не дочитывал и статьи, где говорилось о длительных постах. Теперь бы ему пригодились подобные советы.

Пока что у него еще были продукты (если это позволено назвать продуктами), но скоро они подойдут к концу. На первый взгляд, казалось невероятным, что можно жить на такой диете. И все-таки он жил. Потому что ничего другого ему не оставалось. Сам тому удивляясь, он чувствовал, что ничего другого не остается — только жить.

Сначала Берз расстраивался из-за украденной машины. Они с женой годами копили деньги, экономили на всем, отказывались от развлечений, боролись с соблазнами, и вот тебе на — год отъездили, отладили, обкатали, и тут ни с того ни с сего суют тебя в клетку, а за руль твоей машины садится чужой дядя.

Впрочем, относительно машины он так и не пришел к определенному решению. То ему казалось, что лишить человека машины — чудовищный произвол, а то вдруг дело представлялось сущей безделицей — да пропади она пропадом, эта машина.

Как славно бы я зажил там, раздумывал он, лежа на спине и любуясь загоравшимися звездами, как славно бы я зажил, будь даже и последним бедняком, и до чего же все-таки хороша жизнь.

В том мире подобные рассуждения звучали бы нелепостью.

Со временем вещи стали занимать все меньше места в его мыслях, пока однажды он не пришел к выводу, что потерял к ним всякий интерес. С густым и низким гудом пролетел над клеткой запоздалый шмель. А может, пчела? Мед! Мед был не для него.

Он не обманулся в жизни. Он знал: все дается трудом, его учили в поте лица зарабатывать хлеб насущный.

Он не обольщался, он знал, что не хватать ему с неба каких-то особых звезд, лишь свои привычные звезды достижимы. И никакое особенное счастье ему не привалит, лишь свое привычное счастье работать, счастье видеть, как твои замыслы претворяются в гармонию плоскостей и линий, видеть, как замыслы вырастают в дома.

Работать, надо работать, временами проносилось в сознании. Время бесполезно утекает за брусьями клетки. Корабль стоит на мели. Время утекает, полноводная река времени катится, плещется рядом, а он отделен от реки стальной решеткой.

И тогда он громко выкрикивал:

— Проклятье тем, кто посадил меня сюда!

Берз слушал, как в лесу замирало эхо.

— Лучше бы меня пристрелили!

Это следовало выкрикнуть, не то бы он задохнулся от злости.

Надо же, удивлялся он, я-то думал, что по натуре сдержан.

Берз разобрал свое поведение и пришел к выводу, что сохранил относительно себя многие иллюзии. Сдержан? В известной мере — да. Но если злость кипит и льется через край, ее надо излить, пусть даже немому лесу.

А может, лес не был немым, может, Берз не понимал его эха?

Может, кто-то скрывался в лесу, наблюдал за его поведением в клетке? Ждал агонии?

Берзу приходилось туго, потому что здесь он был лишен всех ценностей, принадлежащих ему в том мире. Да они были бы здесь бесполезны.

Единственно, что он умел по-настоящему делать, это свою работу. Но и работы он здесь был лишен. Конечно, никто не мог ему запретить строить здания мысленно, но он не имел возможности разработать техническую документацию — не было бумаги, чертежной доски, карандашей, туши, арифмометров, вычислительных машин.

Он пришел к выводу: когда нет иной работы, просто жить — тоже работа. Наиважнейшая, неотложнейшая сейчас работа — выжить. Когда он это осознал, в нем с новой силой вспыхнула уже угасшая было энергия, явились смелость и оптимизм, насколько они возможны в условиях клетки, и он твердо решил держаться до конца.

Не поддаваться клетке. Он знал, никто за ним из леса не подглядывает. Лес глядит слепыми глазами. Только клетка подглядывает. Клетка ждет агонии.

Вот тогда-то и станет ясно, чего я стою, рассуждал он. Тогда и откроется моя истинная ценность. И Берз составил несколько речей, обращенных к клетке.

Первая речь была гневная.

Мерзкая клетка, жестокая дурында!

Стальными кишками ты опутала небо. Гадкими щупальцами оплела мое тело. Ты сковала мою поступь. Что смеешься глумливым смехом?

Сквозь твои зубы-брусья, словно небо мироздания, светится голубое небо.

Куда ты низвергла меня?

В пасть времени? В песочные часы?

Неужто мне суждено стать колосом в молотилке природы и мои зерна просыплются в твои закрома?

Тугим узлом связала ты мою душу, зловредная клетка. Погоди, когда-нибудь и я в такой же узел скручу твои брусья!

Ты опутала тело, но брусья твои бессильны перед разумом. В том моя сила и твое бессилие. Вольными птицами парят мои мысли.

Даже если я погибну, ветер развеет мой прах между брусьями, и в первозданности атомов я вновь обрету свободу, тебя же, клетка, источит ржавчина, и ты рассыплешься, ибо нет клетки, что устояла бы перед вечностью. Вечны лишь мы — люди.

Тут Берз, конечно, сгущал краски. Но он надеялся, что до гибели дело не дойдет. Он верил, где-то во тьме на ощупь бредут к нему люди, верил, что медленно, но верно к клетке движутся спасители, верил, что общество не оставит его, верил людям, живущим в построенных им домах, и эта вера придавала ему силы.

Прежде у Берза частенько болели зубы, и он с тревогой ждал момента, когда они опять заболят. К счастью, пока обходилось. Что бы он делал здесь с зубной болью?

Зубная боль страшнее клетки.

А может, наоборот?

Клетка неотступной зубной болью напоминала о никчемности его жизни. Мимолетность жизни? И в то же время вечность жизни, неповторимость жизни и бесконечность ее, ибо никогда не будет у него другой жизни. Нет и не будет.

Нередко Берз подтрунивал над клеткой. Он был ее узником, ее заключенным, но клетке были не подвластны остальные люди.

Все несчастья происходят от сравнений, снова и снова возвращался он к прежней мысли... Родись он в такой клетке, разве клетка не казалась бы единственно стоящим местом, где полагается жить человеку?

