Макбейн Эд

Ненавистник полицейских. Клин. Тайна Тюдора

ЭД МАКБЕЙН

НЕНАВИСТНИК ПОЛИЦЕЙСКИХ

КЛИН

ТАИНА ТЮДОРА

АМЕРИКАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ

СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Эд Макбейн и его романы

Эд Макбейн — псевдоним Ивена Хантера, одного из наиболее выдающихся американских писателей — романистов современности. Он родился в 1926 г. и вырос в Нью-Йорке, который стал фоном событий романов, объединенных серией «87-й полицейский участок». После службы в ВМС США И. Хантер окончил колледж, после окончания которого работал учителем, сотрудничал с литературным агентством, затем стал профессиональным писателем.

Под псевдонимом Эд Макбейн опубликовано более сорока романов серии «87-й полицейский участок» о подвигах отважной полицейской бригады во главе с детективом Стивом Кареллой. Эти произведения пользуются всемирной известностью, тираж их вместе с романами, изданными под его настоящим именем, такими, как бестселлер Black board Jungle («Школьные джунгли» или «Притон»), составил в 1987 г. 53 млн. экземпляров.

Роман «Школьные джунгли» был успешно экранизирован с Глен Форд и Сиднеем Пуатье в главных ролях.

В ответ на вопрос, как он пишет романы этой серии, было сказано: «Я обычно начинаю с убийства. Затем задаю себе вопрос, что привело к убийству, и стараюсь выяснить, как это делают полицейские… Я очень верю в силу совладений, потому что, имея представление о работе полицейских, хорошо знаю, как они помогают в расследовании дел. Я смело прибегаю к использованию совпадений, потому что не признаю установленных правил в описании расследования загадки преступления. Сюжет должен быть динамичным, правдоподобным и занимательным».

Проживая в загородном доме в штате Коннектикут, Ивен Хантер никогда не удаляется от недалеко расположенного Нью-Йорка, который служит прообразом и фоном событий, происходящих в его романах.

НЕНАВИСТНИК ПОЛИЦЕЙСКИХ

СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Ed McBain

COP HATER

First published 1956

Посвящается Доди и Рею

Город (Isola[1]»), описанный а этом романе, — вымышленный. Люди и события — тоже. А ежедневный труд полицейских описан доподлинно и скрупулезно

Остросюжетный роман из серии «87-й полицейский участок». Бригада детективов во главе со Стивом Кареллой расследует причины нескольких загадочных убийств полицейских, происходящих с настораживающе-угрожающей последовательностью. Создается впечатление об организованной охоте на сыщиков. Исследуется версия о ненавистнике полицейских, предполагается другая причина убийства: личные отношения людей — любовь и ненависть.

Перевод с английского Г. H. ЖИДКОБЛИНОВОЙ Редактор А. ЭНТИНА

ГЛАВА I

От реки, окаймляющей город с севера, взору открывается великолепная картина линии горизонта. Всматриваешься в нее и испытываешь что-то вроде благоговейного трепета, иногда даже дух захватывает — настолько величествен этот пейзаж. Четкие силуэты зданий рассекают небо, ослабляя его голубизну; перед вами плоские и длинные фигуры строений, грубые прямоугольники и остроконечные шпили, минареты и пики; все они накладываются одна на другую, создавая на фоне бело-голубого неба причудливое геометрическое единство.

А ночью, когда вы идете вдоль реки Хайуэй, вас захватывает картина ослепительной россыпи сверкающих алмазных солнц, паутина огоньков, тянущихся от реки к югу и охватывающая город блистательной игрой электрического волшебства. Повсюду вспыхивают, отражаясь в темных подах реки, мелькающие огни автострад, окаймляющих город Окна строений своими светящимися прямоугольниками устремляются ввысь, к звездам, и сливаются с неоновыми огнями красного, зеленого, желтого и оранжевого цвета реклам, которыми окрашено небо. Яркими глазами мигают дорожные огни, а дальше вниз по Стему ослепительно яркое зрелище переходит в феерию красок и света, пеструю до боли в глазах.

Город лежит, словно сияющее созвездие из самоцветов, мерцающее как бы слоями, каждый из которых со своей интенсивностью пульсации.

Здания здесь похожи на театральные декорации. Фасадной стороной они обращены к реке и сияют разноцветным блеском. И вас невольно завораживает эта картина, и нет сил оторвать взгляда и перевести дыхание.

А за зданиями, за огнями идут улицы, на них мусор и грязь.

Будильник прозвенел в одиннадцать часов вечера. Майк Реардон протянул руку, нащупывая в темноте рычажок выключателя, и нажал его. Звон прекратился. В комнате снова воцарилась глубокая тишина. Рядом с собой он слышал ровное дыхание Мей. Окна были распахнуты настежь, но в спальне было жарко и душно, и он опять вспомнил о кондиционера, который собирался купить еще в начале лета, но так и не купил. Нехотя он сел в постели и протер глаза своими массивными кулаками.

Это был крупный мужчина, < прямыми светлыми волосами, взъерошенными в данный момент. Его глаза, обычно серые, в темноте казались совсем бесцветными и 'немного припухшими ото сна. Он встал и выпрямился. Спал он в одних пижамных штанах и, когда поднял руки над головой, штаны сползли с его плоского и упругого живота. Он что-то буркнул, поправил штаны и снова взглянул на Мей.

Простыня сбилась к ее ногам и лежала влажной безжизненной массой. Мей спала свернувшись калачиком, ночная рубашка туго обвилась вокруг бедер. Он шагнул к постели и положил руку на ее бедро. Она во сне что-то пробормотала и повернулась на другой бок. Он усмехнулся в темноте и пошел в ванную бриться.

Он давно знал по времени, сколько минут у него уходит на бритье, на одевание, на глоток кофе. Прежде чем начать бриться, он снял с руки часы и положил их на раковину, чтобы изредка поглядывать на них. В одиннадцать десять начал одеваться. Он надел рубашку-алоху, которую ему привез брат с Гавайских островов, натянул широкие рыжевато-коричневые суконные брюки и светлую поплиновую ветровку, положил носовой платок в левый задний карман брюк, взял бумажник и мелочь, лежавшие на туалетном столике.

Открыв верхний ящик столика, он вынул кольт тридцать восьмого калибра, который лежал рядом со шкатулкой драгоценностей Мей, большим пальцем провел по твердой коже кобуры, затем засунул ее с кольтом в правый задний карман брюк под куртку. Он прикурил сигарету, сходил в кухню поставить воды для кофе и пошел взглянуть на детей.

Мики спал как обычно, держа большой палец во рту. Он погладил мальчика по головке. О боже, вспотел как поросенок. Нужно бы снова поговорить с Мей о покупке кондиционера. Это не дело держать детей, как в закупоренном ящике. Он прошел к кроватке Кэти и повторил тот же ритуал.

— Она не так сильно вспотела, как ее братишка. Наверно, потому что девочка, — размышлял он. Тут до него донесся громкий свист закипевшего чайника. Он взглянул на часы и усмехнулся.

Он прошел на кухню, насыпал в большую чашку две чайные ложки растворимого кофе и налил в нее кипяток. Он пил черный кофе без сахара. После него почувствовал себя проснувшимся и уже в сотый раз поклялся больше не ложиться спать перед дежурством, ведь это же просто глупо.

Но ему все-таки пришлось лечь спать, черт возьми. И сколько же он спал? Пару часов? А потом подошло время вставать. Нет, все это глупо. Нужно было поговорить с Мей и об этом. Он проглотил кофе и снова пошел в спальню.

Ему нравилось смотреть на спящую жену. Но всегда его не покидало чувство, что он поступает немного бесчестно и бестактно, поскольку пользуется этим преимуществом перед ней. Ведь сон — это что-то очень личное, и никому не дано право вторгаться в эту сферу. Но боже, как она была прекрасна, когда спала, поэтому какая разница, было ли это справедливо или нет.

Несколько секунд он любовался ею, глядя на темные волосы, разметавшиеся по подушке, на крутой изгиб бедра, на соблазнительно завернувшуюся сорочку, обнажившую белое тело. Он подошел к постели и погладил ее волосы, легонько поцеловал, стараясь не разбудить, но она пошевелилась и спросила:

— Майк?

— Спи, спи, дорогая.

— Ты уходишь? — сквозь сон пробормотала она.

— Да.

— Будь осторожен, Майк.

— Постараюсь. — Он усмехнулся. — А ты будь умницей.

— Угу, — ответила она и повернулась на другой бок, уткнувшись в подушку.

У двери он украдкой еще раз взглянул на нее и, пройдя через гостиную, вышел из дома. Посмотрел на часы. Было одиннадцать тридцать. Все шло точно по плану. На улице, к счастью, стало гораздо прохладнее.

В одиннадцать часов сорок одну минуту, когда Майк Реардон отошел на три квартала от своего дома, его настигли две пули, пробившие затылок навылет и срезавшие половину лица. Он успел почувствовать удар и внезапную невыносимую боль, потом до его сознания смутно донеслись звуки выстрелов, затем все погрузилось во мрак, и он, скорчившись, рухнул на тротуар.

Он падал уже мертвым.

Он был гражданином этого города, а теперь его кровь лилась из размозженного лица, растекаясь вокруг него и превращаясь в липкую красную жижу.

Другой гражданин обнаружил его в одиннадцать пятьдесят шесть и поспешил позвонить в полицию. Почти не было разницы между гражданином, который мчался по улице к телефонной будке, и гражданином по имени Майк Реардон, который лежал, скорчившись, на голом асфальте без признаков жизни.

За исключением одного:

Майк Реардон был полицейским.

ГЛАВА II

Двое полицейских по расследованию убийств разглядывали тело, лежащее на обочине. Ночь была душная, и мухи тучами вились вокруг лужицы липкой крови на асфальте. Судебный эксперт, опустившись на корточки рядом с трупом, сосредоточенно осматривал его. Фотограф из Бюро опознания деловито щелкал фотовспышкой. Здесь же, вдоль улицы, припарковались патрульные машины под номерами 23 и 24. Дежурные этих машин безуспешно пытались собрать свидетелей.

Сигнал об убийстве поступил на один из двух коммутаторов Главного управления полиции, где полусонный дежурный равнодушно принял информацию и передал ее по пневматической связи в радиоотделение. Диспетчер радиоотделения, сверившись с огромной картой города, висевшей на стене позади него, послал патрульную машину номер 23 для выяснения обстоятельств гибели человека, лежавшего на улице и истекающего кровью. Передав сообщение сотрудникам машины номер 23 о факте убийства, диспетчер связался с машиной номер 24 и выслал ее на место преступления. Одновременно дежурный на коммутаторе оповестил Северное отделение по расследованию убийств, а также 87-й полицейский участок, на территории которого было найдено тело.

Труп лежал неподалеку от заколоченного досками заброшенного кинотеатра. Когда-то, много лет назад, здесь шли кинопремьеры, тогда этот район города слыл самым фешенебельным. Со временем, по мере разорения жителей этой округи, в театре стали показывать повторные фильмы, потом старые, и под конец — фильмы на иностранных языках. С левой стороны кинотеатра была дверь. Одно время эта дверь была заколочена досками, но потом отдельные планки кто-то оторвал, и лестничная площадка при входе в здание постепенно замусорилась окурками, полпинтовыми бутылками из- под виски и другими отбросами.

Над входом в кинотеатр висел продырявленный во многих местах тент, в который не раз бросали камни, консервные банки, окурки и другие ненужные предметы.

На противоположной стороне улицы стояло тоже заброшенное полуразрушенное здание. Когда-то оно славилось своими дорогими меблированными комнатами. В те давние времена из дверей, отделанных под мрамор, чинно выплывали дамы в норковых манто. Но постепенно ползучие растения, завоевывая кирпич за кирпичом, цепко обвили его со всех сторон, захватывая себе все больше и больше пространства. Одряхлевшее строение сдалось, превращаясь в трущобу, и люди уже редко вспоминали, что когда-то оно было великолепным сооружением. Оно разрушилось до основания, и теперь внутреннее помещение стояло светлым и открытым, только в некоторых местах все еще валялись обломки кирпичей. По слухам, на этом месте собираются развернуть жилищное строительство. А пока сюда часто забегают дети, в основном по своим естественным нуждам, отчего в воздухе постоянно стоит ужасная вонища. Жаркой летней ночью она особенно усиливается и распространяется до самого театра, задерживаясь и скапливаясь под тентом у входа, заполняя улицу удушливым смрадом жизни и смешиваясь с дыханием смерти на асфальте.

Один из полицейских отошел от трупа и начал осматривать тротуар. Второй встал, заложив руки в задние карманы брюк. Судебный эксперт продолжал обычную процедуру проверки и подтверждения факта смерти человека, который, вне всякого сомнения, был уже мертв. Вернулся первый полицейский.

— Видишь? — спросил он.

— Что это у тебя?

— Пара стреляных гильз.

— М-м?

— Ремингтоновские пули. Сорок пятый калибр.

— Положи их в конверт и подпиши. Уже заканчиваете, док?

— Еще минутку.

Фотовспышка продолжала щелкать. Фотограф трудился, будто газетный корреспондент на музыкальном хит-концерте. Он кружился, как вокруг шоу-звезды, снимая в разных ракурсах и сохраняя при этом абсолютно бесстрастное выражение лица. Пот градом лился у него по спине, рубашка прилипла к телу. Судебно-медицинский эксперт вытер пот со лба.

— Какого дьявола задерживаются эти парни из 87-го полицейского участка? — спросил первый полицейский.

— Наверное, в покер по-крупному играют. Нам лучше не мешать. — Он повернулся к судебному эксперту.

— А что вы скажете, док?

— У меня все. — Он устало поднялся.

— Что удалось узнать?

— Только то, что очевидно. Ему дважды выстрелили в затылок. Вероятно, смерть наступила мгновенно.

— Можно ли определить время?

— По огнестрельной ране? Бросьте шутить.

— А мне казалось, ваши ребята творят чудеса.

— Творят. Но только не летом.

— Но хоть предположить можете?

— Конечно, предположить нетрудно. Трупного окоченения еще нет, так что я бы сказал, что убит он был, возможно, полчаса назад. Хотя при такой жаре… Черт побери, ведь нормальная температура тела у него может поддерживаться в течение нескольких часов. Не заставите же нас вскрывать труп при такой температуре. Даже после того, как вскрытие будет…

— Ну хорошо, хорошо. Не возражаете, если мы попробуем установить его личность?

— Только осторожнее, еще лаборантам работать. Я ухожу. — Судебный эксперт посмотрел на часы. — Согласно хронометру сейчас двенадцать тридцать.

— Как быстро пролетел сегодня день, — сказал первый полицейский. Он кратко фиксировал время по графику, который начал вести с момента прибытия на место преступления.

Второй полицейский опустился на колено рядом с трупом. Неожиданно он поднял голову и сказал:

— Он был вооружен.

— Да?

Судебно-медицинский эксперт уходил, хмуря брови.

— Похоже, что кольт тридцать восьмого калибра, — сказал второй полицейский, вынув кольт из кобуры и осмотрев его.

— Да. Специальный для сыскной полиции. Опишешь?

— Конечно. — Первый полицейский услыхал, как к остановке на противоположной стороне улицы подъехала какая-то машина. Передняя дверца открылась, вышли двое мужчин и направились к столпившимся вокруг трупа. Это были детективы из 87-го полицейского участка.

— В самый раз к чаю, — сухо произнес второй полицейский. — Кто их прислал?

— Кажется, это Карелла и Буш. — Первый полицейский достал из правого кармана пиджака пачку этикеток, стянутых резинкой. Одну из них вынул, остальные отправил обратно в карман. Этикетка представляла собой желтоватый прямоугольник размером три на пять, с отверстием на одном конце, через которое продевалась тонкая проволока, закрученная несколькими витками, оставляющими концы свободными. На этикетке значилось: «Полицейское управление», а ниже более жирным шрифтом: «Вещественное доказательство».

Карелла и Буш из 87-го полицейского участка приближались не спеша. Полицейский по расследованию убийств окинул их беглым взглядом и вновь уткнулся в строку «Где обнаружено», которую начал заполнять. Карелла шел в синем костюме с серым галстуком, аккуратно приколотым к белой рубашке. На Буше была оранжевая тенниска и брюки цвета хаки.

— Это тебе не Скорый Гонзалес или Вихрь, — заметил второй полицейский. — Наши ребята куда как расторопнее. — Вы что, были у бочки с порохом?

— Оставим это взрывникам, — сухо ответил Карелла. — Чем занимаетесь?

— Чудак ты, — сказал полицейский.

— Запоздали. Были на задержании.

— Вижу.

— Я шел на задержание один, когда услыхал пронзительный крик, — сказал Карелла. — Буш с Фостером в это время разбирались с инцидентом поножовщины в баре. Реардон еще не показывался. — Карелла помолчал. — Так ведь, Буш? — Буш кивнул.

— Если вы были на задержании, то какого черта явились сюда? — спросил первый полицейский.

Карелла усмехнулся. Он был крупным, но не грузным. Производил впечатление очень сильного человека, хотя и не выглядел мясистым, обладая мышечной силой и красивой мускулатурой. Его каштановые волосы были коротко подстрижены. Необычный разрез карих глаз, как бы немного скошенных книзу, придавал ему черты мужчины восточного типа. Широкоплечий, с узкими бедрами, он всегда выглядел элегантным и одетым с иголочки, даже когда на нем была брезентовая куртка для работы в порту. У него были крепкие кулаки и большие руки, которые он сейчас развел в стороны и сказал:

— Можно подумать, мы в состоянии ответить по телефону, где, какое убийство совершается. — Он еще ехиднее усмехнулся. — Оставил Фостера на задержании. Он на деле оказался почти новичком, черт бы его побрал.

— Каковы успехи за эти дни? — спросил второй полицейский.

— Как сказать, — сухо ответил Карелла.

— Кому-то из парней здорово везет, а тут что с трупа возьмешь?

— Кроме tsores*,— заметил первый полицейский.

— Изъясняйтесь по-английски, — мягко попросил Буш. Он всегда говорил тихо и его спокойный голос как-то не соответствовал его высокому росту в шесть футов четыре дюйма. Весил он, по крайней мере, двести двадцать фунтов и'выглядел сухопарым. Его волосы торчали в разные стороны, и возникало впечатление, будто само Мудрое Провидение нарочно сотворило его непокорную копну волос и подписало его фамилией. Ярко-рыжий цвет волос создавал гармонию с оранжевой тенниской, что была на нем. Из-под ее коротких рукавов выходили мускулистые и крепкие руки. Вдоль его правой руки протянулся неровный ножевой шрам.

Фотограф направился к тому месту, где разговаривали полицейские.

— Чем вы тут занимаетесь? — сердито спросил он.

— Пытаемся установить, кто он, — ответил второй полицейский. — Ну, в чем дело?

— Я еще не сказал, что работа с ним закончена.

— Неужели?

— Да, нужно было спросить.

— Ради бога, на кого ты работаешь? На Коновера?

— Ох, уж эти сыщики по делам убийств, вы у меня вот где сидите…

— Ступай домой и прояви негативы, ладно?

Фотограф посмотрел на часы. Он что-то проворчал и намеренно помедлил, так что- первому полицейскому тоже пришлось взглянуть на свои часы, прежде чем зафиксировать время прибытия Кареллы и Буша в своем графике. Он пометил время, отбросив несколько минут.

Карелла осмотрел затылок убитого. Его лицо не изменило выражения, только на мгновение в глазах пробежала едва заметная тень скорби, затем сразу исчезла.

— Из чего они стреляли? — спросил он. — Оружие?

— Кольт сорок пятого калибра, — ответил первый полицейский.

— Мы нашли гильзы.

— Сколько?

— Две.

— Да, арифметика, — проговорил Карелла. — А почему бы нам не перевернуть его на спину?

— Медслужба едет? — тихо спросил Буш.

— Да, — ответил первый полицейский. — Сегодня все опаздывают.

— Сегодня все обливаются потом, — сказал Буш. — Можно пива глотнуть.

— Ну-ка, давай, помоги мне, — сказал Карелла второму полицейскому. Вместе они перевернули тело. Мухи яростно взвились и снова облепили тротуар и окровавленное месиво, которое недавно было лицом. В темноте Карелла видел зияющую дыру на месте левого глаза. Немйрго ниже правого глаза была другая дыра. Скуловая кость раздробилась на мелкие кусочки, обломки черепных костей, прорвав кожу, торчали наружу.

— Бедняга, — скорбно произнес Карелла. Он не мог привыкнуть смотреть в лицо смерти, хотя служил полицейским уже двенадцать лет, и в мельчайших нюансах познал испытываемые, всеохватывающие, просто физически ощутимые удары смерти. Он никогда не сможет свыкнуться с другой стороной смерти — с вмешательством в сугубо личное, что происходит при наступлении смерти, — превращение пульсирующей жизни в кучу кровавого месива из плоти.

— У кого-нибудь есть фонарик? — спросил Буш. Первый полицейский полез в левый карман брюк, нащупал кнопку фонарика, и на асфальте вспыхнул круг света.

— На лицо, — попросил Буш.

Луч света переметнулся на лицо убитого.

Буш сглотнул слюну.

— Это Реардон, — проговорил он упавшим голосом. Потом добавил почти шепотом — Господи, это же Майк Реардон.

ГЛАВА III

На территории 87-го полицейского участка работало шестнадцать детективов. Дэвид Фостер был одним из них. По правде говоря, на этом участке даже если бы работало сто шестнадцать детективов, их все равно бы не хватало. К югу от реки Хайуэй располагались кварталы с высотными зданиями, в которых служили гордые швейцары и лифтеры, район Стем с его гастрономами и кинотеатрами. Они простирались до Калвер-авеню и Ирландского сектора, дальше на юг располагался Пуэрториканский сектор, еще дальше Гровер-парк, где обитали фигляры и насильники. С востока на запад этот участок простирался на всю длину тридцати пяти городских улиц. В этом прямоугольнике с севера на юг (от реки до парка) и с востока на запад (на протяжении тридцати пяти кварталов) проживало 90 тысяч человек.

Дэвид Фостер был одним из них. Дэвид Фостер был негром.

Он родился и вырос на территории этого полицейского участка. При здравом рассудке и крепком телосложении, имея рост на четыре дюйма выше минимального стандарта, равного пяти футам и восьми дюймам, при остроте зрения 20/20 без очков, и не имея ни единого замечания от полиции, он был допущен к сдаче конкурсного экзамена на должность полицейского по гражданской службе, после чего он был назначен патрульным. Тогда ему исполнился 21 год.

Сначала заработок Фостера составлял 3725 долларов в год, и он усердно его отрабатывал. Он настолько преуспел, что через пять лет его перевели в сыскное подразделение. Он стал сыщиком третьего разряда и уже получал 5230 долларов в год и по-прежнему заслуженно.

24 июля в час ночи, когда его коллега по имени Майк Реардон лежал, окрашивая своей кровью асфальт, Дэвид Фостер зарабатывал свой хлеб, допрашивая человека, которого они с Бушем задержали в баре за участие в поножовщине.

Допрос проводился на третьем этаже 87-го полицейского участка, на котором располагались кабинеты управления. Справа от дежурного помещения на втором этаже висела неприметная и грязноватая белая табличка, на которой черными буквами было написано: «Сыскное подразделение». Изображенная на табличке указующая рука сообщала посетителям, что детективы находятся этажом выше.

Туда вела узкая, но безупречно чистая металлическая лестница. Нужно было подняться на шестнадцать ступенек, затем повернуться и пройти еще шестнадцать ступенек, чтобы оказаться в узком, слабо освещенном коридоре. Справа от открытой лестничной площадки — две двери с табличками, на которых написано: «Раздевалки». Надо повернуть налево и пройти по коридору мимо скамьи из деревянных планок, стоящей слева, мимо скамейки без спинки, встроенной в узкую нишу перед опечатанными дверьми, которые когда-то открывались в кабину лифта. На двери справа будет висеть табличка «Мужской туалет», а на двери слева — небольшая вывеска «Канцелярия».

В конце коридора располагается сыскной отдел.

Войдя, увидишь перед собой дощатую перегородку. За ней видны рабочие столы с телефонами, доска для бюллетеней с различными фотографиями и подписями, висячий круглый светильник, и под ним еще столы. Заделанные решетками окна выходят на фасадную сторону здания. Зато не разглядишь, что там, за перегородкой с правой стороны, поскольку два огромных металлических шкафа с документами скрывают столы, стоящие в этой части комнаты. Именно здесь Фостер допрашивал мужчину, задержанного поздним вечером в баре.

— Ваша фамилия? — спросил он мужчину.

— Но абло инглес[2],— ответил задержанный.

— О дьявол! — проговорил Фостер. Он был плотный, с темно-шоколадным цветом кожи и добрыми карими глазами. На нем была белая форменная рубашка с расстегнутым воротничком. Закатанные рукава открывали мускулистые руки.

— Как тебя зовут? — неуверенно спросил он по-испански.

— Томас Перилльо.

— Твой адрес? — Тот молчал, раздумывая. — Адрес? — ^- по-испански добавил он.

— Три-три-четыре Мей-сон, — по-испански ответил мужчина.

— Возраст? — снова по-английски, затем по-испански спросил Фостер.

Перилльо пожал плечами.

— Ну ладно. Где нож? Так мы ни к чему не придем. Послушай, — по-английски сказал Фостер и добавил по-испански — Где нож? Говорить будешь?

— Нет.

— Почему нет? Ведь у тебя был нож, так?

— Не было.

— Сукин ты сын, ты же прекрасно знаешь, что нож у тебя был. И больше десятка человек видели его у тебя. Что теперь ты скажешь?

Перилльо молчал.

— У тебя есть нож? — спросил Фостер по-испански.

— Нет.

— Лжешь! Есть у тебя нож. Куда ты его дел после того, как ударил того парня в баре? — продолжал Фостер.

— Где здесь туалет? — спросил Перилльо.

— Какая тебе разница, где он, — Фостер щелкнул пальцами. — Встань прямо. Ты думаешь, что находишься в бильярдной? Вынь руки из карманов.

Перилльо вынул руки из карманов.

— Так где же нож?

— Нету. Не знаю.

— Не знаю, не знаю, — передразнил его Фостер. — Хорошо, убирайся отсюда. Сядь на ту скамью. Я приведу сюда полицейского, который действительно говорит на твоем языке. Иди и садись. Ну, пошел.

— Хорошо, — ответил Перилльо. — А где туалет?

— По коридору налево. И не усаживайся там на всю ночь.

Перилльо вышел. Фостер состроил гримасу. Парень, которого тот ударил ножом, сильно не пострадал. Если бы парни, всякий раз берясь за ножи, сбивали друг друга с ног, тогда полицейские больше ничем и не занимались, кроме поножовщины. Он подумал, как это будет выглядеть, если завести на него дело, ведь здесь в отделении на резню смотрят как на нечто, имеющее отношение к индейке. Он усмехнулся над собой, выкатил пишущую машинку и начал печатать рапорт о краже, которой занимался несколько дней назад.

Вошедшие Карелла и Буш, казалось, были очень расстроены. Карелла прошел прямо к телефону и начал звонить.

— Что стряслось? — спросил Фостер.

— То убийство, — ответил Карелла.

— Да?

— Это был Майк.

— Что ты хочешь этим сказать? А?

— Майк Реардон.

— Что? — вскричал Фостер. — Что?

— Две пули в затылок. Вызываю лейтенанта. Надо поскорее сообщить ему.

— Эй, он не шутит? — Фостер обратился к Бушу, но по выражению его лица понял, что сейчас не до шуток.

Лейтенант Бирнс руководил сыскной группой 87-го полицейского участка. Он был невысок ростом, плотен телом, с крепко посаженной головой. Его маленькие голубые глаза замечали все, не пропуская ни единой мелочи из того, что происходило вокруг. Лейтенант прекрасно знал, что этот участок был самым напряженным и сложным, и именно этим он ему нравился. Он любил повторять, что именно в опасном районе нужны полицейские, и гордился, что принадлежит к той команде, которая этот участок охраняет. Вчера в его подчинении находилось шестнадцать человек, а теперь их осталось пятнадцать.

Пятеро находились на задании, а десять столпились вокруг него в служебном кабинете. Кто сел в кресло, кто примостился на краю стола, кто остановился у зарешеченных окон, кто облокотился на архивные шкафы — все выглядело так, как бывает всякий раз, когда происходит что-то необычное, нарушающее привычный порядок, за исключением лишь того, что на этот раз не было слышно двусмысленных шуточек. Все уже знали, что Майк Реардон мертв.

Заместитель руководителя сыскной группы Линч стоял рядом с Бирнсом, который в этот момент молча набивал свою трубку. Пальцы у Бирнса были толстые и ловкие. Большим пальцем он разминал табак, стараясь ни на кого не смотреть.

Карелла наблюдал за ним. Он восхищался лейтенантом. Даже несмотря на то, что другие называли его старой занудой. Карелла знал таких полицейских, даже пожилых, в голове которых вместо мозжечка был кнут. Ничего хорошего нет работать с тираном. А Бирнс совсем другой, он хороший и толковый полицейский, поэтому Карелла все внимание обратил на него, хотя тот еще и не произнес ни слова.

Бирнс чиркнул спичкой и прикурил трубку. Со стороны он производил впечатление человека, который, не торопясь, выпивает рюмочку портвейна после сытного обеда, но на самом деле в его голове шла невидимая работа, и каждая клеточка его тела наполнялась яростью при мысли о смерти одного из лучших его людей.

— Не надо сочувствующих слов! — вдруг заорал он. — Просто идите и отыщите это: > мерзавца. — Он выпустил облачко дыма и развеял его своей короткой и широкой рукой. — Если вы завтра прочитаете газеты, то узнаете, что полицейские ненавидят убийцу полицейских. Вот закон джунглей. Вот закон выживания. Газеты заполняются всяким бредом, как только им покажется, что появился повод для мести. Мы не должны допускать, чтобы убивали полицейских, потому что они являются символом Закона н порядка. Если уничтожить этот символ, по улицам будут разгуливать звери. У нас и сейчас их хватает.

Я хочу, чтобы вы нашли убийцу Реардона, даже не потому, что он служил на этом полицейском участке и был хорошим полицейским. Я хочу, чтобы вы нашли того подлеца, потому что Реардон был человеком — и чертовски хорошим человеком.

Действуйте сами как хотите, свою работу вы знаете. Сообщайте мне о ходе расследования, о том, что удастся раскопать в архивах и что обнаружите в городе. Но найдите его. Это все.

Бирнс и Линч ушли в кабинет лейтенанта. Одни полицейские отправились в фонд оперативных данных и приступили к поиску информации об убийцах, ранее применявших кольт сорок пятого калибра. Другие пошли в архив, в котором хранится документация обо всех известных в этом районе преступлениях, и начали просматривать дела мелких воров, которые когда-либо могли перейти дорогу Майку Реардону. Кто-то из полицейских занялся документацией осужденных и начал отбирать карточки с описанием всех преступлений, совершенных на данном полицейском участке, обращая особое внимание на дела, к расследованию которых был причастен Майк Реардон. Фостер вышел в коридор и приказал задержанному, которого он только что допрашивал, убираться домой ко всем чертям. Остальные полицейские разошлись по улицам, среди них были Карелла и Буш.

— Заел он меня уже своим занудством, — выругался Буш. — Тоже мне, Наполеон нашелся.

— Он порядочный человек, — ответил Карелла.

— По крайней мере, он в это искренне верит.

— Все тебя заедает, — сказал Карелла, — неуживчивый ты.

— Вот что я тебе скажу. Я наживаю язву желудка в этом забытом Богом участке. До этого у меня никогда не было неприятностей, но с тех пор, как меня сюда прислали, я и наживаю язву. Что ты на это скажешь?

Причин для появления язвы желудка у Буша было предостаточно, но ни одна из них ни в коей мере не была связана с назначением его в этот полицейский участок. Но в тот момент Карелле совсем не хотелось с ним спорить, и он промолчал. Буш только удрученно кивнул головой.

— Хочу позвонить жене, — сказал он.

— В два часа ночи? — удивился Карелла.

— Ну и что такого? — упрямо спросил Буш. В нем вдруг взыграл дух противоречия.

— Да ничего. Иди, звони.

— Я только хочу проверить, — сказал Буш. — Проверить.

— Конечно.

— А что тут такого, если позвоню ей и скажу о случившемся?

— Послушай, ты предлог ищешь? — спросил Карелла с улыбкой.

— Нет.

— Тогда звони своей жене и иди от меня ко всем чертям.

Буш выразительно кивнул. Они остановились у входа открытой в этот поздний час кондитерской на Калвер-авеню, и Буш вошел в нее. Карелла остался на улице, повернувшись спиной к двери.*

Город погрузился в тишину. Башни жилых домов, будто торчащие закопченные пальцы, уходили ввысь, упираясь в мягкий, ласкающий бархат неба. Иногда то тут, то там вспыхнет огонек в какой-нибудь спальне, будто откроется зажмуренный глаз. Мимо кондитерской прошли две молоденькие ирландки, громко стуча по асфальту высокими каблучками. Он непроизвольно скользнул взглядом по их ногам, тонким летним платьям. Одна из девушек развязно подмигнула ему, и обе захихикали. А ему почему-то вспомнились другие ирландские девчонки так ярко и выразительно, что казалось, они хранились где-то в его подсознании, или как будто он уже читал о них. Ирландские девушки… Да, действительно, он что-то такое читал об очаровательных ирландках. Интересно, а что Буш читает? Да ему, наверное, некогда этим заниматься. Он слишком поглощен заботами о жене. Уж очень беспокоится.

Он оглянулся. Буш все еще стоял в кабине и о-что быстро говорил. Мужчина за прилавком сосредоточенно склонился над карточкой тотализатора[3], в углу его рта застыла зубочистка. Чей-то ребенок сидел в конце стойки и пил яичный коктейль. Карелла вдохнул застоявшийся воздух. Дверь телефонной кабины наконец открылась, Буш вышел, хмуря брови, кивнул мужчине за прилавком и подошел к Карелле.

— Ужасно душно в этой кабине, — сказал он.

— Все в порядке? — спросил Карелла.

— Конечно. — Буш подозрительно посмотрел на Кареллу. — А почему должно быть иначе?

— Да так. Какие-нибудь соображения есть? С чего начнем?

— А вот тут уже будет не так просто, — ответил Буш. — Какой-то сумасшедший сукин сын сделал это из мести.

— Или кто-то решил совершить преступление.

— Этим обязаны заниматься следователи по делам убийств. С нас уже хватит.

— Мы еще даже не приступали, а ты говоришь, с нас уже хватит. Что с тобой творится, Хенк?

— Ничего, — сказал Буш, — только я никогда не считал, что полицейские семи пядей во лбу, вот и все.

— Нечего сказать! И это говорит полицейски?

— Да это правда! Послушай, этот ярлык детектива — куча ерунды, и ты это прекрасно знаешь не хуже меня. Все, что тебе надо как детективу, это пара сильных ног и железные нервы. Ноги носят тебя по разным свалкам, где ты обязан побывать, а железные нервы спасают от стрессов. Ты идешь по каждому следу механически. Если тебе повезет, тебе за это заплатят. А не повезет, то нет.

— И мозги здесь совсем не нужны, а?

— Разве что чуть-чуть. Большого ума не надо, чтобы быть полицейским. *

— О’кей.

— Что о’кей?

— О’кей, я не хочу спорить. Если Реардон пытался помешать кому-то совершить преступление^.

— Это совсем другое дало, которое не дает мне покоя, когда я думаю о полицейских, — сказал Буш.

— Ты убежденный ненавистник полицейских, не так ли? — спросил Карелла.

— Этот проклятый город полон ненавистников полицейских. Ты думаешь, кто-нибудь уважает полицейского? Символ закона и правопорядка! Ерунда!.. Этому старикану нужно убраться отсюда и посмотреть жизни в глаза. Любой, кто хоть когда-нибудь получал штрафной талон за парковку в неположенном месте, автоматически становится ненавистником полицейских. Вот так-то!

— Ну, такого не может быть, — стал горячиться Карелла.

Буш пожал плечами и сказал:

— Что тревожит меня относительно полицейских? Так это то, что они не умеют говорить по-английски.

— Как это?

— «В совершении преступления», — насмехаясь, сказал Буш. — Так полицейские говорят. Ты когда-нибудь слышал, чтобы кто-нибудь из них сказал: «Мы поймали сто»? Нет. Он говорит: «Мы арестовали его».

— Никогда не слышал, чтобы полицейский говорил: «Мы арестовали его», — возразил Карелла.

— Я говорю об официальной публикации, — сказал Буш.

— Ну, это другое дело. Все изощряются, когда речь идет об официальной публикации.

— А полицейские в особенности.

— А почему ты на себя не обрушиваешься? Лучше всех, что ли?

— Просто забавляюсь этими мыслями. — Буш неожиданно улыбнулся. Всю тираду он произносил своим обычным приглушенным голосом и теперь, когда улыбнулся, трудно было понять, сердится он или нет.

— Как бы там ни было, но бары не выходят у меня из головы, — сказал Карелла. — Я имею в виду, что если это преступление совершено действительно на почве мести, то надо искать именно там. В барах мы сможем что-нибудь разведать. Правда?

— И, кстати, выпьем пива. Хочу пива еще с вечера.

Бар «Трилистник» был одним из миллионов баров, разбросанных по всему миру с таким же названием. Он располагался на Калвер-авеню между ломбардом и китайской прачечной. Это был круглосуточный притон, обслуживающий ирландскую клиентуру, обитающую на Калвер-авеню. Иногда в «Трилистник» заходили пуэрториканцы, но такие посещения обычно пресекались завсегдатаями бара, обладающими вспыльчивым нравом и крепкими кулаками. Полицейские часто останавливались около этого бара, но не затем, чтобы промочить горло, поскольку выпивать при исполнении служебных обязанностей строжайше запрещалось правилами и инструкциями, а для того, чтобы следить и не допускать смешения большого числа вспыльчивых с большим количеством виски или кулаков. Разноцветные огоньки, вмонтированные внутрь ярко разукрашенных стен бара, теперь поредели, а скорее, были не столь частыми, как в добрые старые времена, когда вся округа впервые не устояла перед волной натиска пуэрториканцев. В те дни, не владея в достаточной мере английским, не умея правильно читать вывески, пуэрториканцы при полном их неведении начали с удивительной быстротой забредать в «Трилистник». Непоколебимые защитники Америки для американцев, случайно забывшие, что пуэрториканцы были и остаются американцами, потратили много вечеров в спорах, доказывая свою точку зрения. Частенько бар окрашивался пролитой кровью. Но то было в добрые старые времена. А в худое нынешнее время можно ходить в «Трилистник» хоть неделю подряд и увидеть лиш: одну- две разбитые головы.

В витрине бара появилась вывеска: «Приглашаются дамы», но желающих принять приглашение оказалось немного. Зато здесь были пьяницы-мужчины, живущие неподалеку, которым до чертиков надоело сидеть в четырех стенах своих унылых квартир и которые искали ни к чему не обязывающую компанию таких же, как они, собеседников. Их жены выезжали по вторникам играть в бинго или ходили в кино, по средам собирались на чай, а по четвергам — в швейном клубе. Так оно и шло.

Так что же случилось с дружной компанией в соседней таверне? А ничего. Кроме того, что там появились полицейские.

В наше время люди видели что-то неприятное в поведении полицейских вообще и в их разговорах в частности. Прежде можно было подойти и спросить: «Ну как поживаешь, офицер Дуган?»— ну и подобную чепуху, и тебя еще могли угостить глоточком виски в честь какого-нибудь новичка-полисмена. А сегодня уже не скажешь, что сидящий рядом полицейский, глядя на тебя, полупьяного, почувствует хоть какое-то смущение и готовность ссудить деньгой. Не то чтобы кто-то был против полицейских. Просто не хочется, чтобы они слонялись по барам и портили честную мужскую попойку. Не надо, чтобы они околачивались и вокруг игорных притонов и портили честную мужскую игру. Нечего им делать и вокруг борделей и мешать честным мужским- устремлениям, полицейским просто не надо тут шляться, вот и все.

Да и сами полицейские изменились, стали хуже.

И что нужно тем верзилам в конце бара?

— Пива, Хэрри, — попросил Буш.

— Сейчас подам, — ответил бармен. Он быстро налил пива и принес туда, где уселись Буш и Карелла.

— Самое подходящее времечко для пива, не правда ли? — спросил Хэрри.

— Не встречал ни одного бармена, который бы не расхваливал пиво, когда заказываешь его в ночной духоте, — тихим голосом заметил Буш..

Бармен рассмеялся, но только потому, что клиент был полицейским. Двое мужчин, сидевших за столиком для игры в шафлборд, спорили о свободном ирландском государстве. По телевизору шла поздняя передача о русской императрице.

— А вы, ребята, здесь по делам?

— А что? — спросил Буш. — У тебя какие-нибудь новости для нас?

— Нет, просто спросил. Я имею в виду, что нечасто по… что нечасто детективы бывают здесь, — ответил Хэрри.

— Это все потому, что у вас приличное заведение, — сказал Буш.

— Приличнее на Калвер нет.

— Но не после того, как разбили у вас телефонную кабину, — вставил Буш.

— Да, но у нас очень часто разговаривают по телефону.

— Уж очень много пари у вас тут заключается, — ровным голосом сказал Буш.

Он взял кружку с пивом, коснулся верхней губой пены и затем осушил ее.

— Нет, я правду говорю, — сказал Хэрри. Ему не хотелось вспоминать о недавнем теМефонйом разговоре из этой проклятой кабины с прокурором штата. — Вы, ребята, кого-нибудь ищете?

— Вроде сегодня все тихо, — ответил Карелла.

Хэрри улыбнулся, сверкнув золотым зубом.

— О! Здесь всегда тихо, вы же знаете.

— Конечно, — подтвердил Карелла, кивая головой. — Дэнни Джимп заходил?

— Нет, сегодня его не видел. А что? Что-то случилось?

— Отличное пиво, — заметил Буш.

— Еще не желаете?

— Нет, спасибо.

— Простите, на самом деле ничего не случилось? — забеспокоился Хэрри.

— Что с тобой, Хэрри? Кто-то здесь вызывает подозрение? — спросил Карелла.

— Ну что вы, надеюсь, по мне этого не скажешь. Просто немного странно, что вы объявились здесь, хотя у нас ничего не произошло, все в порядке.

— Ну, это хорошо, — сказал Карелла, — С оружием никого не заметил в последнее время?

— С оружием?

— Да.

— С каким оружием?

— Ас каким ты видел?

— Я ни с каким не видел, — Хэрри на глазах покрывался потом. Он придвинул к себе пиво и жадно выпил.

— Никакого хулигана с обрезом или самодельным оружием^ или чем-то вроде этого? — спокойно спросил Буш.

— Ну да, обрезы, — подхватил Хэрри, промокая с губ пену от пива, — они попадаются на глаза постоянно.

— А покрупнее ничего?

— Покрупнее чего? Вроде револьверов тридцать второго и тридцать восьмого калибров?

— Ну, например, сорок пятого калибра, — ответил Карелла.

— Последний раз кольт сорок пятого калибра я видел здесь… — проговорил Хэрри раздумывая, — один парень возвращался из армии… — Хэрри покачал головой. — Нет, это ни чем вам не поможет. А в чем, собственно, дело? Кого-то убили?

— Возвращался когда? — не отступал Буш.

— В пятидесятом — пятьдесят первом, должно быть. Парень, демобилизованный из армии. Входит сюда, размахивая кольтом сорок пятого калибра. Напрашивался на неприятности, как пить дать, тот парень. Дули утихомирил его. Вы не помните Дули? Он обычно всегда сюда заглядывал до того, как его перевели на другой полицейский участок. Славный парень. Любил остановиться и…

— Он все еще живет в этом районе? — продолжал выспрашивать Буш. — Тот парень, что размахивал кольтом.

— А, тот. — Брови Хэрри сосредоточенно нависли над глазами. — Ну?

— Я тебя спрашиваю, — сказал Буш. — Живет или нет?

— Да. Полагаю. Ну?

— Где?

— Послушайте, — сказал Хэрри, — я никого не хочу впутывать в неприятности.

— Ты никого и не впутываешь в неприятности, — ответил Буш. — У этого парня до сих пор имеется кольт?

— Понятия не имею.

— Что было в тот вечер, когда Дули утихомиривал его?

— Ничего. У того парня кольт был заряжен. Сами понимаете, только из армии, как это бывает.

— А как это бывает?

— Судя по тому, как он размахивал оружием, я даже не думал, что он у него заряжен, полагал, что он самодельный. Но сейчас считаю, что кольт был заряжен.

— Уверен в этом?

— В общем, нет.

— Дули отобрал у него оружие?

— Ну… — Хэрри помолчал и насупился. — Ну, я не думаю, чтобы Дули вообще заметил кольт.

— Если он утихомиривал его…

— Ну ладно, — уступил Хэрри, — кто-то из посетителей заметил, как Дули шел по улице, и они как-то успокоили парня и увели его отсюда.

— До того как Дули вошел?

— Ну да. Да.

— И парень, уходя, забрал кольт с собой?

— Да, — ответил Хэрри. — Послушайте, я не хочу вмешиваться ни в какую историю, понятно?

— Понятно, — сказал Буш. — Где он живет?

Хэрри заморгал глазами и уставился в стойку бара.

— Где? — повторил Буш.

— На Калвер.

— В каком месте на Калвер?

— Дом на углу Калвер и Мэйсон. Послушайте, ребята…

— Этот парень ничего не говорил о своей нелюбви к полицейским? — спросил Карелла.

— Нет, нет, — поспешно заверил Хэрри. — Он отличный малый, в тот вечер он только взял у меня пару сигарет, вот и все.

— Ты знаешь Майка Реардона?

— О, конечно, — ответил Хэрри.

— А тот парень знает Майка?

— Не могу сказать. Послушайте, тот парень только нализался тогда, и все.

— Как его зовут?

— Послушайте, он тогда напился вдрызг, вот и все. Черт возьми, это было в пятидесятом.

— Как его зовут?

— Фрэнк. Фрэнк Кларке. С буквой «е» на конце. -

— Что ты об этом думаешь, Стив? — Буш обратился к Карелле.

Тот пожал плечами. Все кажется слишком просто. Ничего хорошего, когда все кажется таким простым.

— Как бы то ни было, давай проверим, — предложил Буш.

ГЛАВА IV

Чем только не пахло в этом жилище. И не только капустой. Кстати, запах капусты для многих есть и всегда будет признаком домашнего уюта, и они никогда не согласятся с мнением, хотя и устойчивым, что запах капусты — это запах бедности.

Запах в этом жилище — запах самой жизни.

В нем соединены запахи каждой жизненной функции: пота, стряпни, отходов и испражнений. Все эти запахи объединяются в один господствующий над всем н повсюду запах, который ударяет в нос сразу же, как вступаешь на лестницу. Десятилетиями он отстаивался в этом здании. Он просачивался сквозь щели в полу и въедался в стены. Этот загах стойко держится на перилах и покрытых линолеумом ступеньках лестницы. Он прячется в углах и повисает на электрических лампочках всех этажей. Этот запах вечно живет здесь — и днем, и ночью. Это зловоние жилья, никогда не видящее дневного света и неведомого хрупкого сияния звезд.

Этот запах по-прежнему был там и 24 июля в три часа утра. И даже еще больше усилился, как будто дневной зной запек его в стены. Он мгновенно сразил Кареллу, как только они с Бушем вошли в здание. Карелла поводил носом, зажег спичку и поднес ее к почтовым ящикам.

— Вот здесь, — проговорил Буш. — Кларке. 3«Б».

Карелла погасил спичку и они направились к лестнице. Мусорные ящики сутками стояли здесь, собранные все вместе на первом этаже за лестницей и источавшие зловоние. Весь дом был погружен в сон, только запахи бодрствовали. На третьем этаже кто-то (то ли мужчина, то ли женщина) громко храпел. На каждой двери, ближе к полу, находилось круглое гнездышко для замка от ящика с молочными бутылками, который сейчас висел без дела в ожидании прибытия разносчика молока. На одной из дверей висела пластинка с надписью: «Верим только в Бога*. За этой дверью, несомненно, находится негнущийся стальной брус полицейского замка, вмонтированный в пол и установленный под наклоном к двери, подпирая ее.

Карелла и Буш с трудом пробрались на четвертый этаж. Лампочка там не горела. Буш чиркнул спичкой.

— Вперед по коридору.

— Хочешь сразу быка за рога? — сказал Карелла.

— У него при себе «сорок пятый калибр», не так ли?

— Пока что.

— И какого дьявола моей жене не нужны деньги, которые она могла бы получить на мою страховку, — сказал Буш.

Они подошли к двери и встали с обеих сторон. Привычным движением взвели курки служебных револьверов. Карелла ни на минуту не сомневался, что оружие им не понадобится, но осторожность никогда не повредит. Он спрятал левую руку за спину и постучал в дверь.

— Вероятно, спит, — предположил Буш.

— Признаки бодрствующего сознания. — Карелла снова постучал.

— Кто это? — послышался голос.

— Полиция. Будете открывать?

— О, ради бога, — пробормотал голос. — Минутку.

— Нам это не нужно, — ответил Буш. Он первым убрал оружие, за ним Карелла. В глубине комнаты послышался скрип кроватных пружин, а затем женский голос спросил: «Что случилось?». Потом они услышали шаги в направлении двери. Вслед за этим внутри кто-то завозился с тяжелым замком и тяжелый стальной брус загрохотал, падая на пол. Дверь слегка приоткрылась.

— Что вам нужно? — спросил голос.

— Полиция. Нам бы хотелось задать вам несколько вопросов.

— В такой ранний час? О Господи, нельзя ли подождать?

— Боюсь, что нет.

— Ну хорошо, в чем дело? Какая-нибудь кража в доме?

— Нет. Мы бы хотели задать несколько вопросов. Вы — Фрэнк Кларке, так?

— Да. — Кларке помолчал, затем спросил — Позвольте взглянуть на ваши удостоверения.

Карелла полез в карман и вынул кожаный бумажник, к которому была прикреплена его бляха. Он показал ее в образовавшуюся щель.

— Я ничего не вижу, — сказал Кларке. — Минутку.

— Кто это? — спросила женщина.

— Полисмены, — пробормотал Кларке. Он отступил от двери, и в квартире вспыхнул свет. Вернулся к двери. Карелла снова показал свою бляху.

— Да, о’кей, — сказал Кларке. — Так чем могу быть полезен?

— У вас имеется кольт сорок пятого калибра, Кларке?

— Что?

— «Сорок пятый калибр» имеется?

— Господи, именно это вы и хотите узнать? И ради этого вы пришли среди ночи? У вас осталась хоть капля здравого смысла? Утром мне на работу идти.

— У вас есть кольт сорок пятого калибра или нет?

— Кто сказал, что он у меня есть?

— Какая разница, кто. Ну так, как?

— Зачем вам это знать? Я всю ночь здесь был.

— Кто-нибудь может это подтвердить под присягой?

Голос Кларке притих.

— Послушайте, парни, я тут не один, вы меня понимаете? Послушайте, дайте мне отдохнуть, прошу.

— А как насчет оружия?

— Да, ну есть у меня.

— «Сорок пятый»?

— Да. Да, кольт сорок пятого калибра.

— Не возражаете, если мы взглянем на него?

— Зачем? У меня есть на него разрешение.

— В любом случае мы бы хотели взглянуть на него.

— Ну вы посмотрите, что это, черт возьми, за процедура такая? Я уже сказал вам, что у меня есть разрешение на хранение оружия. Что я нарушил? Что вам от меня надо в конце концов?

— Мы хотим посмотреть кольт сорок пятого пимбра, — сказал Буш. — Дайте его мне.

— У вас есть предписание на обыск? — спросил Кларке.

— Не беспокойтесь об этом, — ответил Буш, — давайте оружие.

— Вы не имеете права приходить сюда без предписания на обыск. И также не имеете права принуждать меня выдать вам оружие. Я не хочу показывать этот кольт, так что можете подавать сигнал.

— Сколько лет женщине, находящейся здесь? — спросил Буш.

— Что?

— Вы меня слышали. Проснитесь, Кларке!

— Ей двадцать один год, а вы не там ищете, — ответил Кларке. — Мы помолвлены.

Откуда-то из холла кто-то закричал:

— Эй, закройте рот, ну! Ради Христа! Убирайтесь в свою полицейскую дежурку! Видал, они хотят поговорить!

— А как насчет того, чтобы впустить нас, Кларке? — мягко обратился Карелла. — Мы так разбудим ваших соседей.

— Никуда я вас не обязан впускать. Идите и берите разрешение на обыск.

— Знаю, что не обязан, Кларке. Но убит полицейский, и убит из кольта сорок пятого калибра. И, если бы я был на вашем месте, я не стал бы разыгрывать эту дурацкую заботу об удобствах. Ну так как насчет того, чтобы открыть дверь и показать нам, что вы тут ни при чем? Ну как, Кларке?

— Полицейский? О Господи, полицейский! Господи, почему вы сразу не сказали об этом? Подождите… только минутку. Одну минутку. — Он метнулся от двери. Карелла слышал, как он разговаривал с женщиной и как она шепотом ему отвечала. Кларке вернулся к двери и снял тфедохро- нительную цепочку. — Входите, — сказал он.

На кухне в раковине высилась гора грязной посуды. Сама кухня была прямоугольной, размером шесть на восемь футов. Смежной с ней была спальня, в дверях которой стояла женщина невысокого роста, немного коренастая, со светлыми волосами. На ней был мужской банный халат. Глаза ее немного припухли ото сна, на лице не было ни следа косметики. Она поморгала глазами и уставилась на Кареллу и Буша, направившихся на кухню.

Кларке оказался низкорослым, с густыми черными бровями и карими глазами. У него был длинный нос, резко переломленный посредине, толстые губы, давно не бритое лицо. Он стоял в ярко освещенной кухне, обнаженный по пояс, в пижамных штанах и босиком. Кран на кухне подтекал, вода барабанила по немытым тарелкам, сложенным в раковине.

— Позвольте посмотреть оружие, — попросил Буш.

— У меня есть на него разрешение, — ответил Кларке. — Не возражаете, если я закурю?

— Это ваша квартира?

— Глэдис, — позвал Кларке, — на туалетном столике пачка лежит. Захвати и спички, а? — Женщина удалилась в темноту спальни и Кларке зашептал. — Ну, братцы, вы как раз выбрали подходящее время для прихода, — попытался улыбнуться, но, видя, что ни Карелла, ни Буш не расположены к его шуткам, он сразу сник. Женщина вернулась с пачкой сигарет. Одну сигарету она держала уже во рту, а пачку протянула Кларке. Он закурил и передал спички блондинке.

— Какое у вас разрешение, — продолжал разговор Карелла. — На'«ношение оружия или только на его хранение?

— На ношение, — ответил Кларке.

— Как получено?

— Я зарегистрировал кольт, когда демобилизовался из армии. Это был подарок, — быстро сказал он. — От моего капитана.

— Продолжайте.

— Вот я и получил разрешение на хранение оружия после демобилизации. Все по закону, не правда;«и?

— Вы рассказываете нам сказки, — проговорил Буш.

— Так я и думал, что вы мне не поверите. Ну, либо так, как я рассказал, либо мне изготовили это оружие, я уже сейчас не помню. Как бы то ни было, разрешение у меня есть.

— Так оружие самодельное?

— Нет. К чему мне было, иметь разрешение на бездействующее оружие? У меня имелось разрешение на его хранение, а потом я поступил на работу к ювелиру, понимаете? Так как я имел дело с поставкой ювелирных изделий, я поменял это разрешение на другое, дающее право ношения оружия.

— Коада это было?

— Пару месяцев назад.

— У какого ювелира вы работаете?

— Я ушел оттуда, — сказал Кларке.

— Ну ладно, давайте оружие. И разрешение тоже.

— Конечно, — ответил Кларке. Он подошел к раковине, подставил сигарету под струйку из крана и тут же бросил набухший окурок в груду посуды. Он прошел мимо женщины в спальню.

— Ничего не скажешь, подходящее время выбрали ночью задавать вопросы, — сердито бросила она.

— Нам очень жаль, мисс, — ответил Карелла.

— Разумеется.

— Нам не хотелось нарушать ваши прекрасные сны, — хмуро добавил Буш.

Женщина подняла бровь:

— Тогда зачем вы tyfl— она выпустила облачко дыма на манер, как это делают красотки в кино. Кларке вернулся на кухню, держа в руке кольт. Рука Буша непроизвольно потянулась к правому карману брюк, где была кобура.

— Положите на стол, — попросил Карелла. Кларке положил оружие на стол.

— Он заряжен? — спросил Карелла.

— Думаю, да.

— А что, вы точно не знаете?

— Я даже и не взглянул на него с тех пор, как ушел с той работы..

Карелла положил на ладонь носовой платок и взял кольт. Он вынул магазин. — Конечно, заряжен, — проговорил он. Затем быстро обнюхал ствол.

— Вы ничего не учуете, — сказал Кларке. — Я не стрелял чз него с тех пор, как вернулся из армии.

— Хотя однажды чуть было не пришлось, нс так ли?

— Хм?

— В тот вечер в «Трилистнике».

— А, то, — протянул Кларке. — Так вы из-за этого и пришли? Здорово я напился в тот вечер. Но я никому не хотел причинить зла.

Карелла с шумом вставил магазин на место:

— А где разрешение, Кларке?

— О, да. Я тут поискал, что-то не могу найти.

— А вы уверены, что оно у вас есть?

— Да, уверен. Я просто не могу его найти.

— Лучше еще поищите. И на этот раз хорошенько.

— Я и так хорошенько поискал, но не смог найти. Послушайте, разрешение у меня есть. Можете проверить. Я зря не буду морочить вам голову. Кто был тот полицейский, которого убили?

— Хотите еще раз поискать разрешение или нет?

— Я вам уже сказал, я не могу найти его. Но поверьте, оно у меня есть.

— Оно у вас было, дружок, — сказал Карелла. — Вы его просто потеряли.

— А? Что? Что вы сказали?

— Когда полицейский просит показать ему разрешение, вы его либо предъявляете, либо теряете.

— О боже, я ведь временно переложил его в другое место. Послушайте, вы все это можете проверить. Я имею в виду-, послушайте, ребята, да в чем дело в конце концов? Я ни в чем не виноват. Я тут всю ночь был. Можете Глэдис спросить. Правда ведь, Глэдис?

— Он здесь всю ночь, — подтвердила Глэдис.

— Оружие мы забираем, — сказал Карелла. — Выдай ему расписку, Хэнк.

— Из него уже много лет никто не стрелял, — продолжал Кларке. — Вот увидите. И проверьте, что разрешение есть. Я его получал, вот проверьте.

— Мы сообщим вам об этом, — сказал Карелла. — Вы не собираетесь уехать из города?

— Что?

- > Не собираетесь вы…

— Нет. Куда мне ехать?

— Снова лечь спать — ничуть не хуже, чем куда-то съездить, — сказала блондинка.

ГЛАВА V

Разрешение на этот кольт лежало на рабочем столе Стива Кареллы, когда он отчитывался о ходе расследования в четыре часа дня 24 июля. В тот день он работал до восьми часов утра, потом пошел домой поспать часов шесть и сейчас шел снова трудиться. Глаза у него были немного мутноватые, но в общем выглядел он неплохо.

Жара одолевала весь день, словно толстым желтым одеялом душила она город, не выпуская его из своих цепких мохнатых объятий. Карелла не терпел жару. Он вообще не любил лето, даже когда был маленький, тем более теперь, когда повзрослел и стал полицейским. При мысле о лете, единственное, что приходило ему в голову, так это то, что летом разложение трупов происходит гораздо быстрее.

Он немного ослабил галстук, когда входил в кабинет группы розыска. Подойдя к своему столу, засучил рукава рубашки и взял разрешение на кольт.

Быстро пробежал глазами формуляр:

Этого было больше, чем достаточно. У Кларке действительно было разрешение на кольт, но это еще не значило, сто он не использовал оружие против полицейского пс имени Майк Реардон.

Карелла небрежно отбросил разрешение к краю стола, посмотрел на часы и по привычке потянулся к телефону. Он быстро набрал номер домашнего телефона Буша, немного подождал. Только после шестого гудка голос ответил:

— Хэлло!

— Элис?

— Кто это?

— Стив Карелла. *

— О, привет, Стив.

— Я не разбудил вас?

— Да.

— Хэнка все еще нет. У него все в порядке?

— Он ушел совсем недавно, — сказала Элис, моментальна проснувшись. Элис Буш была женой полицейского, которая обычно спала только тогда, когда спал ее муж, то есть старалась приспосабливаться к его распорядку дня. Карелле приходилось много раз звонить ей рано утром я поздно вечером, и он всегда удивлялся ее способности мгновенно просыпаться в течение трех-четырех фраз. И всякий раз, когда она брала трубку, ее голос испуганно замирал, будто она ждала и боялась услышать известие о неминуемой смерти. По мере продолжения разговора он приобретал звучание,

Лицензия Np Дата Полицейское управление Год Ношение Хранение

РАЗРЕШЕНИЕ НА ПРИМЕНЕНИЕ ОРУЖИЯ

(в двух экземплярах)

Ношение мной револьвера или пистолета или его хранение

37–12 Калвер-авеню

По следующим причинам Сопровождение поставок товара ювелирной фирмы

Фамилия Имя Инициалы

Номер

Улица

Клерке Френсис Д.

37–12

: Калвер- авеню

а затем становился призывно-завлекающим, даже приводящим в замешательство, таким, каким оьычно говорила жена Хэнка с мужчинами. Карелла только один раз видел ее, когда он и Хэнк очень поздно ужинали вместе с ней, знал, что она энергичная блондинка с изумительной фигурой и такими темными карими глазами, каких он никогда в жизни не встречал. Из того, что Буш рассказывал о своей семейной жизни, Карелла знал, что Элис любила спать в тонких облегающих черных ночных рубашках. Эта подробность волновала его, и каждый раз, когда ему приходилось своим звонком поднимать ее с постели, перед ним непроизвольно в мыслях возникала Элис, пухленькая блондинка, всегда одетая так, как описывал Хэнк.

Поэтому обычно он заканчивал разговор с Элис, чувствуя себя немного виноватым за свою склонность к такому образному мышлению. Хотя в это утро она казалась в хорошем настроении.

— Я, конечно, понимаю, что одного из ваших коллег убрали, — сказала она.

Карелла улыбнулся, несмотря на серьезность темы разговора. Иногда в разговоре Элис употребляла непривычную для слуха смесь королевских форм английского языка с непечатными выражениями и полицейским жаргоном.

— Да, — сказал Карелла.

— Мне ужасно жаль, — ответила она, сменившись в настроении и в голосе. — Пожалуйста, будьте осторожны — вы и Хэнк. Если подонки стреляют прямо на улице….

— Мы будем осторожны, — сказал он. — Ну, я должен идти, Элнс.

— Я оставляю Хэнка в надежных руках, — проговорила она и положила трубку, не попрощавшись.

Карелла усмехнулся и пожал плечами, а затем положил трубку на рычаг. Дэвид Фостер — его коричневое лицо сияло будто начищенное — подошел к столу.

— Добрый день, Стив, — сказал он.

— Привет, Дэйв. Что у тебя?

— Результаты баллистической экспертизы кольта сорок пятого калибра, изъятого прошлой ночью.

— Что-нибудь важное?

— Из него не стреляли со времен Царя Гороха.

— Ну, это меняет дело, — сказал Карелла. — Теперь нам осталось проверить только девять миллионов девятьсот девяносто девять тысяч в этом честном городе.

— Не нравится мне, когда полицейских убивают, — проговорил Фостер. Его брови угрожающе нахмурились, придавая ему вид разъяренного быка, готового ринуться головой на мулету. — Майк был моим напарником. Отличный был парень.

— Знаю.

— Я все пытался додуматься, кто бы это мог сделать, — сказал Фостер. — Я запросил идентификационный бюллетень и прямо здесь начал просматривать фотографии убийц, внимательно останавливаясь на каждом лице. — Он побарабанил пальцами по темени. — Листаю, листаю, изучаю каждого, и так ничего не нашел, только время потерял. А ведь кто-то же убил Майка! Ну, попадись мне этот подлец, Аляска ему мечтой покажется!

— По правде говоря, — сказал Карелла, — я бы хотел там оказаться прямо сейчас.

— Жарко, да? — спросил Фостер, просто классически оценив удручающую жару и духоту.

— Да. — Уголком глаза Карелла увидел шедшего по коридору Буша. Вот он миновал заграждение и вошел. Подошел к столу Кареллы, пододвинул вращающееся кресло и с мрачным видом плюхнулся в него.

— Тяжеловатая ночка выдалась? — спросил, усмехаясь, Фостер.

— Тяжелейшая, — ответил Буш своим тихим голосом.

— Кларке чист, — сообщил ему Карелла.

— Я догадывался. Теперь в каком направлении мы двинемся?

— Вот это хороший вопрос.

— Заключение Коронера готово?

— Нет.

— Наши задержали нескольких хулиганов для допроса, — сказал Фостер. — Можем взглянуть на них.

— Где они? Внизу? — спросил Карелла.

— В Уолдорфе, — ответил Фостер, подразумевая камеры предварительного заключения для задержанных на первом этаже здания.

— Почему ты их не вызываешь?

— Да, да, сейчас, — ответил Фостер.

— А где Скиппер?

— Он в Северном отделении по расследованию убийств. Пытается подтолкнуть их на какое-нибудь реальное действие в связи в этим расследованием.

— Утренние газеты сегодня видел? — спросил Буш.

— Нет, — ответил Карелла.

— Вся первая полоса посвящается Майку. Взгляни. — Он положил газету на стол Кареллы. Тот взял ее так, чтобы было видно и Фостеру, говорившему в этот момент по телефону.

— Выстрелили в затылок, — пробормотал Фостер. — Какой-то мерзкий подонок! — проговорил он и положил трубку. Мужчины закурили, а Буш позвонил и попросил принести кофе. Все расселись по местам и заговорили. Задержанных привели раньше, чем подали кофе.

Это были двое мужчин, оба высокие, на обоих спортивные рубашки с короткими рукавами. На этом и заканчивалось их внешнее сходство. У одного из них было красивое лицо с правильными чертами и белые ровные зубы. Другой выглядел так, будто его лицо вступило в единоборство с бетономешалкой и проиграло. Карелла мгновенно узнал обоих. Мысленно он перебирал их учетные карточки из архива криминальной документации.

— Они были задержаны вместе? — спросил он у полицейского в униформе, который Привел их в отдел.

— Да, — ответил полицейский.

— Где?

— На углу Тринадцатой и Шипп. Они сидели в припаркованном автомобиле.

— А что, запрещено каким-нибудь законом? — спросил красивый.

— В три часа ночи, — добавил полицейский в униформе.

— О’кей, — сказал Карелла. — Благодарю.

— Как вас зовут? — обратился Буш к красивому.

— Вы знаете, как меня зовут.

— Повторите. Хочу услышать от вас.

— Я устал. ‘

— Еще не так устанете, пока мы все это закончим. А теперь прекращайте ломать комедию и отвечайте на вопросы. Как зовут?

— Терри.

— Какой Терри?

— Терри Маккарти. Черт возьми, что все это значит? Это шутка? Вы же знаете, как меня зовут.

— А как насчет твоего дружка?

— Его вы тоже знаете. Кларенс Келли.

— Что же вы делали в машине? — спросил Карелла.

— Рассматривали нехорошие картинки, — ответил Маккарти.

— Владение порнографическим материалом, — мрачно констатировал Карелла. — Запиши это, Хэнк.

— Эй, подождите, — поспешил Маккарти. — Я же пошутил.

— Не шути с моим временем^— прикрикнул Карелла.

— О’кей, о’кей, не огорчайтесь.

— Что вы делали в машине?

— Сидели.

— Вы всегда сидите в припаркованной машине в три часа ночи? — спросил Фостер.

— Иногда, — ответил Маккарти.

— Что вы еще делали?

— Разговаривали.

— О чем?

— Обо всем.

— О философии? — спросил Буш.

— Да, — ответил Маккарти.

— Ну и что же вы решили?

— Мы решили, что нехорошо сидеть в припаркованных машинах в три часа ночи, потому что всегда рядом окажется полицейский со своей книжечкой для штрафов.

Карелла постукивал карандашом по столу.

— Не выводите меня из себя, Маккарти, — предупредил он. — Мне не удалось сегодня выспаться, поэтому нет желания слушать ваши басни. Вы знали Майка Реардона?

— Кого?

— Майка Реардона. Детектива из этого полицейского участка.

Маккарти пожал плечами. Он повернулся к Келли:

— Мы знаем его, Кларенс?

— Да, — ответил Кларенс. — Реардон. Который звонит в колокол.

— Какой колокол? — спросил Фостер.

— В малюсенький такой колокольчик, — сказал Келли и засмеялся. Смех мгновенно прекратился, как только до него дошло, что полицейские явно не оценили его юмор.

— Видели его прошлой ночью?

— Нет

— Откуда вы знаете?

— Мы не встретили ни одного полисмена прошлой ночью, — ответил Келли.

— А обычно встречаете?

— Ну, иногда.

— Вы не были вооружены, когда вас задержали?

— Что?

— Ну-ну, продолжайте, — сказал Фостер.

— Нет.

— Это мы проверим.

— Валяйте, — ответил Маккарти. — У нас с собой даже водяного пистолета не было.

— Так чем же вы занимались в машине?

— Я только что сказал, — ответил Маккарти.

— Бабушкины сказки. Начни снова, — предложил Карелла.

Келли вздохнул. Маккарти глянул на него.

— Ну? — выжидательно спросил Карелла.

— Я следил за своей дамой, — сказал Келли.

— Да? — спросил Буш.

— Правда, — начал Келли. — Помоги, Господи, да умереть мне на этом месте, если я вру.

— Зачем вы следили? — спросил Буш.

— Ну, вы понимаете.

— Нет, не понимаю, объясните.

— Я заподозрил, что она бегает от меня.

— Бегает с кем? — спросил Буш.

— Как раз это я и хотел узнать.

— А что ты делал с ним, Маккарти?

— Я помогал ему вести слежку, — ответил Маккарти улыбаясь.

— И она действительно от вас бегает? — спросил Буш с выражением усталости на лице.

— Нет, не думаю, — ответил Келли.

— Чтобы больше не следили, — сказал Буш. — А то еще чего доброго задержат вас с орудиями взлома.

— Орудиями взлома? — возмутился Маккарти.

— Вот видите, детектив Буш, — вставил свое слово Келли, — вы нас лучше знаете.

— Убирайтесь отсюда, — сказал Буш.

— Нам можно идти домой?

— Хоть к чертям, — разрешил Буш.

— А вот и кофе, — сказал Фостер.

Допрошенные не спеша вышли из отдела. Оставшись втроем, детективы заплатили посыльному за кофе и придвинули стулья к одному из столов.

— Вчера вечером Хороший анекдот слышал, — сказал Фостер.

— Послушаем, — предложил Карелла.

— Парень работает строителем-высотником. Понимаете?

— Так.

— Работает на высоте около шестидесяти этажей на ферме-балке.

— Да?

— Раздается сигнал на обед. Он срывается с места и бежит на самый конец фермы. Усаживается и раскрывает коробку с едой. Вынимает сэндвич и очень осторожно разворачивает бумагу. Откусывает сэндвич. — Проклятье! — говорят он. — Арахисовое масло! — И бросает сэндвич с высоты шестидесятого этажа на улицу.

— Что-то нс доходит, — отпив кофе, признался Буш.

— Это еще не все, — ответил Фостер, усмехаясь и едва сдерживая веселье.

— Продолжай, — попросил Карелла.

— Он опять лезет в коробку, — продолжал Фостер, — и берет другой сэндвич. Очень аккуратно разворачивает бумагу. Открывает сэндвич. — Проклятье! — снова возмущается он. — Опять арахисовое масло! — И бросает второй сэндвич на улицу.

— Так, — проговорил Карелла.

— Он открывает третий сэндвич, — продолжал рассказывать Фостер, — на этот раз попался с ветчиной. Это его устраивает и он уплел его весь.

— Ну. это теперь на всю ночь, — перебил Буш, — надо тебе пойти поспать, Дэйв.

— Нет, минутку, минутку, — сказал Фостер. — Он открывает четвертый сэндвич. Откусывает и восклицает — Проклятье! Снова арахисовое масло! — И он снова выбрасывает сэндвич с шестидесятого этажа на улицу. А тут другой строитель сидит, только чуть выше. Он смотрит вниз и говорит: «Эй, парень, я тут смотрю на тебя с этими сэндвичами» — «Ну и что?»— парень отвечает. «Ты женат?»— спрашивает второй. «Женат». Второй парень качает головой: «Давно ли?»—'«Десять лет», — отвечает первый. «И твоя жена до сих пор не знает, какие сэндвичи ты любишь?» Первый парень, указывая пальцем на того, кто сидит выше, говорит: «Послушай, сукин сын, оставь мою жену в покое. Я сам делаю эти чертовы сэндвичи!»

Карелла расхохотался, чуть не захлебнувшись кофе. Буш глядел на Фостера с каменным выражением на лице.

— Так и не понял, — сказал Буш. — Что тут смешного, если парень женат десять лет, а его жена так и не знает, какие сэндвичи он любит? Ничего смешного тут нет. Это же трагедия.

— Так он сам делал эти сэндвичи, — ответил Фостер.

— Тогда это какая-то психологическая шутка. Такне шуточки не по мне. Нужно быть чокнутым, чтобы разбираться в них.

— А мне они нравятся, — сказал Карелла.

— Вот как? Это только подтверждает мои слова, — ответил Буш.

— Хэнк сегодня не выспался, — констатировал Карелла, обращаясь к Фостеру. Тот подмигнул.

— Я прекрасно выспался, — возразил Буш.

— Х-ха, — засмеялся Карелла, — тогда все понятно.

— Да что ты этим хочешь сказать? — с раздражением вскинулся Буш.

— О, забудем. Пей кофе.

— Мужчина не будет так шутить, если у него в сексуальном плане все в порядке. Я же не интересуюсь у тебя, сколько ты спал и спал ли вообще.

— Нет, — согласился Карелла.

— О’кей, о’кей.

В кабинет отдела вошел полицейский.

— Дежурный по отделению просил передать вам это, — сказал он. — Только что поступило из Даунтауна.

— Может заключение Коронера, — предположил Карелла, беря в руки конверт из манильской бумаги. — Спасибо.

Полицейский кивнул головой и вышел. Карелла вскрыл конверт.

— Да? — спросил Фостер.

— И еще что-то. — Он вынул карточку. — А, заключение; экспертизы пуль, извлеченных из стены театральной кассы.

— Ну-ка, посмотрим, — сказал Хэнк.

Карелла дал ему карточку. >

ПУЛЯ

Калибр Масса

Вращение Коивпество нарезов

16 л 6

45 23 г

Ширина следа: .071

Ширина нарезной отметки .158

Металл оболочки

Смятость вершины

Латунь

Нет

Убитый: Майк Реардон

Дата: 24 июля

Примечания:

Ремингтоноеская пуля извлечена из деревянной будки позади тела Майка Реардона

— Так, так, ну и что это нам — проговорил Буш, все еще чувствуя себя задетым недавним подтруниванием.

— Ничего, — ответил Карелла, — пока мы не найдем того кольта, из которого были произведены выстрелы.

— А заключение Коронера? г— спросил Фостер.

Карелла достал его из конверта.

Предварительное заключение

посмертного обследования

тела Майка Реардона.

Мужчина, на вид 42 года; хронологический возраст 38 лет. Приблизительный вес 210 фунтов, рост 182 см.

Общее обследование:

Голова: Отверстие округлой формы размером 1,0Х 1.25 см, на 3,1 см смещено влево от затылочного бугра. Края раны несколько вывернуты. В первичной и вторичной зонах повреждения наблюдаются обильные вкрапления пороховых частиц. Катетер № 22, введенный внутрь через отверстие раны в затылочной области черепа, выходит из правой глазницы. Место выхода образует зияющую рану с ровными краями размером 3,7 см в диаметре.

Второе отверстие расположено в 6,2 см в сторону от конца сосцевидного отростка височной кости размером 1,0Х 133 см. Катетер № 22, введенный внутрь этой второй раны, проходит спереди и выходит через отверстие размером около 3,5 см в диаметре в верхней челюсти с правой стороны. Края оставшейся части правой стороны челюсти раздроблены. Тело: При общем обследовании оставшейся части тела видимой патологии не обнарулдено.

Примечание: При вскрытии черепа и исследовании мозга наблюдается внедрение мельчайших осколков челюстной кости в ткани мозга.. -

Исследования: помощью микроскопа: Исследование тканей мозга показывает наличие в них мельчайших инородных частиц и костных осколков. При исследовании под микроскопом тканей мозга какой-либо патологии не обнаружено.

— Хорошо поработал, подлец, — заметил Фостер.

— Да, — согласился Буш.

Карелла вздохнул и посмотрел на часы:

— А у нас еще длинная ночь впереди.

ГЛАВА VI

С тех пор, как убили Майка, Стив Карелла еще не встречался с Тедди Франклин.

Обычно, когда, выпадала свободная минутка, он забегал навестить ее, чтобы опять умчаться по своим служебным делам. И уж, конечно, все свое свободное время старался проводить с этой девушкой, потому что любил ее.

Он встретил ее примерно полгода тому назад, когда она работала (подписывала адреса на конвертах) в одной небольшой фирме, которая располагалась на самом краю территории его полицейского участка. Однажды в фирме произошла кража со взломом и Кареллу послали туда. Он мгновенно был покорен ее красотой, назначил свидание. С этого все и началось.

Он сумел тогда и преступление раскрыть, хотя сейчас это вряд ли имело какое-то значение.

Значение имела сейчас только Тедди. Даже фирма, разделив участь большинства таких же мелких фирм, растворилась в бездне испытавших крах предприятий и оставила ее без работы, хотя и с кое-какими сбережениями, достаточными на первое время. Он искренне верил, что это будет временно и совсем ненадолго. Именно на этой девушке он хотел жениться. Именно такая ему нужна.

Размышляя о том, как ужасно медленно сменяются огни светофоров, которые не дают ему быстро подъехать к ее дому, он проклинал заключения о баллистике, отчеты Коронера и подлецов, стреляющих в затылок, он проклинал дьявольское изобретение — телефон, а заодно и то, что это изобретение абсолютно бесполезно в общении с такой девушкой, как Тедди. Он взглянул на часы. Уже приближалась полночь, а она не знает, что он придет. Однако, как бы то ни было, ему было жаль упускать такой случай. Очень уж хотелось увидеть ее.

Подъехав к жилому дому на' Риверхед, он припарковал машину и замкнул ее. На улице стояла глубокая тишина. Старый и неприметный дом был почти сплешь увит плющом. Редко светящиеся окна будто подмигивали широко расставленными глазами в ночной духоте. Почти все обитатели дома спали или собирались заснуть. Он взглянул на ее окно, обрадованный тем, что в нем еще горел свет. Быстро поднявшись по ступенькам, остановился у дверей.

Но не постучал.

Тедди не любила стука в дверь. Он взялся за ручку и медленно повернул ее из стороны в сторону. Через несколько секунд послышались шаги, дверь сначала приоткрылась, а потом широко распахнулась.

Ош стояла в арестантской пижаме в черно-белую полоску, смешно закатав штанины. Черные, как смоль, волосы ярко блестели в свете прихожей. Он закрыл за собой дверь, и в тот же миг ош оказалась в его объятиях. Потом она немного отступила назад, и он изумился особенной выразительности ее глаз и губ. Губы раскрылись в улыбке, обнажая маленькие белые зубки. Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее, ощущая теплоту тела под пижамой.

— Привет, — сказал он, и слова его потонули в ее поцелуе. Затем она, держа его за руку, повела в мягко освещенную гостиную.

Она подняла указательный палец к лицу, желая привлечь его внимание.

— Да? — произнес он, но в ответ она покачала головой, тут же передумав и желая, чтобы он сначала сел. Она поправила подушку, и он уселся в удобное кресло, а сама она опустилась на подлокотник, склонив голову на бок, и вновь повторила тот же текст.

— Продолжай, я слушаю, — ответил он.

Она внимательно смотрела на его губы, потом улыбнулась. Указательный палец опустился. На левой стороне груди к ее арестантской пижаме был пришит белый ярлычок. Она провела по нему указательным пальцем. Он пригляделся.

— Я вообще-то не рассматриваю подробности, из которых состоит твоя привлекательность, — с улыбкой сказал он, на что она понимающе закивала головой. На этом ярлычке, в подражание тюремному стандарту, она чернилами вывела цифры. Он внимательно их посмотрел.

— Это же номер моей бляхи, — воскликнул он, и улыбка моментально расцвела на его губах. — За это тебя стоит поцеловать, — сказал он.

Ош покачала головой.

— Не хочешь?

Снова покачала головой.

— Почему?

Ош сжала и разжала пальцы правой руки.

— Ты хочешь что-то сказать?

Ош кивнула.

— О чем?

Неожиданно она встала с кресла. Он смотрел, как она шла по комнате, невольно следя за движениями ее аккуратненького округлого зада. Подойдя к приставному столику, она взяла газету. Поднесла к нему и указала на помещенную на первой странице фотографию Майка Реардона, нежащего на асфальте с размозженной головой.

— Да, — грустно сказал он.

Теперь в ее лице отразилась печаль, чрезмерная печаль, поскольку Тедди не умела ни произносить слова, ни слышать их. Поэтому лицо ее служило единственным говорящим инструментом, отражавшим ее мысли и чувства несколько преувеличенно, даже для Кареллы, который умел понимать малейший нюанс в выражении ее глаз и губ. Но эта утри- рованность не была фальшивой, так как отражала ее истинное страдание. Она никогда не видела Майка Реардона, но Карелла часто о нем рассказывал, и ей казалось, что она его хорошо знала.

Тедди подняла брови и протянула одновременно обе руки, как бы спрашивая Кареллу: «Кто?» И он, сразу поняв, ответил:

— Мы еще не знаем. Поэтому я и не приходил. Мы расследуем это. — Он заметил некоторое замешательство в ее глазах. — Я слишком быстро говорю? — спросил он.

Оца покачала головой.

— Что с тобой?

Она бросилась к нему и неожиданно безутешно заплакала, а он только и смог произнести — Эй, ну, ну, не надо, успокойся. — И тут же осознал, что она, уткнувшись головой ему в плечо, не поймет его по движению губ. Он приподнял ее подбородок:

— Всю рубашку мне замочишь, — пошутил он.

Она кивнула головой, пытаясь унять слезы.

— Так что же случилось?

Она медленно подняла руку и так легко коснулась его щеки, словно мимо прошло легкое дуновение ветерка, потом ее пальцы нежно погладили его губы.

— Ты беспокоилась обо мне?

Она кивнула.

— Не стоит так волноваться.

Она снова кивнула в сторону первой страницы газеты.

— Наверное, это какой-то сумасшедший, — сказал Карелла..

Она подняла лицо и встретилась с ним своими карими, широко раскрытыми глазами, все еще мокрыми от слез.

— Я буду осторожен, — пообещал он. — Ты меня любишь?

Она закивала и быстро опустила голову.

— Ну что с тобой?

Она пожала плечами и улыбнулась смущенно и робко.

— Ты по мне скучала?

Она снова кивнула.

— Я тоже соскучился по тебе.

Она снова подняла голову, и что-то еще промелькнуло в ее глазах. Если бы в этот момент он внимательно пригляделся, то прочитал бы в ее глазах нечто вроде вызова ему, поскольку она действительно по нему скучала, но этот момент ускользнул от его внимания. Он пристально всматривался в выражение ее глаз и наконец понял, что она хотела ему сказать.

— О, — только и произнес он.