Разве бетонный пол и массивные брусья не казались бы естественной принадлежностью мира? К тому же в клетке здоровая, лишенная всякой тепличности атмосфера, он жил на лоне природы, вдали от пороков цивилизации. Иногда у Берза волосы вставали дыбом при мысли, что он мог бы родиться и вырасти в клетке и что бы с ним стало, в какое безмозглое существо он тогда бы превратился, существо, которому ведомы лишь зов желудка, страх, утехи плоти, муки голода, а все прочее было бы чуждым, все прочее было бы далеким, как радуга над лесом?

В клетке человек не должен себя утешать, клетка остается клеткой, думал Берз. Все равно, родился ты в ней или попал случайно. Клетка от этого не меняется. Клетку нельзя оправдать. Для клетки не придумать смягчающих обстоятельств. В клетке надо просто жить, даже не пытаясь вступать с ней в диалог. Стараться жить как можно дольше. Хотя очевидно, что брусья клетки прочнее человеческой жизни. Долговечней.

Берз передумал свою жизнь в том мире и пришел к выводу, что нередко жил чужим умом, чужими советами. Крутился белкой в колесе. Подчас поступками его руководило стремление подражать, они вовсе не вызывались необходимостью.

Вещи он приобретал потому, что те уже были у его коллег. Не к лицу, казалось бы, отставать. К счастью, вещи все нужные, поскольку коллеги люди практичные. Берз считал, что в том мире он чаще чем следовало пользовался готовыми рецептами и шаблонами.

Свою квартиру обставлял, рассуждая примерно так: у Новадниека уже есть, Антлав тоже обзавелся, почему бы и мне не раздобыть такой же гарнитур? Помимо всего прочего, обставляя квартиру, он стремился превзойти подчиненных и сравняться с начальством.

В былые времена он редко навещал своих старичков, но вот вошли в моду деревенские дома, почти у каждого из товарищей по работе было более или менее приличное летнее прибежище, тут и Берз зачастил к родителям. Приспособил чердак под летнее жилье. Собирался даже теннисный корт выстроить, ибо один его знакомый, писатель, высказал мнение, что к такому дому непременно нужен теннисный корт. И так во всем. Недостаточно он жил своим умом, своими мыслями.

А все потому, что со временем стал убеждаться, насколько невыгодно подчас выказывать свой ум, открыто выражать свои мнения, это может вызвать неожиданный резонанс, возвратиться, подобно бумерангу, и ударить по твоему же душевному равновесию.

В общем-то, на все вопросы в его жизни имелись готовые ответы, и незачем было выдумывать новые, это могло нарушить устоявшееся с годами равновесие, а от такого нарушения ничего хорошего ждать не приходилось. Стало быть, нужно заниматься лишь узкопрофессиональными вопросами, отдавая им весь жар души и мысли, а в остальных вопросах пользоваться трафаретами, шаблонами, в этом случае успех был обеспечен, неудачи почти исключались. Так жить было легче и проще, не тратить попусту силы, оставалось время для забав и развлечений. При подобном образе жизни ты не наживал себе врагов, а друзья являлись сами собой.

В клетке такая система оказалась непригодной. Здесь на каждый вопрос ответ приходится давать самому, здесь все время нужно выискивать новые решения, здесь что ни день, то новые проблемы.

И все первостепенной важности, связанные с питанием и с тем, как поддерживать на должном уровне бодрость духа.

Других вопросов не существовало, а главный вопрос стоял так: жить или умереть. В том мире вопрос этот показался бы смешным, надуманным, неестественным и неискренним, высосанным из пальца, а в клетке ему подчинялись все остальные.

Временами Берзу ничего не хотелось делать. Осточертело ему такое прозябание и вся его жалкая жизнь.

При мысли «жалкая» он вскочил и заметался по клетке, разговаривая сам с собой:

— Как ты смеешь называть «жалкой» то, что дается тебе лишь однажды и никогда не повторяется? — Голос Берза дрожал в негодовании, лицо раскраснелось, апатии как не бывало. — Нет, шалишь, — продолжал он, — до конца, до самого донышка, я проживу тебя всю, без остатка. А потом — жизнь и здесь прекрасна, грех жаловаться!

— Я на время, пока меня не разыщут, должен оставаться в клетке, — говорил он себе. — Если я начну выискивать лишь недостатки клетки, жизнь станет невмоготу.

Берз сладко потянулся.

По-осеннему, не грея, за деревьями светило солнце. Зато ни комарья, ни мух, ни оводов. И можно не бояться солнечного удара, перегрева. Солнце стояло над лесом. Стояло над клеткой.

— Прекрасная клетка, — сказал Берз.

— Хорошо мне в клетке! — повторил он.

Помолчал. Клетка не отзывалась.

— Сегодня мне не надо никуда идти, — опять заговорил Берз. — Могу весь день проваляться в свое удовольствие в клетке. Разве не об этом я мечтал в том мире? И вот теперь у меня никаких забот! Клетка — мой санаторий.

Кто в клетке мне сделает замечание? Кто откажется подписать бумагу? Кто посмеет поучать меня, как строить дома, каким должен быть фасад, какие следует употребить материалы?

Клетка — мой верный, мой преданный друг.

В клетке я единственный архитектор, единственный специалист. Я здесь незаменимый и неоплатный работник, ведь клетка меня никем не заменит и ничего мне не платит.

Я начальник клетки.

Вне всяких сомнений, избранный единогласно. Мой голос, в самом деле, единственный. В то же время только мне и дано решать судьбу своего подчиненного. Ведь я и подчиненный. Тот идеальный случай, когда интересы начальника совпадают с интересами подчиненного.

Жить или умереть? И я выношу единогласное решение: жить! Ничего другого мне не остается. Единодушие полное.

Потом Берз придумал еще одну каверзу против клетки.

— А знаешь, клетка, — вдруг объявил он, — мне так у тебя понравилось, что я решил остаться насовсем. Я раздумал тебя покидать. Да-да, не жди и не надейся. Ничто меня не заставит расстаться с такой очаровательной клеткой.

— Что-о! — взревела клетка.