Она поняла, что до него дошел смысл ее выражения и, приподняв бровь, медленно и кокетливо-выразительно кивнула головой, повторяя его «о», беззвучно округляя губы.

— Ты прямо кокетка, — шутливо сказал он.

Она кивнула.

— Ты меня любишь только за мое сильное молодое тело.

Она кивнула.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Снова кивнула.

— Я ведь десятки раз просил тебя об этом.

Она пожала плечами и опять кивнула, необычайно повеселев.

— Когда? ’

Она показала к него.

— Ну хорошо, я назначу день. У меня будет отпуск в августе. Тогда мы и поженимся, о’кей?

Она сидела застыв и пристально глядя на него.

— Да, так и будет.

Казалось, она вот-вот опять заплачет. Он обнял ее и сказал:

— Так будет, Тедди. Тедди, дорогая, так и будет. Не волнуйся об этом, Тедди. Ведь я искренне желаю, чтобы так было. Я люблю тебя и хочу на тебе жениться, я уже давно мечтаю об этом, что если я и дальше буду просить тебя, то с ума сойду. Я люблю тебя такой, какая ты есть, я бы ничего не изменил в тебе, дорогая, так что не тревожься, пожалуйста, не беспокойся. Это… это ничего для меня не значит, Тедди. Маленькая Тедди, моя маленькая Теодора, это ничего для меня не значит, понимаешь? Ты для меня значишь больше, чем любая другая женщина, гораздо больше, поэтому прошу тебя, выходи за меня замуж.

Она взглянула на него, желая что-то сказать, поскольку не могла поверить своим глазам, удивляясь, почему такой красивый мужчина, как Стив Карелла, такой замечательный, как Стив Карелла, такой смелый и сильный, такой обаятельный, как Стив Карелла, хочет жениться на такой девушке, как она, на девушке, которая никогда не сможет сказать ему: «Я люблю тебя, дорогой. Я обожаю тебя». Но он, держа ее в крепких объятиях, снова попросил об этом. И теперь она поверила, что для него она такая же, как была бы любая другая женщина, даже больше, чем любая другая, как сказал он.

— О’кей? — спросил он. — Разрешишь мне заверить тебя?

Она кивнула, на этот раз слегка.

— Прямо сейчас?

Она уже не кивнула, а подняла голову и ответила губами, его руки еще крепче прижали ее, убедив в том, что он ее понял. Она высвободилась из его объятий — он только и успел проговорить «Эй!»— как она уже быстро шла на кухню.

Когда она вернулась, держа в руках бутылку шампанского, он произнес:

— Ну, я пропал!

Она вздохнула, соглашаясь, что он, несомненно, пропадет, и игриво шлепнула себя по бедру.

Она подала ему бутылку, сделав при этом глубокий реверанс, что выглядело очень забавно в ее арестантской пижаме, и уселась на пол, скрестив ноги, пока он открывал бутылку.

Шампанское выстрелило оглушительным хлопком, хотя она не слышала звука. Зато видела, как пробка вылетела из горлышка бутылки и ударилась в потолок, и вслед за ней брызнул пенящийся фонтан, обливая колени и руки.

Она захлопала в ладоши, потом поднялась и пошла за бокалами. Он налил сначала немножко в свой бокал, приговаривая:

— Вот так делают, чтобы снять налет, всяких жучков и прочее. Затем наполнил ее стакан и вновь свой, долив его до краев.

— За нас, — произнес он.

Она медленно развела руки в стороны.

— За долгую, долгую счастливую любовь, — добавил он.

Тедди счастливо кивнула.

— И за нашу свадьбу в августе. — Их стаканы сблизились, издав мелодичный звон. Они отпили по глотку, и она от удовольствия широко раскрыла глаза и восторженно подняла голову.

— Ты счастлива?

— Да, — ее глаза красноречиво твердили — да, да.

— Это правда, что ты говорила?

Она вопросительно подняла бровь.

— О том, что ты… скучала обо мне?

— Да, да, да, — говорили ее глаза.

— Ты красивая.

Тедди снова сделала реверанс.

— И все в тебе красиво. Я люблю тебя, Тедди. Боже, как я люблю тебя.

Она поставила стакан и взяла его за руку. Сначала поцеловала ладонь, потом тыльную сторону руки. Затем повела его в спальню. Легкими движениями она расстегнула ему рубашку, сняла брюки. Он лег на постель, и она выключила свет. Без застенчивости и смущения она разделась и подошла к нему.

А тем временем, когда они предавались неге и ласке в маленькой комнатке большого жилого дома, по улице шел человек по имени Дэвид Фостер. Он возвращался домой, где жил с матерью. По дороге он размышлял о своем напарнике Майке Реардоне и настолько погрузился в тяжелые мысли, что не услышал шагов позади себя. А когда, наконец, услышал их, было слишком поздно.

Он только хотел обернуться, как в тот же миг автоматический кольт сорок пятого калибра выплюнул в темноту ночи оранжевое пламя — раз и второй, потом еще и еще раз. И Дэвид Фостер, схватившись за грудь коричневыми пальцами, окрасившимися кровью, упал на асфальт, бездыханный.

ГЛАВА VII

Какими словами можно утешить мать, сына которой уже нет в живых? Вообще вряд ли можно найти подходящее для такого случая слово.

Карелла сидел в раскладном полотняном кресле и смотрел на миссис Фостер. Утреннее солнце проникало сквозь опущенные жалюзи в небольшую опрятную гостиную полосками сверкающих лезвий на фоне прохладного полумрака. На улице по-прежнему стоял невыносимый зной, и было приятно посидеть в этой прохладной гостиной. Однако в данном случае сюда его привела смерть, и он бы предпочел лучше остаться на жаре.

Миссис Фостер была невысокой худенькой женщиной. Лицо ее, покрытое морщинами и оспинками, было таким же коричневым, как у Дэвида. Она, сгорбившись, сидела в кресле, изнуренная маленькая женщина с увядшим лицом и сморщенными руками, и Карелла «одумал, что ее, бедняжку, может и ветром унести. Он видел ее безграничное горе, спрятанное будто под маской застывшего изможденного лица.

— Дэвид был добрым мальчиком, — сказала она. Голос у нее был глухой и мрачный. Он пришел поговорить о смерти, и теперь ему чувствовался запах смерти, исходящий от этой женщины, слышался голос смерти в ее надтреснутом голосе, и он подумал, как странно, что Дэвид Фостер, ее сын, который всего несколько часов назад был живой, сильный и молодой, теперь был мертв, а его мать, вероятно, не раз мечтавшая о том, чтобы заснуть вечным сном, была жива и беседовала сейчас с ним, Кареллой.

— Всегда был хорошим мальчиком… Вот так растишь их, — продолжала миссис Фостер, — и боишься, как бы с ними чего не случилось. Мой муж был хорошим работником, но умер еще молодым, и мне всегда нелегко приходилось добиваться, чтобы Дэвид не знал нужды. Но он всегда был хорошим, всегда. Бывало придет домой и расскажет, чем другие ребята занимаются — воровством или чем-нибудь вроде этого. А я всегда была уверена, что с иим будет все в порядке.

— Да, миссис Фостер, — сказал Карелла.

— И его все здесь любили, — продолжала миссис Фостер, качая головой. — И все ребята, с которыми он рос, н все взрослые. Люди в округе, господин Карелла, не очень-то жалуют полицейских. Но они любили Дэвида, потому что он вырос среди них, и он был частью их самих и, думаю, они даже немного гордились им так же, как и я гордилась им.

— Мы все им гордились, миссис Фостер, — ответил Карелла.

— Ведь правда, он был хорошим полицейским?

— Да, он был отличным полицейским.

— Тогда почему кому-то захотелось убить его? — спросила миссис Фостер. — О, я знаю, у него была опасная работа, но это другое дело. Ведь он даже не дежурил в тот момент. Шел домой. Кому захотелось застрелить моего мальчика, господин Карелла? Кому захотелось убить моего мальчика?

— Именно об этом мне бы хотелось с вами поговорить, миссис Фостер. Думаю, вы не будете возражать, если я задам вам несколько вопросов?

— Если это поможет найти того, кто убил Дэвида, я готова весь день отвечать на ваши вопросы.

— Он когда-нибудь рассказывал о своей работе?

— Да. Он всегда рассказывал мне, что случилось на участке, над чем он работал. Он рассказывал мне о том, как убили его напарника, как он мысленно перебирал фотографии убийц, надеясь напасть на верный след.

— Он больше ничего не рассказывал об этих фотографиях? Он не говорил, подозревал ли кого-нибудь?

— Нет.,

— Миссис Фостер, а что можно сказать о его друзьях?

— У него все были друзьями.

— А у него не было какой-нибудь записной книжки, где были бы их адреса и фамилии?

— Не думаю, чтобы у него была такая книжка с адресами, но у телефона лежит какой-то блокнот, он всегда им пользовался.

— Можно его взять с собой?

— Конечно.

— У него была девушка?

— Нет, постоянной не было. Он встречался со многими девушками.

— А дневник он вел?

— Нет.

— А фотографии не собирал?

— Нет. Он очень увлекался музыкой. Он всегда крутил пластинки, когда бы ни…

— Нет, не фонограммы, а фотографии.

— О нет, он носил несколько фотографий в своем бумажнике, но это и все. '

— Он вам когда-нибудь рассказывал о том, где проводил свободное время?

— О, в самых различных местах. Он очень любил театр. Постановки я имею в виду. Он туда часто ходил.

— А друзья детства? Часто он с ними встречался?

— Нет, не думаю.

— Он выпивал?

— Несильно.

— Часто или нет он ходил в бары поблизости? То есть, выпивал ли в публичных местах?

— Не знаю..

— Получал ли он какие-нибудь письма с угрозами?

— Он никогда не говорил об этом.

— Не замечали ли ничего необычного в его поведении при разговоре по телефону?

— Необычного? Что вы имеете в виду?

— Ну, что-нибудь такое, что он пытался бы скрыть от вас. Или был обеспокоен… ну, что-нибудь вроде этого. Звонки с угрозами, например, миссис Фостер.

— Нет, не припоминаю ничего необычного в его разговорах по телефону.

— Понятно. Да— Карелла посмотрел в свои записи. — Думаю, достаточно. Мне пора идти, миссис Фостер, поскольку большая работа предстоит. Если позволите, я бы взял тот телефонный блокнот.

— Да, конечно, — она встала, и он проводил взглядом ее хрупкую фигурку, направившуюся из гостиной в одну из спален. Вернувшись, она подала ему блокнот и сказала — Держите его у себя сколько понадобится.

— Спасибо, миссис Фостер, пожалуйста, знайте, что мы все разделяем ваше горе, — запинаясь проговорил он.

— Найдите убийцу моего мальчика, — попросила миссис Фостер. Она протянула свою худенькую руку и крепко пожала его руку. Он невольно удивился силе этого рукопожатия и той стойкости, которая отразилась в ее глазах и лице. И только когда он был на лестничной площадке, дверь за ним захлопнулась, он услышал приглушенные рыдания, доносившиеся из глубины квартиры.

Он спустился по ступенькам вниз к машине. Подойдя, снял форменку, вытер лицо и сел на заднее сиденье обдумать свою схему расследования:

Показания свидетелей: Нет.

Мотив: Месть? Связь с Майком? Проверить заключение экспертизы по баллистике.

Число убийц; Двое? Один Майка, один Дэвида. Или все это связано?

Справочный банк данных: Повторная работа.

Оружие: Автоматический кольт сорок пятого калибра.

Путь движения убийцы: *

Дневники, журналы, письма, адреса, номера телефонов, фотографии: Установить с помощью матери Дэвида.

Связи, родственники, любовницы, враги и т. ди Тоже с помощью матери.

Места частого посещения: Тоже с помощью матери. Привычки: Тоже через мать.

Следы н улики на месте преступления: Отпечаток каблука на собачьем помете. В лаборатории четыре гильзы, две пули. Обнаруженные отпечатки пальцев: Нет.

Карелла почесал затылок, вздохнул, мысленно кляня жару, и поехал в Управление полицейского участка посмотреть, не поступило ли новое заключение экспертизы по баллистике.

Вдова Майка Реардона была полногрудой женщиной в возрасте около сорока лет, с темными волосами и зелеными глазами. Ее ирландского типа носик был усеян веснушками. Такое лицо, как у нее, обычно можно встретить на рекламе для каруселей или каких-нибудь морских прогулочных аттракционов, лицо, которое, кажется, в любую минуту готово рассмеяться или развеселиться как у девчонки, которую на пляже неожиданно обрызгали водой. Девушкой она была такой, которая способна опьянеть от одного только запаха пробки вермута, такой, которая по воскресеньям посещала церковь, такой, которая принадлежала к Ньюмен клубу, и такой, которая еще два дня оставалась девственницей после того, как Майк объявил ее своей невестой. У нее были красивые ноги, очень белое и хорошо сложенное тело. Звали ее Мэй.

В тот жаркий день 25 июля она, одетая в черное, сидела, сложив руки на коленях. И никакого смеха не было на ее лице, будто созданном специально для рекламы морских прогулочных аттракционов. '

— Я еще не сказала детям, — проговорила она, обращаясь к Бушу. — ^ети не знают. Как я им скажу? Что я могу сказать?

— Нелегкое дело, — ответил Буш своим спокойным голосом. Его голова вспотела и волосы слиплись. Он уже давно не стригся, и его непослушные рыжие волосы в такую жару выглядели просто вызывающе.

— Да, — сказала Мэй, — принести вам пива или еще чего-нибудь? Очень жарко. Майк любил выпить пива, когда приходил домой. Сколько бы не было времени, он всегда пил пиво. Он был очень организованным человеком. Я имею в виду, что он все делал аккуратно и вовремя. Мне кажется, он даже не смог бы заснуть, если бы не выпил стакан пива, придя домой.

— Он заходил в бары поблизости?

— Нет, он всегда дома пил пиво. Виски — никогда. Только стакан — два пива. '

— Майк Реардон, — размышлял Буш. — Он был полицейским и моим другом. А теперь стал жертвой и трупом, и я расспрашиваю о нем

— Мы все собирались купить кондиционер, — сказала Мэй. — Наконец, поговорили об этом. В квартире бывает невыносимо жарко, видимо потому, что соседнее здание стоит очень близко.

— Да, — произнес Буш. — Миссис Реардон, не было ли у Майка каких-нибудь врагов? Я имею в виду людей вне службы.

— Нет, не думаю. Майк был очень общительным. Ну вы работали с ним, знаете.

— А не могли бы вы мне рассказать, что было в ту ночь, когда его убили? Перед тем, как он вышел из дома?

— Я спала, когда он ушел. Обычно, когда он уходит на службу с двенадцати ночи до семи утра, мы всегда спорили, ложиться нам хоть немного поспать перед его уходом или нет.

— Спорили?

— Ну, вы понимаете, мы обсуждали это. Майк предпочитал не спать, а на мне двое детей, и уже к десяти часам я просто валюсь с ног. Поэтому он обычно уступал, и в такие ночи мы ложились спать рано, наверное, около дейяти.

— Вы спали, когда он собирался уходйть?

— Да, но * сразу проснулась перед тем, как ему уйти.

— Он что-нибудь вам сказал? Что-нибудь, что может свидетельствовать о предполагаемой засаде? Получал ли он угрозы или что-либо в этом роде?

— Нет. — Мэй Реардон взглянула на свои часы. — Мне уже пора идти. Я должна быть в похоронном бюро. Хотела бы попросить вас об одном. Я знаю, что вы исследуете… тело и… но семья… Ну, семья придерживается старомодных традиций, и мы хотели бы… хотели бы сделать некоторые приготовления. Не могли бы вы сказать, когда… вы закончите с телом?

— Скоро, миссис Реардон. Мы не хотим терять ни единого шанса. Тщательное исследование тела может приблизить нас к обнаружению убийцы

— Да, я знаю. Мне не хочется, чтобы вы думали… это только из-за семьи. Они задают вопросы. Они не понимают. Им неведомо, что это такое, когда его уже нет в живых, когда просыпаешься утром и не… не находишь его рядом. — Она закусила губу и отвернулась. — Простите меня. Майку бы™ бы это не понравилось. Майку бы не хотелось, чтобы я.. — Она покачала головой и непроизвольно проглотила слюну. Буш наблюдал за ней, чувствуя внезапный прилив сострадания к этой женщине, которая была женой, ко всем женам, от которых насильно отрывали мужей. Его мысли перенеслись на Элис, и непроизвольно он подумал, что бы она чувствовала, если бы пуля остановила его, но он постарался выбросить эту мысль из головы. Ничего хорошего — иметь такие мысли. Особенно в эти дни. Особенно после двух убийств подряд. Господи, может это какой-нибудь псих, болтающийся на свободе и взявший на мушку весь штат нашего проклятого участка?

Да, возможно.

И очень возможно, поэтому ничего нет хорошего в мыслях о том, как будет реагировать Элис в случае его собственной смерти. Только начни думать, и такие мысли заполонят рассудок, а когда потребуется ясный ум, чтобы быстро среагировать на возможную опасность, у тебя его уже не будет. Вот тогда-то ты становишься совершенно беспомощным, как котенок в реке.

О чем думал Майк Реардон, когда его настигла пуля?

А какие мысли были у Дэвида Фостера, когда четыре пули разорвали его тело?

Конечно, возможно, что обе эти смерти не связаны между собой. Возможно, но не очень верится. Уж очень совпадает способ совершения этих убийств, и когда придет заключение экспертизы по баллистике, будет совершенно ясно, дело ли это рук одного человека или др-

Буш был склонен предпо. мн'ать, что ">то совершил один и тот же человек.

— Если больше ничего не хотите у меня спросить, я пойду, — проговорила Мэй. Она взяла себя в руки и прямо посмотрела ему в лицо, побледнев и широко раскрыв глаза.

— Разве что если вы соберете какие-нибудь записные книжки с адресами, номерами телефонов, фотографии, вырезки из газет, которые у него, может быть, хранились, — все, что могло бы дать нам ниточку, которая бы привела к его друзьям или даже родственникам, я буду вам очень признателен

— Да, я сделаю Ло, — ответила Мэй.

— Так вы ничего необычного не можете вспомнить, что могло бы пролит'' хоть какой-то свет на все это, не так ли?

— Нет, ничего. Детектив Буш, а что мне детям сказать? Я проводила их в кино. Сказала, что папа еще на службе. Но сколько я могу скрывать это? Как сказать двум ребятишкам, что их папа умер? О Господи, что же мне делать?!

Буш молчал. Через несколько минут Мэй Реардон ушла.

Днем 25 июля в три часа сорок две минуты на стол Кареллы легло заключение экспертизы по баллистике. Под микроскопом проводилось сравнительное исследование гильз и пуль, обнаруженных на месте убийства Майка Реардона, гильз и пуль, которыми был убит Дэвид Фостер.

Из этого заключения следовало, что в обоих случаях применено одно и то же оружие.

ГЛАВА VIII

В ту ночь, когда был убит Дэвид Фостер, по мусорным ящикам беспечно слонялась в поисках пищи какая-то дворняга, которой вдруг приспичило подзадержаться на одном из тротуаров. Аккуратностью она, надо полагать, не отличалась, но столь же неосмотрительным оказался человек, оставивший на этом месте свой след от каблука, над которым теперь трудились лаборанты, хотя и не без некоторого отвращения.

Отпечаток каблука сразу сфотографировали, не потому что лаборантам захотелось пощелкать фотоаппаратом, а просто потому, что преступления часто раскрываются с помощью фотографий оставленного следа. Отпечаток поместили на черную картонку со шкалой, измерили его в дюймах. С помощью треножника фотоаппарат установили так, что его линзы располагались параллельно поверхности следа во избежание малейшего искажения. Довольные тем, что след теперь увековечен для потомков, по крайней мере, фотографически, лаборанты принялись за более грязную работу — отливку отпечатка.

Один из них налил в пластмассовую чашечку около стакана воды, потом осторожно стал насыпать гипс не перемешивая, а давая ему осесть на дно. Он продолжал добавлять гипс до тех пор, пока вода не перестала его пропитывать. Затем он передал чашку другому лаборанту, который подготавливал отпечаток следа к нанесению на него смеси.

Поскольку отпечаток был на мягком материале, его сначала опрыскали шеллаком, а затем, покрыли тонкой пленкой масла. Гипсовую смесь перемешали и осторожно нанесли специальной ложечкой на подготовленный отпечаток. Когда толщина покрытия достигла одной трети дюйма, лаборанты равномерно распределили по поверхности кусочки шнура и мелкие щепочки для придания слепку прочности, стараясь не нарушить отпечаток. Затем они нанесли еще слой гипса и оставили затвердевать. Время от времени они пробовали прочность гипса, пытаясь по его температуре определить степень его затвердения.

Поскольку это был единственный отпечаток, и даже не полный, и поскольку невозможно по одному отпечатку определить всю схему походки по формуле:

с помощью которой рассчитывается полная картина походки человека — длина и частота шага, наибольшая ширина и длина левой и правой ступней, наличие или отсутствие каблуков, — то лаборанты сделали все возможное на том материале, которым они располагали.

Тщательно все взвесив, они пришли к выводу, что каблук был сильно сношен с внешнего края. Эта особенность дала основание предположить, что хозяин каблука, несомненно, ходит по-утиному, вразвалочку. Кроме того, они установили, что каблук уже побывал в починке и подбит резиной, и что третий гвоздь со стороны подошвы слева согнут. Наверное, это произошло, когда прибивали новую набойку.

И совершенно случайно, если только этот отпечаток действительно оставлен убийцей, на каблуке четко различалось фирменное клеймо «О’Салливан»— знак самой лучшей американской обувной фирмы.

Давно знакомая шутка судьбы. Но лаборантам было не до улыбок.

Газеты тоже не смеялись.

Они восприняли факты убийства полицейских с особой серьезностью. Две утренние информационные газеты удивительно по-разному озаглавили материал об одном и том же происшествии в связи со смертью Дэвида Фостера: «Второе yбиство полицейского» и «Убийца сражает второго полицейского».

Вечерняя газета, не желая отставать от утренних информационен, выплеснула на свои полосы дерзкий заголовок: «Убийца бродит по улицам». А потом, поскольку именно эта газета стремилась быть в курсе всех событий и отражать то, что в данный момент интересовало читателя — будь то Даниэл Бун или теплое белье — лишь бы завоевать побольше Читателей, на первой странице поместила большой красный заголовок, буквально кричавший: «Полицейские джунгли. Что происходит в нашем районе?». Затем более мелкими белыми буквами по красному фону: «См. Мюррей Шнейдер, стр. 4».

И тот, у кого хватило мозгов пробраться через полуголых красоток и бесстрастный либерализм первых трех страниц, на четвертой обнаружил, что Мюррей Шнейдер обвинял в смерти Майка Реардона и Дэвида Фостера «наше коррумпированное, погрязшее во взятках, управляемое мерзавцами гестапо». «

А тем временем в отделе «погрязшей во взятках» сыскной группы «коррумпированного» 87-го полицейского участка стояли два детектива Стив Карелла и Хэнк Буш, высыпаз на стол фотокарточки, отобранные из архива по делам бывших заключенных такими же «коррумпированными» как они, коллегами.

— А давай-ка так прикинем, — предложил Буш.

— Я слушаю, — ответил Карелла.

— Предположим, что какого-нибудь хулигана Майк и Дэйв на чем-то поймали, может же такое быть?

— Допустим.

— А судья дает ему срок, и он получает полный пансион вдали от штата на пять — десять лет. О’кей?

— О’кей.

— Потом он выходит. У него было много времени подумать об этом, масса времени, чтобы превратить свое раздражение во всеобъемлющую ненависть. И первое, что он решает, это убить Майка и Дэйва. И вот он выходит на них. Сначала он убивает Майка, потом спешит побыстрее расквитаться с Дэйвом, пока еще не улеглась его ненависть. И убивает его.

— Все это складно, — произнес Карелла.

— Вот почему я не доверяю этому подонку Фланнагану.

— Почему не доверяешь?

— Ты только посмотри на фотографию. Его дела: кража со взломом, хранение орудий взлома, изнасилование — все в 1947 году. Майк и Дэйв поймали его на последнем преступлении — краже со взломом. В процессе следствия раскрылись и остальные. Он получил десять лет. А месяц тому назад после пяти лет заключения его выпустили на свободу условно.

— Так.

— И все же я не понимаю, почему ему сократили срок заключения с десяти до пяти лет? Не может быть, чтобы он исправился за это время. Но между прочим, Фланнаган никогда на дело не носил с собой оружие. У него не было ничего. Он был джентльменом.

— Оружие достать не трудно.

— Конечно. Но что-то он мне не кажется таковым.

— Тем не менее надо бы его проверить, — сказал Карелла.

— О’кей. Но я бы хотел сначала проверить другого. Ордиз. Луис. «Диззи». Взгляни на портрет.

Карелла поднес карточку ближе к глазам. Это был белый прямоугольник размером 4Х 6, поделенный на меньшие формы и размеры.

— Наркоман, — заметил Карелла.

— Да. Представляю, какую ненависть может взрастить наркоман за четыре года.

— Он никуда не уехал?

— Скрылся куда-то в начале месяца, — ответил Буш. — На этот раз, думаю, попалась индейка, несущая золотые яйца. Уж этот не будет лелеять братскую любовь к полицейским, которые его арестовали.

— Не будет.

— Взгляни на эту карточку.* Он был задержан в 1952 году по обвинению в насилии. Но это, если верить ему на слово, было еще до того, как он пристрастился к наркотикам. И он носил с собой кольт сорок пятого калибра. Оружие имело глушитель, но тем не менее оно оставалось кольтом. Вернемся к 1949 году. Опять насилие, перестрелка в баре. При нем опять был кольт того же калибра, на этот раз без глушителя. Ему тогда повезло, легко отделался — был осужден условно.

— Кажется, везет всем, у кого есть кольт сорок пятого калибра.

— Как и тому, кто убил Майка и Дэйва. Что скажешь?

— Скажу, что мы еще не прекратили поиски. Где же он?

Буш пожал плечами.

— Твои предположения не лучше моих.

Дэнни Джимп в детстве перенес полиомиелит. Ему еще повезло, что тот его не очень искалечил. После болезни он стал слегка прихрамывать, за что и получил кличку, прилипшую к нему теперь до конца его дней. Настоящую его фамилию — Нельсон — редко кто знал, и во всей округе его звали Дэнни Джимп. Даже письма адресовали на это прозвище.

Дэнни было уже пятьдесят четыре года, но ни по лицу, ни по фигуре этого нельзя было сказать. Роста он был очень маленького, да и все в нем было мелковато: кости, черты лица, глаза, телосложение. Двигался он своеобразной развинченной в бедрах походкой, и принять его можно было скорее за подростка. Говорил он высоким пронзительным голосом, и на лице его не было ни морщин, ни каких-либо других примет, которые бы свидетельствовали о возрасте.

Дэннн Джимп был осведомителем.

Он был очень ценным человеком. Детективы 87-го участка регулярно заходили к нему, и Дэннн всегда был готов услужить им чем мог. Редко бывало, когда Дэнни не мог получить какую-либо нужную им информацию. В таких случаях они обращались к другим осведомителям. Где-то кто-то всегда владел нужной информацией, и вопрос заключался лишь в том, чтобы в нужный момент найти нужного человека.

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ

Полиц. участок (Фамилия, имя и нниц.)

87-ой ОРД ИЗ Луис <Диззи»

Дата и время ареста Адрес заключенного

Май, 2, 1952 19.00 6-я Южная улица, 635

Пол Цвет кожи Дата рожден. Место рожд. Вид на жи-

Мес. День Год Сан-Хуан тельство

Мужск. Белый 8 12 1912 Пуэрто-Рико Приезжий

Сои/тальное пол.

Женат Холост

Читает и пишет Род занятий

Да Нет Мойщик посуды

Имеет ли постоянную работу Да Нет

Обвинение

Насилие

ПЛ 1751

Раздел I

Отягчающее обстоятельство

Хранение наркотиков с попыткой продажи

Дата-время совершения 512152 19XX)

Номер иска

ЗЗА-411

Номер уголовного дела

ДД 179-52

Место совершения преступления

6-я Южная улица, 635

Полицейский участок 87-ой

Фамилия истца

Адрес истца офицеры

(фамилии) Майк Реардон и Дэвид Фостер

Звание Дет. 3-го разряда Дет. 2-го разряда

Подразделение Сыскное Бюро

Заключение под стражу Жалоба Поручительство

Решение суда

Приговорен к четырем годам заключения в государственной тюрьме, Осининг, Нью-Йорк

Дата 7/6/52

Судья Суд

Филдс

Обычно Дэнни проводил время в баре под названием «Эцдиз Паб» в третьем отсеке с правой стороны. Он не только не был алкоголиком, но даже никогда не выпил лишнего. Просто ходил в бар как на службу. Это было дешевле, чем снимать какое-то помещение в городе, к тому же дополнительным удобством здесь был телефон, которым он часто пользовался. Да и сам бар служил прекрасным местом для подслушивания, что составляло половину бизнеса Дэнни, другую половину — разговоры.

Дэнни сидел напротив Кареллы и Буша и слушал. Потом он заговорил..

— Диззи Ордиз, — сказал он. — Да, да.

— Ты знаешь, где он?

— А что он натворил?

— Не знаем.

— Последний раз слыхал, что он в тюрьме.

— Он освободился в начале месяца.

— Условно?

— Нет.

— Ордиз, Ордиз. О да. Он наркоман.

— Вот именно.

— Можно найти. А что он наделал?

— Может ничего, — ответил Буш. — А может, такого натворил!

— О! Вы подозреваете его в этих убийствах полицейских? — спросил Дэнни.

Буш пожал плечами.

— Это не Ордиз. Попали пальцем в небо.

— Откуда ты знаешь?

Дэнни отхлебнул пива и взглянул на вращающийся над головой вентилятор.

— И не подумал бы даже, что здесь есть вентилятор, такая духота, правда? И ведь конца этой жаре еще не видно. В Канаду собираюсь поехать. Друг у меня там. В Квебеке. Бывали когда-нибудь в Квебеке?

— Нет, — ответил Буш.

— Там хорошо. Прохладно.

— Так как насчет Ордиза?

— С собой беру. Хочет поехать, — сказал Дэнни и рассмеялся собственной остроте.

— Сегодня он в ударе, — сказал Карелла.

— А я всегда в ударе, — ответ и- Дэнни. — Вон у моего порога «выстраивается в очередь столько дам, сколько вам не насчитать и на панели. Остроумнее меня и нет.

— А мы и не знали, что ты такой сводник.

— Я — нет. Все это по любви.,

— Так сколько любовниц ты обеспечил Ордизу?

— Не подглядывал за ним. Ды и вы не беспокойтесь. Меня тошнит от наркоманов.

— О’кей. Тогда где он?

— Пока не знаю. Дайте время.

— Сколько?

— Час, два. За наркоманами нетрудно проследить. Поговорить с толкачами наркотиков, свистнуть, и вот он, берите. Прибежит, высунув язык. Это значит, что он вернулся к прежнему и еще сильнее увяз. На это можно нажать.

— Может, он уже завязал с этим, — предположил Карелла. — И на это уже не нажмешь.

— Никогда не бросит, — ответил Дэнни. — Не слушайте сказки. Ему, вероятно, тайно привозят наркотики по реке. Я найду его. Но если вы думаете, что он укокошил ваших дружков, то ошибаетесь.

— Почему?

— Я нигде его не видел. Его здесь нет. Настоящий тром- беник, если выразиться по-иностранному. Он не знает даже, как от бомбы спрятаться. Единственное, в чем он вообще разбирается, это лошади. Такой он, Ордиз. Один только Белый Бог правит им.

— Реардон, и Фостер посадили его, — сказал Карелла.

— Ну и что? Думаете, наркоманы могут вынашивать зло? Да ему об этом и думать некогда. Ему бы только найти, у кого порошочек добыть. Этот парень, Ордиз, уже наполовину ослеп от наркотиков. Прямо перед собой он почти ничего не видит и не в состоянии выстрелить даже в большой палец своей ноги. И он-то пойдет убивать полицейских? Уж не смешите.

— Как бы там ни было, нам надо его увидеть, — сказал Буш.

— Понятно. Я не собираюсь указывать вам, как поступать. Это не мое дело. Но я знаю только, что парень этот из Скваресвиля. У него и в помине нет «сорок пятого калибра».

— За всю жизнь у. него их было немало, — возразил Карелла.

— Только играл в них, только играл. Если он когда-нибудь выпускал пулю из этой штуковины, хотя бы за сотню ярдов, его потом целую неделю разбирал понос. Уж, поверьте мне, он ни о чем, кроме героина, и не помышляет. Не зря же ему дали кличку Диззи — дурнота. Ему всегда дурно. Сейчас он где-нибудь бабочек ловит. Гоняется за ними, воодушевленный героином.

— Не доверяю я наркоманам, — сказал Буш.

— Я тоже, — ответил Дэнни. Но этот парень не убийца, поверьте мне. Он не знает даже, как время убить.

— Сделай нам одолжение.

— Да.

— Найди его. Наш телефон ты знаешь.

— Само собой. Позвоню через час или около того. Это не составит труда. Наркомана в два счета можно найти.

ГЛАВА IX

26 июля в двенадцать часов дня жара достигла 95,6 градусов по Фаренгейту. В управлении полицейского участка два вентилятора перемалывали тяжелый душный воздух, вползающий в открытые окна с решетками. Все в отделе сыскной группы, казалось, поникло под постоянно гнетущим напором духоты. Только шкафы с документами и рабочие столы «выглядели бодро». А что касается отчетов, архивных карточек, картона, конвертов, докладных записок — все эти бумаги стали влажными и липкими на ощупь, сразу приставали туда, куда их клали, цеплялись и слипались, становясь прозрачными от влажности.

Мужчины в отделе работали в летних рубашках, промокших от пота, пятна которого как большие темные амебы пожирали ткань, все дальше расплываясь от подмышечных впадин и позвоночника. От вентиляторов в такой жаре не было никакого проку. Повсюду они неустанно и тщетно подавали воздух задыхающемуся городу. И мужчинам-полицейским ничего не оставалось, как вдыхать этот воздух и продолжать печатать свои донесения в трех экземплярах, проверять рабочие планы и мечтать о летнем отпуске где-нибудь в Белых Горах или в Атлантик-Сити, где океанская волна бьет прямо в лицо. А между тем они продолжали выслушивать истцов, вызывать подозреваемых, держа вспотевшей рукой черную пластмассовую телефонную трубку и воспринимая жару как нечто живое, наводняющее их тела и обжигающее миллионами раскаленных кинжалов.

Лейтенанту Бирнсу было так же жарко и душно, как и всем присутствовавшим в отделе сыскной группы. Его кабинет находился как раз слева от дощатой перегородки, и в нем было большое угловое окно. Хотя и раскрытое настежь, оно не давало ни малейшего дуновения свежего ветерка. Однако репортер, сидевший напротив него, похоже, не страдал от жары. Его звали Сэвидж. На нем был костюм из легкой полосато-голубой ткани и синяя панама. Он сидел, покуривая сигарету, и время от времени выпускал дым в потолок, где духота обволакивала его и удерживала плотной сизой массой.

— Вот и все, что я могу сказать вам, — сказал Бирнс. Репортер ужасно раздражал его. Он ни на минуту не мог поверить, чтобы кто-нибудь еще на этой земле жил с таким именем — Сэвидж[4]. Еще он не мог поверить, чтобы кому- нибудь еще на этой земле в этот день не было бы жарко, как это пытался показать Сэвидж.

— Больше ничего, лейтенант? — спросил Сэвидж вкрадчивым голосом. С виду он казался обаятельным мужчиной, с коротко подстриженными белокурыми волосами и прямым, почти женским, носом. Глаза у него были серые, холодные. И сам он весь был какой-то холодный.

— Ничего, — подтвердил лейтенант. — А что бы вы хотели? Если бы мы знали, кто это совершил, он бы уже сидел здесь. Как вы считаете?

— Понимаю, — ответил Сэвидж. — Кого-нибудь подозреваете?

— Мы занимаемся расследованием.

— Есть кто-нибудь на подозрении? — повторил Сэвидж.

— Несколько. Подозреваемые — это наша тайна. Вы выплеснете их на первую страницу, и они сбегут в Европу.

— А не предполагаете ли вы, что это дело рук ребяток?

— Кого вы подразумеваете под словом «ребятки»?

— Подростков.

— Да, кто-то совершил это, — сказал Бирис. — Насколько мне известно, это были не вы.

Сэвидж улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы.

— В этом районе много банд из подростков. Не так ли?

— Всех их мы держим под наблюдением. Этот район, хоть и не парк культуры и отдыха, но мы делаем все возможное, чтобы меньше совершалось преступлений. Мы действительно честно стараемся, Сэвидж, выполнять нашу незаметную, на первый взгляд, работу. Ваша газета может обидеться за такие слова.

— В ваших словах я чувствую сарказм, лейтенант, — ответил Сэвцдж.

— Сарказм — оружие интелектуалов, Сэвидж. Все, особенно ваша газета, считают полицейских дураками, с трудом несущими свое тяжкое бремя.

— Моя газета этого никогда не писала, лейтенант.

— Разве нет? — Бирнс пожал плечами. — Ну, тогда можете еще успеть наверстать упущенное в завтрашнем номере.

— Мы пытаемся вам помочь, — сказал Сэвидж. — Мы больше не хотим, чтобы убивали полицейских. — Сэвидж помолчал. — А как насчет идеи о подростковой банде?

— Мы даже и не думали об этом. Это не тот почерк. И какого дьявола ваши писаки все, что происходит в городе, пытаются свалить на подростков? У меня сын — подросток, и он не бродит по улицам и не убивает полицейских.

— Это обцаделщвает, — сказал Сэвидж.

— Феномен банд не так просто понять, — сказал Бирнс. — Я не говорю, что мы справились с ними, но мы держим их под контролем. Если бы мы смогли прекратить уличные драки, поножовщину и перестрелки между шайками подростков, то они превратились бы просто в общественные клубы. Пока дело обстоит не так, но я спокоен. Это не они.

— У вас необоснованно оптимистический взгляд на эти вещи, — холодно проговорил Сэвидж. — Моя газета не верит, что все уличные драки между бандами прекратятся. Мы придерживаемся мнения, что следы убийства этих двух полицейских наверняка приведут прямо к этим «общест: нным клубам».

— Вот как?

— Да.

— Так что же, по вашему мнению, я должен сделать? Взять в окружение каждого подростка и сбить его с ног? А ваша паршивая газетенка толкнет на продажу еще с миллион экземпляров.

— Нет. Мы ведем свое собственное расследование. И если нам удастся раскрыть это дело, то 87-е управление будет бледно выглядеть.

— Да и Северное отделение по расследованию убийств будет выглядеть не лучше. И также специальный уполномоченный полиции. И все до одного в управлении будут выглядеть любителями по сравнению с супердетективами вашей газеты.

— Да, возможно, — согласился Сэвидж.

— Хочу дать вам совет, Сэвидж.

— Да?

— Здешние ребятишки не любят, когда им задают лишние вопросы. Это вам не подростки из Сноб Хилла, у которых верхом чудачества и развлечений считается выпить несколько банок пива. А здесь вы можете столкнуться с такими ребятками, у которых совершенно другие принципы, чем у вас или у меня. Смотрите, чтоб вас не убили.

— Я не собираюсь с ними сталкиваться, — сказал Сэвидж, ослепительно улыбаясь.

— И еще вот что.

— Да?

— Не путайтесь под ногами на моем участке. У меня достаточна головных болей и без. вас и ваших ослоумных репортеров, доставляющих еще больше хлопот.

— А что для вас важнее, лейтенант, — спросил Сэвидж, — не путаться у вас под ногами или чтобы меня не убили?

Бирнс улыбнулся и стал набивать свою трубку.

— Это одно и то же, — ответил он.

Звонок от Дэнни Джимпа раздался через пятьдесят минут Дежурный принял сигнал и сразу переключил на телефон Кареллы.

— 87-й полицейский участок, отдел розыска, — сказал он. — Карелла слушает.

— Дэнни Джимп.

— Хелло, Дэнни, ну что у тебя?

— Я нашел Ордиза.

— Где?

— По дружбе или по службе? — спросил Дэнни.

— По служба, — »* коротко ответил Карелла. — Где встретимся?

— Заведение «У Дженни» знаешь?

— Шутишь?

— Я серьезно.

— Если Ордиз наркоман, то что он делает на улице проституток?

— Баддеет в одном из номеров. Тебе здорово повезет, если он будет хоть что-то способен пробормотать.

— В чьем номере?

— Вот для этого мы и встречаемся с тобой, Стив.

— Зови меня Стивом только с глазу на глаз, иначе зубов не досчитаешься, дружок, — сказал Карелла.

— О’кей, детектив Карелла. Хочешь получить этого идиота? Так я буду у «У Дженни» через пять минут. Захвати деньги.

— Ордиз вооружен?

— Может быть.

— До встречи, — сказал Карелла.

Улица Ла Виа де Путас протянулась с севера на юг на целых три квартала. Возможно, у индейцев было свое название этой улицы, когда вдоль дороги стояли вигвамы. И, вероятно, уже тогда, в те богатые времена бобровых шкур и раскрашенных бус, процветал этот бизнес. Со временем, когда индейцы ушли в поисках благодатных для охоты земель, а истоптанные тропы превратились в асфальтированные дороги, вигвамы уступили место жилым домам, а представительницы древнейшей на свете профессии объявили обитые плюшем каморки своей собственностью. Потом было время, когда итальянские эмигранты стали называть эту улицу Пи- ацца Путана, а ирландские эмигранты — Хасси Хоул. При наплыве пуэрториканцев изменилась речь на этой улице, но источник доходов остался прежним. Они-то и назвали эту улицу Ла Виа де Путас. А полицейские называют улицей Проституток. На любом языке — платишь деньги и выбираешь.

Девицы, торговавшие собой, именовали себя Мама такая-то.

Самой известной на этой улице была Мама Тереза, а самой мерзкой — Мама Кармен.

Маму Луз шестнадцать раз приводили в полицию за некоторые делишки, которые она проделывала в стенах за кирпичным фасадом с облупившейся штукатуркой. Полицейские не очень-то были склонны посещать разных этих Мам даже по жалобам граждан города. Они приходили туда, чтобы кого-нибудь задержать или получить комиссионные. Иногда облавы, устраиваемые там, выявляли довольно любопытные вещи, но обычно они проводились членами отряда по борьбе *с проституцией, которым не был известен характер работы, проводимой некоторыми детективами 87-гб полицейского участка с привлечением проституток. Ничто так не усложняет дело, как неосведомленность полицейского.

Вероятно, Карелла и был таким несведущим полицейским. Или честным, в зависимости от того, как на это посмотреть. Он встретился с Дэнни Джнмпом в заведении «У Дженни», которое представляло собой небольшое кафе на углу улицы Проституток. В этом кафе, ни для кого не секрет, подавали старинный абсент, изготовленный только из полыни и воды, в который добавляли наркотики. Еще ни одного знатока старинного абсента не удалось провести на этом зелье Дженни, но тем не менее, кафе продолжало обслуживать посетителей, будто находясь на необитаемом острове между мщюм будней честных тружеников и греховными затемненными будуарами борделей. В заведение «У Дженни» приходишь, вешаешь шляпу, выпиваешь и чувствуешь себя как на дружеском пикнике. А после третьей рюмки пытаешься сообразить, как ты сюда попал. Это заведение являлось неотъемлемым атрибутом жизни улицы. Точнее сказать, служило тем же целям, что и подарки в медовый месяц.

26 июля, когда жара запекала черную краску, покрывавшую нижнюю половину фасадной витрины кафе, — витрины, десятки раз разбиваемой со времен открытия заведения, — Карелла и Дэнни не интересовались вопросами преодоления социальных барьеров в забегаловке «У Дженни». Они интересовались человеком по имени Луис Ордиз «Диззи», который, может, а может и нет, всадил шесть пуль в двух полицейских. Буш в это время ушел на розыски вора-взломщика по имени Фланнаган. Карелла подъехал на служебной машине, которую вел новичок Клинг. Машина остановилась в сторонке, Клинг вышел и облокотился на крыло, прямо держа голову. Он изнемогал от жары, несмотря на то, что был одет в летнюю униформу. Из-под легкой фуражки выбились светлые пряди волос. Ему было жарко. Чертовски жарко.

Карелла сидел в машине и тоже страдал от жары.

— Так где же он? — спросил он у Денни.

Дэнни сделал выразительный жест, потерев между собой подушечки большого и указательного пальцев.

— Давно уже не обедал как следует, — сказал он.

Карелла вынул из бумажника десять долларов и протянул ему.

— Он у Мамы Луз, — сказал Дэнни. — Он там с девицей, как они ее называют, Ла Фламенка. Она не такая горячая.

— Что он там делает?

— Пару часов назад он был у торговца. Три порции ероина купил. Поплелся к Маме Луз с любовными намерениями, но героин его победил. Мама Луз говорит, он уже час как дремлет.

— А Ла Фламенка?

— Она с ним, вероятно, чистит его бумажник. У нее большая рыжая голова, два передних зуба золотые. Прямо ослепляет своими зубами. И такие бедра у нее бесстыдные, прожженная проститутка, по всему видно, прожженная. Будь осторожнее с ней, а то в один миг проглотит.

— Он вооружен? — спросил Карелла.

— Мама Луз не знает. Полагает, что нет.

— И эта рыжая не знает?

— Я не спрашивал у нее, — ответил Дэнни. — Предпочитаю не иметь дело с наймитками.

— Тогда откуда ты знаешь, какие у нее бедра? — спросил Карелла.

— За твои десять бумажек я обязан выкладывать тебе о моих интимных делах, — сказал Дэнни улыбаясь.

— О’кей, — ответил Карелла, — спасибо.

Он оставил Дэнни сидящим за столиком и пошел туда, где стоял Клинг, облокотившись на крыло автомобиля.

— Жарища, — сказал Клинг.

— Хочешь пива, пойди выпей, — предложил Карелла.

— Нет, просто домой хочется.

— Всем домой хочется, — произнес Карелла. — Дом — это там, где можно разрядить револьвер.

. — Никогда я не понимал детективов, — сказал Клинг.

— Давай поспешим, нам еще предстоит нанести визит, — предложил Карелла.

— Где?

— На этой улице. К Маме Луз. Только направь машину, она сама знает, куда ехать.

Клинг снял фуражку и провел рукой по белокурым волосам.

— Фу, — выдохнул он и, снова надев фуражку, забрался на сиденье за руль.

— Кого мы ищем?

— Человека по имени Луис Ордиз, с прозвищем «Диззи».

— Никогда о таком не слышал.

— А он — о тебе, — сказал Карелла.

— Да, — сухо произнес Клинг, — буду признателен, если вы меня ему представите.

— Хорощо, — ответил Карелла и улыбнулся. Клинг в это время запустил мотор.

Мама Луз стояла у входа, когда они подъехали. На лицах детей, бегавших на улице, появились выразительные ухмылки в нетерпеливом ожидании нового инцидента. Мама Луз улыбнулась и ска зала:

— Хэлло, детектив Карелла. Жарко, не правда ли?

— Жарко, — согласился Карелла, недоумевая, почему все сплошь и рядом взялись комментировать погоду. Ведь это и так очевидно для всех. Разве что одному дураку не ясно, что сегодня очень жарко и ужасно душно, даже жарче, чем в Маниле, а если считается, что в Калькутте бывает жарче, то все равно здесь гораздо жарче, чем там.

Мама Луз стояла, облаченная в шелковое кимоно. Крупная полная женщина с копной черных волос, собранных на затылке в узел. Мама Луз слыла известной проституткой, даже, как говорили, самой лучшей в городе, а теперь она стала солидной дамой и уже не развлекалась, разве что только с друзьями. Она отличалась исключительной чистоплотностью и всегда благоухала сиренью. Мама Луз обладала удивительно белой кожей лица, потому что редко выходила на солнце, аристократическими манерами и обаятельной улыбкой. Она управляла самым распутным борделем на Улице, а со стороны ее можно было бы принять за чыо-то заботливую мамашу.

Но она не была таковой.

— Вы явились по жалобе от общественности? — обратилась она к Карелле, подмигивая.

— Если вы не сможете уделить мне времени, Мама Луз, — сказал Карелла, — то никто другой мне не нужен.

Клинг заморгал глазами и вытер пот со лба.

— Для тебя»— ответила она, снова подмигнув, — Мама Луз сделает все. Для тебя Мама Луз снова молоденькая девушка.

— Ты всегда молоденькая девушка, — сказал Карелла, шлепнув ее по заду, и затем спросил:

— А где Ордаз?

— С рыжей, — по-испански ответила Мама Луз. — Она увлекла его, — добавила Мама Луз и пожала плечами. — Эти новенькие девки ничем не интересуются, кроме денег. А вот раньше… — Мама Луз задумчиво склонила голову. — А вот раньше иногда случалось и любить, знаешь? Что же теперь случилось с любовью, а?

— Вся она заперта в твоем разжиревшее сердце, — сказал Карелла. — У Ордаза есть оружие?

— Что я, трясу своих клиентов, что ли? — ответила Мама Луз. — Не думаю, чтобы у него было оружие, Стиви. Ты же не собираешься стрелять в клиентов, а? Сегодня такой спокойный день.

— Нет, в клиентов стрелять не собираюсь, — сказал Карелла. — Покажи мне, где он.

Мама Луз кивнула. Когда Клинг проходил мимо нее, она глянула сверху вниз на erq гульфик и вызывающе расхохоталась, заметив, как он покраснел от смущения. Она провела обоих полицейских внутрь помещения и, обгоняя их, бросила:

— Туда. Наверх.

Ступеньки сотрясались под ее тяжестью. Она повернула голову и через плечо подмигнула Карелле:

— Я доверяю тебе, когда ты идешь следом за мной, Стиви.

— Грасиас[5]— по-испански ответил Карелла.

— Не разглядывай мое платье.

— Соблазнительно, надо сказать, — заметил Карелла и тут услыхал, как Клинг издал не то всхлип, не то вздох.

Мама Луз остановилась на первой площадке.

— Дверь в конце холла. Только не надо крови, Стиви, пожалуйста. Хватит с тебя и этого. Он и так будет чуть живой от страха.

— О’кей, — сказал Карелла, — спускайся вниз, Мама Луз.

— Только, пожалуйста, после, когда они управятся, — добавила Мама Луз, толкнув Кареллу своим толстым бедром и чуть не сбив его с ног. Она прошла позади Клинга со смехом, раздававшимся на всю лестницу.

Карелла вздохнул и посмотрел на Клинга.

— Ну, что поделаешь, друг, я влюбился, — сказал он.

— Никогда я не понимал детективов, — ответил Клинг.

Они пошли по холлу. Клинг вынул свой служебный револьвер, когда увидел, что у Кареллы он был уже в руках.

— Она сказала не стрелять, — напомнил он Карелле.

— Пока что она правит только борделем, — ответил Карелла, — а не Полицейским управлением.

— Конечно, — сказал Клинг.

Карелла постучал в дверь рукояткой своего револьвера.

— Кто это? — спросил по-испански женский голос.

— Полиция, — ответил Карелла. — Откройте.

— Минутку, — донеслось по-испански.

— Наверное, она одевается, — предположил Клинг.

Через несколько секунд дверь открылась. Перед ними стояла большеголовая девушка с рыжими волосами. Она не улыбалась, поэтому Карелла не смог убедиться в наличии у нее двух золотых передних зубов.

— Что вам надо? — спросила она.

— Выйди отсюда, — произнес Карелла. — Нам надо поговорить с этим человеком.

— Понятно. — Она бросила на Кареллу взгляд оскорбленной невинности, затем резко повернулась и, проскользнув мимо них, вышла в холл. Клинг проводил ее взглядом. Когда он повернулся к двери, Карелла был уже в комнате.

Там стояли кровать, ночной столик и металлический таз. Занавеси на окнах были опущены. Тяжелый дух стоял в комнате. На кровати лежал мужчина в одних брюках, вытянув босые ноги. Он, голый по пояс, лежал с закрытыми глазами и открытым ртом. Мухи с жужжанием носились над его носом.

— Открой окно, — попросил Карелла. — Боже, как здесь воняет.

Мужчина на кровати зашевелился. Он поднял голову и посмотрел на Кареллу.

— Кто вы? — спросил он.

— Тебя зовут Ордиз? — в свою очередь задал вопрос Карелла.

— Да. Вы полицейские?

— Да.

— Что я такое натворил?

Клинг открыл окно. С улицы внизу доносились детские голоса.

— Где ты был в воскресенье ночью?

— В какое время?

— Ближе к полуночи.

— Не помню.

— Лучше тебе, Ордиз, побыстрее начать вспоминать. Вставай сию минуту.

— Не понимаю, чего вы хотите.

— Ты наркоман, Ордиз, и мы знаем это. И нам известно также, что несколько часов назад ты достал три пачки героина. Ты что, окаменел или все-таки до тебя доходит, о чем я говорю?

— Я слышу, — ответил Ордиз.

Он провел рукой по глазам. У него было худое лицо с резко очерченным носом и- толстыми, будто резиновыми, губами. Он давно не брился.

— О’кей, рассказывай.

— В пятницу ночью, вы сказали?

— Я сказал, в воскресенье.

— В воскресенье. Ах, да, я жрал в покер.

— Где?

— Четвертая Южная. А что случилось, вы мне не верите?

— У тебя есть свидетели?

— Пятеро игравших. Можете спросить у любого из них.

— Назови их фамилии.

— Понятно. Луис Дескала и его брат Джон, парнишка по имени Пит Диас. И еще один парень, они называли его Пепе. Я не знаю его фамилии.

— Так четверо.

— Я был пятым.

— А где живут эти парни?

Ордиз назвал адреса.

— О’кей. А что было в понедельник вечером?

— Я был дома.

— Кто-нибудь был с тобой?

— Моя хозяйка.

— Что?

— Моя хозяйка в это время была дома. В чем дело, вы плохо слышите?

— Заткнись, Диззи. Как ее зовут?

— Ольга Пацио.

— Адрес?

Ордиз назвал адрес.

— В чем меня обвиняют? — спросил он.

— Ни в чем. Оружие есть?

— Нет. Послушайте, я чист с тех пор, как освободился из тюрьмы.

— А как насчет тех трех пачек наркотиков?

— Не знаю, откуда вы взяли эту чепуху. Кто-то дурачит вас.

— Несомненно. Одевайся, Диззи.

— Зачем? Я оплатил эту каморку.

— О’кей. Ты уже пользовался ею. Одевайся.

— Ну послушайте, зачем? Говорю же вам, что я чист с тех пор, как вышел. Какого дьявола?

— Хочу взять тебя в участок*, пока не проверю эти фамилии. Не возражаешь?

— Они подтвердят, что я был с ними, не беспокойтесь. А насчет тех наркотиков — о боже, не знаю, откуда вы все это взяли. Я их уже столько лет не употребляю.

— Это не трудно проверить, — ответил Карелла. — Полагаю, что эти струпья на руке — от авитаминоза или чего-то вроде этого.

— А? — спросил Ордиз.

— Одевайся.

Карелла проверил тех мужчин, которых назвал Ордиз. Каждый из них готов был поклясться, что тот играл 23 июля в покер с десяти тридцати вечера до четырех утра 24 июля. Хозяйка Ордиза неохотно подтвердила, что он провел ночь с 24 на 25 июля в своей комнате. У Ордиза было безупречное алиби на то время, которое кто-то использовал для убийств Реардона и Фостера.

Когда вернулся Буш со своей информацией о Фланнагане, полицейские поняли, что откуда они ушли, туда и пришли, ничуть не продвинувшись в своем расследовании.

— У него алиби. Причем прочное.

Карелла вздохнул, пригласил с собой Клинга выпить пива, потом поехал к Тедди. Буш еще раз ругнул жару и отправился домой к жене.

ГЛАВА X

Со своего места в конце бара Сэвиджу была хорошо видна надпись на спине яркой куртки какого-то парня. Сэвидж сразу заметил его, как только вошел в бар. Тот сидел в кабинке с темноволосой девушкой, и они пили пиво. Сэвиджу бросилась в глаза пурпурная с золотом куртка, он сел у стойки и заказал джин и тоник. Время от времени он поглядывал на эту пару. Парень был худой, с бледным лицом, его голову венчала копна черных волос. Воротник его куртки был поднят, и сначала Сэвиджу не было видно надписи на спине, поскольку парень сидел, прислонившись к мягкой обивке кабинки..

Девушка допила пиво и ушла, а парень остался сидеть в кабинке. Он слегка повернулся, и в этот момент Сэвидж увидел надпись. И тут же настойчивая мысль, до сих пор блуждавшая где-то в его подсознании, начала обретать определенные очертания.

На куртке было выведено: «Гроверы».

Несомненно, что эта надпись связана с названием парка, который окаймлял 87-й полицейский участок. Это название колоколом звенело в голове Сэвиджа, отзываясь многократным эхом. На совести у «Гроверов» много уличных драк в этом районе, включая почти ожесточенную схватку в одном из секторов Гровер-парка с применением ножей, разбитых бутылок, оружия и бейсбольных дубинок. Как рассказывают, «Гроверов» удалось утихомирить только с помощью полиции. И эта неотступная мысль, что в убийствах Реардона и Фостера виновна такая банда, не покидала Сэвиджа.

И вот теперь здесь сидит один из «Гроверов».

С ним можно было бы поговорить.

Сэвидж допил джин с тоником, встал и прошел к кабинке, где сидел парень.

— Привет, — небрежно бросил он.

Парень не повернул головы. Только поднял глаза. И ничего не ответил.

— Не возражаешь, если я присяду? — спросил Сэвидж.

— Валяй, мистер, — ответил парень.

Сэвидж полез в карман пиджака. Парень молча наблюдал за ним. Он вынул пачку сигарет, одну из них предложил парню и, встретив его молчаливый отказ, взял себе.

— Меня зовут Сэвидж, — представился он.

— А мне какое дело? — ответил парень.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Да? О чем же?

— О «Гроверах».

— Мистер, вы, наверное, не местный, не так ли?

— Нет.

— Тогда, отец, проваливай.

— Я же тебе сказал, хочу поговорить.

— Я не хочу. Жду, вот придет подруга. Так что убирайся, пока ноги целы.

— Ты меня не испугаешь, детка, так что прекрати грубости.

Парень холодным взглядом окинул Сэвиджа.

— Как тебя зовут? — спросил Сэвидж.

— Угадай, блондинчик.

— Пива хочешь?

— Ты покупаешь?

— Естественно, — ответил Сэвидж.

— Тогда закажи ром с кока-колой.

Сэвидж повернулся к бару.

— Ром с кока-колой, — заказал он, — и еще джин с тоником.

— Джин пьешь, а? — спросил парень.

— Да. Как зовут тебя, сынок?

— Рафаэль, — ответил парень, не переставая в упор разглядывать Сэвиджа. — Ребята зовут меня Рипом.

— Рип. Хорошее имя.

— Не хуже любого другого. А что, тебе не нравится?

— Нравится, — ответил Сэвидж.

— Ты сыщик?

— Кто?

— Полисмен?

— Нет.

— Тогда кто?

— Я репортер.

— Да?

— Да.

— Так что тебе от меня надо?

— Хочу, поговорить.

— О чем?

— О вашей банде.

— Чьей банде? — спросил Рип. — Я не состою ни в какой банде.

Официант принес напитки. Рип пригубил свой и сказал:

— Этот бармен — плут. Не доливает. На вкус будто крем- сода.

— Вот удача, — произнес Сэвидж.

— Она тебе еще пригодится, — ответил Рип.

— Насчет «Гроверов»…

— «Гроверы»— это клуб.

— Не банда?

— На что нужна нам банда? У нас клуб. Вот и все.

— Кто президент? — спросил Сэвидж.

— Мое дело знать, а твое — докопаться, — ответил Рип.

— Ав чем дело? Ты стыдишься своего клуба?

— Вовсе нет.

— Не хотел бы ты, чтобы о нем написали в газете? Еще ни об одном клубе в этом районе газеты подробно не писали.

— Нам не нужно никакой писанины. У нас и так известная репутация. Разве найдется в городе хоть один, кто бы не слышал про «Гроверов»? Кому ты пытаешься запудрить мозги, мистер?

— Никому. Я только подумал, что вам, возможно, захочется поучаствовать в деле по налаживанию контактов с обществом.

— На кой черт?

— Чтобы привлечь на свою сторону прессу.

— Ты имеешь в виду… — Рип нахмурил брови, — что ты этимгкочешь сказать?

— Написать статью, рассказывающую о вашем клубе.

— Нам не нужны никакие статьи. Лучше убирайся отсюда.

— Рип, я пытаюсь стать твоим другом.

— У меня их полно среди «Гроверов».

— Сколько же?

— Ну, по крайней мере… — Рип вдруг осекся. — Ну, ты и хитер, каналья, не правда ль?

— Ну, если не хочешь, не рассказывай. А почему ребята зовут тебя Рипом?

— У нас у всех есть клички. У меня такая.

— Но почему?

— Потому что я лезвием хорошо владею.

— Тебе приходилось его применять?

— Применять? Шутишь? Просто в нашем районе, если у тебя нет с собой ножа или «штучки», ты уже не человек. Мертвец.

— Что такое «штучка», Рип?

— Оружие. — Рип округлил глаза. — Ты не знаешь, что такое «штучка»? Тогда ты не мужчина.

— И много у «Гроверов» таких «штучек»?

— Хватает.

— Какого типа?

— Всех видов. А что тебя интересует? У нас все есть.

— А кольт сорок пятого калибра?

— Почему ты спрашиваешь о нем?

— Хороший кольт. Сорок пятого калибра.

— Да, большой он, — ответил Рип.

— Тебе когда-нибудь приходилось пользоваться этими «штучками»?

— Просто вынужден ими пользоваться. Ты думаешь, эти побрякушки для развлечений? Ты вынужден ими пользоваться, если только успеешь выхватить. Иначе тебя подстрелят. — Рип еще немного отпил рома.

— Эта округа тебе не взбитые сливки, отец. Постоянно надо быть начеку. Вот почему безопаснее, когда принадлежишь к «Гроверам». Увидят на улице такую куртку и уже смотрят с уважением. Каждый понимает, что, связываясь со мной, он будут иметь дело со всеми «Гроверами».

— Ты имеешь в виду полицию?

— Нет, кому нужны неприятности от Закона? Мы держимся от них подальше. Пока они нас не доймут.

— В последнее время кто-нибудь из полицейских донимал вас?

— У нас с полицейскими уговор. Они нас не трогают, мы не тревожим их. Здесь уже столько месяцев не было драк. Все тихо.

— Вам так нравится?

— Конечно, а почему бы нет? Кому хочется, чтобы продырявили черепок? «Гроверы» стремятся к миру. Мы никогда не трусим, но и не ищем приключений на свою голову. Только тогда выступаем, когда нас допекают или когда какой-нибудь хахаль из другого клуба пытается приставать к нашей девчонке. Такое мы не потерпим.

— Так что, у вас в последнее время не было неприятностей с полицией?

— Несколько мелких встреч, о которых даже сказать нечего.

— Каких встреч?

— Один парень накурился, и занесло его, понимаешь? Разбил витрину в магазине, просто так. Полисмен остановил его. Осудили условно.

— Кто остановил его?

— А зачем тебе?

— Просто интересно.

— Какой-то полисмен, не помню кто.

— Детектив?

— Я сказал «полисмен»…

— А как «Гроверы» на это смотрят?

— Что ты этим хочешь сказать?

— Ну, на того детектива, задержавшего одного из ваших парней.

— Тот мальчишка юниором считается, мне до него дела нет. Его никто не заставлял курить марихуану, а потом искать приключений. Если не умеешь обращаться с такой сигареткой… ну, понимаешь, тот парень еще совсем мальчишка.

— И у вас нет неприязни к тому полисмену, который задержал его?

— А?

— Ничего не имеете против полицейского, что задержал его?

Внезапно в глазах Рипа мелькнуло подозрение.

— К чему это ты клонишь, мистер?

— Ни к чему конкретно.

— Как ты сказал, тебя зовут?

— Сэвидж.

— Почему спрашиваешь, как мы относимся к полицейским?

— Просто так.

— А для чего тогда спрашиваешь?

— Просто любопытствую.

— Ага, — произнес Рип без всякого выражения. — Ну, мне пора идти. Думаю, моя подруга уже не придет.

— Послушай, задержись на минутку, — сказал Сэвидж, — хотелось бы еще поговорить с тобой.

— Да?

— Да, хотелось бы.

— Бесполезно, приятель, — ответил Рип. — Я не хочу. — Он вышел из кабинки. — Спасибо за угощение. Увидимся.

— Конечно, — сказал Сэвидж.

Он наблюдал, как парень неуверенной походкой вышел из бара. Дверь за ним закрылась, и он исчез.

Сэвидж уставился на содержимое своего стакана. Наверняка была какая-то стычка между «Гроверами» и полицейскими или детективами, вне всякого сомнения. Так что складывается несколько иное впечатление, чем это пытался представить добрый лейтенант. Размышляя, он потягивал джин, а когда допил его, заказал себе новую порцию. Сэвидж вышел из бара приблизительно через десять минут после Рипа, минуя двух аккуратно одетых молодых людей, стоявших у выхода.

Этими молодыми людьми были Стив Карелла и дежурный полицейский, одетый в штатское, по имени Берт Клинг.

ГЛАВА XI

Буш совсем ослаб от жары, пока добрался до своей квартиры. Он терпеть не мог запутанные дела, но только потому, что чувствовал себя бестолковым, чтобы справиться с ними. Он вполне серьезно поделился с Кареллой своими мыслями о том, что детективы особенно не блещут умом. Он искренне верил в это, и как только возникало новое трудное дело, он еще больше утверждался в своем мнении.

— Быстрые ноги и упорство — вот к чему все сводилось в этой работе, — считал он.

Но пока что быстрые ноги ничуть не приблизили их к убийце.

Упорство? Опять что-то не то. Конечно, они будут сохранять эти качества. Пока не наступит предел. А когда он наступит? Сегодня? Завтра? Никогда?

— К черту дела, — размышлял он. — Я дома. Человек имеет право доставить себе удовольствие отложить в сторону свои проклятые дела. Человек имеет право побыть несколько часов в спокойной обстановке со своей женой.

Ои вставил ключ в замок, повернул его и открыл дверь.

— Хэнк? — окликнула Элис.

— Да.,

Ее голос звучал холодно. Элис всегда говорила холодным тоном. Удивительной женщиной она была.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Да. А где ты?

— В спальне. Проходи. Здесь легкий ветерок.

— Ветерок? Ты шутишь.

— Нет, я серьезно.

Он снял пиджак и бросил его на спинку стула. На ходу снимая рубашку, он вошел в спальню. Буш никогда не носил маек. Он не верил, что они впитывают пот. Он считал, что майка — это просто дополнительный предмет одежды, а в такую погоду надо надевать на себя как можно меньше. Он почти с ожесточением стянул с себя рубашку. У него была широкая грудь, покрытая вьющимися волосами, такими же рыжими, как и копна волос на голове. Вдоль правой руки тянулся кривой ножевой шрам.

Элис лежала в шезлонге около открытого окна. На ней была белая блузка и прямая черная юбка. Босыми ногами она упиралась в подоконник, а юбка мягко шелестела от легкого ветерка, веявшего из окна. Ее белокурые волосы были стянуты на макушке подобно конскому хвосту. Он подошел к ней, н она подняла лицо для поцелуя. Еле заметные капельки пота блестели у нее над верхней губой.

— Где же коктейль? — спросил он.

— Я приготовлю, — ответила она. Быстрым движении она сняла ноги с подоконника, на мгновение обнажив бедро, будто подмигнувшее ему. Он молча смотрел на нее, пытаясь понять, что же есть в этой женщине такое, что так притягивает к ней, подумав при этом, все ли женатые мужчины испытывают такие же чувства к своим женам, прожив с ними десять лет в браке.

— Не смотри такими маслеными глазами, — сказала она, будто читая его мысли.

— Почему?

— Ужасно жарко.

— Я знаю одного парня, который заслуживает самого лучшего™

— Знаю про того парня.

— Которому в самый жаркий день пришлось сидеть в запертой комнате с запечатанными окнами да еще под четырьмя одеялами.

— Джин с тоником?

— Отлично.

— Я слышала, что водка с тоником еще лучше.

— Как-нибудь попробуем.

— Трудный был день?

— Да. А у тебя?

— Сидела и о тебе беспокоилась, — сказала Элис.

— Вижу, сколько еще седины прибавилось.

— Не преуменьшай моих забот, — ответила Элис. — Вы еще не нашли того убийцу?

— Нет.

— Хочешь немного липы добавить?

— Если хочешь.

— Это значит, надо идти на кухню, будь умницей и пей так.

— Буду умницей, — сказал Буш.

Она подала ему коктейль. Буш сел на край постели, отпил глоток, затем наклонился вперед, держа на весу стакан своими длинными мускулистыми руками.

— Устал?

— Совершенно выдохся.

— По виду не скажешь.

— Настолько выдохся, просто не могу н пикнуть.

— Ты всегда так говоришь, — ответила Элис, — Хочется, чтобы ты пореже говорил так. Кое-что ты постоянно повторяешь.

— Например? ’

— Ну, например, то, что сейчас сказал.

— А еще?

— Когда едем в машине и дорожные знаки не меняются. Всегда, когда ты, стремясь попасть в нужную волну движения, неизменно повторяешь — Были б мы тут с нашими ребятами.

— Ну и что в этом такого?

— Ничего, только сотни раз это повторяешь.

— О черт.

— Но это правда.

— Хорошо, хорошо, не выдохся. И даже не устал.

— Как жарко, — сказала Элис.

— Мне тоже.

Она стала расстегивать блузку, и еще прежде, чем он взглянул на нее, сказала:

— И не мечтай.

Она сняла блузку и повесила ее на спинку шезлонга. Бе пышную грудь обтягивал тонкий белый лифчик. Сверху на нем были прозрачные нейлоновые вставки, сквозь которые просвечивали соски. Это напоминало ему рекламу, виденную им в «Нэйшнэл Джеогрэфик» в кабинете зубного врача, который он периодически посещает. Девушки с острова Бали. Ни у кого нет такой груди, как у девушек с Бали. Кроме, может быть, Элис.

— А чем ты занималась весь день? — спросил он.

— Ничем особенно.

— Дома сидела?

— В основном.

— И что же ты делала?

— В основном сидела.

— Мм. — Он не мог оторвать взгляда от ее лифчика.

— Ты скучала по мне?

— Я всегда по тебе скучаю, — без выражения произнесла она.

— Я соскучился по тебе.

— Пей свой коктейль.

— Нет, в самом деле.

— Ну хорошо, — отозвалась она. улыбнувшись. Он изучающе разглядывал ее улыбку, которая погасла почти мгновенно, и его не покидало ощущение, что это была не более чем дежурная улыбка.

— Почему бы тебе не поспать? — спросила она.

— Не сейчас, — ответил он, наблюдая за ней.

— Хэнк, если ты думаешь…

— Что?

— Ничего.

— Я должен сегодня опять идти, — сообщил он.

— Они в самом деле решили поднажать, правда?

— Напряжение огромное, — сказал он. — Мне кажется, Старик боится, что может оказаться следующей жертвой.

— Держу пари, что на этом все закончится, — успокоила Элис. — Не думаю, что еще кого-нибудь убьют.

— Предсказать невозможно, — ответил Буш.

— Хочешь поесть что-нибудь перед уходом? — спросила она.

— Я еще не ухожу.

Элис вздохнула.

— Ну никуда не денешься от этой жары, — сказала она. — Что бы ты ни делал, она постоянно с тобой. — Ее рука легла на пуговицу сбоку юбки. Расстегнула ее, потом молнию. Юбка соскользнула на пол, и Элис переступила через нее. Она осталась в белых нейлоновых трусиках, отделанных рюшами из тонких прозрачных словно паутина кружев. Подошла к окну. Он не сводил с нее глаз. У нее были длинные и гладкие ноги.

— Иди ко мне, — позвал он.

— Нет. Не хочу, Хэнк.

— Ну хорошо, — ответил он.

— Ты знаешь, к ночи не посвежеет?

— Вряд ли. — Он внимательно следил за ней. У него сложилось впечатление, что она разделась для него, и тем не менее отказала… Он озадаченно потер нос.

Она отвернулась от окна. Ее матово-белая кожа казалась еще светлей на фоне белоснежного нижнего белья. Грудь соблазнительно выпячивалась в слабомерцающем свете бра.

— Тебе надо постричься, — сказала она.

— Постараюсь это сделать завтра. У нас ни минуты свободной не было.

— О, будь проклята эта жара, — сказала она и потянулась к выключателю бра. Он наблюдал, как полуобнаженная Элис расхаживала по комнате и выключала другие бра. Потом она пошла приготовить себе еще один коктейль, а он все не мог отвести от нее глаз.

— Чего она добивается? — думал он. — Чего же она от меня хочет?

Хэнк быстро встал и прошел туда, где она стояла. Обнял ее.

— Не надо, — произнесла она.

— Малышка…

— Не надо. — Голос ее звучал твердо и несколько отчужденно.

— Почему?

— Потому что я так хочу.

— Тогда какого дьявола ты устраиваешь этот парад?

— Убери руки, Хэнк. Дай мне пройти.

— О детка…

Она выскользнула из его объятий.

— Поспи немного, — предложила она. — Ты очень устал. — Что-то странное промелькнуло в ее глазах, какой-то почти злой огонек.

— Не могла бы…

— Нет.

— Ради бога, Элис„.

— Нет.

— Ну хорошо.

Она быстро повернулась.

— Ну хорошо, — повторила она.

— Ну… — Буш помедлил. — Я лучше… Я лучше пойду спать.

— Да, тебе лучше поспать.

— Я не могу взять в толк, так это почему…

— Тебе даже простыня не понадобится в такую жару, — перебила Элис.

— Думаю, не понадобится.

Он подошел к постели, медленно снял туфли и носки. Он не хотел раздеваться, потому что не желал, чтобы она снова видела свою «победу» над ним, поскольку отвергла его, прекрасно зная, что соблазняла его. Он снял брюки и быстро лег в постель, натянув простыню до подбородка.

Элис с улыбкой наблюдала за ним.

— Я читаю сейчас «Анапурну», — сказала она.

— Вот как?

— Просто я только что вспомнила.

Буш перевернулся на бок.

— Мне все так же жарко, — сказала Элис. — Думаю, пойти принять душ. А потом, может, удастся посмотреть какой- нибудь увлекательный фильм. Ты не против, а?

— Нет, — пробормотал Буш.

Она подошла к краю постели и остановилась, глядя на него сверху вниз.

— Да, думаю принять душ. — Она провела руками по бедрам. Медленными движениями она спустила трусики с плоского живота на белизну бедер. Трусики упали на пол, она перешагнула через них и встала у постели, продолжая глядеть на Буша сверху вниз и улыбаясь.

Он не шелохнулся, уставившись глазами в пол. Однако ему были видны ее ноги и ступни, но он даже ие шевельнулся.

— Крепкого сна, дорогой, — прошептала она и пошла в ванную.

Ему слышно было, как зашумел душ. Он лежал на влажной простыне и прислушивался к ровному барабанящему шуму падающей воды. Вдруг сквозь этот звук раздался телефонный звонок, расколовший тишину комнаты.

Он сел в постели и потянулся к трубке.

— Хэлло?

— Буш?

— Да?

— Это Хавиленд. Тебе бы надо поскорее прибыть сюда.

— Что случилось?

— Ты знаешь того новичка по имени Клинг?

— Да.

— Так вот его только что подстрелили в баре на Калвер.

ГЛАВА XII

Когда Буш приехал, отдел сыскной группы 87-го полицейского участка напоминал раздевалку юношеского клуба. За перегородкой, должно быть, толпилось человек двадцать подростков. Плюс к тому еще с десяток детективов, обрушивавших на них град вопросов, ответы на которые сыпались на двух языках. И все это столпотворение было похоже на хаос после взрыва водородной бомбы.

Все подростки были одеты в яркие контрастные пурпур- но-золотые куртки, каждую и; которых украшала надпись «Гроверы». Буш поискал глазами в толпе Кареллу и, заметив его, быстро двинулся к нему. Хавиленд, громадный полисмен с лицом, как у херувима, кричал одному из парней.

— Ты мне не ври, оболтус, иначе я сломаю твою паршивую руку.

— Только попробуй, — ответил парень, и Хавиленд ударил его по губам. Тот отлетел назад, врезавшись в проходившего мимо Буша. Буш только двинул плечом и парень, будто отброшенный носорогом, опять отлетел, теперь уже в руки Хавиленда.

Карелла разговаривал с двумя парнями, когда к нему подошел Буш.

— Кто стрелял? — спросил Карелла.

Молодые люди пожали плечами.

— Мы бросим всех вас в тюрьму как сообщников, — пообещал он.

— Что тут происходит? — поинтересовался Буш.

— Я пил пиво с Клингом. Прекрасное было пиво, просто необыкновенное. Оставил Клинга там, а через десять минут, когда он уходил из забегаловки, эта шпана напала на него. Один из них выстрелил в него.

— Что с иим?

— Он сейчас в больнице. Пуля двадцать второго калибра прошла сквозь правое плечо. Похоже, оружие самодельное.

— Полагаешь, что это как-то связано с теми убийствами?

— Сомневаюсь. Не тот почерк.

— Тогда за что стреляли?

— Откуда мне знать? Похоже, весь город открыл сезон охоты на полицейских. — Карелла повернулся к парням. — Вы были все вместе, когда в полицейского стреляли?

Они rie ответили.

— О’кей, ребята, — сказал Карелла, — хорошенько пораскиньте мозгами. Подумайте, что вас ожидает. Сами увидите, долго ли «Гроверы» походят на свободе при таком обвинении.

— Мы никакого полицейского не убивали, — сказал один из парней.

— Нет? Тогда в чем же дело? Он сам себя подстрелил?

— Думаете, мы совсем свихнулись? — добавил другой. — Стрелять в полицейского?

— Это был патрульный, — сказал Карелла, — даже не детектив.

— Он был в штатском, — возразил первый парень.

— Вне службы полицейские носят гражданскую одежду, — пояснил Буш. — Так как же?

— Никто не убивал полицейского, — повторил первый парень.

— Никто, кроме одного.

Из своего кабинета вышел лейтенант Бирнс и закричал:

— Ладно, хватит, заканчивайте с ними! Кончайте с ними!

Внезапно воцарилась тишина.

— Кто у вас главный? — спросил Бирнс.

— Я, — ответил высокий парень.

— Как тебя зовут?

— До-до.

— А полное имя?

— Сальвадор Хесус Сантес.

— Прекрасно. Подойди сюда, Сальвадор.

— Ребята зовут меня До-До.

— О’кей, подойди.

Сантес прошел к тому месту, где стоял Бирнс. Он шел шаркающей походкой, демонстрируя свою независимость и самообладание. Парни явно почувствовали облегчение. Это был их парламентер, парень, которому они доверяли. До-До уж сообразит, как повести этот нудный и трудный разговор.

— Так что же произошло? — спросил Бирнс.

— Небольшая стычка, вот и все, — ответил Сантес.

— Из-за чего?

— Просто так. Услышали слово и полезли в драку.

— Какое слово?

— Ну, вы знаете, что-то вроде того, что поблизости шпион ошивается.

— Нет, не знаю. О чем ты болтаешь в конце концов?

— Послушай, отец… — начал было Сантес.

— Еще раз назовешь меня так, — предупредил Бирнс, — изобью до полусмерти.

— Ну, оте… — Сантес замолчал. — Что вы хотите знать?

— Я хочу знать, почему вы наскочили на полицейского.

— Какого полицейского? О чем это вы?

— Послушай, Сантес, не строй из себя идиота. Вы нэпали на одного из наших патрульных полицейских, коц).';выходил из бара. Избили его, а один из вас выстрели.) <*му в плечо. Что за история стоит за этим?

Сантес всерьез задумался над вопросом Бирнса.

— Ну?

— Он что, полицейский?

— А ты думал кто?

— На нем был летний голубой костюм! — сказал Сантес, округляя глаза.

— Какое это имеет отношение к делу? Почему вы напали на него? Почему стреляли в него?

Из-за спины Сантеса донеслось бормотание. Бирйс услыхал и прикрикнул — Закройте рот, у вас есть парламентер, пусть он и говорит.

Сантес все еще молчал.

— Так как, Сантес?

— Ошибка вышла, — ответил тот.

— Это безусловно так.

— Мы не знали, что он полицейский.

— Почему же вы напали на него?

— По ошибке, я же сказал.

— Начни с самого начала.

— О’кей, — ответил Сантес. — Мы тревожили вас в последнее время?

— Нет.

— О’кей. Мы не лезли в чужие дела. Так? И вы о нас ничего плохого не слышали, кроме тех случаев, когда мы отстаивали свои права, не так ли? Та последняя драка, которую вы остановили на территории Силвер Калвере, возникла из-за того, что кое-кто прицепился к одному из наших юниоров. Разве не так?

— Продолжай, Сантес.

— О’кей. Сегодня утром какой-то тип здесь околачивался. Подловил в баре одного из наших старших и начал выуживать сведения.

— Какого старшего?

— Забыл, — ответил Сантес.

— А кто был тот тип?

— Сказал, что он из газеты.

— Что?

— Да. Сказал, что зовут его Сэвидж, знаете его?

— Знаю, — ответил Бирнс, посуровев.

— О’кей, так вот он начал расспрашивать вроде того, что сколько «штучек» мы имеем, да есть ли у нас револьверы сорок пятого калибра, да уважаем ли мы Закон, и все в том духе. Этот старший — настоящий парень. Он сразу смекнул, что тот тип пытается пришить «Гроверам» убийство двух полицейских на этой территории. Раз он из газеты, нам пришлось защищать свою репутацию. Но мы не хотим никаких неприятностей с Законом. Если этот подонок начнет распространять в своей газете вранье, что мы вмешаны в это дело, ничего хорошего нам это не сулит.

— И что же вы решили делать, Сантес? — устало спросил Бирнс, размышляя о Сэвидже и о том, с каким удовольствием он свернул бы этому писаке шею.

— Так что, когда старший возвратился, мы решили припугнуть репортера, прежде чем он примется сочинять какую-нибудь ахинею. Мы пришли в бар и стали его ждать. Когда он вышел, мы напали на него. Но он выхватил револьвер и поэтому кто-то из наших выстрелил в него из соображений самозащиты.

— А кто его знает? — ответил Сантес. — Один из парней пальнул в него.

— Приняв его за Сэвиджа?

— Конечно. Откуда нам было знать, что это полицейский, а не репортер? Одет он был в голубой костюм, с такими же светлыми волосами, как и у того гада-репортера. Так мы и стреляли в него. Это была ошибка.

— Вот ты все повторяешь это, Сантес, но я чувствую, что вы даже не представляете, как велика ошибка, которую вы совершили. Кто же стрелял?

Сантес неопределенно пожал плечами.

— Кто был тот старший, разговаривавший с Сэвиджем?

Сантес пожал плечами.

— Он здесь?

Казалось, Сантес язык проглотил.

— Ты же знаешь, что у нас есть список всех членов вашей группы, не так ли, Сантес?

— Конечно.

— О'кей. Хавиленд, принесите список. Хочу сделать перекличку. Кого здесь на месте не окажется, будем ловить.

— Эй, минутку, — сказал Сантес. — Я же сказал вам, что все это недоразумение. Вы хотите задержать кого-то только потому, что мы по ошибке попали в полицейского?

— Послушай, Сантес, и внимательно послушай. В последнее время ваша банда не имела неприятностей с полицией, и это превосходно. Но никогда не думай, запомни, Сантес, никогда, что тебе или твоим парням можно стрелять в этом районе в кого бы то ни было и при этом избежать наказания. Насколько мне известно, вы — шайка хулиганов, Сантес. Вы — шайка бандитов в карнавальных костюмах. К тому же, семнадцатилетний хулиган не менее опасен, чем пятидесятилетний. И единственно, почему мы еще не применяли к вам санкций, то только потому, что вы сносно вели себя. Ну, а сегодня вы уже перестали вести себя сносно. Вы выстрелили в человека на территории вверенного мне полицейского участка — это значит, что вы уже влипли в историю и что у вас начнутся колоссальные неприятности.

Сантес заморгал глазами.

— Проведите их вниз и сделайте там перекличку, — распорядился Бирнс. — А потом задержите всех тех, кого здесь не окажется.

— Хорошо. Пошли, — скомандовал Хавиленд и вывел парней из отдела.

Мисколо, один из дежурных канцелярского отдела, с трудом пробирался через толпу к лейтенанту.

— Лейтенант, какие-то парни хотят вас видеть, — сказал он.

— Кто?

— Молодой человек по имени Сэвидж. Говорит, что он репортер. Хочет знать, что там за драка была сегодня…

— Спусти его с лестницы, сказал Бирнс и возвратился в свой кабинет.

ГЛАВА XIII

Убийство, если оно не касается твоего дома, довольно интересная вещь для детектива.

Можно принять участие в расследовании факта убийства, поскольку это довольно редкое явление в будничной жизни полицейского участка. Это самое редкое по своей сути преступление, поскольку оно связано с похищением самого уникального — человеческой жизни.

К сожалению, в полицейском участке приходится иметь дело с менее интересными и более земными преступлениями. И в таком полицейском участке, как 87-й, разбор этих земных дел занимает основную массу времени. Это и насилия, и азартные игры, и похищения, и поножовщина, и разбои, и кражи со взломом, и угон автомобилей, и уличные драки, и облавы на проституток, и тому подобное. Основная масса из этого разнообразия преступлений сразу передается на расследование в специальные отделы Управления, но первые сигналы о противоправных действиях, тем не менее, поступают прежде всего в полицейский участок, на территории которого совершены эти преступления. И вот эти поступающие сигналы никому не позволяют расслабиться и заставляют постоянно быть начеку.

Но нелегко быть начеку, когда стоит такая жара.

Что же касается полицейских, то они, как это ни возмутительно покажется на первый взгляд, тоже такие же люди. Они так же потеют, как мы с вами, и так же не любят работать в жару. Конечно, кое-кто из них не любит работать и в холод. Но все без исключения не любят ходить на процедуру освидетельствования преступников, особенно когда стоит жара.

Стиву Карелле и Хэнку Бушу предстояло идти на процедуру освидетельствования преступников в четверг, 27 июля.

Они были особенно не довольны этим обстоятельством, поскольку процедуры освидетельствования проводились только в понедельник и четверг, и если бы они не пошли в этот четверг, то им бы пришлось идти туда на следующей неделе, а к тому времени, возможно, жара спала бы.

Утро началось так же, как и любое другое утро на этой неделе. Сначала царила обманчивая прохлада, такая прохлада, которая вопреки прогнозам телевизионных метеорологов — мужчин и женщин — предвещала восхитительный денек. Но иллюзии и фантастические надежды развеялись почти мгновенно. Уже через полчаса стало ясно, что наступает еще один знойный день, и что опять знакомые при встречах будут спрашивать — Ну как, жарко? — или мягко замечать — Дело не в жаре, а во влажности.

Но как бы то ни было, опять наступал зной.

Жара царила и там, где жил Карелла, на окраине Риверхеда, и в самом сердце города — на Хай-стрит, где располагалось Главное управление полиции, и там, где ожидалась процедура освидетельствования преступников.

Поскольку Буш жил на другой окраине — в Калме Пойнте, к западу и немного к югу от Риверхеда, они договорились встретится в Управлении в восемь сорок пять, за пятнадцать минут до начала процедуры. Карелла был уже на месте, когда в восемь пятьдесят подошел Буш. Точнее сказать, он плелся, сгорбившись, направляясь туда, где стоял Карелла, попыхивая сигаретой.

— Теперь я знаю, что представляет из себя дьявол, — сказал он.

— Подожди, вот еще солнышко как следует начнет светить, — ответил Карелла.

— Такие юмористы вроде тебя только ранним утром способны на шутки, — парировал Буш. — Сигаретку не дашь, а?

Карелла посмотрел на часы.

— Пора отправляться.

— Давай еще немножко постоим. У нас еще несколько минут есть. — Он взял протянутую Кареллой сигарету, прикурил и выпустил струйку дыма. — Новых трупов нет сегодня?

— Пока нет.

— Жаль. А то я уже начинаю привыкать к ежедневным трупам, как к утреннему кофе.

— Город, — произнес Карелла.

— Что?

— Посмотри на него. Какое проклятое чудовище.

— Косматый дьявол, — согласился Буш.

— Но я люблю его.

— Да, — уклончиво ответил Буш.

— Слишком жарко, чтобы работать сегодня. Денек выдался — только бы на пляж.

— Пляжи сегодня будут переполнены. А вот тебе повезло, что выдался случай сходить на освидетельствование.

— Конечно. Кому нравится прохладный песчаный пляж с накатывающимися бурунами волн…

— Ты случайно не китаец?

— А?

— Уж очень хорошо знаешь, чем пытать меня.

— Пошли наверх.

Они бросили окурки и вошли в здание Главного управления полиции. Само здание когда-то гордилось своими стенами из гладкого кирпича и современной архитектурой. А теперь кирпичи покрывала пыль пяти десятилетий, а архитектура была такой же «современной», как и пояс целомудрия.

Они вошли в фойе, отделанное мрамором, поднялись на второй этаж, миновали отдел сыскной полиции, лабораторию, различные регистрационные кибинеты. Далее затемненный коридор вел к двери из матового стекла с указателем: «Комиссар полиции».

— Держу пари, что уж он точно на пляже, — сказал Карелла.

— Да он, небось, прячется за столом, — предположил Буш. — Боится, как бы маньяк не выбрал его следующей жертвой из 87-го полицейского участка.

— Может, он и не на пляже, — поправился Карелла, — ведь в подвале этого здания есть плавательный бассейн.

— Даже два, — добавил Буш и поспешил к лифту. Они подождали в душной тишине несколько секунд. Двери лифта раздвинулись. Стоявший в лифте патрульный истекал потом.

— Входите в этот железный гроб, — пригласил он.

Карелла усмехнулся. Буш поморщился. Они вместе вошли в кабину.

— На освидетельствование? — спросил патрульный.

— Нет, в плавательный бассейн, — бросил Буш.

— В такую жарищу шутки что-то до меня не доходят, — сказал патрульный.

— Ну, тогда и не спрашивай, — ответил Буш.

— Со мной еще Эббот и Костелло, — сообщил патрульный и замолчал. Лифт медленно полз по кишечнику здания. Поскрипывал. Повизгивал. Стены его увлажнялись от выдыхаемого воздуха пассажиров.

— Девятый, — произнес патрульный.

Наконец, двери раскрылись. Карелла и Буш шагнули в залитый солнцем коридор. Они одновременно начали доставать кожаные бумажники с прикрепленными на них бляхами. И так же одновременно прикололи к своим воротничкам полицейские знаки и подошли к столу, за которым сидел другой патрульный.

Патрульный взглянул на знаки, кивнул головой, и они, минуя стол дежурного, вошли в просторное помещение, служившее в управлении для многих целей. Помещение имело пропорции, рассчитанные для гимнастического зала, и в нем на противоположных стенах были установлены баскетбольные кольца. Огромные окна защищены металлическими решетками. Этот зал использовали для занятий спортом, чтения лекций, проведения церемоний присяги для новичков, периодических совещаний Благотворительной ассоциации полицейских, Почетного легиона полицейских и, конечно, для проведения процедур освидетельствования преступников.

Для проведения регулярных «парадов» уголовных преступников в дальнем конце зала под баскетбольным кольцом установлено специальное возвышение. Оно ярко освещено. Позади него находится белая стена с нанесенной на ней шкалой с черными цифрами для измерения роста преступников, рядом с которой они становились.

В центре зала, между этим возвышением и входными дверями, стояло рядов десять откидных кресел, и, когда Карелла и Буш вошли, большая часть из них уже была занята детективами из других участков города. Шторы на. окнах были уже опущены, установлена трибуна для выступающих, и Карелла с Бушем поняли, что шеф сыскной полиции был уже на месте и через несколько минут «клубничный фестиваль» начнется. Слева от возвышения стояли уголовные преступники, сбившись в кучку, которую охраняли несколько патрульных и детективов, проводивших аресты. Каждый уголовник, которого задержали в городе в прошлые сутки, будет сегодня стоять на этом возвышении.

Существует распространенное ошибочное мнение о том, что целью такой демонстрации является опознание подозреваемых потерпевшими, имеющее смысл только с теоретической точки зрения, но никак не с практической. Однако действительная цель такой процедуры — познакомить как можно больше детективов с людьми, творящими зло в их городе. Было бы идеальным, если бы каждый детектив имел возможность присутствовать в каждом полицейском участке на каждой запланированной процедуре освидетельствования преступников, но множество других неотложных дел не позволяли осуществить это.

Поэтому ежедневно от каждого полицейского участка посылают двух представителей, поскольку если уж нет возможности знакомить всех полицейских с преступниками регулярно, то можно, по крайней мере, знакомить хоть некоторых из них.

— Ну, хорошо, — сказал в микрофон шеф сыскной полиции, — начнем.

Карелла и Буш сели в пятый ряд и тут же первые два преступника пошли к помосту. Обычно их показывали так, как они были задержаны: вдвоем, втроем, вчетвером и так далее. Это требовалось для установления modus operandi: если преступник однажды орудовал в паре, он обычно и в дальнейшем будет действовать с сообщником.

Полицейский стенограф держал наготове ручку над чистым листом бумаги. Шеф сыскной полиции нараспев оглашал — Даймондбэк, один, — называя сначала территорию города, на которой произведен арест, и порядковый номер зарегистрированного преступления, — Даймондбэк, один. Ансельмо, Джозеф, 17, и Ди Палермо, Фредерик, 16. Взломали дверь квартиры на углу улицы Кембридж и Гриббл. Хозяин квартиры, оказавшийся дома, позвал на помощь и привел патрульного на место преступления. Примечаний нет. Ну, так как, Джо?

Джозеф Ансельмо — высокий худой парень с темно-карими глазами и тусклыми черными волосами. На фоне бескровного,' побелевшего лица глаза казались еще темнее. Эта бледность объяснялась только волнением и ничем иным. Джозеф Ансельмо был испуган

— Ну, так как, Джо? — снова спросил шеф сыскной полиции.

— Что вы хотите знать? — спросил Ансельмо.

— Ты взламывал дверь в квартиру?

— Да.

— Почему?

— Не знаю.

— Так. Ты взлЬмал дверь, значит, у тебя, по всей вероятности, была причина для этого. Ты знал, что кто-то есть в квартире?

— Нет.

— Ты один взламывал?

Ансельмо молчал.

— Ну, а ты что скажешь, Фреди? Ты был с ним, когда он сломал замок?

Фредерик Ди Палермо, голубоглазый блондин, был чуть ниже ростом, чем Ансельмо, и выглядел опрятнее. Два момента объединяли его со своим приятелем. Во-первых, его тоже поймали на уголовном преступлении. Во-вторых, он тоже был напуган.

— Я был с ним, — ответил Ди Палермо.

— Как вы взломали дверь? -

— Мы сбили замок.

— Чем?

— Молотком.

— А вы не боялись наделать шуму?

— Мы только слегка ударили по нему, — сказал Ди Палермо. — Мы не знали, что кто-то был в это время дома.

— Что вы намеревались делать в квартире? — спросил шеф сыскной полиции.

— Не знаю, — ответил Ди Палермо.

— Послушай, — терпеливо стал разъяснять шеф сыскной полиции, — вы оба ворвались в квартиру, теперь мы знаем это, и вы только что подтвердили это. Так что должна быть какая-то причина. Что вы на это скажите?

— Девчонки сказали нам, — ответил Ансельмо.

— Какие девчонки?

— Да цыпочки, — ответил Ди Палермо.

— И что же они вам сказали?

— Выломать дверь.

— Зачем?

— Им так захотелось, — ответил Ансельмо.

— Что захотелось?

— Просто ради удовольствия.

— Только ради удовольствия?

— Не знаю, зачем мы ломали дверь, — сказал Ансельмо и мельком взглянул на Ди Палермо.

— Взять что-нибудь из квартиры? — продолжал спрашивать шеф.

— Может быть… — пожал плечами Ди Палермо.

— Что может быть?

— Пару долларов, понимаете, ну что-нибудь вроде этого.

— Значит, вы планировали ограбление со взломом, не так ли?

— Полагаю, да.

— Что вы сделали, когда обнаружили, что в квартире кто-то есть?

— Женщина закричала, — начал Ансельмо.

— Ну, мы и убежали, — добавил Ди Палермо.

— Следующее дело, — объявил шеф сыскной полиции.

Задержанные, шаркая ногами, побрели с возвышения туда, где их уже ожидал офицер. По правде говоря, они сказали гораздо больше, чем от них требовалось. Они имели право вообще не отвечать на вопросы во время процедуры освидетельствования. Не зная этого, они с удивительной наивностью отвечали шефу сыскной полиции, хотя их положение немного улучшилось бы вследствие того, что они не дали никаких показаний при задержании. Хороший адвокат с помощью простого обвинения в незаконном использовании их неосведомленности или, доказав недостаточную обоснованность квалификации их действий как кражи во взломом, мог бы свести виновность своих подзащитных к мелкому хулиганству. Однако шеф сыскной полиции спросил парней, планировали ли они совершить кражу со взломом, и парни ответили утвердительно. А статья 402 Уголовного кодекса квалифицирует кражу со взломом первой степени таким образом:

«Лицо, преднамеренно совершающее преступление, в частности, взламывающее дверь и вторгающееся ночью в чужое жилище, в котором находится человек:

1) будучи вооруженным опасным для жизни орудием; или

2) вооружив себя таким оружием; или

3) действуя вместе с сообщником, реально находящимся на месте преступления; или…»

Какая теперь разница? Парни беспечно завязали узел преступления вокруг своих юных шей, вероятно, не осознавая, что кража со взломом первой степени наказуема заключением в государственной тюрьме на неопределенный срок — минимально не менее десяти лет и максимально — не более тридцати.

По всей вероятности, «девчонки» сказали им неправду.

— Даймондбэк, два, — продолжал объявлять шеф сыскной полиции. — Притчет, Виргиния, 34. Ударила своего мужа топором по шее и голове в три часа утра. Примечаний нет.

Виргиния Притчет поднималась на помост, пока шеф сыскной полиции с кем-то разговаривал. Это была невысокая женщина, едва достигавшая ростом отметки пяти футов и одного дюйма, худенькая, с узкой костью и тонкими рыжими волосами. На губах не было следов помады. Она не улыбалась. Глядела потухшими глазами.

— Виргиния? — обратился к ней шеф сыскной полиции.

Она подняла голову, держа у пояса руки, сжатые в кулаки, поставленные один на другой. Ее взгляд продолжал оставаться отсутствующим. Серые глаза не мигая смотрели в одну точку ослепительного света лампы.

— Виргиния?

— Да, сэр. — Голос у нее был очень тихий, почти еле слышный.

Карелла наклонился вперед, чтобы разобрать то, что она говорила.

— Случались ли с вами подобные неприятности раньше, Виргиния? — спросил шеф сыскной полиции.

— Нет, сэр.

— Что же произошло, Виргиния?

Женщина пожала плечами, будто и она тоже не может осознать случившееся. Этот жест был мимолетным, как будто провели рукой по глазам.

— Как же это случилось, Виргинии?

Женщина выпрямилась в полный рост, отчасти чтобы говорить в установленный микрофон, который висел в нескольких дюймах от ее лица на толстой стальной трубке, отчасти потому, что на нее смотрели, и еще оттого, что стоит, опустив плечи. В зале наступила мертвая тишина. На улице не было ни ветерка. А по другую сторону ослепительного света ламп сидели детективы

— Мы спорили, — сказала она тяжело вздохнув.

— О чем?

— Мы спорили с самого утра, как только встали. Жара. Очень… ужасная жара в квартире. Прямо с утра. В жару быстро выходишь из себя.

— Продолжайте.

— Он начал придираться ко мне из-за апельсинового сока. Сказал, что сок не совсем охлажден. Я ответила, что сок всю ночь стоял в ящике со льдом, и я не виновата, что он не охладился. Даймондбэк не отличается роскошью, сэр. У нас в Даймондбэке нет холодильников, а при такой жаре лед тает очень быстра Вот с апельсинового сока все и началось.

— Вы замужем за этим мужчиной?

— Нет, сэр.

— Сколько вы жили с ним вместе?

— Семь лет, сэр.

— Продолжайте.

— Он сказал, что спустится вниз, в кафе, позавтракать, а я говорю, что ему не следует идти, потому что глупо тратить деньги, когда в этом нет особой нужды. Он остался, но продолжал ворчать об апельсиновом соке все время пока ел. Так и пошло, и поехало на весь день.

— Об апельсиновом соке, хотите сказать?

— Ну, там и другое. Уже не помню что. Он смотрел игру в мяч по телевизору, пил пиво и весь день придирался по мелочам. Он сидел в трусах из-за жары. Да и на мне едва что-то было надето.

— Продолжайте.

— Вечером мы поужинали. Только холодной вырезкой. Он все время ко мне придирался. Не захотел спать в спальне в тот вечер, все собираясь улечься в кухне на полу. Я сказала, что это глупо, даже если в спальне очень жарко. Он ударил меня.

— Что вы имеете в виду, говоря, что он ударил вас?

— Ударил меня по лицу. Один глаз заплыл. Я сказала, чтобы он меня больше не трогал, иначе я его из окна выброшу.

Он засмеялся. В кухне на полу у окна он расстелил одеяло и включил радио, а я пошла в спальню и легла спать.

— Продолжайте, Виргиния.,

— Я никак ие могла заснуть из-за духоты. А он еще включил радио на полную громкость. Я пошла на кухню попросить его приглушить радио, но он мне ответил, чтобы^ я шла спать. Я пошла в ванную, умылась и тут-то заметила топор.

— Где был топор?

— Среди инструментов — гаечных ключей, молотка — на полке в ванной лежал и топор. Я подумала, надо пройти и еще раз попросить, чтобы уменьшил громкость, так как не могла заснуть из-за ужасной жары и радио, гремевшего на всю мощность. Мне не хотелось, чтобы он снова ударил меня, и я взяла топор для защиты в случае, если он снова начнет хулиганить.

— И что вы потом сделали?

— Я пошла на кухню, держа в руках топор. С пола он встал и уже сидел в кресле около окна, слушая радио. Спиной ко мне.

— Да?

— Да. Я подошла к нему, он не обернулся, и я ничего ему не сказала.

— Что было потом?

— Я ударила его топором.

— Куда?

— По голове и по шее.

— Сколько раз?

— Точно не помню. Я просто продолжала наносить ему удары.

— А потом?

— Он упал с кресла, и я выронила топор. Пошла к соседу, мистеру Аланозу, и рассказала, как ударила мужа топором. Он мне не поверил. Вошел в квартиру, посмотрел, потом вызвал полицию. Пришел офицер.

— Вы знаете, что вашего мужа отвезли в больницу?

— Да.

— Известен ли вам исход?

Ее голос совсем притих. — Слышала, что он скончался, — ответила она, опустив голову и больше не глядя на свет лампы. Ее кулачки все так же были прижаты к поясу. И глаза по-прежнему глядели безжизненно.

— Следующее дело, — объявил шеф сыскной полиции.

— Она убила его, — дрогнувшим голосом произнес Буш. Карелла кивнул.

— Маджеста, один, — объявил шеф сыскной полиции. — Бронкин, Дэвид, 27. Прошлым вечером в десять двадцать четыре был получен сигнал о повреждении уличных фонарей на углу улиц Вивер и Шестьдесят девятой Северной. Электрическая компания сразу сообщила об этом, в полицию, а затем о таком же разбое двумя кварталами южнее. Потом поступил сигнал о стрельбе из оружия. Патрульные задержали Бронкина на углу улиц Дисен и Шестьдесят девятой Северной. Пьяный, он шел по улице, расстреливая уличные фонари.

— Так что ты на это скажешь, Дэйв?

— Дэйв я только для друзей, — ответил Бронкин.

— Ну и что?

— Что вы от меня хотите? Ну, обалдев, расстрелял несколько фонарей. Да заплачу я за эти паршивые фонари.

— Что ты делал с оружием?

— Вы же прекрасно знаете, что я делал. Расстреливал уличные фонари.

— Именно это и придумал? Стрелять в фонарные столбы?

— Да. Послушайте, мне нечего вам сказать. Я хочу, чтобы пригласили адвоката.

— Ты получишь прекрасную возможность иметь адвоката.

— Я не буду отвечать ни на один вопрос, пока не получу его.

— Кто тут задает вопросы? Мы пытаемся выяснить, что заставило тебя заниматься дурацкими вещами вроде стрельбы по фонарям.

— Я был под парами. Черт возьми, вы когда-нибудь были под кайфом?

— Я не хожу стрелять по фонарям, когда я под парами, — ответил шеф сыскной полиции.

— Ну, а я хожу. Именно в этом вся прелесть скачек.

— А теперь об оружии.

— Да, я знал, что рано или поздно вы спросите об этом.

— Твое? '

— Конечно, мое.

— Где ты его взял?

— Брат прислал домой для меня.

— Где твой брат?

— В Корее.

— Разрешение на оружие есть?

— Это подарок.

— Я ничуть не сомневаюсь в том, что ты сам смастерил его! Разрешение есть?

— Нет.

— Тогда почему ты решил, что можешь бродить, таская его с собой?

— Просто пришла такая мысль. Масса людей носит оружие. За что, в конце концов, вы придираетесь ко мне? Всего-то, во что я стрелял — несколько фонарей! Почему вы не ловите подлецов, которые в людей стреляют?

— Откуда нам знать, что ты не один из них, Бронкин?

— Может быть, один из них. Может, я Джек-Потрошитель.

— Может и нет. Но, может, ты носил тот кольт сорок пятого калибра и планировал злодеяние похуже, чем стрелять по фонарям.

— Конечно. Собирался застрелить мэра.

— Сорок пятый калибр, — Карелла шепнул Бушу.

— Да, — ответил Буш. Он уже встал из своего кресла и подходил к шефу сыскной полиции.

— Ну ладно, ловкий парень, — сказал шеф. — Ты нарушил Закон Салливана, тебе известно, что это значит?

— Нет, так что же это значит, ловкий парень?

— Потом увидишь, — ответил шеф. — Следующее дело.

Стоя у его локтя, Буш сказал — Шеф, мы бы хотели задать еще несколько вопросов тому человеку.

— Продолжаем, — объявил шеф. — Хиллсайд, один. Матисон, Петер, 45…

ГЛАВА XIV

Дэвид Бронкин вовсе не горел желанием задерживаться перед посещением Уголовного Суда, куда его должны были отвести для предъявления обвинения, когда Карелла и Буш перехватили его.

Это был высокий мужчина, ростом почти до шести футов и трех дюймов, с громким голосом и недовольным лицом. Ему совсем не понравилась первая просьба Кареллы.

— Поднимите ногу, — попросил Карелла.

— Что?

Мужчины находились в отделе розыска Главного управления полиции в комнате, во многом напоминающей помещение с таким же названием в 87-м полицейском участке. Небольшой вентилятор, стоящий на одном из архивных~шка- фов, из последних сил старался взмутить воздух в комнате, но тот геройски удерживал состояние тонкой прозрачности.

— Поднимите ногу, — повторил Карелла.

— Это еще зачем?

— Потому что я так прошу, — твердо ответил Карелла.

Бронкин, посверлив его взглядом, сказал:

— Сними этот знак, тогда я…

— Я его не снимаю, — ответил Карелла. — Поднимите ногу.

Бронкин что-то пробормотал и поднял правую ногу. Карелла держал его ногу за щиколотку, а Буш осматривал каблук.

— Совсем не то, — сказал Буш.

— У вас есть другие туфли? — спросил Карелла.

— Безусловно, у меня еще есть туфли.

— Дома?

— Да. Ну и что?

— Как давно у вас этот кольт сорок пятого калибра?

— Пару месяцев будет.

— Где вы были в воскресенье вечером?

— Послушайте, мне нужен адвокат.

— Обойдетесь без адвоката, — ответил Буш. — Отвечайте на вопросы по существу.

— О чем вы спросили?

— Где вы были в воскресенье вечером?

— В какое время вечером в воскресенье?

— Около одиннадцати сорока или около того?

— Полагаю, в кино.

— В каком кино?

— В Стрэнде. Да, я был в кино.

— У вас с собой был кольт сорок пятого калибра?

— Не помню.

— Да или нет?

— Не помню. Если вам надо «да» или «нет», то «нет». Я не идиот.

— Какой фильм вы смотрели?

— Старый.

— Как назывался?

— «Чудовище из Черной Лагуны».

— О чем он?

— О монстре, который выходит из воды.

— Какой был дополнительный фильм?

— Не помню.

— Вспоминайте.

— Что-то с Джоном Гарфилдом.

— Что именно?

— Призовая картина.

— Как она называлась?

— Не помню. Там он бродяга, потом становится чемпионом по боксу, а затем получает заранее подготовленный нокаут.

— «Тело и душа»?

— Да, вот, вот.

— Позвони в Стрэнд, Хэнк, — попросил Карелла.

— Эй, а это еще зачем? — спросил Бронкин.

— Проверить и убедиться, что эти фильмы шли в воскресенье вечером.

— Да шли, точно.

— Еще мы проведем баллистическую экспертизу вашего кольта, Бронкин.

— Зачем?

— Чтобы убедиться, насколько он соответствует пулям, имеющимся у нас. Ты можешь сэкономить нам уйму времени.

— Каким образом?

— Чем вы занимались вечером в понедельник?

— Понедельник… Понедельник? Господи, кто помнит?

В это время Буш отыскивал нужный номер в телефонной книге и стал набирать его.

— Послушайте, — сказал Бронкин, — вам незачем звонить туда. Эти картины шли тогда, точно вам говорю.

— Что вы делали в понедельник вечером?

— Я… я ходил в кино.

— Опять в кино? Два вечера подряд?

— Да. В кино кондиционированный воздух. Это лучше, чем слоняться н задыхаться от духоты, не правда ли?

— Что вы смотрели?

— Еще несколько старых лент.

— Увлекаетесь старыми фильмами, а?

— Мне безразлично, какие картины смотреть. Я просто пытался пересидеть жару. На старые фильмы билеты дешевле.

— И какие же это были картины?

— «Семь невест для семи братьев» и «Страстная суббота».

— Вы их хорошо помните, правда?

— Конечно, это же было совсем недавно.

— Почему вы сказали, что не можете вспомнить, чем занимались вечером- в понедельник?

— Разве я так сказал?

— Да.

— Ну, мне надо было подумать.

— U каком кинотеатре вы были?

— В понедельник?

— Да.

— В одном из Р.К.О., в том, что на Восьмидесятой Северной.

Буш опустил трубку на рычаг. — Проверил, Стив, — сказал он. — «Чудовище Черной Лагуны» и «Тело и душа». Как он и сказал. — Буш промолчал о том, что он также осведомился о репертуарном плане театров и что точно узнал, в какое время начинается и заканчивается демонстрация каждой картины. Он коротко кивнул Карелле, переходя на вопросы.

.— А в какое время вы ходили?

— В воскресенье или в понедельник?

— В воскресенье.

— Около восьми тридцати.

— Точно в восемь тридцать?

— Откуда мне точно помнить? Становилось жарко, и я отправлялся в Стрэнд.

— А откуда вы знаете, что это было восемь тридцать?

— Не знаю. Что-то около того.

— Когда вы вышли?

— Около… Должно быть, без четверти двенадцать.

— Куда вы потом отправились?

— Выпить кофе.

— Куда?

— В «Белую Башню».

— Сколько вы там пробыли?

— Полчаса, полагаю.

— Что вы ели?

— Я же сказал, кофе с…

— Кофе с чем?

— О боже, с пончиком и повидлом.

— Это заняло у вас полчаса?

— Еще выкурил сигарету пока был там.

— Встретили кого-нибудь из знакомых?

— Нет.

— Ав кино?

— Нет.

— Это правда, что у вас с собой не было оружия?

— Думаю, не было.

— Обычно берете его с собой?

— Иногда.

— Когда-нибудь нарушали Закон?

— Да.

— Конкретнее.

— Отсидел два года в Синг-Синге.

— За что?

— Вооруженное нападение.

— Что за оружие было?

Брон кин помолчал в нерешительности.

— Слушаю вас, — произнес Карелла.

— Кольт сорок пятого калибра.

— Этот?

— Нет.

— А какой?

— Другой у меня был.

— Он все еще у вас?

Бронкин снова заколебался.

— Так он по-прежнему у вас? — повторил Карелла.

— Др.

— Как это вышло? Разве полиция?..

— Я закопал его. Они никогда не найдут. Мой друг достал его мне.

— Как вы применили его — стреляли?

— Нет, ударил рукояткой.

— Кого?

— Какое это имеет значение?

— Хочу знать. Кого?

— Одну даму.

— Женщину?

— Да.

— Сколько лет ей было?

— Сорок. Пятьдесят.

— Так сколько же?

— Пятьдесят.

— Но вы же славный парень.

— Да, — ответил Бронкин.

— Кто задержал вас? На каком полицейском участке?

— Думаю на девяносто втором.

— Точно?

— Да.

— Кто были те полицейские?

— Не знаю.

— Те, кто арестовал вас?

— Он был один.

— Детектив?

— Нет.

— Когда это было? — спросил Буш.

— В пятьдесят втором.

— А где тот, другой кольт сорок пятого калибра?

— В моей комнате.

— Где?

— Хэвен, 831.

Карелла тут же записал адрес.

— Что еще у вас там есть?

— А что, ребята, собираетесь помочь мне?

— Какая вам нужна помощь?

— Ну, держу у себя несколько стволов.

— Сколько же?

— Шесть, — ответил Бронкин.

— Что?

— Да.

— Перечислите их.

— Два кольта сорок пятого калибра, есть люгер и маузер, даже пистолет Токарева имеется.

— Что еще?

— О, еще ствол двадцать второго калибра.

— Все это в вашей комнате находится?

— Да, почти коллекция.

— Туфли ваши тоже там?

— Да, а при чем здесь туфли?

— И никакого разрешения ни на один ствол, а?

— Нет. Просто из головы вылетело.

— Не сомневаюсь. Хэнк, свяжись с девяносто вторым. Узнай, кто задержал Бронкина в пятьдесят втором году. Предполагаю, что Фостер начал работать у нас, а Реардона могли к нам перевести.

— О, — вдруг произнес Бронкин.

— В чем дело?

— Ах, вот в чем дело-то. Те двое полицейских?

— Да.

— Пролетели мимо, — сказал Бронкин.

— Может быть. А в какое время вы вышли из Р.К.О.?

— Почти в то же. Одиннадцать тридцать — двенадцать.

— Еще проверь, Хэнк.

— Да.

— Лучше позвони в Р.К.О. на Восьмидесятой Северной и тоже проверь это показание. Можете идти, Бронкин. Ваше сопровождение ожидает вас в холле.

— Эй, — спохватился Бронкин, — а как же насчет помощи? Я-то вам помог, не так ли? Как насчет того, чтобы замолвить за меня словечко?

Карелла шмыгнул носом.

Ни на одной из туфель, находившихся в квартире Бронкина, не было обнаружено каблука, хотя бы отдаленно напоминающего тот каблук, слепок с отпечатка которого сделали лаборанты.

Заключение баллистической экспертизы показало, что ни из одного ствола, имеющегося у Бронкина, не была выпущена ни одна их тех роковых пуль.

92-й полицейский участок сообщил, что ни Майк Реардон, ни Дэвид Фостер никогда там не работали.

Только в одном следователи были уверены. В том, что стоял зной.

ГЛАВА XV

В тот четверг, в семь двадцать шесть вечера, город, казалось, весь устремился в небеса.

Где-то гулко загрохотало, и город прислушался, пытаясь разобрать, что это за звук. Это были отдаленные раскаты грома.

И одновременно показалось, будто с севера внезапно ворвался легкий свежий ветерок и омыл утомленное лицо города. Зловещее громыхание все приближалось, и уже засверкали всполохи молнии, вспарывая небо беспорядочными зазубренными полосами.

Жители города, подняв лицо к небу, замерли в ожидании.

Казалось, дождя никогда не дождаться. Молния уже безумствовала в своей ярости, исхлестывая во. чвытающиес я над городом строения и дугой уносясь за горизонт. Вслед за гневными вспышками молнии загрохотал гром, разражаясь грозными эпитетами.

И вдруг небо будто раскололось надвое, и на землю хлынул дождь. Огромные капли забарабанили по тротуару, сточным канавам и улицам. Раскаленные зноем асфальт и бетон зашипели под первыми каплями дождя. Жители города с улыбкой смотрели на дождь, на то, как падали крупные капли. О боже, какие огромные капли шлепали по земле. И лица все больше и больше расцветали улыбками, и люди дружески и радостно похлопывали друг друга по спине. Казалось, что все будет прекрасно.

Длилось это до тех пор, пока не кончился дождь.

Он прекратился так же внезапно, как и начался. Он хлынул с неба как прорвавшая плотину вода. Дождь шел всего четыре минуты и тридцать шесть секунд, а потом, словно кто-то вдруг заткнул прорыв в плотине, сразу оборвался. '

Молния все еще сверкала по всему небу, и в ответ продолжал ворчать гром, но дождя уже не было.

Живительная прохладЭ, принесенная дождем, длилась не более десяти минут. Сразу после этого улицы вновь стали накаляться, а жители снова чертыхаться, ворчать и истекать потом.

Никто не любит розыгрыши.

Даже когда за это берется сам Господь Бог.

Она стояла у окна, когда дождь прекратился. Мысленно выругалась и вспомнила, что хотела обучить Стива языку жестов, чтобы он знал, когда она ругается. Он обещал сегодня прийти, и это обещание переполняло ее радостью, и она подумала, что бы надеть для него.

Ничего — вот лучший ответ. Ей понравилась ее шутка.

Нужно ее запомнить и рассказать ему, когда придет.

Улица вдруг стала очень грустной. Дождь, внесший было некоторую бодрость, сейчас прекратился, и осталась только печальная серость улицы, такая же печальная, как смерть.

Смерть.

Двое убитых. Здоровые мужчины, с которыми он работал и которых хорошо знал. Ну почему они не стали дворниками или установщиками транспорантов, или кем-нибудь еще, почему именно полицейскими, почему детективами?

Она обернулась и посмотрела на часы: который час, сколько еще ждать, прежде чем она заметит медленный поворот дверной ручки из стороны в сторону, прежде чем она подбежит к двери и распахнет ее. Часы не утешали. Впереди еще были долгие минуты ожидания, если, конечно, он вообще придет. Если, конечно, ничего не случилось, что могло бы задержать его на службе — опять какое-нибудь убийство или что-нибудь другое…

Нет, я не должна думать об этом.

Несправедливо по отношению к Стиву думать об этом.

Если я буду думать о приближающейся к нему опасности…

Ничего не должно с ним случиться… Ничего, Стив сильный, Стив хороший полицейский, Стив умеет постоять за себя. Но и Реардон был хорошим полицейским, и Фостер, а вот теперь они мертвы. Каким же умелым нужно быть полицейским, когда тебе в спину стреляют из кольта сорок пятого калибра? Чего стоит любой полицейский против убийцы, притаившегося в засаде?!

Нет, не надо думать о таких вещах.

Убийств теперь больше нет. И больше не будет. Фостер был последним. С этим покончено. Покончено.

Стив, торопись.

Она уселась лицом к двери, понимая, что предстоит ждать еще долгие часы, и все же ожидая, что вот повернется дверная ручка, сообщая ей, что он уже пришел.

Мужчина встал. Он был в одних трусах с веселым рисунком, очень ладно сидевших на нем. Прошел от постели к туалетному столику, раскачиваясь, словно утка. Он был высок ростом и отлично сложен. Подойдя к столику, стал внимательно рассматривать свой профиль, отражавшийся в зеркале, потом посмотрел на часы, глубоко вздохнул и опять лег в постель.

— Уже пора, — думал он.

Но продолжал лежать и смотреть в потолок. Вдруг ему захотелось закурить. Он встал и снова направился к столику той же странной утиной походкой, которая портила его при таких внешних данных. Он закурил сигарету и вновь вернулся в постель. Лежал, попыхивая и размышляя.

Он думал о том полицейском, которого собирался убить в этот вечер. '

В этот же вечер, перед окончанием работы, лейтенант Бирнс остановился перекинуться парой слов с капитаном Фриком, командиром полицейского участка.

— Как дела идут? — спросил Фрик.

Бирнс пожал плечами. — Похоже, мы получили единственный глоток свежего воздуха в этом городе.

— А?

— Я о недавнем событии.

— О да, — ответил Фрик. Он выглядел усталым, поскольку уже не был так молод, каким был когда-то, и поэтому действительно устал от всей этой неразберихи. Когда полицейских убивали, вместо них оставались бреши. Сегодня они на месте, завтра их уже нет. Нельзя жить вечно, но и нельзя с этим смириться. Убийцу надо найти, безусловно, но нельзя так давить на человека, нельзя слишком нажимать на него в такую жару, особенно когда он уже не молод, каким всегда был, и когда так устал.

По правде говоря, Фрик был усталым даже в двадцать лет, и Бирнсу это было известно. Он особенно не надеялся на капитана, но был добросовестным полицейским, а добросовестный полицейский всегда и во всем должен согласовывать свои действия с командиром, даже если последний далеко не великий мыслитель.

— Вы на самом деле расследуете случаи с ребятами? — спросил Фрик.

— Да, — ответил Бирнс, подумав, что это ясно даже не эрудиту.

— Я думаю, что это какой-нибудь сумасброд, — продолжал Фрик. — Разозлился да решил кого-нибудь застрелить, как только выйдет на свободу.

— Почему тогда полицейских? — спросил Бирнс.

— А почему бы и нет? Как вы себе представляете, что будет делать сумасброд? Вероятно, он убил Реардона случайно, даже не зная, что тот был полицейским. Потом увидел, какую огласку это получило в газетах и смекнул, что идея неплоха, и уже специально застрелил еще одного полицейского.

— А как он узнал, что Фостер был полицейским? Ведь Фостер был в гражданской одежде, так же, как и Реардон.

— Может, этот сумасброд прежде имел дело с Законом, откуда я знаю? Хотя одно определенно ясно: он — сумасброд.

— Или чрезвычайно хитрый тип, — ответил Бирис.

— Откуда вы это знаете? Много ли надо ума, чтобы нажать на курок?

— Никакого ума не надо, — согласился Бирнс. — Пока во всем не разберешься.

— Не думаю, — ответил Фрик и шумно вздохнул. Он устал. Он постарел. И даже волосы уже поседели. Пожилым людям не следует браться за разгадывание тайн в жаркую погоду.

— Жарко, не правда ли? — спросил Фрик.

— Еще бы, — ответил Бирнс.

— Домой идете?

— Иду.

— Счастливо. Я тоже скоро пойду. Кое-кто из наших сейчас разбирает обстоятельства попытки к самоубийству. Какая-то женщина забралась на крышу и чуть было не бросилась вниз. Хочу узнать, что к чему. — Фрик покачал головой. — Вот сумасброды, а?

— Да, — произнес Бирнс.

— Я отправил жену с детьми в горы, — сказал Фрик. — И очень доволен этим. Такой зной не выносим ни для человека, ни для животного.

— Это уж точно, — согласился Бирнс.

На столе Фрика зазвонил телефон. Фрик поднял трубку.

— Капитан Фрик, — сказал он. — Что? О’кей, прекрасно. — Положил трубку. — Вовсе не самоубийство, — обратился он к Бирнсу. — Оказывается, женщина просто сушила волосы и свесила их с края крыши. Ну, не сумасбродка ли?

— Да. Ну ладно, я пошел.

— Лучше держите оружие наготове. А то можете стать очередным.

— У кого? — спросил Бирнс, направляясь к двери.

— У него.

— А?

— У сумасброда.

Роджер Хавиленд был настоящим полисменом-буйволом. Даже другие полицейские так его называли. У него было мощное телосложение, и ел он как буйвол, и поворачивался как буйвол, и даже сопел как буйвол. Иначе и не скажешь. Он был настоящий буйвол.

Кроме того, человеком он был не очень хорошим.

Когда-то Хавиленд был своим парнем, но никто этого уже не помнил, кроме самого Хавиленда. Было время, когда он часами мог беседовать с заключенными, ни разу не пустив в ход руки. Когда-то Хавиленд не позволял себе произнести ни звука. Когда-то он был тактичным полицейским.

Но однажды ему здорово не повезло.

Случилось так, что однажды, возвращаясь со службы домой, Хавиленд попытался прекратить какую-то уличную драку. Это было как раз в то время, когда он был таким полицейским, который считал себя на службе все двадцать четыре часа в сутки. Как потом оказалось, это была обычная уличная драка, более или менее дружеская форма выяснения отношений, в которой едва ли пахло самодельным оружием.

Хавиленд вмешался и очень вежливо попросил прекратить свалку, вынул револьвер и несколько раз выстрелил в воздух. Но тут, каким-то образом один из хулиганов ударил Хавиленда по правому запястью куском оловянной трубы. Револьвер вылетел из его руки, а потом случилось самое худшее.

Хулиганы, уже переставшие колотить друг друга по башкам, вдруг сообразили, что гораздо веселее было бы поиграть головой полицейского. Они набросились иа него, безоружного, затащили на аллею и с особым остервенением начали его дубасить.

Парень с оловянной трубой переломил руку Хавиленду в четырех местах.

Боль при множественном переломе сама по себе едва терпима, но еще невыносимее она становилась оттого, что из-за неправильного срастания кость приходится повторно ломать и снова вправлять обломки.

Какое-то время Хавиленд даже сомневался, сможет ли он вернуться к своей работе, где требуется физическая сила. Он только что получил звание детектива третьего разряда, поэтому такая перспектива была ему особенно неприятна. Но рука зажила, как у всех, и он вышел из этой передряги почти таким же, каким попал в нее. За исключением того, что его характер несколько изменился.

Существует старинная примета, что одному приходится расплачиваться за всю компанию. Так парень с оловянной трубой определенно расплатился за всю компанию, если не за весь город. Теперь Хавиленд кое-чему научился. Он стал полисменом-буйволом. Больше уже он не будет сентиментальничать.

В заповеди Хавиленда предусматривался только один способ слома сопротивления заключенного. Забыть слова «сбить с ног», а только сосредоточиться на том, чтобы «бить противника до конца».

Немногим заключенным нравился Хавиленд.

Также немногим и полицейским нравился он.

Не знаю, нравился ли Хавиленд самому себе.

— Жарища, — сказал он Карелле, — это все, о чем можно думать.

— Мои мозги так же истекают потом, как и сам я, — ответил Карелла.

— Если я скажу тебе, что как раз в этот момент ты сидишь на льдине посредине Северного Ледовитого океана, ты почувствуешь, как тебе становится прохладнее.

— Что-то я не чувствую, что мне прохладнее, — ответил Карелла.

— Это потому, что ты болван, — ответил Хавиленд крича. Хавиленд всегда кричал. Когда он говорил шепотом, то все равно кричал. — Ты просто не хочешь, чтобы тебе было прохладнее. Тебе хочется испытывать жару. Это заставляет тебя думать, что ты работаешь.

— Я и так работаю.

— А я иду домой, — резко выкрикнул Хавиленд.

Карелла посмотрел на часы. Было десять часов пятнадцать минут.

— Ав чем дело? — заорал Хавиленд.

— Ни в чем.

— Это потому ты так кисло выглядишь, что уже четверть одиннадцатого? — проревел Хавиленд.

— Вовсе я не выгляжу кисло.

— Ну, мне наплевать, как ты выглядишь, — ревел Хавиленд. — Я иду домой.

— Ну и иди. А я подожду, когда меня сменят.

— Что-то не нравится мне, как ты это сказал, — ответил Хавиленд.

— Почему?

— Этим ты хочешь сказать, что я будто бы не жду своей смены.

Карелла пожал плечами и беспечно ответил:

— Поступай, как подскажет твоя совесть, браток.

— А ты знаешь, сколько уже я на дежурстве?

— Сколько?

— Тридцать шесть часов, — ответил Хавиленд. — Так хочется спать, что, кажется, заполз бы в какую-нибудь сточную канаву н не проснулся бы до самого рождества.

— Ты же загрязнишь наше водоснабжение, — ответил Карелла.

— Ну как хочешь! — орал Хавиленд. Он сделал прощальный жест рукой и уже уходил, когда Карелла окликнул его:

— Эй!

— Ну?

— Смотри, чтоб тебя там не убили.

— Как хочешь, — снова ответил Хавиленд и вышел.

Мужчина оделся тихо и быстро. Он надел черные брюки, чистую белую рубашку и галстук в черно-золотую полоску. Натянул темно-синие носки и нагнулся за туфлями. Каблуки на них имели фирменное клеймо «О’Салливан».

Он надел черный пиджак, подошел к туалетному столику и открыл верхний ящик. Иссиня-черный кольт сорок пятого калибра, несущий смерть, лежал на его носовых платках. Он вставил новую обойму и сунул его в карман пиджака.

Он прошел к двери раскачивающейся утиной походкой, открыл ее, уходя, окинул взглядом комнату, выключил свет и вышел в ночь.

Стива Кареллу в одиннадцать тридцать три сменил детектив по имени Хол Виллис. Карелла передал ему все, что на всякий случай могло потребоваться, затем вышел и стал спускаться.

— На свидание к девушке, Стив? — спросил дежурный.

— Да, — ответил Карелла.

— Хотелось бы стать таким же молодым, как ты, — сказал сержант.

— Ты еще сойдешь за молодого, — ответил Карелла. — Тебе не дашь и семидесяти.

Дежурный рассмеялся — Ни днем больше.

— Добрей ночи, — попрощался Карелла.

— Добрей.

Карелла вышел из здания и направился к своей машине, стоявшей за два квартала в зоне «Парковка запрещена».

Хэнк Буш покинул Управление полицейского участка в одиннадцать пятьдесят две, когда пришел его сменщик.

— Думал, уж ты никогда не придешь, — сказал он.

— Я тоже так думал.

— Что случилось?

— Просто очень жарко вести машину.

Буш поморщился, подошел к телефону и набрал свой домашний номер. Подождал несколько секунд. Телефон звонил на другом конце провода.

— Хэлло?

— Элис?

— Да. — Она помолчала. — Хэнк?

— Я еду домой, дорогая. Почему бы тебе не приготовить кофе-гляссе?

— Хорошо, сделаю.

— Там очень душно?

— Да. Может, по пути мороженого купишь?

— Хорошо.

— Нет, не обязательно. Нет. Сразу возвращайся домой. Кофе-гляссе будет.

— О’кей.

— До встречи.

— Да, дорогая.

Буш положил трубку и повернулся к сменщику, сказав —

— Наверное, ты и не отдохнул до девяти, негодник.

— Наверняка жара ему в голову ударила, — произнес детектив, ни к кому не обращаясь.

Буш усмехнулся, козырнул и вышел из здания.

Мужчина с кольтом притаился в тени.

Его рука вспотела от соприкосновения с шерстяной тканью кармана, под которой он все время нащупывал кольт сорок пятого калибра, лежащий там. Одетый в черное, он знал, что сливается с темнотой у входа в аллею, но, тем не менее, нервничал, испытывая некоторый страх. И все же это должно быть доведено до конца.

Послышались звуки приближающихся шагов. Длинные, уверенные шаги. Человек спешил. Мужчина в черном всмотрелся. Да. Несомненно, именно тот, кто нужен.

Его рука сжала кольт.

Полицейский был уже совсем близко. Мужчина в черном внезапно шагнул из темноты аллеи. Полицейский остановился. Они были почти одного роста. Уличный фонарь на углу отбрасывал тени на тротуар.

— Закурить не найдется, мужик?

Полицейский уставился на мужчину в черном. Затем молниеносным движением сунул руку в задний карман брюк. Мужчина в черном мгновенно разгадал этот жест и быстро выхватил из кармана кольт. Оба выстрелили одновременно.

Он почувствовал, как пуля полицейского вонзилась в его плечо, но кольт продолжало дергать опять и опять, и он увидел, как полицейский схватился за грудь и упал на тротуар. Служебный револьвер отлетел на несколько футов от тела полицейского.

Убийца повернул назад, намереваясь бежать.

— Ты сукин сын, — произнес полицейский.

Тот стремительно обернулся. Полицейский стоял на ногах, готовый броситься на него. Убийца снова выхватил кольт, но выстрелить не успел. Полицейский схватил его, скрутив своими мощными руками. Мужчина отбивался, всячески стараясь вырваться, но полицейский крепко зажал ему голову и тот почувствовал, как у него вырываются волосы, как пальцы полицейского царапают лицо, разрывая кожу.

Он снова выстрелил. Полицейский согнулся и упал на тротуар, уткнувшись лицом в шершавый асфальт.

Плечо убийцы сильно кровоточило. Он проклинал полицейского и стоял над ним, капая кровью на его безжизненные плечи. Он снова поднял кольт на расстояние вытянутой руки и нажал курок. Голова полицейского дернулась и замерла.

Мужчина в черном убегал вниз по улице.

Полицейским, оставшимся лежать на тротуаре, был Хэнк Буш.

ГЛАВА XIV

Сэм Гроссман служил лейтенантом полиции. И еще он был специалистом по экспертизе. Рослый и нескладный, его скорее представишь на ферме‘где-нибудь в скалистой Новой Англии, чем в стерильной чистоте и порядке криминалистической лаборатории, которая занимает почти половину всей длины второго этажа Главного управления полиции.

Гроссман носил очки, сквозь которые смотрели открытые голубые глаза. В его манере чувствовались учтивость и спокойствие, излучающие тепло. Все это напоминало давно ушедшие времена. Хотя в его речи и присутствовали готовые штампы, присущие человеку, привыкшему иметь дело с сухими научными фактами.

— Хэнк был толковым полицейским, — сказал он, обращаясь к Карелле.

Карелла кивнул. А ведь именно Хэнк когда-то сказал, что не нужно большого ума, чтобы быть детективом.

— Насколько я представляю, — продолжал Гроссман, — раненый Хэнк считал себя обреченным. Посмертная экспертиза показала четыре ранения, три — в области груди, одна — в затылок. Думаю, можно заключить, что последний выстрел был сделан в затылок.

— Продолжайте, — попросил Карелла.

— Полагаю, в него уже выстрелили два или три раза, и, зозможно, он знал, что обречен на смерть еще до того, как все это произошло. Как бы то ни было, он позаботился о том, чтобы мы получили больше информации о том подлеце, который стрелял.

— Волосы, имеете в виду? — спросил Карелла.

'— Да. Мы обнаружили пряди волос на тротуаре. Все волосы имеют живые корни, поэтому понятно, что вырваны они были с силой, даже если мы не обнаружили их на ладонях и пальцах Хэнка.

Он также выдрал приличный кусок мяса с лица напавшего на него убийцы. Это тоже нам кое о чем говорит.

— А что еще?

— Кровь. Хэнк подстрелил этого типа, Стив. Ну, безусловно, вы уже об этом знаете?

— Да. Что это дает нам еще?

— Многое, — ответил Гроссман. Он взял со стола заключение.

— Вот то, что мы знаем точно. На основании этого можем соединить разрозненные факты вместе, и эту возможность нам дал Хэнк.

Гроссман кашлянул и начал читать.

— Убийца — лицо мужского пола, белый, рослый, в возрасте примерно не более 50 лет. Механик. Возможно, высокой квалификации и высоко оплачиваемый. Цвет лица смуглый, цвет кожи оливковый, густая растительность на лице, которую он пытается замаскировать с помощью талька. Волосы у него темно-каштановые. Рост приблизительно шесть футов. Около двух дней назад сделал стрижку и укладку волос. Ловок, что, возможно, свидетельствует об отсутствии лишнего веса. Судя по волосам, он должен весить около 180 фунтов. Ранение, по всей вероятности, выше пояса и не столь поверхностное.

— Расскажите, как вам это удалось узнать? — попросил Карелла, несколько удивленный тем, сколько информации могут выудить из какого-то кусочка кожи или пучка волос.

— О’кей, — сказал Гроссман. — Мужчина. В такой жаркий день и при таком возрасте это иногда трудно установить, особенно если мы располагаем только волосами с головы. К счастью, все это Хэнк решил для нас. Волосы с головы мужчины или женщины имеют средний диаметр менее 0,08 мм. О’кей, имея только образец волос с головы, можно получить другие измерения и определить, принадлежат ли волосы мужчине или женщине. Длина исследуемых волос вообще-то является достоверным критерием. Если их длина больше 8 см, то можно предположить, что принадлежат они женщине. Но сейчас женщины стригутся так коротко, иногда короче мужчин. Так что мы могли бы ошибиться, судя по этим волосам, если бы Хэнк не расцарапал лицо этому-типу.

— Какое отношение к этому имеет то… что он расцарапал лицо?

— Это дало нам образцы кожи для начала. Вот как мы узнали, что это белокожий человек, со смугло-оливковым цветом. Это также дало нам основание судить о характере растительности на лице.

— Откуда вы узнали, что это были волосы бороды?

— Просто, — ответил Гроссман, — с помощью микроскопа, который показал, что волос в поперечном сечении имеет треугольную форму с вогнутыми краями. Только волосы бороды имеют такую форму. Диаметр также был более чем 0,1 мм. Значит волосы бороды.

— А как вы узнали, что он механик?

— На волосах головы обнаружены частицы металлической пыли.

— Вы сказали, что он, возможно, высококвалифицированный и высокооплачиваемый. Почему?

— Волосы головы пропитаны лосьоном для волос. Мы растворили его и сравнили с имеющимися у нас образцами. Оказалось, что это очень дорогостоящее средство. Оно стоит долларов пять за флакон или десять в наборе с тальком после бритья. А этот тип применял и жидкость для волос, и тальк после бритья. Какой механик может себе позволить такую роскошь за десять долларов, если только он не высокооплачиваемый. А если он высокооплачиваемый, он высококвалифицированный.

— А откуда вы узнали, что ему не более пятидесяти? — спросил Карелла.

— Опять же по диаметру волоса и характеру пигментации. Вот, взгляните на эту карточку. — Он протянул Карелле листок.

Возраст

Диаметр

12 дней

0,024 мм

6 месяцев

0,037 мм

18 месяцев

0,038 мм

15 лет

0,053 мм

Взрослые

0,07 мм

— У этого типа волосы с головы имели диаметр 0,071 мм, — сказал Гроссман.

— Это показывает, что он взрослый.

— Безусловно. Но если к нам попадет волос с живым корнем, в коре которого едва ли заметны зерна пигмента, мы можем быть вполне уверены, что такой волос принадлежит пожилому человеку. В волосе этого мужчины обнаружено много пигментных зерен. Хотя мы редко беремся определять возраст человека по единственному факту, тем не менее известно, что у пожилых людей наблюдается тенденция к истончению волос. А у этого мужчины волосы жесткие и толстые.

Карелла вздохнул

— Я не слишком быстро говорю?

— Нет, — ответил Карелла. — А насчет стрижки и укладки?

— Укладка простая. Волосы завили, слегка тупировали и осветлили под седину. Не настоящая седина, понимаете?

— А что насчет стрижки?

— Если бы этот тип подстригся непосредственно перед нападением, волосы на концах имели бы четкий срез. Через сорок восемь часов срез начинает округляться. Мы можем довольно точно определить, когда человек стригся последний раз.

— Вы сказали, что он был ростом в шесть футов.

— Да, и в этом помогла баллистическая экспертиза.

— Выкладывайте, — попросил Карелла.

— Нам пришлось заняться и исследованием крови. Я не сказал, что у этого парня была нулевая группа крови?

— Вы, ребята… — начал Карелла.

— Вот смотрите, Стив, это очень просто.

— Да? — произнес Карелла.

— Да, — сказал Гроссман. — Так вот, сыворотка крови человека обладает способностью свертываться… — Он помолчал. — Это значит, образовывать сгустки или склеивать красные кровяные тельца других людей. Различаются четыре группы крови: группа 0, группа А, группа Б, группа АБ. Понятно?

— Понятно, — ответил Карелла.

— Берем образец крови, часть его смешиваем с образцом каждой из четырех групп… Да, вот еще карточка, взгляните. Он протянул ее Карелле.

Группа О — свертывания не происходит ни в какой сыво-

ротке крови.

Группа А — свертывание происходит только в сыворотке крови группы Б.

Группа Б — свертывание происходит только в сыворотке крови группы А.

Группа АБ — свертывание происходит в сыворотке крови обеих групп.

— Кровь этого мужчины — а он оставил значительный след, когда убегал, кроме пятен крови на спине рубашки

Хэнка — не свертывается ни в одном из образцов. Следовательно, это группа 0. И еще одно подтверждение, что этот человек белый. Группы А и 0 чаще всего встречаются у людей белой рассы. Сорок пять процентов всех белых имеют кровь группы 0.

— А как вы предположили, что он шести футов ростом?

Вы так и не сказали.

— Как я уже говорил, показала экспертиза по баллистике. В дополнение к тому, чем мы уже располагаем. Пятна крови на рубашке Хэнка не имели особого значения при определении высоты, с которой капала кровь, поскольку хлопчатобумажная ткань при попадании на нее крови сразу ее впитывает. Но пятна крови, оставленные на асфальте, кое-что сказали нам.

— Что же они сказали?

— Во-первых, что убийца двигался довольно быстро. Видите ли, чем быстрее идет человек, тем уже и длиннее становятся капли крови и зубчики на оставляемых пятнах. Они несколько напоминают маленькие шестеренки, если можете так представить, Стив.

— Могу.

— О’кей. Они были узкие и, кроме того, разбрызгивались на множество мелких капель. Это говорит о том, что он двигался быстро и что капли падали с высоты около двух ярдов или около того.

— Так?

— Поэтому, если он двигался быстро, значит, он не мог быть ранен в ноги» или живот. В таком случае человек не может быстро двигаться. Если капли падали с высоты примерно двух ярдов, то предполагается, что человек имел ранение выше пояса. Экспертам по баллистике удалось извлечь из кирпичной стены здания пулю, выпущенную Хэнком, и предположить, что Хэнк, стреляя с этой высоты, едва успев выхватить револьвер, должно быть, ранил убийцу в область плеча. Это свидетельствует о той, что мужчина был высокого роста, если сопоставить данные о каплях крови и пуле…

— Откуда вам стало известно, что его ранение не поверхностное?

— Судя по количеству крови. Он ведь оставил длинный след.

— Вы сказали, он весит около ста восьмидесяти футов. Как?..

— По волосам. Такие волосы принадлежат здоровому человеку. Мужчина шел быстро. Скорость его движений свидетельствует об отсутствии лишнего веса. Здоровый мужчина шести футов ростом должен весить около ста восьмидесяти, не так ли?

— Вы многое мне открыли, Сэм, — сказал Карелла. — Спасибо.

— Не стоит. Рад, что я не обязан проверять заключения врачей об огнестрельных ранах или что я не тот самый отсутствующий механик. Между прочим, те лосьон для волос и тальк после бритья называются «Скайларк»[6].

— Хорошо, спасибо.

— Не меня благодарите, — ответил Гроссман.

— А?

— Благодарите Хэнка.

ГЛАВА XVII

Срочное сообщение было передано по телетайпу в четырнадцать штатов: ПОДОЗРЕВАЕТСЯ УБИЙСТВЕ

ТЧК НЕИЗВЕСТНЫЙ МУЖЧИНА БЕЛОЙ РАСЫ ВЗРОСЛЫЙ МОЛОЖЕ ПЯТИДЕСЯТИ ТЧК

ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ РОСТ ШЕСТЬ ФУТОВ ИЛИ ВЫШЕ ТЧК ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ВЕС СТО ВОСЕМЬДЕСЯТ ТЧК ТЕМНЫЕ ВОЛОСЫ СМУГЛЫЙ ЦВЕТ ЛИЦА ЖЕСТКАЯ БОРОДА ТЧК ИСПОЛЬЗУЕТ ЛОСЬОН ДЛЯ ВОЛОС И ТАЛЬК ПОСЛЕ БРИТЬЯ ФИРМЕННОЕ НАЗВАНИЕ «СКАЙЛАРК» ТЧК ТУФЛИ МОГУТ ИМЕТЬ КАБЛУКИ С ФИРМЕННЫМ КЛЕЙМОМ «О’САЛЛИВАН» ТЧК ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО МУЖЧИНА КВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ МЕХАНИК МОЖЕТ ИСКАТЬ СООТВЕТСТВУЮЩУЮ РАБОТУ ТЧК ОГНЕСТРЕЛЬНАЯ РАНА ВЫШЕ ПОЯСА ВОЗМОЖНО ВЕРХНЕЙ ОБЛАСТИ ПЛЕЧА МУЖЧИНА МОЖЕТ ИСКАТЬ ВРАЧА ТЧК ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ОПАСЕН И ВООРУЖЕН АВТОМАТИЧЕСКИМ КОЛЬТОМ СОРОК ПЯТОГО КАЛИБРА ТЧК

— Уж эти многочисленные «возможно», — ворчал Хавиленд.

— Многовато, — согласился Карелла.

— По крайней мере есть с чего начать.

Но начать было нелегко.

Конечно, можно начать с посещения врачей города, допуская, что один или некоторые из них не сообщили об огнестрельном ранении вопреки предписанию Закона. Однако врачей в городе было совсем немного. Точнее говоря, их было:

4283 врача в Калме Пойнте,

1975 врачей в Риверхеде,

8728 врачей в Айсоле (включая территории Даймондбэк и Хиллсайд),

2614 врачей в Маджесте, и 264 врача в Беттауне. Всего сосчитайте! 17864 врача.

Множество врачей. Небольшие расчеты показали, что если на каждый визит к врачу будет затрачено около пяти кинут, то потребуется 89320 минут. Конечно, на службе находилось 22 тысячи полицейских. Если каждый из них посетит четырех врачей, и учитывая, что каждый визит потребует двадцатиминутного ожидания… А у многих полицейских своих дел полно по расследованию других преступлений. Поэтому, столкнувшись с несметным числом лекарей, детективы решили выждать, пока кто-нибудь из врачей сам не сообщит об огнестрельном ранении. Но поскольку пуля вышла из тела убийцы и рана, по всей вероятности, была чистой, то могло статься, что убийца никогда не прибегнет к помощи врача. В таком случае ожидание оказывалось бессмысленным.

Если в городе 17864 врача, то фактически невозможно определить и число механиков, занимающихся своим ремеслом. Поэтому такой подход также был отвергнут.

Оставался лосьон для волос и тальк после бритья с безобидным названием «Скайларк».

Даже беглый осмотр прилавков показал, что эти косметические средства для мужчин продаются почти в каждой аптеке города. Попадались они так же часто, как и таблетки аспирина.

«Они хорошо освежают».

«Если они вам не нравятся…»

Вместо этого полиция обратилась к собственной документации в Бюро опознания и к объемистым архивам Федерального бюро расследования.

И начали искать мужчину белой расы в возрасте до пятидесяти лет, темноволосого, со смуглым цветом лица, шести футов ростом, весившего сто восемьдесят футов, возможно, применявшего автоматический кольт сорок пятого калибра.

Возможно, иголка и была в стоге сена.

Но таким стогом являлась вся территория Соединенных Штатов.

— Какая-то женщина хочет тебя видеть, Стив, — обратился Мисколо к Карелле.

— По какому поводу?

— Сказала, что хочет поговорить с человеком, ведущим расследование по делу об убийстве полицейских. — Мисколо вытер бровь. В канцелярии работал мощный вентилятор, и ему страшно не хотелось уходить оттуда. Просто Мисколо сильно потел, а Стиву не хотелось, чтобы форменная рубашка Мисколо лишний раз изнашивалась под рукавами раньше времени от бесцельного разговора.

— О’кей, приведи сюда, — попросил Карелла.

Мисколо удивился, затем вновь появился с миниатюрной, похожей на птичку, женщиной, которая резко вертела головой по сторонам, с любопытством разглядывая сначала перегородку, затем шкафы с документами, за ними столы и зарешеченные окна, занятых телефонными разговорами детективов, многие из которых были одеты с разной степенью портновской небрежности. '

— Это детектив Карелла, — сказал Мисколо. — Он один из тех, кто занимается расследованием. — Мисколо тяжело вздохнул и возвратился в небольшую канцелярию к мощному вентилятору. '

— Прошу, входите, мадам, — сказал Карелла.

— Мисс, — поправила женщина. Карелла был в рубашке с короткими рукавами, и она отметила это с явным неудовольствием и, снова окинув комнату резким взглядом, спросила — А что, у вас нет личного кабинета?

— Полагаю, нет, — ответил Карелла.

— Не хочу, чтобы они меня слушали.

— Кто?

— Они, — ответила она. — Нельзя ли нам отойти в сторонку к какому-нибудь столу?

— Конечно, можно, — ответил Карелла. — Как вы сказали, вас зовут?

— Ореата Бейли, — ответила женщина..

Ей было приблизительно лет пятьдесят пять, как предположил Карелла, лицо с резкими чертами, как у всех ведьм. Он провел ее через проход в перегородке к свободному столу в дальнем углу отдела с правой стороны, куда не долетало ни малейшего ветерка из окон.

Когда они сели, Карелла спросил — Чем моту помочь, мисс Бейли?

— А у вас тут в углу жучка, случайно, нет?

— …Жучка?

— Ну, потайного диктофона.

— Нет

— Так как вы сказали вас зовут?

— Детектив Карелла.

— И вы говорите по-английски?.

Карелла сдержал улыбку. — Да, знание английского языка у нас передавалось из поколения в поколение.

— Я бы предпочла разговаривать с американским полисменом, — со всей серьезностью сказала мисс Бейли.

— Ну, иногда я могу сойти зе такого, — ответил Карелла, явно забавляясь.

— Очень хорошо.

Последовала долгая пауза. Карелла выжидал.

Мисс Бейли не проявляла ни малейшего желания продолжать разговор.

— Мисс?..

— Шш-ш! — резко сказала она.

Карелла ждал.

Помолчав несколько секунд, женщина проговорила:

— Я знаю, кто убил трех полицейских.

Карелла подался вперед, заинтересовавшись. Ведь самые значит 1ьные ключи к разгадке иногда появляются из самых неожиданных источников.

— Кто? — спросил он.

— Никогда и не подумаете даже, — ответила она.

Карелла все выжидал.

— Они собираются прикончить гораздо больше — полицейских, — сказала мисс Бейли. — Такой у них план.

— Чей план?

— Если они смогут устранить давление Закона, остальное будет куда легче, — сказала мисс Бейли. — Такой у них план. Сначала убрать полицию, потом Национальную Гвардию, а потом и регулярную Армию.

Карелла смотрел иа мисс Бейли с подозрением.

— Они посылали мне сообщения, — продолжала мисс Бейли. — Они думали, что я одна из них, только не зиаю почему. Они выходят из стен и отдают мне свои послания.

— Кто выходит из стен? — спросил Карелла.

— Люди-тараканы. Вот почему я спросила у вас, нет ли в этом углу припрятанного диктофона.

— О… люди-тараканы.

— Да.

— Да, да, понимаю.

— А что, я тоже похожа на таракана? — спросила она.

— Нет, — ответил Карелла. — Не особенно.

— Тогда почему они приняли меня за свою? Они все похржи на тараканов, понимаете?

— Да, понимаю.

— Они разговаривают с помощью радио-ядерно-тепловых лучей. Полагаю, что они, должно быть, с другой планеты, не правда ли?

— Возможно, — согласился Карелла.

— Удивительно, что я могу понимать их. Возможно, они подчинили мой разум. Как вы думаете, такое может быть?

— Все возможно, — согласился Карелла.

— Они сказали мне о Реардоне за сутки до его убийства. Они сказали, что начнут с него, потому что он был комиссаром третьего сектора. Они применили к нему термо-дезинтегратор, вы знаете, что это такое, правда ведь? — Мисс Бейли помолчала, а потом кивнула. — Сорок пятого калибра.

— Да, — ответил Карелла.

— Фостер был черным принцем Аргаддона. Им пришлось убрать его. Вот что они мне сказали. Сигналы, которые они мне посылают, удивительно ясные, учитывая то, что они передаются на незнакомом языке. Мне бы очень хотелось, чтобы вы были американцем, мистер Карелла. Сейчас столько недругов вокруг, что едва ли можно кому-либо доверять.

— Да, — ответил Карелла. Он чувствовал, как взмокла на спине рубашка. — Да.

— Они убили Буша[7], потому что он не был кустом, а был замаскированным деревом. Они терпеть не могут всего, что растет.

— Понимаю.

— Особенно деревьев. Им нужен углекислый газ, понимаете, а растения его поглощают. Особенно деревья. Они потребляют огромные массы углекислого газа.

— Несомненно.

— Вы остановите их теперь, когда уже все это знаете? — спросила мисс Бейли.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — обещал Карелла.

— Лучший способ остановить их… — Мисс Бейли помолчала и встала, прижимая сумочку к своей узкой груди.

— Ну, не буду поучать, как вам выполнять свои обязанности.

— Мы признательны вам за помощь, — сказал Карелла. Он пошел проводить мисс Бейли к выходу. Они остановились.

— А вам не хотелось бы узнать, как лучше всего справиться с тараканоподобными? Оружие против них бесполезно, понимаете? Ведь они обладают термическими лучами.

— Я этого не знал, — ответил Карелла. Они стояли как раз у заграждения при выходе. Карелла открыл дверь.

— Есть только один способ остановить их, — сказала она.

— Какой же? — спросил Карелла.

Мисс Бейли подлита губы — Наступить на них! — сказала она и, повернувшись на каблуках, пошла мимо канцелярии, затем по ступенькам спустилась на второй этаж.

В тот вечер Берт Клинг, казалось, пребывал в прекрасном настроении.

Когда Карелла и Хавиленд вошли в палату, он сидел в постели. И если бы не толстая марлевая повязка на его правом плече, никто бы не поверил, что с ним что-то случилось. Он сиял широкой улыбкой и болтал со своими коллегами.

Жевал сладости, которые они ему принесли, и рассказывал, что такие больничные будни как тут — настоящее удовольствие, чего стоят одни только медсестрички в своих облегающих белых униформах.

Казалось, он вовсе не держал зла на того мальчишку, стрелявшего в него. Такие у них забавы, размышлял он. И продолжал жевать конфеты, шутить, рассказывать, пока не пришло время гостям уходить.

Как раз перед тем, как им уйти, он вспомнил анекдот про мужчину с тремя семенниками…

Берт Клинг был в прекрасном настроении в тот вечер.

ГЛАВА XVIII

Третьи похороны последовали за вторыми с удивительной быстротой. Зной не благоволил соблюдению принятых погребальных церемоний. Пришедшие на похороны родственники медленно шли за гробом, обливаясь потом. Сатанинское, злобно ухмыляющееся и опаляющее своей гримасой солнце. Све- жевыкопанная земля, которая, наверное, была прохладной и влажной, приняла гроб с сухим пыльным равнодушием.

Пляжи на той неделе были набиты до отказа. В Калме Пойнте на острове Мотта баталер зарегистрировал рекордное число — два миллиона четыреста семьдесят тысяч желающих покататься на серфе. У полиции были свои проблемы. У полиции были трудности с дорожным движением, поскольку каждый, кто имел хоть какой-нибудь драндулет, непременно отправлялся в дорогу. У полиции также возникли проблемы с пожарными гидрантами, потому что дети по всему городу включали насосы, закрывая их выходное отверстие расплющенными банками из-под кофе, и устраивали шумную возню под импровизированным душем. У полиции были проблемы с кражами, потому что люди спали, открыв окна, припарковывали свои автомобили, забыв их замкнуть, а окна закрыть. Продавцы на минутку перебегали через улицу, чтобы глотнуть пепси-колы. У полиции возникли проблемы с «поплавками», потому что опаленные зноем и измученные духотой жители искали облегчения в загрязненных потоках рек, окаймляющих Айсолу, и кто-то из них тонул, бывали случаи, когда некоторые из них всплывали с раздутыми телами и выпученными глазами.

У полиции в районах Уолкер Айленд н Ривер Дикс были тюремные проблемы, потому что заключенные считали, что жара — это уж слишком много, чтобы вынести, и они стучали оловянными плошками по запотевшим решеткам своих душных камер, а полицейские слушали этот грохот и хватались за оружие.

В общем, полиции хватало всяких проблем.

Карелла боялся увидеть ее в черном. Но он знал, что это будет так. Когда муж умирает, жена всегда надевает черное.

В спокойные часы ночных дежурств они с Хэнком часто разговаривали, и Хэнк много раз описывал Элис в черных ночных рубашках. И Карелла изо всех сил пытался, но не мог разъединить понятия черного цвета. С одной стороны, черный как прозрачное невесомое одеяние соблазнительницы, а с другой, черный как одежда траура.

Элис Буш сидела напротив него в гостиной одной из квартир Калме Пойнта. В открытые настежь окна ему были видны высокие готические строения Колледж Кампус, врезающиеся в безжалостную сияющую голубизну неба. Он много лет проработал вместе с Бушем, но в его квартире был впервые и, видя перед собой Элис Буш, одетую в черное, испытывал чувство вины перед покойным Хэнком.

Квартира оказалась совсем не похожей на ту, в которой, по его представлению, должен был бы жить такой человек, как Хэнк. Хэнк был крупным, грубо вытесанным. А квартира была какая-то утонченная, типично женское жилище. Ему не верилось, что Хэнку было удобно в этих комнатах. Его глаза рассматривали шкафы, изящные атрибуты обстановки, кресла, диваны, в которых Хэнк никогда не мог сесть, выпрямив нога. На окнах висели шторы из жатого чинтца. Стены гостиной имели болезненный бледно-лимонный оттенок. Приставные столики были перегружены завитушками и инкрустированными узорами. В углах комнаты размещались полки для безделушек, заставленные хрупкими стеклянными фигурками собачек и кошечек, гномов и Маленького Бо Пипа, держащего изящно сделанный стеклянный пастуший рожок.

Комната, как и вся квартира, казалась Карелле хитро запутанной композицией для постановки комедии нравов. Хэнк, должно быть, не вписывался в эту обстановку, он был лишним, как водопроводчик на литературной встрече за чаем.

Другое дело миссис Буш.

Она сидела на роскошном мягком зеленовато-желтом двухместном диванчике, откинувшись, подобрав под себя длинные ноги. Миссис Буш была неотъемлемым атрибутом этой комнаты. И сама комната была задумана для миссис Буш, предназначена для женственности, и существа мужского пола здесь чувствовали себя лишними.

Она, одетая в черный шелк, сидела перед ним, с необычайно пышным бюстом и невероятно тонкой талией. Ее широкие тазовые кости, прекрасно оформленные, будто специально предназначались для вынашивания детей, но, так или иначе, она оказалась женщиной совсем другого типа. Он никак не мог представить ее рождающей новую жизнь. Он видел ее только такой, как ее описывал Хэнк — в роли соблазнительницы. Черное шелковое платье еще больше усиливало это впечатление. Вычурность комнаты не бросалась в глаза. Это была своеобразная сцена, декорированная специально для Элис Буш.

Платье без глубокого выреза. Его и не должно быть.

Не было оно и особенно облегающим, оно и не должно быть таким.

Оно не было дорогим, но прекрасно сидело на ее фигуре. Он не сомневался, что все, что она носила, прекрасно сидело на ней. И также не сомневался, что даже мешковина выглядела бы интересной тканью на этой женщине, которая была женой Хэнка.

— Что я сейчас делаю? — спросила Элис. — Застилаю постели на территории полицейского участка. Обычное дело для вдовы полицейского, разве не так?

— Хэнк не оставил каких-нибудь накоплений? — спросил Карелла.

— И говорить нечего. Полицейским нелегко копить, не правда ли? Кроме того… Стив, он ведь был еще молод. Кто думает о таких вещах? Кто думает, что такое может случиться? — Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. Они у нее были темно-карие, а волосы очень светлые, обрамлявшие лицо с безупречно белой и нежной кожей. Красивая женщина. Ему не хотелось рассматривать ее по частям. Лучше, если бы она была безвкусно одетой, жалкой и несчастной. Ему не нравилось, что она выглядела свежей и привлекательной. Дьявольщина! Что же было в этой комнате такого, отчего человек начинал задыхаться? Он чувствовал себя здесь будто последним оставшимся в живых мужчиной в окружении красоток с обнаженными грудями на тропическом острове, вокруг которого плавают акулы-людоеды. Бежать отсюда некуда. Остров называется Амазонией или как-то вроде этого и безраздельно принадлежит женщинам, а он — последний из мужчин, оставшийся в живых.

Комната и Элис Буш.

Женское начало царило повсюду, обволакивая его пресыщенным цепким объятием.

— Отвлекитесь, Стив, — сказала Элис. — Выпейте.

— Ладно, — ответил он.

Она поднялась, на миг обнажив длинную белую полосу бедра, выказывая этим почти непристойную забывчивость относительно манеры своего поведения.

— У нее это, наверное, уже давным-давно вошло в привычку, — предположил он. — Ее уже больше не занимала соблазнительность таких жестов. Она привыкла к ним, сжилась с ними, а другие пусть изумляются сколько угодно. Бедро есть бедро, ну и что! Что такого особенного в бедре Элис Буш?

— Скотч?

— Пожалуй.

— Что можно чувствовать в такой ситуации? — спросила она. Элис стояла около бара напротив него. Стояла в позе манекенщицы, расслабив бедро, хотя совсем на нее не походила, потому что в его воображении манекенщицы рисовались тоненькими, хрупкими и с плоской грудью. Элис Буш не походила ни на одну из них.

— В какой ситуации?

— Расследуя смерть своего коллеги и друга.

— Превратности судьбы.

— Уж это точно.

— А вы хорошо держитесь, — заметил Карелла.

— Обязана, — коротко ответила Элис.

— Почему?

— Иначе я развалюсь на мелкие кусочки. Он в земле, Стив. Рыдания и причитания мне тут не помогут.

— Полагаю, что так. '

— А мы должны жить дальше, не так ли? Мы же не можем просто так взять и умереть только потому, что тот, кого мы любим, умер, правда ведь?

— Не можем, — согласился Карелла. *

Она подошла к нему и подала напиток. На мгновенье их пальцы соприкоснулись. Он взглянул на нее. Встретил совершенно бесхитростное выражение лица. — Случайное касание, — подумал он.

Она прошла к окну и посмотрела в сторону колледжа.

— Как тут одиноко без него, — произнесла она.

— Одиноко и в Управлении без него, — сказал Карелла, сам себе удивившись. До этого он не осознавал, насколько он действительно был привязан к Хэнку.

— Я думаю, не отправиться ли мне в путешествие, — сказала Элис, — уехать подальше от всего, что напоминает о нем.

— От чего «всего»? — спросил Карелла.

— О, не знаю, — ответила Элис. — Например… прошлым вечером я увидела его расческу на туалетном столике, и в ней запутались его непокорные рыжие волосы, и все это сразу напомнило мне о нем, о его пылкости. Он был буйным человеком, Стив. — Она помолчала. — Диким.

Это слово было сказано тоже как-то по-женски. Оно снова напомнило тот словесный портрет, который когда-то написал Хэнк, а теперь перед ним был и живой портрет, стоящий у окна, окруженный царящей повсюду на этом острове женственностью. Ее нельзя было винить в этом. Она всего-навсего была сама собой, была Элис Буш, была Женщиной. Она была только заложницей в руках судьбы, девушкой, автоматически воплотившей в себе все женское, девушкой, которая… дьявольщина!

— Что уже удалось обнаружить? — спросила она. Отвернувшись от окна, она возвратилась к диванчику и повалилась на него. Неприятный жест. Какой-то кошачий. Она небрежно сидела на своем диванчике, как большая дикая кошка, поджав под себя ноги, и он не удивился бы, если бы она вдруг замурлыкала. Он поделился с ней тем, что им удалось узнать о подозреваемом убийце. Элис кивнула.

— Кое-что есть для начала, — сказала она.

— Не совсем.

— Но если он обратится за помощью к врачам?

— Пока не обратился. И скорее всего не обратится. Вероятно, сам делает себе перевязки.

— Он сильно ранен?

— По всей вероятности, да. Но рана, должно быть, чистая.

— Хэнку надо было его убить, — сказала она. Удивительно, что в ее словах не чувствовалось никакой злости. И хотя сами по себе слова содержали смертоносный потенциал взведенного автомата, но то, как они были сказаны, делали их безобидными.

— Да, — согласился Карелла. — Надо было бы.

— Но он не убил.

— Нет.

— Что вы дальше собираетесь предпринять? — спросила она.

— О, не знаю. Северное отделение по расследованию убийств попало в затруднительное положение с этими преступлениями. Думаю, что и мы тоже. Хотя у меня есть несколько соображений, правда, беспорядочных.

— Есть какая-нибудь зацепка?

— Нет, просто идеи.

— Какие идеи?

— Вам это скучно будет.

— Все-таки мой муж убит, — холодно заметила Элис. — Уверяю вас, мне ничто не наскучит, что могло бы помочь найти убийцу.

— Однако я бы предпочел не высказывать своих мыслей до тех пор, пока не буду знать точно, о чем говорю.

— Элис улыбнулась — Это другое дело. Вы даже не притронулись к напитку.

Он поднес стакан к губам. Коктейль был очень крепкий.

— Какой крепкий, — сказал он. — Не жалеете спирта, а?

— Хэнк любил такой крепкий, — ответила она. — Он все любил крепкое.

И снова, будто с помощью горящего бикфордового шнура, сделала движение, которое могло выглядеть не иначе, как вульгарно призывным. Элис Буш невольно подожгла другой запал. У него было такое ощущение, что она вот-вот неожиданно взорвется и разлетится на тысячи мелких осколков от грудей, бедер и ног, разбрызгавшись на фоне ландшафта, как на картинах Дали.

— Пожалуй, я пойду. Город мне не за выпивку платит.

— Посидите еще, — ответила она. — У меня самой есть несколько соображений.

Он быстро взглянул на нее, почти улавливая двойственность смысла ее слов. Ошибся. Она отвернулась от него и снова стала смотреть в окно. Теперь он видел ее лицо и фигуру в профиль.

— Готов выслушать, — ответил он.

— Ненавистник полицейских, — бросила она.

— Возможно.

— Должно быть, так. Кто же еще способен так бессмысленно забрать три жизни?! Это наверняка человек, ненавидящий полицейских, Стив. Разве Северное отделение по расследованию убийств думает иначе?

— В последнее время я не встречался с ними. Именно так они полагали вначале, насколько мне известно.

— А как сейчас считают?

— Трудно сказать.

— А что думаете вы?

— Может быть, ненавистник полицейских. Относительно Реардона и Фостера — да, ненавистник полицейских. Но Хэнк… не знаю.

— Не совсем вас понимаю.

— Ну, Реардон и Фостер были напарниками, поэтому можно предположить, что какой-нибудь идиот вынашивал зло против них. Они работали вместе… может, они с каким-нибудь идиотом обошлись не так?

— Да?

— Но ведь Хэнк никогда с ними не работал. Может, когда-то и пришлось. Разве что раз или два на дежурстве по городу или что-то вроде этого. Но он никогда не производил крупных арестов ни с одним из них. Наши протоколы свидетельствуют об этом.

— А почему убийцей должен быть обязательно кто-то с личной неприязнью, Стив? Это может быть просто какой-нибудь сумасшедший. — Казалось, она начинала злиться. Ему было непонятно, почему она злится, ведь до сих пор она была относительно спокойна. Но теперь ее дыхание стало учащеннее, и грудь стала выдавать волнение.