— А, задело за живое! Так я и знал, что это тебе не понравится, да уж придется проглотить! Ты думала, я хочу выбраться за твои брусья? Да нет же! И в мыслях такого не было. Я остаюсь, а ты при всех своих железных брусьях со мной ничего не поделаешь. Не уйду — и все.

— Как не уйдешь?! — Клетка была ошарашена. — Да ты и не можешь уйти!

— Это я-то не могу? — переспросил Берз. — Как бы не так! Я все могу. Но хочу досадить тебе и посему остаюсь!

Он злорадствовал в душе, наблюдая замешательство клетки. Клетка не ждала такого оборота. Надо же, все перевернуть вверх ногами! Но потом, придя в себя, и клетка всласть посмеялась.

За брусьями, как зев Вселенной, светлел голубой простор.

Но долго ли мог Берз взвинчивать себя таким образом? Похвально, что ему удалось сохранить чувство юмора, не впасть в отчаяние, проклиная клетку, как это было день-другой назад. Только зря себе сон испортил. А клетке что — она бесчувственная.

Для клетки все его проклятия были не были. Клетка даже не способна почувствовать вину. К чувствам клетка оставалась глуха. Эмоции ее не задевали. Клетка была некоммуникабельна. С этим нужно было смириться. Возмущаться клеткой было напрасно. Берз мог биться головой о стальные брусья, и только.

Он надеялся, что его отыщут, но с каждым днем все труднее становилось поддерживать в себе надежду.

А если не найдут?

Часом позже, на закате, он сидел, прислонившись к брусьям.

А если те, кто меня ищут, потеряли надежду? Если счастье от меня отвернется? И я останусь в клетке на веки вечные? Тогда остается одна надежда — на время. Остается надеяться на снег, на солнце, на ржавчину. Рано или поздно ржавчина источит проклятую клетку.

Время работает на меня, но мне от этого не легче.

Слишком уж различные скорости, с которыми движемся к концу.

Черепашьим шагом ползет клетка навстречу смерти. Я же птицей лечу. И недалек тот миг, когда пронесусь над черепашьим панцирем, и разыграется моя трагедия.

Трагедия, актеры на котурнах? Неужели забытые слова обрели новый смысл на забранной решеткой сцене клетки? Маски? Игра? Железный хлам! Но хлам этот держит меня в плену, и, сколько б я ни изощрял свой ум, мне не открыть двери клетки. Ибо некий изощренный мерзавец придумал столь остроумный запор, что изнутри его невозможно открыть. В моем распоряжении нет инструментов, нет рычага, чтобы раздвинуть брусья. В моем распоряжении лишь моя жизнь, моя воля.

Я повелитель клетки, в то же время ее подданный. Я гражданин клетки, в то же время — ее президент.

Смейся, паяц, смеяться тебе дозволено!

Сильный ломает брусья. Слабый над ними подшучивает. Сильный крушит клетку. Слабый создает философию клетки.

Только с нею и возможна жизнь в клетке.

Разве мне нужны законы, если я один? Разве мне нужна мораль, если я один? Разве мне нужна этика, если я один? И разве мне необходимо мое «я», если я один?

Чего бы я ни отдал за то, чтобы хоть пять минут поболтать с последним дураком на свете! Сам по себе человек ничто, лишь в общении с людьми он становится человеком. Азбучная истина, но только в клетке мне захотелось во весь голос звать человека. В этом мире я чаще бегал от него.

Я сам себе раб. Я сам себе собственник. Я сам себе судья и сам себе палач. Могу утешаться, играя словаи; я сам топор, сам колода, но без людей не могу обойтись.

Казалось бы, мне только и радоваться. Наконец-то никто не делает замечаний, что утром надо бриться, чистить зубы, умываться. Вечером меня никто не потянет за уши в ванную, не заставит тереть мочалкой ноги.

Теперь не надо экономить деньги на бензин, на новые чехлы для сидений в машине. Не надо оплачивать счета за газ, квартиру, электричество.

Наконец-то я достиг идеала бережливости, и жизнь обходится предельно дешево.

Я обладатель прекраснейшего жилья на свете — клетки. Ибо в ней воплотился мой сокровенный замысел — слияние интерьера с природой.

Природа входит в интерьер, становится частью его. Так я говорил когда-то. И я убежден, если и дальше все пойдет своим чередом и меня не отыщут в ближайшее время (приготовимся к худшему), то и сам я превращусь в часть интерьера, сольюсь с природой в гармоничное, нерасторжимое единство. Обрету наконец высшее блаженство, буду избавлен ото всех забот. От забот по поддержанию собственной жизни.

Пока еще приходится дышать, отправлять естественные потребности, впрочем, чего уж там — сущая безделица, но все-таки приходится есть, пить, догрызать орехи, они наперечет. Да, меню как у гурмана, жаль вот, шампиньоны все вышли.

Оставьте мне мои заботы, больше ни о чем не прошу.

Так-то, досточтимая клетка!

С каким наслаждением я сейчас бы выслушал крик Эдите: «А ну, марш в ванную!»

Или: «Нам нужен новый ковер, старый совсем истерся».

Где ты, мой генерал, почему не спешишь на выручку своему плененному ветерану?

Как хорошо, что я остался сам для себя и время от времени могу с собой поговорить. Еще, чего доброго, возомню, что у меня есть интеллект, раз до сих пор не умер, не сошел с ума?

А может, клетка — изощренная форма сумасшествия?

Берз расхаживал по клетке, стучал палкой по брусьям. Брусья звенели. Брусья были настоящие. Крепкие брусья. Клетка была формой грубой силы.

С каким удовольствием я бы выпил сейчас водки, подумал Берз. Странно, живя на свободе, лечась от подагры, я не пил ни капли. Истязал себя, как инквизитор. Как садист, обращался со своими желаниями! Строгий режим и диета. И вот результат. Какой прок от них в клетке? Без подагры мне скучно. Похоже, что и подагра от меня отступилась.

На воле у него частенько болела голова. Вероятно, от давления. Теперь же никаких головных болей. А может, оттого, что он ничего не читал. В глаза не видел книг, газет, журналов. Очень успокаивает. Выправилось зрение. Он совершенно отчетливо различал отдаленные веточки, листочки, шишки на елях, на воле же приходилось пользоваться очками. Они остались на дороге, в песке, после того печально-памятного удара.