— Просто какой-то сумасшедший, мерзкий безумец, которому пришло в голову убрать всех полицейских в 87-м полицейском участке. Разве это звучит таким уж далеким от истины?

— Нет, совсем нет. Дело в том, что мы проверяли все психиатрические заведения в этом районе в поисках таких больных, которые были бы незадолго до этого выписаны, у кого, возможно, были симптомы… — Он покачал головой. — Понимаете, мы предполагали шизофреника или того, кто способен приходить в неистовство при виде полицейской униформы. Но эти полицейские были как раз в штатском.

— Да, они были в штатском. И что вы думаете?

— У нас была одна версия. Это вовсе не неиавистиик полицейских, а молодой парень, не ладивший с офицерами в Армии. Его недавно выписали из Брэмлука как практически здорового, хотя это еще ничего не значит. Мы встретились с психиатрами этой лечебницы, и они считают, что болезнь этого пациента не может проявиться ни в акте насилия, ни в продолжительном стремлении к насилию.

— И вы это так оставили?

— Нет, мы осмотрели парня. Безобидный. Всестороннее алиби.

— Кого вы еще проверяли?

— Наши парни пытаются связаться с представителями преступного мира. Предполагаем, что совершены эти убийства преступной группой, в которой какой-нибудь подонок затаил злобу против полицейских за то, что они упекли его за решетку, и теперь пытается убедить нас, что мы не настолько недосягаемы и всесильны. Возможно, он нанял гангстера и начал методично убирать нас из жизни. Но до сих пор не было никаких фактов, хотя месть преступного мира — совсем не то, что может долго утаиваться.

— Что еще?

— Все утро я копался в фотографиях архива ФБР. О боже, вы себе представить, не можете, сколько мужчин соответствуют возможному описанию, которым мы располагаем. — Он еще отпил глоток коктейля.

И понемногу начал чувствовать себя более уверенно в присутствии Элис. Может, в конце концов, она была и не настолько самкой, как казалось. Или, возможно, ее женская притягательность охватывала только в первые мгновения, лишая способности объективно мыслить. Как бы то ни было, но обстановка уже не угнетала его.

— Что-нибудь удалось выкопать из фотографий?

— Еще нет. Половина людей, изображенных на них, находится в заключении, а остальные разбросаны по всей стране. Видите ли, самое главное здесь то, что… да, ладно.

— Что?

— Откуда убийце было известно, что эти мужчины-полицейские? Все они были в гражданской одежде. Если он не встречался с ними раньше…

— Да, понимаю, что вы имеете в виду.

— Может, он сидел в стоящей машине напротив здания нашего полицейского участка и следил, кто туда входит и выходит. Если он немного понаблюдал, то уже знал, кто там работает, а кто нет.

— Должно быть, он так и сделал, — задумчиво проговорила Элис. — Да, должно быть. — Она по привычке скрестила ноги. Карелла отвел взгляд в сторону.

— И тем не менее, есть кое-какие факты, противоречащие этой версии, — ответил Карелла. — Именно из-за этого дело становится таким сучьим.

Последнее слово было сказано как бы между прочим, и он с опаской взглянул на нее. Элис Буш, казалось, не возражала против богохульства. Вероятно, она достаточно наслышалась этого от Хэнка. Она по-прежнему сидела, скрестив ноги. Исключительно красивые ноги. На юбке были эффектно волнующие складки… И он сноба отвел глаза.

— Видите ли, если бы кто-нибудь наблюдал за зданием, мы бы его заметили. То есть, если бы он вел наблюдение достаточно долго, чтоб узнать, кто работал, а кто просто посещал… На это требуется время. Мы бы наверняка его заметили.

— Не заметили, если бы спрятался.

— Напротив здания нет никаких строений. Только парк.

— Наверное, он укрылся где-нибудь в парке… с биноклем, может быть.

— Несомненно. Но как тогда он мог отличить детективов от патрульных?

— Что?

— Он убил трех детективов. Может, случайно. Но я так не считаю. Как же, черт побери, он мог отличить патрульных О’, детективов?

— Очень просто, — ответила Элис. — Предположим, что он наблюдал и видел этих мужчин, когда они приходили, и видел их после поверки, когда они выходили на свои участки. Тогда они были в униформах. Я говорю о патрульных.

— Да, полагаю, так. — Он снова отпил коктейль, сделав большой глоток. Элис пошевелилась на своем диванчике.

— Мне жарко, — сказала она.

Он не взглянул на нее. Он знал, что тогда ему снова придется отвести глаза и смотреть в пол. В общем, ему не хотелось видеть то, что демонстрировала Элис неосознанно, не отдавая себе в этом отчет.

— Не думаю, чтобы такая жарища способствовала расследованиям, — сказала она.

— Эта жара ничему не способствует.

— Я сейчас же переоденусь в шорты и топ, как только вы уйдете.

— Намек, как я понимаю? — спросил Карелла.

— Нет, я не имела в виду… О, черт побери, Стив, я бы переоделась сейчас, если бы знала, что вы еще побудете. Я просто подумала, что вы скоро уйдете. Я хотела сказать… — Она сделала неопределенный жест рукой.

— Я уже ухожу, Элис. Предстоит пересмотреть кучу фотографий. — Он поднялся. — Спасибо за коктейль. — Карелла направился к двери не оглядываясь, так как не желал снова смотреть на ее ноги. Она тоже вскочила со своего места.

У двери она протянула ему свою мягкую, пухленькую руку. Ее пожатие оказалось крепким и теплым.

— Удачи, Стив. Если я чем-нибудь могу помочь…

— Хорошо, я дам знать. Еще раз спасибо.

Он вышел из квартиры и зашагал по улице. Было по- прежнему очень жарко.

Странно и любопытно то, что ему вдруг захотелось переспать с кем-нибудь.

С кем угодно.

ГЛАВА XIX

— Вот кого я считаю настоящим красавцем, — сказал Хол Виллис, указывая на фотографию. Он действительно был самым маленьким из детективов, которых Карелла когда-либо знал. Он едва достигал минимально допустимого стандарта роста, равного пяти футам восьми дюймам. И в сравнении с внушительными верзилами — остальными полицейскими в дивизионе — он выглядел скорее балетным танцовщиком, чем суровым полисменом. А в том, что он был суровым полисменом, приходилось сомневаться. Его хрупкое телосложение, худощавое лицо производили такое впечатление, будто для него целая проблема — муху прихлопнуть. Но всякий, кто хоть когда-нибудь имел дело с Холом Виллисом, не хотел бы вновь испытать это сомнительное удовольствие. Хол Виллис бы специалистом по дзю-до.

Он мог пожать руку и сломать позвоночник одним и тем же движением. Стоит только проявить неосторожность по отношению к Холу Виллису, и тут же окажешься скрученным мучительной болью всего лишь от захвата большим пальцем. А если допустишь еще большую небрежность, тут же почувствуешь, как со свистом летишь в воздухе молниеносным броском регби или дальневосточным опрокидыванием. Броски за лодыжки, броски с захватом рук на плече, перекат на спине — все это такие же неотъемлемые компоненты личности Хола Виллиса, как и горящие карие глаза на его лице.

Эти глаза сейчас с интересом были обращены на фотографию из архива ФБР, которую Хол передал через стол Карелле.

Мужчину с фотографии можно было действительно назвать «настоящим красавцем». Его нос был переломлен по крайней мере в четырех местах. Через всю левую щеку протянулся шрам, прикрывший глаз. У него были изуродованные ушные раковины, а во рту едва ли остался хоть один зуб. Звали его, конечно, Симпатяга Краях.

— Просто загляденье, — сказал Карелла. — Зачем они его нам прислали?

— Темные волосы, шесть футов два дюйма, весит сто восемьдесят пять. А как тебе нравится встретиться с ним тихой темной ночью?

— Ну уж нет. Он в городе?

— Он в Лос-Анджелесе, — ответил Виллис.

— Тогда мы оставим его для Джо Фрайди, — пошутил Карелла.

— Вот тебе еще один «Честерфилд», — продолжал комментировать Виллис. — Единственная живая сигарета с 60 тысячами пор в фильтре.

Карелла рассмеялся. Зазвонил телефон. Виллис поднял трубку.

— 87-й полицейский участок, — сказал он. — Детектив Виллис.

Карелла поднял глаза.

— Что? — спросил Виллис. — Укажите адрес. — Он что-то быстро записал в свой блокнот. — Задержите его там, сейчас же прибудем.

Он положил трубку, открыл ящик стола и вынул кобуру со служебным револьвером.

— Что там произошло? — спросил Карелла.

— Врач в Тридцать Пятой. У него в кабинете мужчина с пулевым ранением в левое плечо.

Полицейская машина уже стояла перед роскошным особняком на Тридцать Пятой Северной, когда прибыли Карелла и Виллис.

— Новички опередили нас, — сказал Виллис.

— Если только они взяли его, — ответил Карелла, изменив голос, будто читая молитву. Пластинка на двери сообщала:

«Доктор принимает, позвоните в колокольчик и, пожалуйста, садитесь».

Они позвонили в колокольчик, открыли дверь и вошли в офис. Он располагался немного в стороне от небольшого внутреннего дворика и стоял на улице рядом с особняком. Патрульный сидел на длинной кожаной кушетке и читал «Эсквайр». Он закрыл журнал, когда вошли детективы, и представился — Патрульный Куртис, сэр.

— Где? — спросил Виллис прямо с порога.

— Где доктор? — спросил Карелла.

— В кабинете, сэр. Кантри кое-что у него спрашивает.

— Кто это Кантри?

— Мой напарник, сэр.

— Пошли, — сказал Виллис. Он и Карелла вошли в кабинет доктора. Кантри, высокий долговязый парень в гривой черных волос, быстро принял стойку «смирно».

— До свидания, Кантри, — сказал Виллис сухо. Патрульный направился к двери и вышел из кабинета.

— Доктор Расселл? — спросил Виллис.

— Да, — ответил доктор Расселл. Это был мужчина лет пятидесяти, с головой, покрытой серебристо-белой сединой, ложно увеличивающей его возраст. Он стоял, как телеграфный столб, широкоплечий, безукоризненно чистый в своем белом медицинском халате. Красивый мужчина, он производил впечатление очень компетентного специалиста. Карелла понимал, чувствовал, что будь этот человек в прошлом хоть мясником, он все равно бы доверил ему вырезать свое сердце.

— Где он?

— Ушел, — ответил доктор Расселл.

— Как…

— Я позвонил сразу же, как только увидел рану. Извинился, вышел в свой личный кабинет и набрал номер. Когда вернулся, его уже не было.

— Дерьмо, — не сдержался Виллис. — Не хотите ли вы рассказать нам с самого начала, доктор?

— Конечно. Он вошел… о, не более двадцати минут назад. Кабинет был свободен, что необычно для этого времени. Полагаю, что сейчас люди с более легкими заболеваниями стремятся лечиться на морском побережье. — Улыбка промелькнула на его лице. — Он сказал, что выстрелил в себя, когда чистил охотничье ружье. Я привел его в смотровой кабинет — именно в эту самую комнату, господа, — и попросил его снять рубашку. Он снял.

— А что было потом?

— Я осмотрел рану. Спросил, когда произошло ранение. Он ответил, что это случилось сегодня утром. Я сразу понял, что он говорит неправду. Рана, которую я осмотрел, не была свежей. Она уже значительно инфицировалась. Вот тогда-то я и вспомнил сообщения из газет.

— Об убийстве полицейских?

— Да, я вспомнил, как читал что-то о мужчине с огнестрельным ранением выше пояса. Именно тогда я решил позвонить вам.

— Это определенно было огнестрельное ранение?

— Несомненно. Он был перевязан, но очень неумело. Я не успел хорошенько осмотреть рану, вы понимаете, я поспешил позвонить. Но мне кажется, для дезинфекции был использован йод.

— Йод?

— Да.

— Но тем не менее рана инфицировалась?

— Да. Рано или поздно мужчине придется прибегнуть к помощи другого врача.

— Как он выглядит?

— Так себе. С чего мне начать?

— Сколько ему лет?

— Тридцать пять или около того.

— Рост?

— Немного выше шести футов, я бы сказал.

— Вес?

— Около ста девяноста.

— Волосы черные? — спросил Виллис.

— Да.

— Цвет глаз?

— Карие.

— Какие-нибудь шрамы, родинки, другие особые приметы?

— Лицо было сильно исцарапано.

— Он ни к чему не прикасался в кабинете?

— Нет. Хотя подождите, да.

— К чему?

— Я посадил его за стол. Когда начал исследовать рану, он вздрогнул и ухватился за планку, соединяющую ножки стола.

— Здесь может повезти, Хол, — сказал Карелла.

— О Господи, похоже на то. В чем он был, доктор Расселл?

— В черном.

— Черном костюме?

— Да.

— Какого цвета рубашка?

— Белого. Испачкана над раной.

— Галстук?

— Полосатый. Золотые и черные полоски.

— Зажим на галстуке?

— Да. Какой-то рисунок на нем.

— Какого типа? Рог?

— Что-то вроде этого.

— Труба, охотничий рог, рог изобилия?

— Не знаю. Не мог разобрать. Он только отпечатался в памяти, что необычный. Я заметил его, когда он раздевался.

— А туфли какого цвета?

— Черные.

— Чисто выбрит?

— Да. То есть, вы хотите спросить, носит ли он бороду?

— Да.

— Тогда да, он был без бороды.

— Носит какие-нибудь кольца?

— Нет, насколько я заметил.

— Майка?

— Без майки.

— Не могу сказать, что я его осуждаю за это в такую жару. Не возражаете, если я позвоню, док?

— Пожалуйста. Вы думаете, это тот самый человек?

— Надеюсь, — ответил Виллис. — Надеюсь, что это так.

Когда человек нервничает, он потеет — даже если температура и не доходит до девяноста градусов.

На кончиках пальцев имеются поры потовых желез, и вещество выделяемого секрета содержит 98,5 % воды и 0,5–1,5 % твердого вещества. Оно распадается почти на одну треть неорганического вещества — главным образом, соли — и на две трети органических веществ, таких как мочевина, альбумин, муравьиная, масляная и уксусная кислоты. Частицы пыли, грязи, жира прилипают к секрету, выделяемому кончиками пальцев человека.

Пот, смешиваясь с любыми веществами, прилипающими к пальцам в данный момент, оставляет тонкий отпечаток на всех предметах, к которым прикасается человек.

Предполагаемый убийца случайно прикоснулся к гладкой хромированной поверхности планок под столом в кабинете доктора Расселла. А один из специалистов технической экспертной группы посыпал невидимые отпечатки пальцев черным порошком, лишнее количество которого оказалось на листе бумаги. Отпечатки легонько расчистил кисточкой из страусиного пера, затем сфотографировал.

Получилось два четких отпечатка больших пальцев обеих рук, которыми подозреваемый нажал на поверхность планки. Отчетливо также были видны отпечатки второй фаланги пальцев обеих рук на нижней поверхности планки.

Отпечатки были посланы в Бюро опознания. Тщательный поиск нужной документации, произведенный там, оказался безрезультатным, и отпечатки были отосланы в Федеральное Бюро Расследования, а детективам опять оставалось ожидать результатов.

А тем временем художник полиции отправился к доктору Расселлу. По словесному описанию доктора он начал набрасывать портрет подозреваемого, по ходу делая поправки, на которые указывал доктор Расселл. — Нет, нос немножко длинноват. Да, так лучше. Попробуйте слегка изогнуть линию губ вот здесь. Да, да, вот так. — И наконец художник принес готовый портрет, соответствующий описанию внешности того мужчины, которого осматривал доктор Расселл. Фотокопии, портрета с приложением словесного описания разыскиваемого разослали во все ежедневные газеты и студии телевидения каждого района города.

А тем временем детективы ждали заключения ФБР по своему запросу. Ждали они и на следующий день.

Виллис рассматривал рисунок, опубликованный на первой полосе одной из утренних газет.

Заголовок кричал: «Вы не видели этого человека?>

— А он неплох собой, — заметил Виллис.

— Симпатяга Краяк, — ответил Карелла.

— Нет, я серьезно.

— Он, может, и красавец, но все равно сукин сын, — сказал Карелла. — Чтоб у него рука отсохла.

— Очень даже может быть, — сухо произнес Виллис.

— Где же это чертово заключение ФБР? — спросил Карелла раздраженно. Он все утро отвечал на телефонные звонки жителей города, якобы встречавших убийцу. Каждый звонок, безусловно, должен проверяться, но вряд ли можно было видеть одного и того же человека одновременно во всех точках города. — Наверное, эти нищие быстро бегают.

— Похоже, — ответил Виллис.

— Пойду проверю у лейтенанта.

— Иди, — сказал Виллис.

Карелла подошел к двери лейтенанта. Постучал, и Бирнс ответил — Входите. — Карелла вошел в кабинет. Бирнс разговаривал по телефону. Он жестом показал, чтобы тот подождал, потом кивнул и сказал:

— Но, Гарриет, я ничего не вижу в этом плохого.

— Да, но…

Карелла подошел к окну и стал смотреть на парк.

— Нет, я не вижу никакой причины для…

Семейная жизнь, — подумал Карелла. И сразу вспомнил о Тедди. — У нас все будет по-другому. '

— Гарриет, отпусти его, — попроси^ Бирнс. — Он хороший мальчик и ни в какие неприятности не попадет. Послушай, даю слово. Ради бога, отпусти, ведь это только парк аттракционов.

Бирнс вздохнул, не теряя надежды.

— Ну хорошо. — Он слушал. — Я еще не уверен, дорогая. Ждем заключения ФБР. Когда пойду домой, позвоню, дорогая. Нет, ничего особенного. Слишком жарко, есть не хочется. Да, дорогая, пока.

Он положил трубку. Карелла отошел от окна.

— Вот женщины, — добродушно сказал Бирнс. — Мой сын хочет пойти с ребятами сегодня вечером в Джолиленд. А она не хочет. Не понимает, почему он решил пойти среди недели. Она говорит, что читала в газетах о том, что ребята ввязываются в драки с другими парнями в этих местах. Но ведь это парк для развлечений. А нашему ребенку уже семнадцать.

Карелла вздохнул.

— Если будешь сторожить их каждую минуту, они будут чувствовать себя как заключенные. Ну какие могут быть причины для драк в таком месте? Ларри достаточно умен, чтобы избежать неприятностей. Он хороший парнишка. Вы видели его, Стив?

— Да, — ответил Карелла. — Он производит впечатление уравновешенного парня.

— Конечно, вот и я то же самое сказал Гарриет. А, эти женщины вечно готовы держать нас под своим крылыш- * ком. Нас растит одна женщина, когда мы взрослеем, то переходим в руки другой.

Карелла улыбнулся, — Не иначе как тайный заговор, — сказал он,

— Вот и я иногда так думаю, — согласился Бирнс. — Но что бы мы без них делали, а? — Он грустно покачал головой, человек, зажатый между двумя жерновами социальной структуры.

— Ничего нет еще от ФБР? — спросил Карелла.

— Нет, еще ничего нет. Господи, я уже молю, чтобы нам повезло.

— Ммм.

— Мы заслужили удачу, так ведь? — спросил Бирнс. — Мы ведь прямо в землю врылись. Мы заслужили, чтобы нам по' езло.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Бирнс.

В комнату вошел Виллис с конвертом в руках. — Только что получено, сэр, — пояснил он.

— ФБР?

— Да.

Бирнс взял конверт. Торопливо оторвал клапан конверта и вынул сложенный листок.

— Проклятье! — взорвался он. — Дьявол и проклятье!

— Неудача?

— У них нет никаких данных о нем! — кричал Бирнс. — Проклятье! Черт подери!

— Даже в учетно-служебной документации нет его отпечатков?.

— Ничего. Сукин сын этот «4-Ф»!

— Мы знаем все об этом типе, — возмущенно произнес Виллис и зашагал по кабинету. — Мы знаем, как он выглядит, мы знаем его рост, вес, группу крови, когда он в последний раз стригся, даже размер его прямой кишки! — Он с силой ударил кулаком одной руки о ладонь другой.

— Единственное, чего мы не знаем, кто же он такой! Кто он, черт бы его взял, кто же он?

Ни Карелла, ни Бирнс не ответили.

В ту ночь был задержан подросток по имени Мигель Аретта, которого привели в отделение для несовершеннолетних преступников. Полиция арестовала его, как одного из отсутствующих на перекличке «Гроверов». Полиции ничего не стоило установить, что Мигель оказался тем самым подростком, который стрелял в Берта Клинга.

В тот вечер, когда был раней Берт Клинг, у Мигеля было с собой оружие. Когда старший из «Гроверов» по имени Рафаэль Дезанга с кличкой «Рип» рассказал дружкам о том, что какой-то досужий тип интересуется их компанией, Мигель пошел со всеми проучить его.

Как потом оказалось, досужий тип, или тот, кого они приняли за того типа, вынул револьвер. Мигель выхватил свое оружие и выстрелил.

Берт Клинг, конечно, не был тем досужим типом. Кроме того, оказалось, что он еще и полицейский. Так что Мигель Аретта сидел теперь в отделении для несовершеннолетних преступников, а служащие пытались выяснить, что побудило его к таким действиям, чтобы потом более точно представить его дело иа суде для несовершеннолетних преступников.

Мигелю Аретте было пятнадцать лет. Можно предположить, что ничего лучшего он не мог придумать.

А настоящему досужему типу — репортеру по имени Клиф Сэвидж — было тридцать семь, и ему следовало бы хорошенько подумать.

Но он не подумал.

ГЛАВА XX

На следующий день в четыре часа дня Сэвидж дожидался Кареллу, которого в это время не было в отделении.

На репортере был коричневый чесучовый костюм, золотистый галстук и коричневая соломенная шляпа с кремовой лентой.

— Привет, — сказал он.

Завидя Кареллу, он отделился от стены здания.

— Чем могу быть полезен? — спросил Карелла.

— Вы ведь детектив, не так ли?

— Если у вас жалоба, — сказал Карелла, — оставьте ее дежурному сержанту. Я сейчас уже должен быть дома.

— Меня зовут Сэвидж.

— О, — ответил Карелла, мрачно разглядывая репортера.

— Вы тоже в братстве? — спросил Сэвидж.

— В каком братстве?

— В братстве против Сэвиджа. Эта Пси[8] Клиф.

— Я сам Фи Бета Каппа. *

— В самом деле?

— Нет. — Он направился к своей машине. Сэвидж преградил ему путь.

— Как я понимаю, вы тоже сердиты на меня, — спросил Сэвидж.

— Вы суете свой нос куда не следует, — ответил Карелла. — Из-за вас полицейский оказался в госпитале, а мальчишка — в отделении для несовершеннолетних преступников, ожидает суда. Что вы от меня хотите? Чтобы я вас медалью наградил?

— Если мальчишка стреляет в человека, он получает то, чего заслуживает.

— Может, он ни в кого бы не стрелял, если бы вы не совали свой нос куда не просят.

— Я репортер. Моя обязанность — добывать факты.

— Лейтенант говорил мне, что однажды он уже доказывал вам маловероятность версии о причастности подростков к убийствам полицейских. Тем не менее, вы форсировали события и зале зли-таки своим толстым пальцем в пирог. Доходит до вас или нет, что Клинга могли убить?

— Но его же не убили. А вы понимаете, что меня могли убить? — сказал Сэвидж.

Карелла не ответил.

— Если бы ваши люди сотрудничали с прессой…

Карелла было пошел, но опять остановился. — Послушайте, — сказал он, — что вы делаете в этом районе? Напрашиваетесь на еще большие неприятности? Если кто-нибудь из «Гроверов» узнает вас, то у нас будет еще один скандал. Почему бы вам не убраться в свой газетный офис и не написать колонку о серии краж со взломом?

— Ваш юмор…

— Даже не собираюсь шутить, — ответил Карелла, — да и вообще не намерен что-либо обсуждать с вами. Мой рабочий день окончен. Иду домой принять душ, потом на свидание — к невесте. Теоретически я нахожусь на службе двадцать четыре часа в сутки, каждый день недели, но, к счастью, в мои обязанности не входит источать любезности для любого заблудшего в городе газетчика-молокососа.

— Молокососа? — Сэвидж не на шутку оскорбился. — Послушайте…

— Какого черта еще вам от меня нужно? — спросил Карелла.

— Хочу поговорить об убийствах.

— А я не хочу.

— Почему же?

— О Господи, вы что, на самом деле пиявка, а?

— Я репортер, и очень даже неплохой. Почему вы не хотите поговорить об убийствах?

— Очень хотел бы поговорить с тем, кто понимает, о чем идет речь.

— Я умею слушать, — сказал Сэвидж.

— Безусловно. Вы отлично навострили уши, расспрашивая Рипа Дезангу.

— О’кей. Я совершил ошибку, готов признать это. Думал, что это дети, а они оказались взрослыми. Теперь мы знаем, что тот парень тоже взрослый. Что еще мы о нем знаем? Знаем ли мы, почему он так поступил?

— Вы что, собираетесь следовать за мной до самого дома?

— Хотелось бы пригласить вас выпить что-нибудь, — ответил Сэвидж. Он выжидающе смотрел на Кареллу. Тот взвешивал предложение.

— Ну, ладно, — сказал он.

Сэвидж протянул руку. — Друзья называют меня Клифом. Я не уловил ваше имя.

— Стив Карелла.

Они обменялись рукопожатиями. — Рад познакомиться с вами.

Кондиционированный воздух в баре превращал это заведение в желанное убежище от удушливого зноя улицы. Они заказали напитки и сели друг против друга в одной из кабинок, расположенных вдоль левой стены.

— Что мне хотелось бы узнать, — сказал Сэвидж, — это то, что вы обо всем этом думаете.

— Лично я или Управление?

— Вы, конечно. Я не надеюсь на то, что вы станете высказываться за все Управление.

— Это для' публикации? — спросил Карелла.

— Нет. Просто я пытаюсь сверить свои размышления. Раз это случилось, значит, будет много сенсационных репортажей. Чтобы подготовить достоверный материал, я хочу ознакомиться с каждым шагом расследования.

— Непрофессионалу трудно понять каждый шаг расследования, — ответил Карелла.

— Конечно, конечно. Но вы могли бы по крайней мере рассказать мне о своем мнении.

— Несомненно. При условии, что это не для публикации.

— Клянусь честью скаута, — сказал Сэвидж.

— Управление не любит, когда отдельные полицейские пытаются предполагать…

— Ни слова из этого не попадет в печать, — заверил Сэвидж. — Поверьте мне.

— Так что же вы хотите узнать?

— Мы знаем факты, нам известны средства, — сказал Сэвидж. — Но каков же мотив преступления?

— Любому полицейскому во всем городе хотелось бы получить ответ на этот вопрос, — ответил Карелла.

— Маньяк, наверное.

— Может быть.

— А вы так не думаете?

— Нет. Но некоторые из нас думают. Я — нет.

— Почему нет?.

— Просто так.

— На это есть причины?

— Нет, просто интуиция. Когда поработаешь какое-то время над расследованием дела, то интуитивно выстраивается версия. Я просто не верю, что это дело рук какого-то маньяка.

— А что вы предполагаете?

— Ну, у меня есть несколько соображений.

— Например?

— Лучше я не буду сейчас рассказывать.

— Ну, пожалуйста, Стив.

— Послушайте, работа полиции такая же, как и всякая другая работа, за исключением того, что мы имеем дело с преступлениями. Если вы занимаетесь делами импорта — экспорта, то в этой области у вас вырабатывается определенная интуиция, а в других областях ее нет. То же самое и у нас. Если вы обладаете интуицией, йы не рискнете вступать в крупную сделку, пока не проверите свои предположения.

— Так у вас есть предположение, которое вы хотите проверить?

— Даже не предположение. Просто мысль.

— Какая же мысль?

— По поводу мотива.

— И что же насчет мотива?

Карелла улыбнулся. — А вы довольно настырный парень, а?

— Я хороший репортер. Уже говорил вам это.

— Ну хорошо, считайте так. Эти люди были полицейскими. Все трое убиты один за другим. Какой вывод напрашивается?

— Кому-то не нравятся полицейские.

— Правильно. Ненавистник полицейских.

— Так?

— Снимите с них униформы. Что остается в таком случае?

— На них не было униформ. Никто из них не был в униформе полицейского.

— Знаю. Я просто образно выразился. Представьте их обычными гражданами. Не полицейскими. Что получится тогда? Определенно, что это вовсе не ненавистник полицейских.

— Но ведь они были полицейскими.

— Прежде всего они были мужчинами. Полицейскими только по совпадению и во вторую очередь.

— Тогда вы предполагаете, что они убиты совсем не потому, что были полицейскими.

— Возможно. Именно это я и хочу раскопать.

— Не уверен, что понимаю вас правильно.

— Но это именно так, — сказал Карелла. — Мы хорошо знали этих людей, мы работали с ними каждый день. Мы знали их только как полицейских. Мы не знали каждого как конкретного человека, возможно, они были убиты потому, что были мужчинами, а не потому, что были полицейскими.

— Интересно, — задумчиво произнес Сэвидж.

— Это значит, что надо более подробно изучить их личную жизнь. Ничего развлекательного в этом не предвидится, поскольку убийство обладает странной особенностью вытаскивать скелеты из самых чистоплотных клозетов.

— Вы хотите сказать… — Сэвидж помолчал. — Ну, скажем, Реардон встречался с другой женщиной или Фостер был любителем грубых шуток, или Буш собирал деньги от рэкетеров, ну что-то вроде этого.

— Грубо говоря, да.

— Таким-то образом их деловые или семейные отношения были связаны, вероятно, с одним и тем же человеком, который по разным причинам хотел, чтобы все они умерли. Это вы хотите сказать?

— Немного сложновато, — ответил Карелла. — Я не уверен, что эти смерти связаны так сложно.

— Но мы же знаем, что всех троих убил один и тот же человек.

— Мы почти уверены в этом.

— В таком случае есть определенная связь между этими убийствами.

— Да, конечно. Но, возможно… — Карелла пожал плечами. — Трудно обсуждать эти вопросы с вами, поскольку я не уверен, что сам знаю, о чем говорю. У меня есть только предположение. И больше ничего. И сводится оно к тому, что мотив убийств может скрываться гораздо глубже, чем говорят те бляхи, которые носили эти мужчины.

— Понимаю, — Сэвидж вздохнул. — Ну, вы можете утешить себя знанием, что у каждого полицейского в городе, вероятно, имеется свое соображение по поводу решения этой трудной задачи.

Карелла кивнул, не совсем соглашаясь с Сэвиджем, но не желая ввязываться в длинную дискуссию. Ои посмотрел на часы.

— Мне пора, — сказал он. — У меня свидание.

— С вашей подругой? Как ее зовут? г

— Тэдди. Полное имя Теодора.

— Теодора… Как ее фамилия?

— Франклин.

— Прекрасно, — сказал Сэвидж. — Это серьезно?

— Вполне серьезно.

— Эти ваши соображения, — проговорил Сэвидж, — насчет мотива. Вы их уже докладывали начальству?

— Нет. Вы ведь не говорите о каждом осеняющем вас вдохновении. Вы сначала взвесите его со всех сторон, а потом, если увидите что-либо обнадеживающее, придаете вашей идее законченную форму.

— Согласен. Вы это уже обсудили с Тедди?

— Тедди? Нет, еще нет. ч

— Думаете, она будет за это?

Карелла смущенно улыбнулся и сказал — Она считает, что неверного шага я не сделаю.

— Похоже, она замечательная девушка.

— Самая замечательная. И лучше я пойду к ней, иначе потеряю ее.

— Конечно, — понимающе ответил Сэвидж. Карелла снова взглянул на часы. — А где она живет?

— В Риверхеде, — ответил Карелла.

— Теодора Франклин из Риверхеда, — произнес Сэвидж.

— Да.,

— Хорошо, я вам признателен за ваши идеи.

Карелла поднялся. — Ничего из этого не должно быть опубликовано, запомните, — сказал он.

— Конечно, — ответил Сэвидж.

— Спасибо за коктейль, — добавил Карелла.

Они подали друг другу руки. Сэвидж остался сидеть в кабинке и заказал себе еще порцию «Тома Коллинза». Карелла отправился домой принять душ и побриться перед свиданием с Тедди.

Она была одета просто восхитительно, когда открыла дверь. Немного отступив назад, она ждала, когда он налюбуется ее нарядом. На ней был белый льняной костюм, на лацкане жакета сверкала брошь с красными камнями, в тон ей в ушах горели ярко-красные серьги. Туфли-лодочки из белой соломки дополняли наряд.

— Вздор, — воскликнул он, — а я-то думал, что застану тебя уже в нижнем белье.

Она с улыбкой начала было расстегивать жакет.

— У нас места заказаны, — сказал он.

— Где? — спрашивало ее лицо.

— В «А-Лум-Фонге», — ответил он.

Она радостно закивала головой.

— А где же твоя губная помада? — спросил он.

Она засмеялась и подошла к нему, он обнял ее и поцеловал, а она прижалась к нему так, будто он через какие-нибудь десять минут уезжал в Сибирь.

— Подкрасься и пошли, — предложил он.

Она вышла в другую комнату, подкрасила губы и вернулась, держа в руках маленькую красную сумочку.

— Такие носят на Улице[9],— сказал он. — Символ определенной профессии, — добавил он, а она за это шутливо шлепнула его пониже спины, и они вышли из квартиры.

Китайский ресторанчик, в который они пришли, славился изысканной кухней и экзотическим декором. Когда Карелла обедал в китайском ресторане, ему было недостаточно одних только блюд, всегда хотелось, чтобы во всем чувствовалось китайское. Он не мог оценить роскошный вариант вагона- ресторана в духе Калвер-авеню.

Они заказали уонтон-суп, колобки из омара, бараньи ребрышки, поджаренные на вертеле, дешлеяка «хон-шу-гай», мясное блюдо «стейк кью» и острое блюдо из свинины. Уон- тон-суп похрустывал китайскими овощами, сочным белоснежным горошком, водяными каштанами, грибами и кореньями, — всего этого Карелла же смог бы и перечислить, если бы даже и попытался. Суп был насыщенным и пикантным на вкус. Они почти не разговаривали во. время еды. После супа они сосредоточенно ели колобки из омара, потом принялись за поджаренные бараньи ребрышки.

— Ты знаешь, что такое барашек? — спросил он. — Диссертация Ои.

Она кивнула и опять занялась ребрышками.

Цыпленок «хон-шу-гай» оказался изумительно хрустящим, и они съели его без остатка. Казалось, что есть место еще и для другого мясного блюда «стейк кью», но как ни старались, все же вкусные кусочки мяса остались нетронутыми, что вызвало молчаливое осуждение официанта Чарли, подошедшего убрать посуду.

По их заказу на кухне он разрезал королевский ананас. Сумел сделать это так, что его корка снималась целиком, обнажая спелую золотистую мякоть. Ананас был нарезан тонкими длинными ломтиками. Они пили чай, наслаждаясь его ароматом и теплом, пребывая в приятном состоянии сытости и расслабленостн.

— Что ты скажешь насчет девятнадцатого августа?

Тедди пожала плечами.

— Это суббота. Не хотела бы ты выйти замуж в субботу?

— Да, — говорили ее глаза.

Чарли принес им печенье с сюрпризом и вновь наполнил чайник. Карелла взял одно и разломил. Потом, прежде чем прочитать написанное на узкой полоске бумаги, сказал — Ты не знаешь анекдот о том, какой сюрприз выпал одному из посетителей китайского ресторана?

Тедди покачала головой.

— Там говорилось: «Не ешь суп. Доброжелатель».

Тедди рассмеялась и жестом показала на его «послание судьбы». Карелла прочитал вслух:

— «Вы самый счастливый человек из всех живущих, что собираетесь жениться на Теодоре Франклин».

Она беззвучно выразила восхищение «О!» и взяла у него записку. Тонкими буквами там было написано: «Вам повезло с фигурой».

— Это про твою фигуру»— сказал он весело

Тедди улыбнулась и разломила свое печенье. Ее лицо мгновенно помрачнело.

— Что там? — спросил он.

Она покачала головой.

— Дай мне взглянуть.

Она держала листок, не желая отдавать ему, но он дотянулся и, выхватив из ее рук, прочитал

«Лев зарычит — больше не уснешь».

Карелла уставился на клочок бумаги. — Какую-то чертовщину положили в печенье, — сказал он. — Что бы это значило? — Он на минуту задумался. — Ах, да, Лев. Лев — это знак зодиака. С 22 июля по какое-то августа, не так ли?

Тедди кивнула.

— Тогда значение этого предельно ясно. Когда мы поженимся, то спать тебе будет некогда.

Он улыбнулся, и беспокойство вмиг улетучилось из ее глаз.

Она тоже улыбнулась, кивнула и через стол достала его руку.

А на столе рядом с их руками лежали половинки разломанного печенья и белый бумажный завиток, предсказывающий их судьбу.

«Лев зарычит — больше не уснешь».

ГЛАВА XXI

Этого мужчину звали не Львом.

Этого мужчину звали Петер.

Фамилия — Бирнс.

Он рычал.

— Что это за чертовщина, Карелла?

— Что?

— В сегодняшнем выпуске этой… этой паршивой газетенки! — кричал он, тыкая пальцем в газету, лежащую на столе. — Четвертое августа!

— Вот он, Лев, — подумал Карелла. — Что… что вы хотите этим сказать, лейтенант?

— Что я хочу этим сказать? — ревел Бирнс. — Видали его, что я хочу этим сказать! Какой черт уполномочил тебя передавать всю эту галиматью тому идиоту Сэвиджу?

— Что?!

— Вот как некоторые полицейские становятся сенсацией благодаря разглагольствованию всякой чепухии вроде…

— Сэвидж? Ну-ка, дайте посмотреть… — заговорил наконец Карелла.

Бирнс с яростью развернул газету. — Полицейский бросает вызов Управлению! — орал он. — Вот это заголовок! «Полицейский бросает вызов Управлению!» В чем дело, Карелла, тебе что, плохо жилось тут?

— Дайте взглянуть…

— А под этим: «Возможно, знаю, кто убийца, — говорит детектив».

— Возможно, знаю…

— Ты рассказывал это Сэвиджу?

— Что, возможно, я знаю, кто убийца? Конечно, нет. О Господи, Пит…

— Не называй меня Пит! Вот, читай эту проклятую галиматью.

Карелла взял газету. Странно, но почему-то у него дрожали руки.

Действительно, статья была помещена на четвертой странице и озаглавлена:

«ПОЛИЦЕЙСКИЙ БРОСАЕТ ВЫЗОВ УПРАВЛЕНИЮ» «Возможно, знаю, кто убийца, — говорит детектив».

— Но это же…

— Читай, читай, — сказал Бирнс.

Карелла стал читать дальше.

«В баре было прохладно и сумрачно.

Мы сидели друг против друга, детектив Стефен Карелла и я. Он поигрывал стаканом с коктейлем, и мы беседовали о разном, в основном, об убийстве.

— Мне каМегся, я знаю, кто убил трех полицейских, — сказал Карелла. — Хотя такую мысль Нельзя сообщать начальству. Они не поймут.

Итак, блеснул первый луч надежды в раскрытии тайны, которая занимала умы детективов Северного отделения по расследованию убийств и которая связывала руки упрямого, самоуверенного детектива — лейтенанта Петера Бирнса из 87-го полицейского участка.

— Сейчас я не могу вам рассказать больше этого, — сказал Карелла, — поскольку я все еще продолжаю докапываться до истины. Но версия о ненавистнике полицейских абсолютна не верна. Надо искать связь в личной жизни этих трех мужчин. В этом я уверен. Это потребует большой работы, но мы раскроем тайну.

Так говорил детектив Карелла вчера вечером в баре, который находится в том районе, где совершены убийства. Он человек робкий, замкнутый, такой, кто, по его словам, не ищет славы.

— Работа в полиции — такая же, как и любая другая работа, — сказал он мне, — за исключением того, что мы имеем дело с преступниками.

Когда интуитивно возникает догадка, начинаешь думать о ней с разных сторон. Если это удается, тогда сообщаешь начальству, а они могут прислушаться, а могут и нет.

Тем не менее, он поделился епо секрету» своим предположением только с невестой, прелестной молодой особой по имени Теодора Франклин, живущей в Риверхеде. Мисс Франклин считает, что Карелла «неверного шага не сделает», и конечно же, раскроет это преступление, несмотря на нерасторопность Полицейского управления.

— Скелеты в клозетах, — сказал Карелла. — И эти скелеты указывают на подозреваемого нами человека. Мы должны докопаться до истины. Сейчас это просто вопрос времени.

Мы сидели в прохладном сумраке бара, и я чувствовал спокойную силу, исходящую от этого человека, который отважился продолжить свои расследовании, несмотря на версию о существовании ненавистника полицейских, которая распространилась в замороченных умах работающих рядом с ним людей.

— Этот человек обязательно найдет убийцу, — думал я.

Этот человек освободит город от постоянного страха, вызванного слоняющимся по улицам неизвестным убийцей с автоматическим кольтом сорок пятого калибра.

Этот человек…»

— Боже! — воскликнул Карелла.

— Да, — г ответил Бирнс. — Ну так как же?

— Я ничего подобного не говорил. Было совсем не так. И он уверял меня, что это не будет опубликовано! — Карелла вдруг взорвался;— Где телефон? Я привлеку этого сукиного сына за клевету! Он не открутится!

— Успокойся, — сказал Бирнс.

— Зачем он втянул Тедди в эту историю? Он хочет сделать ее приманкой для этого безмозглого подонка с «сорок пятым»? Он, кажется, совсем из ума выжил.

— Успокойся, — повторил Бирнс.

— Успокоиться? Я никогда не говорил, что знаю, кто убийца! Я никогда…

— А что ты сказал?

— Я только сказал, что интуитивно догадываюсь и хочу продолжить разработку одной версии.

— Ав чем заключается эта версия?

— В том, что, вероятно, этот тип охотился за ними вовсе не как за полицейскими. А просто как за мужчинами. А может, даже и не так. Возможно даже, он охотился только за одним из них.

— Которым из них?

«— Откуда я. могу знать? Почему он упомянул Тедди? О боже, что же творится с этим типом?

— Ничего, и никакой врач не в силах вылечить его дурную башку, — сказал Бирнс.

— Послушайте, мне надо поехать к Тедди. Кто знает…

— Который час? — спросил Бирнс.

Карелла посмотрел на стенные часы. — Пятнадцать минут седьмого.

— Подожди до половины седьмого. К этому времени Хавиленд должен вернуться с перерыва.

— Если мне еще когда-нибудь попадется этот тип Сэвидж, — пообещал Карелла, — я разорву его пополам.

— Или по крайней мере оштрафуешь за превышение скорости, — подтрунил Бирнс.

Мужчина в черном костюме стоял, прислушиваясь, у двери квартиры. Из правого кармана пиджака торчал свежий номер газеты. Он чувствовал пульсирующую боль в плече и вес кольта сорок пятого калибра, оттягивающего его карман. Придерживая оружие, он слегка наклонился влево, чтобы уменьшить боль в плече.

Из глубины квартиры не было слышно ни единого звука. Полчаса тому назад он внимательно прочитал имя и фамилию в газете — Теодора Франклин, затем удостоверился, что она живет в районе Риверхед, и пришел по названному адресу. Ему хотелось поговорить с этой девушкой, узнать, что Карелле известно о нем. Ему было необходимо это знать.

— Очень тихо, — подумал он. — Что она там делает?

Он осторожно нажал на ручку двери. Медленно повернул ее из стороны в сторону. Дверь была заперта.

Послышались легкие шаги. Он хотел было отпрянуть от двери, но было уже поздно. Он нащупал в кармане кольт. Дверь медленно открывалась все шире и шире.

На пороге стояла девушка, крайне удивленная. Симпатичная, невысокого роста, с темными волосами и широко раскрытыми карими глазами. На ней был белый халат из шенили, на халате проступали мокрые пятна. Он понял, что она только что из ванной. Ее взгляд остановился на его лице, затем скользнул на оружие, направленное в нее. Она от удивления открыла рот, но не издала ни звука. И тут же попыталась захлопнуть дверь, но он успел поставить ногу в образовавшуюся щель, затем рывком толкнул дверь.

Она попятилась вглубь комнаты. Он закрыл за собой дверь и запер ее.

— Мисс Франклин? — спросил он.

Она кивнула испуганно. Ей вспомнился рисунок, помещенный на первой полосе всех газет и показанный по всем программам телевидения. Ошибки быть не могло, это именно тот, кого разыскивал Стив.

— Давайте немного поговорим, а? — обратился он к ней.

У него был приятный голос, мягкий, почти вкрадчивый. И внешне он выглядел интересным мужчиной. Ну, для чего ему было убивать тех полицейских? Из-за чего такому человеку, как он?..

— Ты меня слышишь? — спросил он.

Она кивнула. По движению его губ она поняла все, что он сказал, но…

— Так что же знает твой дружок? — спросил он.

Он держал кольт так свободно, будто привык к его смертоносной силе и будто считал его скорее игрушкой, чем опасным оружием.

— Что с тобой, испугалась?

Она поднесла руки к губам и тут же отняла их, выразив этим жестом тщетность его усилий. '

— Что?

Она повторила жест.

— Ну же, — настаивал он, — говори, ради бога. Ведь не так уж ты напугалась!

Она снова повторила свой жест, на этот раз покачав головой.

Он с любопытством смотрел на нее.

— Будь я проклят, — сказал он, наконец. — Глухонемая! — И он захохотал. Хохот наполнил всю квартиру, эхом отражаясь от стен. — Глухонемая! Лучше некуда! — Вдруг его хохот оборвался. Он пристально вглядывался в нее — А ты меня случайно не дурачишь, а?

Девушка отрицательно замотала головой.

Она подняла руки к вороту халата, еще плотнее закутываясь шенилью.

— В таком случае есть определенные преимущества, не правда ли? — сказал он, ухмыляясь. — Ты не закричишь, <не позвонишь, ты ничего не сможешь сделать, разве не так?

Тедди сглотнула слюну, наблюдая за ним. >

— Так что же Карелле известно? — спросил он.

Она покачала головой.

— В газете сказано, что у него есть ключ к разгадке этой тайны. Он знает обо мне? Известно ли ему что-либо обо мне?

Она снова покачала головой.

— Я тебе не верю/ у

Она закивала, пытаясь убедить его, что Стив ничего не знает. В какую газету он обращался? Что он хотел этим сказать? Она широко развела руки, выражая этим полную неосведомленность, надеясь, что он поймет.

Он полез в карман пиджак^ и швырнул ей газету.

.— Четвертая страница, — сказал он. — Читай. Я сяду. Это проклятое плечо…

Он уселся, направив кольт на нее. Она открыла газету и стала читать, качая головой по поводу того, что читала.

— Ну и как? — спросил он.

Она продолжала качать головой. Нет, все это неправда. Нет, Стив никак не мог такое сказать. Стив вы^.— думала она.

— Что он тебе говорил? — спросил мужчина.

Она широко раскрыла глаза, с мольбой глядя на него. — Ничего, он ничего не говорил мне, — выражал ее взгляд.

— А газеты говорят».

Она бросила газету на пол.

— Врут, а?

— Да, — кивнула она.

Его глаза сузились. — Газеты не врут, — произнес он.

— Врут! Врут! — хотела бы сказать Тедди.

— Когда он сюда пожалует?

Она стояла не двигаясь, пытаясь сохранить самообладание, боясь выдать себя выражением лица этому человеку, угрожающему оружием.

— Он собирается прийти?

Она покачала головой.

— Врешь. По лицу вижу. Он придет, не правда ли?

Она бросилась к двери. Он схватил ее за руку и швырнул через всю комнату. Халат завернулся, оголив ноги, когда она падала на пол. Она быстро поправила халат и уставилась на него.

— Больше не смей, — предупредил он.

Ей стало трудно дышать. Она чувствовала, что в этом человеке скрыта зловещая, взведенная до предела пружина, готовая сразу же сорваться, как только Стив откроет дверь. Но он сказал, что придет не раньше полуночи. Он так сказал ей, и с этой минуты до полуночи предстоит прождать целую вечность. В то время…

— Ты только что Из-вод душа? — спросил он.

Она кивнула.

— Красивые ноги, — сказал он, и Тедди сразу почувствовала на себе его взгляд, — Женщины… — проговорил он задумчиво. — Что там надето под халатом?

Она широко раскрыла глаза.

Он засмеялся. — Так я и думал. Отлично. Хороший способ бороться с жарой. Когда Карелла придет?

Она не ответила.

— Семь, восемь, девять? Он сегодня дежурит? — Мужчина не отрывал от нее взгляда. — Ничего не отвечаешь, а? Когда он заканчивает? В двенадцать? Конечно, иначе он бы уже примчался к тебе. Ну, мы можем удобно расположиться, нам еще долго его ждать. Чего-нибудь выпить тут найдется?

Тедди кивнула.

— Что у тебя есть? Джин? Хлебная водка? Бербон? — Он пристально наблюдал на не*.— Джин? Тоник есть? Нет, а? А содовая? О’кей. Смешай мне «Коллинз». Эй, куда пошла?

Тедди показала на кухню.

— Я пойду с тобой, — сказал он и последовал за ней на кухню. Она открыла холодильник и достала уже начатую бутылку содовой.

— Свежей иет у тебя, что ли? — спросил он. Она стояла к нему спиной и не могла разобрать по губам сказанное им. Он схватил ее за плечо и рывком повернул лицом к себе, не отпуская.

— Я спросил, есть ли у тебя свежая бутылка? — недовольно произнес он.

Она кивнула и наклонилась, чтобы достать закупоренную бутылку с нижней полочки холодильника. Она взяла лимоны из ящика для фруктов, затем подошла ч шкафу за бутылкой джина. '

— Женщины… — снова сказал он.

Она налила двойную порцию джина в высокий стакан. Ложкой насыпала сахар, потом подошла еще к одному ящику.

— Эй! Ничего не вздумай. Только разрежь лимон.

Он увидел в ее руках нож.

Она разрезала лимон и выжала обе половинки в стакан. Налила содовой, на три четверти наполнив стакан. Потом вернулась к холодильнику за кубиками льда. Когда коктейль был готов, она подала ему.

— Себе тоже сделай коктейль, — сказал он.

Она покачала головой.

— Я сказал, сделай и себе! Не люблю пить в одиночку.

С усталым видом она приготовила коктейль и для себя.

— Иди. Назад в гостиную.

Они вошли в гостиную, и он уселся в мягкое кресло, морщась от боли и выбирая удобное положение для ноющего плеча.

— Когда раздастся стук в дверь, — сказал он, — ты сиди и не двигайся, понятно? А сейчас пойди и отопри дверь.

Она сделала, что приказали. И теперь, зная, что дверь открыта и что, войдя, Стив увидит направленное на себя дуло кольта, она почувствовала, как в ее сознание, словно пауки, заползает страх.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

Она пожала плечами. Вернулась в комнату и села напротив него, повернув лицо в сторону двери.

— Хороший коктейль, — сказал он. — Давай, пей.

Она отпила маленький глоток «Коллинза», а мысли ее забежали вперед, к тому мгновенью, когда придет Стив.

— Я собираюсь' убить его, ты знаешь, — сказал он.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Какая теперь разница, правда ведь? Одним полицейским больше, одним меньше. Зато немного лучше будет, как ты думаешь?

Она смутилась, и ее замешательство сразу отразилось hi лице.

— Так будет лучше, — начал объяснять он. — Если ему что-то известно, то в живых его оставлять нельзя. А если он ничего не знает, то это будет просто последним штрихом в картине. — Он заворочался в кресле.

— Господи, мне ведь нужно забинтовать плечо. Как вам нравится этот ничтожный докторишка? Что-то там было не так, правда? Я думал, они там и вправду лечением занимаются.

— Разговаривает он так же, как и все, — размышляла она. — Если не считать того, что он так просто говорит о смерти и собирается убить Стива.

— Мы решили уехать в Мексику во что бы то ни стала Отправляемся сегодня, как только заявится твой дружок со своими блестящими идеями. Хотя мы можем отправиться и утром. Срдзу, как только я улажу это дело. — Он помолчал. — Как ты думаешь, удастся мне найти в Мексике хорошего врача? Боже, и все это один парень провернет, а? — Он пристально следил за выражением ее лица. — Ты кого-нибудь любила?

Она изучающе посмотрела на него в смущении и замешательстве. Он ие был похож на убийцу. Она утвердительно кивнула.

— Кого? Этого полисмена?

Она снова кивнула.

— Да, обидно. — Казалось, он искренне сочувствовал ей. — Ужасно жаль, дорогая, но чему быть, того не миновать.

Другого выхода нет, ты же видишь, не так ли? Я имею в виду, что с самого начала не было другого пути, с той самой минуты, когда я затеял это. А уж когда что-то начал, надо довести до конца. В этом заключается принцип выживания, понимаешь? Боже, и это все совершит один человек! — Он помолчал. — Ты за него готова убить меня. Разве нет?

Она была в нерешительности.

— Чтобы спасти его, ты готова пойти на убийство, не так, что ли? — повторил он.

Она кивнула.

— Так? Конечно, так. — Он улыбнулся. — Знаешь, я ведь не профессиональный убийца. Я механик. Вот это мое дело. Причем, чертовски неплохой механик. Как ты считаешь, смогу я найти работу в Мексике?

Тедди пожала плечами.

— Несомненно, ведь у них там, наверное, есть автомобили. Они везде есть. А потом, позже, когда все забудется, мы вернемся в Штаты. Черт возьми, должно же рано или поздно все успокоиться. Но что я хочу сказать тебе? То, что я не профессиональный убийца, ты не думай. Я обычный парень.

В ее глазах читалось недоверие к его словам.

— Не веришь, а? Я тебе говорю. Иногда складывается так, что другого выхода просто нет. Если ты видишь абсолютную безнадежность, но кто-то подсказывает тебе малейшую возможность, ты за эту соломинку обязательно уцепишься. Я никогда никому не причинял зла, пока не убил этих полицейских. Думаешь, мне хотелось убивать их? Стремление выжить, вот и все. Для этого ты вынужден кое-что совершить. А какого черта ты в этом смыслишь? Ты — глухонемая.

Она сидела, не шелохнувшись, наблюдая за ним.

— Женщина проникает в самую душу. Бывают такие женщины. Послушай, я повидал, я много всяких повидал. У меня было столько женщин, что невозможно пересчитать. Но эта — совсем другая. С самого начала другая. Она просто проникла в самую душу. В самое сердце. И когда тебя вот так захватывает, не можешь ни есть, ни спать, ничего не можешь делать. Только думаешь о ней днями напролет. И что же ты будешь делать, когда поймешь, что она никогда не станет по-настоящему твоей, если… ну… пока ты… черт, разве она не просила у него развода? Разве я виноват, что он оказался таким упрямым сукиным сыном? Ну, он и остался упрямым, только теперь он мертв.

Тедди отвела глаза от его лица. Теперь они были обращены на дверь, находящуюся за ним, и остановились на ручке.

— И еще двух дружков прихватил с собой. — Он не мигая смотрел в свой стакан. — Те попали по ошибке. Ему бы следовало прислушаться к ее доводам. Такая женщина, как она… Боже, ты на все пойдешь ради такой женщины. На все! Даже находясь с ней в одной комнате тебе хочется…

Тедди не отрываясь смотрела на дверную ручку, надеясь только на чудо. Неожиданно она встала. Взяла свой стакан и швырнула в него. Удар пришелся по лбу, выплеснувшееся содержимое растеклось по плечу. Он вскочил на ноги с перекошенным от ярости лицом, держа наготове кольт, нацеленный на нее.

— Безмозглая дура! — заорал он. — Какого черта ты это сделала?

ГЛАВА XXII

Карелла вышел из Управления полицейского участка ровно в шесть тридцать. Хавиленд еще не вернулся с перерыва, но он уже больше не мог ждать. Ему не хотелось оставлять Тедди одну в квартире, особенно после наглого дурацкого трюка, выкинутого Сэвиджем.

Он мчался в Риверхед, по пути не обращая внимания на светофоры и дорожные знаки. Он ни на что не обращал внимания. Все его сознание было охвачено единственной мыслью о вооруженном преступнике и любимой немой девушке.

Подъехав к дому, он взглянул на ее окно. Жалюзи не были опущены. Казалось, в квартире все спокойно. Он вздохнул с некоторым облегчением и вошел в дом. Стал подниматься по лестнице. Сердце заколотилось. Он сознавал, что ему нельзя сейчас спугнуть преступника, но никак не мог избавиться от неотвязной мысли, что это он, Сэвидж, своей статьей навлек опасность на Тедди.

Подойдя к двери, он остановился. До него донеслись монотонные звуки голоса, будто в квартире работало радио. Он осторожно взялся за дверную ручку. Привычным движением медленно повернул ее сначала в одну, потом в другую сторону в ожидании ее шагов, зная, что она подойдет к двери сразу же, как увидит его сигнал.

До него донесся звук отодвигаемого кресла и незнакомый голос закричал — Безмозглая дура! Какого черта ты это сделала?

Его сознание сразу ожило. Он достал свой револьвер и в одно мгновение раскрыл дверь.

Мужчина обернулся.

— Ты!.. — вскрикнул он и вскинул кольт.

Карелла выстрелил понизу, мгновенно бросившись на пол, как только шагнул в комнату. Двумя первыми выстрелами он попал в бедро мужчины и тот упал лицом вниз, выронив оружие. Карелла взвел курок револьвера, ожидая.

— Ты ублюдок, — произнес лежавший на полу. — Ты ублюдок.

Карелла вскочил на ноги. Подобрал кольт и засунул его в задний карман.

— Поднимайся, — сказал он. — С тобой все в порядке, Тедди?

Тедди кивнула, с трудом переводя дыхание, глядя на мужчину, лежащего на полу.

— Спасибо за предупреждение — сказал Карелла. — Он снова повернулся к мужчине. — Вставай!

— Не могу, ты ублюдок. Зачем ты стрелял в меня? Ради бога, зачем в меня стрелял? Скажи, зачем ты стрелял в меня?

— А зачем ты стрелял в троих полицейских?

Мужчина замолчал.

— Как тебя зовут? — спросил Карелла.

— Мерсер. Поль Мерсер.

— Тебе не нравятся полицейские?

— Я люблю их.

— Тогда в чем же дело?

— Полагаю, вы будете проверять мое оружие и сопоставлять данные с имеющимися у вас уликами.

— Чертовски верно, — ответил Карелла. — У тебя нет шансов, Мерсер.

— Она подтолкнула меня к этому, — сказал Мерсер со злобным выражением на смуглом лице. — Это она — настоящий убийца. Все, что я делал, так это только спускал курок. Она сказала, что мы должны убить его, сказала, что это единственный выход. Мы убрали других только для вида, только чтобы создать впечатление, что какой-то ненавистник полицейских вырвался на свободу. Это была ее идея. Почему я должен получать приговор?

— Чья это идея? — спросил Карелла.

— Элис, — ответил Мерсер. — Понимаешь… мы хотели сделать так, чтобы это выглядело, как дело рук убийцы, ненавидящего полицию. Мы хотели…

— Так было, — произнес Карелла.

Когда привели Элис Буш, она была в сером. Спокойный серый цвет. Она сидела в отделе сыскной группы, положив ногу на ногу.

— Сигаретки не найдется, Стив? — спросила она.

Карелла дал ей одну. Но прикурить не предложил. Она сидела, держа сигарету в губах, пока ей не стало ясно, что прикуривать придется самой. Как ни в чем не бывало, она чиркнула спичкой.

— Ну, что теперь скажете? — спросил Карелла.

— А что сказать? — переспросила она, пожимая плечами. — Все кончено, не так лн?

— Вы, должно быть, действительно ненавидели его, как отраву.

— Ваше право, вы тут распоряжаетесь, а я здесь новичок.

— Перестаньте болтать, Элис! — сердито отрезал Карелла. — Никогда в жизни я не поднимал руки на женщину, но клянусь богом…

— Успокойтесь, — сказала она ему. — Все кончено. Вы получите свою Золотую Звезду, потом вы…

— Элис…

— Какого дьявола вы хотите от меня? Чтобы я не выдержала и разрыдалась? Я ненавидела его, понятно? Я ненавидела его здоровенные лапы и дурацкую рыжую гриву, я все в нем ненавидела, понятно?

— Мерсер сказал, что вы просили о разводе. Это правда?

— Нет, я не просила о разводе. Хэнк никогда бы на это не согласился.

— Почему вы не попытались обратиться к нему и этим дать ему шанс остаться в живых?

— Зачем?. А он когда-нибудь давал мне какой-то шанс? Сидеть в заперти в проклятой квартире и ждать, когда он придет с какой-нибудь кражи или поножовщины, или ограбления? Что это за жизнь для женщины?

— Вы же знали, что он полицейский, когда выходили за него замуж.

Элис промолчала.

— Вы, наверное, просили о разводе, Элис. Возможно, вы пытались это сделать.

— Я не хотела этого, черт побери. Я хотела, чтобы он умер.

— Ну, теперь он мертв. Он и двое других. Можете теперь веселиться.

Элис неожиданно улыбнулась — А я не особенно й тревожусь, Стив.

— Нет?

— В составе суда присяжных найдутся настоящие мужчины. — Она помедлила — Мужчины, подобные мне.

В состав суда присяжных действительно входило восемь мужчин.

Суд вынес вердикт ровно через шесть минут.

Мерсер рыдал, когда старшина присяжных зачитывал решение и судья объявил приговор. Элис слушала его слова со спокойным безразличием, расправив плечи и высоко подняв голову.

Суд присяжных установил, что они оба виновны в совершении убийств первой степени, и судья приговорил их к смертной казни на электрическом стуле.

19 августа собрался небольшой круг друзей и родственников, которые стояли и смотрели повлажневшими от слез глазами на Стефена Кареллу и Теодору Франклин, вступающих в брачный союз.

— Известна ли причина, — сказал городской служащий, — по которой вы оба не могли бы сочетаться законным браком, или находится здесь кто-либо из присутствующих, кто мог бы назвать убедительную причину невозможности заключения брака? Представляем слово или же помолчим.

Лейтенант Бирнс молчал. Детектив Хол ничего не сказал.

Городской служащий обратился к Карелле:

— Вы, Стефен Луис Карелла, берете ли вы эту женщину своей законной женой для совместной жизни в браке? Будете ли вы любить, почитать и беречь ее как подобает преданному мужу здоровье и болезни, благополучии и несчастье, отказавшись от других и принадлежа ей, единственной, до конца своих дней?

— Да, — ответил Карелла. — Да, буду. Да.

— Вы, Теодора Франклин, берете ли вы этого мужчину своим законным мужем для совместной жизни в браке? Будете ли вы любить, почитать и заботиться о нем как подобает верной жене в здоровье и болезни, благополучии и несчастье, отказавшись от других и принадлежа ему, единственному, до конца своих дней?

Тедди кивнула. В ее глазах стояли слезы, но она не могла сдержать восторженной улыбки.

— Поскольку вы оба дали согласие на законный брак и признали это перед свидетелями, я на основании вверенных мне Законом этого штата полномочий объявляю вас мужем и женой. Да благословит Бог ваш союз.

Карелла обнял и поцеловал ее. Служащий мерин улыбнулся. Лейтенант Бирнс кашлянул. Виллис посмотрел в потолок. Священник поцеловал Тедди, когда Карелла отпустил ее из объятий. Потом Бирнс поцеловал ее, затем Виллис. Все мужчинь — родственники и друзья — подошли поцеловать ее.

Карелла смущенно улыбался.

— Быстрее возвращайся, — сказал ему Бирнс.

— Быстрее возвращаться? У меня же медовый месяц, Пит!

— Ну все равно возвращайся. Как мы будем управляться на участке без тебя? Ты единственный полицейский в городе, кто посмел проигнорировать решения упрямого, самоуверенного детектива — лейтенанта Бирнса из…

— О, пошел к дьяволу, — со смехом сказал Карелла.

Виллис пожал ему руку — Желаю счастья тебе, Стив. Она удивительная девушка.

— Спасибо, Хол.

Тедди подошла к нему. Он обнял ее за плечи.

— Ну, — сказал он, — пойдем.

Они вышли из зала вдвоем.

Бирнс задумчиво смотрел им вслед.

— Стив — отличный полицейский, — сказал он.

— Да, — ответил Виллис.

— Пошли, — позвал Бирнс, — поедем посмотрим, что там в Управлении делается.

Они вместе вышли на улицу.

— Хочу газету купить, — сказал Бирнс. Он остановился у киоска и взял номер утренней газеты. Информация о судебном процессе заполняла всю первую полосу. Это были самые важные новости.

Заголовки были простые:

«ВОЛНА СТРАСТЕЙ СПАДАЕТ!»

«СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ»

КЛИН

СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Ed McBain

KILLER'S WEDGE

Firn published 1959

Посвящается Элен и Джину

Действие происходит в октябре. Стив Карелла проводит расследование на месте предполагаемого самоубийства. В отдел розыска пришла женщина, задавшаяся целью убить Кареллу… Женщина вооружена. Заложниками стали все находящиеся в здании детективы. Клин физический и клин доминантный — две сюжетные линии романа.

Перевод с английского Б. ШИДФАР н Р. ШИДФАРА Реактор А. ЭНТИНА

ГЛАВА I

Обычный осенний день.

Зарешеченные окна дежурной комнаты 87-го полицейского участка выходили на Гровер-парк, сверкавший всеми цветами осенней листвы. Бабье лето, словно дочь индейского вождя, украшенная пестрыми перьями, щеголяло ярко-красным, оранжевым и желтым. Воздух был теплым и ласкающим, солнце сияло на безупречно голубом небе, и его лучи проникали сквозь решетку окна полосами золотого света, в котором без устали плясали пылинки. Уличный шум просачивался сквозь открытые окна, смешиваясь с обычными звуками дежурной комнаты, создавая своеобразную и даже приятную музыку.

Как во всякой классической симфонии, в этой музыке прослеживался лейтмотив, присущий лишь полицейскому участку. Это была синкопированная мелодия телефонных звонков, составляющая полную гармонию со стуком клавиш пишущих машинок и ругательствами. Вариации на тему были разнообразны: от глухих ударов кулака полицейского по животу воришки до оглушительных воплей другого полицейского, желающего узнать, куда, к черту, подевалась его шариковая ручка, въедливого монолога следователя, допрашивающего задержанного, телефонного разговора дежурного детектива с начинающей актрисой, дебютанткой шоу на Холл-авеню. Иногда в эту симфонию врывались насвистывание практиканта, доставившего послание из полицейского управления, душераздирающие стоны женщины, жалующейся на то, что ее избил муж, бормотание воды в Трубах или гомерический хохот после неприличного анекдота.

Такой хохот, сопровождаемый уличным шумом октябрьского дня, приветствовал удачную шутку Мейера, которую он приберег к пятнице.

— Да, он мастер на это, — сказал Берт Клинг, — а у меня вот не получается. Не умею я рассказывать анекдоты.

— Ты многого не умеешь, — ответил Мейер, подмигивая, — но мы простим тебе небольшую неточность. Искусство рассказчика, Берт, приходит с возрастом. Такому сопляку, как ты, никогда не рассказать хороший анекдот, чтобы научиться этому, нужны долгие годы.

— Иди к черту, старый пердун, — ответил Клинг.

— Он опять становится агрессивным, ты замечаешь, Коттон? Особенно когда речь заходит о его возрасте.

Коттон Хейвз отпил кофе и улыбнулся. Он был высокого роста, более шести футов, и весил сто девяносто фунтов. Голубые глаза и квадратная челюсть, на подбородке — глубокая ямочка. Огненно-рыжие волосы казались еще ярче в лучах ленивого октябрьского солнца. На левом виске выделялась седая прядь — след давней ножевой раны, когда ему сбрили волосы, чтобы сделать шов, и шрам зарос уже седыми, а не рыжими волосами. Хейвз этот феномен объяснял так: «Уж очень я тогда испугался».

Улыбаясь Мейеру, Хейвз заметил:

— Молодежь — всегда агрессивна, разде ты не знал?

— И ты против меня? — спросил Клинг. — Это заговор!

— Не заговор, — поправил Мейер, — а запрограммированная в нас ненависть. В этом причина всех бед в мире — слишком много ненависти. Между прочим, кто-нибудь из вас знает, под каким лозунгом будет проходить неделя борьбы с ненавистью?

— Нет, — ответил Хейвз, делая вид, что серьезно воспринимает вопрос, — а под каким?

— Смерть ненавистникам! — сказал Мейер, и в это время зазвонил*телефон. Хейвз и Клинг, сидевшие молча, с опозданием засмеялись. Мейер сделал им знак не шуметь.

— Восемьдесят седьмой участок, вас слушает детектив Мейер. Что, мадам? Да, я детектив. Что? Нет, не могу сказать, что я здесь самый старший. — Пожав плечами, Мейер посмотрел на Клинга и поднял брови. — Лейтенант сейчас занят. В чем дело, мадам? Да, мадам, что? Сук>, вы говорите? Да, мадам, понятно. Нет. мадемгярюГ пн мы сможем удержать его дома. Это не входит в компетенцию полиции. Я понимаю. Сука… Да, мадам. Нет, мы вряд ли сможем выделить сейчас кого-нибудь. Сегодня как раз у нас не хватает людей. Что?.. Мне очень жаль, что вы так думаете, но вы понимаете…

Он замолчал и посмотрел на телефон:

— Она повесила трубку.

— В чем дело? — спросил Клинг.

— Ее дог бегает за соседской сукой, коккер-спаниелем. Мадам хочет, чтобы мы или заставили ее дога сидеть дома, или сделали что-нибудь с этой сукой. — Мейер пожал плечами. — Любовь, любовь, все беды от любви. Вы знаете, что такое любовь?

— Нет, а что такое любовь? — спросил *Хейвз тоном пай- мальчика.

— На этот раз я не шучу, — заметил Мейер, — я философствую; любовь — это подавленная ненависть.

— О господи, какой циник! — вздохнул Хейвз.

— Я не циник, я философ. Никогда не принимай всерьез человека, высказывающего вслух свои мысли. Как можно испытать блестящие идеи, ерли не делиться ими с ближними?

Вдруг Хейвз обернулся.

За деревянным барьером, отделяющим дежурную комнату от коридора, стояла женщина, которая вошла так тихо, что никто из полицейских не услышал ее шагов. Она откашлялась, и этот звук показался таким громким, что полицейские повернулись к ней почти одновременно.

У нее были матово-черные волосы, собранные в пучок на затылке, карие глаза лихорадочно блестели, она не подвела их и даже не накрасила губы, лицо ее было белым как мел. Казалось, она смертельно больна и только что встала с постели. На ней были черный плащ и черные туфли на босу ногу. Кожа на ногах, таких тонких, что казалось чудом, как они держат ее, была такой же мертвенно-белой. Она цепко держалась костлявыми пальцами за кожаные ручки большой черной сумки.

— Слушаю вас, — сказал Хейвз.

— Детектив Карелла здесь? — спросила женщина глухо.

— Нет, — ответил Хейвз, — я детектив Хейвз. Могу я узнать?..

— Когда он вернется? — прервала его женщина.

— Трудно сказать. У него были какие-то личные дела, потом он будет выполнять специальное поручение. Может быть, кто-нибудь из нас?..

— Я подожду…

— Возможно, вам придется ждать долго.

— У меня много времени, — ответила посетительница.

Хейвз пожал плечами:

— Хорошо, пожалуйста. Там, снаружи, есть скамья. Если вы…

— Я буду ждать здесь. — Хейвз не успел остановить ее, и женщина, толкнув дверцу, вошла в дежурную комнату, направляясь к незанятым столам в центре помещения. Хейвз пошел за ней.

— Простите, мисс, — сказал он, — но посетителям не разрешается—

— Миссис, — поправила она, — миссис Фрэнк Додж.

— Простите, миссис Додж, мы пускаем сюда посетителей только по делу. Я уверен, что вы поймете…

— Я пришла по делу. — Женщина сжала тонкие бледные губы.

— Хорошо, не можете ли вы сказать мне?..

— Я жду детектива Кареллу, детектива Стива Кареллу, — повторила она. В ее голосе неожиданно прозвучала горечь.

— Если вы хотите подождать его, — терпеливо объяснял Хейвз, — то вам придется посидеть на скамье снаружи. Мне очень жаль, но это—

— Я буду ждать здесь, — упрямо сказала женщина, — и вы будете ждать.

Хейвз посмотрел на Мейера и Клинга.

— Мадам, — начал Мейер, — нам не хотелось бы проявлять грубость.»

— Заткнись!

Слова женщины прозвучали как приказ, а рука ее скользнула в правый карман плаща.

— Это 38-й калибр, — сказалг женщина.

ГЛАВА II

Женщина неподвижно сидела на деревянном стуле с прямой спинкой, держа в руке револьвер 38-го калибра. Уличный шум, казалось, подчеркивал тишину, установившуюся в дежурной комнате после ее слов. Трое детективов посмотрели сначала друг на друга, потом на женщину и неподвижный ствол револьвера.

— Положите на стол оружие, — сказала женщина.

Мужчины никак не отреагировали на ее требование.

— Положите на стол оружие, — повторила она.

— Послушайте, мадам, — сказал Мейер,? — уберите эту штуку. Мы здесь все друзья. Вы только наделаете себе неприятностей.

— А мне наплевать. Положите оружие на стол передо мной. Не пытайтесь вынуть револьверы из кобуры, или я буду стрелять прямо в живот рыжему. Быстро!

Детективы не пошевельнулись.

— Ладно, рыжий, молись!

Полицейские понимали, что лишившись оружия, они ок жутся совершенно беспомощными перед вооруженной женщиной. Среди них не было ни одного, кто хоть раз не стоял под дулом револьвера при исполнении своих обязанностей. Мужчины в этой комнате были полицейскими, но также людьми, которых не особенно привлекала мысль о ранней могиле. Мужчины в этой комнате были людьми, но также полицейскими, знавшими разрушительную силу 38-го калибра и понимавшими, что женщины так же способны нажать на курок, как и представители сильного пола, и одна женщина с револьвером может быстро покончить с тремя полицейскими. И все же они колебались.

— Я не шучу, черт вас побери! — крикнула женщина.

Увидев, как крепко сжимает она револьвер — так, что побелели костяшки, — и как напряжен ее палец на курке, Клинг сдался первым. Не отрывая от нее глаз, он отстегнул портупею и положил ее на стол вместе с кобурой, в которой находился «Смит и Вессонь. Мейер достал из кармана кобуру и положил ее рядом, Хейвз тоже отстегнул кобуру и положил ее иа стол. Л

— Который из этих ящиков закрывается? — спросила женщина

— Верхний, — ответил Хейвз.

Где ключ?

— В ящике.

Она открыла ящик, нашла ключ и положила оружие в ящик. Потом закрыла ящик, вынула ключ и положила его в карман плаща. Все это время большая черная сумка стояла у нее на коленях. а

— Ну вот, вы отобрали у нас оружие. Что дальше? Чего вы хотите, мащш? — спросил Мейер.

— Я хочу убить Стива Кареллу.

— Почему?

— Не важно, почему. Кто еще, кроме вас, находится сейчас в этом здании?

Мейер ответил не сразу. Женщина сидела так, что могла видеть и кабинет лейтенанта, и коридор за дежурной комнатой.

— Ну, отвечай! — приказала она.

— Только лейтенант Бирнс, — ответил Мейер. Но он сказал неправду: в техническом отделе, по ту сторону барьера, прилежно трудился над бумагами Мисколо. Следует отвлечь ее, чтобы она повернулась к коридору спиной. И тогда, если Мисколо решит зайти в дежурдую комнату, как он это делает постоянно, может быть, она поймет ситуацию и—

— Позови сюда лейтенанта, — сказала она.

Мейер привстал.

— Когда подойдешь к нему, помни, что я тебе сейчас скажу. Ты под прицелом. Одно подозрительное движение — и я стреляю. А теперь иди. Постучи в дверь и попроси лейтенанта выйти.

Мейер пересек дежурную комнату, где царило напряженное молчание. Дверь в кабинет лейтенанта была закрыта. Он постучал по матовому стеклу двери.

— Войдите, — отозвался Бирнс из кабинета.

— Пит, это я, Мейер.

— Дверь не заперта, — сказал Бирнс.

— Пит, лучше выйди сюда.

— Какого черта?

— Лучше выйди, Пит.

За дверью послышались шаги. Дверь приоткрылась. Лейтенант Питер Бирнс, крепкий, как металлический болт, просу л в щель короткую мускулистую шею и плечи.

— В чем дело, Мейер? Я занят.

— Вас хочет видеть одна женщина.

— Женщина? Где… — Он посмотрел мимо Мейера, туда, где сидела женщина, и узнал ее в первого взгляда. — Привет, Вирджиния, — сказал лейтенант, а потом увидел револьвер. Бирнс нахмурился, брови его нависли над проницательными голубыми глазами, резко очерченное лицо потемнело. Сгорбившись, как человек, несущий на плечах тяжелую ношу, он пересек дежурную комнату, направляясь прямо туда, где сидела Вирджиния. Казалось, он вот-вот схватит ее и вышвырнет в коридор.

— На что это похоже, Вирджиния? — спросил Бирнс тоном рассерженного отца, обращающегося к своей пятнадцатилетней дочери, вернувшейся слишком поздно с танцев.

— А на что это похоже, лейтенант?

— Похоже на то, что ты спятила, вот на что. На кой черт тебе пушка? Что ты делаешь с этим…

— Я убью Кареллу.

— Ради бога! — безнадежным тоном сказал Бирнс. — Ты думаешь, что этим ты поможешь своему мужу?

— Фрэнку больше ничего не поможет.

— Что это значит?

— Фрэнк вчера умер. В тюремной больнице, в Кестлвью.

— Но ты не можешь обвинять в этом Кареллу.

— Карелла отправил его в тюрьму.

— Твой муж был преступником.

— Карелла отправил его в тюрьму.

— Карелла только арестовал его. Ты не можешь…

— И убедил судейских в том, что он виновен, и давал показания на суде, и сделал все, что в его силах, чтобы засадить Фрэнка за решетку.

— Вирджиния, он…

— Фрэнк был болен! Карелла знал это! Он знал это и все же упрятал его!

— Вирджиния, ради бога, наша работа заключается в том…

— Карелла убил его! Это так же точно, как если бы он его застрелил! А теперь я убью Кареллу. Как только он войдет сюда, я убью его.

— А потом? Как ты думаешь выйти отсюда, Вирджиния? Тебе это не удастся.

Вирджиния слабо улыбнулась:

— Я выйду, не беспокойтесь.

— Ты уверена? Один выстрел в этой комнате, и все полицейские за десять миль кругом бросятся сюда.

— Меня это не волнует, лейтенант.

— Не волнует, да? Не говори глупостей, Вирджиния. Хочешь сесть на электрический стул? Этого ты хочешь?

— Мне все равно. Я не хочу жить без Фрэнка.

Бирнс долго молчал и, наконец, сказал:

— Я тебе не верю, Вирджиния.

— Чему вы не верите? Что я убью Кареллу? Что я убью каждого, кто попытается помешать мне?

— Я не верю, что ты так глупа, чтобы стрелять в меня, Вирджиния. Я ухожу, Вирджиния, я возвращаюсь к себе.

— Нет, вы не уйдете!

— Уйду. Я возвращаюсь в свой кабинет, и вот почему. В этой комнате вместе со мной четверо мужчин. Ты можешь застрелить меня или кого-нибудь еще… но тебе пришлось бы действовать очень быстро и метко целиться, чтобы убить нас всех.

— Никто из вас от меня не уйдет, лейтенант. — Слабая улыбка снова появилась на губах Вирджинии.

— Хорошо, давай поспорим. Хватайте ее, парни, как только она выстрелит, — сказал Бирнс и, помолчав, продолжил — Я иду к себе в кабинет, Вирджиния, и буду сидеть там пять минут. Когда я выйду, лучше, чтобы тебя здесь уже не было, и мы забудем об этом случае. Если ты не уйдешь, я найду способ отобрать у тебя эту штуку, изобью как следует и отправлю в камеру предварительного заключения. Теперь понятно?

— Понятно.

— Пять минут, — отрубил Бирнс, повернулся на каблуках, направился к своему кабинету, но вдруг услышал спокойный уверенный голос Вирджинии:

— Мне не понадобится стрелять в вас, лейтенант.

Бирнс не остановился.

— Мне вообще не понадобится стрелять.

Бирнс сделал еще шаг.

— У меня в сумке бутыль с нитроглицерином.

Ее слова прозвучали, как разрыв гранаты. Бирнс медленно повернулся к женщине и опустил глаза на черную сумку Вирджинии. Она наклонила ствол револьвера так, что ои оказался внутри раскрытой сумки.

— Я тебе не верю, Вирджиния! — сказал Бирнс, снова повернулся и взялся за ручку двери.

— Не открывайте дверь, лейтенант, — крикнула Вирджиния, — или я выстрелю в эту бутыль, и мы все взлетим на воздух!

Бирнс готов был повернуть ручку. Он подумал: «Она врет. Ничего у нее нет в сумке, откуда ей взять нитроглицерин?»

Но потом он вспомнил, что среди многочисленных преступлений ее мужа было и обвинение в том, что он взорвал сейф. еНо у нее нет взрывчатки, — думал Бирнс. — Господи, с ума сойти, а если предположить, что есть? Но она не взорвет ее. Она ждет Кареллу, она не.^» А потом он подумал: ♦У Мейера жена и трое детей».

Он медленно опустил руку и устало повернулся к Вирджинии Додж.

— Так-то лучше, — заметила она, — а теперь будем ждать Кареллу.

Стив Карелла нервничал.

Сидя рядом со своей женой Тэдди, он чувствовал, чтг от волнения у него пульсируют вены на руках и сжимаются пальцы. Он был чисто выбрит, выступающие скулы и раскосые глаза придавали ему сходство с азиатом. Он сидел, крепко сжав губы. Доктор мягко улыбнулся,

— Ну что же, мистер Карелла, — сказал доктор Рен- дольф, — > ваша жена ожидает ребенка.

Волнение мгновенно улеглось. Словно прорвалась плотица, и бурные воды схлынули, оставив лишь мутный осадок неуверенности. Но неуверенность была еще едже. Оц надеялся, что его чувства остались незамеченными. Он не хотел показывать свое беспокойство Тедди.

— Мистер Карелла, — сказал доктор, — я вижу, вас, в отличие от вашей супруги, охват»*… предродовые страхи. Успокойтесь. Волноваться не о чем.

Карелла кивнул, но без особой уверенности. Он живо ощущал присутствие Тедди, его Тедди, его Теодоры, девушки, которую он любил, женщины, на которой он женился. На мгновение он обернулся, чтобы взглянуть ей в лицо, обрамленное волосами, черными, как полночь, увидеть карие глаза, сияющие гордостью, слегка раскрытые молчаливые алые губы.

«Я не должен расстраивать ее»*— подумал Карелла.

И все же он не мог освободиться от сомнений.

— Хочу успокоить вас относительно некоторых вещей, мистер Карелла, — сказал доктор Рендольф.

— Вообще-то я_.

— Может быть, вы беспокоитесь относительно ребенка. Возможно, вы полагаете, что если ваша жена глухонемая от рождения, то и ребенку угрожает та же опасность. Могу понять ваши опасения.

— Я….

— Но они совершенно необоснованны, — улыбнулся Рендольф. — Медицине очень многое неизвестно, но мы точно знаем, что глухота, часто врожденная, не передается по наследству. У глухих родителей обычно рождаются совершенно нормальные дети. Самый известный из таких случаев, как мне кажется, — Лон Чаней, знаменитый актер двадцатых годов. При постоянном наблюдении и хорошем уходе беременность у вашей жены пройдет совершенно нормально, и она родит нормального ребенка. У нее здоровое тело и, если вы позволите мне такую дерзость, очень красивое.

Тедди Карелла, глядя на губы доктора, покраснела. Она уже давно привыкла к тому, что ее считают красивой, как садовод находит естественным красоту редкой розы. Но для нее все еще было неожиданным, если кто-нибудь говорил о ее внешности слишком пыл» О- Она прожила достаточно с этим лицом и телом, и ей совершенно безразлично, нравится ли она чужим. Ей хотелось нравиться только одному человеку — Стиву Карелле. И теперь, восторженно предвкушая материнство и видя, что Стив принял это известие как должное, она была счастлива..

— Спасибо, доктор, — сказал Карелла.

— Не за что, — ответил тот, — счастья вам обоим. Миссис Карелла, я бы хотел встретиться с вами через несколько недель. А вы позаботьтесь о ней.

— Обязательно, — ответил Карелла, и они вышли из кабинета. В коридоре Тедди бросилась ему на шею и крепко поцеловала.

— Эй, — сказал Стив, — разве так должны вести себя беременные женщины?

Тедди кивнула, ее глаза лукаво блеснули. Резким движением темноволосой головки она показала на лифт.

— Хочешь домой, да?

Она кивнула.

— А потом?

Тедди только улыбнулась.

— Придется подождать, — сказал Карелла, — на мне висит небольшое самоубийство, которое, как считается, я в настоящий момент расследую.

Он нажал кнопку лифта.

— Я вел себя как последний дурак, верно?

Тедди покачала головой.

— Не спорь. Я волновался. За тебя и за ребенка… — Он помолчал. — У меня есть идея. Прежде всего, чтобы показать, как я ценю самую чудесную и плодовитую жену в городе… Тедди улыбнулась.

— …я предлагаю выпить. Мы выпьем за тебя, дорогая Тедди, и за ребенка. — Он крепко обнял жену. — За тебя, потому что я люблю тебя больше всего на свете. А за младенца, потому что он разделит нашу любовь. — Он поцеловал ее в кончик носа. — А потом я опять возьмусь за свое самоубийство. И это все? Нет, ни в коем случае, сегодня памятный день. Это день, когда самая красивая женщина в Соединенных Штатах, нет, в мире, нет, к чертям, во всей Вселенной, узнала, что у нее будет ребенок! Значит, так… — Он посмотрел на часы. — Я вернусь в отделение самое позднее около семи. Давай встретимся там? Я должен составить рапорт, а потом мы отправимся обедать в тихое местечко, где я смогу держать тебя за руку и целовать, когда захочу. Идет? К семи?

Тедди кивнула, счастливо улыбаясь.

— А потом домой. А потом… прилично ложиться в постель с беременной женщиной?

— Тедди выразительно кивнула, показывая, что это не только прилично, но приемлемо и абсолютно необходимо.

— Я тебя люблю, — хрипловато сказал Стив. — Тебе это известно?

Ей это было известно. Она посмотрела на него, ее глаза были влажными. И тогда он сказал: «Я люблю тебя больше жизни».

ГЛАВА III

87-й участок обслуживал девяносто тысяч человек.

Улицы здесь простирались к югу от реки Харб до парка, расположенного напротив участка. Параллельно течению реки шло шоссе, и от него начиналась первая улица, находящаяся в ведении участка, аристократическая Сильвермайн Роуд, где еще сохранились лифтеры и швейцары у дверей самых высоких зданий. Дальше к югу «аристократизм» сменялся эклектической безвкусицей торговых заведений на улице Стем, затем шли Энсли-авеню и Калвер, с ветхими многоквартирными домами, безлюдными церквами и переполненными барами. Мезон-авеню, которую пуэрториканцы фамильярно называли «Ла Виа де Путас», а полицейские — «Шлюхин рай», находилась к югу от Калвера, за ней следовали Гровер-авеню и парк. С юга на север этой беспокойной части города поле деятельности 87-го участке — ненадежного убежища в мутных волнах жизни — было довольно узким. В действительности оно охватывало также и парк, но только из профессиональной любезности: территория парка официально находилась в ведении двух соседних полицейских участков —88-го и 89-го. С востока на запад поле деятельности было шире, распространяясь на 35 плотно заселенных боковых улиц. На первый взгляд территория 87-го участка казалась небольшой, особенно если не знать, как много людей здесь проживаю!

Процесс иммиграции в Америку и, как следствие, процесс интеграции как нельзя яснее проявлялись на улицах 87-го участка. Население почти целиком состояло из ирландцев, итальянцев, евреев третьего поколения и недавно прибывших пуэрториканцев.

Группы старых иммигрантов не составляли городское дно, однако сама атмосфера иммигрантского гетто с ее терпимостью к нищете привлекала все новых бедняков-переселенцев. Плата за жилье вопреки всеобщему убеждению была вовсе не такой уж низкой. Она была так же высока, как и в других частях города, и, принимая во внимание, что за свои деньги жильцы получали минимум услуг, им приходилось платить ни с чем не сообразную цену. Но, как бы там ни было, даже городские трущобы могут стать домом. Осев в своих норах, жители района наклеивали картинки на облупившуюся штукатурку и устилали рваными ковриками исчерченные щелями полы. Они быстро приобретали навыки, необходимые каждому американцу, проживающему в многоквартирном доме: стучали по радиаторам, когда те не нагревались, охотились на тараканов, спасающихся бегством по полу кухни всякий раз, как включишь свет, ставили ловушки на мышей и крыс, свободно маршировавших по всей квартире, тщательно прибивали негнущиеся стальные задвижки «от ворон» к дверям квартиры.

Задачей полицейских 87-го участка было также не дать жителям района приобрести другие широко распространенные навыки обитателей городского дна — занятия различными видами преступной деятельности.

Вирджиния Додж хотела знать, сколько человек выполняют эту задачу.

— У нас шестнадцать детективов, — сказал ей Бирнс.

— Где они сейчас?

— Трое здесь.

— А остальные?

— Одни отдыхают, другие вышли проверять жалобы, несколько человек занимаются расследованием.

— Кто именно?

— Господи, тебе что, нужен весь список?

— Да

— Послушай, Вирджиния… — Револьвер в ее руке ушел глубже в сумку. — Ладно, Коттон, дай сюда список.

Хейвз посмотрел на женщину.

— Можно встать? — спросил он.

— Давай. Не открывай никаких ящиков. А где ваше оружие, лейтенант?

— У меня нет оружия.

— Врете. Где ваш револьвер? В кабинете?

Бирнс смолчал.

— К чертовой матери! — крикнула Вирджиния. — Будем говорить прямо. Я не шучу, каждый, кто мне соврет или не сделает того, что я скажу…

— Ладно, ладно, успокойся. Он у меня в ящике. — Бирнс повернулся и направился в кабинет.

— Подожди-ка, — остановила его Вирджиния. — Мы все пойдем с вами. — Она быстро подняла с колен сумку и направила дуло револьвера на полицейских. — Вперед, — приказала она, — идите за лейтенантом.

Мужчины вошли вслед за Бирнсом в его маленький кабинет, за ними протиснулась Вирджиния. Бирнс подошел к столу.

— Вынь револьвер из ящика и положи на стол, — , велела она, — держи его за ствол. Если твой палец окажется возле курка, нитро…

— Ладно, ладно, — нетерпеливо пробормотал Бирнс.

Он поднял револьвер за ствол и положил на стол. Вирджиния быстро схватила револьвер и сунула в левый карман плаща.

А теперь обратно! — приказала она.

Все гуськом прошли в дежурную комнату. Вирджиния уселась за стол, который выбрала как командный пункт, положила сумку перед собой и направила на нее 38-й калибр. — Давай список.

— Дай ей, Коттон, — сказал Бирнс.

Хейвз пошел за списком детективов, где были обозначены задания каждого на сегодняшний день. Он висел на стене у одного из окон, простой черный прямоугольник, к которому были прикреплены белые пластиковые буквы. Каждый детектив должен был вставлять в прорези свою фамилию вместо того, кого он заменял. У детективов был иной распорядок дня, чем у патрульных, которые работали пять дней по восемь часов, а потом трое суток отдыхали. Поскольку в участке было шестнадцать детективов, они автоматически разбивались на три команды по пять человек. В этот ясный октябрьский день на прямоугольнике были обозначены имена шести детективов. Трое — Хейвз, Клинг и Мейер — находились в дежурной комнате.

— Где остальные? — спросила Вирджиния.

— Карелла повез свою жену к врачу, — ответил Бирнс.

— Как мило, — с горечью сказала Вирджиния.

— А потом он должен расследовать случай самоубийства.

— Когда он вернется?

— Не знаю.

— А примерно?

— Не имею представления. Он вернется, когда сделает все, что нужно.

— А двое других?

— Браун на подсадке. В кладовой магазина готового белья. — Где?

— На подсадке. Если тебе больше нравится, в засаде. Он сидит там и ждет, когда ограбят магазин.

— Не морочьте мне голову, лейтенант.

— Какого черта, я не шучу. Четыре магазина готового платья в нашем районе были ограблены в дневное время. Мы полагаем, что на очереди тот магазин, куда мы отправили Брауна. Он ждет грабителя.

— Когда он вернется?

— Я думаю, после того как стемнеет, если грабитель не сунется в магазин раньше. Сколько сейчас? — Бирнс посмотрел на стенные часы. — 16.38. Он вернется примерно в шесть.

— А шестой? Виллис?

Бирнс пожал плечами.

— Он был здесь полчаса назад. Кто знает, где он.

— Я знаю, — ответил Мейер.

— Куда пошел Виллис?

— Он пошел по звонку, Пит. Ножевое ранение в Мезоне.

— Значит, он там и есть, — сказал Бирнс Вирджинии.

— А он когда вернется?

— Не знаю.

— Скоро?

— Думаю, скоро.

— Кто еще находится в здании?

— Дежурный сержант и дежурный лейтенант внизу. Ты проходила мимо них, когда шла к нам.

— Еще?

— Капитан Фрик, он считается начальником всего участка.

— Как это понимать?

— В действительности руковожу я, но официально…

— Где его кабинет?

— Внизу.

— Еще кто?

— К этому участку прикреплено 186 патрульных. Треть из них сейчас патрулируют улицы. Несколько человек сидят в участке, остальные на отдыхе.

— Что они делают в участке?

— В основном они «двадцать четвертые». — Бирнс помолчал, затем объяснил — Они сидят на телефоне.

— Когда заступает новая смена?

— Ночью, без четверти двенадцать.

— После этого никто уже не вернется сюда? А патрульные?

— Большинство освобождаются к двенадцати, но они обычно приходят в участок, чтобы переодеться, а отсюда идут домой.

— Могут прийти сюда какие-нибудь детективы, кроме тех, кто обозначен в списке на сегодня?

— Возможно…

— Нас сменят не раньше восьми утра, Пит, — г- вмешался Мейер.

— Но Карелла вернется намного раньше, верно?

— Может быть.

— Да или нет?

— Не могу сказать точно. Я не обманываю тебя, Вирджиния. Не исключено, что Карелла найдет что-нибудь интересное и задержится. Я не знаю.

— Он позвонит сюда?

— Возможно.

— Если он позвонит, прикажите ему немедленно явиться в участок. Понимаете?

— Да, понимаю.

Раздался телефонный звонок, прервавший их разговор. Звук казался особенно пронзительным в наступившем молчании.

— Возьмите трубку, — приказала Вирджиния, — и никаких фокусов.

Мейер снял трубку.

— 87-й участок, вас слушает детектив Мейер. Да, Дейв, говори, я слушаю.

Внезапно он осознал, что Вирджиния Додж может услышать лишь половину его разговора с дежурным сержантом. Он терпеливо слушал, как будто ничего не случилось.

— Мейер, полчаса назад нам позвонил один парень, который услышал выстрел и крики в соседней квартире. Я отправил туда патрульную машину, и они только что мне доложили. Мадам ранена в руку, а ее приятель утверждает, что выстрел произошел случайно, когда он чистил свой пистолет. Пошлешь туда кого-нибудь из ваших?

— Конечно, по какому адресу?

— Калвер, 33/79. Рядом с баром. Знаешь, где это?

— Знаю. Спасибо, Дейв. — Мейер положил трубку. — Звонила какая-то женщина. Дейв думает, что нам следует заняться этим звонком.

— Кто такой Дейв? — спросила Вирджиния.

— Марчисон. Дежурный сержант, — ответил Бирнс. — А в чем дело, Мейер?

— Эта женщина говорила, что кто-то пытается ворваться к ней в квартиру. Она хочет, чтобы мы тотчас же выслали детектива.

Бирнс и Мейер понимающе посмотрели друг на друга. На такой звонок должен был отреагировать сам дежурный сержант, не беспокоя детективов, и отправить машину на место происшествия.

— Он просит, чтобы мы или отправили детектива, или связались с капитаном и узнали, что он может сделать, — объяснил Мейер.

— Хорошо, я это сделаю, — сказал Бирнс. — Ты ничего не имеешь против, Вирджиния?

— Никто не выйдет из этой комнаты, — ответила она.

— Я знаю. Поэтому я свяжусь с капитаном Фриком. Согласна?

— Давайте, только без фокусов.

— Адрес*. Калвер, 33/79,— сказал Мейер.

— Спасибо. — Бирнс набрал три цифры и стал ждать ответа. Капитан Фрик взял трубку со второго звонка.

— Да.

— Джон, это Пит.

— А, привет, Пит. Как дела?

— Так себе, Джон. Я хочу, чтобы ты сделал мне любезность.

— А именно?

— Звонила женщина, проживающая по адресу: Калвер, 33/79. Она говорила, что кто-то пытается ворваться к ней в квартиру. Сейчас у меня не хватает людей. Ты можешь послать туда патрульного?

— Что?

— Я знаю, это необычная просьба. Обычно мы справляемся с этим сами, но сейчас мы вроде как заняты.

— Что? — переспросил Фрик.

— Ты сможешь сделать это для меня, Джон? — Не выпуская из руки трубку, Бирнс смотрел прямо в глаза Вирджинии Додж, подозрительно косившейся на него. еДавай, — думал он, — проснись, ради бога, пошевели мозгами».

— Обычно вы справляетесь с этим сами, да? Ну и смехота! Я бы давно уже был на том свете, если бы выполнял за вас вашу работу. Что ты пристаешь ко мне с такой ерундой, Пит? Позвони дежурному сержанту и попроси его разобраться. — Фрик замолчал. — А вообще, как к тебе попала эта жалоба? Кто дежурит на телефоне?

— Ты займешься этим, Джон?

— Ты что, разыгрываешь меня, Пит? А, понял. — Фрик расхохотался. — Это твоя сегодняшняя шутка? Ладно, я попался на удочку. Как у вас там наверху?

Бирнс немного помолчал, выбирая слова, потом, глядя на Вирджинию, ответил:

— Не блестяще.

— Ав чем дело? Неприятности?

— Полный набор. Почему бы тебе не подняться и не посмотреть самому?

— Подняться? Куда?

«Давай! — думал Бирнс. — Думай! Пошевели мозгами хотя бы одну паршивую минуту в своей жизни!»

— Разве это не входит в твои обязанности? — произнес он вслух.

— Какие обязанности? Что с тобой, Пит? Ты что-то не в себе.

— Мне кажется, ты должен выяснить.

— Что выяснить? Ей-богу, ты спятил.

— Значит, я надеюсь, ты сделаешь это. — Бирнс увидел, что Вирджиния нахмурилась.

— Что сделаю?

— Поднимешься и выяснишь. Большое спасибо, Джон.

— Знаешь, я ни хрена…

Бирнс повесил трубку.

— Все в порядке? — спросила Вирджиния.

— Да.

Она задумчиво посмотрела на него.

— Ко всем этим аппаратам есть параллельные? — спросила она.

— Да, — ответил Бирнс.

— Хорошо. Я буду слушать все ваши разговоры.

ГЛАВА IV

«Хуже всего, что мы не можем договориться друг с другом, — думал Бирнс. — Конечно, эта проблема существовала для человечества, начиная с его возникновения, но она особенно остро ощущается именно сейчас и именно здесь. Я в своей собственной дежурке вместе с тремя опытными детективами не могу обсудить, каким образом отобрать этот револьвер и бутыль — если она действительно существует — у этой сучки. Четверо умных людей, попав в сложную ситуацию, не могут даже подумать вместе о том, как выйти из этого положения. Не могут, пока она сидит здесь с 38-м калибром в руке.

Потеряв возможность общаться с подчиненными, я потерял и власть над ними. На самом деле сейчас Вирджиния Додж командует детективами 87-го участка.

Так будет продолжаться до тех пор, пока не произойдет одно из двух:

а) или мы ее обезоруживаем;

б) или входит Стив Карелла, и она убивает его.

Есть, конечно, третья возможность. Что-нибудь испугает ее, и она всадит пулю в бутыль, и тогда мы все взлетим на воздух. Это произойдет очень быстро и громко. Взрыв будет слышен далеко, даже в 88-м участке. От него может выпасть из кровати даже комиссар полиции. Конечно, если предположить, что у нее в сумке действительно бутыль с нитроглицерином. Но мы, к сожалению, не можем вести себя так, как будто у нее ничего нет. Значит, мы должны поверить Вирджинии на слово и считать, что бутыль так же реальна, как и 38-й калибр. Тогда можно прийти к одному выводу.

Мы не можем рисковать и играть в сыщиков и разбойников, потому что нитроглицерин — очень сильная штука и взрывается от малейшего толчка. Откуда она взяла бутыль с нитроглицерином? Из копилки своего мужа-медвежатника?

Но даже специалисты по сейфам, кроме скандинавов, больше не используют нитроглицерин для того, чтобы вскрывать сейфы. Он слишком непредсказуем. Я, правда, знал медвежатников, которые применяли нитроглицерин, но они держали его в термосе из предосторожности.

Итак, она сидит здесь с бутылью нитроглицерина в сумке. — Бирнс мрачно улыбнулся. — Ладно, представим себе, что нитроглицерин существует в действительности. Так и будем вести игру. Это все, что мы можем сделать, и это означает: никаких неосторожных движений, никаких попыток выхватить сумку. Что же делать! Ждать Кареллу? А когда он вернется? И сколько сейчас? — Бирнс посмотрел на настенные часы. — Пять часов семь минут. На улице еще совсем светло, может быть, чуть-чуть темнее, чем раньше, но через окно все еще проникает золотистый дневной свет. Интересно, знает кто- нибудь там, снаружи, что мы пляшем вокруг бутылки с этим супчиком?

Никто не знает. Даже этот тупоголовый капитан Фрик. Чтобы до него что-нибудь дошло, ему надо подпалить зад или обрушить на голову кирпичную стену. Черт возьми, как же нам из всего этого выбраться? Интересно, она курит или нет? Если курит… Постой-ка… Обдумаем все основательно. Скажем, она курит. Ладно, предположим. Так… если нам удастся заставить ее снять сумку с колен и поставить на стол. Это не так уж трудно… Где сейчас сумка?.. Все еще у нее на коленях… Любимая собачка Вирджинии Додж — бутыль с нитроглицерином… Ладно, скажем, я смогу добиться, что она поставит сумку на стол, убрать ее с дороги… Потом предложу ей закурить и зажгу для нее спичку.

Если я уроню ей на колени горящую спичку, она подскочит. ’

А когда она подскочит, я собью ее с ног.

Меня не так волнует 38-й калибр, волнует, конечно, — кому интересно получить пулю, — но это будет не так опасно, если мы уберем супчик. Не нужно никакого шума рядом с взрывчаткой. Мне приходилось бывать под пулями, но нитроглицерин — это другое дело. Я не хочу, чтобы меня потом отскребали от стены.

Интересно, курит она или нет».

— Как тебе жилось, Вирджиния? — спросил Бирнс.

— Можете прекратить сразу же, лейтенант.

— Что прекратить?

— Приятную беседу. Я пришла сюда не для того, чтобы слушать всякую чепуху. Я наслушалась всего в прошлый раз, когда была здесь.

— Это было очень давно, Вирджиния.

— Пять лет, три месяца и семнадцать дней, вот сколько.

— Не мы издаем законы, — мягко сказал Бирнс, — мы только следим за их соблюдением. Если кто-нибудь нарушает…

— Не надо мне лекций. Мой муж умер. Стив Карелла засадил его. Этого мне достаточно.

— Стив только задержал его. Твоего мужа судили присяжные, а приговор вынес судья..

— Но Карелла…

— Вирджиния, ты кое-что забыла.

— Что я забыла?

— Твой муж ослепил человека.

— Это был несчастный случай.

— Твой муж выстрелил в человека во время налета и лишил его зрения. Это не был несчастный случай.

— Он выстрелил потому, что этот человек стал звать полицию. А что бы вы сделали на его месте?

— Прежде всего на его месте я не совершил бы налет на заправочную станцию.

— Да? Кристально-честный лейтенант Бирнс. Мне все известно о вашем сыночке-наркомане. Великий детектив и сын- наркоман!

— Это было очень давно, Вирджиния. Теперь у него все в порядке.

Бирнс не мог спокойно думать о том времени. Конечно, боль стала значительно слабее, чем тогда, когда он обнаружил, что его единственный сын — настоящий наркоман, увязший по уши. Наркоман, возможно, замешанный в убийстве. Это были черные дни для Питера Бирнса, время, когда он утаивал сведения от своих собственных детективов, пока, наконец, не рассказал все Стиву Карелле. Карелла едва не погиб, расследуя это щекотливое дело. И когда Карелла был ранен, наверное, никто и никогда не молился так за выздоровление ближнего, как Бирнс. Это было давно, и сейчас, думая о том времени, Бирнс чувствовал тупую боль в сердце. Сын больше не тянулся к наркотикам, дома было все в порядке. И вот сейчас Стиву Карелле, человеку, которого Бирнс считал своим вторым сыном, предстояло свидание с женщиной в черном. А женщина в черном означала для него смерть.

— Я счастлива, что с вашим сыном сейчас все в порядке, — насмешливо сказала Вирджиния, — а вот с моим мужем не все в порядке. Он умер. И, как я считаю, его убил Карелла. А теперь оставим эту чепуху, хорошо?

— Мне хотелось бы немного поговорить.

— Тогда говорите сами с собой, а меня оставьте в покое.

Бирнс сел на угол стола. Вирджиния подвинула ближе сумку, стоящую у нее на коленях, направив дуло револьвера внутрь сумки..

— Не подходите, ближе, лейтенант, я вас предупреждаю.

— Скажи мне точно, чего ты хочешь, Вирджиния.

— Я уже вам сказала. Когда Карелла придет сюда, я его убью. А потом уйду. Если кто-нибудь попытается остановить меня, я брошу на пол сумку со всем ее содержимым.

— Предположим, я попытаюсь сейчас отобрать у тебя револьвер.

— На вашем месте я бы не делала этого.

— Ну, а если я попытаюсь?

— Я кое-что принимаю в расчет, лейтенант.

— Например?

— Например, то, что героев не существует. Чья жизнь для вас дороже — Кареллы или ваша собственная? Попытайтесь отнять револьвер, и не исключено, что нитроглицерин взорвется прямо перед вами. Перед вами, а не перед ним. Вы спасете Кареллу, но погубите себя.

— Карелла мне очень дорог, Вирджиния. Я мог бы и умереть, чтобы спасти ему жизнь.

— Да? А насколько он дорог другим в этой комнате? Они тоже согласны умереть за него? Или за гроши, которые они получают? Проголосуйте, лейтенант, и увидите, кто из них готов пожертвовать жизнью? Ну давайте, проголосуйте.

Бирнс не хотел голосовать. Он не очень-то верил в беззаветную отвагу и героизм. Он знал, что многие в этой комнате не раз действовали отважно и героически. Но храбрость зависит от обстоятельств. Захотят ли детективы вступить в игру, когда им грозит верная смерть? Бирнс не был уверен в этом. Он почти не сомневался, что, если бы им предложили выбирать, кому остаться в живых — им или Карелле, они, вероятнее всего, выбрали бы себя. Эгоистично? Может быть. Негуманно? Возможно. Жизнь не купишь в грошовой лавочке. Это такая штука, за которую цепляются изо всех сил. И даже Бирнс, который знал Кареллу, как никто другой, и даже любил его (а это слово трудно давалось такому человеку, как он), не решался задать себе вопрос: «твоя жизнь или жизнь Кареллы»— он боялся ответа.

— Сколько тебе лет, Вирджиния?

— Какая вам разница?

— Мне хочется знать.

— Тридцать два.

Бирнс кивнул.

— Я выгляжу старше, верно?

— Немного.

•— Очень намного. За это тоже скажите спасибо Карелле. Вы видели когда-нибудь тюрьму Кестлвью, лейтенант? Вы видели место, куда Карелла отправил моего Фрэнка? Там не выживут и животные, не то что люди. И я жила одна, в постоянном ожидании, зная, через какие мучения должен был пройти Фрэнк. Могу я молодо выглядеть, как вы думаете? Могла я следить за собой, если все время волновалась, если у меня всегда болело за него сердце, если грызла тоска?

— Кестлвью не лучшая тюрьма в мире, но…

— Это камера пыток! — крикнула Вирджиния. — Вы когда-нибудь были в камере? Там отвратительно грязно, жарко, не продохнуть, все прогнившее и ржавое. Там воняет, лейтенант. Запах этой тюрьмы чувствуется за несколько кварталов. И они загоняют людей в эту мерзкую, душную вонь. Говорят, что Фрэнк причинял беспокойство тюремным властям. Конечно! Он был человеком, а не животным. Тогда они привесили к нему ярлык «возмутитель спокойствия».

— Да, но ты не можешь…

— А вам известно, что в Кестлвью запрещено разговаривать во время работы? Известно, что в камерах до сих пор стоят параши, параши вместо унитазов? Вы знаете, какая вонь в этих камерах? А мой Фрэнк был болен! Карелла знал это, когда арестовывал его и стал героем!

— Он не думал о том, чтобы стать героем. Он выполнял свою работу. Как ты не понимаешь ртого, Вирджиния? Карелла — полицейский. Он только выполнял свой долг.

— А я выполняю £ВрЙ, — глухо произнесла Вирджиния.

— Как? Ты знаешь, что таскаешь в своей паршивой сумке? Ты понимаешь, что если выстрелишь, все полетит к чертям? Нитроглицерин не зубная паста!

— Мне все равно.

— Тебе тридцать два года, и ты готова убить человека и даже сама погибнуть ради этого!

— Мне безразлично.

— Не говори глупостей, Вирджиния!

— Я не. обязана говорить ни с вами, ни с кем-нибудь еще. Я вообще не хочу говорить. — Вирджиния подалась вперед, и сумка едва не сползла с ее колен. — Я оказываю любезность, говоря с вами.

— Хорошо, не волнуйся, — сказал Бирнс, покосившись на сумку. — Успокойся. Почему бы тебе не поставить эту сумку на стол?

— Для чего?

— Ты скачешь, как мяч. Если ты не боишься, что эта штука взорвется, то я боюсь.

Вирджиния улыбнулась, осторожно сняла сумку с колен и не менее осторожно поставила ее на стол перед собой, одновременно подняв револьвер, как будто 38-й калибр и нитроглицерин были новобрачные, которые не смогли бы вынести разлуку даже на мгновение.

— Так-то лучше, — заметил Бирнс и облегченно вздохнул. — Успокойся, не нервничай, — Он помолчал. — Не хочешь закурить?

— Не хочу, — ответила Вирджиния.

Бирнс вынул из кармана пачку сигарет и небрежно подвинулся, не упуская из вида 38-й калибр, прислоненный * боку сумки. Он мысленно измерял расстояние между собой и Вирджинией, рассчитывая, насколько ему нужно будет наклониться к ней, когда он подаст ей зажженную спичку, какой рукой ударить так, чтобы она не упала прямо на сумку. Может быть, она отреагирует, нажав сразу курок. Вряд ли. Скорее отпрянет. И тогда он ее ударит.

Бирнс вытряхнул из пачки одну сигарету.

— Вот, — сказал он, — возьми.

— Нет. ’

— Разве ты не куришь?

— Курю. Но сейчас не хочется.

'' — Закури. Сигарета — лучшее успокоительное. Берк.

Он протянул ей пачку.

— А, ладно! — Вирджиния переложила револьвер в левую руку. Его дуло почти касалось сумки. Правой рукой она вынула сигарету из пачки, которую держал Бирнс.

Он полез за спичками. Руки у него дрожали. Вирджиния зажала сигарету губами, продолжая в левой руке твердо сжимать револьвер, почти касающийся ткани сумки.

Бирнс чиркнул спичкой. В это время раздался телефонный звонок. Молл^1

ГЛАВА V

Вирджиния вынула изо рта сигарету, бросила ее в пепельницу, стоящую на столе, переложила револьвер в правую руку и повернулась к Берту Клингу, поднявшемуся, чтобы снять трубку.

— Погоди, сынок, — приказала она, — какая это линия?

— Параллельная, линия 31,— ответил Клинг.

— Отойдите от стола, лейтенант. — Вирджиния навела на него револьвер, и Бирнс отодвинулся.

Свободной рукой она притянула к себе аппарат, внимательно осмотрела его и нажала кнопку вниз.

— Хорошо, теперь снимай трубку, — велела она и подняла трубку одновременно с Клингом.

— Восемьдесят седьмой участок. Детектив Клинг.

Клинг очень живо ощущал присутствие Вирджинии Додж, сидящей за соседним столом с трубкой в левой руке и 38-м калибром, почти касающимся середины сумки, в правой.

— Детектив Клинг? Это Мерси Снайдер.

— Кто?

— Мерси. — Голос на секунду умолк, потом нежно прошептал — Снайдер. Мерси Снайдер. Вы меня не помните, детектив Клинг?

— Ах да. Как дела, мисс Снайдер?

— Спасибо, хорошо. А как поживает высокий светловолосый полицейский?

— Не… плохо, спасибо. — Он посмотрел на Вирджинию. Ее бледные губы растянулись в невеселой улыбке. Она казалась бестелесной и бесполой, бледная тень смерти. Мерси Снайдер изливала живительные соки полной чашей. Голос ее трепетал и вибрировал, шепот возбуждал, и Клинг будто видел перед собой крупную женщину с огненно-рыжими волосами, которая полулежала в шезлонге, закутавшись в прозрачное неглиже и кокетливо сжимая в руке телефонную трубку слоновой кости.

— Как приятно снова слышать ваш голос. Вы так спешили, когда были у меня в прошлый раз.

— У меня было назначено свидание с невестой, — холодно ответил Клинг.

— Да, знаю. Вы говорили мнет. Несколько раз. — Она замолчала, потом тихо добавила — Мне показалось, что вы тогда нервничали. Что вас расстроило, детектив Клинг?

— Пошли ее к чертовой матери, — прошептала Вирджиния.

— Что вы сказали? — спросила Мерси.

— Ничего не сказал.

— Я точно слышала…

— Нет, я ничего не сказал. Я занят сейчас, мисс Снайдер. Чем могу служить?

Мерси Снайдер расхохоталась так нагло и вызывающе, что Клингу, который ни разу в жизни не слышал такого смеха, показалось на минуту, что он, шестнадцатилетний юнец, входит в двери публичного дома на улице «Шлюхин рай».

— Прошу вас, — сказал он хрипло. — В чем дало?

— Ни в чем. Мы нашли драгоценности.

— Да? Как?

— Оказалось, не было никакого ограбления. Моя сестра взяла драгоценности с собой, когда поехала в Лас-Вегас.

— Значит, вы аннулируете жалобу, мисс Снайдер?

— Конечно, а как же? Если не было ограбления,* на что мне жаловаться?

— Совершенно верно. Я очень рад, что драгоценности нашлись. Если вы направите нам заявление, свидетельствуя, что ваша сестра…

— Почему бы вам не заглянуть ко мне и не взять самому это заявление, детектив Клинг?

— Я это сделаю, мисс Снайдер. Но в этом городе ужасающее количество преступлений, и мне вряд ли удастся скоро вырваться. Спасибо за то, что позвонили. Будем ждать вашего заявления.

Он, не прощаясь, повесил трубку и отвернулся от телефона.

— Ты идеальный любовник, верно? — насмешливо сказала Вирджиния Додж, кладя трубку на место.

— Конечно, идеальный любовник, — ответил Клинг.

По правде говоря, ему было неприятно, что Вирджиния слышала его разговор с Мерси Снайдер. В свои двадцать пять лет Берт Клинг был не очень-то искушен в словесных ' дуэлях, приемами которых мастерски владела Мерси Снайдер.

Он был высок и белокур, с широкими плечами, узкими бедрами и щеками чистого оттенка клубники со сливками. Его можно было назвать красивым, но его красота была омрачена тем, что он ее совершенно не сознавал. Клинг был помолвлен с девушкой по имени Клер Таунсенд, с которой встречался вот уже год. Его совершенно не интересовали ни Мерси Снайдер, ни ее сестра, ни бесчисленные Мерси Снайдер, сестры и компании, которые кишели в этом городе. И он был смущен тем, что Вирджиния Додж могла подумать, будто он дал какой-то повод Мерси для звонка.

Клинг понимал, что его совершенно не должны интересовать мысли такой женщины, как Вирджиния Додж, но его гордость почему-то страдала: эта дрянь будет считать, что он занимается всякими шашнями вместо того, чтобы расследовать ограбление.

Он вернулся к своему стаду. Черная сумка дейстьов^.. ему на нервы. А если кто-нибудь упадет на иее? Господи, надо быть ненормальной, чтобы таскать с собой сумку с нитроглицерином.

— Эта девушка…

— Да?.

— Не подумайте чего-нибудь….

— А что я должна подумать? — Спросила Вирджиния Додж. …..

— Я хочу сказать… я расследую ограбление, вот и все.

— А что ты еще можешь расследовать, сахарный барашек?

— Ничего. Оставим это. Вообще, к чему я объясняю вам?., г— А чем я хуже других?

— Ну, прежде всего я не назвал бы вас уравновешенным человеком. Не обижайтесь, миссис Додж, но законопослушные граждане не ходят по городу, размахивая револьвером и бутылью с нитроглицерином.

— Разве?

Теперь Вирджиния улыбалась, видно, получая огромное удовольствие.

— Ваш поступок не вполне нормален. Мне кажется, вы сами должны это признать. Ну хорошо, вы достали револьвер. Вы хотите убить Стива Кареллу, это ваше дело. Но нитроглицерин отдает дешевой мелодрамой, вам не кажется? Как вы смогли принести его сюда и не взорвать по дороге полгорода?

— Вот так и смогла, — ответила Вирджиния, — я шла тихонько и не виляла задом.

— Да, это точно, лучше всего ходит именно так. Особенно если у вас в сумке опасное взрывчатое вещество, верно?

Клинг обезоруживающе улыбнулся. Стенные часы показывали 5 часов 33 минуты. На улице начало темнеть. Сумерки наступали на голубое небо, смывая синеву за ярко-красной листвой деревьей в парке. Были слышны крики ребятишек, игравших в мяч, голоса женщин, которые, свесившись из окна, звали домой своих детей. Громко здоровались друг с другом мужчины у дверей ба|>ов, где они собирались, чтобы выпить пива перед ужином. Все эти звуки проникали сквозь зарешеченные окна, врываясь в тяжелую тишину, царившую в дежурной комнате полицейского участка.

— Мне нравится это время суток, — сказал Клинг.

— Правда?

— Да, всегда нравилось. Даже когда я был маленький. Приятное время. Спокойное. — Он помолчал. — Вы действительно убьете Стива?

— Да, — ответила Вирджиния.

— Я бы не стал делать этого.

— Почему?

— Ну…

— Вирджиния, ты не против, если мы включим свет? — спросил Бирнс.

— Нет. Давайте.

— Коттон, включи верхний свет. А мои люди Аогут снова заняться своей работой?

— Какой работой?

— Отвечать на жалобы, печатать донесения, говорить по телефону.

— Никто не будет звонить отсюда. И никто не снимет трубку, пока я не возьму параллельную.

— Хорошо. Они могут печатать? Или это тебе помешает?

— Пусть печатают, только за разными столами.

— Ладно, ребята, так и сделаем. Слушайтесь ее во всем, и без всяких героических поступков. Я иду тебе навстречу, Вирджиния, потому что надеюсь, что ты возьмешься за ум, пока еще не поздно.

— Не волнуйтесь» лейтенант.

— Вы знаете, он прав, — по мальчишески наивно заметил Клинг.

— Правда?

— Конечно. Вы ничего не выиграете, миссис Додж.

— Да ну?

— Да. Ваш муж умер. Вы не поможете ему, если перебьете кучу невинных людей. И вы тоже умрете, если эта штука взорвется.

— Я любила ccGero мужа, — с трудом произнесла Вирджиния.

— Естественно. То есть я полагаю, что любили. Но какая вам будет польза от вашего поступка? Чего вы добиваетесь?

— Я покончу с человеком, который убил моего мужа.

— Стив? Бросьте, миссис Додж, вы же знаете, что он не убивал его.

— Неужели?

— Ладно, предположим, что он его убил. Я знаю, что это не так, и вы тоже знаете, но предположим, если вам будет от этого легче. Чего вы добьетесь, отомстив ему? — Клинг передернул плечами. — Я хочу кое-что сказать вам, миссис Додж.

— Ну?

— У меня есть девушка. Ее зовут Клер. Я всегда мечтал о такой девушке, как она. И я скоро женюсь на ней. Сейчас она веселая и жизнерадостная, но она не всегда была такой.

Когда я первый раз встретил ее, она была как мертвая, и знаете почему? '

— Почему?

— Она любила парня, который был убит в Корее. Она ушла в свою раковину и не желала выйти оттуда. Молодая девушка! Черт возьми, вы не намного старше ее и не желаете выйти из раковины, в которую спрятались. — Клинг покачал головой. — Она была не права, миссис Додж, как она была не права! Понимаете, она никак не могла понять, что ее парень действительно умер, не могла представить себе, что в тот Момент, когда в него попала пуля, он уже перестал быть человеком, которого она любила, а стал еще одним трупом. Он умер. С этим уже ничего не поделаешь. Но она продолжала любить разложившееся мясо, покрытое червями. — Клинг замолчал и потер рукой подбородок. — Не обижайтесь, но вы поступаете так же.

— Нет, не так, — возразила Вирджиния.

— Точно так же. Вы принесли сюда запах разложения. Вы даже сами стали похожи на смерть. Вы красивая женщина, но смерть у вас в глазах и вокруг губ. Вы глупая женщина, миссис Додж, правда! Если бы вы были умная, то положили бы этот револьвер на стол и…

— Я не хочу тебя слушать, — отрезала Вирджиния.

— Вы думаете, Фрэнк хотел бы, чтобы вы так поступили? Чтобы вы ввязались в такую историю после его смерти?

— Да! Фрэнк хотел, чтобы Карелла умер. Он так говорил. Он ненавидел Кареллу.

— А вы? Вы тоже ненавидите Кареллу? Вы хотя бы знаете его?

— Мне наплевать на него. Я любила своего мужа, вот и все.

— Но ваш муж нарушил закон, когда его арестовали. Он застрелил человека. Вы хотите, чтобы Стив наградил его за это медалью? Бросьте, миссис Додж, будьте благоразумны.

— Я любила своего мужа, — бесцветным голосом повторила Вирджиния.

— Миссис Додж, я хочу вам сказать кое-что еще. Вам надо хорошенько подумать и решить, кто вы. Или вы женщина, знающая, что такое любовь, или хладнокровная дрянь, готовая взорвать к черту эту конуру. Нельзя быть н тем, и другим. Так кто же вы?

— Я женщина. Потому-то и нахожусь здесь.

— Тогда ведите себя как женщина. Положите на стол револьвер и убирайтесь отсюда, пока не заимели таких неприятностей, каких не видали за всю свою жизнь.

..х-нет. Нет.

— Давайте, миссис Додж…

Вирджиния выпрямилась.

— Ладно, сынок, — сказала она, — а теперь можешь бросить эту игру.

— Что… — начал Клинг.

— Игру во взрослого голубоглазого младенца. Можешь прекратить. Не сработало. *

— Я и не пытался…

— Хватит, к черту, хватит! Иди, сосунок, учи кого-нибудь другого.

— Миссис Додж, я…

— Ты кончил?

Наступила тишина. За оконными решетками было уже совсем темно. В окна, полуоткрытые, чтобы дать доступ мягкому октябрьскому воздуху, долетали вечерние звуки пока не очень оживленного уличного движения. Застучала машинка. Клинг посмотрел на стол у окна, где Мейер печатал на голубых бланках три копии очередного донесения. Он сгорбился над машинкой, ударяя по клавишам. Круглая лампа, висящая прямо над ним, озаряла мягким сиянием его лысину. Коттон Хейвз подошел к картотеке и выдвинул один из ящиков. Послышался скрип роликов. Хейвз открыл папку и стал ее перелистывать. Потом он отошел и уселся за стол у другого окна. В наступившем молчании особенно громко загудел холодильник.

— Я напрасно приставал к вам, — сказал Клинг Вирджинии. — Мне бы следовало знать, что живой человек не может разговаривать с мертвецом.

Снаружи в коридоре раздался шум. Вирджиния выпрямилась и подалась ближе к столу, за которым сидела. У Клинга мелькнула мысль, что она может бессознательно начать на курок 38-го калибра.

— Ладно, входи, входи, — сказал мужской голос.

«Это Хел ВкЛяис», — подумал Клинг. Он поднял голову, глядя мимо Вирджинии, и увидел, что в дежурку входят Виллис и задержании!

Задержанный, вернее задержанная, скорее не вошла, а ворвалась в комнату, как южный ураган. Это была высокая пуэрториканка с крашенными светлыми волосами в малиновом жакете поверх низко вырезанной красно!' блузы, позволяющей видеть ее угрожающе вздымающуюся грудь. У нее была тонкая талия, прямая черная юбка тесно обтягивала полные мускулистые бедра, на ногах — красные лодочки на высоком каблуке с черным ремешком вокруг ладыжек. Золотая коронка оттеняла ослепительную белизну ее зубов. Она нарядилась по-праздничному, но не накрасилась, что подчеркивало ее красоту еще больше. У нее было овальное лицо, карие, почти черные глаза, полные губы и аристократический нос с небольшой горбинкой. Наверное, она была самой красивой и оригинальной задержанной, которую когда-либо тащили в дежурную комнату 87-го полицейского участка.

А ее действительно тащили. Ухватившись правой рукой за браслет наручников, которые были на нее надеты, Виллис тянул девицу к барьеру, отделяющему дежурную комнату от коридора, а она старалась вырвать руку и упиралась, осыпая его ругательствами, английскими и испанскими.

— Давай, кара миа, — приговаривал Виллис, — вперед цац- кела, куко лика, ради бога, не думай, что кто-нибудь тебя обидит. Вперед, либхен, прямо через эту дверцу. Привет, Берт, видал когда-нибудь такое? Привет, Пит, как тебе нравится моя задержанная? Она только что перерезала парню глотку брит…

Неожиданно Виллис замолчал.

В дежурной комнате стояла необычная тишина.

Он посмотрел сначала' на лейтенанта, потом на Клинга, перевел глаза на два задних стола, где Хейвз и Мейер молча работали. Потом увидел Вирджинию Додж и 38-й калибр у нее в руке, направленный на черную сумку.

Его первым побуждением было бросить браслет наручников, за который он уцепился, и вытащить из кармана револьвер. Но импульс не сработал, потому что Вирджиния сказала:

— Заходи сюда. Не пытайся достать оружие.

Виллис и его задержанная вошли в дежурную комнату.

— Грубиян! Бруталь! — кричала девица. — Пендега! Негодяй, сын грязной шлюхи!

— Заткнись, — устало посоветовал Виллис.

— Сволочь! Пинга! Грязный полицейский ублюдок.

— Заткнись, заткнись, заткнись, — почти просил Виллис. Пуэрториканка была выше Виллиса, который едва набрал пятифутовый минимум роста, необходимый для каждого полицейского. Наверное, он был самым миниатюрным детективом на свете, тонкокостный, с внимательными глазами спаниеля на узком лице. Но Виллис знал дзюдо не хуже, чем уголовный кодекс, и мог повалить преступника на спину быстрее, чем шестерка дюжих полицейских с большими кулаками. Увидев револьвер в руке Вирджинии Додж, он сразу представил, как ее можно обезоружить.

— Что у вас тут? — спросил он, обращаясь сразу ко всем.

— У мадам с револьвером бутыль нитроглицерина в сумке, — сказал Бирнс, — и она не прочь использовать его по назначению.

— Неплохо. С вами не соскучишься, верно?

Виллис молча посмотрел на Вирджинию.

— Можно снять пальто и шляпу, мадам?

— С на чал положи на стол револьвер.

— Мадам, вы меня пугаете до мурашек. У вас действительно в этой сумке бутыль с супчиком?

— Да, действительно.

— Я из Миссури, а у нас там все бравые парни. — Виллис сделал шаг к столу.

Клинг увидел, как Вирджиния Додж вдруг сунула свободную руку в сумку, и сжался, ожидая неизбежного, как ему казалось, взрыва. Но Вирджиния вынула руку из сумки, и в ее руке оказалась бутыль с бесцветной жидкостью. Она осторожно поставила бутыль на стол, а Виллис оглядел бутыль со всех сторон.

— Это может быть просто водичка, мадам.

— Хочешь проверить? — спросила Вирджиния.

— Я? Что вы, мадам! Разве я похож на героя?

Он подошел к столу еще на шаг. Вирджиния поставила сумку на пол. Бутыль, вмещавшая примерно пинту, блестела в ярком свете ламп, свисавших с потолка.

— Ладно, тогда положим пушку. — Виллис отстегнул кобуру с револьвером от ремня и медленно положил ее на стол. Его глаза не отрывались от бутыли.

— Похоже на представление в театре, верно? — сказал он. — Да еще с угощением. Если бы я знал, что вы устроите здесь такой торжественный прием, я бы переоделся.

Он сделал попытку засмеяться, но осекся, увидев мрачное лицо Вирджинии.

— Простите, я не знал, что здесь всеамериканский съезд гробовщиков. Что мне делать с задержанной, Пит?

— Спроси у Вирджинии.

— А, Вирджиния? — Виллис расхохотался. — Ну и ну, сегодня у нас чудная компания! Знаете, как зовут мою? Анджелика! Вирджиния и Анджелика! Вирджиния — дева и небесный ангел. Ну как, Вирджиния, что мне делать с моим ангелочком?

— Проведи ее сюда. Вели ей сесть.

— Входи, Анджелика, — сказал Виллис. — Вот тебе стул. О господи, это меня просто убивает. Она только что перерезала парню глотку от уха до уха. Настоящий ангелочек. Садись, ангел. Вот в этой бутылочке на столе нитроглицерин.

— Что? — спросила Анджелика.

— В бутылке. Нитроглицерин.

— Нитро? Вроде бомба?

— Именно, куколка.

— Бомба! — повторила Анджелика. — Мадре де лос camocl

— Вот так, — заметил Виллис, и в его голосе послышалось что-то вроде священного ужаса.

ГЛАВА VI

Мейер Мейер, сидевший у окна и печатавший свое донесение, находился почти напротив входа, и ему было видно, как Виллис провел пуэрториканскую девицу в дежурную комнату и усадил ее на стул с высокой спинкой. Он наблюдал, как тот снял с нее наручники и засунул их себе за пояс.

Лейтенант подошел к Виллису, обменялся с ним несколькими словами и, подбоченившись, повернулся к Анджелике. Кажется, Вирджиния Додж позволит им допросить арестованную. Как любезно с ее стороны!

Мейер Мейер снова терпеливо ск тонился над своим донесением. Он был уверен, что Вирджиния Додж не подойдет к его столу, чтобы проверить шедевр, над которым он мучительно корпел, и с полным основанием предполагал, что ему удастся выполнить то, что он задумал, особенно сейчас, когда в комнате взорвалась эта пуэрториканская бомба. Вирджиния Додж, казалось, была полностью поглощена девицей — ее порывистыми движениями и потоком колоритных эпитетов, срывающихся с ее уст. Мейер не сомневался в том, что он осуществит первую часть своего плана так, что этого никто не заметит.

Сомневался он лишь в том, сможет ли составить достаточно красноречивое сочинение.

У него никогда не было хороших отметок по английскому языку и литературе, и он не умел писать сочинения. Даже в юридическом колледже его работы никто не назвал бы блестящими. Каким-то чудом он все же набрал достаточное количество баллов, выдержал экзамены и в награду получил поздравление от дяди Сэма в виде любезного приглашения отслужить свой срок в Армии Соединенных Штатов. Пройдя через дерьмо и болота своей четырехлетней службы, он был демобилизован как «отслуживший с честью».

Ко времени демобилизации он решил, что не стоит тратить драгоценные годы жизни на то, чтобы завоевывать клиентов. Офисы размером с собачью конуру и гонки на машине «скорой помощи» были не для Мейера Мейера. Он поступил в полицию и женился на Саре Липкин, с которой встречался еще во время учебы в колледже. Он еще помнил дразнилку: «Не прилипали друг к другу пары так, как Мейер прилип к Липкин Саре». Дразнилка никогда ему не мешала. Он слушал, как его дразнили, и терпеливо улыбался. Все было правильно, он действительно прилип к ней, как она прилипла к его губам (Сара очень любила целоваться, и, может быть, потому он и женился на ней, вернувшись из армии)

Решение оставить профессию юриста поразило прежде всего самого Мейера. Он был удивлен, что это пришло ему в голову, потому что, как правило, был чрезвычайно терпеливыми человеком и, без сомнения, нужно было главным образом выдающееся терпение для того, чтобы ближайшие десять лет ждать, пока первый клиент переступит порог конторы. И все же, отказавшись в первый раз в жизни от этого полезного качества, Мейер наплевал на юриспруденцию и поступил на работу в полицию. По его мнению, эти профессии были связаны между собой. Как полицейский, он тоже стоял на страже закона, делая свое дело терпеливо и добросовестно. Он стал детективом третьего разряда только на восьмой год работы в полиции. Для этого тоже надо было терпение.

А теперь он терпеливо работал над своим сочинением.

Его терпение стало искусством, с годами достигшим совершенства Естественно, он не родился терпеливым, но ему от рождения сопутствовали некоторые обстоятельства благодаря которым он так или иначе приобрел эту полезную добродетель, иначе он бы просто не выжил.

Дело в том, что отец Мейера был шутник. Он считал себя очень остроумным, но, по правде говоря, сильно ошибался. Зарабатывая свой хлеб насущный портновским ремеслом, он для развлечения постоянно разыгрывал своих друзей, и чем больше надоедал им, тем больше радовался своим шуткам. Когда Марта, его жена, уже перешагнула тот возраст, в котором люди могут ожидать дальнейшего прибавления семейства, и он надеялся на спокойную жизнь, природа в свою очередь подшутила над портным. Марта, не найдя ничего лучшего, ожидала ребенка.

Эта новость не слишком обрадовала папу Мейера. Он полагал, что грязные пеленки и сопливые носы — давно пройденный этап, а вот теперь, на старости лет, — еще одно благословение божие. Он воспринял новость с нескрываемым раздражением и тяжело переносил беременность, обдумывая, какую шутку ему сыграть, чтобы отомстить за капризы природы и недостаточный контроль за рождаемостью.

Мейеры были ортодоксальными: евреями. Во время «бриса», классической церемонии обрезания, глава семьи сделал объявление, касающееся имени последнего отпрыска, который отныне должен был зваться Мейер Мейер. Старый портной думал, что это очень остроумно. Однако «мойле», специалисту по обрезанию, так не казалось. Когда он услышал, как нарекается младенец, его рука дрогнула, и в этот момент он едва не лишил Мейера вещи, более существенной, чем нормальное имя. К счастию, Мейер Мейер вышел из этой переделки невредимым.

Но быть ортодоксальным евреем в районе, населенном большей частью не евреями, — трудное дело, особенно если тебя зовут Мейер Мейер. Мальчика постоянно сопровождал боевой клич его врагов: «Мейер, Мейер, жги еврея!» И если бы потребовался добавочный повод для того, чтобы избить ближайшего еврея, то им служило вдвойне благозвучное имя Мейера. Он научился быть терпеливым и прощать. Вначале своих врагов. Потом, поняв, сколько вреда принесла ему невинная шуточка старого портного — и отца. И позже — молодого врача, который обследовал мать Мейера и принял злокачественную опухоль за безобидную кисту — неправильный диагноз, вероятно, стоивший ей жизни. И, наконец, он научился прощать всех окружающих.

Терпение — очень полезная добродетель.

Терпение ведет к терпимости. С терпеливым человеком легко ужиться.

Но сдерживаемый гнев все же должен где-нибудь прорваться. Тело должно компенсировать долгие годы подавления душевных эмоций.

И Мейер Мейер в свои 37 лет полностью облысел.

Теперь, терпеливо ударяя по клавишам пишущей машинки, он составлял свое послание.

— Как тебя зовут? — спросил Бирнс девицу.

— Чего?

— Как тебя зовут? Куаль эс су номбре?

— Она знает английский, — заметил Виллис.

— Не знаю я инглес! — возразила пуэрториканка.

— Она врет. По-испански она умеет только ругаться. Брось, Анджелика. Будешь нам подыгрывать, и мы тебе подыграем.

— Я не знаю, что значит «подыгрывать».

— Ах, какая невинность! — сказал Виллис. — Слушай, потаскушка, брось ты эти глупости. Не делай вид, что ты только что сошла с парохода. — Он повернулся к Бирнсу. — Она живет в этом городе почти год, Пит, и занимается главным образом проституцией.

— Я не проститутка, — возразила пуэрториканка.

— Конечно, она не проститутка. Простите, забыл. Она работала целый месяц в швейной мастерской.

— Я мастерица, вот я кто. Не проститутка.

— Ладно, ты не проститутка, пусть будет так. Ты спишь с мужчинами за деньги. Это большая разница, согласна? Пусть будет так. Ну, а почему ты перерезала глотку тому парню?

— Какому парню?

— А их было несколько? — спросил Бирнс.

— Я никому не резала глотка.

— Да? Кто же? — спросил Виллис. — Санта Клаус? А куда ты дела бритву? — Он снова повернулся к Бирнсу. — На нее натолкнулся патрульный. Но он не смог найти орудия убийства. Наверное, она бросила бритву в сток. Куда ты дела бритву?

— У меня нет бритва. Я никому не резала глотка.

— У тебя все руки в крови! Кому ты хочешь втереть очки?

— Кровь от эти наручники.

— О господи, это дохлый номер! — вздохнул Виллис.

«Вся беда в том, — думал Мейер Мейер, — что трудно найти подходящие слова. Тон должен быть спокойным, без дешевой мелодрамы и без нажима, иначе могут подумать, что это розыгрыш или творение шизофреника. Это должна быть искренняя просьба о помощи с ноткой отчаяния. Без этого никто мне не поверит и от всего этого не будет никакой пользы. Но если послание будет слишком отчаянным, тоже никто не поверит. Значит, надо быть очень осторожным».

Мейер посмотрел на внимательно слушавшую Вирджинию.

«Мне надо спешить, — подумал он, — ей может прийти в голову подойти и проверить, что я делаю».

— Ты знаешь, кому перерезала глотку? — спросил Виллис.

— Ничего не знаю.

— Тогда я открою тебе маленький секрет. Ты когда- нибудь слышала об уличной банде под названием «Арабские рыцари»?

— Нет.

— Это самая большая банда в нашем районе. Главным образом подростки. Кроме вожака банды, которому двадцать пять. Он женат, у него одна дочь. Его зовут Касым. Ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Касым?

— Нет.

— В сказке это брат Али-Бабы, в жизни — вожак банды под названием «Арабские рыцарю». Его настоящее имя — Хосе Дорена. Знаешь такого?

— Нет.

— Он очень важный человек среди блатных, этот Касым. Вообще-то он дешевка, слабак, но среди уличных банд имеет вес. Есть еще одна банда под названием «Латинская колонна», и члены этой банды вот уже несколько лет сильно не в ладах с «Арабскими рыцарями». Знаешь, какое условие перемирия поставили эти латинос?

— Нет, а какое?

— Отдать им как трофей одежду одного из «Арабских рыцарей» и покончить с Касымом.

— Кому это интересно?

— Должно быть интересно тебе, детка. Парень, которому ты перерезала горло, — это и есть Касым, Хосе Дорена.

Анджелика моргнула.

— Это точно? — спросил Бирнс.

— Точно, Пит. Так вот, Анджелика, если Касым умрет, «Латинская колонна» поставит тебе в парке памятник. Но «Арабские рыцари» вряд ли одобрят твой поступок. Это куча злобных подонков, милочка, и им совсем не понравится, что ты порезала их вожака, приведет ли это к его преждевременной кончине или нет.

— Чего?

— Отдаст он концы или нет, все равно ты у них в черном списке, детка.

— Я не знала, кто он.

— Значит, это ты его порезала?

— Да. Но я не знала, кто он.

— Зачем же ты это сделала?

— Он приставал ко мне!

— Как?

— Он начал лапать меня.

— Ах, оставьте! — простонал Виллис.

— Лапал!

— Да здравствуют непорочные девственницы! — воскликнул Виллис. — Почему ты порезала его, детка? И на этот раз не рассказывай нам трогательные истории в рамке из сердечек и цветочков.

— Он хватал меня за грудь на лестнице. У входа в дом, и люди смотрели. Вот я и порезала его.

Виллис вздохнул.

Вирджиния Додж, казалось, устала от допроса. Она нервничала, но продолжала неподвижно сидеть за своим столом, держа в руке 38-й калибр. Бутыль с нитроглицерином стояла на столе перед ней.

Надо спешить, подумал Мейер, надо закончить, наконец, и действовать, не допуская ошибок. Если эта дама подойдет ко мне и увидит, чем я занимаюсь, она спустит курок и отстрелит мне полголовы. Сара должна будет сидеть положенные дни траура целую неделю. Во всем доме завесят зеркала и повернут к стене фотографии. Господи, это будет ужасно. Действуй, Мейер. Не стоит умирать в такой теплый день. '

— Значит, он хватал тебя за грудь? — спросил Виллис. — За какую, правую или левую?

— Эго не смешно, — ответила Анджелика, — если мужчина лапает на людях, не смешно.

— И ты полоснула его?

— Si..

— Потому что он схватил тебя за грудь, верно?

— Si.

— Твое мнение, Пит?

— Чувство собственного достоинства не зависит от профессии, — ответил Бирнс, — я ей верю.

— А по-моему, она нагло врет, — возразил Виллис, — и когда мы все проверим, то наверняка обнаружим, что она крутила целый год с этим Касымом, а когда заметила, что он положил глаз на другую девчонку, резанула его бритвой. Это больше похоже на правду, а, детка?

— Нет, я не знаю этот Касым. Он просто прошел мимо меня и снахальничал. Мой тело есть мой тело. Я продаю его, когда хочу, но не для такие свиньи с грязные руки.

— Ура! Тебе действительно поставят памятник в нарке. — Виллис повернулся к Бирнсу — Как мы определим этот случай? Злонамеренное нападение?

— В каком состоянии находится Касым?

— Его отвезли в больницу. Кто знает? Весь тротуар был залит кровью. И знаешь, что меня убило, Пит? Вокруг него собралась куча детишек. Видно было, что они никак не могут решить, что делать — плакать, смеяться или кричать. Они как-то странно прыгали на месте, понимаешь, о чем я говорю? О господи, расти на этих улицах, видеть такое каждый день! Можешь себе представить?

— Держи связь с больницей, Хел, — сказал Бирнс, — оформим ее потом. Сейчас мы не можем сделать больше… — Он повернул голову туда, где сидела Вирджиния Додж.

— Хорошо, ладно, Анджелика. Скрести ноги вместо пальцев и молись. Кто знает, может, Касым не умрет, может быть, у него есть какой-нибудь талисман.

— Надеюсь, сукин сын сгниет в могила, — ответила Анджелика.

— Добрая девочка, — сказал Виллис, потрепав ее по плечу.

Мейер вынул из пишущей машинки свое сочинение. Оно имело такой вид:

РАПОРТ

МЕСТО ПРОИСШЕСТВИЯ

Детективы 87-го полицейского участка

Улица

ФАМИЛИЯ ЗАЯВИТЕЛЯ, УВЕДОМИВШЕГО

О ПРОИСШЕСТВИИ

захвачены женщиной, вооруженной револьвером и имеющей

при себе бутыль с нитроглицерином.

ИНИЦИАЛЫ ЗАЯВИТЕЛЯ

АДРЕС ЗАЯВИТЕЛЯ

Если вы найдете згу бумагу, немедленно сообщите

в полицейское управление/ Номер — Центр 6—0800.

УЛИЦА

ДЛЯ РАССЛЕДОВАНИЯ НАЗНАЧЕН ДЕТЕКТИВ

СРОЧНО! Детектив 2 разряда Мейер.

фамилия, инициалы номер удостоверения

ЗАДЕРЖАНЫ Находятся под арестом как заложники

Мейер вынул копировальную бумагу и сложил голубые бланки вместе, потом прочитал первый экземпляр. Он читал его внимательно, потому что был терпеливым человеком н хотел, чтобы все было правильно с первого раза. Второго могло уже не быть.

Окно возле стола было открыто. Наружная решетка, предохранявшая стекло от обломков кирпича, который любили швырять в окна обитатели окрестных улиц, не представляла каких-либо трудностей. Наблюдая одним глазом за Вирджинией Додж, Мейер скатал первый лист в узкий длинный цилиндр. Он лихорадочно просунул цилиндр сквозь отверстие решетки и Протолкнул его наружу. Потом поднял глаза.

Вирджиния Додж не смотрела на него

Мейер свернул второй лист и тоже протолкнул его сквозь решетку.

Он просовывал сквозь отверстие третий и последний лист, когда услышал крик Вирджинии:

— Стой, буду стрелять!

ГЛАВА VII

Мейер отпрянул от полуоткрытого окна.

Он сжался, ожидая, что сейчас раздастся выстрел, и он упадет, а потом понял, что Вирджиния Додж смотрит совсем в другую сторону. Опустив плечи и вытянув вперед руку с револьвером, она вышла из-за стола, оставив бутыль с нитроглицерином, и подошла к барьеру.

По другую сторону барьера застыл Алф Мисколо.

Он стоял, слегка открыв рот, ко лбу прилипли курчавые черные волосы, голубые подтяжки натянулись на тяжелых плечах, рукава рубашки были закатаны, открывая мускулистые руки. Лицо его не выражало ничего, кроме безграничного удивления. Он вышел из своей комнаты, где весь день обливался потом над бумагами, подошел к барьеру, крикнул: «Эй, кто из вас уже освободился?» И вдруг увидел, что навстречу ему идет женщина с 38-м калибром в руке.

Он повернулся и хотел бежать, но она завопила: «Стой! Буду стрелять!» Алф остановился и повернулся к ней, но сразу же стал сомневаться, правильно ли он поступил.

Мисколо не было трусом. Это был опытный полицейский, временно исполнявший канцелярскую работу. Он научился метко стрелять еще в полицейской академии и теперь горячо желал, чтобы его револьвер был у него в руке, а не в одном из ящиков картотеки в техническом отделе.

Женщина, стоявшая у барьера, явно была ненормальной стервой. Мисколо приходилось и раньше видеть такие лица, поэтому он подумал, что благоразумнее остановиться. К тому же в комнате были и другие. Господи, неужто она хочет всех перестрелять?

Мисколо постоял в нерешительности еще минуту.

У него была жена и взрослый сын, который служил в авиации. Мисколо не хотел, чтобы его жена стала вдовой полицейского, погибшего при исполнении служебных обязанностей, и обивала порог полицейского управления, хлопоча о помощи. Господи, у этой бабы вид сумасшедшей. Что, если она внезапно придет в бешенство и начнет стрелять?

Он повернулся и побежал по коридору.

Вирджиния Додж тщательно прицелилась и нажала на курок.

Она выстрелила один раз.

Пуля попала Мисколо в спину, немного левее позвоночника. Удар повернул его на триста шестьдесят градусов и бросил на дверь мужского туалета. Минуту он стоял, цепляясь за дверь, потом медленно сполз на пол.

Бутыль с нитроглицерином на столе не взорвалась.

Загадочное убийство в запертой изнутри комнате — такого в реальной жизни не бывает.

Стив Карелла, во-первых, чувствовал это инстинктом постоянного читателя детективных романов с загадочными убийствами и, во-вторых, знал это, как полицейский по призванию.

И вот сейчас он расследует самоубийство, которое произошло в комнате без окон, и — что еще хуже — самоубийца, по всей видимости, повесился, заперев вначале дверь изнутри. Для того, чтобы взломать дверь и войти в комнату, понадобились усилия трех сильных мужчин. По крайней мере так ему сказали вчера, когда он знакомился с обстоятельствами дела.

Возможно, это действительно самоубийство, говорил себе Карелла. Полиция должна расследовать все случаи самоубийства так же, как и убийства, но это лишь формальность. Возможно, это действительно самоубийство, какого черта, почему я всегда думаю о людях только плохое?

Беда в том, что эти парни выглядят так, будто способны напасть на слепую старушку и вырезать ей сердце. К тому же старик оставил немалое состояние, которое будет разделено между сыновьями. Не исключена возможность, что один из сыновей или все вместе и с общего согласия решили покончить со стариком и получить свои денежки, не дожидаясь естественного хода событий. Адвокат, который вел дела покойного, сказал вчера во время разговора с Кареллой, что старик завещал разделить «между возлюбленными сыновьями» после его смерти 750 000 наличными. Немалый соблазн. Не говоря уже о Скотт Индастриз Инкорпорейтед и других предприятиях, разбросанных по всей стране. Убийства, без сомнения, совершались и по меньшему поводу.

Но, конечно, это было самоубийство.

Почему бы не свернуть расследование и не покончить с этим? Он должен встретиться с Тедди в участке в семь — да, ребята, у меня будет ребенок, что вы на это скажите, — и он, конечно, не успеет прийти туда вовремя, если будет шастать по этому мрачному старому особняку и превращать в убийство явный случай самоубийства. Сегодня он будет угощать Тедди самыми изысканными блюдами и дорогим вином! Сегодня она будет королевой, и он достанет для нее все, что она пожелает.

Господи, как я люблю ее, сказал себе Карелла.

Надо кончать поскорее с этим делом, чтобы встретиться с Тедди вовремя. Me ладу прочим, сколько сейчас? Он пос* мотрел на часы —$.45. У него есть еще немного времени, чтобы поработать как следует. Хотя тут и не пахнет самоубийством… пахнет, не пахнет, вряд ли запах помогал когда-нибудь расследовать дело. И все-таки здесь и не пахнет самоубийством.

Замшелый, старый особняк был аномалией этого района. Построенный в 90-х годах XIX века, плотно прилипший к речному берегу, с окнами, занавешенными темными жалюзи, с покатой крыщей, с треугольными фронтонами, придававшими дому странный угловатый вид, особняк находился на расстоянии неполных трех миль от моста Хамильтон Бридж, но у Стива было такое ощущение, будто их отделяло три столетия. Время, казалось, обтекло этот мрачный дом, раскорячившийся на берегу Гарба и отделенный от людей заржавевшей чугунной оградой. Владение Скотта. Он помнит начало вчерашнего вызова:

«Это Рождер… Из владения Скотта. Мистер Скотт повесился».

Роджер был лакеем в доме Скоттов, и Карелла сразу же отвел его кандидатуру как подозреваемого. Лакеи никогда не убивают своих господ, ни в реальной жизни, ни в детективах. Кроме всего прочего, он был потрясен смертью хозяина больше, чем все другие обитатели дома. Да, надо признать, старик был не особенно приятным зрелищем, смерть от удушья не украсила его.

Кареллу провели в общую кладовую, переоборудованную в маленький кабинет, хотя в доме был просторный кабинет на первом этаже. Три сына покойного — Алан, Марк и Дэвид — отошли от двери кабинета, когда Карелла приблизился к ней, словно им внушало ужас страшное зрелище мертвого отца и все, что находилось в этой комнате. Дверная рама была разбита. Щепки разного размера и разнообразной формы лежали в коридоре за дверью. Лом, которым взламывали дверь, был прислонен к стене с наружной стороны.

Дверь в коридор открывалась наружу. Она легко поддалась, когда Карелла потянул ее на себя. Он сразу заметил, что внутренний запор, обыкновенная стальная задвижка, был сорван при взламывании двери, она висела на ода ом шурупе.

— Тело лежало как раз напротив двери, свернувшись в ком, — объяснял Алан. — На шее у старика еще была веревочная петля, хотя мы обрезали веревку, на которой он висел, сразу же как вошли в комнату.

Мы должны были снять его, чтобы войти. Замок мы отбили ломом, но и после этого не могли открыть дверь. Понимаете, отец привязал один конец веревки к дверной ручке перед тем, как… перед тем, как повесился. Потом перебросил веревку через потолочную балку… ну и получилось так, что, когда мы сломали замок, его тело своим весом держало дверь, и она не открывалась. Мы приоткрыли ее ломом и перед тем, как войти, обрезали веревку.

— Кто обрезал веревку? — спросил Карелла.

— Я, — ответил Алан. *’ ”

— Откуда вы узнали, что к двери привязана веревка?

— Когда мы просунули лом, то увидели в щель… увидели старика, который висел на петле. Я с трудом протиснулся в отверстие и обрезал веревку складным ножом.

Стоя посреди комнаты, где повесился человек, Карелла старался представить себе и понять, как все случилось. Конечно, тело увезли еще вчера, но все прочее осталось без изменений.

В комнате не было окон.

В ней не было никаких потайных ходов или раздвижных панелей. Вчера он произвел самый тщательный осмотр. Стены, пол и потолок были крепки, как плотина Боулдер Дем, построенная во времена, когда все сооружалось на века.

Значит, сказал себе Карелла, проникнуть в эту комнату можно только через дверь. *

А дверь была заперта. Изнутри.

— Значит, это — самоубийство.

Старик действительна привязал один конец веревки к дверной ручке, перекинул веревку через потолочную балку, — взобрался на стул, накинул на шею петлю и спрыгнул со чч стула. Шея у него не была сломана. Он умер сравнительно медленно, от удушья.

И, конечно, тяжесть тела не давала двери открыться, < несмотря на старания его сыновей. Но одна только тяжесть тела не смогла бы противостоять усилиям трех сильных мужчин. Карелла проверил это вчера в лаборатории. Сэм Гросаман, ведавший лабораторией, все точно просчитал, используя и математические методы, и различные приспособления. Если бы дверь не была заперта изнутри, братья вполне смогли бы открыть ее.

Нет, дверь была заперта.

Имелись также вещественные доказательства того, что дверь была заперта изнутри. Если бы задвижка не была закреплена в металлической скобе, замок остался бы цел, когда дверь открывали ломом.

— Мы не могли обойтись без лома, — сказал Алан. — Мы изо всех сил тянули дверь к себе, пока Марк не догадался, что дверь заперта изнутри, и тогда он пошел в гараж за ломом. Мы просунули его в дверь и сорвали замок.

— А потом?

— Потом Марк подошел вплотную к двери и снова попытался открыть ее. Он не мог понять, почему она не открывается. Мы сорвали засов. Потом нам пришлось еще раз взять лом, чтобы открыть дверь. И тогда… и тогда мы увидели отца. Остальное вы знаете.

Итак, дверь была закрыта.

Это — самоубийство,

А может быть, и нет.

Что делать? Кажется, подобный случай описан в одном из романов Джона Диксона Карра. Послать ему запрос, что ли?

Карелла устало спустился по лестнице на первый этаж мимо кучи щепок, валявшихся в проходе за дверью.

Кристин Скотт ждала его в маленькой гостиной, выходящей на берег Гарба. Какие невероятные имена у этих людей, подумал Карелла, они словно вынырнули из какой- нибудь паршивой английской мелодрамы, все стараются внушить доверие, и этот старик действительно покончил с собой. Какого черта я напрасно трачу время, допрашивая всех подряд и обнюхивая со всех сторон заплесневелую конуру без окон?

— Детектив Карелла? — спросила Кристин.

Она казалась бесцветной на фоне ярко-красных и оранжевых листьев деревьев, которые росли на берегу реки. У нее были красивые пепельные волосы, отливающие серебром, но придававшие ей вид альбиноса. Глаза имели такой пастельно-голубой оттенок, что, казалось, вообще не имели цвета. Она не накрасила губы. На ней было белое платье, на шее — недорогие бусы из светлого камня.

— Миссис Скотт, — сказал Карелла, — как вы себя чувствуете сегодня?

— Мне лучше, спасибо. Это мое любимое место. Здесь я впервые увидела старика, когда Дэвид привел меня в этот дом.

Она замолчала. Взгляд светло-голубых глаз остановился на Карелле.

— Как вы думаете, почему он покончил с собой, детектив Карелла?

— Не знаю, миссис Скотт, — ответил Карелла. — Где ваш супруг?

— Дэвид? В своей комнате. Он никак не может прийти в себя.

— А его братья?

— Где-то в доме. Знаете, это очень большой дом. Старик построил его перед своей свадьбой, в 1896 году. Он стоил семьдесят пять тысяч долларов. Вы видели его брачные покои на втором этаже?

— Нет.

— Они великолепны. Высокие ореховые панели, мраморные столики, ванная, отделанная золотом. Чудесные окна и балкон с видом на реку. В нашем городе осталось немного таких домов.

Миссис Скотт закинула ногу на ногу, и Карелла, посмотрев на нее, подумал: <У нее красивые ноги. Настоящие американские ноги. Безупречно стройные. Упругие полные икры и тонкие лодыжки, и туфли за 57 долларов. Может, ее муженек прикончил своего старика?»

— Выпьете что-нибудь, детектив Карелла? Это разрешается?

Карелла улыбнулся:

— Но не одобряется.

— А все же не запрещено?

— Иногда можно.

— Я позвоню Роджеру.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, миссис Скотт. Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов.

— О? — Кристин казалась удивленной. Она высоко подняла брови, и Карелла заметил, что они у нее черные. Как же быть с пепельными волосами? Крашеные? Наверное. Пепельные волосы и черные брови — невозможная комбинация! Да и вся она какая-то неестественная. Миссис Кристин Скотт, которая только что вышла из английской комедии нравов.

— Каких вопросов?

— Относительно того, что случилось вчера.

— Да?

— Расскажите мне.

— Меня не было дома, я гуляла. Я люблю гулять по берегу реки. И погода-была такая великолепная, такой теплый воздух, столько света._

— А потом?

— Я увидела, как Марк выбежал из дома и бросился к гаражу. По его лицу поняла: что-то случилось. Я подбежала к гаражу как раз в тот момент, когда он выходил с ломом в руке, и спросила: «В чем дело?»

— И что он ответил?

— Он сказал: «Отец заперся в кладовой и не отвечает. Мы хотим взломать дверь». Вот и все.

— А потом?

— Потом он побежал обратно к дому, и я за ним. Дэвид и Алан были наверху, за дверью маленького кабинета. Он был там, хотя, понимаете, у него есть очень большой и красивый кабинет внизу.

— Он часто находился в кладовой?

— Да. Мне кажется, это было его убежищем. Он держал там свои любимые книги и музыкальные записи. Убежище.

— Он имел привычку запирать дверь?

— Да.

— Он всегда задвигал засов, когда заходил туда?

— Да, насколько я знаю. Я часто приходила к нему в эту комнату, чтобы позвать к обеду или что-нибудь сообщить, и дверь каждый раз была заперта.

— Что произошло, когда вы с Марком поднялись наверх?

— Ну… Алан сказал, что дверь, очевидно, заперта, они попытаются открыть ее и взломают замок.

— Он волновался?

— Конечно. Они стучали в дверь и страшно шумели, но отец не отвечал. А вы бы не беспокоились?

— Что? Ах, да, конечно, я стал бы беспокоиться. Ну, а потом?

— Они засунули лом между дверью и рамой и сорвали замок. Марк попытался открыть дверь, но она не открывалась. Тогда они потянули изо всех сил и увидели… увидели…

— Что отец повесился, верно?

— Да, — почти прошептала Кристин. — Да, верно.

— Кто первый заметил его?

— Я заметила. Я стояла немного поодаль, когда они приоткрыли дверь. Мне была видна в щель комната, и я увидела… это… это тело, которое висело там на веревке, и я… я поняла, что это отец, и закричала. Алан вынул из кармана складной нож, просунул руку внутрь и перерезал веревку.

— И тогда дверь открылась легко, не так ли?

— Да.

— Что было потом?

— Они позвали Роджера и велели позвонить в полицию.

— Что-нибудь трогали в комнате?

— Нет. Даже к отцу не прикоснулись.

— Никто не подошел к вашему тестю?

— Они подошли, но не касались его. Было ясно, что он умер. Дэвид сказал, что его, наверное, не нужно трогать.

— Почему же?

— Ну, потому что он уже умер. Он… я полагаю, он думал, что придет полиция…

— Но он сразу понял, что его отец покончил с собой, верно?

— Да… да, я думаю.

— Но почему он предупредил остальных, чтобы они не прикасались к телу?

— Не могу вам сказать, — коротко ответила Кристин. Карелла откашлялся.

— Вы представляете, сколько стоил ваш тесть, миссис Скотт?

— Стоил? Что вы имеете в виду?

— Какой у него был капитал? Сколько денег?

— Нет. Не имею представления.

— Но вы должны кое-что знать. Вам, конечно, известно, что он был очень богатым человеком.

— Да, конечно, это мне известно.

— Но неизвестно, насколько богатым, верно?

— Да.

— Знаете ли вы, что он завещал разделить поровну между тремя сыновьями 750 тысяч? Не говоря уже о Скотт Индастриз Инкорпорейтед и многих других предприятиях. Это вы знали?

— Нет, я не., — Кристин остановилась. — На что вы намекаете, детектив Карелла?

— Намекаю? Ни на что. Я констатирую факт наследования, вот и все. Вы считаете, что в этом заключается какой-то намек?

— В этом — нет.

— Вы уверены?

— Да, черт вас побери, из того, что вы говорите, можно сделать вывод, что кто-то намеренно… Вы это имеете в виду?

— Это вы делаете выводы, миссис Скотт, а не я.

— Идите вы к черту, мистер Карелла, — сказала Кристин Скотт.

— Ммм, — ответил Карелла.

— Вы забываете об одной мелочи, Карелла.

— Например?

— Мой тесть был найден мертвым в комнат^ без окон, и дверь была заперта изнутри. Может быть, вы сможете мне объяснить, как ваши слова об убийстве…

— Это ваши слова, миссис Скотт.

— …об убийстве согласуются с очевидными фактами? Неужели все детективы бессознательно стараются всех измазать в грязи? В этом заключается ваша работа, мистер Карелла? Копаться в грязи?

— Моя работа — это защита закона и раскрытие преступлений.

— Здесь не было совершено никакого преступления. И не нарушен никакой закон.

— По законам нашего штата, — ответил Карелла, — самоубийство тоже считается преступлением.

— Значит, вы подтверждаете, что это самоубийство?

— Внешне это выглядит именно так. Однако очень часто «типичное самоубийство» оказывается убийством. Вы ведь не будете возражать, если я расследую все как полагается?

— Я возражаю только против вашей крайней невоспитанности. К тому же помните, что я вам сказала.

— Что именно?.

— Что он был найден в комнате без окон, запертой изнутри. Не забывайте об этом, мистер Карелла.

— Если бы я мог это забыть, миссис Скотт! — горячо ответил Карелла.

ГЛАВА VIII

Алф Мисколо скорчился у двери мужской уборной.

Всего полминуты назад в него попала пуля 38-го калибра. Люди в дежурной комнате застыли, словно выстрел парализовал их и лишил дара речи. В воздухе, мутном от серо-голубого дыма, тяжело висел запах карбида. Вирджиния Додж, чей силуэт четко вырисовывался на фоне этого дыма, внезапно предстала как вполне реальная и определенная опасность. Когда Коттон Хейвз выбежал из-за своего углового стола, она резко отвернулась от барьера и приказала:

— Назад!

— Там раненый! — возразил Хейвз, толкая дверцу барьера.

— Вернись, или ты будешь следующим! — крикнула Вирджиния.

— Иди к чертям! — ответил Хейвз и побежал к двери туалета, где лежал Мисколо.

Пуля прошла сквозь спину Мисколо аккуратно, как иголка сквозь ткань. Взорвавшись у выходного отверстия, она вырвала под ключицей кусок размером с бейсбольный мяч. Мисколо был без сознания и дышал с трудом.

— Внеси его сюда, — сказала Вирджиния.

— Его нельзя трогать, — ответил Хейвз, — ради бога, он…

— Ладно, герой, — выдавила из себя Вирджиния, — сейчас взлетишь на воздух.

Она вернулась к столу, размахивая револьвером.

— Внеси его сюда, Коттон, — сказал Бирнс.

— Пит, если мы тронем его, он может…

— Это приказ! Делай, как я говорю!

Хейвз, прищурившись, повернулся к лейтенанту.

— Слушаю, сэр. — Он даже не пытался скрыть свою злость.

Поднять Мисколо, плотного и тяжелого, особенно теперь, когда он был без сознания, оказалось нелегким делом. Хейвз пронес раненого в комнату.

— Положи его на пол так, чтобы его нельзя было увидеть из коридора, — сказала Вирджиния и повернулась к Бирнсу — Если кто-нибудь войдет, скажите, что револьвер выстрелил случайно. Никто не пострадал.

— Мы должны вызвать к нему врача, — возразил Хейвз.

— Мы никого к нему не вызовем, — отрезала Вирджиния.

— Он же…

— Положи его на пол, рыжий. За картотекой. И быстро.

Хейвз понес Мисколо за картотеку и осторожно опустил его на пол. Вирджиния молча села за стол, положив сумку перед бутылью с нитроглицерином и держа револьвер так, что его не было видно из-за сумки.

— Не забудьте, лейтенант, — прошептала она, когда Дейв Марчисон, дежурный сержант, отдуваясь, остановился перед барьером. Дейву было за пятьдесят, это был плотный мужчина, который не любил подниматься по ступенькам, поэтому посещал детективов на втором этаже только в случае крайней необходимости.

— Эй, лейтенант, что это была за чертовщина? Похоже на выстрел.

— Да, — не очень уверенно ответил Бирнс, — это и был выстрел.

— Что-нибудь…

— Просто разрядился револьвер… Случайно, беспокоиться не о чем. Никто не… никто не пострадал.

— О господи, я напугался до смерти. Вы уверены, что нее в порядке?

— Да. Да. Все в порядке.

Марчи сон с любопытством посмотрел *на лейтенанта, потом обвел глазами дежурную комнату. Он долго рассматривал Вирджинию Додж и Анджелику Гомес, которая сидела, скрестив стройные ноги.

— Полно народу, начальник, а?

— Да, сегодня у нас тесновато, Дейв.

Марчисон продолжал с любопытством глядеть на лейтенанта.

— Ну ладно, — наконец сказал он, пожав плечами, — раз все в порядке, пока, Пит.

Когда сержант отвернулся, Бирнс тихо произнес:

— Срочно!

— А?

Бирнс слегка улыбнулся и ничего не ответил.

— Ладно, пока, — повторил Марчисон и нерешительно пошел по коридору.

В дежурной комнате стояла тишина. Были слышны тяжелые шаги Марчисона, спускавшегося на первый этаж по металлическим ступеням.

— У нас есть индивидуальные пакеты? — спросил Хейвз, склонившись над Мискодо.

— Должен быть один, — ответил Виллис, — в нашем мусорном столе.

Он быстро подошел к столу, стоявшему в углу комнаты, в ящики которого детективы сорали всякую всячину. Стол был завален объявлениями о розыске, циркулярами из полицейского управления и донесениями. В ящиках находились две пустые кобуры, коробки со скрепками, пустой термос, краска для снятия отпечатков пальцев, различные карточки, фишки и прочие вещи, которые трудно внести в какой-нибудь реестр. Виллис порылся в одном из ящиков, нашел пакет и передал его Хейвзу, который тем временем разорвал воротник рубашки Мисколо.