Воду, в первые дни показавшуюся болотистой, мутной, с лягушачьим привкусом, теперь он находил отменной, приятной, вода прекрасно утоляла жажду и поддерживала жизнь.

Привыкнуть можно ко всему, только не надо вспоминать то время, когда ты пил из-под крана превосходную воду из озера Балтэзерс. Тогда все будет в порядке. Воспоминания, они что соринки в глазу.

У меня теперь одна заветная, вечно юная надежда, что люди отыщут меня, что я живым освобожусь от стальных объятий клетки.

Созревший плод падает с дерева. Все сущее, достигнув зенита, идет на убыль.

Может, и я достиг зенита в свои тридцать пять лет. Может, я обречен угаснуть в безмолвии клетки, вдали от людских глаз.

Может, мне не дано сказать ничего нового? Может, я исчерпал свои возможности, до дна опустошил свой талант, по щепотке разбазарил его на мелочи? Может, я та же мутная вода в моем колодце, только мне она представляется пригодной для питья, у меня ведь нет другой воды, для других же она пахнет болотом, лягушками?

Кто мне ответит?

Клетка тупо молчит.

Лишь я могу ответить, больше никто. Прежде я в себе не сомневался, не думал о зените, но клетка дала толчок.

Теперь я, кажется, знаю, как нужно работать. Да, теперь знаю. Теперь бы я смог. Энергии и воли мне не занимать. Горячка юных лет прошла, пора за ум браться. Клетке можно сказать спасибо за науку. Да вот неизвестно, сумею ли пожать плоды этой науки.

Выбирать надо трудный путь?

Все это вздор, и мелет его тот, кто никакого пути не выбирал, а просто плыл по течению. Не избери я архитектуру, — а она, по сути дела, наилегчайший мой путь, линия наименьшего сопротивления, ведь мои способности как раз и отвечают предъявляемым ею требованиям, — так вот, не избери я архитектуру, разве бы мне удалось достичь чего-то стоящего?

Нет и тысячу раз нет!

Выбирать надо легкий путь?

Нелепо толковать о легком и трудном пути. Выбирать надо единственный путь. Отыскать его нужно, и тогда единственно возможный путь станет самым тяжелым и самым легким.

Найди я средство выбраться из клетки, я был бы счастливейшим человеком. Но мне не найти его. И в том величайшая гнусность клетки.

А сколько людей, что сами похожи на клетку, и бродят с клеткой по миру, и носят свои брусья, орехи, шампиньоны, силки для голубей, гнилую солому, лошадиный навоз, носят с собою наст прошлогодних листьев, старое корыто, и подкрадется вдруг такая клетка, возьмет в полон другого человека и держит его долгие годы.

Бывают роскошные клетки с богатыми одеждами, автомобилями, особняками, узорными коврами и мягкими диванами.

Бывают бедняцкие клетки с заштопанной одеждой, колченогой мебелью, коммунальными квартирами, тесными экранами телевизоров.

Бывают черные клетки ненависти, красные клетки любви, белые клетки горя, лиловые клетки страсти, бесцветные клетки жизни и смерти, бывают клетки зависти, и если ты, человек, обитаешь в клетке, подобные метафоры можно нанизывать до бесконечности.

Единственный наилегчайший и вместе с тем наитруднейший путь — выбраться из клетки. Гремучей змеей на бетонном полу извивается клетка. Освободившись от нее, человек у себя в кабинете в качестве трофея повесит змеиную шкуру, но яд, оставленный клеткой, еще долго будет терзать сердце.

Все же я счастлив, что такая судьба миновала меня в том мире!

Начинались ясные ночи. Небо стало высоким и синим. В звездных клетках, облитые млечным светом, светились иные миры.

В такие минуты ему вспоминалась Эдите.

Я знаю, милая, своей легкой поступью ты идешь ко мне по мерзлой земле, теплыми стопами ступаешь по хрустящему снегу, сладкими стопами своими, и волна ночных голубых волос развевается по ветру, ты идешь ко мне, простирая млечной белизны руки.

Морозной ночью с ветки срывается лист, падает в млечные руки. Падает целую вечность.

Может, есть листья, что падают полвечности, четверть вечности, восьмушку вечности, и я частенько просыпаюсь, вскакиваю в своем шалаше, гляжу в ночь, жду тебя, глазами надежды пронзая тьму, но вижу только лист, недвижный, уже полвечности слетающий с ветки.

Я жду тебя, как недвижный лист ожидает пришествия второй половины вечности, и надежда моя нетленна, как нетленна вечность листьев в осенней ночи, когда сквозь небесную клетку смутно мерцает далекий Млечный Путь, и люди думают, что это звезды, люди, не знавшие клетки, а их любимые всегда с ними рядом, и теплая рука покоится на груди.

На моей груди покоится рука надежды.

Все же — как. выглядит Эдите? Не начинаю ли я забывать? У нее были крупные руки, тонкие, длинные пальцы. Белая кожа. Родинка у самого плеча, она обнажалась, когда Эдите надевала платья с коротким рукавом, особенно ей шли черные платья, они оттеняли белизну и нежность кожи.

Эдите могла внезапно похудеть, так что у нее выпирали ключицы, плечи становились угловатыми, руки торчали, а потом столь же внезапно могла сделаться, ну, если не полной, то уж во всяком случае преобразиться до неузнаваемости, руки и плечи довести до приятной округлости, и спина становилась ровной, гладкой, а рот, обычно такой огромный при худобе ее лица, — просто ртом, и нос, прямой, классический нос, отнюдь не казался остреньким. Одну неделю она могла выглядеть по-мальчишески поджарой, озорной, с заостренным, осунувшимся личиком, а через неделю — откуда ни возьмись — и дородность, и румянец во всю щеку, и алые губы.

В клетке Эдите являлась ему во всей своей таинственной красе. В воспоминаниях все обретало новое звучание, новую оболочку, без больших и малых ссор. И припомнил он то, о чем давным-давно позабыл. Припомнил начало любви.

Девять лет назад — лето шло на убыль — я провожал Эдите на дачу, где она жила с родителями.