— О господи, — сказал Виллис, — крови, как из заколотой свиньи.

— Это сука! — ответил Хейвз, надеясь, что Вирджиния Додж услышит его. Со всей осторожностью, на которую был способен, он сделал повязку.

— У тебя есть что-нибудь подложить ему под голову?

— Возьми мой пиджак, — сказал Виллис. Сняв пиджак, он свернул его так, что получилось нечто вроде подушки, н почти нежно подложил под голову Мисколо.

Вирнс подошел:

— Ну как?

— Ничего, нужен врач.

— Как его вызвать?

— Поговори с ней.

— Это все без толку.

— Какого черта, ты здесь старший!

— Разве?

— А что, не так?

— Вирджиния Додж вбила клин в мое старшинство и расколола его пополам. Пока она сидит здесь с этой проклятой бутылью, я ничего не могу поделать. Ты хочешь, чтобы все мы погибли? Этого ты хочешь?

— Я хочу, чтобы к раненому позвали врача, — ответил Хейвз.

— Никаких врачей! — крикнула Вирджиния с другого конца комнаты. — И не думайте об этом! Никаких врачей!

— Понятно? — спросил Бирнс.

— Понятно, — ответил Хейвз.

— Не будь героем, Коттон. Здесь речь идет не только о твоей жизни.

— Я не настаиваю, Пит, но какая у нас гарантия, что она не взорвет свою игрушку, как только появится Стив? И какое мы имеем право приносить Стива в жертву нашему эгоистичному желанию остаться в живых любой ценой?

— А, по-твоему, лучше принести в жертву всех, кто сейчас в этой комнате, ради того, чтобы спасти Стива?

— Прекратите разговоры, — приказала Вирджиния, — пройдите на другой конец комнаты, лейтенант! Ты, коротышка, туда! А рыжий — в угол.

Все разошлись. Анджели i Гомес наблюдала за ними с улыбкой, явно забавляясь. Она поднялась — ее узкая юбка натянулась, подчеркивая линию бедер, — и подошла, немного раскачиваясь, к Вирджинии Додж, которая неподвижно сидела за столом со своим револьвером и бутылью— Хейвз наблюдал за ними. Он смотрел на них отчасти потому, что страшно разозлился на шефа, и лихорадочно искал какое-нибудь средство убрать Вирджинию Додж. Но он не мог отвести глаз от Авджелики Гомес еще и потому, что пуэрториканская девица была самым красивым существом женского пола, которое ему довелось видеть с незапамятных времен.

Он не мог сказать с полной уверенностью, что интересует его больше — круглые ягодицы Анджелики или бутыль на столе. Он фантазировал не только относительно нитроглицерина, но и относительно того, насколько взрывчатой может оказаться эта крашеная блондинка, и с каждой минутой Анджелика Гомес казалась ему все более привлекательной. Ее движения были экономны и гармоничны. Тонкие лодыжки плавно переходили в стройные икры и полные бедра, тонкий овал лица и чистая линия шеи гармонировали с аристократическим носом. Она в совершенстве владела своим телом и словно не сознавала свою редкую красоту. Смотреть на нее было одно удовольствие. «Эта женщина перерезала горло человеку, — напомнил себе Хейвз, — хорошая девочка».

— Эй, это бомба, правда? — спросила Анджелика Вирджинию.

— Садись и не приставай ко мне, — ответила та.

— Не надо быть такая нервная. Я только спросила вопрос.

— Да, в этой бутылке нитроглицерин.

— Вы ее будете взрывать?

— Да, если надо будет.

— Зачем?

— Заткнись. Не задавай глупых вопросов.

— У вас есть револьвер тоже, да?

— У меня два револьвера, — ответила Вирджиния. — Один в руке, другой в кармане плаща. И еще несколько в этом ящике. — Она указала на ящик стола, куда положила оружие детективов, прибавив к ним револьвер Виллиса.

— Я думаю, вы серьезная, да?

— Да, я совершенно серьезна.

— Эй, послушайте, отпустите меня, а?

— О чем ты говоришь?

— Отпустите меня, и я уйду отсюда. Сейчас вы здесь главнее всех, правда? Вы слушали, что говорит этот парень раньше, правда? Он говорит, вы вставили клин, правда? Хорошо. Я уйду. Хорошо?

— Ты останешься здесь, милашка, — твердо произнесла Вирджиния.

— Пор ке? Зачем?

— Потому что если ты выйдешь отсюда, то станешь болтать. А если разболтаешь кому не следует, все мои планы летит к чертям.

— Кому разболтаю? Не буду говорить никто. Сразу уеду из черте» город. Может, вернусь Пуэрто-Рико, На самолет. Я перерезала глотку этот парень, слышишь? Теперь эти сопляки будут мне отомстить. И одно утро я просыпаюсь мертвая, правда? Давай, как тебя, Кармен, отпусти.

— Ты останешься, — сказала Вирджиния.

— Кармен, не…

— Останешься, — повторила Вирджиния.

— Ну, а если я выйду? Если просто выйти?

— Получишь то же, что и тот легавый.

— Ох, ну и стерва! — сказала Анджелика, вернулась к своему стулу и уселась, скрестив ноги. Поймала взгляд Хей- вза, улыбнулась ему и сразу же натянула юбку пониже.

Вообще-то Хейвз не изучал ее ноги. Ему пришла в голову мысль. Он придумал план, состоящий из двух частей, и первая часть плана — если его удастся выполнить — должна быть выполнена именно там, где сидела пуэрториканская девица. Суть идеи заключалась в том, что в ход пускались два металлических предмета. Хейвз был почти уверен, что один из них подействует немедленно, а для второго понадобится некоторое рем:- если это вообще сработает. Идея показалась Хейвзу блестящей, и, завороженный ею, он уставился в пространство. Случайно его взгляд сфокусировался на ногах Анджелики.

И теперь, используя тот факт, что Анджелика находится поблизости от одного из предметов, и понимая, что Вирджинию Додж следует отвлечь перед исполнением первой части плана, он пробрался к Анджелике и достал из кармана лачку сигарет.

— Закуришь?

Анджелика взяла предложенную сигарету. 4'Мучас tptwuac. Большое спасибо^— сказала она, поднесла сигарету к губам и посмотрела в лицо Хейвзу.'

— Нравятся ноги, парень?

— Да, красивые ноги, — согласился Хейвз.

— Чертовски красивые ноги, еще бы! Не так часто увидишь такая ноги. Муй Оуэно, очень хорошо моя неги.

— Муй. Очень, — снова согласился Хейвз.

— Хочешь увидеть все остальное?

«Если телефон зазвонит, — размышлял Хейвз, — Вирджиния поднимет трубку. Она теперь слушает все разговоры и ни за что не пропустят ни одного, тем более что это может быть Карелла. И если ее внимание будет отвлечено, у меня хватит времени выполнить то, что я задумал, — пустить машину в ход, чтобы все подготовить. Предположим, она будет действовать импульсивно, как все люди, когда они… ладно, я слишком много предполагаю. Но все же есть надежда. Ну давай, телефон, звони!»

— Я спросила вопрос, — перебила его мысли Анджелика.

— Какой вопрос?

— Хочешь увидеть остальной?

— Это было бы очень мило.

Хейвз, не отрываясь, смотрел на телефон. Он припомнил, что обычно телефон звонил со злобней настойчивостью каждые тридцать секунд. Всегда кто-нибудь докладывал о нападениях и избиениях, о драках, ножевых ранениях, о кражах и ограблениях и о тысяче других правонарушений и преступлений, которые ежедневно совершались в районе. Почему же теперь телефон молчит? Кто отменил на сегодня все происшествия? Не нужно нам таких каникул, когда Стив вот-вот угодит в ловушку, когда у Мисколо хлещет кровь из дыры размером в мою голову, когда эта сука сидит здесь со своим бутылем и аккуратным маленьким 38-м калибром.

— Это будет чертовским мило, — сказала Анджелика, — и все настояпщй. Ты видишь моя грудь?

— Вижу.

Ну, телефон; звони!

— Это мой настоящий грудь, — говорила Анджелика,* нет бфстгалгер, я не ношу бюстгалтер. Веришь?

— Верю.

— Я тебе покажу.

— Не надо. Я и так верю.

— Как насчет это?

— Насчет чего?

— Ты говоришь другим и отпускаешь меня. Позже приходишь гости, а?

Хейвз покачал головой:

— Никак нельзя.

— Почему нельзя? Анджелика — это что-то!

— Анджелика — это что-то, — согласился Хейвз.

— Ну?

— Первое. Ты видишь эту женщину, которая там сидит?

— Si.

— Она никого не выпустит отсюда. Понятно?

— Si. Когда она уйдет?

— Если она когда-нибудь уйдет. И, кроме того, я все равно не смогу — отпустить тебя, "Потому что тот человек, который стоит уметены, это лейтенант, начальник над всеми детективами. Если я отпущу тебя, он может меня уволить или отгфавить в тюрьму.

Анджелика кивнула.

— Не пожалеешь, Анджелика — стоящий товар, можешь меня поверить.

— Я тебе верю.

Хейвз не хотел возвращаться на свое место, потому что должен был находиться рядом с Анджеликой, когда зазвонит телефон, если он вообще зазвонит. В то же время он почувствовал, что их разговор зашел в тупик и больше не о чем говорить. Тогда он задал вечный вопрос:

— Когда ты стала проституткой?

— Я не проститутка, правда.

— Брось, Анджелика, — сказал он ворчливо.

— Ну хорошо, иногда. Но только чтобы покупать красивый платья. Я красиво одеваюсь, правда?

— Да, конечно.

— Послушай, приходи ко мне в гости, а? Займемся этим самым. -

— Милая моя, там, куда ты попадешь, занимаются только изготовлением номерных знаков.

— Чего? — спросила она, и в это время раздался телефонный звонок.

Этот звук застал Хейвза врасплох. Он автоматически повернулся и чуть не протянул руку к стене, но потом вспомнил, что должен ждать, пока Вирджиния возьмет трубку, и увидеД, как Бирнс пересек комнату, направляясь к ближайшему столу, на котором стоял телефонный аппарат.

Телефон пронзительно звенел в дежурной комнате.

Вирджиния переложила револьвер в левую руку. Правой подняла трубку и кивнула Бирнсу.

— Восемьдесят седьмой участок. Лейтенант Бирнс.

— Вот это здорово, теперь уже начальство сидит у телефона? — сказал голос в трубке.

Хейвз сделал шаг назад и прислонился к стене. Вирджиния Додж сидела вполоборота к нему, так что он не мог поднять руку. Потом она повернулась на своем стуле так, что оказалась к нему спиной. Хейвз быстро поднял руку.

— Кто говорит? — спросил Бирнс.

— Это Сэм Гроссман из лаборатории. Кто еще может быть?

Термостат был прикреплен к стене. Хейвз обхватил его одной рукой и быстрым движением кисти поставил стрелку на крайнее деление.

В один из самых теплых октябрьских дней температура в дежурной комнате должна была вскоре подняться до 98 градусов по Фаренгейту.

ГЛАВА IX

Сэм Гроссман был детективом, лейтенантом и очень аккуратным человеком. Другой, менее дотошный начальник криминалистической лаборатории, отложил бы этот звонок до утра. Кроме всего прочего, было уже без трех минут шесть, и Гроссмана дома ждало семейство, которое не хотело обедать без него. Но Сэм Гроссман верил в то, что лабораторные исследования так же важны для раскрытия преступления, как и работа детектива, и считал, что они должны идти рука об руку. Сэм никогда не упускал возможности доказать своим коллегам, которые часто круглые сутки были на ногах, проводя расследование, что лаборатория нужна детективу, как воздух, и к ней надо обращаться как можно чаще.

— Мы закончили с телом, Пит, — сказал Сэм.

— С каким телом?

— Старик. Джефферсон Скотт.

— Ах, да.

— Над этим делом работает Карелла? — спросил Гроссман.

— Да.

Бирнс посмотрел на противоположный конец комнаты, где сидела Вирджиния Додж. Услышав имя Кареллы, она выпрямилась и очень внимательно прислушивалась к разговору.

— Карелла — мастер своего дела, — заметил Гроссман, — он сейчас в доме Скотта?

— Я не знаю, где он, — ответил Бирнс. — Может быть. А что?

— Если он еще там, хорошо бы связаться с ним.

— А почему, Сэм?

— Причина смерти определена как удушье. Ты знаком с этим делом, Пит?

— Я читал донесение Кареллы.

— Старик был найдет висящим в петле. Шея не сломана, никаких признаков насилия. Удушье. Похоже не самоубийство. Помнишь, у нас было недавно дело Эрнандеса — тоже казалось, что парень повесился, а на самом деле это было отравление героином. Помнишь?

— Да.

— Здесь у нас другое. Старик действительно умер от удушья.

— Да?

— Но удушье произошло не от петли. Он не повесился.

— А что случилось?

— Мы подробно обсудили это с нашим врачом, Пит, и мы совершенно уверены, что не ошиблись. Повреждения на шее старика показывают, что его задушили руками, а потом уже накинули петлю на шею. Имеются также повреждения кожи, произведенные петлей, но большинство оставлено руками. Мы пытались снять с кожи отпечатки пальцев, но не смогли. Нам не всегда удается снять отпечатки пальцев с кожи.

— Значит, вы думаете, что Скотт был убит?

— Да, — невыразительно ответил Гроссман. — Кроме того, мы сделали несколько анализов той веревки, на которой он висел. То же, что и в случае с этим парнем Эрнандесом. Направление волокон веревки показывает, что старик не спрыгнул со стула, как это казалось на первый взгляд. Его повесили. Это убийство, Пит. Совершенно бесспорно.

— Ладно, большое спасибо, Сэм.

— Если вы думаете, что Карелла еще там, я свяжусь с ним немедленно.

— Я не знаю, где он сейчас, — сказал Бирнс.

— Если он еще не ушел оттуда, ему следует знать, что кто-то в этом доме — убийца, с очень большими руками.

Дэвид Скотт сидел, сжав руки у себя на коленях. Квадратные плоские кисти были покрыты тонкими бронзовыми волосами, которые курчавились на пальцах. За его спиной, далеко на реке, буксиры бросали в небо жалобные вечерние гудки.

Было 6.10.

Перед ним сидел детектив Стив Карелла.

— Когда-нибудь ссорились со стариком? — спросил Карелла.

— А что?

— Мне бы хотелось знать.

— Кристин кое-что рассказала мне о вас и ваших подозрениях, мистер Карелла.

— Правда?

— У нас с женой нет друг от друга секретов. Она сказала, что ваши мысли идут в направлении, которое я, со своей стороны, никак не могу одобрить.

— Мне очень жаль, мистер Скотт, что я не заслужил вашего одобрения. Но надеюсь, убийства вы тоже не одобряете.

— Именно это я имел в виду, мистер Карелла. И мне бы хотелось сказать вам вот что. Мы Скотты, а не какие- нибудь паршивые иностранцы из трущоб Калвер-авеню. Я не обязан сидеть здесь и выслушивать ваши ни с чем не сообразные обвинения, потому что у Скоттов имеются юристы, способные справиться с меднолобыми детективами. Итак, если вы не возражаете, я сейчас же вызову одного их этих юристов…

— Сядьте, мистер Скотт!

— Что?..

— Сядьте и сбавьте тон. Если вам кажется, что следует позвать одного из ваших юристов, о которых вы упомянули, вы прекрасно сможете сделать это в трущобной дежурной комнате 87-го участка, куда мы приведем вас, вашу жену, ваших братьев и всех прочих, кто находился в доме в тот момент, когда ваш отец повесился, как вы утверждаете.

— Вы не можете…

— Я могу, и я это сделаю, если нужно. А теперь сядьте.

— Я…

— Сядьте.

Дэвид Скотт сел.

— Вот так-то лучше. Я не утверждаю, что ваш отец не покончил с собой, мистер Скотт. Может быть, все было так, как вы говорите. Самоубийцы не всегда оставляют записки, так что, возможно, ваш отец действительно повесился. Но из того, что я узнал от Роджера…

— Роджер — это лишь лакей, который…

— Роджер сказал мне, что ваш отец был очень веселым и жизнерадостным человеком, богатым человеком, на которого работала гигантская корпорация с предприятиями в шестнадцати из сорока восьми штатов. Он был вдовцом в течение двенадцати лет, так что мы не можем предположить, что самоубийство было вызвано угрызениями совести из-за покойной жены. Короче, он казался счастливым человеком, которому было для чего жить. А сейчас скажите, почему такой человек, как он, захотел свести счеты с жизнью.

— Этого я не могу сказать. У отца не было привычки исповедоваться передо мной.

— Да? Вы никогда с ним не говорили?

— Ну, конечно, я говорил с ним. Но по душам никогда. Отец был очень скрытным.

— Вы любили его?

— Конечно! Господи, это же мой отец!

— Согласно современной психиатрии, это может быть достаточной причиной для ненависти.

— Я посещал психоаналитика целых три года, мистер Карелла, и хорошо знаком с современной психиатрией. Но я не могу сказать, что ненавидел отца, и, конечно, не имею отношения к его смерти.

— Возвращаясь к старому вопросу… Вы ссорились с ним?

— Конечно. У детей постоянно бывают небольшие расхождения с родителями, не так ли?

— Вы когда-нибудь были в том кабинете наверху?

— Да.

— А вчера днем?

— Нет.

— Точно?

— Да, пока мы не увидели, что дверь заперта.

— Кто первый увидел это?

— Алан. Он поднялся наверх за стариком, но тот не ответил. Алан потянул к себе дверь, но она оказалась заперта. Тогда он позвал остальных

— Как он узнал, что дверь заперта?

— Она не поддавалась. Ни на дюйм. Мы все по очереди пытались открыть ее, но это никому не удавалось. Тогда мы потянули дверь все вместе, но ничего не помогло. Ясно, что она была заперта изнутри. Если вы намекаете, с деликатностью бульдозера, на то, что здесь что-то нечисто, я надеюсь, вы не забудете об этом факте. Невозможно, чтобы кто-шбудь из нас убил отца, вышел из комнаты и запер ее изнутри. Абсолютно невозможно.

— Откуда вы знаете?

— Дверь очень плотно прилегает к раме. Между ними нет ни малейшего зазора.

— Вы, кажется, весьма тщательно изучили этот вопрос.

— Я занялся этим только после того, как обнаружилось, что отец умер. Должен признать, у меня мелькнула мысль, что отец убит кем-то. Разумеется, не членом семьи, а кем-то, понимаете? Но потом. я понял, что никто не мог бы сделать этого, потому что, выйдя из комнаты, нельзя было запереть дверь. Внутренний засов мог закрыть только сам отец. Значит, убийство исключается.

— Мистер Скотт, — сказал Карелла^— можно просунуть сквозь зазор между дверью и рамой крегкий и тонкий шнур?

— Почему вы опрашиваете?

— Если накинуть на рукоятку засова кусок шкура, потом вывести концы наружу и закрыть дверь, то можно задвинуть запор и втянуть шнур. И все это можно проделать снаружи.

— В данном случае это было бы невозможно. Конечно, такой' наблюдательный детектив, как вы, должен был бы заметить.

— Что заметить?

— В верхнем коридоре всегда сильный сквозняк — дует из окна в холле. Когда отец приспособил под кабинет эту кладовую, в ней сначала было очень неуютно. Тогда он велел оббить дверь и раму, как иногда оббивают наружную дверь.

— Как это?

— Металлическая полоса вокруг двери и металлический желоб вокруг рамы. Полоса вплотную входит в желоб, так что дверь закрывается почти герметически.

— Думаю, не так плотно, чтобы нельзя было просунуть тонкий шнур.

— Может быть, мистер Карелла, но дело не в этом.

— В чем же?

— Из-за этих металлических полос дверь закрывалась с трудом. Надо было тянуть ее на себя изо всей силы и налегать всем весом — а у отца был немалый вес, — и потом уже задвигать запор, фактически задвигать его в скобу, прибитую к дверной раме. Вы понимаете, к чему я говорю это?

— Да. Если дверь запиралась с таким трудом, то было бы невозможно просунуть задвижку в скобу из коридора с помощью шнура. Я понял, что вы имеете в виду.

— Итак, предположим, что я ненавидел своего отца, жаждал получить свою долю наследства. Предположим, что все мы желали его смерти. Но что делать с закрытой дверью? С дверью, запереть которую можно было только с огромным трудом и лишь изнутри. Никакой шнур не помог бы запереть эту дверь снаружи, и перед этим неопровержимым фактом даже вы должны будете признать, что мой отец покончил жизнь самоубийством.

Карелла тяжело вздохнул.

Магазины закрывались в-шесть, и Тедди Карелла бродила по улицам, размышляя, стоит ли зайти в кафе и выпить чашку кофе. Стив обещал роскошный пир, и ей не хотелось, чтобы чашка кофе спутала его планы.

Стояла чудесная, теплая погода, необычная для октября. Октябрь'— ее любимый месяц, даже когда погода капризничает.

«Может быть, я пристрастна, — думала Тедда, — но этот месяц — настоящий праздник для глаз. Пусть у меня никуда не годные уши — это звучит как-то самоуничижительно, почти по-китайски, — но зато зоркие глаза, вбирающие в себя все краски осени.

Интересно, как я буду выглядеть в платье для беременных. Улшсно.

Я потолстею.

А Стив не разлюбит меня?

Конечно, нет, что за глупые мысли. Только потому, что женщина раздувается и становится похожей на пузырь, теряет талию и приобретает висячие груди и толстый зад и…

Господи, Стив меня возненавидит}

Нет. Не разлюбит. Любовь терпелива и великодушна, любовь — это добро. Интересно, как я буду относиться к Стиву, если он вдруг станет весить восемь тысяч фунтов?

Господи, я буду любить его, даже если он будет весить десять тысяч фунтов. Но ему нравится моя фигура и, может быть… Я сделаю все, что в моих силах, сяду на диету и буду следить за своим весом, и я позвоню лейтенанту Бирнсу, попрошу его, чтобы он посылал по вызову к хорошеньким вдовушкам только холостяков.

Решено, никакого кофе. Может быть, в самом кофе не так уж много калорий, но зато в сахаре… Никакого кофе. Я похожу и буду любоваться на витрины, это полезно для фигуры.

Или, может быть, пойти прямо в участок?

Может, Карелла вернется немного раньше, чем думал. Я сделаю ему сюрприз. Да, я так и сделаю. Пойду к нему на работу и подожду его.

Может быть, он обрадуется, когда войдет в дежурку и увидит меня».

Человек шел по улице с опущенной головой. Ветра не было, по крайней мере сильного, воздух словно ласкал легкими прикосновениями, но человек тащился с опущенной головой, потому что никогда не чувствовал себя человеком в этом городе, никогда не был самим собой. Он старался держать голову пониже, втягивая ее как можно больше в плечи, словно черепаха, ожидающая неизбежного удара.

Человек был хорошо одет. Твидовый костюм, аккуратный синий галстук приколот к белой рубашке тонкой золотой булавкой, на ногах — темно-синие носки и черные туфли. Он знал, что выглядит точно так же, как любой другой прохожий, но казался сам себе нереальным, чужим. Человек шел, засунув руки глубоко в карманы и опустив голову.

Поскольку он смотрел себе под ноги, то заметил лист голубой бумаги, лежащей на тротуаре. И так как ему некуда было особенно спешить в этом враждебном городе, заставлявшем чувствовать себя ничтожеством, он поднял бумагу и стал изучать ее, пробегая по строчкам любопытными карими глазами.

Голубой лист бумаги был первым экземпляром шедевра, сочиненного Мейером, который он пустил по ветру, просунув сквозь решетку окна на втором этаже полицейского участка № 87. Остальных двух экземпляров на тротуаре не было. Лежал только один голубой лист бумаги, и человек, изучив его, подошел к большой уличной урне, установленной прямо под лампой угла дома. На урне было написано: «СОБЛЮДАЙТЕ ЧИСТОТУ В НАШЕМ ГОРОДЕ».

Человек скомкал послание Мейера и бросил его в урну. Потом сунул руки в карманы, опустил голову и продолжал путь по враждебному городу.

Имя этого человека было Хуан Альверра, и он прибыл всего три месяца назад из Пуэрто-Рико. Никто в этом городе не позаботился о том, чтобы научить Хуана английскому языку, которым пользовался Мейер, трудясь над своим сочинением.

Хуан Альверра умел читать и писать только по-испански.

ГЛАВА X

Коттон Хейвз закрыл одно окно, затем второе. С улицы словно напирал душный мрак, просачиваясь сквозь решетку за стеклом. Свисающие с потолка шесть лампочек, которые включались одним выключателем, находившимся у самого барьера возле вешалки, слабо защищали от натиска темноты. В дежурной комнате установилась напряженная тишина, тишина ожидания.

Анджелика Гомес сидела, положив ногу на ногу и нетерпеливо покачивала носком модной лодочки на высоком каблуке.

Она сняла жакет и повесила его на спинку стула. Ворот блузы разошелся, еще больше открывая ничем не стестенную грудь. Она думала о своем — может быть, о человеке по имени Касым, которому она перерезала глотку и чьи друзья имели право отомстить ей; может быть, о безжалостном законе; возможно, об острове в Карибе ком море, где живут простые люди, где всегда сияет солнце н где она работала на сахарных плантациях во время сбора тростника и по ночам пила ром под звуки гитары, доносившейся с черных бархатных холмов.

За столом сидела Вирджиния Додж, одетая во все черное — черное платье, черный плащ и черные туфли. Даже ее бесформенная кожаная сумка была черная. В руке — вороненая сталь револьвера, перед ней бесцветная маслянистая жидкость, готовая взорваться от малейшего толчка. Пальцы Вирджинии отбивали дробь на столе. Ее карие глаза беспокойно шныряли по комнате, словно птицы, бьющиеся об оконное стекло, и постоянно возвращались к барьеру в ожидании детектива, который послал на смерть ее мужа.

На поду, за высокими металлическими ящиками картотеки, лежал Алф Мисколо, полицейский клерк. Он был без сознания, дышал с трудом и не сознавал, что, может быть, умирает. Ему казалось, что он снова стал ребенком и подносит к карнавальному костру кипу бумаги, чтобы костер разгорелся еще ярче на самой середине улицы. Ему казалось, что он счастлив.

Коттон Хейвз спрашивал себя, поднялась ли температура в комнате.

Это было трудно определить. Сам Хейвз сильно потел, но он всегда потел, когда нервничал. Он не понимал до конца, что решил Бирнс. Может, пожертвовать Кареллой, чтобы его остальные подчиненные остались в живых. Но Хейвз никак не мог примириться с этим. Ему не приходилось много потеть, когда он служил в 30-м участке. Участок находился в фешенебельном районе, и, по правде говоря, Хейвз не очень-то радовался переводу в 87-й участок. Это произошло в июне, а теперь был октябрь, — несчастные четыре месяца, а он уже чувствовал себя частью 87-го участка, работал вместе со всеми, всех знал, и его очень беспокоила судьба одного из полицейских 87-го участка по имени Стив Карелла.

Может быть, лейтенант был прав.

Хейвз сделал для себя открытие: 87-й участок находился в странном районе, и в нем работали странные люди. Он отнесся крайне враждебно к своему переводу, не желая иметь дела с трущобами и их обитателями, заранее считая детективов 87-го участка безнадежными циниками, утратившими всяческие иллюзии н идеалы. Но очень быстро убедился в противном.

Он понял, что в трущобах живут обычные люди. Им хотелось любви, хотелось уважения, и не всегда стены трущобы были звериной клеткой; Хейвз узнал все это от своих товарищей, и был крайне удивлен, когда понял, что люди, работающие в 87-м участке, руководствуются принципами, нисколько не снижавшими эффективности их борьбы за соблюдение закона, — человечностью и честностью. Когда нужно, они проявляли жестокость, но старались понять того, кто нарушил закон. По их мнению, житель трущоб необязательно преступник. Вор был вором, но оставался человеком. Человечность и честность. Эти принципы, казалось, не очень подходили людям, ежедневно встречавшимся лицом к лицу с насилием и внезапной смертью.

И вот теперь, в этой комнате, люди столкнулись с ситуацией, которая никак не согласовывалась ни с человечностью, ни с логикой. Вирджиния Додж сидела за столом, ожидая свою жертву, как воплощение алогичности и бесчеловечности.

Может быть, Вирджиния Додж по-своему была права. Око за око, зуб за зуб — разве не так сказано в Библии? Отец Хейвза был религиозным человеком и назвал сына в честь Коттона Мезера, воинствующего пуританского священника, ярого охотника за ведьмами.

Джеремия Хейвз не мог согласиться с тем, что суды над ведьмами в Селеме были порождением врожденных суеверных страхов, зависти и желания отомстить за мелкие обиды. Он не считал Коттона Мезера виновным в том, что лихорадочная охота за ведьмами в Селеме приняла характер массового психоза.

И вот теперь в роли охотника за ведьмами выступает Вирджиния Додж. Она жаждет мести. Стив Карелла нанес ей непоправимый вред, отправив ее супруга в тюрьму, где тот скончался. Может быть, блаженной памяти преподобный Перрис в 1692 году счел, что жители Селема нанесли ему подобный же вред, когда торговались относительно того, сколько дров ему понадобится на зиму. Может быть, преподобный Перрис совершенно бессознательно подбросил дров в костры, на которых сжигали ведьм, давая против них показания, чтобы отомстить мелочным горожанам. Но в поведении Вирджинии Додж не было и намека на то, что она действует бессознательно. Она пришла сюда, чтобы убить Кареллу, чтобы утолить жажду мести.

«Интересно, стало у нас жарче?»— подумал Хейвз, оглядел комнату и увидел, что Виллис развязывает галстук. Коттон надеялся, что если температура в комнате действительно повысилась, никто не скажет об этом и никто не подойдет к термостату, чтобы переставить его стрелку на нормальный уровень.

Прислонившись к стене у вешалки, лейтенант Бирнс смотрел на Хейвза, прищурившись.

Единственным, кто заметил, что Хейвз перевел стрелку термостата, был Бирнс. Во время разговора с Гроссманом он увидел, как Хейвз быстро шагнул к стене и взялся за термостат. Позже он наблюдал за Хейвзом, когда тот закрывал окна, и понял: у него что-то на уме, его действия не случайны, а связаны между собой.

Бирнс старался понять, в чем заключается план Хейвза.

Он видел действия Хейвза, но был совершенно уверен, что никто, кроме него, не заметил этого. Хейвз явно рассчитывал, что духота в комнате поможет ему осуществить его план. Кто первый пожалуется на духоту? Берт Клинг уже снял пиджак и вытирал пот со лба. Виллис развязал галстук. Анджелика Гомес задрала юбку, открыв колени, будто сидела на скамейке в парке, обдуваемая речным ветерком.

Кто первый скажет: «Здесь жарко, как в пекле»?

Прежде всего, для чего Хейвзу понадобилась жара?

Бирнс чувствовал, что Хейвз его неправильно понял. Он находился в положении человека, которого ошибочно обвинили в расовых предрассудках из-за неудачного выражения. Хейвз еще не работал в 87-м участке, когда они расследовали дело Эрнандеса. Хейвз не знал, что Карелла рисковал жизнью ради сына Бирнса и едва не лишился ее. Хейвз не имел представления о том, как тесно они были связаны, и не понимал, что Бирнс без колебаний отдал бы жизнь, если бы думал, что этим поможет Стиву.

Но Бирнс здесь старший по чину. И согласно вечной логике военачальников, он должен пренебречь судьбой одного человека, когда на карту поставлены жизни многих. Если бы единственным оружием Вирджинии Додж был ее 38-й калибр, он бы не задумываясь пожертвовал своей жизнью. Но у нее была еще бутыль с нитроглицерином.

Если она выстрелит в эту бутыль, все взлетит на воздух. Бирнс был многим обязан Карелле, но он не мог, будучи командиром всех этих людей, начать опасную игру, погубив всех, чтобы спасти одного.

Бирнс надеялся, что план Хейвза не авантюра.

Но тут же подумал, что всякий план будет авантюрой, пока на столе стоит бутыль с нитроглицерином.

Берт Клинг начал потеть…

Он чуть было не подошел к окну, чтобы открыть его, но тут же вспомнил одну вещь.

Ведь Коттон недавно подходил к окну, чтобы его закрыть!

Кажется, он видел, как Коттон…

Ведь температура в комнате контролируется термостатом. Кто перевел стрелку? Коттон?

Может быть, у него есть план?

Может, есть, а может, нет. Во всяком случае, Берт Клинг скорее растает и превратится в лужу на деревянном полу дежурной комнаты, чем откроет окно. Он ждал с любопытством и потел все сильнее.

Хел Виллис хотел было сказать о том, как жарко стало в комнате, но тут заметил, что рубашка Берта Клинга промокла от пота. Закрыв на минуту глаза, Берт провел рукой по лбу и стряхнул на пол капли пота.

Внезапно Хел Виллис понял, что в комнате стало жарко не случайна,

Он попытался поймать взгляд Клинга, но ничего не прочел в его глазах.

Чувствуя, что нижнее белье начинает прилипать к телу, Хел стал ерзать на стуле, пытаясь устроиться поудобнее.

Мейер Мейер вытер капли пота на верхней губе.

Жарко, как в пекле, подумал он, интересно, нашел кто- нибудь мои бумажки? Почему никто не выключит этот проклятый термостат? Мейер посмотрел на аппарат. Коттон Хейвз стоял у гены, и его глаза не отрывались от ВирджиниИ Додж Он был похож на часового, охраняющего что-то важное.

еЭй, Коггон, — подумал Мейер, — опусти немного руку и поверни этот проклятый термостат».

_ Он чуть не произнес эти слова вслух.

Но потом снова стал думать, нашел ли кто-нибудь его записки.

Думая об этом, совершенно отвлекся от жары и стал про себя читать древнюю еврейскую молитву.

Анджелика Гомес расставила ноги и закрыла глаза. В комнате было очень жарко. Она опустила веки и представила себе, что загорает на плоском камне где-нибудь в горах. В Пуэрто-Рико она часто взбиралась высоко в горы по тропинкам, древним, как само время, почти скрытым пышной тропической растительностью, находила скрытую средн деревьев поляну, сплошь заросшую папоротником. На этой поляне обязательно лежал плоский камень, и тогда Анджелию раздевалась и подставляла тело поцелуям солнца.

Она рассеянно подумала: почему на улицах этого города так мало солнца?

Охваченная истомой, она не открывала глаза, чувствуя, как жара обволакивает ее. Представляя себе родной остров, она наслаждалась жарой и надеялась, что никто не станет открывать окно.

Раздался телефонный звонок.

Сидя за столом, Вирджиния Додж, у которой на лбу (достели капельки пота, кивнула Клингу. Клинг поднял трубку.

— 87-й участок, детектив Клинг.

— Привет. Карелла на месте?

— Кто говорит?

— Этчисон, из лаборатории. Где Карелла?

— Вышел. Передать ему что-нибудь?

— Да, я думаю. Как, вы говорите, ваше имя?

— Берт Клинг.

— Мне кажется, я вас не знаю.

— Какая разница?

— Мне хочется знать, с кем я имею дело. Так вот, относительно дела этого Скотта.

— Да?

— Сэм Гроссман попросил меня изучить несколько фотографий. Дверную раму.

— Да?

— Вы зна-омы с этой дверной рамой?

— Карелла мне кое-что рассказывал о ней. Если у вас есть что-нибудь новое, я передам ему.

— К чему такая спешка? Вы что, не любите разговаривать?

— Обожаю. Но мы немного заняты сегодня.

— Я люблю разговаривать, — сказал Этчисон, — немного разгоняет скуку. Вы бы посидели, как я, целый день в обществе пробирок, фотографий и люминесцентных ламп, нюхали бы с утра до вечера тряпки, пахнущие кровью, гноем и мочой, тогда бы не возражали против небольшого разговора.

— Ах, как мне жаль вас. Так что с этой дверной рамой?

— Сейчас я должен быть дома, а вместо этого целый день увеличивал фотографии, пытаясь помочь вам, остолопам. И вот какую благодарность я получаю.

— Я пошлю вам свое старое белье, чтобы вы могли сделать анализ на метки. Идет?

— Очень смешно. Но только, чтобы это было нестираное белье, к какому мы привыкли. Чтобы оно воняло кровью, гноем и…

— Понятно. Картина ясна.

— Как, вы сказали, ваше имя?

— Берт Клинг.

— Вы комик, а, Клинг?

— Фирма «Клинг и Коган», никогда не слышали?

— Нет.

— Птичьи трели, чечетка и комическая скороговорка. Мы ставим сцены из народной жизни — бар мицве и ирландские свадьбы. Неужели не знаете фирму «Клинг и Коган»?

— Нет. Я должен принять это как остроумную шутку?

— Я веду светскую беседу. Вы этого желали, верно?

— Премного обязан. Когда-нибудь вы придете к нам, попросите оказать любезность, и я брошу вам мешок с вашим собственным грязным бельем.

— Так что там насчет дверной рамы?

— Может быть, не стоит говорить. Попотейте сами.

— Пожалуйста, сделайте любезность.

— Конечно, а потом Сэм намылит мне шею. Что у них с этим Кареллой? Можно подумать, что он его зять или родственник, так он старается.

— Стив его папочка, — ответил Клинг. — Они привязаны друг к другу, как любящие отец и сын.

В трубке долго молчали, наконец Этчисон произнес нарочито невыразительным тоном:

— Ради блага фирмы будем надеяться, что Коган остроумнее вас. Ну, желаете получить информацию?

— Я жду.

— Ладно. Я увеличил фотографии и внимательно рассмотрел их. На дверной раме изнутри есть следы, там, где запор висел на одном шурупе, якобы сорванный, когда те парни взламывали ломом дверь.

— Так, продолжайте.

— Похоже на то, что кто-то сорвал запор изнутри с помощью долота и отвертки.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что запор не был сорван ломом снаружи. Есть доказательства, что его сорвали изнутри. На дверной раме полно вмятин. Парень, который сделал это, видно, очень спешил.

— Значит, вы утверждаете, что дверь не была заперта изнутри.

— Именно это я и говорю.

— Почему же они не смогли ее открыть?

— Вопрос на все сто долларов, мистер Клинг. Почему три здоровых парня не могли открыть незапертую дверь? Мы думали, что ее, вероятно, держало тело, которое висело на веревке, привязанной к дверной ручке. Но они могли свободно открыть дверь, несмотря на тело, в крайнем случае лопнула бы веревка. Значит, дело было не так.

— А как?

— Я скажу вам, что делать.

— Да?

— Спросите Когана.

Клинг повесил трубку. То же сделала Вирджиния Додж.

— Можно как-нибудь связаться с Кареллой? — спросила она.

— Не знаю. Вряд ли, — ответил Бирнс, хотя это было неправдой.

— Разве он не должен получить информацию?

— Должен.

— Почему же вы не позвоните ему и не передадите то, что узнали?

— Потому что я не знаю, где он.

— Разве не у этих Скоттов? Там, где совершено убийство?

— Не исключено. Но если он допрашивает подозреваемых, то может быть где угодно…

— Почему не позвонить Скоттам?

— Для чего?

— Если он там, я хочу, чтобы вы приказали ему немедленно вернуться в участок. Здесь страшно жарко, и я устала ждать.

— Не думаю, что он там, — быстро отреагировал Бирнс, — кроме того, если я вызову его, он заподозрит какой-то подвох.

— Почему он это заподозрит?

— Потому что убийство должно расследоваться в первую очередь.

Вирджиния несколько секунд обдумывала его слова: «Хотела бы я знать, врете вы, или нет». Но больше не просила Бирнса звонить Скоттам.

Дейв Марчисон сидел в комнате для посетителей за высоким столом, похожим на алтарь правосудия, за которым восседает судья. К столу было прикреплено объявление, призывающее всех посетителей остановиться и сказать, по какому делу они пришли. Дейв Марчисон смотрел на улицу сквозь открытую дверь участка.

Был чудесный вечер, и Марчисон думал о том, чем занимаются обычные граждане в такой вечер. Гуляют парочками по парку? Занимаются любовью при открытых окнах? Или играют в бинго, ма-джонг и другие игры?

В любом случае они не сидели за столом, отвечая на телефонные звонки.

Марчисон пытался восстановить в памяти разговор.

Он поднялся наверх посмотреть, что там за шум, и шеф объяснил: «Револьвер выстрелил случайно». Тогда он сказал что-то вроде: «Ладно, если все хорошо…» И шеф ответил: «Да, все в порядке». А потом было важное, надо вспомнить точно. Он сказал лейтенанту: «Ладно, если все в порядке, пока, Пит». А Бирнс ответил: «Срочно!»

Это был очень странный ответ для шефа, потому что у полицейских «Срочно!» означает «Немедленно сообщить».

Что же он мог немедленно сообщить шефу, если уже стоял прямо перед ним?

У лейтенанта была какая-то странная, застывшая улыбка.

Срочно.

Немедленно сообщить.

Что он имел в виду? Или просто шутил?

А если он что-то хотел сказать, то что именно? Немедленно сообщить. Кому немедленно сообщить? Или немедленно сообщить что-нибудь? Что сообщить?

Что выстрелил револьвер?

Но шеф сказал, что это произошло случайно, и все там выглядело, как всегда. Может быть, лейтенант хотел, чтобы он сообщил о случайном выстреле? Так, что ли?

Нет, это было бы полной бессмыслицей. Случайный выстрел в дежурной комнате был не на пользу лейтенанту, и, конечно, он не котел 0ы, чтобы об этом сообщали.

«О господи, я делаю из мухи сдрна, — подумал Марчи- сон. — Лейтенант просто веселил свою публику, а я ломаю голову над тем, что означала эта шутка. Мне надо было бы работать наверху, вот что. Хорошим бы я был детективом, если бы пытался сякий раз размышлять над глупыми шутками лейтенанта! Это все бабье лете>> Лучше бы я вернулся в Ирландию и целовал ирландских девчонок».

Срочно.

Немедленно сообщить.

Пульт перед Марчисоном вспыхнул зеленым светом. Докладывал один из патрульных. Он нажал кнопку и сказал:

— Восемьдесят седьмой участок. Сержант Мерчисон. А, привет, лысый. Да. Ладно, приятно слышать. Танцуй дальше.

«На западном фронте все спокойно», — подумал Мерчисон и выключил сигнал.

♦Срочно», — опять вспомнил он.

Вирджиния Додж внезапно поднялась.

— Все туда, — приказала она, — на эту сторону комнаты. Побыстрее, лейтенант, отойдите от вешалки.

Анджелика вздрогнула, встала, поправила юбку и отошла к зарешеченному окну. Хейвз оставил свой пост у термостата и присоединился к ней. Бирнс отошел от вешалки.

— Револьвер направлен на штро, — сказала Вирджиния, — так что без всяких фокусов.

«Хорошо! — подумал Хейвз. — Она не только страдает от жары, но беспокоится, как бы не взорвался нитроглицерин. Господи, хоть бы сработало. Первая часть, кажется, уже есть. Я надеюсь».

Вирджиния отошла к вешалке и быстро сбросила плащ с левого плеча, держа револьвер, направленный на бутыль, в правой руке. Потом она переложила оружие в левую руку, сбросила плащ с правого плеча и, не поворачиваясь, повесила его на крючок.

— Здесь жарко, как в пекле, — сказала она. — Может, кто-нибудь поставит термостат на нормальную температуру*?

— Сейчас, — отозвался Хейвз и, улыбаясь, направился к термостату.

Он посмотрел на другой конец комнаты, где бесформенный плащ Вирджинии висел рядом с плащом и шляпой Виллиса.

В левом кармане черного одеяния Вирджинии находился пистолет, который она взяла в кабинете Бирнса.

ГЛАВА XI

«Удивительно, как просто все сошло, — подумал Хейвз. — Если бы все в жизни было так легко, каждый в этом мире имел бы свое личное розовое облако, на котором мог бы витать над землей».

Но сам факт, что Вирджиния так быстро сняла пальто, расставшись с револьвером, вселил сомнение в душу Хейвза.

Он не был суеверным, но скептически относился к слишком уж благоприятному ходу событий. Может быть, успешное осуществление первой части плана было плохой приметой для второй части?

Револьвер теперь был там, Где он планировал, — в кармане плаща, висевшего на вешалке у стены. Недалеко от вешалки, у барьера, был выключатель для всего верхнего света. План Хейвза заключался в том, что он пройдет к висевйгей на стене у выключателя доске циркуляров, якобы для того, чтобы проверить лиц, на которых был объявлен розыск, и потом — когда представится возможность — выключит свет и достанет из кармана плаща Вирджинии пистолет Бирнса. Он не будет стрелять сразу, ему не нужна дуэль на пистолетах, особенно когда на столе перед Вирджинией стоит бутыль. Он будет держать пистолет у себя и выстрелит только тогда, когда представится возможность сделать это без нежелательных последствий.

Хейвз не представлял себе, как подобный план может провалиться. Кроме верхнего света, в комнате не было других ламп. Один щелчок — и темнота. Это займет не более трех секунд — он выхватит пистолет из кармана, спрячет его и снова включит свет.

Выстрелит Вирджиния за эти три секунды?

Вряд ли.

Если’ она даже выстрелит, то в комнате будет совершенно темно, й она, вероятнее всего, промахнется.

«Да,' риск немалый, — сказал себе Хейвз. — Ей даже не надо стрелять. Она может просто смахнуть бутыль со стола рукой, — и для всех наступит вечное блаженство».

Но Хейвз рассчитывал еще на одну вещь — ему поможет нормальная человеческая реакция на внезапную темноту. В неразберихе Вирджиния может подумать, что свет потух из-за какой-то неполадки. Она не будет стрелять и не сбросит бутыль до тех пор, пока не поймет, в чем дело. Но в это время свет уже будет гореть снова, Хейвз найдет какую- нибудь отговорку и скажет, что выключил свет нечаянно.

Это должна быть убедительная отговорка. А может быть, необязательно? Если свет тут же загорится и все будет так, как прежде, она примет любое алиби? Интересно, вспомнит ли она, что у нее в кармане был пистолет? Если вспомнит, тогда придется палить, невзирая на нитро. По крайней мере они оба будут вооружены.

Хейвз снова перебрал в уме все детали. Подойти к доске циркуляров, сделать вид, что занялся бумагами, повернуть выключатель, выхватить пистолет…

Погоди-ка.

Есть еще один выключатель для тех же лампочек в дальнем конце коридора, сразу же у металлической лестницы. Он включает свет одновременно в коридоре и дежурной комнате, чтобы, поднявшись на второй этаж, не идти в полной темноте по коридору. Хейвз размышлял, не следует ли придумать что-нибудь и со вторым выключателем, чтобы быть полностью уверенным. Очевидно, в этом не было необходимости, так как выключатели работали независимо друг от друга.

«Ладно, — сказал он себе, — начнем».

И направился к доске циркуляров.

— Эй!

Хейвз остановился. Анджелика Гомес положила руку ему на локоть.

— Есть сигарета?

— Конечно, — ответил Хейвз, вынул из кармана пачку и достал сигарету. Анджелика взяла ее, приклеила к нижней губе и ждала. Хейвз зажег спичку и поднес к сигарете.

— Му час грасиас, — сказала Анджелика, — у вас хорошая манера. Это самый важный вещь.

— Да. — Хейвз хотел отойти от нее, но она схватила его за рукав.

— Знаете что?

— Что?

— Я ненавижу эта город. Знаете почему?

— Нет, почему?

— Нет хорошая манера. Эта правда.

— Ну, грубость есть всюду.

Хейвз опять хотел отойти, но Анджелика спросила:

— Зачем вы спешите?

На этот раз Вирджиния Додж отвернулась от стола и подозрительно посмотрела на Хейвза.

— Я не спешу, — ответил он.

— Тогда садитесь, — предложила Анджелика, — давайте поговорить. В этот город никто не имеет время поговорить. На мой остров не так. На остров каждый имеет время на всякий вещь.

Хейвз знал, что ему делать. Вирджиния Додж не отрывала от него взгляда. Стараясь показать, что не спешит, он пододвинул стул и сел. Небрежно, может быть, слишком небрежно, вынул из пачки еще одну сигарету и закурил. Он делал вид, что совершенно не замечает Вирджинию, что его интересует только приятное общество Анджелики Гомес. Выпуская дым сигареты, он думал: «Интересно, когда она вспомнит, что оставила пистолет в кармане плаща?»

— Откуда у вас седой волос? — спросила Анджелика.

Хейвз бессознательно пригладил прядь над левым виском.

— Меня однажды ударили ножом, а потом выросли седые волосы.

— Где вас ударили ножом?

— Это длинная история.

— Я имею время.

«Но я не имею», — подумал Хейвз и увидел, что Вирджиния все еще смотрит на него. «Может быть, она что-то подозревает?»— Хейвз почувствовал в желудке тяжесть, словно проглотил тягучий отвар. Ему хотелось шумно вздохнуть, закричать, ударить кулаком по стене. Вместо этого он заставил себя продолжить разговор, хотя ни на минуту не забывал о пистолете.

— Я расследовал дело о грабеже, — начал Хейвз. — Когда я пришел в квартиру, у женщины, которую ограбили, была истерика, а когда я уходил, она была страшно напугана. Я хотел выйти на улицу и послать к ней патрульного, но не дошел до улицы. Тот парень бросился на меня с ножом.

— Это был грабитель?

— Нет, и это самое смешное. Это был начальник охраны того дома. Он услышал ее крики и побежал вверх по лестнице, так как думал, что к ней вернулся грабитель. В холле было темно, и когда он увидел меня, то сразу напал. Я страшно разозлился и как следует избил его. Но он к тому времени успел проделать дырку у меня в голове.

— А потом?

— Потом мне побрили голову, чтобы добраться до раны. И когда волосы выросли, они были уже седые. Вот и все.

— Тот парень угодил в тюрьму?

— Нет. Он был действительно уверен, что я грабитель.

Анджелик* замолчала.

— А я пойду в тюрьму?

— Да. Наверное.

Опять наступило молчание. Хейвз хотел отойти от Анджелики, но Вирджиния все еще смотоела на него. Он увидел в глазах Анджелики грусть, пробивающуюся сквозь жесткое выражение, из-за которого она казалась старше своих лет.

— Что привело тебя на материк? — спросил Хейвз, чтобы как-то поддержать разговор.

Анджелика, не задумываясь, ответила:

— Самолет «Цян-Америкэн»,

— Нет, нет, я имел в виду…

— А, вы хотели узнать…

Анджелика расхохоталась, и внезапно ее лицо потеряло жесткость. Она откинула голову, и на минуту ее крашеные светлые волосы показались такими же естественными, как и смех. Легкие морщины на лбу и у рта разгладились, и осталась лишь естественная и яркая красота — привилегия, дарованная ей при рождении которую не смог отнять даже этот город Но скоро смех умолк. Веселье сползло с лица, как прозрачное покрывало, рассыпавшееся в прах. И жесткость опять покрыла толстым слоем лака ее красоту.

— Я пришла сюда, потому что я всегда голодная, «т> сказала она. — В Пуэрто-Рико очень бедные. Я получала письмо от двоюродная сестра. Приезжай город приезжай город. Я приехала. Очень легко. Самолетный кампания дают взаймы. Есть люди дают взаймы дмнеро. Потом им отдаю с процентами. Я приехала здесь в январе. Очень холодный здесь, нельзя даже подумать. Я знала, здесь есть зима, но не подумала, что такой холодный.

— А где ты остановилась, Анджелика?

— Я остановилась сначала на месте, его называют «теплый кровать». Знаете, что это такое?

— Нет. А что?

— Вы думаете, что-то грязный, но это не так. «Теплый кровать»— это место, где люди могут спать по очереди, как смена, компренде“1 Как будто одна комната снимают три человека. Ты приходишь спать, потом уходишь. Одна квартира снимают три человека. Очень хитрые, много динеро. Выгодно. Хозяину, не нам.

Анджелика невесело улыбнулась.

— Я была там, пока весь деньги ушел, а потом пошла жить, где двоюродная сестра. Потом я поняла, что стала — как вы говорите — обаза. Обаза. Когда что-то мешает жить.

— Обуза, — поправил Хейвз.

— Si. Обаза. И тогда я нашла мужчину и пошла жить с ним.

— Кто он был?

— А, просто мужчина. Не совсем плохой, не имел дела полиция. Но я не живу с ним, потому что он бил меня один раз, а это я не люблю. Так я ушла. Иногда стала спать с другие мужчины, но только когда совсем нет деньги.

Она замолчала.

— Я скажу вам что-то.

— Что?

— Б Пуэрто-Рико я была красивая девушка. Здесь я тоже красивая, но дешевка. Понимаете? Я иду на улицу, и мужчины думают: «Я буду спать с эта девушка». В Пуэрто-Рико есть уважение. Совсем не так, как здесь.

— Как это?

— В Пуэрто-Рико девушка идет на улица, мужчины смотрят и радуются, приятно видеть. Девушка может немного вилять задом, мужчины любят, им нравится. И немного смеются, я хочу сказать, от всего сердца, без злоба. Здесь. — нет. Здесь всегда думают: «Дешевый шлюха. Пута*. Я ненавижу эта город.

— Ну, ты…

— Я не виновата, что не так хорошо знаю английский. Я учила испанский. Я знаю настоящий испанский, очень литературный испанский, очень хороший школа. Но испанский здесь не годится. Если говорите здесь по-испански, тогда вы иностранец. Но это и моя страна тоже, нет? Я тоже американка, нет? Пуэрто-Рико тоже есть Америка. Но испанский здесь нехорошо. Кто говорит по-испански, это означает пута. Я ненавижу эта город.

— Анджелика…

— Знаете что? Я хочу вернуться остров. Я хочу вернуться и никогда не уехать больше. Я говорю вам. Там я бедный, но там я Анджелика Гомес. Я знаю, кто я такой. И в целый мир нет больше, нет другой Анджелика Гомес. Только я. А здесь я никто, только грязный пуэрториканский дрянь.

— Не для всех, — сказал Хейвз.

Анджелика покачала головой.

— У меня будет большая неприятности сейчас, нет?

— Да, очень большие неприятности.

— Si. И что со мной будет сейчас? Я пойду в тюрьму, а? Может быть хуже, если этот Касым умрет, а? А почему я порезала его? Хотите знать, почему я порезала? Потому что он забывает одна вещь. Он забывает то, что все забывают в этот город. Он забывает, что я — это я, Анджелика Гомес, и все. что я имею, — это мой собственность, и никто не может трогать, пока я не скажу трогать. Это я. Это мой собственность. Почему не могут оставить человек в покое?

Казалось, она вот-вот расплачется. Хейвз потянулся к ней и хотел взять ее за руку, но она затрясла головой изо всех сил. Хейвз убрал руку.

— Простите, — сказала Анджелика, — я не буду плакать. В эта город быстро учишься, что от плакать нет польза, совсем нет польза. — Она кивнула. — Простите. Оставьте кёня. Пор фавор. Пожалуйста. Оставьте. Пожалуйста.

Хейвз встал. Вирджиния Додж Опять занялась бутылью. Он небрежно прошел к доске циркуляров и встал у стены недалеко от йЫХДЮЗДтеля. Так же небрежно достал из заднего кармана блокнот и стал делать записи.

Мальчики начали развлекаться раньше, чем обычно.

Сейчас было только 6.25, но они вышли на улицу в половине четвертого, после скучной лекции по антропологии. В пятницу вечером, когда кончилась трудная неделя, в течение которой они томились на уроках, делая никому не нужные записи, мальчики были просто обязаны выпить, как настоящие мужчины.

Они начали с пива в клубе колледжа, расположенного через улицу от главного здания. Но какой-то глупый новичок, которому было поручено неделю назад закупить провизию, забыл пополнить запасы спиртного, исчезавшие быстрее всего. Так получилось, что в холодильнике остались всего две дюжины банок пива, и пришлось искать утешения в другом месте. Мальчики были вынуждены покинуть свою привычную уютную нору и отправиться на поиски освежающей жидкости в город.

Они вышли из клуба, одетые в форму, обличающую их принадлежность к ученому сословию. На них были брюки с ремнями, затянутыми сзади, складки на брюках были тщательно смяты, а отвороты отрезаны. Поверх брюк были белые рубашки на пуговицах, а вокруг ворота рубашек повязаны яркие шелковые галстуки с большим узлом, заколотые золотыми булавками.

Темные спортивные жакеты с разрезом на спине, без подплечиков, застегнутые на три пуговицы, с нарочито оттопыривающимися лацканами довершали костюм. Мальчики были без шляп и без плащей. Все были коротко острижены.

К тому времени, когда гуляки подошли к третьему бару, они едва держались на ногах.

— Когда-нибудь, — сказал Сэмми Хорн, — я приду на этот проклятый урок антропологии и сорву блузку с мисс Амалио. Потом я прочту лекцию о брачном ритуале *хомо сапиенс».

— Неужели кто-нибудь решится сорвать блузку с мисс Амалио? — спросил Баки Рейнолдс.

— Я, вот кто, — возразил Сэмми. — И я прочту лекцию о брачном…

— У него только секс иа уме, — сказал Джим Мак Кейд. — Только и звонит об этом.

— Правильно! — выразительно подтвердил Сэмми. — На сто процентов!

— Мисс Амалио, — сказал Баки, пытаясь ясно выговаривать слова, что давалось ему с большим трудом, — всегда поражала мое воображение, и я воспринимал ее только как сушеную заразу. По правде говоря, Сэмюэл, я крайне удивлен, что ты питаешь относительно нее черные замыслы. Я искренне и глубоко удивлен твоим порочным образом мыслей.

— Иди ко всем чертям, — ответил Сэмми.

— Один только секс на уме, — повторил Джим.

— Я скажу вам кое-что, — заметил Сэмми, глядя серьезно блестящими голубыми глазами сквозь очки с простыми стеклами в солидной черной оправе. — В тихом омуте черти водятся. Тихая вода, знаете ли, — это серьезно, это божеская правда, клянусь, чем хотите.

— Мисс Амалио, — ответил Баки, пытаясь четко произнести это имя, хотя у него заплетался язык, — это не тихая вода, это стоячая вода. И я был зара… я хочу сказать — поражен, когда узнал, что ты, Сэмюэл Хорн, можешь даже в мыслях…

— Могу, — подтвердил Сэмми.

— Это непристойно, — Баки наклонил коротко остриженную белокурую голову, мрачно кивнул и испустил тяжкие вздохи. — Неприлично. — Он снова вздохнул. — Но, по правде говоря, я бы сам не прочь урвать кусочек этого добра, знаешь? В ней есть что-то иностранное, сексуальное, хотя ей, наверное, четыре тысячи лет.

— Ей не больше тридцати, — возразил Сэмми, — спорю на членство в клубе Фи Бета Каппа.

— Ты еще не член Фи Бета Каппа.

— Верно, но когда-нибудь буду. Всякий нормальный американский парень знает, что членство в Фи Бета Каппа — это ключ к вратам рая. Поэтому я смогу спорить на членство в этом клубе и даже готов выдать секрет тайного рукопожатия членов этого клуба, если мисс Амалио хоть на день старше тридцати.

— Она итальянка, — сказал Джим, витавший в невесомости. Когда Джим был пьян, его лицо расползалось. Казалось, оно отделялось от тела и висело в пространстве без всякой поддержки. Глаза вылезали из орбит. Губы двигались без напряжения мускулов, сами собой.

— Она действительно итальянка, — сказал Баки, — ее зовут Серафина.

— Откуда ты знаешь?

— Это напечатано на программе ее занятий. Серафина Амалио. Красиво.

— Но как скучно, о господи! — сказал Джим.

— У нее очень уйругая грудь, — заметил Сэмми.

— Очень. Упругая, — согласился Баки.

— У испанских девочек упругие груди, — сказал Джим, возникший в поле зрения с левой стороны. — Тоже.

— За Серафину Амалио, — провозгласил Баки, поднимая стакан.

— И за испанских девочек, — добавил Джим. — Тоже.

— И за упругую грудь.

— И за стройные ножки.

— И за чистые зубы.

— За пепсодент — лучшую в мире зубную пасту!

Все выпили.

— Я знаю, где найти испанских девочек, — сказал Сэмми Хорн.

— Где?

— На другом конце города

— На каком конце?

— На улице, которая называется Мэзон-авеню. Знаешь такую?

— Нет.

— Это на другом конце. Там можно найти испанских девочек с упругой грудью, стройными ножками и чистыми зубами. — Сэмми кивнул. — Джентельмены, время решать. Который час, Баки, старая перечница?

— Шесть двадцать пять, — ответил Баки, глядя на часы. — И три четверти минуты. Когда услышите звон, будет шесть двадцать шесть. — Он помолчал. — Бом!

— Поздновато, парни, — сказал Сэмми, — позже, чем мы думали, парни. О господи, когда-нибудь нас мобилизуют. Что тогда? Мы отправимся ко всем чертям, парни, проливать собственную кровь на чужой земле.

— О господи! — Баки был полон жалости к себе.

— Ну так что?.. Будем мы ждать, пока мисс Амалио снимет свою блузку, в чем я сильно сомневаюсь? Вряд ли она это сделает, несмотря на упругость своей замечательной груди. Или мы отправимся на тот конец города к дивной улице под названием Мээон-авеню исследовать неведомые земли, не подвергаясь опасности военных действий? Как вы думаете, парни?

Мальчики молчали, погруженные в раздумье.,

— Ну, решайте, — сказал Сэмми. — Это может оказать-п лучшим временем в нашей жизни.

— Ну что ж, пойдем иереспик. с испанскими девочками, — сказал Баки.

Стоя у доски циркуляров, поближе к выключателю, Хейвз чертил бессмысленные значки в блокноте, ожидая момента для атаки.

Идеально было бы начать ее, если бы Вирджиния оказалась на противоположном конце комнаты. К несчастью, не было ни малейшего признака, что она выйдет из-за стола, за которым сидела, серьезная и угрожающая, глядя на бутыль с бесцветной жидкостью.

Ну ладно, подумал Хейвз, к черту идеалы. Будем надеяться, что она хотя бы отвернется на минуту, чтобы я успел выключить свет.

Больше мне ничего не надо. Одна минута, пока она отвернется. Тухнет свет, я достаю пистолет в левом кармане ее плаща. Как бы не ошибиться и не полезть в правый карман по ошибке. Господи, а вдруг кто-нибудь из ребят подумает, что это неполадка в сети и зажжет спичку или включит запасную лампу на батарейках. Погоди, есть у нас такая в дежурной комнате? Конечно есть, она под нашим мусорным столом. О Господи, сделай так, чтобы ни в одной светлой голове не возникли гениальные идеи, — каламбур ненамеренный, — пожалуйста, Боже, не дай никому пролить свет на мой план, — каламбур намеренный, ребята, не становитесь героями, не мешайте мне действовать.

Пусть тухнет свет, сидите спокойно, дайте мне ухватить этот пистолет. Только три секунды. Сунуть руку в левый карман, крепко зажать рукоятку, вынуть оружие и быстро положить его в боковой карман брюк. Это все, что мне нужно.

Хотя бы она отвернулась.

Я стою в шести дюймах от выключателя. Ей нужно только посмотреть в другую сторону, и я начну атаку.

Ну давай, Вирдаиния, дорогая, поверни свою смертоносную головушку!

Дорогая Вирджиния не шевелилась. Казалось, ее загипнотизировала бутыль с нитроглицерином.

А если она шмякнет свою бутылочку о пол в тот момент, когда потухнет свет?

Нет, она этого не сделает.

А если сделает?

Ну что ж, тогда я получу свою посмертную награду и никогда не стану детективом первого разряда.

Ну давай, сучка, поворачивайся! Поверни голову!

Все-таки бог есть, — подумал Хейвз. Он не отрывал глаз от Вирджинии Додж, которая медленно, но верно поворачивала голову к зарешеченным окнам.

Хейвз немедленно приступил к делу.

Его рука скользнула вниз, к пластиковому выключателю. Наступила темнота, внезапная темнота, заполнившая комнату.

— Что за черт?.. — начала Вирджиния, потом замолчала, и в комнате снова наступила тишина.

«Плащ», — подумал Хейвз.

Быстро!

Его пальцы скользнули по грубому материалу плаща, вниз, к карману, нащупали тяжесть пистолета, он сунул руку в разрез, чтобы схватить револьвер…

И вдруг с невообразимой, ослепительной яркостью зажегся свет.

ГЛАВА XII

Хейвз чувствовал себя, как ребенок, которого застали в тот момент, когда он запустил руку в коробку с печеньем.

Он не сразу сообразил, что вызвало столь ослепительную иллюминацию, но потом понял, что кто-то зажег свет и что его рука находится в кармане плаща Вирджинии, не доставая нескольких дюймов до пистолета. Удивительно, время словно перестало существовать с тех пор, как стало светло. Он знал, что время течет с небывалой скоростью, и понимал — от того, что он сделает за несколько ближайших секунд, будет зависеть жизнь или смерть всех, кто находится в этой комнате, и все же не мог преодолеть ощущения, что время остановилось.

Прошло, казалось, целых три года, прежде чем он принял решение быстро повернуться к Вирджинии с оружием в руке.

Он сжал пальцы вокруг рукоятки пистолета в темных недрах кармана, и это заняло еще двенадцать лет. Хейвз почти выхватил пистолет, когда увидел Артура Брауна, который быстро шел по коридору, удивленно подняв брови. Примерно через сто лет он решил крикнуть:

— Уходи, Артур! Беги!

Но было уже поздно, потому что Артур открыл дверцу барьера и вошел в дежурную комнату. Доставать пистолет тоже было поздно — время вступило в свои права, оно словно вытекло в канализационную трубу. Был только угрожающе холодный голос Вирджинии Додж, который прорезал тишину, установившуюся в комнате.

— Не доставай пушку, рыжий! Я целюсь прямо в бутыль!

Хейвз замер. Внезапно он подумал: «А что там, в бутыли? Действительно нитроглицерин?*

Потом эта мысль исчезла так же внезапно, как и появилась. Он не мог рисковать. Разжав пальцы, Хейвз повернулся к Вирджинии.

Артур Браун стоял у самой дверцы, раскрыв рот.

— Что?..

— Заткнись! — прервала его Вирджиния. — Входи сюда!

— Что?..

Лицо Брауна выражало безграничное удивление. Просидев весь день в кладовой магазина готового платья, он вернулся в участок и поднялся по металлической лестнице, ведущей на второй этаж, что делал уже тысячу раз с тех пор, как стал работать в 87-м участке. Увидев, что в коридоре нет света, он бессознательно потянулся к выключателю у лестницы и включил свет. Первое, что он увидел, был Коттон Хейвз, засунувший руку в карман женского плаща, висевшего на крючке. А потом… женщину с револьвером.

— Ну-ка, подойти сюда, рыжий! — приказала Вирджиния.

Хейвз молча подошел к ней.

— Ты очень умный, верно, сволочь?

— Я…

Рука, державшая револьвер, быстро поднялась и с неожиданной силой нанесла удар. Хейвз уголком глаза уловнл блеск стального дула, почувствовал резкую боль, когда металл врезался ему в щеку, и прикрыл лицо руками, ожидая нового удара. Но его не было. Он отнял руки от щеки и Посмотрел на пальцы. Они были в крови.

— Больше никаких фокусов, рыжий, понятно? — ледяным тоном сказала Вирджиния.

— Понятно.

— А теперь убирайся. Туда, на ту сторону. А ты, — повернулась она к Брауну, — входи. Быстро!

Браун прошел дальше. Он уже понял ситуацию и больше не удивлялся..

Вирджиния, держа в левой руке бутыль с нитроглицерином, а в правой — револьвер, направилась к вешалке. Она шла быстро, спотыкаясь, плечи нервно дергались, движения бедер и ног были резкими и лишенными всякой женственности, словно кто-то толкал ее сзади. Глядя, как Вирджиния пересекает комнату, Хейвз все больше убеждался в том, что жидкость в ее левой руке вовсе не нитроглицерин, как она утверждала. Правда, нитроглицерин — капризна* штука. Иногда он взрывается. Другой раз…

Он размышлял: «Нитро? Или вода?»

Вирджиния быстро достала пистолет Бирнса из кармана своего плаща, вернулась к столу, поставила на него бутыль, откыла ящик стола и бросила пистолет в ящик.

— Так, а теперь ты, — Обратилась она к Брауну, — давай сюда пушку.,

Браун не пошевелился. ’

— В этой бутылке на столе нитроглицерин, — спокойно сказала Вирджиния. — Давай сюда револьвер.

Браун посмотрел на Бирнса.

— Отдай, Арти, — посоветовал Бирнс. — Здесь она командует.

— Во что она играет? — поинтересовался Браун.

— Во что я играю, это не твое дело, — резко сказала Вирджиния. — Закрой рот и давай свою пушку.

— Да, суровая дама. — Браун подошел к столу, внимательно глядя на Вирджинию. Он не Отрывал от нее глаз, когда на ощупь отстегивал кобуру, пытаясь понять, какие чувства она к нему испытывает. Браун обычно умел распознавать ненависть за тысячу шагов и мгновенно ощущал, в каком случае цвет его кожи определит характер отношений между ним и тем человеком, на которого смотрит и с которым говорит. Артур Браун был негром. Он был также очень нетерпеливым человеком. Ему пришлось довольно рано убедиться в том, что случайное совпадение цвета его кожи с фамилией Браун-Коричневый лишь увеличивает его бремя, «бремя черного человека». Он всегда с нетерпением ожидал неизбежной оговорки, неосторожного выражения, и сейчас его нетерпение достигло предела. Но на лице Вирджинии Додж нельзя было прочесть никаких чувств.

Она положила револьвер Брауна в ящик стола.

— Ну, а теперь пройди туда, на ту сторону комнаты.

— Можно сначала доложить лейтенанту? — спросил Браун.

— Лейтенант, — позвала Вирджиния, — идите сюда!

Бирнс подошел к столу.

— Он хочет что-то доложить. Докладывайте здесь, мистер, чтобы я могла вас слышать.

— Ну, как там? — спросил Бирнс.

— Полный ноль. Из этого ничего не выйдет, Пит.

— Почему не выйдет?

— Я вышел оттуда, потом заглянул в лавку купить пачку сигарет.

— Ну?

— Мы поговорили с хозяином. В их районе было много краж. Больше всего в магазинах готового платья.

— Ну?

— Но он мне сказал, что кражи скоро прекратятся. Знаете, почему?

— Почему?

— Потому что в том магазине через улицу сидит в кладовой легавый и ждет, пока туда сунется грабитель. Вот что мне сказал тот парень в лавке.

— Понятно.

— Если он знает, то это известно каждому молочному торговцу на этой улице. А если знают лавочники, то в курсе и все покупатели. Можешь не сомневаться, вор тоже все знает. Из этого ничего не выйдет, Пит. Нам нужно придумать что-нибудь другое.

— Вы кончили?

— Кончили.

— Хорошо. Теперь перейдите на другой конец комнаты. Бирнс отошел от стола. Браун стоял в нерешительности. — Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Тогда иди!

— Для чего вам револьвер и нитро, мадам? — спросил Браун. — Мне' хочется узнать, что вам здесь нужно? Для чего все это?

— Я пришла сюда, чтобы убить Стива Кареллу.

— Бутылкой с супчиком?.

— Нет, выстрелом из револьвера. Нитро — это моя страховка.

Браун кивнул.

— Нитроглицерин настоящий?

— Настоящий.

— Как это проверить?

— Никак. Или хочешь попытаться привязать колокольчик на хвост коту, чтобы мыши слышали, как он идет? Из них не нашлось ни одного храбреца, готового пожертвовать собой. — Вирджиния улыбнулась.

Браун улыбнулся в ответ.

— Нет, спасибо, мадам. Я просто спросил. Убьете Стива? Почему, что он вам сделал? Оштрафовал за стоянку в неположенном месте?

— Эго не смешно, — ответила Вирджиния. Она уже не улыбалась.

— Я и не думал, что смешно. А кто эта красотка? Ваша партнерша?

— У меня нет партнеров, — ответила Вирджиния, и Брауну показалось, что на минуту она закрыла глаза. — Это задер- жанн- я

— А разве мы все не задержанные? — Браун снова улыбнулся, но Вирджиния сжала губы.

Хел Виллис подошел к столу:

— Послушайте, — сказал он, — Мисколо очень плохо. Может, чы разрешите нам позвать врача?

— Нет, — ответила Вирджиния.

— Ради бога, он может умереть. Послушайте, вам нужен Карелла, верно? Какой смысл в том, чтобы невинный человек…

— Никаких врачей, — отрезала Вирджиния.

— Почему? — спросил Бирнс, подходя к столу. — Вы можете задержать его здесь после того, как он сделает перевязку, как задержали всех нас. Какая вам разница?

— Никаких врачей, — повторила она.

Хейвз медленно двинулся к столу. Сами того не сознавая, четверо полицейских стали так, как обычно стояли, допрашивая подозреваемых. Хейвз, Бирнс и Браун — перед столом, Виллис — справа от него. Вирджиния продолжала сидеть, подвинув поближе к себе бутылку с нитроглицерином и держа револьвер 38-го калибра.

— Предположим, я возьму трубку и вызову врача, — начал Хейвз.

— Я убью тебя.

— Не боитесь, что эта штука взорвется? — спросил Виллис.

— Нет.

— А вы немного нервничали, когда сюда вошел Марчисон, верно?

— Заткнись, рыжий! Ты уже достаточно себя показал.

— Достаточно, чтобы застрелить меня? — поинтересовался Хейвз.

— Да.

— И вызвать взрыв? — добавил Браун.

— И еще один визит с первого этажа?

— Вы не можете допустить этого; Вирджиния, верно?

— Могу! Если кто-нибудь войдет, все полетит к чертям!

— А как же Карелла? Если вы взорвете всех нас, то Карелла останется жив. Вам же нужен Карелла, верно?

— Да, но…

— Тогда как же вы можете взорвать ваш нитроглицерин?

— Как вы можете допустить еще один выстрел?

— Вы не можете застрелить никого из нас, верно? Это слишком рискованно.

— Отойдите, — сказала Вирджиния, — все.

— Чего вы боитесь, Вирджиния?

— Револьвер у вас, а не у нас.

— Вы можете выстрелить?

— Или вы уже боитесь стрелять?

Хейвз обошел с левой стороны, оказавшись поближе к Вирджинии.

— Назад! — крикнула она.

Виллис стал обходить стол справа, и Вирджиния резко повернулась, целясь в него. В это время Хейвз встал между ней и стоявшей на столе бутылью. Вирджиния на секунду убрала левую руку со стола, немного отставила стул и стала подниматься. В тот же момент Виллис, видя, что она уже не держит бутыль, и зная, что встающий со стула человек находится в неустойчивом положении, изо всей силы ударил Вирджинию ногой в лодыжку. Одновременно Хейвз толкнул ее, так что она окончательно потеряла равновесие и, наклонившись вправо, грохнулась на пол. Пальцы правой руки разжались, револьвер скользнул по полу, сделал несколько поворотов и внезапно остановился.

Виллис нагнулся, чтобы взять револьвер.

Он вытянул руку, и Хейвз задержал дыхание, потому что они наконец-то избавились от этой ненормальной суки.

Но Виллис завопил от боли. Трехфутовый кинжал из кожи и металла пригвоздил его руку к полу.

ГЛАВА XIII

Черная юбка туго натянулась, когда Анджелика резким движением вытянула ноту. Юбка подчеркивала полноту бедра, свободно свисала у колена и там внезапно кончалась, открывая стройную икру и тонкую лодыжку, вокруг которой обвивался черный ремешок. Под ремешком была кожана* красивая лодочка на высоком каблуке, остром, как стилет. И этот кабдук. впился в руку Виллиса.

Анджелика убрала Ногу о onустился на колени,

чтобы поднять револьвер. Она подобрала юбку на коленях, схватила револьвер и сверкая глазами, прицелилась в лейтенанта Вирнеа, Протянувшего руку к бутыли.

— Не трогай! — крикнула она.

Бирис замер.

— Все отойдите от стола. Все! Назад! Назад?

Они стали отходить, отступая перед Новой угрозой, еще более «аасной, чем первая. Анджелика Гомее перерезала горло человеку, и, насколько им было известно, он к этому времени был уже мертв. Ее должен был покарать закон, ей могла отомстить уличная банда, и в глазах ее была отрешенность отчаяния. Анджелика Гомес хотела сыграть свою роль, и горе тому, кто окажется у нее на пути.

Она поднялась с пола, крепко держа револьвер.

— Я буду отсюда уходить. Пусть никто не пробует мен*, помешать.

Вирджиния Додж была уже на ногах. Она повернулась к Анджелике и, улыбаясь, сказала ей:

— Молодец! Отдай мне револьвер.

Анджелика не сразу поняла ее. Она с любопытством посмотрела на Вирджинию:

— Ты сумасшедшая? Я ухожу. Сейчас.

— Знаю. Отдай мне револьвер. Я прикрою тебя. Покг ты не уйдешь.

— Почему я должна отдавать тебе револьвер?

— О боже, ты что, на их стороне? Этих сволочей, которые хотят отправить тебя за решетку?

— Зачем я должна делать тебе любезность? Я раньше просила тебя отпускать меня, но ты сказала «нет». Теперь ты хочешь револьвер. Ты сумасшедшая.

— Хорошо, я объясню тебе. Если ты возьмешь этот револьвер с собой, они нападут на меня, как только ты выйдешь из этой комнаты. А это значит, что через четыре секунды они сядут на телефон и натравят на тебя всю проклятую полицию. Если ты отдашь мне пушку, я задержу их. Они будут сидеть здесь. Никаких телефонных звонков. Никаких полицейских машин. Никто не будет искать тебя, ты свободна.

Анджелика задумалась.

— Отдай револьвер, — повторила Вирджиния и подошла поближе к Анджелике. Та, выгнув спину, широко расставив ноги, застыла в позе тигрицы, приготовившейся к прыжку, рука, сжимающая револьвер, слегка дрожала. Вирджиния подошла ближе.

— Отдай его мне, — повторила она.

— Ты будешь задержать их? — е спросила Анджелика.—

Они будут оставаться здесь"

— ДА

— Подойди тогда близко.

Вирджиния подошла к ней.

— Дай руку, — сказала Анджелика,

Вирджиния вытянула руку, и Анджелика в ладонь револьвер.

— Я иду сейчас. Ты держи их здесь. Я буду свободная. Свр£зднад, — повторила она.,

Она отвернулась от Вирджинии, но успела сделать только один шаг. Вирджиния подняла руку и изо всей силы обрушила револьвер на голову, Анджелики Гомес. Та упала на пол, а Вирджиния, перешагнув через нее, быстро пошла к столу.

— Кто-нибудь еще думает, что я шучу?

Когда Карелла поднимался по лестнице на второй этаж, Роджер, лакей, служивший Джефферсону Скотту бодее двадцати лет, подметал коридор. Этот высокий худощавый человек, почти лысмй, С венчиком седых прядей вокруг головы, выметал деревянные прямоугольники, квадраты, треугольники и щепки, образовавшиеся в результате разрушительной работы лома- Щетка методически двигалась в тонких, ловких пальцах, сметая в совок весь этот мусор.

— Убираете? — любезным тоном спросил Карелла.

— Да, — ответил Роджер. — Да, сэр. Мистер Скотт любил, чтобы всюду было чисто.

— Вы хорошо знали старика?

— Я долго работал у него, очень долго.

— Вы к нему хорошо относились?

— Он был хороший человек. Я очень хорошо к нему относился.

— У него когда-нибудь были неприятности с сыновьями?

— Неприятности, сэр?

— Ну, вы знаете. Споры. Серьезные ссоры. Кто-нибудь из них угрожал ему?

— Время от времени они спорили, сэр, но никогда не было серьезной ссоры. И никогда не было угроз. Нет, сэр.

— А как насчет невестки? Старик не был против, когда Дэвид привел ее в дом?

— Нет, сэр. Она очень понравилась мистеру Скотту. Он часто говорил, что хотел бы, чтобы и другие его сыновья нашли себе таких хороших жен.

— Понятно. — Карелла помолчал. — Ладно. Большое спасибо. Я хотел бы еще раз осмотреть комнату, может быть, найдется что-нибудь интересное.

— Да, сэр. — Роджер не торопился уходить. Он стоял со щеткой в одной руке и совком в другой, словно ждал чего-то.

— Да? — спросил Карелла.

— Сэр, мы обычно обедаем в семь часов. Сейчас шесть тридцать, и мне хотелось бы узнать… сэр, вы отобедаете с нами?

Карелла посмотрел на часы. Было 6.37.

— Нет, — ответил он, — по правде говоря, я должен быть в участке к семи. Моя жена будет ждать меня там. Нет, спасибо. Никаких обедов. — Он остановился и неизвестно почему сказал — У нас будет ребенок. То есть у моей жены.

— Да, сэр, — ответил Роджер и улыбнулся.

— Вот так. — Карелла тоже улыбнулся.

Они стояли в полумраке, улыбаясь друг другу.

— Ну ладно, — вздохнул Карелла, — за работу.

— Да, сэр.

Карелла вошел в комнату. Он слышал, как за дверью Роджер шаркал по коридору. «Итак, парни, мы опять здесь, — думал Карелла. — Вот Стив Карелла, который явился в уютную кладовую, где веселые прожигатели жизни танцевали под звуки классического трио «Танец смерти Скотта». — «Какую мелодию они играют, Людвик?» — «Ах, да, это «Вальс висельника»— любимый старый венский вальс.

Давай работай, старый Стив. Что, у тебя уже не хватает шариков? Осмотрим как. следует эту комнату, потом доставим себе удовольствие и зададим еще несколько вопросов, на этом кончим и завернем покупку, ладно?

Комната.

Окон нет. Конечно, никаких чертовых окон.

Никаких потайных дверей иди панелей.

Джефферсона Скотта нашли здесь висящим на веревке около десяти футов от двери, с опрокинутым стулом у ног.

Веревка была перекинута через эту балку и привязана к дверной ручке.

Дверь открывалась наружу в коридор.

Один только вес Скотта не мог держать дверь.

Значит, дверь была заперта, раз ее не могли открыть три дюжих молодца, о господи, какие крупные парни эти Скотты!

Дверь не могла быть заперта снаружи. Чтобы закрыть дверь и просунуть задвижку в скобу, требовалось приложить немалые усилия. Значит, не могло быть никаких шнурков и прочей чепухи, о которой мы постоянно читаем в детективных романах.

Ломом сорвали запор с дверной рамы, чтобы открыть дверь и снять Скотта с веревки, на которой он висел.

Таковы факты.

Если бы здесь был Шерлок Холмс-

Но его не было.

Здесь только я. Стив Карелла. Я хороший детектив, но не могу ни в чем разобраться.

Ну-ка, посмотрим».

Он подошел к двери и внимательно осмотрел расшатавшийся шуруп. Дверная рама была вся в отметинах, лом поработал на славу. Старый Роджер смел столько обрубков и щепок, что можно было бы открыть мастерскую зубочисток. Карелла закрыл дверь. Она действительно была оббита железными полосами, и, конечно, надо было крепко захлопнуть эту проклятую дверь, а потом сильно тянуть к себе, чтобы закрыть как следует. Он вышел из комнаты, закрыл за собой дверь и нагнулся.

Между нижним краем двери и порогом комнаты было расстояние в полдюйма. Карелла засунул пальцы под дверь. Он чувствовал под пальцами металлическую полосу, которой была оббита дверь. Полоса была прибита примерно на четверть дюйма отступая от наружной стороны двери. Карелла снова открыл дверь. Такая же полоса была прибита к порогу, немного дальше, чтобы дверь плотнее примыкала к раме. Он опять закрыл дверь. И опять провел пальцами между дверью и порогом. В одном месте в металле было что-то вроде вмятины, но Карелла не был полностью уверен в этом. И все же казалось, по крайней мере на ощупь, что в одной точке имеется длинная острая вмятина в форме зубца. Его пальцы скользили по металлу: гладко, гладко, вот! Вот оно. Небольшое резкое углубление.

— Что-нибудь потеряли? — спросил голос у него за спиной.

Карелла повернул голову. Марк Скотт был очень высоким и таким же светловолосым, как его брат Дэвид. У. него был твердый плоский лоб и твердый плоский нос. Резко скошенные вниз скулы нарушали скучную правильность остальных черт. Губы довольно толстые, глаза серые, но в полутемном коридоре казались почти бесцветными и прозрачными под светлыми толстыми бровями.

Карелла поднялся и отряхнул пыль с колен.

— Нет, — . сказал он любезно, — ничего не потерял. Но, в определенном смысле, пытаюсь кое-что найти.

— Что бы это могло быть? — произнес с улыбкой Марк.

— О, я не знаю. Может быть, путь в эту комнату.

— Под дверью? — спросил Марк, все еще улыбаясь. — Надо быть очень худощавым, вам не кажется?

— Конечно, конечно, — ответил Карелла, открыл дверь и вошел. Марк пошел за ним.

Карелла тронул пальцами висящий шуруп, так что он стал качаться. '

— Мне сказали, что этот замок запирался с большим трудом. Это правда?

— Да. Надо было потянуть дверь на себя изо всей силы, только тогда можно задвинуть засов. Я говорил отцу, чтобы он сменил замок, но он считал, что этот замок его устраивает, позволяет поупражняться, ведь ему больше негде делать это. — Марк снова улыбнулся. У него была приятная улыбка: полные губы открывали ослепительный ряд зубов.

— Как сильно надо было тянуть дверь?

— Простите?

— Чтобы задвинуть засов.

— О, очень сильно.

— Как вам кажется, если веревка была привязана к дверной ручке, хватило бы веса вашего отца, чтобы задвинуть засов?

— Хватило, чтобы не дать двери открыться, но чтобы задвинуть этот засов, нужно было тянуть дверь на себя с большой силой. Вы, наверное, думаете, что кто-нибудь запер дверь снаружи? С помощью шнурка или чего-то вроде этого?

Карелла вздохнул:

— Да, я примерно так и думал.

' — Невозможно. Спросите любого из моих братьев. Спросите Кристин. Спросите Роджера. Замок был очень тугой. Отец должен был сменить его, обязательно. Мы говорили об этом много раз.

— Вы когда-нибудь ссорились?

— С отцом? Боже милостивый, конечно, нет. Я поклялся никогда не спорить с ним. По крайней мере после того, как мне исполнилось четырнадцать. Помню, именно в это время я принял такое решение, и оно стоило мне больших усилий.

— «Великое решение Скотта». Прямо как в кино.

— Что? О, да, — согласился Марк с улыбкой. — Когда мне было четырнадцать лет, я понял, что нет никакой пользы спорить с отцом. С того времени мы всегда ладили друг с другом.

— Вплоть до настоящего времени, а?

— Да.

— Кто обнаружил, что дверь заперта?

— Алан.

—'А кто пошел за ломом?

— Я.

— Для чего?

— Чтобы взломать дверь. Мы звали отца, но он не отвечал.

— И лом помог? "

«Да. Конечно* помог.

— Кто пробовал открыть дверь после того, как вы применили лом?

— Я.

— И на этот раз она открылась?

— Нет. Тело было очень тяжелым. Но мы смогли немного приоткрыть дверь, снова с помощью лома. Алан просунул руку в щель и перерезал веревку.

— Кто-нибудь из вас просовывал лом под дверь? — спросил Карелла.

— Под дверь?

— Да. Здесь. У порога.

— Нет. Зачем?

— Не имею представления. Вы много получаете, мистер Скотт?

— Что?

— Вы работаете?

— Ну, я_.

— Да или нет?

— Я прохожу практику на одном заводе. Готовлюсь занять ответственную должность. Отец был убежден, что ад доверху.

— Вы были согласны с ним?

— Да. Конечно.

— Где вы… проходите практику?

— На заводе в Нью-Джерси.

— Как долго?

— Шесть месяцев.

— Сколько вам лет, мистер Скотт?

— Двадцать семь.

— А чем вы занимались до того, как поступили на тот завод в Ныо-Джерси?

— Несколько лет я пробыл в Италии.

— Чем занимались?

— Развлекался. Когда умерла мать, она оставила мне немного денег. Я решил истратить их после окончания колледжа.

— Когда это было?

— Мне исполнилось тогда двадцать два года.

— Ис тех пор вы все время находились в Италии?

— Нет. Правительство нарушило мои планы. Еще до окончания колледжа мне пришлось два года прослужить в армии.

— А потом вы поехали в Италию, верно?

— Да. -

— К тому времени вам было двадцать четыре года?

— Да.

— Сколько денег у вас было?

— Мать оставила мне тридцать тысяч.

— Почему вы вернулись из Италии?

— У меня кончились деньги.

— Вы истратили тридцать тысяч долларов за три года? В Италии?

— Да.

— Истратить такую кучу денег в Италии! Многовато!

— Разве?

— Я хочу сказать, что вы жили на широкую ногу.

— Я всегда жил на широкую ногу, мистер Карелла, — сказал Марк, широко улыбаясь.

— А что это за должность, в которой вы практикуетесь?

— Администратор по торговым делам.

— Без всяких почетных званий и титулов?

— Просто администратор по торговым делам.

— Сколько платят на такой должности?

— Наш отец не хотел баловать своих детей, — ответил Марк. — Он понимал, что его дела пойдут кувырком, если он просто поставит своих сыновей на высокооплачиваемые должности, не научив их как следует бизнесу.

— Сколько вы получаете, пооходя практику?

— Пятнадцать тысяч.

— Понятно. И вы жили на широкую ногу. Десять кусков в год, да еще в Италии! Понятно.

— Это минимальная плата, мистер Карелла. Отец имел намерение полностью передать Скотт Индастриз своим сыновьям.

— Да, его завещание, несомненно, подтвердит это намерение. Вы знакомы с его завещанием, мистер Скотт?

— Все мы знакомы. Отец не делал из него тайны.

— Понятно.

— Скажите, мистер Карелла, вы думаете, что я убил собственного отца?

— А вы убили его, мистер Скотт?

— Нет.

— Он покончил с собой, верно, мистер Скотт?

— Да, верна— Марк замолчал. — Или вы думаете, что я влез в комнату через щель?

ГЛАВА XIV

Вот он — город. Открытый для поздних развлечений, одетый в блестящий черный атлас ночи с ярко-красной оторочкой огней, с гирляндой алмазов в волосах. Квадраты витрин заведений, открытых круглые сутки, мерцающий в темноте назло звездам светлый туман в воздухе у невероятно далекого горизонта. Город словно красотка с ослепительным ожерельем на стройной шее — красный и зеленый свет транспортных магистралей, янтарь уличных фонарей, ослепительное сияние люминесцентных ламп на Дитовернер-авеню. Круглые мясистые плечи красотки колышутся в такт ночной музыке, эта музыка заставляет взволнованно вздыматься ее полные груди: мрачная и таинственная музыка, щюсашвающаяся из стриптизных подвальчиков Изолы, пробивающая себе путь с математической точностью из прохладных бистро, рассыпающаяся причудливыми ритмами из ночных клубов.

Шоссейные дороги сияют, как реки, отражением разноцветных огней, сжимаются на перекрестках, словно тонкая талия, потом расходятся, как широкие бедра, на юг и на север. Они распрямляются, будто стройные ноги, чьи лодыжки закованы в браслеты неоновых огней, и становятся все уже, как узкие следы модных туфель на высоких каблуках, идущих по мокрому асфальту.

Вот он — город.

Это красотка, возбужденная ночными звуками, впитывающая ветер раскрытыми губами; она мчится в пространстве, и глаза ее горят лихорадочным возбуждением. Она прижимает к груди вечер, словно боится навеки упустить его. Город — это женщина, прекрасная женщина, хранящая жизнь в своем лоне и предательство в сердце, женщина-искусительница, держащая за спиной кинжал в длинных белых пальцах, женщина-утешительница, поющая давно забытые мелодии в обдуваемых ветром бетонных каньонах. Женщина, которая любит и ненавидит, женщина, которую познало восемь миллионов, насладившихся ее телом со страстью, смешанной с отвращением.

Восемь миллионов!

Джеффри Темблин был издателем.

Он издавал учебники. Этим рэкетом он занимался тридцать два года и теперь, когда ему исполнилось пятьдесят семь лет, считал себя опытным парнем, которому известны все ходы и выходы в издательском рэкете.

Джеффри Темблин никогда не употреблял выражение «издательское дело», для него Существовало только слово «рэкет», и он страстно ненавидел свою работу. Самым противным делом для него было издавать книги по математике. Он их терпеть не мог. Его нелюбовь ко всем математическим дисциплинам зародилась, очевидно, еще в средней школе, когда старый зануда по фамилии Фенензел преподавал ему геометрию. В семнадцать лет Джеффри не мог решить, что он ненавидит сильнее — геометрию или физиономию доктора Фенензела. Теперь, сорок лет спустя, его ненависть достигла чудовищных размеров и распространялась на всю математику вообще, а также на всех, *кто преподавал или изучал математику. Стереометрия, аналитическая геометрия, алгебра, дифференциальное исчисление и даже простые и десятичные дроби входили в сферу этого чувства.

Но самое ужасное заключалось в том, что его фирма издавала множество учебников по математике. Именно поэтому у Джеффри Темблина была не одна, а три язвы желудка

«В один прекрасный день, — думал Темблин, — я перестану издавать учебники вообще, и особенно учебники математики. Я буду выпускать в свет тонкие книжки стихов и критику. Фирма «Темблин букс» будет издавать только высокохудожественные книги. Больше никаких: «Если предположить, что X равен 10, Y равен 12, чему будет равно А?» Больше никаких: «Логарифм с равен логарифму а, следовательно…» Больше никаких язв».

Он почувствовал спазм в желудке только при одной мысли о своих язвах.

«Стихи. Красивые тоненькие томики стихов. Ах, эго было бы чудесно. Я перееду в пригород и оттуда буду руководить фирмой. Больше не будет спешки и суеты. Не будет самоуверенных редакторов, выпускников Гарварда со значком Фи Бета Каппа на лацкане пиджака. Не будет вечно недовольных художников, которые чертят треугольники, мечтая изображать обнаженную натуру. Не будет маразматических профессоров, которые приносят в дрожащих руках свои проклятые нудные сочинения. Только красивые тоненькие томики стихов, написанных тоненькими золотоволосыми девушками. Ах1»

Джеффри жил на Силвермайи Роуд, на самом краю района, который обслуживался 87-м полицейским участком. Каждый вечер ои возвращался домой из своего издательства, расположенного на Холл-авеню в центральной части Изолы, и шел пешком целый квартал к северу, к станции метро. Он доезжал до шестнадцатой улицы, выходил из метро и снова шел пешком домой по улицам, которые были когда-то красивыми и достаточно элитарными. Теперь все прежние обитатели куда-то ушли, все хорошее постепенно уходит, и в этом виновата математика. Современный мир все сводит к простейшим формулам, больше не осталось никакой реальности, кроме математической. Бесконечность в степени икс равняется взрыву водородной бомбы. Мир погибнет не от огня, он рассыплется в математические символы.

Сейчас даже улицы воняют. Загаженные пустыри, кучи мусора, который выбрасывают прямо из окон, уличные банды в ярких шелковых куртках, совершающие убийства, пока спит полиция, все гангстеры, которых больше интересует примитивная математика кроссвордов, чем человеческая порядочность.

Я должен бросить все мои нынешние дела.

Поэзия! Куда девалась в этом мире поэзия?

«Сегодня я буду идти парком», — решил он и почувствовал приятное возбуждение.

Было время до того, как Джеффри Темблнн связался с миром иксов и игреков, когда он мог вообразить, гуляя по тропинкам парка и глядя на оранжевый шар луны, что город — это нечто таинственное и романтичное. Сейчас, помня о своих трех язвах, он думал только, что не может себе позволить идти через парк, где на него, возможно, нападут члены одной из уличных банд, и что придется пройти мимо него по Гровер-авеню. И все же он был приятно возбужден.

Он шел быстро, размышляя о поэзии и замечая математическую точность зеленых окружностей — ламп, горевших над дверью полицейского участка, расположенного через улицу, — 87. Цифры. Всегда только цифры.

Перед ним шло четверо подростков. Малолетние преступники, гангстеры? Нет, они похожи больше на учеников колледжа, будущие ядерные физики и математики. Что они делают здесь, в этой части города? Подумай, они еще поют- Я пел когда-нибудь? Погодите, встретитесь лицом к лицу с непреклонной реальностью плюсов и минусов! Пускай поют, а мы послушаем…

Джеффри Темблин внезапно остановился.

Подошва его ботинка прилипла к тротуару. Сделав гримасу, он оторвал подошву, поднял ногу и осмотрел низ ботинка: жевательная резинка! Черт возьми, когда это люди научатся быть аккуратными и не бросать жевательную резинку на тротуар, где на нее можно наступить?

Ругаясь сквозь зубы, Джеффри осмотрелся в поисках кусочка бумаги, от всего сердца желая, чтобы у него под руками оказалось одно из упражнений, составленных доктором Фенензелом.

Он заметил лист голубой бумаги, лежавший у самой обочины, и, прыгая на одной ноге, подобрал его. Он даже не посмотрел на этот лист. По всей вероятности, это какой- нибудь старый счет одного из здешних супермаркетов, где обозначены товары, цены, цены, цифры и еще раз цифры, — куда только девалась в этом мире поэзия?

Скомкав голубой лист, он со злостью оттирал подошву от жевательной резинки. Потом, чувствуя себя снова чистым и аккуратным, он сжал бумагу в математически правильный шар и бросил в кювет.

Больше она ничего не заслуживала.

Послание Мейера Мейера составило бы необычно тонкий томик стихов.

— Солнце сияет и шлет нам привет, — пел Сэмми. — Радостным хором встречаем рассвет.

— Встречаем, встречаем, встречаем рассвет, — подхватил Баки.

— А как дальше?

— Встречаем, встречаем, встречаем рассвет, — повторил Баки.

— Давайте споем гимн нашего колледжа, — предложил Джим.

— К матери гимны всех колледжей, — сказал Сэмми. — Давайте споем «Русалка Минни».

— Я не знаю слов.

— Кому нужны слова? Важны не слова, а эмоции.

— Слушайте, слушайте, — сказал Баки.

— Слова — это не более чем слова, — философски заметил Сэмми. — Если они не исходят отсюда. Прямо отсюда. — И он приложил руку к сердцу.

— Где эта Мезон-авеню? — поинтересовался Джим. — Где все эти испанские курочки?

— Дальше по улице. К северу отсюда. Не говори так громко. Вон там полицейский участок.

— Я ненавижу легавых, — сказал Джим.

— Я тоже, — поддержал его Баки.

— Я' ни разу не встречал легавого, который не был бы насквозь сукиным сыном и сволочью, — заметил Джим.

— Ия тоже, — поддержал его Баки.

— Я ненавижу летчиков, — сказал Сэмми.

— Я тоже ненавижу летчиков, — согласился Баки. — Но я ненавижу и легавых.

— Особенно я ненавижу летчиков реактивных самолетов, — добавил Сэмми.

— О, и я тоже особенно, — сказал Баки, — но легавых я тоже ненавижу.

— Вы еще под мухой? — спросил Джим. — А я под мухой, и это замечательно. Где эти испанские девочки?

— Дальше по улице, дальше, имей терпение.

— Что это такое? — спросил Баки.

— Что?

— Вот этот голубой лист бумаги. Вон там.

— Что? — Сэмми повернулся в ту сторону. — Это лист голубой бумаги. А что ты думаешь?

— Не знаю, — ответил Баки. — А ты что думаешь?

Они пошли дальше, мимо второго экземпляра послания Мейера.

— Я думаю, это письмо от глубоко несчастной незамужней старой перечницы. Она пишет своему воображаемому любовнику на голубой бумаге.

— Прекрасно, — сказал Баки. Они пошли дальше.

— А что это, по-твоему?

— Это извещение о рождении ребенка у парня, который хотел мальчика, но случайно родилась девочка. По ошибке ему прислали извещение не на розовой, а на голубой бумаге.

— Еще лучше, — заметил Сэмми, — а ты что скажешь, Джим?

— Я под мухой, — ответил Джим.

— Понятно, но что ты думаешь об этой голубой бумажке? Они продолжали идти и прошли уже почти полквартала.

— Я думаю, это кусок голубой туалетной бумаги, — вдруг сказал Джим.

Баки остановился:

— Давай проверим.

— А?.

— Подойдем посмотрим.

— Бросьте, бросьте, — сказал Джим, — не будем зря тратить время. Нас ждут испанские девочки.

— Это займет не больше минуты, — возразил Баки и повернул назад за куском бумаги. Джим схватил его за руку.

— Слушай, не будь психом, пошли дальше.

— Он прав, — согласился Сэмми. — Кому интересно, что это за дрянь?

— Мне, — ответил Баки, вырвал руку, быстро повернулся и побежал назад. Его товарищи видели, как он поднял бумагу.

— Ненормальный псих, — сказал Джим, — задерживает нас.

— Да, — согласился Сэмми.

Стоя на том месте, где лежала бумага. Баки читал ее. Внезапно он бросился бежать по направлению к мальчикам.

Тедди Карелла посмотрела на часы.

Было 6.45.

Она подошла к краю тротуара, подозвала такси и села в машину сразу же, как только та остановилась.

— Куда, мадам? — спросил шофер.

Тедди вынула из сумочки карандаш, полоску бумаги, быстро написала: «87-й полицейский участок, Гровер-авеню», и отдала бумагу водителю.

— Хорошо, — сказал он. Машина тронулась.

ГЛАВА XV

Алф Мисколо лежал на полу дежурной комнаты. Он горел в лихорадке и бредил. Он кричал: «Мэри! Мэри!»

Его жену звали Кетрин.

Мисколо не был красивым мужчиной.’ Сейчас он был еще менее красив, чем обычно. Голова была откинута на пиджак Виллиса, лоб покрыт потом, который стекал струйками на неровные поверхности лица. У него был крупный нос и густые брови, такая толстая шея, что казалось, что ее вовсе не было. Кровь просачивалась сквозь повязку, и жизнь покидала его с каждой бесценной каплей. Он снова крикнул изо всех сил: «Мэри!» Потому что когда-то был влюблен.

Это было давным-давно и продолжалось всего несколько коротких недель перед тем, как его корабль покинул Бостон. Он больше никогда не возвращался в этот город и не видел девушку, память о которой сохранилась у него на всю жизнь. Он был в то время боцманом, самым суровым и требовательным боцманом во всем флоте Соединенных Штатов Америки. Было еще далеко до начала Второй мировой войны, и Мисколо думал лишь о том, чтобы, во-первых, оставаться самым суровым боцманом во флоте Соединенных Штатов, во-вторых, как бы лучше повеселиться и, в-третьих, где бы найти ресторанчик с настоящей итальянской кухней.

Он посетил, наверное, все итальянские рестораны в Бостоне и, наконец, набрел на маленькую забегаловку у Сколлей- сквер. Мэри была там официанткой. В то время Мисколо исполнился только двадцать один год, и в его глазах Мэри была самым прелестным созданием на земле. Он стал приглашать ее на прогулки, в театр и в рестораны. Они были вместе две недели, но словно прожили целую жизнь. Время быстро пролетело, и корабль отчалил. Мисколо плавал у пляжа Ваикики в Гонолулу, присутствовал на празднике луау на пляже Кауаи, ел крабов кеукаукау, пои и орехи кукуй, глядя на девушек, которые плясали хулу. А потом, в японском городе Фукуока, японцы тогда еще были нашими друзьями и никому из них даже не снился Пирл Харбор, Мисколо пил саки вместе с узкоглазой девушкой, чье имя было Ми- сасан, смотрел, как она берет палочками для еды кусочки сушеной рыбы, а потом спал с ней и узнал, что японские девушки не любят целоваться. А возвратившись в Америку, он остановился в Сан Франциско и устроил себе праздник. Любуясь с холмов на великолепный город, распростертый в блистающем море огней, он, самый суровый боцман во всем флоте Соединенных Штатов, с карманами, полными денег после заморского плавания, отдыхал.

Он никогда больше не был в Бостоне. Место Мэри заняла Кетрин, с которой он познакомился после демобилизации. Они встречались некоторое время, потом отпраздновали помолвку и поженились. И получилось, что Мисколо никогда больше не видел ни Бостона, ни девушку по имени Мэри, которая работала официанткой в захудалом итальянском ресторанчике на Сколлей-сквер.

И вот теперь, когда жизнь уходила от него, просачиваясь красными каплями сквозь повязку, когда тело горело в лихорадке, а голова была черной бездной, он кричал «Мэри!»

Берт Клинг положил ему на лоб влажную марлевую салфетку.

Берт привык к смерти и умирающим. Он был еще молод, но прошел сквозь корейскую «экспедицию», где смерть и умирающие встречались на каждом шагу и были так же обычны, как утреннее умывание. Ему приходилось держать у себя на коленях голову самого близкого друга, которой он знал и любил больше, чем Мисколо. И все же, слыша, как тот хрипло кричит «Мэри», он чувствовал, что холодок пробегает у него по позвоночнику, словно взрываясь в голове холодным бешенством. В этот момент ему хотелось наброситься на Вирджинию Додж и задушить ее.

И в этот момент он стал размышлять — Действительно ли эта мутная жидкость в бутыли — нитроглицерин.

Анджелика Гомес села и потрясла головой.

Она туже натянула юбку, поставила локти на поднятые колени и снова потрясла головой, потом осмотрелась с недоумевающим видом, как человек, проснувшийся в незнакомой гостинице.

Она вспомнила.

Анджелика провела пальцами по затылку. Там, где Вирджиния ударила ее рукоятью револьвера, вздулась огромная шишка. Она тронула ее и поморщилась от боли, которая щупальцами ползла во все стороны, горячо пульсируя, усиливая чувство разочарования и бессильного гнева. Анджелика поднялась с пола, стряхнула пыль с черной юбки и бросила на Вирджинию Додж взгляд, которым можно было бы убить целую армию.

И в этот момент она задумалась, была ли жидкость в этой бутылке действительно нитроглицерином.

Коттон Хейвз потрогал щеку, где octpax сталь сорвала кожу. Рана была довольно болезненной. Он приложил к щеке холодный влажный платок. Его бешенство было поистине ледяным.

И он в десятый раз подумал: правда ли, что эта бесцветная жидкость в бутылке — нитроглицерин?

Стив Карелла, думала она.

Я убью Стива Кареллу. Я застрелю эту проклятую сволочь и буду спокойно смотреть, как он умирает, а они не посмеют тронуть меня, потому что боятся моей бутылки.

Я поступаю правильно.

Это единственное, что я могу сделать.

Простое уравнение, думала она, жизнь равна жизни.

Жизнь Кареллы за жизнь Фрэнка. Вот что такое справедливость.

Раньше Вирджиния Додж никогда на задумывалась о справедливости. Ее девичья фамилия была Мак Колей, мать ее была ирландкой, а отец шотландцем. Семья жила в Калмз Пойнт у подножия знаменитого моста, соединяющего эту часть города с Изолой. Даже сейчас она вспоминала этот мост с приятным чувством. Девочкой она играла в его тени, и мост был чудесным сооружением, открывавшим доступ к самым дальним краям земли. Однажды ей приснилось, что она перешла мост и попала в земли, сверкающие алмазами и рубинами. Когда-нибудь она пройдет по этиму мосту до самого неба, и там будут люди в тюрбанах, караваны верблюдов и храмы с блестящими золочеными кровлями.

Она перешла мост и попала прямо в объятия Фрэнка

В глазах полицейских Фрэнк Додж был подонком. В четырнадцать лет его арестовали за нападение на старика в Гровер-парке. По закону он был несовершеннолетним и отделался тем, что его пожурили и завели на него карточку. Между четырнадцатью и семнадцатью годами его ловили на мелких шалостях, и каждый раз возраст, адвокат и младенчески невинные голубые глаза спасали от тюрьмы. В девятнадцать он совершил первый налет. На этот раз он уже был совершеннолетним, и его голубые глаза, потеряв младенческую невинность, приобрели вполне взрослую жестокость. Его сунули в каталажку в Бейли Айленд. Вирджиния встретила его сразу после освобождения.

Для Вирджинии Фрэнк Додж не был подонком.

Он был человеком в тюрбане из сказок «1001 ночи», который вел караван верхом на длинноногом верблюде, он был вратами заколодованных стран, с кончиков его пальцев струились алмазы и рубины, он предназначался для нее судьбой.

Список его преступлений был такой же длинный, как правая рука Вирджинии, но Фрэнк Додж был ее первой и единственной любовью, а с любовью не спорят.

В сентябре 1953 года Фрэнк Додж совершил налет на заправочную станцию. Служащий станции позвал на помощь, и случилось так, что детектив по имени Стив Карелла, который был в тот день свободен и ехал к себе домой в Риверхед, услышал крик и подъехал к станции, но Фрэнк успел выстрелить в служащего и лишить его зрения. Карелла применил захват, и Фрэнк Додж угодил в тюрьму, на этот раз в Кестлвью, где с преступниками не шутят. Уже в первые дни обнаружилось, что Фрэнк Додж далеко не идеальный заключенный. Он постоянно скандалил и с надзирателями, и с заключенными, «качал права» и нарушал правила, по правде говоря, порядком устаревшие. Он пытался добиться освобождения под залог, но всякий раз неудачно. И его письма жене, тщательно прочитывавшиеся тюремным начальством, становились все более отчаянными.

Когда Фрэнк Додж отбывал второй год своего срока, обнаружилось, что он болен туберкулезом. Его перевели в тюремную больницу. Вчера Вирджиния узнала, что Фрэнк умер.

Сегодня Вирджиния сидела в 87-м полицейском участке с револьвером и бутылью и ждала человека, который убил Фрэнка. Она нисколько не сомневалась в том, что в гибели ее мужа виновен Стив Карелла. Если бы она не верила в это совершенно искренне, то никогда бы не решилась на подобное.

Интересно, что ее план оказался удачным. Они все боялись, действительно боялись. Это доставляло ей величайшее удовлетворение. Она не могла выразить свои чувства, не могла объяснить, почему избрала именно Стива Кареллу, чтобы отомстить обществу, почему решила бросить вызов закону и его защитникам в форме. По правде говоря, она могла бы просто подождать Кареллу внизу и выстрелить ему в спину, когда он пройдет мимо.

Да, это было проще.

Она могла бы сделать эта Не было никакой необходимости в мелодраматических заявлениях, не стоило устраивать суд над защитниками закона и решать, жить или умереть этим людям, которые отняли у нее все, что ей было дорого.

Вирджиния сидела за столом, думая о своем покойном муже. Пальцы ее крепко сжимали рукоять револьвера. Бутылка, стоящая перед ней на столе, отражала свет ярких ламп, свисавших с потолка.

Вирджиния мрачно улыбнулась.

Они гадают, действительно ли эта жидкость в бутылке — нитроглицерин, подумала она.

— Что ты думаешь по этому поводу? — спросил Баки.

— Я думаю, что это куча дерьма, — ответил Джим. — Пошли за испанскими девочками.

— Нет, подожди минутку, — возразил Баки, — не спеши, подожди одну минутку.

— Слушай, — сказал Джим. — Тебе хочется поиграть в сыщиков и разбойников, хорошо, играй. Я хочу пойти за испанскими девочками. Я хочу найти эту Мезон-авеню. Я хочу прикорнуть на чьей-нибудь большой и мягкой груди. Господи, я хочу с кем-нибудь переспать, понятно?

— Ладно, это может подождать. Предположим, что это настоящее?

— Да нет, — раздраженно ответил Сэмми.

— Совершенно верно, — подтвердил Джим.

— Откуда ты знаешь? — спросил Баки.

Глаза Сэмми сверкнули за стеклами солидных очков.

— Прежде всего каждый, кто посмотрит на эту штуку, сразу же увидит, что все это чушь, — сказал он. — «Рапорт отдела детективов»— что это за дерьмо.

— А? — спросил Баки..

— О господи. Баки, я тебя очень прошу, пошевели мозгами. «Рапорт отдела детективов». Ха! Тебе известно, что это такое?

— Что?

— Это штука, которую отправляют знакомым, и они посылают подарки, что-нибудь вроде игрушечного пистолета или свистка, чтобы ночью будить всех соседей.

— Мне кажется, тут все в законе, — сказал Баки.

— Кажется, да? Здесь где-нибудь напечатано название города? А? Скажи мне.

— Нет, но…

— И когда ты только вырастешь, Баки? — поинтересовался Джим. — Это такая же штука, какую ты получил от Роджерса, только там было написано: «Рапорт космического отдела» и к писульке был приложен игрушечный дезинтегратор и декодер.

— Ну, а сам текст?

— А что текст? — возразил Сэмми. — Посмотри на него — женщина с револьвером и бутылкой нитроглицерина! Ну и ну!

— А что тут такого?

— Совершенно невероятно, — заявил Сэмми. — Скажи мне, если эта ненормальная дамочка сидит у них с револьвером и бутылкой нитроглицерина, как смог этот детектив, как его там, напечатать рапорт и выбросить его на улицу, а? Невероятно, Баки. Совершенно невероятно.

— А мне кажется, что все тут законно, — упрямо сказал Баки.

— Послушай… — начал Джим, но Сэмми прервал его:

— Давай я, Джимбо!

— А мне кажется, что тут все законно, — упрямо повторил Баки.

— Эта штука подписана? — спросил Сэмми. — Ты видишь где-нибудь подпись?

— Конечно, — ответил Баки. — Детектив второго разряда Мейер Мейер.

— Это напечатано. А подписано?

— Нет.

— Ну и…

— Ну и что?

— Послушай, ты будешь корпеть над этим всю ночь?

— Нет, но…

— Для чего мы сюда пришли?

— Ну…

— Чтобы играть в космический патруль с игрушечным дезинтегратором Роджерса?

— Нет, но…

— Чтобы тратить время, размышляя над посланием, которое какой-нибудь парнишка отпечатал на пишущей машинке своего старшего брата, когда играл в сыщиков и разбойников?

— Нет, но…

— Я задам тебе один простой вопрос, парень, — сказал Сэмми. — Самый простой. И я хочу от тебя самого простого ответа. Идет?

— Конечно, но мне кажется, тут все законно…

— Ты пришел сюда для чего? Чтобы переспать с девочкой, да или нет?

— Да.

— Ну..?

— Ну…

— Давай выбрось это. Пошли. Ночь только началась. — Сэмми ухмыльнулся. — Ну, пошли, парень. Что скажешь? Как насчет того, чтобы бросить бумагу и идти с нами? Идет?

Баки размышлял некоторое время.

Потом он сказал:

— Вы идите без меня. Я вас догоню. Я хочу позвонить по этому номеру.

— О, ради святого Будды! — сказал Сэмми.

В 6.55 в дежурной комнате раздался телефонный звонок.

Хел Виллис посмотрел на Вирджинию и, когда она кивнула ему, взял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он. — Говорит детектив Виллис.

— Одну секунду, — сказал голос на другом конце провода. Было слышно, как тот же голос говорит кому-то, очевидно, находящемуся в той же комнате — Откуда мне знать? Отдай это ребятам Банко. Господи, да к чему нам дело о карманных кражах? Рилей, ты самый большой дурак изо всех, с которыми мне приходилось работать. Я говорю по телефону, ты что, не можешь подождать одну паршивую минуту? — Затем голос вернулся — Алло?

— Алло? — переспросил Виллис.

Вирджиния за своим столом на другом конце комнаты смотрела на него и слушала разговор.

— С кем я говорю? — спросил голос.

— Говорит Хел Виллис.

— Вы детектив?

— Да.

— Это 87-й участок?

— Да.

— Так. Значит, тут какой-то розыгрыш.

— А?

— Это Майкл Салливан из Главного полицейского управ- 1ения. Нам позвонили несколько минут назад… секунду… — На футом конце провода послышалось шуршание бумаги. — Нам 1вонили в 6.49. Звонил студент колледжа. Сказал, что подобрал на улице бланк донесения, на котором была напечатана росьба о помощи. Что-то относительно девицы с бутылкой штро. Знаете что-нибудь об этом?

Вирджиния Додж неестественно выпрямилась на стуле. Револьвер почти коснулся горлышка бутылки. Со своего места Виллис видел, как дрожат ее руки.

— Нитро? — спросил Виллис, не отрывая глаз от рук Вирджинии. Он был почти уверен, что дуло револьвера вот-вот коснется стекла.

— Да. Нитроглицерин. Как насчет этого?

— Нет, — ответил Виллис, — у нас… у нас ничего такого нет.

— Да, так я и думал. Но тот парень назвал свое имя и все прочие данные, так что казалось правдоподобно. Ну ладно, бывает. Я подумал, что, во всяком случае, стоит проверить. Никогда не мешает проверить. — Салливан добродушно засмеялся.

— Верно, — сказал Виллис, лихорадочно пытаясь как-то намекнуть Салливану, что послание соответствует действительности, кто бы ни составил его. — Конечно, никогда не мешает проверить. — Говоря это, он не переставал смотреть на револьвер в трясущейся руке Вирджинии.

Салливан снова рассмеялся.

— Никогда не знаешь, где встретишь какого-нибудь психа с бомбой, а, Виллис? — И он рассмеялся еще громче.

— Да, никогда… никогда не знаешь.

— Конечно, — внезапно смех в трубке замер, — между прочим, у вас есть полицейский по имени Мейер?.

Виллис молчал. Неужели это послание составил Мейер? Интересно, есть ли там его подпись? Если он скажет «да», сможет ли Салливан понять, в чем дело? Если же он скажет «нет», станет ли Салливан проверять по списку работников 87-го участка? А Мейер…

— Вы еще на проводе? — спросил Салливан.

— Что? Ах, да.

— У нас иногда шалит телефон, — пояснил Салливан, — я подумал, что нарушилась связь.

— Нет, я слушаю, — ответил Виллис.

— Так. Ну, как там насчет Мейера?

— Да. У нас есть Мейер.

— Детектив второго разряда?

— Да.

— Интересно, — сказал Салливан. — Этот парень сказал, что послание подписано детективом второго разряда Мейером. Очень интересно.

— Да.

— И этот Мейер сейчас у вас?

— Да.

— Это действительно интересно, — сказал Салливан. — Ну ладно, никогда не мешает проверить. Что? Ради бога, Рилей, разве ты не видишь, что я на телефоне? Мне надо идти, Виллис. Не волнуйтесь, ладно? Приятно было поговорить с вами.

И он повесил трубку.

Виллис сделал тоже самое.

Вирджиния медленно положила трубку на рычаг, взяла со стола бутылку с нитроглицерином и пошла к столу у окна, за которым сидел Мейер.

Она не сказала ни слова, поставила бутылку на стол перед Мейером, занесла руку с револьвером и ударила его по лицу, разбив губы. Мейер прикрыл лицо руками, но вынужден был опустить их под ударами револьвера, парализовавшими его кисти, а Вирджиния все била его по глазам, по лысой голове, разбив нос и раскровянив рот.

Ее остановившиеся глаза неестественно блестели.

Она наносила удары револьвером, словно рукоятью плетки, злобно, жестоко, метя в самые уязвимые места, пока Мейер, потеряв сознание и истекая кровью, не упал головой на стол, едва не столкнув на пол бутыль с нитроглицерином.

Вирджиния подхватила бутыль и холодно посмотрела на Мейера.

Потом она вернулась к своему столу.

ГЛАВА XVI

— Я ненавидел этого старого осла и рад, что он сдох, — сказал Алан Скотт.

Он больше не был тем скромным молодым джентльменом, потрясенным смертью отца, каким был вчера, когда Карелла впервые встретился с ним. Они стояли в оружейной комнате старого дома на первом этаже, где стены были увешаны охотничьими трофеями — головами убитых зверей и оленьими рогами. Голова весьма свирепого тигра висела на стене как раз позади Алана, и выражение его лица сегодня, составляя разительный контраст с его вчерашней томной бледностью, было таким же, как у этого хищника.

— Сильно сказано, мистер Скотт.

— Не очень. Он был злобной и мстительной сволочью. Со своей Скотт Индастриз Инкорпорейтед он погубил больше людей, чем у меня пальцев на руках. Почему я должен любить его? Вы ведь не выросли в доме промышленного магната?

— Нет, — ответил Карелла, — я вырос в доме итальянского иммигранта, простого пекаря.

— Вы ничего не потеряли, можете мне поверить. Конечно, старик не мог делать всего, что ему хотелось бы, но та власть, которая у него была, окончательно его испортила. Для меня он был чем-то вроде злокачественной опухоли, от которой гниет все кругом. Мой папа. Дорогой старый папочка. Проклятая сволочь. '

— Вчера, мне кажется, вы были очень расстроены из-за его смерти.

— Меня расстроил сам факт смерти. Смерть — это всегда шок. Но я не любил его, можете мне поверить.

— Вы ненавидели до такой степени, что могли убить его?

— Да. Мог бы убить. Но я не убивал. Возможно, я сделал бы это рано или поздно. Но это не моих рук дело. И поэтому я хочу быть совершенно откровенным с вами. Мне ни к чему оказаться втянутым в дело, к которому я не имею никакого отношения. Вы подозреваете убийство, верно? Иначе вы не крутились бы здесь так долго.

— Ну…

— Бросьте, мистер Карелла. Давайте будем честными друг с другом. Вы знаете, что этого старика убили.

— Я ничего не знаю определенно, — сказал Карелла. — Он был найден в запертой комнате, мистер Скотт. По правде говоря, это очень похоже на самоубийство.

— Конечно. Но мы оба знаем, что это не было самоубийство, верно? В этой проклятой семейке найдутся умники, по сравнению с которыми Гудини покажется младенцем. Не поддавайтесь гипнозу запертой комнаты. Если кто-нибудь очень сильно хотел, чтобы старик умер, он нашел бы способ убрать его. И сделать все так, чтобы это выглядело как самоубийство.

— Кто, например?

— Например, я, — сказал Алан. — Если бы я действительно решил убить его, я нашел бы способ, не беспокойтесь. Кто-то опередил меня, вот и все.

— Кто?

— Вам нужны подозреваемые? В вашем распоряжении вся семейка.

— Марк?

— Конечно. Почему бы не Марк? Старик издевался над ним всю жизнь. С четырнадцати лет Марк ни разу не поссорился с ним. Ненависть копилась у него в душе, пока он улыбался папочке. А чего стоит последняя пощечина! Старик отправил Марка в крысиную нору в Нью-Джерси, где он проходил эту несчастную практику, и он принят в фирму на великолепное жалованье в пятнадцать тысяч долларов в год! Сын босса! Этот сволочной старик больше платит своим конторским служащим.

— Вы преувеличиваете, — сказал Карелла.

— Хорошо, я преувеличиваю. Но не думайте, что Марку нравилось, как поступает с ним этот сукин сын. Ему нисколько не нравилось, и у Дэвида тоже были причины покончить с дорогим папочкой.

— Например?

— Например, прекрасная Кристин.

— О чем вы говорите, мистер Скотт?

— А как вам кажется?

— Вы имеете в виду…

— Конечно. Слушайте, я хочу вести с вами честную игру. Можете мне поверить, я ненавижу так сильно, что могу разделить с кем-нибудь свою ненависть. И я не хочу, чтобы мне свернули шею за то, что кто-то прикончил кого-то, даже по заслугам.

— Значит, ваш отец…

— Мой отец был похотливой старой жабой, он удерживал Кристин в своем доме угрозой, что не будет давать Дэвиду ни пенни, если они переедут от него. Точка. Неприятно, но факт.

— Весьма неприятно. А Кристин?

— Попытайтесь поговорить с ней. Айсберг. Может быть, ей нравился этот расклад, кто знает? Во всяком случае, она хорошо знала, кто намазывает ей масло на бутерброд, можете мне поверить.

— Может быть, вы договорились, мистер Скотт, и сделали это вместе. Есть такая возможность?

— Эта семейка не может договориться даже сыграть партию в бридж, — ответил Алан. — Удивительно, как мы смогли вместе открыть эту дверь. Вы знаете слово «общность»? Так вот, девиз Скоттов — «апартеид». Может быть, что-то изменится теперь, когда он умер, но я сомневаюсь.

— Значит, вы полагаете, что кто-то в этом доме — один из ваших братьев или Кристин — убил вашего отца?

— Да. Это мое мнение.

— Через запертую дверь?

— Через запертый банковский сейф, если угодно, через стену в шесть дюймов толщиной. Там, где есть желание, найдется и способ.

— А тут было желание, и еще какое!

Алан Скотт улыбнулся.

— Я скажу вам кое-что, детектив Карелла. Если вы будете вести расследование, исходя из наличия мотива, то сойдете с ума. В этом столетнем особняке мы накопили столько мотивов, что ими можно взорвать весь наш город.

— А как, вы считаете, мистер Скотт, я должен вести расследование?

— Я бы попытался понять, как неизвестный ухитрился повесить старого мерзавца сквозь запертую дверь. Представьте себе, как это было сделано, и вы узнаете, кто это сделал. Я только предполагаю, мистер Карелла.

— И, конечно, это самая легкая часть работы детектива, — заметил Карелла. — Я ухожу. Мне больше здесь нечего делать сегодня.

"— Вы вернетесь завтра?

— Может быть. Если что-нибудь придет в голову.

— А если не придет?.

— Значит, назовем это самоубийством. У нас есть мотивы, как вы сами сказали, много мотивов. И у нас есть орудие убийства. Чего у нас нет, молодой человек, так это возможности. Я не гений, мистер Скотт. Я просто рабочая лошадь. Если мы все же будем сомневаться в том, что это самоубийство, мы поместим ваш случай в разряд открытых дел, — пожал плечами Карелла.

— Вы не производите такого впечатления, мистер Карелла.

— Какого впечатления?

— Впечатления человека, который легко сдается.

Карелла долго смотрел на него.

— Не путайте открытое дело с невостребованным письмом, — сказал он наконец, — спокойной ночи, мистер Скотт.

Когда в семь часов две минуты Тедди Карелла вошла в дежурную комнату, Питер Бирнс подумал, что у него сейчас будет сердечный припадок. Он видел, как Тедди шла по коридору, и сначала не мог поверить свои глазам, но потом узнал стройную фигуру и гордую походку жены Стива Кареллы. Он быстро направился к барьеру.

— Что вы делаете? — спросила Вирджиния.

— Кто-то идет сюда, — ответил Бирнс и замолчал. Он не хотел, чтобы Вирджиния узнала, что это жена Кареллы. Бирнс видел, что Вирджиния Додж становилась все более нервной и раздражительной с того момента, как избила Мейера, и боялся, что Вирджиния сделает то же самое с Тедди, если узнает, кто она такая. В углу комнаты Хейвз пытался оказать помощь Мейеру, лицо которого было глубоко рассечено. Кусок нижней губы, разбитой как раз посредине острой сталью револьверного дула, свисал на подбородок. Хейвз терпеливо обрабатывал раны и порезы йодом, время от времени приговаривая: «Спокойно, Мейер, спокойно». Его голос звучал приглушенно, словно он, как нитроглицерин, вот-вот взорвется.

— Да, мисс? — сказал Бирнс.

Тедди внезапно остановилась с внешней стороны барьера, удивленно глядя на него. Если она правильно прочла по движению губ слова лейтенанта…

— Что я могу сделать для вас, мисс?

Тедди моргнула.

— Войдите сюда, выкрикнула Вирджиния. Тедди со своего места не могла видеть ее и, естественно, не «слышала» ее слов. Тедди ждала, что Бирнс объяснит, какую шутку он хотел сыграть с ней, но его лицо оставалось неподвижным и серьезным. Потом он сказал:

— Не хотите ли войти, мисс?

И Тедди, еще более заинтригованная и удивленная, вошла в комнату.

Она сразу же увидела Вирджинию Додж и инстинктивно поняла, что Бирнс пытается защитить ее от этой женщины.

— Садитесь, — сказала Вирджиния, — делайте, как я вам говорю, и с вами ничего не случится. Что вам здесь надо?

Тедди не ответила, потому что не могла сделать этого.

— Вы слышите меня? Что вы здесь делаете?

Тедди беспомощно покачала головой.

— Что с ней такое? — нетерпеливо спросила Вирджиния. — Вы будете отвечать или нет?

— Не пугайтесь, мисс, — сказал Бирнс. — Ничего с <ами не случится, если…

Он замолчал и повернулся к Вирджинии.

— Я думаю… я думаю, она глухонемая..

— Подойдите сюда, — велела Вирджиния, и Тедди подошла к ней. Их глаза встретились. — Вы слышите меня?

Тедди провела пальцами по губам.

— Вы читаете по тубам?

Тедди кивнула.

— Но вы не можете говорить?

Тедди снова кивнула.

Вирджиния подсунула Тедди лист бумаги, взяла карандаш и бросила его через стол.

— Вот вам бумага и карандаш. Напишите, что вам здесь надо.

Тедди быстро написала на листе «Ограбление» и протянула бумагу Вирджинии.

— Ммм, — сказала Вирджиния. — Тут дела еще почище, детка. Садись.

Она повернулась к Бирнсу: «Какая красотка, верно?» Это были ее первые добрые слова с тех пор, как она вошла в эту комнату.

Тедди уселась.

— Как тебя зовут? — спросила Вирджиния. — Подойди сюда и напиши свое имя.

Бирнс едва не бросился к Тедди, чтобы перехватить ее, но она уже подошла к столу. Тедди взяла карандаш, быстро написала «Марсия» и остановилась. Фамилия не приходила в голову. Отчаявшись придумать что-нибудь, она написала свою девичью фамилию «Френклин».

— Марсия Френклин, — прочла Вирджиния. — Красивое имя. Ты красивая девушка, Марсия, тебе это известно? Ты ведь умеешь читать по губам?

Тедди кивнула.

— Тебе понятно, что я говорю?

Тедди снова кивнула.

— Ты очень красивая. Не беспокойся, я тебе ничего не сделаю. Мне нужен только один человек, и я больше никого не трону, если мне не будут мешать… Ты любила когда- нибудь, Марсия?

— Да, — кивнула головой Тедди.

— Тогда ты знаешь, что это такое. Любить. Так вот, Марсия, один человек убил того, кого я любила. И теперь я убью его. А что бы ты сделала на моем месте?

Тедди стояла неподвижно.

— Ты бы сделала то же. Я знаю, ты бы поступила так же. Ты очень красивая, Марсия. Я когда-то была красивой, пока они не отобрали его у меня. Женщине нужен мужчина. Мой умер. И я убью того, кто виноват в этом. Я убью эту проклятую сволочь Стива Кареллу.

Слова Вирджинии словно ударили Тедди, как пущенный изо всей силы бейсбольный мяч. Она покачнулась и закусила губу. Вирджиния удивленно посмотрела на нее:

— Прости, детка, я не хотела ругаться. Но я… это было… — Она покачала головой.

Тедди побледнела. Она продолжала стоять, крепко закусив губы, глядя на револьвер в руке женщины, сидящей за столом, и ее первым побуждением было броситься на револьвер. Тедди посмотрела на стенные часы. Уже 7.08. Она повернулась к Вирджинии и шагнула вперед.

— Мисс, — сказал Бирнс, — в этой бутылке на столе нитроглицерин. — Он остановился. — Я хочу сказать, что любое неосторожное движение может привести к взрыву. И многим придется плохо.

Их глаза встретились. Тедди кивнула.

Она отвернулась от Вирджинии и Бирнса и, пройдя через всю комнату, села на стул лицом к барьеру, надеясь, что лейтенант не заметил, как глаза ее наполнились слезами.

ГЛАВА XVII

Часы показывали 7.10.

Тедди думала только об одном: «Я должна его предупредить». Методически, с регулярностью исправного механизма, часы прожевывали время, глотали его, выплевывали переваренные секунды. Часы были старые, и их тиканье было слышно всем, кроме Тедди. Тик-так, и старые часы глотали секунду за секундой, пока те не складывались в минуты, и стрелки передвигались с щелчком, который звучал очень громко в тишине дежурной комнаты.

7.11…

7.12…

«Я должна предупредить его, — думала Тедди. Она уже отказалась от мысли напасть на Вирджинию и теперь мечтала только о том, чтобы предупредить Стива. — Я вижу весь коридор со своего места и даже верхнюю ступеньку металлической лестницы, по которой поднимаются наверх с первого этажа. Если бы я могла слышать, я узнала бы его шаги раньше, чем он покажется в коридоре, потому что я знаю его походку. Я представляла себе тысячу раз, как это должно звучать. Мужественно, но легко, его движения полны кошачьей грации. Я узнала бы его по звуку шагов, если бы только могла слышать.

Но я глухонемая и не смогу криком предупредить его, когда он пойдет по коридору. Я могу только побежать к нему. Она не взорвет бутыль, особенно если ей станет ясно, что Стив уже здесь, в участке, где она может убить его. Ей нужен нитроглицерин как гарантия, что ее не задержат, когда она будет уходить. Я побегу и заслоню его, он не должен умереть.

А ребенок?

Ребенок. Это еще не ребенок, а зародыш, искорка жизни. Стив не должен умереть. Пусть умру я. И ребенок. Но не Стив. Я побегу к нему. Как только увижу его, я побегу к нему, и пусть она стреляет. Пусть она застрелит меня. Но не Стива.

Когда он появится, я побегу к нему и прикрою. Когда он появится…»

Часы показывали 7.13.

Это не может быть нитроглицерин, думал Хейвз.

А может быть, да?

Нет, это не может быть.

Этого не может быть. Она обращается с ним, как с водой, она так небрежно держит бутыль, как держала бы бутылку с водой; она не была бы так неосторожна, если бы эта штука могла действительно взорваться.

Это не нитроглицерин.

«Погоди-ка, — сказал он себе, — погоди минутку, не будем выдавать желаемое за действительное.

Я очень хочу, чтобы жидкость оказалась водой. Я хочу этого потому, что первый раз в жизни готов избить женщину до полусмерти. Я готов броситься через всю комнату, — наплевать мне на ее револьвер, — ударить ее так, чтобы она повалилась на задницу, и бить до тех пор, пока она не потеряет сознание. Вот чего мне хочется сейчас, и к черту все рыцарские чувства, потому что мне так хочется. Я знаю, что бить женщин некрасиво, но Вирджиния Додж уже перестала быть женщиной, она превратилась в *нечто неодушевленное, непохожее на человеческое существо, так что я не считаю ее женщиной, и обращаться с ней буду соответственно.

Она — Вирджиния Додж.

И я ненавижу ее.

Я не думал, что способен на такие сильные чувства, но она возбудила их во мне, сделала меня способным испытывать глубокую ненависть и злобу, Я ненавижу ее и ненавижу себя за это, отчего моя злость становится еще сильнее. Вирджиния Додж превратила меня в зверя, ослепленного причиненной ему болью» И самое интересно», что это даже не моя боль. Щека не считается, меня раньше били больнее. Но то, что она сделала с Мисколо, с Анджеликой и с Мейером, я не могу простить и не могу оправдать ни чувствами, ни разумом. Эту боль причинил Неодушевленный предмет по имени Вирджиния Додж живым человеческим существам, которые не сделали ничего плохого этому предмету. Они просто находились в одной комнате с ним, и он использовал их, превратив в ничто

Вот почему я ненавижу так сильно.

Я ненавижу, потому что я._ и все прочие в этой комнате., позволили этой дряни так унизить нас, лишить человеческого облика, человеческого достоинства, дарованного богом, и когда мы подчинились ей, то все, и я в том числе, стали просто кучей дерьма

Я здесь, Вирджиния Додж.

Меня зовут Коттон Хейвз, и я стопроцентный белый американец, протестант, воспитанный богобоязненными родителями, которые научили меня отличать правду от лжи, обращаться с женщинами вежливо и по-рыцарски, а ты превратила меня в дикого зверя, живущего по закону джунглей, ненавидящего тебя, готового убивать.

Жидкость в этой бутылке не может быть нитроглицерином.

Вот что я думаю, Вирджиния Додж.

Или по крайней мере что я хочу думать. Я еще не уверил себя в этом. Но я стараюсь сделать это, Вирджиния, я очень сильно стараюсь. Мне не надо уверять себя, что я тебя ненавижу. Ненависти во мне уже много и становится все больше. Берегись, Вирджиния Додж, скоро я скажу себе с полной уверенностью, что твоя бутылка с нитроглицерином — большой блеф.

Берегись, Вирджиния, потому что я убью тебя».

Ответ пришел к нему неожиданно.

Иногда так бывает.

Карелла оставил Алана Скотта в старом особняке, прошел через молчаливый дом, где царила тишина, как бывает всегда, когда в доме смерть, вошел в холл с хрустальными канделябрами и резным зеркалом. Он взял свою шляпу со столика с мраморным верхом, стоявшего перед зеркалом, думая о том, почему он сегодня надел шляпу, которую носил очень редко. Потом вспомнил, что вчера еще был без шляпы, и понял, что богатство обладает свойством внушать какую-то робость даже такому человеку, как он.

Нельзя быть нетерпимым, подумал он, мы не можем обвинять богачей в том, что им не пришлось испытать экстатическую отрешенность бедности.

Мрачно улыбаясь, он посмотрел в зеркало, надел на голову шляпу и открыл тяжелую входную дверь орехового дерева. Кругом было темно. На другом конце дорожки, ведущей к дому, горела одна лампа. Пахло горящим деревом.

Карелла смотрел на дороги, думая об осени, смолистом дыме от горящего дерева и тлеющих листьев и о том, как приятно видеть кусок сельской жизни в самом центре города. Как хорошо жить за городом и жечь опавшие осенние листья! Он оглянулся и посмотрел через плечо, туда, где находился гараж. На фоне звездного неба выделялась человеческая фигура, гигантский силуэт, один из братьев. У его ног горел небольшой костер, от которого шел смолистый дым. Один из великолепных братьев, Скотт, жег опавшие листья. Такое занятие больше подходило Роджеру или управляющему, неужели во владениях Скотта не было управляющего? Ах, какая жалость, нет управляющего, который бы жег…

Тогда-то и пришла к нему эта мысль.

Дым от горящего дерева.

Дерево.

Неужели во владениях Скотта не было управляющего? Ах. какая жалость, нет управляющего, который бы жег…

Тогда-то и пришла к нему эта мысль.

Дым от горящего дерева.

Дереве

И один из братьев сам развел костер.

Дерево, дерево! О господи, дерево, конечно!

Карелла быстро повернулся и зашагал назад по направлению к гаражу.

«Как закрыть дверь? — думал он, и догадка, становясь все яснее, вызвала широкую, почти идиотскую улыбку. — Как закрыть дверь снаружи, чтобы казалось, что она заперта изнутри?

Прежде всего надо сорвать с дверной рамы задвижку так, чтобы, когда дверь будет взломана, задвижка казалась оторванной в то время, как взламывали дверь. Это первое, что было сделано, и это полностью объясняет следы на внутренней стороне дверной рамы. Разве лом мог бы проникнуть так далеко внутрь? О чем ты думал, Карелла, идиот?

Значит, сначала надо сорвать задвижку.

Старик уже задушен и лежит на полу, в то время как убийца возится с задвижкой, осторожно отрыва' ее от рамы, чтобы она висела на одном шурупе. Позже она будет казаться действительно сорванной в то время, как взламывали дверь.

Потом на шею старика накидывается петля, один конец веревки забрасывается за балку, и убийца тянет его, чтобы он висел, на несколько футов не доставая до пола. Он очень тяжелый, но убийца такого же сложения, и адреналин, проходя по телу, прибавляет ему силы. К тому же надо поднять старика всего на несколько футов. Потом он поворачивается к двери и привязывает веревку к дверной ручке.

Старик висит на веревке на другом конце комнаты.

Убийца приоткрывает дверь. Это не очень трудно. Ему надо приоткрыть ее лишь настолько, чтобы проскользнуть сквозь щель в коридор. Теперь он выходит, и тяжесть старика тянет дверь, так что она закрывается снова. Внутри на дверной раме задвижка висит на одном шурупе.

Убийца в коридоре, и теперь перед ним новая задача: сделать так, чтобы дверь казалась запертой, чтобы он и его братья не могли открыть ее даже все вместе.

Как же решить эту задачу?

Использовать одно из древнейших приспособлений, известных человечеству.

Кто мог это сделать?

Им мог быть только тот, кто первым открыл дверь, первый, кто подошел достаточно близко, чтобы…

— Кто здесь? — спросил голос.

— Марк Скотт? — спросил, в свою очередь, Карелла.

— Да. А кто это?

— Я. Карелла.

Марк подошел ближе к костру. Дым поднимался, заслоняя его лицо. Огонь, уже догорающий, бросал дрожащие блики на его плоский лоб и скошенные скулы.

— Я думал, что вы давно ушли, — сказал Марк. В руках он держал тяжелую кочергу, которой помешивал тлеющие головни; огонь вспыхнул с новой силой, осветив желтыми бликами его лицо.

— Нет, я еще здесь.

— Что вам надо? — спросил Марк.

— Вас, — коротко ответил Карелла.

— Не понимаю.

— Вы пойдете со мной, Марк.

— Почему?

— Потому что вы убили своего отца.

— Не будьте дураком.

— Я считаю, что был очень умным, — ответил Карелла. — Вы сожгли его?

— Что я сжег? О чем вы говорите?

— Я говорю о том, как вы заперли дверь снаружи.

— У этой двери нет наружного замка, — спокойно сказал Марк.

— То, что вы использовали, было не хуже замка. И чем сильнее нажимать на него, тем он становился эффективнее, тем крепче закрывалась дверь..

— О чем вы говорите? — повторил Марк.

— Я имею в виду клин, — сказал Карелла, — простой деревянный треугольник. Клин…

— Не понимаю.

— Прекрасно понимаете. Клин. Простой треугольный кусок дерева, который вы загнали под дверь узким концом вперед. Всякий нажим на дверь извне заставлял дверь плотнее закрываться.

— Вы сошли с ума. Мы должны были взломать эту дверь ломом. Она была заперта изнутри. Она…

— Дверь держал ваш деревянный клин, оставивший, между прочим, вмятину внизу, на металлической полосе, которой оббиты края двери и дверная рама. Лом только наломал кучу щепок. Потом вы подошли к двери. Вы, Марк. Вы подошли, стали возиться с дверной ручкой и выбили клин из-под низа двери, так что дверь теперь была открыта — заходи, кто хочет. Потом, конечно, вы и ваши братья смогли войти, хотя ваш отец продолжал висеть, привязанный к дверной ручке.

— Это смешно, — сказал Марк, — откуда вы…

— Я увидел, как Роджер выметал щепки. Бесформенные куски дерева и ваш клин. Хороший камуфляж — эти щепки. Они горят в вашем костре? Щепки? И клин?

Марк Скотт ничего не ответил. Он поднял руку раньше, чем Карелла кончил говорить, замахнулся кочергой и нанес удар, словно бил бейсбольной ракеткой, к чему Карелла был совершенно не готов. Удар пришелся ниже подбородка, от острых железных зубцов остались глубокие царапины. Закружилась голова. Марк снова замахнулся. Карелла, покачнувшись, шагнул вперед, вытянув руки, и тяжелое железо упало на его правую руку, ниже запястья.

Рука повисла, потеряв чувствительность. Карелла попытался поднять ее и достать свой револьвер, лежавший в правом брючном кармане, но рука не слушалась его. Он проклинал свою беспомощность, заметил, что кочерга опять поднимается для следующего удара, и понял, что этот удар будет для него последним и отправит его прямиком в мутные воды Гарба.

Он нагнулся, нырнул под руку Марка, и кочерга ударила по пустому месту. Тогда Карелла выбросил левую руку и схватил Марка за неплотно завязанный узел галстука. Марк, потеряв равновесие из-за своего неудачного удара, быстро откинулся назад, а Карелла бросился вперед, толкнул великана, одновременно туго натянув его галстук.

Марк упал, уронил кочергу и раскинул руки, чтобы смягчить падение. Карелла упал на него, понимая, что ему следует всячески избегать контакта с руками Марка, которые уже однажды задушили человека.

Отчаянно барахтаясь, они молча катались по земле, приближаясь к костру. Марк старался схватить Кареллу за горло, но Карелла не выпускал из рук галстука Марка, затягивая его на шее, как петлю. Они прокатились по еще горячим углям костра, от которых полетели искры на жухлую траву, и почти потушили его. Карелла отпустил галстук, вскочил на ноги и, поскольку его правая рука бездействовала, а левой он не умел как следует пользоваться, отступил, ударив Марка ногой в левое плечо так, что тот повалился на землю, несколько раз перевернувшись.

Карелла подбежал к нему.

Он наносил удары снова и снова, пользуясь ногами с точностью боКсера. Потом извернулся изо всех сил и, достав из правого брючного кармана револьвер, направил на Марка 38-й калибр, зажав его в кулаке.,

— Ладно, вставайте, — приказал он.

— Я ненавидел его, — сказал Марк. — Я ненавидел его с тех пор, как научился ходить. Я желал ему смерти с того дня, как мне исполнилось четырнадцать лет.

— Вы получили то, чего хотели. Вставайте.

Марк поднялся.

— Куда мы идем? — спросил он.

— В участок, — ответил Карелла. — Там будет более мирная обстановка.

ГЛАВА XVIII

— Где же он? — нетерпеливо спросила Вирджиния Додж, подняла голову и посмотрела на стенные часы. — Почти 7.30. Разве он не должен вернуться в участок и доложить?

— Должен, — ответил Бирнс.

— Куда же он провалился? — Она ударила кулаком левой руки по столу.

Хейвз внимательно смотрел на нее. Бутылка покачнулась. Взрыва не было. «Это вода, — подумал Хейвз. — К чертовой матери, это ведь вода!»

— Тебе когда-нибудь приходилось ждать, Марсия? — спросила Вирджиния. — Мне кажется, я сидела в этой комнате всю жизнь.

Тедди смотрела на нее без всякого выражения.

—' Ты проклятый сука, — сказала Анджелика Гомес, — тебе надо ждать черта в ад, грязный сука.

— Она сердится, — Вирджиния улыбнулась, — испанский лук сердится. Успокойся; чикита, подумай только, твое имя появится завтра в газете.

— И твоя имя тоже, — ответила Анджелика, — и, может быть, в колонка ^умерший».

— Очень сомневаюсь. — Лицо Вирджинии стало мрачным. — Газеты будут… — Она остановилась. — Газеты, — повторила она, и на этот раз ее слова прозвучали так, будто она сделала какое-то открытие…

Хейвз, внимательно наблюдавший за Вирджинией, увидел, что она старается что-то припомнить.

— Я помню, что читала статью о Карелле в одной газете. О том, как его ранили. Там говорилось, что его жена… — она замолчала, — что его жена глухонемая. — Вирджиния посмотрела на Тедди. — Что скажешь, Марсия Френклин? Как насчет этого?

Тедди сидела неподвижно.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Вирджиния, поднимаясь.

Тедди покачала головой.

— Ты Марсия Френклин и пришла сюда, чтобы сообщить об ограблении? Или ты миссис Стив Карелла? Кто ты? Отвечай!

Тедди опять покачала головой.

Вирджиния выпрямилась. Она смотрела только на Тедди. Она медленно обошла вокруг стола, схватившись за его край, оставив бутыль, словно забыла о ней. Наконец перед ней человек, который, как она была уверена теперь, имеет прямое отношение к Карелле. Если эта женщина действительно жена Кареллы, она может, наконец, хоть в какой-то степени утолить жажду мести. По лицу Вирджинии было видно, что она приняла решение. Губы сжались в жесткую складку, глаза лихорадочно блестели — сказывались долгие часы нетерпеливого ожидания, когда она должна была иметь дело с безразличными ей людьми, а тот, кто ей был действительно нужен, все не появлялся. Когда Вирджиния подошла к Тедди, Хейвз понял, что она сделает с Тедди то же, что и с Мейером, если не хуже. Вирджиния подошла к Тедди и крикнула:

— Отвечай!

Она отошла от стола, не обращая больше внимания на бутыль, вплотную приблизилась к Тедди и встала перед ней, словно черный призрак — воплощение возмездия.

Вырвав сумочку из рук Тедди, она резким движением открыла ее. Бирнс, Клинг и Виллис стояли справа от Тедди, у вешалки. Мисколо, который еще не пришел в себя, лежал на полу за шкафом картотеки. Мейер и Хейвз были позади Вирджинии, но Мейер находился в полубессознательном состоянии. Он обмяк, положив голову на руки.

Вирджиния быстро обшарила сумочку Тедди и сразу нашла то, что искала. Она взяла карточку и прочитала ее вслух.

«Миссис Стефен Карелла, 837 Дартмут Роуд, Риверхед. В случае необходимости позвонить…» Она остановилась.

— Миссис Стефен Карелла: Прелестно, миссис Стефен Карелла.

Она подошла к Тедди еще на шаг. Хейвз, дрожа от злости, смотрел на нее и внушал себе: «Это не нитро, это не нитро, это не нитро…»

— Ах ты, красотка, — сказала Вирджиния, — ах ты, выхоленная ухоженная красотка. У тебя есть твой хахаль, верно? У тебя. есть он и все на свете, и ты красивая, верно? Ты, красивая сука, посмотри на меня! Смотри на меня!

«Я брошусь на нее, — подумала Тедцвм-» Вот сейчас, когда она далеко от стола. Я сейчас брошусь на нее, она выстрелит, ее схватят, и все будет кончено. Иу, сейчас!»

Но она сидела неподвижно.

— Раньше я тоже была красивая, — говорила ВирджИния, — до того, как они упрятали Фрэнка за решетку. Ты знаешь, сколько мне лет? Мне всего тридцать два. Я молодая. Я молодая женщина, а выгляжу как дряхлая старуха, верно? Похожа на смерть, как сказал один из ваших. Да, я похожа на смерть, потому что твой муж отнял у меня моего Фрэнка. Твой муж — сука. Мне хочется изорвать в клочья твою физиономию! Изорвать, изуродовать тебя за то, что вы сделали со мной! Слышишь, ты, сучонка!

Она подошла поближе, и Хейвз понял, что сейчас она поднимет револьвер для удара. *

Он еще раз сказал себе: еВ этой бутылка нет никакого нитроглицерина», — н громко крикнул: «Стой!»

Вирджиния Додж повернулась к нему, придвинулась к столу, загораживая путь Бирнсу и другим.

— Отойди от нее, — сказал Хейвз.

— Что? — спросила Вирджиния, словно не поверила своим ушам.

— Ты слышала, что я сказал. Отойди от нее. Не смей ее трогать!

— Ты что, приказываешь мне?

— Да! — крикнул Хейвз. — Да, я тебе приказываю! Что вы на это скажете, миссис Додж? Что скажете, а? Я приказываю вам! Какой-то паршивый человек приказывает самому богу. Отойдите от этой женщины. Если ты тронешь ее…

— Что тогда будет? — Голос Вирджинии был по-прежнему повелительным, она держалась уверенно, но рука, державшая револьвер, дрожала крупной дрожью.

— Тогда я убью вас, миссис Додж, — спокойно ответил Хейвз, — вот что будет, миссис Додж. Я убыо вас.

Он сделал шаг к Вирджинии.

— Стой! — крикнула Вирджиния.

— Нет, миссис Додж. Я хочу сказать вам кое-что. Я больше не боюсь того клина, который вы забили в нашу совесть, я не боюсь вашего пузырька. И знаете, почему? Потому что в нем нет ничего, кроме прозрачной водички, миссис Додж, а я не боюсь воды. Я пью воду! Могу выпить целый галлон!

— Коттон, — предупреждающе сказал Бирнс, — > не будь».

— Не подходи. — Вирджиния задыхалась. Револьвер дрожал все сильнее.

— А почему не подходить? Потому что вы выстрелите в меня? Ладно, черт вас возьми, стреляйте! Но вам придется стрелять много раз, потому что одной пули будет недостаточно! Я пойду прямо на вас, миссис Додж, отниму у вас револьвер и засуну его вам в глотку! Я иду, миссис Додж, вы слышите меня?

— Стой! Стой на месте! — завопила Вирджиния. — Нитро…

— Нет никакого нитро! — Хейвз двинулся к Вирджинии. Стоя слева от нее, Бирнс сделал знак Тедди, и она медленно двинулась к тем, кто стоял у барьера. Казалось, Вирджиния не заметила этого. Она смотрела только на Хейвза, и рука ее тряслась.

— Я иду, миссис Додж, — продолжал Хейвз. — Поэтому лучше стреляйте сейчас, если вы собираетесь это сделать…

И Вирджиния выстрелила.

Выстрел остановил Хейвза. Но он стоял неподвижно только одно мгновение, как останавливается человек, когда слышит внезапный резкий шум. Пуля пролетела за целую милю от него, и он снова начал наступление, двигаясь к Вирджинии через всю комнату. Он видел, как Бирнс провел Тедди за барьер и почти вытолкнул в коридор. Другие не двигались. Находясь на достаточно большом расстоянии от бутылки с нитроглицерином, они, тем не менее, застыли на своих местах, ожидая неизбежного взрыва.

— В чем дело? — спросил Хейвз. — Нервы шалят до такой степени, что трудно прицелиться? Или слишком дрожат руки?

Вирджиния отступила к столу. На этот раз Хейвз твердо знал, что она выстрелит. Он сделал шаг в сторону прежде, чем Вирджиния нажала на курок, и снова пуля пролетела мимо. Хейвз улыбнулся н крикнул:

— Прекрасно, миссис Додж! Сейчас сюда явится вся городская полиция!

— Нитро… — сказала Вирджиния, еще дальше отступая к столу.

— Что за нитро? Нет никакого нитро!

— Я скину бутылку на…

И Хейвз сделал прыжок. На этот раз он услышал, как пуля просвистела у головы. Он схватил Вирджинию за правую руку как раз в тот момент, когда она прицелилась в бутыль на столе, туго сжал ее запястье, а она со звериной силой старалась вырваться и достать бутыль другой рукой.

Хейвз высоко поднял ее руку н ударил об стол, чтобы выбить из ее пальцев револьвер. Бутыль скользнула к краю стола.

Он снова ударил ее руку об стол, пальцы Вирджинии разжались, и револьвер упал на пол.

Она бешено извернулась, едва не выскользнув у него из рук, и в последнем отчаянном рывке, распластавшись поперек стола, бросилась к бутылке, стоявшей у самого края. Ей удалось вырвать руку, и тогда Хейвз плотно обхватил ее и потянул изо всей силы назад от стола, схватив ее одной рукой за платье и подняв другую, сжатую в кулак, чтобы нанести удар, который, без сомнения, сломал бы ей шею.

Но удара не последовало.

Хейвз медленно опустил руку, чувствуя, что не может ее ударить. Он только толкнул Вирджинию подальше, на другой конец комнаты. «Ах ты. сука!»— сказал он и нагнулся, чтобы подобрать револьвер.

Мейер с трудом поднял свою многострадальную голову.

— Что… что случилось? — спросил он.

— Все кончено, — ответил Хейвз.

Бирнс подошел к телефону:

— Дейв, давай сюда взрывников! Быстро!

— Взрыв…

— Ты слышал, что я сказал?

— Слушаюсь, сдр, — ответил Марчисон.

Из больницы позвонили в 7.53, после того как взрывники со всеми предосторожностями' унесли бутыль. Бирнс взял трубку.

— Восемьдесят седьмой участок, — сказал он. — Лейтенант Бирнс.

— Говорит доктор Нельсон. Меня просили позвонить относительно того, в каком состоянии находится жертва нападения, Хосе Дорена. Он будет жить. Бритва прошла на расстоянии примерно четверти дюйма от артерии. Он немного Побудет у нас, но выйдет здоровеньким. — Нельсон помолчал. — Хотите узнать еще что-нибудь?

— Нет. Спасибо.

— Не за что. — Нельсон повесил трубку.

Бирнс повернулся к Анджелике.

— Тебе повезло, — сказал он, — Касым остался жив, ты везучая.

Анджелика подняла на лейтенанта грустные глаза и сказала:

— Неужели?

Марчисон подошел к ней.

— Пойдем, милашка, у нас есть для тебя комнатка внизу

Он поднял Анджелику со стула и подошел к Вирджинии, которая была прикована к радиатору.

— А, значит, это ты подняла Скандал? — спросил он.

— Чтоб ты сдох, — ответила она.

— У тебя есть ключ от наручников. Пит? — спросил Мерчисон и покачал головой. — О Господи, Пит, почему ты не сказал мне? Я ведь сидел там все это время. Я хочу сказать… — Он замолчал, когда Бирнс подал ему ключ, и, казалось, что-то припомнил. — Эй, ты это имел в виду, когда сказал «Срочно!»?

Бирнс устало кивнул.

— Именно это я имел в виду.

— Да, — пробормотал Марчисон. — Черт меня возьми. — Он грубо поднял Вирджинию со стула. — Пошли, подарочек к празднику! — сказал он и повел обеих женщин вниз. По коридору навстречу им шел Клниг.

— Мы увезли Мисколо, — сообщил Клинг. — Остальное в руках господа бога. Мейеру тоже пришлось прокатиться. Доктор считает, что ему надо наложить швы на лицо. Кончено, а, Пит?

— Да, кончено, — ответил Бирнс.

В коридоре послышался шум. Стив Карелла провел Марка Скотта за барьер и сказал:

— Садись, Скотт. Туда. Привет, Пит. Привет, Коттон. Вот наш милый мальчик. Задушил собственного… Тедди! Дорогая, я забыл про тебя. Ты ждала…

Он замолчал, потому что Тедди бросилась к нему н прижалась так сильно, что едва не сбила с ног.

— Кажется, мы все ждали тебя, — сказал Бирнс.

— Да? Очень приятно. Чем дольше ждешь, тем больше любишь. — Карелла взял Тедди за руку. — Прости, что я опоздал, детка. Но дело начало проясняться, и я…

Тедди тронула его шею, где на царапинах запеклась кровь.

— Ах да, это от кочерги. Послушай, я напечатаю донесение, а потом уж мы уйдем. Пит, я даю моей супруге обед, и посмей только сказать, что не позволяешь. У нас будет ребенок.

— Поздравляю.

— Что-то не вижу энтузиазма. Дорогая, я напечатаю донесение, и мы уходим. Я умираю с голода, так что могу съесть целую лошадь. Пит, этот парень обвиняется в убийстве. Где машинка? Что-нибудь интересное случилось, пока меня не…?

Раздался телефонный звонок.

— Я отвечу. — Карелла взял трубку. — Восемьдесят седьмой участок, Карелла.

— Карелла, это Леви из отдела взрывников.

— Да, привет, Леви. Как дела?

— Неплохо, а как ты?

— Нормально. В чем дело?

— Я хочу доложить об этой бутылке.

— Какой бутылке?

— Мы забрали тут у вас бутылку.

— Да? Ну, так что ты можешь сказать о ней?

Карелла слушал, иногда вставляя в разговор «ага» и «да». Потом сказал — Ладно, Леви, спасибо за труды, — и повесил трубку. Он подвинул к себе стул, достал из ящика стола три бланка донесений, два листа копировальной бумаги и заложил это в машинку.

— Это был Леви, — сообщил он. — От взрывников. Кто- нибудь давал ему бутылку?

— Да»— ответил Хейвз.

— Он звонил, чтобы сообщить о результатах.

Хейвз встал и подошел к Карелле.

— Что он сказал?

— Он сказал, это действительно был он.

— Действительно был он?

— Леви так сказал. Они взорвали его за городом. Взрыв был такой силы, что хватило бы на все Главное Управление.

— Это действительно был он, — невыразительно сказал Хейвз.

— Да. — Карелла начал печатать донесение. — Кто был? — рассеянно переспросил он.

— Нитроглицерин, — ответил Хейвз и опустился на стул.

Он был похож на человека, которого сбил паровоз.

— Господи, — вздохнул Карелла, — ну и денек!

И стал изо всей силы бить по клавишам.

ТАЙНА ТЮДОРА

СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Ed MсBain

GIVE THE BOYS A GREAT BIG HAND

First publised 1960

Посвящается Филис и Рику

Детективный роман из серии «87-й полицейский участок». Патрульным полисменом найдена отрубленная кисть руки. Бригада «ребят» Стива Кареллы упорно работает по раскрытию преступления. На русском языке публикуется впервые.

Перевод с английского К. ВИНОГРАДСКОЙ Редактор А. ЭНТИНА

ГЛАВА I

Шел дождь.

Дождь шел уже три дня, отвратительный мартовский дождь, который своей монотонной, неумолимой серостью смыл без остатка проблеск пробуждающейся весны. Метеопрогнозы по телевидению не ошиблись, обещая дождь на сегодня и завтра. От более долговременных прогнозов воздержались.

Но патрульному полицейскому Ричарду Дженеро казалось, что дождь идет уже целую вечность и что он, Ричард Дженеро, в конце концов будет смыт в какую-нибудь сточную дыру, из нее унесен в канализационную трубу и вместе с другими отходами вынесен в реку Харб или Дикс. На север ли, на юг ли, какая к черту разница: все равно обе реки грязные, от обеих несет отходами.

Подобно человеку, находящемуся в быстро погружающейся лодке по щиколотки в воде, Дженеро стоял на углу, обозревая ближайшие безлюдные улицы. Его резиновая накидка сливалась с черным, блестевшим от дождя асфальтом. Было чуть позже полудня, но вокруг не было ни души, и Дженеро чувствовал себя одиноким и покинутым. У него было ощущение, что он единственный человек во всем городе, который не нашел ничего лучшего, как выйти на улицу в такой дождь.

Размокну я на этих чертовых улицах, подумал он и кисло причмокнул, мысленно утешая себя тем, что в 3.45 дня его сменят на посту. Около пяти минут уйдет на то, чтобы вернуться в участок, не более десяти минут, чтобы переодеться. Полчаса — на метро, и к 4.30 он будет дома. За Джильдой надо заехать не ранее 7.30, таким образом, у него останется время немного поспать перед обедом. Вспомнив о сне, Дженеро зевнул, приподняв голову. Сейчас же холодная капля побежала по шее. «Фу ты, дьявол», — воскликнул он громко и быстро оглянулся, чтобы удостовериться, что его не услышал какой-нибудь добропорядочный горожанин. Удостоверившись, что образ честного американского за- коноблюстителя не был разрушен, Дженере зашагал по улице, чавкая сапогами по воде.

— Дождик, дождик, перестань, — мысленно повторял он.

Как ни странно, дождь не думал прекращаться.

— Ну, ладно. Дождь не так уж плохо, — убеждал он себя. — Во всяком случае, лучше, чем снег. При этой мысли его слегка передернуло, частично потому, что сама мысль о снеге приводила в дрожь, но еще и потому, что мысль о снеге или зиме всегда напоминала ему мальчика, которого он когда-то нашел в подвале.

— А ну-ка, кончай! — скомандовал он себе, — достаточно того, что идет дождь. Не хватало еще думать о леденящих душу мертвецах. -

Лицо мальчика было синим, по-настоящему синим. Он сидел на кровати, наклонившись вперед, и до Дженеро не сразу дошло, что у мальчика на шее — петля и что он мертв.

— Послушай, прекрати думать об этом. От этих мыслей дрожь по коже. Но ты же полицейский, — увещевал он себя. — В чем же по-твоему- заключается работа полицейского? Только в тушении пожаров да наведении порядка на бейсбольных соревнованиях? Надо примириться с тем, что время от времени полицейскому приходится иметь дело с трупами.

Ох, не надо. У меня все леденеет внутри.

Но ведь именно за это тебе платят, парень. Никуда от этого не денешься. Работа полицейского связана с насилием, и это факт, от которого никуда не деться. Кроме того, этот случай с мальчиком произошел так давно, столько воды… Вода. Господи, неужели этот дождь никогда не перестанет?

— Нет, я выберусь из этого потопа, — решил он. — Зайду- ка я в пошивочную к Максу. Может быть, мне удастся уговорить его расщедриться на то сладкое праздничное шно, и тогда мы с ним выпьем за Бермуды. — Он зашагал вниз по улице и толкнул дверь пошивочной. Звякнул дверной колокольчик. В мастерской на него пахнуло паром и запахом вычищенной одежды. Он почувствовал себя легче, как только переступил порог.

— Привет, Макс.

Макс, сидевший за швейной машинкой, поднял свое круглое лицо в венчике седых волос, обрамлявших его лысеющую голову подобно нимбу, и сказал — Вина- у меня нет.

— Кто говорит о вине? — виновато улыбаясь, возразил Дженеро. — Ты же не выставишь меня из мастерской в такую жуткую погоду?

— В любую погоду — жуткую или нет — я не собираюсь выставлять тебя из моей мастерской, поэтому прекрати паясничать. Но я предупреждаю тебя, прежде чем ты начнешь клянчить, что вина у меня нет.

— Никто и не просит вина, — ответил Дженеро и, придвинувшись поближе к радиатору, стянул с рук перчатки. — Что ты делаешь, Макс?

— А что, разве не видно? Обдумываю, как бы взорвать Белый дом. Что еще можно делать, сидя за швейной машинкой?

— Я имею в виду, что ты шьешь?

— Форму для Армии Спасения.

— Ну, и как идет дело?

— Видишь ли, осталось еще несколько портных в городе, для которых их работа заключается не только в глажении и чистке одежды. Глажение и чистка — дело машин. Покрой одежды нельзя доверять машине. Это дело человека. Макс Мэндель — закройщик, а не гладильная машина.

— И причем первоклассный закройщик, — вставил Дженеро, наблюдая за реакцией Макса.

— И все равно вина нет, — повторил Макс. — И вообще, почему ты не на своем посту и не выполняешь своих прямых обязанностей по предотвращению преступлений?

*— Кому придет в голову совершить преступление в такую погоду? Единственное преступление, которому благоприятствует такая пагода — это проституция. -

Наблюдая за лицом Макса, Дженеро увидел веселую искорку в глазах старика и понял, что его юмор оценен. Дженеро почувствовал, что появляется шанс подобраться к вину. Макс начинал находить удовольствие в его шутках, а это был хороший признак. Теперь оставалось вызвать в старике чуточку сочувствия.

— Такой дождь, как сегодня, пронизывает до костей. Буквально до костей, — пожаловался он..

— Ну и что дальше?

— Да ничего. Просто так говорю. Пронизывает до самого нутра. И хуже всего то, что нельзя даже заскочить в бар или еще куда-нибудь, проглотить чего-нибудь согревающего. Понимаешь, не дозволено.

— Ну и дальше?

— Да что дальше? Ничего. А у тебя здорово получается эта форма, Макс.

— Благодарствую.

В мастерской воцарилось молчание. Монотонный звук дождя, барабанящего по тротуару, заполнил паузу.

— Пронизывает до самого нутра, — повторил Дженеро.

— Ну хорошо, до самого нутра. Ты уже это говорил.

— Вызывает озноб.

— Хорошо. Согласен. Вызывает озноб.

— Вот именно, сэр, — обрадовался Дженеро, согласно кивая головой.

— Вино в задней комнате, около гладильной машины, — произнес Макс, не поднимая головы. — Не пей слишком много, а то опьянеешь, и меня арестуют за совращение полиции.

— Ты хочешь сказать, что у тебя все-таки есть вино, Макс? — делая невинное лицо, спросил Дженеро.

— Послушайте этого невинного младенца! Есть ли у меня вино? Иди, иди в заднюю комнату. Пей вволю, только оставь немного в бутылке.

— Ужасно мило с твоей стороны, Макс, — просиял Дженеро. — Я и не думал…

— Иди, иди… Будешь тянуть, передумаю.

Дженеро прошел в заднюю комнату. Найдя бутылку на столе, около гладильной машины, он откупорил ее, сполоснул стакан над раковиной, находящейся возле запыленного окна, и наполнил его до краев. Он поднес стакан к губам и, осушив залпом, облизнулся.