В общем-то я был шустрый, сообразительный парень, но рядом с нею терялся, делался тихим, робким, что-то беспомощно мямлил, как-то сразу линял, сжимался в комочек, и тогда-то до меня дошел истинный смысл слов «по уши влюбился». Во мне просыпался зверь. Я пожирал Эдите глазами, мысли разбегались, лицо деревенело, и теперь, сквозь решетки клетки, оглядываясь на себя тогдашнего, я кажусь особенно непривлекательным в роли влюбленного.

Разумеется, Эдите не нравились мои примитивные представления о любви, как всякой женщине, к тому же молодой — только-только двадцать один исполнился, — ей хотелось нежных слов, умных речей, рассуждений о созвучии душ, так что порой, проводив ее до дома, я прощался с немой и холодной куклой. И в тот вечер она простилась с надутым видом, по сей день не понимаю, чем я мог ее тогда обидеть.

Я остался один. Часы показывали половину одиннадцатого. Я стоял под соснами на опушке леса, глядя, как в окне у Эдите зажегся свет. Зажегся и потом долго горел.

Стоял, пока не продрог. Земля на опушке была мягкая, присыпанный хвоей чернозем, и я стоял, пока ноги по щиколотку не увязли в податливом грунте. Мне почудилось, что так я к утру по пояс уйду в землю, а свет в окне все горел.

Пошел дождь. Поначалу теплый и ласковый, потом все злее, холоднее, хлеще; я почувствовал, как мокрая подкладка пиджака прилипает к сорочке, как влага ползет по спине. Ветки сосен перестали сдерживать дождь. Свет в окне по-прежнему горел, но я решил не уходить, пока он не погаснет.

Я стоял, меня пробирала дрожь, ноги все глубже увязали в мягком черноземе. Чем больше замерзал, чем глубже увязал в черноземе, тем счастливее я себя чувствовал.

По правде сказать, до сих пор я не был уверен, что мои чувства к Эдите можно назвать любовью. Я стыдился своей необузданности, но тут дождь и холод смирили во мне зверя. Я стоял, увязая в рыхлой земле, я мок под дождем, а внутренний голос нашептывал, что глупо вот так мокнуть и мерзнуть, хотя свет еще горит в окне. Но я остался, остался потому, что любил Эдите, и от счастья у меня по щекам катились слезы, мешаясь со струйками холодного дождя, и я от души благодарил природу за то, что она помогла мне опознать мою любовь.

Небесные пожарники хлестали вовсю из своих брандспойтов, а свет в окне по-прежнему горел. Я весь до нитки промок, продрог до последней кровинки, когда свет в окне наконец погас.

Тогда я высвободил увязшие в черноземе ноги, снял с себя пиджак, отжал его, тут и дождь перестал, еще поотжал штанины и в тот момент уже знал: Эдите станет моей женой.

Странно теперь вспоминать об этом. Дождь помог мне понять, что такое любовь.

Клетка помогла понять, что для меня означает жизнь, что для меня означают люди, что для меня означает возможность пройтись по лесной дороге, срывая шишки, слушая щебетанье птиц; клетка помогла понять, что для меня означает работа.

И Берз на бетонном полу клетки рисовал углем удивительные здания, целые города рисовал, а потом стирал, и в тот миг, когда в мыслях рождались дома, фасады, удачные решения, неожиданные комбинации, он и в клетке себя чувствовал счастливым. До тех пор, пока, оторвавшись от своих чертежей, не замечал немой симметрии брусьев.

Клетка убила в нем потребителя, но сохранила творца. Однако клетка держала творца в стальных объятиях, позволяя лишь в мыслях наслаждаться плодами своего труда.

До чего ж он был прихотлив, разборчив, капризен в том мире! Он давно уже делил мир надвое — тот мир и мир клетки. В мире клетки он в своих запросах, желаниях и капризах был до чрезвычайности скромен.

Запросы, капризы, желания?

Куда там! Таких высоких слов у него в помине не было. Он всего-навсего надеялся, смиренно мечтал о том, чтобы в клетку хотя бы раз в месяц пускали Эдите, чтобы у него была мало-мальски сносная одежда, которая смогла бы защитить от холодов. Чтобы время от времени перепадала теплая пища. О большем он не мечтал.

И все же я покривил душой, спохватился он. Ничего мне не надо — только бы вырваться!

Но возможно ли это?

На чудо надежды плохи, похоже, ему придется до конца своих дней пробыть в клетке. Он вспомнил о друзьях и близких и усомнился, испытал ли бы радость, окажись они с ним в клетке, даже будь здесь достаточно пищи и надежная крыша над головой? От подобной мысли у него дух захватило — настолько зримо он это себе представил. И он понял, что одиночество — самая страшная клетка, в которую человек может себя посадить.

Одиночество хорошо лишь тогда, когда ты сам в любой момент можешь его нарушить.

Если в начале осени вокруг клетки порхали, скакали и щебетали птицы, то теперь лишь изредка доносились покрикивания сойки да тихий перестук дятла откуда-то со склонов оврага. Птицы покинули леса, улетели в теплые края. Теплые края. Да существуют ли такие? Стрижи, ласточки, иволги, те, конечно, улетели, других птиц он не знал. Но ему хотелось, чтобы птицы опять были с ним, чтобы в их многоголосом хоре на мгновенье растворился голос одиночества, но все напрасно, время неумолимо, оно не считалось с его желанием. Время шло навстречу зиме.

Одинокая синица пролетела над клеткой.

К кому обратиться со своими просьбами? Природа говорила на другом языке, природа не понимала. Быть может, природа, как и он, бессильна, быть может, она с тихим ужасом наблюдает за агонией человека в стальных щупальцах клетки?

В своем бессилии природа краснела от стыда. Листья на деревьях покрывались багрянцем; влекомые ветром, листья облетали над клеткой, шурша, опускались на брусья багряные птицы. Он вслушивался в шепот листьев и думал: нет, все-таки природа не бросила, не покинула меня.

Порой наступала такая опустошенность, что он ничего не мог вспомнить, ни о чем не мог думать, просто лежал на ворохе листьев, любуясь каруселью листопада. Листья, листья, листья, в голосе беспрерывно стучал телеграф, я сам теперь лист, вот я выбрался из клетки, повис на суку, подул ветер, я срываюсь с ветки, лечу, кружась на ветру, лечу вместе с другими листьями.

У нас, у листьев, своя задача, у нас, у листьев, своя цель. Нам, листьям, надо попасть в клетку, проскользнуть между брусьев, такова наша цель. С тихим шелестом должны упасть мы на бетонный пол, где человек лежит в одиночестве, мы должны укрыть его печальное лицо, должны развеять грусть его. Должны скоротать его одиночество. Мы легкокрылые осенние листья, а человек тяжеловесен, не может он с ветром лететь над землей, человек не способен пожелтеть сам собой, человек упрям и стоек, но он и грустен, человек. Полетим, раскрутим ветряные мельницы, перемелем грусть человека в осеннюю муку, пусть просыплется золотая мука ему на голову, пусть испечет себе человек из листьев хлеб надежды, горький хлеб надежды пусть испечет. Человек не может без хлеба. И его перемелют в хлеб надежды жернова дней. Так полетим же, раскрутим мельницу дней, проскользнем меж брусьев, меж стальных щупалец проскользнем, пусть человек убедится, что не одинок он, что его провожает спокойная, тихая осень надежды, что золото осенней муки сыплется на него сквозь зубья клетки.

Берз никогда не помышлял о долгом одиночестве. Сможет ли вынести его? Иногда он чувствовал себя довольно сносно, ему казалось, одиночество на природе вовсе не страшно, а иногда в душу закрадывался панический страх, что он позабудет человеческую речь, разучится говорить, и тогда, стоя посреди клетки, он выкрикивал то, что взбредало в голову. Его выкрики были бессмысленны, разве что вычислительная машина да Фрейд смогли бы отыскать в них отсветы чего-то глубинного, подсознательного.

По ночам он просыпался и прислушивался, как кто-то бесшумно подкрадывался к клетке.

Лес оживает, говорил он себе.

Таинственно шуршала листва. У самой клетки за темными шатрами кустов промелькнул чей-то силуэт. Лиса.

Берз поглубже зарылся в листья, только голову оставил снаружи. Его потревожил далекий звук. Он никак не мог разгадать, что за зверь его издает. Долго прислушивался к звуку, тот не удалялся, не приближался, и в душе у Берза рождалось смутное беспокойство.

Он устал ожидать спасителей.

Нет, не они, что-то другое. Птица? Зверь? Потом его надоумило: два дерева, плотно прижавшись, трутся друг о дружку, и скрипят, и плачут, и постанывают.

Когда светило солнце, он ложился на спину и смотрел в небо. Казалось, мысли сливались с синевой. Он думал о смерти. Прошел уже месяц, надежд оставалось мало, но и оставшаяся крупица надежды не давала до конца угаснуть его силам и упорству.

Он знал: будет небытие. Уже в сочетании этих слов скрывалось противоречие. Будет небытие? Будет то, чего не бывает? Но он знал, что это будет ни приятно, ни неприятно, просто бесчувствие.

И потому наслаждался теми минутами душевной ясности, которые, перед тем как впасть в небытие, были отпущены ему в клетке.

Он много думал о своем теле, пока не начинал прослушивать весь огромный пульсирующий в артериях и сосудах двигатель сердца. Потом он погружался в полудрему, и ему мерещилось, что он становится сердцем клетки.

В такие минуты он не чувствовал ни обиды, ни злобы на клетку. Он знал, что ни одно существо не может жить без сердца. Клетке тоже необходимо сердце, и клетка постаралась раздобыть себе сердце. Сердце билось, страдало, радовалось, сердце вело себя вполне сердечно. Сердце стучало на бетонном полу между стальными брусьями, большое, человеческое сердце клетки.

Клетка думала лишь о себе. Клетка о других не думала.

И опять он разговаривал с клеткой, как с живым существом.

— Ну, зачем ты меня держишь, какой тебе прок? Выпусти меня.

— Кто-то должен находиться в клетке! Или ты думаешь, такая клетка, как я, может простаивать пустой! — ответила клетка.

— Нет, не думаю, — сказал Берз, — но ведь до того как я попал сюда, стояла же ты пустой.

— Неправда, — возразила клетка. — Я не стояла пустой, во мне жила мысль об узнике.

— Но по какому праву? — возмущался Берз.

На этот вопрос клетка не смогла ответить ничего вразумительного. В самом деле, как клетке доказать свои права? У клетки не было прав, зато были крепкие брусья, и клетка лишь посмеивалась.

А вода в колодце за ночь покрылась ледком.

Теперь уже Берз не тешил себя надеждами, что выберется живым. Он знал, наступают последние дни, и он желал провести их в покое и здравом рассудке.

Об одном он сожалел — что не оставил после себя детей. С этим нельзя было тянуть, откладывать на более поздний срок, потому что более поздний срок так и не пришел.

На людей он не был в обиде. Он знал, его разыскивали, но что-то помешало найти.

Ночью мимо протопало кабанье стадо. Берз подумал: как хорошо, что клетка будет охранять его останки. Не то бы кабаны разодрали его после смерти. Не доверял он кабанам, не верил в их желудево-корневую диету.

Берз передумал всю свою жизнь в том мире и пришел к выводу, что, несмотря ни на что, жил полнокровно. Наслаждался работой. В свободное время превосходно развлекался. Любил и был любим. Имел друзей.

Возможно, были — да уж, конечно, были! — всякие изъяны, возможно, они с Эдите слишком предавались бестолковой беготне, мало времени уделяли друг другу. Погрязли в собственных заботах? Но сам он? Тоже думал больше о себе, меньше о других, и это казалось правильным. Пусть каждый позаботится о себе, пусть каждый сначала усовершенствует самого себя, а потом уж возьмется за исправление других, тогда и в мире будет больше порядка. Так он стремился жить, полагая, что это правильно. Я в ответе за все, что творится в мире? Чепуха! Будь в ответе прежде всего за себя, за свою работу, за свои отношения с людьми, покуда ты жив, не зарывайся в клетке эгоизма — и будь уверен, мир станет лучше.

Мы — вот верная форма ответственности.

Иной раз мысли сплетались, как пожелтевшие вьюнки на сухой ольхе, и он думал, что было бы хорошо дотянуться до ствола, протащить ее в клетку и сжечь.

Дрова кончились. Спички — тоже. Орехи съедены.

По ночам подмораживало.

Он пил воду со льдинками. Вода в колодце на глазах убывала. Роднички перестали действовать.

Днем изредка светило солнце. Брусья клетки нагревались, а к вечеру, когда опускалась тишина и лес коченел на холоде, Берз слышал, как потрескивали остывавшие брусья. Может, атмосферный ревматизм разъедал клетку? Атмосферный ревматизм? Берз негромко рассмеялся. Один из брусьев прозвенел жалобно и нежно. Может, то была таинственная музыка клетки?

В небе появились снежные облака. Берз спокойно взирал на белых посланцев зимы. Какая разница, где умереть — в постели или в клетке, раздумывал он. Смерть в клетке или где бы то ни было одинакова.

Он считал, что все-таки победил клетку. Может, он ошибался, но считал, что победил. Со смертью — дело другое. Со смертью все обстояло просто. Смерть приходила без обмана.

Я сделал все, что мог. Не отчаивался. Не поддавался панике. Не пресмыкался перед брусьями клетки. До конца оставался верен себе. Теперь пришло время уйти. Я ни о чем не жалею. Я не понимаю тех людей, что бросили меня сюда. И не хочу их понимать. Они достойны презрения. Они будут наказаны. Я должен уйти. Клетка меня не держит. Так или иначе пришлось бы уйти. Раньше ли, позже. Я ухожу в здравом уме. Я потеряю только клетку, а клетка потеряет сердце.

Клетка потеряет сердце!

Он снова и снова шептал пророческие слова. Клетка жалобно позванивала остывающими брусьями. Жалобно? Для жалости клетка была чересчур бесчувственна.

Дверь открыта, можешь уйти! Они раньше думал об этих мудрых словах Сенеки. Да, в любой момент он мог уйти из клетки в указанные Сенекой двери, уйти от клетки и мук, уйти от мороза, от голода, грязи, от страданий. Но именно в те минуты, когда он понимал безнадежность своего положения, какая-то пружина сжималась в нем, твердела воля, он распрямлялся, отметал мысль о самоубийстве. Уйти самому! Ну нет, такого удовольствия он клетке не доставит.

Ни с чем не сравнимая радость первой любви, первое утро, первая ночь, первый ломоть хлеба, первый восторг, первый склон, первое здание, первое признание и первый ушат холодной воды, первая клетка, первый и последний штрих уголька по бетонному полу, клетка последняя — все это были бессвязные слова, смутные образы, невозможно было их собрать воедино, все испарялось в пространстве и времени клетки.

Мои родители меня переживут. Им будет больно меня потерять. Будет больно, как и всякому отцу, всякой матери. Больно будет жене. Мои сверстники меня переживут. Для мира я буду потерян. Но те немногие постройки, что я возвел, останутся. Для людей я не буду потерян.

Будь у меня возможность взглянуть в зеркало, я бы не увидел бетонного пола, покрытых ржавчиной и струпьями сурика стальных брусьев, прошлогодней листвы и ореховых скорлупок, гнилой соломы и осклизлых досок корыта, нет, я бы увидел свое человеческое лицо, потому что, живя в клетке, я не уподобился клетке.

Я остался человеком.

Последние дни он то и дело впадал в беспамятство и лежал в палатке, выставив голову наружу.

На лицо падали снежинки. Нежные, бесплотные, как забытье. Снежинки таяли, ручейками текли по щекам, потом снег, словно маской, припорошил лицо. Только два темных отверстия — те, где прорывалось дыхание, — говорили о том, что человек еще жив.

Сквозь снежную паутинку на бетонном полу проглядывали четкие линии сделанного углем рисунка.

Берз лежал белый, как снеговик. Письмо, последнее прости, промелькнуло в затухавшем сознании. И подпись: Мумий. Под снежной маской, похожей на полотняные покровы, пропитанные бальзамирующим веществом, еще угадывались черты лица. Повалил густой, мягкий снег. Вскоре Берза совсем занесло. Лишь округлая, вытянутая фигура посреди тесной палатки. Мумия в саркофаге.

Прибежала лиса, постояла у клетки, переминаясь с ноги на ногу, и убежала по своим лисьим делам.

Вдоль оврага шли люди.

Под снегом хрустели сучья, люди обходили поваленные деревья, перелезали через них. Провожатый, местный лесник, не переставал удивляться, вот уж никогда бы не подумал, что в позабытом богом месте могла разыграться такая трагедия. Немцы-фашисты в сорок четвертом году проложили дорогу к глухому оврагу и устроили тут не то школу для разведчиков, не то какую-то лабораторию. В одном из деревянных бараков помещался карцер — здоровенная клетка. Барак-то сгорел еще в сорок пятом. Дорога к оврагу заросла, кругом непролазная чаща, редко кто сюда забредет, разве цыган-бродяга. Был еще один пенсионер-романтик, все скитался по лесам, вместе с лошадью жил в лесах, только это давно, года два назад, теперь уж тут никто не бродит.

А запор в клетке так устроен, что открывается только снаружи. И кто бы мог подумать, сокрушался лесник, что стальная ловушка защелкнулась, загубила человека по прошествии стольких лет после войны.

Струга увидел брусья клетки, увидел на шесте задубевший от мороза носовой платок и с грустью подумал, что вот у клетки теперь свой флаг.

Клетка с виду была совсем не страшна — обсыпанная снегом, она затаилась на дне оврага пушистым, покладистым зверем, охранявшим свое клеточное царство.

Эпилог

Прошло две недели с тех пор, как Валдис Струга отворил дверь клетки и, склонившись над засыпанной снегом палаткой, расслышал, как тихо и мерно тикают часы на руке у Берза.

Первый снег успел растаять. В конце октября полил дождь.

Струга, облачившись в белый халат, шел больничным коридором.

Серые прямоугольники света ложились на темный бетонный пол, где мягкие шлепанцы больных за долгие годы протерли неровные борозды, колеи, щербины. Совсем как слаломная трасса на склоне горы, когда глядишь на нее с самолета.

По коридору гулял сладковатый запах пропитавшихся йодом халатов и ватных одеял, пахло потом, мочой, карболкой. И еще — влажным гипсом.

Шуршали накрахмаленные халаты сестер, санитаров, кативших тележки с больными. Резиновые шины мягко пружинили на неровностях пола. Тележку везли из операционной. Струга прошел мимо, вспомнив сон, который ему пересказывала Эдите.

По случаю эпидемии гриппа больницу держали на карантине, посетителям запрещалось навещать больных. Потому-то Струга был не только в белом халате, но и в белом колпаке. Замаскирован под врача, чтобы не волновать понапрасну других больных.

Эдмунд Берз лежал в маленькой двухместной палате с окнами в сад.

Он обморозил ноги и руки, у него открылся ревматизм. В острой форме. Он отощал до крайности. А больше, как ни странно, Берз ни на что не жаловался.

Лечащий врач вошел вместе с посетителем.

Струга обрадовался, увидав, как навстречу ему приподнимается исхудавшее лицо и на нем оживает улыбка.

Выжил в невероятных условиях? Питаясь одним свежим воздухом? Ну а если хоть бы на день опоздали?

Струга хотел что-то сказать Берзу, но не знал, что принято говорить в таких случаях. К тому же он себя чувствовал виноватым, что не нашел Берза раньше. Он склонился над кроватью, чтобы Берз мог лучше расслышать, и спросил:

— Ну а что с вашей подагрой?

Берз усмехнулся и ответил неожиданно громко:

— Подагра осталась в клетке. А вы что, тоже знакомы с этой штуковиной?

До сих пор Струга никому не признавался. Ни врачам, ни друзьям, ни коллегам. Даже жене не сказал. Но с Берзом у них особые отношения, ему можно довериться.

— Да, — молвил он со вздохом, — и я знаком с этой штуковиной. По-всякому пытался от нее отделаться, да пока ничего не выходит.

Врач оставил их наедине. Пожив в клетке, Берз приобрел нового друга, и Струга, разыскивая клетку, тоже обрел друга. Они заговорили чуть ли не шепотом, и только отдельные слова можно было различить.

Да, да. Терскол. Не знаю, удастся ли выбраться в этом году? А я обязательно поеду. Армянский коньяк? Рюмка, думаю, не повредит. Для здоровья в самый раз. Ну, идет, по одной. И чем же питались? Грибами. Что вы говорите, неужели грибами! Но в грибах же столько пурина, подагрикам грибы противопоказаны! В том-то все и дело! Больше не наливайте. Ну, ваше здоровье. А как насчет маркеров? Да, без маркеров там не обойтись, лучше всего с катапультой, знаете, такой патрон на пятке. Но где же такие достать? Если бы я знал! Надо что-то придумать.

После того как Берза нашли, Ритманис, которого так и не утвердили начальником, подал заявление об уходе. Перешел в другую мастерскую. В той мастерской ответственных заказов, правда, поменьше и возможности поскромнее, но лучше быть крупной рыбой в маленьком пруду, чем мелкой в большом, по крайней мере так рассудил Ритманис, и никто его тут не упрекнул.

Писатель Нупат успел закончить роман-детектив об убийстве Берза и возмущался, что теперь придется переделывать начало и конец, потому как он все-таки реалист и правде жизни смотрит в глаза. Он навестил Берза в больнице, они оба от души посмеялись над страницами, где описывалась смерть Берза. Кошелек был пуст, так что писатель, скрепя сердце и, конечно, с любезного разрешения Берза, во имя поддержания семейного бюджета поступился своими принципами. Он не переработал ни начала, ни конца и героя романа отправил на тот свет. На титульном листе, где прежде стояло «Документальный роман», писатель оставил просто «Роман», тем самым и волки остались сыты, и овцы целы.

И Антлав, и Новадниек, и другие ответственные товарищи наведывались к Берзу в больницу, маскируясь белыми халатами и колпаками. Отбоя не было от посетителей. Берз с каждым выпивал по рюмке коньяка и вскоре почувствовал, что подагра опять начала грызть кости.

Берз поправился и продолжает руководить архитектурной мастерской.

Поведение Эдите в отсутствие мужа ставилось всем женщинам в пример.

Диндана судили. Смягчающим обстоятельством при вынесении приговора послужила яркая речь потерпевшего Эдмунда Берза о клетке, которую Диндан якобы носил в самом себе. Диндан, правда, мало что понял из той речи и даже решил, что Берз от долгого сидения малость свихнулся.

Мара, наивная садовница, была потрясена, когда узнала, что ее возлюбленный оказался преступником, и полгода находилась на излечении в психиатрической клинике.

Ирбе, как всегда, на именины подарил Эдите девять алых роз.

Только родители Диндана, учителя-пенсионеры, не вынесли удара и тихо ушли из жизни.

Федоров в феврале заболел гриппом, и Струге не дали отпуска. Так он и не выбрался в Терскол покататься на лыжах.

В разгар зимы, когда земля затвердела и лесные работы шли полным ходом, к клетке подъехал трактор-тягач и опрокинул ржавые брусья.

Вот вкратце и все про клетку.

Примечания

1

Буквально: «Человек есть то, что он ест». Афоризм Фейербаха.

2

Добровольный эсэсовский легион — так назывались войсковые части, создававшиеся гитлеровцами на территории оккупированной Латвии.

3

Джем Банкович — рижский школьник, подложивший мину замедленного действия на площади, где происходил организованный фашистами митинг в 1944 г. Зверски убит гитлеровцами.

4

Имеются в виду буржуазно-националистические студенческие корпорации.

5

«Лайкметс» — иллюстрированный журнал, издававшийся гитлеровцами в оккупированной Латвии.

Content

Альберт Бэл
СЛЕДОВАТЕЛЬ. КЛЕТКА

СЛЕДОВАТЕЛЬ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Глава тридцать пятая

КЛЕТКА

I

II

III

IV

V

Эпилог

Примечания