— А ты, Макс, будешь? — крикнул он.

— Армии Спасения может не понравиться, если я буду шить их формы в нетрезвом виде.

— Это очень правильно, Макс, — съязвил Дженеро.

— Так что давай, пей еще стакан и кончай мне мешать. У меня из-за тебя получаются слишком мелкие стежки.

Дженеро выпил еще стакан, закупорил бутылку и вышел в мастерскую, энергично потирая руки.

— Теперь я готов ко всему, — сказал он, улыбаясь.

— К чему ко всему? Сам сказал, что в такую погоду ничего, кроме проституции не происходит.

— И к этому тоже готов, — пошутил Дженеро. — Давай-ка закрывай мастерскую, Макс, и пойдем, найдем себе по хорошей девочке. Идет?

— Перестань дурачить старика. Моя жена покажет мне девочку. Ей ничего не стоит пырнуть меня ножом за такие дела. Иди, иди. Займись своими обязанностями. Прибери к рукам пьяниц и бродяг. Оставь старика в покое. Можно подумать, что я держу бар или гриль, а не пошивочную мастерскую. Если каждый полицейский, который не прочь выпить, будет заходить ко мне за вином, думаю правительству придется включить это вино в счет уплаты моего налога. Пожалуй, настанет день, когда я наполню бутылку ядом вместо вина. Может быть тогда, наконец, надоедливые полицейские из 87-го оставят меня в покое. Иди. Сгинь.

— Ой, ой. Ты сам знаешь, что не равнодушен к нам.

— Так же, как к тараканам.

— Больше, чем к тараканам.

— Точно. Как к водяным крысам, — съязвил Макс.

Дженеро натянул перчатки. — Ну, возвращаемся на мостик, — сострил он.

— На какой мостик?

— Мостик корабля. Шутка, Макс. Ну, понимаешь, дождь, вода, корабль. Вахтенный на мостике. Дошло?

— Поистине телевидение лишилось великого комика в тот момент, когда ты решил стать полицейским. — Макс покачал головой. — Назад на мостик, надо же, — он опять покачал головой. — Не сделаешь ли ты мне одолжение?

— Какое? — спросил Дженеро, взявшись за ручку двери.

— Спрыгни с этого мостика!

Дженеро улыбнулся и закрыл за собой дверь. Все еще лил дождь, но теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Он ощущал, как вино разливается сладостной теплотой по всему телу. Он зачавкал своими сапогами по пузырящимся лужам, беспечно насвистывая.

Мужчина, а может быть, высокая женщина, — трудно было определить — стоял на автобусной остановке. Эта высокая женщина или мужчина, из-за дождя невозможно было разглядеть, была вся в черном. Черный плащ, черные брюки, черные носки и ботинки и, наконец, черный зонтик, который полностью закрывал лицо и волосы. Автобус подошел к тротуару, разбрызгивая воду. Дверцы распахнулись. Человек — мужчина или женщина — вошел в автобус, и дверцы, заливаемые потоками воды, захлопнулись, скрыв из виду задрапированную в черное фигуру. Автобус отъехал от тротуара, обдав Дженеро фонтаном брызг из лужи.

— Идиот несчастный! — крикнул Дженеро и начал было отряхивать воду со штанины, когда заметил на тротуаре сумку, прислоненную к стенке автобусной стоянки.

— Эй, эй, — закричал он вослед уходящему автобусу, — вы забыли свою сумку.

Его слова потонули в реве мотора и монотонном шуме дождя.

— Проклятие, — выругался он, подходя к стоянке и- поднимая сумку. Это была небольшая голубая дорожная сумка, очевидно, выпущенная какой-то авиакомпанией. Сбоку на сумке в белом- круге красными буквами были помещены слова: КРУГОСВЕТНЫЕ АВИАЛИНИИ.

Пониже по голубому фону белыми прописными буквами бежали слова: МЫ СОВЕРШАЕМ КРУГОСВЕТНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ.

Дженеро внимательно осмотрел сумку. Она была не очень тяжелая. К ручкам был прикреплен маленький кожаный кошелек, за целлофановой пластинкой которого был ярлычок для внесения имени и адреса владельца. Но тот, кому принадлежала сумка, не потрудился его заполнить. На ярлыке не было никаких данных.

С большой неохотой Дженеро расстегнул молнию, опустил руку в сумку и тут же выдернул ее с ужасом и отвращением. В голове молнией промелькнула мысль: «О Господи, неужели опять?» И он ухватился за стойку автобусного знака, чтобы не упасть, так как вдруг у него закружилась голова.

ГЛАВА II

В дежурке 87-го полицейского участка ребята предавались воспоминаниям о происшествиях во время дежурств.

Могут возразить, что слово «ребята» едва ли уместно по отношению к группе мужчин в возрасте от двадцати восьми до сорока двух лет, которые каждый день бреются, спят с самыми разными женщинами, ругаются, как грузчики, и которым приходится иметь дело с самыми отвратительными со времен неандертальца человеческими особями. Слово «ребята» подразумевает простоту, невинность, о которых вряд ли приходится говорить в данном случае.

Однако в этот серый мартовский день в комнате царила атмосфера какой-то мальчишеской непосредственности. Трудно было представить, что эти зрелые мужчины, сгрудившиеся в тесный, братский кружок около стола Энди Паркера, — те самые люди, которым ежедневно приходилось иметь дело с преступным миром. В этот момент дежурка больше напоминала раздевалку какой-нибудь спортивной школы. Со стороны могло создаться впечатление, что это школьная футбольная команда, обсуждающая последний матч сезона, а не бригада полицейских. Ребята стояли, потягивая кофе из картонных стаканчиков, и чувствовали себя непринужденно и удобно в довольно грязной и неуютной комнате. Энди Паркер, похожий на защитника, вспоминающего трудный момент в игре с противником, сидел на вращающемся стуле, откинувшись назад, задумчиво покачивая головой, перед собравшейся вокруг командой.

— Не поверите, но однажды мне довелось иметь дело с флейтисткой. Остановил ее, когда она выезжала с Речного шоссе. Как раз около Пристани 17. Вы знаете это место.

Ребята согласно закивали.

— Она проскочила вниз на красный и под автострадой развернулась на сто восемьдесят градусов. Я засвистел. Она резко затормозила. Подхожу и говорю: «Мадам, по манере вашей езды можно подумать, что вы дочь самого мэра».

— Она действительно оказалась дочерью мэра? — поинтересовался Стив Карелла, который, примостившись на краю стола со стаканом кофе, внимательно слушал Паркера. Стив Карелла был худой мускулистый мужчина с крупными конечностями, с раскосыми глазами, которые придавали его наружности восточный колорит. Ему не очень нравился Паркер и методы его работы, но он не мог не отдавать должное его умению рассказывать. Рассказывал Энди смачно.

— Какая там дочь мэра! Конечно, нет. Она… Ну, дайте мне рассказать по порядку.

Паркер почесал подбородок, который уже успел покрыться щетиной, хотя утром он брился, но щетина отрастала уже через пять часов после бритья, и поэтому он всегда выглядел небритым и нечесанным, что придавало ему неопрятный вид. Это был крупный волосатый мужчина, темноволосый, темноглазый, с темной бородой. Если бы не полицейский значок, который он носил приколотым к бумажнику, его можно было бы принять за любого из воров, которые часто находили дорогу в 87-й участок. Он так смахивал на голливудский стереотип гангстера, что его часто останавливали слишком ретивые полицейские, высматривавшие подозрительных типов. В таких случаях он немедленно предъявлял свое удостоверение детектива и строго отчитывал незадачливого новичка, и это доставляло ему огромное удовольствие, хотя он в этом не признавался даже самому себе. Возможно, Энди Паркер нарочно бродил по территории других полицейских участков в надежде, что его остановит какой-нибудь ничего не подозревающий патрульный полисмен, перед которым он сможет покуражиться своим званием.

— Она сидела за рулем в купальнике, — продолжал Паркер, — представляете, такой раздельный купальник и длинные черные чулки-сетка. Костюмчик, я вам скажу, что надо — крошечные, расшитые блестками трусики и такой же крошечный бюстгалтер, которым были прикрыты пышные груди, такие, какие я никогда до этого не видел ни у одной женщины, клянусь жизнью. В общем, я поймал хорошую рыбку. Я просунул голову в машину и сказал: «Вы только что проехали на красный свет, мадам, и сделали недозволенный поворот. Вполне достаточно, чтобы вас наказать. Что вы на это скажете?»

— Ну, и что она сказала? — спросил Коттон Хэйвз. Он единственный среди полицейских, собравшихся вокруг стола Паркера, не пил кофе. Хэйвз был чайная душа — привычка, которую он приобрел еще мальчишкой. Его отец был протестантский священник, поэтому было заведено, что члены его прихода собирались у него в доме за чаем. Будучи еще мальчишкой, Хэйвз, по причинам, известным только его отцу, должен был присутствовать на этих чаепитиях. Обильное потребление горячего, крепкого напитка не сказалось отрицательно на развитии мальчика. Он вырос в рыжеволосого гиганта, шести футов двух дюймов ростом без ботинок, весом в сто девяносто фунтов.

— Она вскинула на меня свои голубые глазки, похлопала кукольными ресничками и сказала: «Я спешу, если вам нужно обязательно вручить мне ваш идиотский чек, давайте побыстрее!»

— Ого! — прокомментировал Хэйвз.

— Я, естественно, спросил, что за спешка, и она ответила, что ровно через пять минут должна быть на сцене.

— На какой сцене? Какого-нибудь стоящего театра?

— Да нет. Она танцевала в музыкальной комедии, которая имела аншлаг. Было около половины девятого. Вот она и летела сломя голову, чтобы успеть к поднятию занавеса. Я вытащил ручку и книжку чеков, и тут она промолвила: «Может вы предпочтете два билета на самое популярное в городе шоу?» И начала рыться в своей сумочке, а ее пышные грудки, казалось, вот-вот выплеснутся из крошечного бюстгалтера и остановят к черту весь транспорт до самого Аквариума.

— Ну, как тебе понравилось шоу? — поинтересовался Карелла.

— Я не взял билеты.

— Почему?

— Потому что, выписывая чек, я имел возможность наслаждаться великолепным шоу, которое исполнялось исключительно для меня. Мне потребовалось минут двадцать, чтобы выписать квитанцию, и все это время она извивалась и дергалась на своем месте, жонглируя и колыхая своими спелыми, ананасами, готовыми выпасть из крошечных чашечек. Ну, мужики, это было потрясающее зрелище!

— Да, скромным и сострадательным тебя никак не назовешь, — заключил Карелла.

— Да, этим я не отличаюсь, — согласился Паркер не без самодовольства.

— Ля однажды остановил парня на бульваре Луиса Фримена, — перехватил инициативу Карелла. — Он ехал со скоростью восемьдесят миль в час. Пришлось включить сирену, чтобы остановить его. Я вышел из машины, намереваясь направиться к нему, когда дверцы распахнулись, и он, выскочив из машины, побежал в мою сторону.

— Хулиган? — спросил Хэйвз.

— Нет. Но как раз это я и подумал. Мне показалось, что я напал на типа, убегающего от Закона. Похоже было, что он готов в любую минуту выхватить пистолет.

— А он что?

— Он подбежал ко мне, подпрыгивая то иа одной, то на другой ноге, сказал, что знает о превышении скорости, но у него острый приступ диарреи, и он должен скорее найти заправочную станцию, чтобы попасть в туалет.

— Вот юмор! — Паркер разразился смехом.

— Ты его отпустил? — спросил Хэйвз.

— Какого черта? Просто быстро выписал чек.

— А я расскажу вам, как я отпустил одного, — признался Хэйвз. — Это произошло, когда я дежурил в тридцатом округе. Парень мчался, как сумасшедший. Когда я остановил его, он только взглянул на меня и спросил: «Вы собираетесь выписать мне чек?» Я посмотрел на него и ответил: «Совершенно верно, черт возьми.» Он уставился на меня и долго смотрел, покачивая головой. Затем произнес: «Все правильно. Вы выписываете мне чек, и я прикончу себя.»

— Что он хотел этим сказать, черт возьми?

— Как раз этот вопрос я ему и задал. Но он не отвечал, а продолжал смотреть на меня, покачивая головой. Как будто эта квитанция была последней каплей. Понимаете? У меня возникло чувство, что этот день оказался для него таким днем, когда все не ладится, все валится из рук. Я понял, если я выпишу ему вывоз в полицейский участок, он, приехав домой, обязательно отравится газом или выпрыгнет в окно. Я просто чувствовал это, глядя на него.

— И ты отпустил его, добрый самаритянин.

— При чем тут самаритянин, — оправдывался Хэйвз. — Если бы вы увидели глаза этого парня, вы бы поняли, что он не шутил.

— А у меня однажды был случай с женщиной, — начал было Клинг, самый молодой из детективов, в тот момент, когда патрульный полицейский Дженеро ворвался в дежурку с маленькой голубой дорожной сумкой. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: ему не до шуток. Он нес сумку в правой руке, отведя ее далеко от себя, как будто боясь прикосновения к ней. Он протолкнулся через вертушку в решетке, которая отделяла дежурку от коридора, подошел прямо к столу Паркера и опустил сумку посередине стола, всем своим видом давая понять, что он выполнил свою функцию и теперь рад, наконец, отделаться от своей ноши.

— Что там у тебя, Дик? — спросил Хэйвз.

Дженеро был не в состоянии говорить. С бледным лицом и вытаращенными глазами он делал попытки что-то сказать, но не смог выдавить из себя ни слова. Тряся головой, он только указывал на сумку. Хэйвз озадаченно посмотрел на сумку и начал расстегивать молнию. Дженеро отвернулся, казалось, его сейчас стошнит.

Хэйвз заглянул в сумку и произнес: «Господи Иисусе, где ты это нашел?»

— Что это? — полюбопытствовал Клинг.

— О Господи, — сказал Хэйвз, — жуть какая-то. Боже, уберите это из дежурки. Я позвоню в морг. — Гримаса отвращения исказила его лицо. Он не мог заставить себя еще раз заглянуть в сумку. — Я позвоню в морг. Бога ради, уберите это отсюда. Отнесите вниз.

Карелла взял сумку и вышел из комнаты. Он не заглянул в сумку. В этом не было необходимости. Он давно работал в полиции, и по выражению лица Хэйвза ему было ясно, что в сумке обнаружен орган человеческого тела.

ГЛАВА III

Конечно, пободные случаи дьявольски омерзительны.

Но не надо иллюзий. Смерть в любом случае чертовски безобразна. Здесь двух мнений быть не может. Если ты один из тех, кому нравятся фильмы, где после выстрела из револьвера на груди жертвы появляется всего лишь слегка дымящаяся точка, тебе нечего делать в полиции. Или если ты один из тех, кто думает, что все мертвецы выглядят так, как будто спят, твое счастье, что ты не полицейский. Если ты полицейский, ты знаешь, что смерть далеко не приятное зрелище. Это самое отвратительное и страшное, что может произойти с человеком.

Если ты полицейский, ты знаешь смерть в ее самом жутком обличья, потому что тебе приходится сталкиваться с ней как г результатом грубого насилия. Всего вероятнее, тебя не раз выворачивало от вида того, с чем тебе приходилось иметь дело. Вероятнее всего тебе случалось не раз дрожать от страха, потому что смерть имеет ужасное свойство напоминать человеку, что его тело может кровоточить, а кости — ломаться. Если ты полицейский, ты никогда не привыкнешь к виду трупа или его органа, как бы долго ты с этим не имел дело, каким бы сильным и твердокаменным ты ни был.

Вид человеческого тела, над которым поработали топором, не может не вызывать ужаса. Устрашающий вид черепа, чем-то напоминающего искромсанный арбуз, раны, нанесенное крест-накрест и параллельно, кровоточащие безобразные раны, покрывающие Голову, лицо и шею, вывернутая гортань такой яркой окраски, что кажется, что она пульсирует, но это пульсация цвета, а не жизни, потому что жизнь ушла, вылетела из-под безжалостного лезвия бездушного топора. Все это не может не вызывать отвращения.

Нет ничего приятного в посмертном вскрытии тела, будь то мужчина или женщина, ребенок или взрослый. Газообразование, обесцвечивание тканей головы и туловища, отделение кожного покрова, вен, высунутый язык, трупные пятна — ничего, что могло бы успокоить.

Не может быть ничего успокоительного в пулевых ранах, в разорванной, искромсанной человеческой плоти, в скапливающихся под кожей газах, в тканях, сожженых и обугленных огнем и дымом, в попавших в тело частичках пороха, в зияющих в человеческом теле дырках от пуль — ничего, что могло бы вызвать положительные эмоции.

Если ты полицейский, ты знаешь, что смерть мерзка и пугающе безобразна. Если ты полицейский, ты или приучаешь себя иметь дело с мерзким и пугающе безобразным, или уходишь из полиции.

В дорожной сумке оказался обрубок человеческой руки, ледеьящий душу.

Человек, к которому она попала на экспертизу, был ассистентом отдела медицинской экспертизы Полем Блейни, невысоким мужчиной с жидкими черными усами и фиолетовыми глазами. Блейни не испытывал особого удовольствия, когда ему приходилось иметь дело с отдельными органами человеческого тела, и он часто задавал себе один и тот же вопрос: почему ему — младшему сотруднику отдела экспертизы — неизменно доставалось исследовать самые неприятные экземпляры — последствия автомобильных катастроф, пожаров или прожорливых крыс. Но он понимал, что вынужден выполнять эту работу. Сегодня это была человеческая рука, отсеченная у запястья. Вот и все, что дано. Требуется определить расовую принадлежность, пол, возраст, возможный рост и вес человека, которому она принадлежала.

Вот какая задача ему дана на сегодня.

Загнав подальше все эмоции, действуя сосредоточенно и споро, Блей ни приступил к работе.

К счастью, рука не- была лишена кожного покрова. Некоторые органы, попадавшие к нему на расследование, бывали лишены и этого. Поэтому совсем просто было определить расовую принадлежность человека, которому она принадлежала, что он и сделал, быстро написав на листке бумаги:

Раса: белая.

Теперь надо было определить пол. Эго не составляет особого труда, когда в распоряжении исследователя имеется часть груди или половых органов. Но единственно, из чего мог исходить Блейни, была рука. Всего лишь рука. В общем Блей ни знал, что женская рука, как правило, менее волосата, чем мужская, пальцы женской руки более хрупкие и тонкие, женская рука имеет более обильный подкожный жировой покров, менее развитую мускулатуру, кости женской руки меньше и легче, с более мелкими порами и большим пространством между ними.

Рука, лежащая перед ним на хирургическом столе, была большая: двадцать пять сантиметров от кончика среднего пальца до запястья, что в переводе на язык обывателя составляло более девяти с половиной дюймов. Блейни не мог себе представить, чтобы рука таких размеров могла принадлежать женщине, если только она не массажистка и не мастер по борьбе. И даже, если допустить эти экзотические для женщины занятия, такой размер женской руки маловероятен. Однако, имея в прошлом печальный опыт в определении пола жертвы по органам, имеющим мало отношения к полу, он не намерен был допускать ошибки.

Рука имела густой, черный, курчавый волосяной покров, что тоже, казалось, указывало на принадлежность к мужчине. Но Блейни довел анализ до конца, произведя измерения костных пор и пространства между ними. В конце концов он записал свой вывод:

Пол: мужской.

«Ну, начало положено, — подумал он. — Теперь мы знаем, что этот отвратительный отрубленный орган принадлежал белому мужчине. — Вытерев лоб полотенцем, он снова принялся за работу.

Осмотр кожного покрова руки под микроскопом убедил Блейни в отсутствии потери эластичности, которая происходит от уменьшения эластичности сетчатки в кожном покрове, это автоматически исключало возможность того, что убитый мог быть старым. Блейни знал, что более детальное изучение кожи не даст ему более точной информации относительно возраста погибшего. Изменения в коленом покрове в ходе роста и старения человеческого организма очень редко предъявляют точные критерии относительно возраста. И он занялся костями.

Рука была отрублена чуть повыше запястья, так что части лучевой и локтевой костей, идущих от запястья до локтя, были отрублены вместе с запястьем. Кроме того, ему следовало тщательно осмотреть кости самой кисти: запястье, ладонь, фаланги.

Работая, он мрачно размышлял, что средний обыватель охарактеризовал бы все его манипуляции как научную бессмыслицу, бесцельную возню псевдочародея. Ну и что, подумал он, к дьяволу среднего обывателя. Я знаю чертовски хорошо, что центры затвердевания кости проходят фазы роста и старения, которые имеют место в определенные возрастные периоды. Я знаю, что, изучив тщательно эти кости, могу довольно точно вычислить возраст этого погибшего белого мужчины. Черт возьми этого среднего обывателя.

На анализ костей у Блейни ушло около трех часов. По ходу исследования он то и дело делал записи, в которых появлялись такие недоступные простому смертному термины, как «проксимальный эпифизйый мускул», «ос магнум», «муль- тангулум майюс» и тому подобное. Окончательная же запись была проста:

Возраст: 18–24.

Когда дело дошло до определения возможного роста ь веса жертвы, Блейни в отчаянии развел руками. Если бы на экспертизу была предъявлена бедренная кость или локтевая, или хотя бы полностью лучевая кость, он бы произвел измерения любой из них в сантиметрах от сустава до сустава вместе с хрящом и смог бы вычислить рост по формуле Пирсона. Если бы у него была не часть лучевой кости, а вся кость полностью, то таблица имела бы вид:

Мужчина Женщина

86.465 плюс 3. 271 82.189 плюс 3343 помноженное на длину помноженное на длину лучевой кости лучевой кости

Затем, чтобы вычислить рост живого человека, он бы отнял 1,5 сантиметра от полученного результата для мужчины и 2 сантиметра для женщины.

К несчастью, у него не было целиком лучевой кости, поэтому нечего было и пытаться определить рост. И хотя рука давала хорошее представление о размере костей жертвы, он не мог строить догадок относительно ее веса, не зная, насколько была развита мускулатура и каков был жировой слой. Оставив всякие попытки в этом направлении, он упаковал руку и обозначил на ярлыке следующий пункт экспертизы: лейтенант Самьюэл Г. Гроссман. Полицейская лаборатория. Он знал, что Гроссман проверит реакцию крови на группу. Без сомнения, он попытается получить отпечатки пальцев, но из этого у него ничего не выйдет, в чем Блейни не сомневался: кончик каждого пальца был аккуратно срезан неизвестным убийцей. Даже чародей не смог бы снять отпечатки пальцев с этой руки, а Гроссман не был им.

Блейни отправил руку по назначению и закончил свои записи. Заключение, которое он в конце концов отправил молодцам из 87-го участка, состояло в следующем:

Раса: белая.

Пол: мужской.

Возраст: 18–24.

На основании этих данных ребята из 87-го полицейского участка должны были начать расследование.

ГЛАВА IV

Первым, кто начал расследование, был детектив Стив Карелла. '.

Он начал его на следующий день рано утром. Сидя за своим письменным столом около зарешеченных окон дежурки и наблюдая, как по стеклам стекают дождевые капли, он набрал номер Блейни.

— Доктор Блейни, — отозвался голос на другом конце провода.

— Блейни, это Карелла из 87-го полицейского участка.

— Приветствую.

— Я получил твое заключение по этой руке,-

О. -Ну, и что вас там не устраивает? — спросил Блейни, сразу переходя в оборону.

— Ничего. Наоборот, ты. оказал нам большую услугу.

— Рад слышать. Не часто в этом проклятом департаменте признают, что медицинская экспертиза оказывает помощь.

— Мы в 87-м смотрим на это по-другому, — поспешил заверить Карелла, — Мы всегда во многом полагаемся на информацию, которую представляет нам медицинская экспертиза..

— Что ж, это, конечно, приятно слышать. Здесь целыми днями приходится иметь дело с трупами, в конце концов начинают одолевать сомнения. Уверяю тебя, не очень-то большое удовольствие резать мертвецов.

— Вы, ребята, делаете очень нужную работу, — сказал с энтузиазмом Карелла.

— За эти слова — спасибо.

— Это не комплимент. Я действительно так считаю, — горячо подтвердил Карелла. — То, что вы, ребята, делаете — не на виду, но можете ие сомневаться, что ваша работа ценится очень высоко.

— Спасибо, приятно слышать.

— Если бы я получал по пять центов за каждый случай, который вы, ребята, помогли нам раскусить, я бы имел кругленькую сумму, — продолжал Карелла, все более и более увлекаясь в порыве благодарности.

— Да ладно уж. Чем могу быть полезен?

— Твое заключение дает важную, конкретную информацию и, безусловно, очень нам пригодится. Но, — продолжал он, — хотелось бы выяснить еще одну вещь.

— Выкладывай.

— Мне пришло в голову, что ты мог бы сообщить кое-что и о том, кто все это сработал.

— Сработал?

— Ну да. Твоя докладная содержит информацию о жертве.

— Ну?

— И это, конечно, облегчит нам работу. Но что ты можешь сказать о виновнике?

— Виновнике?

— Я хочу сказать, ведь кто-то, мужчина ли, женщина ли, произвел это анатомирование.

— Ах, ну да, конечно, — извиняющимся тоном заговорил Блейни, — понимаешь, когда долго приходится возиться с трупами, забываешь, что они не сами собой появились, что кто-то об этом позаботился. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Каждый труп, который исследуешь, воспринимаешь отвлеченно, как какую-нибудь математическую задачку.

— Понимаю. Но все-таки, что бы ты мог сказать о человеке, поработавшим именно над этим трупом?

— Понимаешь, ведь рука отрезана чуть выше запястья.

— Можешь сказать, какой инструмент был использован?

— Я бы сказал топорик или нож для разделки мяса, или что-нибудь в этом роде.

— Чисто сработано?

— Вполне. Ведь надо было разрубить кости. Я нигде на руке не нашел надрезов, которые бы свидетельствовали о нерешительности или неудавшихся попытках. Это говорит, что тот, кто делал, действовал наверняка, без колебаний.

— Умело?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду знание анатомии.

— Этого я бы не сказал. При знании анатомии логично было бы отрезать кисть прямо по запястью, где заканчиваются лучевая и локтевая кости. Это было бы гораздо легче, чем рубить эти кости. Нет, я бы исключил человека, знакомого с анатомией. Вообще я не могу понять, зачем надо было отрезать кисть. Ты можешь это объяснить?

— Я не совсем тебя понимаю.

— Карелла, ты же повидал много расчлененных трупов. Что мы обычно находим? Голову, затем — туловище и, наконец, четыре конечности. Но, если ты собираешься отрубить руку, зачем отрубать кисть руки? Ты понимаешь, что меня озадачивает? Это же бесцельная дополнительная работа.

— Да, понимаю, — согласился Карелла.

— Ведь в большинстве случаев трупы расчленяются потому, что преступник стремится предотвратить опознание и чтобы легче было от него избавиться. Очевидно, с этой целью с кисти срезаны кончики пальцев.

— Без сомнения.

— Ну так вот, какую из этих целей мог преследовать наш убийца, отрубая кисть руки?

— Не имею представления. Во всяком случае, ты считаешь, что хирург или любой другой врач исключается. Так?

— Пожалуй, да.

— А как насчет мясника?

— Такой вариант возможен. Кости отрублены безусловно физически сильной рукой, владеющей инструментом. И кончики пальцев срезаны аккуратно.

— Понятно. Ну что ж, большое спасибо. _

— Рад быть полезным, — сказал Блейни довольным голосом и повесил трубку.

Карелла какое-то время сидел, перебирая в памяти расчлененные трупы, с которыми ему приходилось иметь дело, пока не почувствовал во рту неприятный кислый вкус. Он поднялся и прошел в служебное помещение, где попросил Мисколо поставить кофе.

Внизу, в кабинете капитана Фрика, происходил разговор между капитаном и патрульным полицейским Ричардом Дженеро, вызванным для объяснения случившегося.

Фрик, в ведении которого находился весь полицейский участок, не злоупотреблял своими полномочиями и редко вмешивался в деятельность ребят из уголовного розыска. Это был человек, который не мог похвастать ни умом, ни воображением. Он полагал, что ему по душе работа полицейского, но он предпочел бы быть известным киноактером. Известные киноактеры проводят дни в обществе ослепительных женщин, тогда как капитанам полиции приходится довольствоваться обществом патрульных полицейских.

— Я правильно пон^л, что ты затрудняешься дать точную информацию относительно пола субъекта, оставившего на тротуаре эту сумку, это действительно так, Дженеро?

— Так точно, сэр, — согласился Дженеро.

— Ты что, Дженеро, не можешь отличить мужчину от женщины?

— Нет, сэр, я хочу сказать, конечно, могу, сэр, но шел дождь.

— Ну и что?

— Лицо субъекта, сэр, было скрыто зонтиком.

— Как этот субъект был одет? В платье?

— Нет, сэр.

— В юбке?

— Нет, сэр.

— В штанах?

— Вы имеете в виду брюки, сэр?

— Ну, конечно, что еще я могу иметь в виду?! — воскликнул с раздражением Фрик.

— В общем да, сэр. Я хочу сказать, что это одинаково могли быть и женские, и мужские брюки.

— Ну, и что ты сделал, когда увидел сумку на тротуаре?

— Я закричал вслед уходящему автобусу.

— Что дальше?

— Затем открыл сумку.

— Ну, а когда увидел, что внутри?

— Должен признаться, сэр, меня затошнило.

— Ты последовал за автобусом?

— Н… н._ нет, сэр.

— Ты не знаешь, что через три квартала есть следующая автобусная остановка?

— Нет, сэр.

— Так вот знай, что есть. Ты понимаешь, что ты мог остановить любую проходящую машину, догнать автобус, поймать и арестовать человека, оставившего эту сумку на тротуаре? Ты понимаешь это, Дженеро?

— Да, сэр. Я имею в виду, что тогда мне это не пришло в голову, сэр. Теперь-то я понимаю.

— Ты бы избавил нас от необходимости отправлять сумку в лабораторию, а ребят из уголовного розыска начинать расследование с единственной зацепки — «кругосветных авиалиний»?

— Да, сэр.

— И как ты мог так чертовски сглупить?

— Не знаю, сэр.

— Мы связались с автобусной компанией, — продолжал Фрик. — Автобус, который был на углу в два тридцать, — ведь ты указал это время, Дженеро?

— Так точно, сэр.,

— Так вот, автобус, бывший в это время на углу, оказался автобусом № 8112. Мы разговаривали с шофером. Он не заметил ни мужчины, ин женщины в черном.

— Но я видел его. Или ее, сэр.

— Никто не сомневается в правдивости твоих слов, Дженеро. Нельзя требовать от шофера, чтобы он запоминал всех, кто входит и выходит из его чертова автобуса. Во всяком случае нам придется начинать с нуля. И все по твоей глупости, Дженеро. Ну почему ты оказался таким недотепой?

— Не знаю, сэр. Должно быть я был слишком потрясен.

— О Боже, временами я жалею, что не стал актером или кем-нибудь в этом роде, — пожаловался Фрик. — Ну ладно. Можешь идти. Не унывай, Дженеро. Выше голову!

— Есть, сэр.

— Ну, иди.

— Есть, сэр. — Джерено отдал честь и поспешил покинуть кабинет капитана, благославляя свою счастливую звезду за то, что никто не узнал, что перед тем, как найти сумку, он выпил два стакана вина в мастерской Макса Мэнделя. Фрик какое-то время сидел за столом, тяжело вздыхая, затем вызвал лейтенанта Бирнса и приказал ему отправить сумку в лабораторию, когда тот сочтет нужным. Бирнс ответил, что сейчас же пошлет кого-нибудь за сумкой.

Фотография сумки лежала на столе перед Нельсоном Пайатом.

— Да, сумка наша, вне всякого сомнения. Кстати, великолепная фотография. Это вы фотографировали?

— Вы имеете в виду лично меня? — спросил Мейер Мейер. — Нет, не я. Это фотографировал полицейский фотограф.

— Ну, это точно наша сумка. — Пайат откинулся в своем вращающемся кожаном кресле, которое стояло в угрожающей близости к стеклянной стене. Кабинет находился на четвертом этаже административного здания Международного аэропорта. Здание возвышалось над взлетными дорожками аэропорта, гладкая поверхность которых сейчас тонула в потоках дождя. — Черт бы побрал этот дождь, — пожаловался Пайат, — так вредит делу.

— Разве вы не можете совершать полеты в дождь? — поинтересовался Мейер.

— Мы-то можем запросто. Мы можем совершать полеты почти в любую погоду. Но захотят ли лететь пассажиры, вот в чем загвоздка. Как только начинается дождь, билеты возвращают пачками. Приходится отменять полеты. Все боятся. — Пайат покачал головой и опять начал изучать фотографию сумки. Это была глянцевая фотография размером 8,5 на 11. Сумка была сфотографирована на черном фоне. Фотография была действительно великолепная. Название компании и ее лозунг светились на ней, как неоновая реклама.

— Так в чем же провинилась эта сумка? Какой-нибудь грабитель воспользовался ею для своих инструментов или что-нибудь в этом роде? — спросил Пайат, рассмеявшись своей шутке, и обвел взглядом Клинга и Мейера.

Клинг ответил за обоих — Не совсем так, сэр. Какой-то убийца использовал ее, чтобы избавиться от части расчлененного трупа.

— Части?.. А, понятно. Да, это не очень приятный сюрприз. Пожалуй, не будет способствовать популярности нашей компании. — Он задумался. — Хотя, кто знает? — Опять замолчал, что-то прикидывая в уме, и спросил — В газетах об этом что-нибудь появится?

— Едва ли, — ответил Мейер. — Слишком много крови. Публике нужна сенсация, что-то вроде изнасилования или исчезновения какой-нибудь экстравагантной красотки. В этой истории пока что не просматривается ничего такого. Для прессы, это довольно скучно.

— Мне пришло в голову, что эта фотография сумки на первой странице какой-нибудь популярной газеты лишний раз напомнила бы людям о нашей компании. Такой рекламы и нарочно не придумаешь. Кто знает, может быть, такая реклама оживила бы наши дела.

— Возможно, сэр, — проявляя терпение, поддержал его рассуждения Мейер.

Если Мейер мог похвастаться добродетелями, то главной из них, несомненно, было терпение. В каком-то смысле с этой добродетелью он был рожден или, по крайней мере, получил ее вместе с именем. Дело в том, что его отец' был большим любителем розыгрышей. Это был шутник, ко- тдрый находил удовольствие в том, чтобы ошарашить гостей, собравшихся за поминальной иудейской трапезой, сообщив им под конец, что они съели молочное блюдо. Да, он был насмешник и балагур по натуре. Но в конце концов, сама жизнь сыграла удивительную шутку с этим непревзойденным насмешником. После того, как он оставил далеко позади тот возраст, когда любящие отцы способны в умилении вытирать носы и менять пеленки у своих отпрысков, а его жена фактически миновала тот значительный в жизни каждой женщины период, который предпочитают загадочно именовать началом новой жизни, к их обоюдному замешательству обнаружилось, что она беременна.

Такой неожиданный поворот событий превзошел все шутки короля розыгрыша. Отец Мейер не мог прийти в себя от досады и негодования, он бранился и жаловался на превратности судьбы. Он даже потерял свою способность шутить, обдумывая, как отплатить причудам судьбы и контролю рождаемости. В положенный срок с помощью повитухи на свет появился крепкий голубоглазый мальчик весом свыше семи фунтов. И тогда отец нанес свой ответный удар. Он заявил, что дает мальчику имя Мейер, повторив именем свою фамилию: Мейер Мейер. Употребленные вместе имя и фамилия напоминали знак, используемый в целях избежания повторения, что старику-отцу казалось в высшей степени остроумным, и он развлекался целую неделю, очень довольный своей выдумкой. Подросшему мальчику, однако, было не до смеха, когда у его сверстников при произнесении его имени возникало желание дать ему в зубы, «следствие чего он всегда ходил с кровоточащими губами. Семейство Мейеров, исповедуя ортодоксальный иудаизм, жило в округе, где евреи были немногочисленны, поэтому соседским ребятам не было необходимости искать повод для дачи ежедневных затрещин жиденку Мейеру. Если, кроме его еврейского происхождения, требовался другой повод, то им было его имя. Скандируя его хором, ребята развлекались тем, что били мальчика по губам.

С течением времени он понял, что бесполезно вступать в драку сразу с дюжиной сорванцов, но можно вступить с ними в переговоры и охладить их драчливый пыл. Очень терпеливо он начал практиковать второе. Иногда он побеждал, иногда — нет. Но терпение стало основной линией его жизни. Никто не будет отрицать, что терпение действительно великая добродетель. Назови его родитель, например, Чарли, Франк или Сэм, Мейеру не пришлось бы преобразовывать себя таким образом… Если бы, как любому другому мальчишке, ему можно было вступить в схватку не с дюжиной сорванцов, а с одним и дать отпор, расквасив ему нос, может быть тогда, но это только предположение, может быть, тогда он не облысел бы полностью в свои тридцать семь лет.

С другой стороны, какой сын может быть столь жесток, чтобы лишить стареющего отца удовольствия развлекаться такой безобидной шуткой?

Непринужденно продолжая беседу, Мейер спросил — Как распространяются эти сумки, мистер Пайат?

— Распространяются? В общем-то ори не распространяются. Они просто выдаются тем, кто пользуется нашей авиалинией. Это способствует популярности.

— Значит, они выдаются любому вашему пассажиру, так я вас понял?

— Нет, не совсем так. У нас. понимаете ли, разные виды рейсов.

— Да?

— Рейсы класса Люкс, где пространство между посадочными местами довольно большое, целых двадцать дюймов, что дает возможность пассажирам удобно вытянуть ноги, компания предоставляет им богатый выбор напитков и меню, особое отделение для багажа — короче, самое лучшее обслуживание, которое наша компания в состоянии предоставить.

— Неужели?

— Да. Затем идут рейсы Первого класса, которые включают те же самые удобства, ту же самую еду, но только без напитков. Их при желании вы можете купить на свои деньги. И в меню здесь только одно блюдо, обычно яичница, ростбиф или что-нибудь в этом роде.

— Понятно.

— Еще у нас есть Туристический класс.

— Туристический?

— Да. Наш Туристический класс, где расстояние между рядами только шестнадцать дюймов, в остальном удобства те же самые, включая обед, что и для Первого класса.

— Все ясно. А эта сумка…

— Есть еще один класс, так называемый Экономный, то же расстояние между рядами, но по одну сторону от прохода вместо двух посадочных мест — три, в обед не включено горячее блюдо, а просто бутерброд и, конечно, никаких напитков.

— Какому же из этих классов…

— Есть еще Удешевленный класс, боюсь ие такой удобный, как предыдущие, хотя вполне сносный, но расстояние между рядами для ног только двенадцать дюймов и…

' — Это последний класс? — терпеливо поинтересовался Мейер.

— Сейчас мы разрабатываем еще один класс, мы назвали егЪ Грошовым рейсом. Этот будет еще дешевле. Видите ли, наши усилия направлены на то, чтобы деятельность компании охватила людей, которые и не помышляют об авиалайнере. Они скорее воспользуются автомобилем или теплоходом. Наша задача…

— Ну, и кто же получает сумки? — не выдержал Мейер.

— Что? Ах, сумки. Все пассажиры, летящие Люксом или Первым классом.

— Все пассажиры?

— Все.

— И когда вы начали раздагэть эт сумкг '

— По крайней мере лет: ^гь 1азад.

— Значит любой, кто летел Люксом или Первым классом в течение этих шести.'е~ может иметь такую сумку, так?

— Совершенно верно.

— И как вы думаете, сколько же людей…

— О, тысячи, тысячи и тысячи. Вы не должны забывать, комиссар Мейер, что мы совершаем кругосветные рейсы.

— Да, — согласился Мейер. — Извините, за всем этим разнообразием рейсов я упустил необозримые пространства их следования.

— Есть какой-нибудь шанс, что этот случай попадет в газеты?

— Шанс есть всегда, — сказал Мейер, вставая.

— Если вам станет известно об этом заранее, дайте мне знать. Я постараюсь подключить наш отдел рекламы.

— Обязательно. Извините, что отвлекли вас от дела, мистер Пайат.

— Ничего, пожалуйста. — Они пожали друг другу руки и когда направились к двери, Пайат снова повернулся к огромному окну, выходящему на мокнущее под дождем взлетное поле, и пробормотал: «Проклятый дождь».

ГЛАВА V

Утро пятницы.

Дождь.

Мальчишкой, надев толстую шерстяную накидку и подняв воротник, он, бывало, шел под дождем шесть кварталов, чтобы попасть в библиотеку. В такие моменты он мнил себя Авраамом Линкольном. Добравшись туда, он устраивался в тепле и уюте обшитого деревом читального зала и чувствовал себя щедро вознагражденным, читая и прислушиваясь к шуму доведя снаружи.

Он вспоминал, как иногда проливной дождь внезапно налетал на пляж, тучи нависали над океаном, как кавалькада черных всадников, а молнии хлестали небо подобно неистовым ударам шпаг. Девчонки сгребали свои свитера и пляжные сумки, кто-нибудь из них прихватывал портативный проигрыватель со стопкой дисков, а мальчишки, сбившись в кучу и держа над головой одеяло, бежали укрыться от дождя к полуоткрытому прибрежному ресторану и оттуда наблюдали, как дождь хозяйничал на пляже, заливая оставшиеся на песке бутылки от кока-колы с торчащими из них соломинками. В этом всегда было что-то умиротворяющее.

В Корее Берт Клинг узнал совершенно другие дожди, жестокие и изнуряющие, превращающие землю в жидкое ме сиво, в котором вязли люди и техника. Он узнал, что значит постоянно мерзнуть и мокнуть. Со времен корейской кампании он невзлюбил дождь.

В эту пятницу дождь был ему тоже не по душе.

Он начал день с визита в Бюро пропавших без вести, где возобновил знакомство с детективами Амброзо и Бартольди.

— Смотрите, кто к нам пожаловал, — приветствовал его Бартольди.

— Сам Апполон из 87-го, — съязвил Амброзо.

— Сам златокудрый красавец, — вторил ему Бартольди.

— Он самый, — сухо подтвердил Клинг.

— Чем можем быть вам полезны, детектив Клинг?

— Кого вы потеряли на сей раз?

— Нас интересует белый мужчина в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех, — сообщил Клинг.

— Ты слышал, Ромео? — обратился Амброзо к Бартольди.

— Как не слышать, Майк.

— Ничего себе, исчерпывающая информация. Как ты думаешь, Ромео, сколько белых субъектов мужского пола в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех у нас зарегистрировано пропавшими без. вести?

— По грубым подсчетам я бы сказал шесть тысяч семьсот двадцать три, — подыграл ему Бартольди.

— Не считая тех, которых мы еще не успели подшить.

— Попробуй занятая картотекой, когда полицейские молодчики со всего города не дают ни минуты покоя, детектив Клинг.

— Безобразие, — опять сухо отозвался Клинг. Ему хотелось стряхнуть в себя чувство скованности, которое всегда овладевало им в присутствии более зрелых и опытных полицейских, прослуживших в полиции дольше, чем он. Он признавал, что он молод и неопытен, но молодость и неопытность, по его мнению, сами по себе еще не означают, что он должен быть плохим сыщиком. Он сам, по крайней мере, так не думал. Напротив, он считал себя хорошим и знающим полицейским, что бы о нем ни думали все вместе взятые Ромео и Майки.

— Можно взглянуть на картотеку? — спросил он.

— Ну, конечно, пожалуйста, — слишком уж радушно отозвался Бартольди. — Мы только для этого здесь и сидим, чтобы все, какие есть в городе, сыщики своими замусоленными пальцами перебирали нашу картотеку, не так ли, Майк?

— Само собой. Мы бы остались без работы, если бы нам не приходилось перепечатывать регистрационные карточки с потрепанными, загнутыми углами. Нам бы пришлось время от времени переключаться на вооруженные захваты нарушителей.

— Но мы предоставляем бряцать оружием более молодым и энергичным парням, — продолжал Ромео.

— Молодым героям, — поддержал его Амброзо.

— Понятно, — тщетно подыскивая в уме более остроумный ответ, бросил Клинг.

— Поаккуратней с нашей картотекой, — предупредил Бартольди.

— Ты мыл сегодня утром руки?

— Мыл.

— Молодец. Следуй инструкции. — Он указал на большой плакат, прикрепленный над зелеными секциями картотеки.

ТАСУЙ ИХ, ЖОНГЛИРУЙ ИМИ, ТЕРЗАЙ ИХ, ЛАСКАЙ — НО ОСТАВЬ ТАКИМИ ЖЕ, КАК ВЗЯЛ!

— Дошло? — спросил Амброзо.

— Я здесь не впервые. Придумали бы что-нибудь поновее. Скучно читать каждый раз одно и то же.

— Этот плакат не для развлечения, а для информации, — возразил Бартольди.

— Ну ладно, займись картотекой. Если соскучишься, найди по картотеке красотку по имени Барбара Сезар, она же

Бабблз[10] Сиза,[11]- посоветовал Амброзо. — Исчезла в феврале. Ее подшивка — около окна. Она занималась стриптизом в Канзас Сити и приехала сюда по приглашению наших нескольких клубов. В папке есть очень любопытные фотографии этой красотки.

— Послушай, Майк, не развращай младенца. Нельзя привлекать внимание мальчика к таким вещам.

— Извини, Ромео. Ты совершенно прав. Так что, Клинг, забудь Бабблз Сизу и картинки в февральской подшивке, что у окна. Понял?

— Да. Уже забыл.

— Ну, а нам надо немного попечатать. Не скучай, — посоветовал Бартольди, выходя.

— Сиза, — напомнил Амброзо. — СИЗА.

' — Бабблз, — прибавил Бартольди, прикрывая дверь.

Разумеется, Клингу не было необходимости просматривать 6.723 карточки. Примерная цифра, названная Бартольди, мягко говоря, была здорово преувеличена. В действительности средняя регистрационная цифра пропавших без вести в их городе составляла около 2500 человек. Пик исчезновения людей падал на май и сентябрь, которые, к счастью, в данный момент не интересовали Клинга. Он ограничился просмотром подшивок за январь, февраль и начало марта. Это было не так уж много.

Тем не менее, просмотрев половину намеченных регистрационных карт, он, чтобы преодолеть скуку, все-таки заглянул в подшивку исчезнувшей танцовщицы Бабблз Сиза, тем более, что как раз дошел до февральской регистрации. Посмотрев несколько фотографий в подшивке, он вынужден был признать, что ее сценическое имя ей очень подходило и тот, кто его придумал, должно быть, обладал чувством языка. Рассматривая фотографии этой экзотической танцов щицы, он не мог не думать о Клер Таунсенд, мысль о которой заставила пожалеть, что сейчас было утро, а не вечер.

Он закурил и заставил себя отложить в сторону подшивку мисс Сиза и продолжить работу.

К одиннадцати часам он отобрал только двух возможных кандидатов из всех пропавших без вести за эти месяцы. Он спустился вниз, чтобы переснять обе карты. Бартольди, который сделал ему копии карт, был настроен теперь на более серьезный лад.

— Это то, что ты искал, малыш? — поинтересовался он.

— Во всяком случае, это единственные, которые более или менее подходят. Посмотрим, может быть, один иэ них как раз тот, кого мы ищем.

— Что за дело?

— Один из наших патрульных нашел отрубленную кисть руки в сумке..

Гримаса отвращения искривила лицо Бартольди.

— Ди прямо на улице, около автобусной остановки.

— Женщина или мужчина? Я имею в виду, кому принадлежит рука?

— Мужчине.

— А сумка какая? Хозяйственная?

— Нет. Дорожная сумка авиакомпании. Маленькая голубая сумочка, какие часто раздают пассажирам. Эта, в частности, принадлежит авиакомпании под названием «Кругосветные авиалинии».

— Понятно. Убийца высокого полета. Вот тебе копии, малыш. Желаю удачи.

— Благодарю. — Клинг взял протянутый конверт и направился через зал к телефонной будке. Он набрал «Фредерик» 7-8024 и попросил Стива Кареллу.

— Ну, как погодка? — раздалось на другом конце.

— Конец света. Послушай, я выудил в картотеке две возможные кандидатуры. Думаю до обеда копнуть одну из них. Ты не хочешь присоединиться?

— Охотно. Где встретимся?

— Видишь ли, первый из кандидатов — иоряк торгового судна, исчез 14 февраля, в День Валентина. Розыск объявила его жена. Она живет на Детавонер около Одиннадцатой Южной.

— Встретимся там на углу.

— Мне не звонили?

— Звонила Клер.

— Да?

— Просила позвонить ей, когда сможешь.

— Мерси. Значит, увидимся примерно через полчаса. Идет?

— О’кей. Не мокни под дождем.

Стоя под дождем на углу, который, очевидно, был самым незащищенным углом во всем городе, Клинг тщетно пытался как можно плотнее закутаться в плащ, засунув руки глубоко в карманы и, как черепаха, втянув голову в плечи. Но никакие усилия не спасали от этого проклятого дождя. Все было мокрое, холодное и липкое. И где черти носят этого Кареллу?

— Жаль, что я не ношу шляпу, — думал Клинг. — Жаль, что я не из тех американцев, которые чувствуют себя в своей тарелке, надев шляпу.

Его светлые волосы так намокли и прилипли ко лбу и вискам, что казалось, капли дождя стекали по голому черепу. Он уныло обозревал безлюдное пространство в поисках хоть какого-нибудь укрытия, фиксируя все, что находилось в поле зрения:

а) открытая стоянка для машин — на одном углу,

б) незаконченный небоскреб — на противоположном углу,

в) обнесенный оградой парк — на третьем углу,

г) глухая стена какого-то склада — на четвертом углу.

Ни навеса, ни подъезда, где бы можно было укрыться от дождя. Огромное пустынное пространство, где неистовствует дождь, подобно кавалерийской атаке в каком-нибудь фильме итальянского производства.

— Черт возьми, ну где же ты, Карелла, сердца у тебя нет.

Полицейский седан без опознавательных знаков подкатил к тротуару. На электрическом столбе висел знак, запрещающий стоянку от 8.00 до 18.00.

— Привет. Давно ждешь?

— Какого дьявола. Почему так долго? — не выдержал Клинг.

— Когда я уже уходил, позвонил Гроссман из лаборатории.

— Ну и что?

— Он возится и с рукой, и с сумкой. Обещает дать заключение завтра.

— Выйдет у него что-нибудь с отпечатками пальцев?

— Он очень сомневается. Кончики пальцев тщательно срезаны. Послушай, не лучше ли нам поговорить за чашкой кофе, а не под дождем. Кроме того, мне хотелось бы взглянуть на карту пропавшего, прежде чем разговаривать с его женой.

— От чашки кофе я не откажусь..

— Жена этого парня знает, что мы собираемся ее навестить?

— Нет. Ты считаешь, мне следовало ей позвонить?

— Нет. Пожалуй так лучше. Может застанем ее врасплох с трупом в чемодане и зажатым в кулаке топориком.

— Это уж наверняка. В середине следующего квартала есть закусочная. Давай заскочим туда выпить кофе. Ты сможешь познакомиться с картой, пока я буду звонить Клер.

— О’кей.

Они зашли в закусочную и, заняв одну из кабин, заказали две чашки кофе. Пока Клинг ходил звонить своей невесте, Карелла изучал карту, потягивая маленькими глотками кофе. Он прочел ее дважды. Вот как выглядели занесенные в нее данные: (смотри на развороте).

Когда Клинг вернулся к столику, на его лице блуждала улыбка.

— Что-нибудь приятное? — полюбопытствовал Карелла.

— Ничего особенного. Отец Клер уехал в Ныо-Джерси и вернется только в понедельник.

— Отсюда следует, что квартира в вашем распоряжении на весь уикэнд, — развил его мысль Карелла.

— Ну… Я об этом не думал.

— Конечно, нет.

— Но это было бы здорово, — признался Клинг.

— Когда ты, наконец, женишься на этой девушке?

— Она прежде хочет получить степень магистра.

— Почему?

— Откуда мне знать? Наверно, думает, что это поможет ей самоутвердиться. — Клинг пожал плечами. — У нее в этом отношении психоз. Не могу понять, почему это для нее так важно.

— Что же она собирается делать после того, как получит магистра? Захочет доктора? —

— Возможно. Послушай, каждый раз, когда мы встречаемся, я делаю ей предложение. Нет, ей приспичило получить сперва степень магистра. Ну, что я могу поделать? Я люблю ее. Не могу же я послать ее ко всем чертям.

— Конечно, не можешь.

— Да, не могу, — Клинг задумался. — Знаешь, Стив, я пришел к заключению, что если уж женщина хочет получить образование, Бог с ней. Я же не могу лишить ее этого права.

— Разумеется.

— Ты, например, смог бы отказать в этом своей Тедди?

— Не думаю.

— Вот видишь.

— Да…

— Ну, что мне остается, Стив? Ждать ее или отказаться от мысли женится на ней?

— Действительно, одно из двух, — ответил Карелла.

— А так как я хочу жениться на ней, у меня нет другого выхода. Я жду. — Он опять задумался. — О Господи Иисусе, я надеюсь, она не из тех женщин, которые одержимы идеей вечного познания. — Он опять замолчал. — Как бы то ни было, мне остается только ждать. Это единственное, что я могу делать.

— Звучит вполне разумно.

— Да. Единственное, что меня смущает… Видишь ли, Стив, сказать по правде, я боюсь, что она забеременеет, и тогда мы вынуждены будем пожениться. Ты понимаешь меня? Это будет уже совсем не то. Одно дело, когда люди женятся по обоюдному согласию, и другое, когда их вынуждают обстоятельства. Хоть мы и очень любим друг друга, все равно это было бы уже совсем не то. О Боже, ума не приложу, что делать.

— Просто непросто будь более предусмотрителен, — посоветовал Карелла.

— Я и так. Я хочу сказать, мы так и делаем. Хочешь я тебе кое в чем признаюсь?

— В чем?

— Мне иногда хочется держаться от нее подальше, ну, ты понимаешь, о чем я говорю. Если бы ты видел, какими взглядами дарит меня хозяйка каждый раз, когда я привожу Клер к себе. Потом мне в спешке приходится провожать ее домой, потому что ее отец — джентльмен самых строгих правил, какой когда-либо ходил по земле. Удивительно, как это он оставил ее одну на целый уикэнд. Я хочу сказать… и на черта ей сдалась эта идиотская степень. Понимаешь, я не хотел к ней прикасаться, пока мы не поженимся, но не смог. Мне достаточно увидеть ее, и со мной такое творится, что я теряю всякий контроль над собой. Я иногда задаю себе вопрос, все ли влюбленные испытывают такое состояние… Извини, что коснулся интимных вещей, я не хотел.

— Это обычное состояние влюбленных, — успокоил его Карелла.

— Да, наверное. — На какое-то время он полностью ушел в себя. Затем продолжал — Завтра у меня выходной, а в воскресенье я дежурю. Как ты думаешь, кто-нибудь согласится со мной поменяться, например, на вторник или еще на какой-нибудь день? Так не хотелось бы разбивать уикэнд.

— Где же ты собираешься провести его?

— Я же тебе сказал, что…

— Что? Весь уикэнд? — изумился Карелла.

— Ну, видишь ли…

— Начиная с сегодняшнего вечера? — не унимался Карелла.

— Ты, понимаешь, ведь так редко случается…

— Я отдаю тебе свое воскресенье, но боюсь…

— Неужели правда отдаешь? — подался вперед Клинг.

ПОЛИЦЕЙСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ Карта разыскиваемого

Райотдел 2 Бриг. 26-я

Дело N9 ДД26-1143

Бюро п/б 34А-1762

Дата регистр. 2/16

Фамилия Имя, инициалы Место рождения

Андрович Карл Ф. США

Пол М.

Возраст Цвет 22 Белый

Адрес

537\ Детавонер-авеню

Последний раз видели

Домашний адрес

Дата и время

2,15 9.00

Возможное место пребывания

Судно «С. С. Фаррен*, причал 6

Причина отсутствия

Дата и время регистр. 2/15 9.00

Физические особенности

Одежда — цвет, стиль, ярлыки (ненужное зачеркнуть)

Разное

Рост Футы — 6, Ям — 4Д

Головной убор

Берет, голубая шерсть

Занятие или школа

Палубный судна еС. С. Фаррен»

Вес —210

Пальто или куртка Нет

Прошел дактилоскопию, где, когда Да. Торгфлот 214156

Телосложение Cyxoujpeoe

Костюм или платье

Метки химчистки На жакете 601 Детавонер химчистка Детавонер-авеню

Цвет лица Бледный

Жакет Бушлат синий

Метки прачечной -

Волосы Каштановые

Вркжи

Хлопок, синие, выцветшие

Наличие фотографии Да

Были ли предыдущие исчезновения Нет

Глаза

Карие

Рубанка

Белая, хлопок, длинный рукав этикетка Танхэттона

Желательна ли гласность Да «страховки 119-16-4683

Очки, тип

Галстук или воротник Шарф

Предварительное расследование Патр, палиц. Ральф Синнетар

Усы

Каштановые, коротко подстриженные

Чулки, носки

Черные носки, хлопок/дакрон

Дежурный офицер Л-т Р. Нил

Зубы Нет схемы зубной полости

Ботинки Черные без ранта

Телеграфное бюро

C-t Н. А. Абренофф

Шрамы

Багаж

Большая цилиндрической формы сумка полотняная, белая, надписанная вК. Ф. Андрович»

Прочее

Нет драгоценностей Нет

Деформации

Наличные деньги Доллары — 30.00

Заявитель

Дет.1 л-т Франклин Канаван, 26 бриг. уг. роз.

Татуировка <МЕГ> в изображении сердца на левом бицепсе

Характерные черты, привычки, манеры Легкий тик в левом глазу, заикание при волнении, очень вспыльчив

Зарегистрировал информацию в бюро п/б С-т Син (/Рурк

Состояние здоровы фнзнч, пеихич.

Хорошее Хорошее

Расследование поручено бюро п/б дет. 2 кл. Джон Фредерикс '

Разыскивающий

Маргарет Андрович

Адрес

537 Детавонер-авеню

№ телефона Отношение к пропав-

184-7361 шему Жена

Примечания: Андрович ушел из дома по адресу 337 ДетовОие >ея 0.30 чосое 14 февраля, по-видимому, чтобы вернуться на свое судно «С. С. Фаррен», которое стояло у 6-го причала. Он должен беи отправиться в плавание в ЗЛО. По всем данным он намеревался прибыть на корабль- вовремя. Доме Жене не заметила ничего необычного в его поведении, когда они вместе завтракали. В 745 позвонил боцман Фцррен появиться о местонахождения Андровича. Жена сказала боцману, что Андрович выии из дома в 6J0. В зтот день она'не заявила в полцциЮ о его исчезновении, надеясь, что к утру-он вернется. Это первый случай длительного отсутствия, за исключением уходе в плавание.

ДЕТЕКТИВ ДЖОН ФРЕДЕРИКС Л-Т САМЬЮЭЛЬ БЕР КЕР

— …ты будешь ни на что не годной развалиной в понедельник после такого уикэнда. Неужели действительно весь уикэнд?

— Ну, ведь это такая редкость, чтобы отец уехал, я же тебе объяснял.

— О, пылкая юность, куда ты умчалась, — воскликнул Карелла, качая головой. — Считай, что воскресенье твое, если шеф не будет возражать.

— Спасибо, Стив.

— Уж не запланировала ли Тедди чего-нибудь на воскресенье, — поддразнивая Клинга, проговорил Карелла.

— Только не передумай, — обеспокоенно отозвался Клинг.

— Ладно уж. Решено. Что ты думаешь об этом? — спросил Карелла, постукивая пальцем по карте разыскиваемого.

— Кажется подходящим кандидатом. Во всяком случае, достаточно крупный. Шесть футов и четыре дюйма, и весит 210. Далеко не карлик, Стив.

— И рука принадлежала крупному мужчине. — Карелла допил свой кофе. — Ну, любовник, подымайся, давай-ка навестим миссис Ацдрович.

Когда они выходили. Клинг сказал — Не думай, пожалуйста, Стив, что я какой-нибудь сексуальный маньяк. Просто, понимаешь… ну…

— Что?

— Мне это нравится.

ГЛАВА VI

Маргарет Андрович оказалась девятнадцатилетней блондинкой, которая из-под пера какого-нибудь талантливого романиста вышла бы грациозно стройной героиней. На нашем языке прозы ее бы назвали просто тощей. Уменьшительное «Мег» не очень вязалось с ее высоким ростом, в пять футов и семь с половиной дюймов, и упругой фигурой. В соответствии с современной модой давать стройным, высоким женщинам самые неблагозвучные имена, ей бы больше подошло уменьшительно-ласкательное «Мэгги», нежели «Мег», вытатуированное в изображении сердца на левой руке Карла Андровича. Тем не менее перед ними стояла та самая Мег во плоти, уверенная в себе и спокойная. Открыв полицейским дверь, она провела их в гостиную и пригласила присесть.

Они сели.

Ее высокая стройная фигура отличалась той угловатостью форм, которая считается неотъемлемым свойством манекенщиц. Но сейчас ее туалет не годился бы для страниц модного журнала. На ней были выцветший розовый теплый халат и пушистые розовые тапочки — стиль одежды явно не для ее высокой фигуры. Черты ее лица были такие же угловатые, как и линии ее фигуры, высокие скулы, четко очерченная линия рта, выделяющегося на лице даже без помощи губной помады. Большие голубые глаза, казалось, занимали большую часть узкого лица. Она говорила с едва различимым южным акцентом. У нее был вид человека, ожидающего удара кулаком в лицо со спокойствием осознанной неизбежности.

— Вы насчет Карла? — спросила она тихим голосом.

— Да, миссис Андрович, — ответил Карелла.

— Что-нибудь узнали? С ним все в порядке?

— Нет, ничего определенного.

— Ну, хоть что-нибудь?

— Нет, нет. Мы просто хотели бы узнать о нем побольше.

— Понятно, — она задумчиво покачала головой. — Значит вы ничего не выяснили.

— Нет, в самом деле ничего.

— Ясно, — кивнула она.

— Не могли бы вы рассказать нам, что произошло в то утро, когда он ушел из дома.

— Просто ушел и все. Ничего необычного. Ушел как обычно, когда отправлялся в плавание. Только на этот раз он не явился на судно. — Она пожала плечами. — И с тех пор я о нем ничего не знаю. — Она опять пожала плечами. — Уже почти месяц.

— Сколько времени вы замужем, миссис Андрович?

— За Карлом? Шесть месяцев.

— Вы были замужем до этого? Я хочу спросить, Карл — ваш первый муж?

— Да. Он мой первый, единственный муж.

— Где вы встретились?

— В Атланте. Его судно стояло там какое-то время. Вы, наверно, знаете. Атланта — портовый город.

— Значит вы познакомились в Атланте шесть месяцев назад?

— Точнее, семь месяцев назад.

— И поженились?

— Да.

— Откуда ваш муж родом?

— Отсюда, из этого города. — После небольшой паузы она спросила — Вам здесь нравится?

— Вы имеете в виду город?

— Да, он вам нравится?

— Видите ли, я здесь родился и вырос, — объяснил Карелла. — Думаю, поэтому мне здесь нравится.

— Мне — нет, — категорично заявила она.

— Ну, в этом нет ничего необычного. Это и заставляет некоторых переезжать с места на место, — заметил он с улыбкой. Но, увидев выражение ее лица, быстро убрал свою улыбку

— Да, — согласилась она. — В таких случаях люди ищу» другое место жительства. Я говорила Карлу, что мне здесь не нравится, и я хочу уехать обратно в Атланту. Но он родился и вырос здесь. — Она в раздумье пожала плечами. — Наверное, трудно уезжать оттуда, где ты родился и вырос. Но он так часто бывает в плавании. Мне приходится слишком много времени быть предоставленной самой себе. Ведь я чувствую себя совершенно потерянной на улицах этого города. Хотя Атланта не провинциальный город, но по сравнению с вашим — это довольно маленький город, который я хорошо знаю. Здесь я никогда не знаю, как мне попасть туда, куда я хочу. Стоит мне отойти три квартала от дома — я уже заблудилась. Хотите кофе?

— Не стоит…

— Выпейте кофе. Зачем так быстро убегать? Ко мне так редко кто-нибудь заходит.

— Пожалуй, мы выпьем по чашечке, — согласился Карелла.

— Я оставлю вас на минутку. — Она прошла в кухню.

Клинг поднялся и подошел к телевизору, на котором стояла в рамке фотография мужчины. Он рассматривал фотографию, когда Мег вернулась.

— Это Карл. Хорошая фотография. Я послала такую же в Бюро регистрации пропавших. Они попросили у меня фотографию. — После паузы она добавила — Кофе будет готов через минуту. Я поставила разогреть несколько булочек. Вы, наверное, очень замерзли, мотаясь по городу под этим холодным дождем.

— Вы очень любезны, миссис Андрович.

На ее лице мелькнула улыбка — Работающий мужчина нуждается в подкреплении. — Улыбка исчезла.

— Миссис Андрович, в то утро, когда он ушел…

— Да. Это было в День Валентина. — Она помолчала. — Когда я встала, на столе была коробка шоколадных конфет. А цветы принесли позже, когда мы завтракали.

— От Карла?

— Да, да, от Карла.

— Когда вы завтракали?

— Да.

— Но ведь он ушел в 6.30, не так ли?

— Да.

— И до его ухода принесли цветы?

— Да.

— Слишком уж рано.

— "Я думаю, он договорился с цветочным магазином заранее, чтобы их доставили так рано. — Она помолчала. — Это были розы. Две дюжины красных роз.

— Понятно, — сказал Карелла.

— А за завтраком не произошло ничего необычного? — вмешался в разго ор Клинг.

— Нет, нет. Он был в очень веселом настроении.

— Но ведь у него не всегда было такое веселое настроение. Вы кому-то сообщали ранее, что он был вспыльчив.

— Да, я сказала так инспектору Фредериксу. В Бюро регистрации. Вы знаете его?

— Нет, лично не знаком.

— Очень приятный мужчина.

— Вы также сказали инспектору Фредериксу, что ваш муж заикался и что у него был легкий тик в правом глазу. Верно?

— В левом глазу.

— Ну да, извините, в левом.

— Да, все правильно.

— Как вы считаете, ваш муж по природе нервозный человек?

— Да, пожалуй. Он большей частью находился в возбужденном состоянии.

— Был он возбужден ь то утро?

— Вы имеете в виду, когда ушел из дома?

— Да. Вы не заметили каких-либо признаков возбуждения или нервозности?

— Нет. Он был спокоен.

— Ясно. А что вы сделали с цветами, когда их принесли?

— С цветами? Поставила в вазу.

— На стол?

— Да.

— На тот самый стол, за которым завтракали?

— Да.

— И все время, пока вы завтракали, они стояли там?

— Да.

— Он хорошо поел в то утро?

— Да.

— Значит, аппетит у него был хороший?

— Великолепный. Он был очень голоден.

— И вы не заметили ничего странного или необычного в его поведении?

— Нет. Извините меня, кажется, кофе кипит.

Карелла и Клинг остались сидеть, молча глядя друг на друга. Тишину сейчас же заполнил звук дождя, барабанящего по водосточной трубе.

Она вернулась, неся поднос с кофейником, тремя чашками и тарелкой булочек. Поставив поднос на стол, окинула все взглядом, проверяя, все ли принесла. — Масло, забыла масло. — На пороге она обернулась, — может принести джему или еще чего-нибудь?

,— Нет, не надо, все великолепно.

— Сахар?

— Нет, спасибо.

— Они слышали, как она возилась на кухне. Карелла наполнил три чашки. Она вернулась и поставила на стол масло, сливки и сахар.

— Пожалуйста. Вам сливки, сахар, инспектор… Карелла, правильно?

— Да, совершенно верно. Я буду черный. Спасибо.

— Инспектор Клинг?

— Немного сливок и одну ложку сахара, спасибо.

— Берите булочки, пока они не остыли.

Мужчины не заставили себя упрашивать. Она сидела, наблюдая, как они подкрепляются.

— Вы тоже пейте свой кофе, — напомнил ей Карелла.

— Да, спасибо. — Она, придвинув свою чашку, положила три ложки сахара и сидела, задумчиво помешивая кофе.

— Как вы думаете, найдете вы его?

— Мы надеемся.

— Вы думаете, с ним что-нибудь случилось?

— Трудо сказать, миссис Андрович.

— Он был такой большой, — она пожала плечами.

— Был, миссис Андрович?

— Я сказала «был»? Да, действительно. Я уже думаю о нем, как об ушедшем навсегда. '

— Какие у вас для этого основания?

— Не знаю.

— Из того, что вы нам рассказали, видно, что он вас очень любил.

— Да, это так. Как булочки?

— Великолепные.

— Очень вкусные, — добавил Клинг.

— Мне их приносят на дом. Я мало выхожу. Большую часть времени провожу здесь, в этой квартире.

— Как вы думаете, миссис Андрович, почему ваш муж мог исчезнуть таким образом?

— Не могу понять.

— Вы не ссорились, не было ничего такого в то утро?

— Нет, нет. Мы не ссорились.

— Я не имею в виду крупную ссору, — объяснил Карелла. — Может быть, произошла небольшая размолвка. Во всех семьях время от времени это случается.

— Вы женаты, инспектор Карелла?

— Да.

— И вы иногда ссоритесь?

— Да.

— Мы с Карлом в то утро не ссорились, — повторила она ровным голосом.

— Но ссорились же вы иногда?

— Да, большей частью, когда я заговаривала о возвращении в Атланту, потому что мне не по душе этот город.

— Вас можно понять, — поддержал тему Карелла. — Вы же плохо знаете город. Вы бывали в верхней части города?

— Где это?

— Калвер-авеню? Хол-авеню?

— Это где большие универсальные магазины?

— Нет, я имею в виду более дальние районы, недалеко от Гровер-парка.

— Нет, я не знаю, где Гровер-парк.

— Вы никогда не были в верхней части города?

— Так далеко я не ездила.

— У вас есть плащ, миссис Андрович?

— Что?

— Плащ.

— Да, а что?

— Какого цвета?

— Мой плащ?

— Да.

— Голубой. — Она помолчала. — А почему вы спрашиваете?

— А черного плаща у вас нет?

— Нет. А зачем вам?

— А вы носите брюки?

— Очень редко.

— Но иногда все-таки носите?

— Иногда, только дома, когда убираю квартиру. Никогда не выхожу в брюках на улицу. В Атланте, где я выросла, девушки носят платья, юбки и красивое белье.

— А зонтик у вас есть?

— Да.

— Какого цвета?

— Красный. Я не совсем понимаю, инспектор Карелла, что все это значит.

— Миссис Андрович, а нельзя ли взглянуть на ваш плащ и зонтик?

— Зачем?

— Нам бы очень хотелось.

Она посмотрела на Кареллу, затем перевела озабоченный взгляд на Клинга. — Хорошо, — наконец произнесла она. — Пройдите, пожалуйста, в спальню. — Они последовали за ней в другую комнату. — Я еще не застелила постель. Вы уж извините за беспорядок в квартире. — Проходя к гардеробу, она набросила одеяло на смятые простыни и открыла дверцу шкафа. — Вот плащ, а вот зонт.

Плащ действительно был голубой, а зонт — красный.

— Спасибо, — Карелла продолжал гнуть свою линию. — А мясо вам тоже доставляют на дом, миссис Андрович?

— Что?

— Мясо. От мясника.

— Да. Инспектор Карелла, не объясните ли вы мне, что все это значит. Все эти вопросы звучат так, как будто…

— Да нет, это обычные формальности. Просто хотим больше узнать о привычках и образе жизни вашего мужа. Вот и все.

— Какое же отношение к его привычкам имеют мои плащ и зонтик?

— Кто знает. Все может пригодиться.

— Не понимаю.

— А у вас есть нож для разделки мяса, миссис Андрович?

Она измерила его долгим взглядом. — Какое это имеет отношение к Карлу?

Карелла ничего не ответил.

— Карла нет в живых, да?

Карелла молчал.

— Кто-нибудь убил его ножом для разделки мяса? Так?

— Мы не знаем, миссис Андрович.

— Вы думаете, что это сделала я? Вот что означают все ваши вопросы, не так ли?

— У нас нет никаких данных о местонахождении вашего мужа, миссис Андрович. Мы не знаем, жив он или нет.

Все это — чистейшие формальности, связанные с расследованием.

— Хороши формальности. Что же произошло? Некто в плаще с зонтиком прикончил моего мужа ножом для разделки мяса. Так?

— Да нет же, миссис Андрович. Так есть у вас нож для разделки мяса?

— Да, есть. На кухне. Вам бы хотелось, конечно, на него взглянуть. Может быть, на нем вы обнаружите кровь Карла. Ведь это как раз то, что вы ищите, не так ли?

— Уверяю вас, это обычная полицейская рутина, миссис Андрович.

— Интересно знать, все сыщики такие непроницательные, как вы?

— Мне очень жаль, если я вас расстроил, миссис Андрович. Но, если это не очень затруднительно, разрешите взглянуть на нож.

— Сюда, пожалуйста, — проговорила она холодно и проследовала из спальни в кухню. Нож был маленький с тупым и щербатым лезвием.

— Если вы не возражаете, я заберу его на время.

— Зачем?

— А какие конфеты прислал вам муж в то утро?

— Ассорти, фрукты и орехи в шоколаде.

— Откуда? Кто выпускает?

— Я не помню.

— Коробка была большая?

— Фунт.

— Но вы же сперва сказали, что, когда проснулись, нашли на кухонном столе большую коробку конфет. Вы ведь именно так сказали?

— Да. Она имела форму сердца и показалась мне большой.

— Но в ней был только фунт конфет. Так?

— Так.

— А дюжину красных роз? Когда доставили цветы?

— Около шести утра.

— И вы поставили их в вазу?

— Да.

— А у вас есть ваза, которая вмещает дюжину роз?

— Конечно. Карл всегда приносил мне цветы, и я купила вазу.

— Которая вмещает дюжину роз?

— Да

— Это были алые розы, дюжина алых роз, правильно?

— Да.

— Белых среди них не было? Только алые, все двенадцать?

— Да, да. Дюжина алых роз, все алые, и я поставила их в вазу.

— Но миссис Андрович, когда вы впервые упомянули розы, вы сказали, что их было две дюжины.

— Что?

— Сперва вы говорили две дюжины.

— Я…

— А были ли вообще цветы, миссис Андрович?

— Ну, конечно, цветы были. Я, должно быть, просто ошиблась. Была только дюжина. Не две дюжины. Я, наверно, думала о чем-то другом, когда это сказала.

— И конфеты были?

— Конечно, были.

— Понятно. И вы не ссорились за завтраком. Почему вы заявили о его исчезновении только на следующий день, миссис Андрович?

— Потому что я подумала…

— И прежде он когда-нибудь также исчезал неизвестно куда?

— Нет, он…

— Значит, это было необычно для него, не так ли?

— Да, но…

— Тогда почему вы не заявили сразу же?

— Я думала, он вернется.

— Или вы знали, что у него есть причина не возвращаться?

— Какая причина?

— Это вы мне должны сказать, миссис Андрович.

В комнате воцарилась тишина.

— Не было никакой причины, — наконец заговорила она. — Мой муж любил меня. Была коробка конфет в то утро. В форме сердца. В шесть часов принесли дюжину алых роз. Карл поцеловал меня на прощанье и ушел. С тех пор я его не видела.

— Оставь миссис Андрович расписку за разделочный нож, Берт, — сказал Карелла Клингу. — Большое спасибо, миссис Андрович, за кофе и булочки. За то, что уделили нам время. Вы были очень гостеприимны.

Когда они выходили, с ее губ сорвалось — Его уже нет в живых, я знаю.

Клер Таунсенд была почти такого же роста, как Мег Андрович, но на этом сходство между ними заканчивалось.

Мег была кожа да кости или, если угодно, тонка, как тростинка. Фигура Клер состояла из плоти и форм. Мег была плоскогруда, что, обычно, ценится среди манекенщиц. Клер, не отличаясь дородностью фигуры, имела все основания гордиться своей' грудью, которая могла бы стать пределом желаний любого мужчины. Мег была голубоглазая блондинка. Клер являлась обладательницей карих глаз и черных, как вороново крыло, волос. Короче, если облик Мег хорошо бы вписался в интерьер какой-нибудь унылой больничной палаты, то удачным оформлением для Клер был бы освещенный солнцем стог сена.

Была еще одна существенная разница.

Берт Клинг был без ума от Клер.

Она встретила его поцелуем, как только он вошел. На ней были черные брюки и белая свободная блуза чуть ниже талии.

— Что тебя задержало? — спросила Клер.

— Цветочные магазины.

— Ты купил мне цветы?

— Нет. Дама, с которой мы беседовали, утверждала, что ее муж преподнес ей дюжину алых роз. Мы проверили около десятка цветочных магазинов по соседству и в округе. Результат? Никто не заказывал роз в День Валентина. Во всяком случае для миссис Андрович.

— Ну, и…

— Стиву Карелле изменила его проницательность. Можно я сниму ботинки?

— Снимай. Я купила два бифштекса. Ты настроен на бифштексы?

— Попозже.

— Каким образом Карелле изменила проницательность?

— Ну, вцепился в эту тощую с трагическим лицом девицу, как будто бы хотел из нее душу вытрясти. Когда мы вышли, я ему заметил, что он был с ней слишком резок. Я же не раз наблюдал его за работой. Обычно с женщинами он мягок. А с этой, как с цепи сорвался. Я поинтересовался почему и сказал, что мне это не понравилось.

— А он что?

— Как только она открыла рот, он уже знал, что она говорит неправду, и захотел выяснить почему.

— Откуда он знал?

— Говорит знал и все тут. В этом и загвоздка. Мы проверили все эти идиотские цветочные магазины и выяснили, что ни один из них в шесть утра не доставлял на дом цветы, мало того, ни один из них не открывался раньше девяти.

— Муж мог заказать цветы где угодно в городе, Берт.

— Конечно. Но это маловероятно. Он же не служащий какого-нибудь учреждения. Он — моряк. Когда он не в плавании, он проводит время дома. Отсюда напрашивается вывод, что удобнее заказать цветы в каком-нибудь магазине по соседству.

— Ну и что?

— Да ничего. Устал. Стив отправил нож для разделки мяса на экспертизу в лабораторию. — Он помолчал, затем продолжал — Она совсем не похожа на женщину, которая может наброситься на мужчину с ножом для разделки мяса. Поди сюда.

Она подошла и присела ему на колени. Он поцеловал ее и сказал — В моем распоряжении весь уикэнд. Стив уступил мне свое воскресенье.

— Да неужели?

— Какая-то ты необычная.

— В каком смысле?

— Какая-то мягкая.

— Я без бюстгалтера.

— Почему?

— Хотела почувствовать себя свободнее. Убери руки! — сказала она резко и вскочила с его колен.

— Вот тебе бы ничего не стоило наброситься на мужчину с ножом, — язвительно проговорил он, окидывая взглядом сидящую напротив Клер.

— Неужели? — холодно бросила она. — Когда ты собираешься есть?

— Попозже.

— Куда мы сегодня пойдем?

— Никуда.

— Это почему?

— Мне не надо появляться в участке до понедельника.

— Очень хорошо.

— И у меня была мысль…

— Да?

— Я думал, что мы сейчас заберемся в постель и так проведем весь конец недели. До самого понедельника. Что ты на это скажешь?

— Звучит довольно напряженно.

— Да. Но я голосую за это.

— Мне придется обдумать твое предложение. У меня были планы пойти в кино.

— В кино мы сможем пойти в любое время.

— Во всяком случае сейчас я голодна и иду готовить бифштекс, — заявила Клер, бросив на него вызывающий взгляд.

— Я предпочитаю постель.

— Берт, не постелью единой жив человек.

Клинг внезапно вскочил. Они стояли в разных концах комнаты, изучая друг друга.

— Какие же у тебя планы на сегодня? — спросил он.

— Поесть бифштексы.

— Потом?

— Пойти в кино.

— А на завтра?

Клер пожала плечами.

— Иди сюда.

— Подойди сам.

Он пересек комнату и приблизился к ней. Она подняла к нему лицо и крепко скрестила руки на груди.

— Весь уикэнд, — прошептал он.

— Самонадеянный хвастун.

— Куколка.

— Правда?

— Очаровательная куколка.

— Ты меня поцелуешь?

— Может быть.

Они стояли почти вплотную, но не касались друг друга. Они всецело отдавались моменту, впитывая друг друга глазами и чувствуя, как их обоих захлестывает пламенная волна желания,

Он положил ей руки на талию, но не поцеловал.

Медленно она разжала и опустила руки.

— Неужели правда без лифчика?

— Эх ты, великий воскресный любовник, — пробормотала она. — Не можешь сам выяснить, есть ли на мне лифчик или нет.

Его рука скользнула под кофточку, и он притянул Клер к себе…

Следующая встреча с Бертом Клингом не может произойти раньше понедельника.

Дождь к тому времени все еще не прекратится.

Тщательно исследовав сумку авиакомпании, Сэм Гроссман снял очки. Он был лейтенантом полиции, специалистом своего дела и руководителем полицейской лаборатории в центре города на Хай стрит. За время работы в этой лаборатории он повидал трупы и части трупов, обнаруженные в разного рода чемоданах и чемоданчиках, рюкзаках, хозяйственных сумках, коробках и даже завернутые в старые газеты. Правда, авиадорожная сумка в его практике еще не встречалась. Однако эта сумка не вызывала в нем чувства удивления или потрясения. Он не отпрянул в ужасе при виде засохшей крови, которой была покрыта внутренность сумки. Он знал, что от него требуется, и решительно приступил к делу. Сейчас он уподоблялся американскому фермеру, который обнаружил, что одно из его полей можно превратить в отличную пашню, если очистить от валунов и выкорчевать пни. Единственный способ расчистить поле — это начать расчистку.

Он уже произвел тщательный осмотр отрубленной кисти и пришел к выводу, что бесполезно пытаться получить какие бы то ни было отйечатки с искромсанных кончиков пальцев. Он взял на анализ кровь руки и установил, что она принадлежала к группе «О».

Теперь он исследовал сумку в поисках хоть каких-нибудь сохранившихся отпечатков, но тщетно. По правде сказать, он и не ожидал найти их. Тип, который так обезобразил руку, чтобы скрыть отпечатки, наверняка предпринял соответствующие предосторожности относительно сумки.

Он проверил, не сохранилось ли на сумке каких-либо микроскопических следов волос, волокон материи или хотя бы пыли, что могло бы помочь напасть на след убийцы или жертвы, ио на наружной поверхности сумки он не нашел ничего ценного.

Он распорол сумку скальпелем и внимательно осмотрел ее внутреннюю поверхность и дно через увеличительное стекло. В одном углу сумки он обнаружил остатки какого-то порошка, похожего на оранжевую меловую пыль. Он собрал несколько пылинок для образца и отложил их в сторону. Затем начал тщательно исследовать пятна крови на дне сумки.

Человек, не посвященный в тонкости работы лаборатории, счел бы действия Гроссмана абсурдными. Он тщательно осматривал пятно, оставленное от руки, которая находилась в сумке. В чем же, черт возьми, он хотел убедиться? Что рука действительно лежала в сумке? Но это и так было хорошо известно.

Но Гроссман должен был удостовериться, что пятно на дне сумки было действительно кровью, что это была человеческая кровь, а если не кровь, то что? Могло случиться и так, что очевидное, на первый взгляд, кровяное пятно было смесью крови с чем-то еще, или, что под ним было другое пятно. Таким образом, Гроссман не тратил время зря, а проводил тщательный анализ.

Пятно было красно-бурого цвета, и так как дно сумки было водонепроницаемо, оно запеклось и потрескалось и напоминало засохшую грязь. Гроссман аккуратно вырезал часть пятна, разрезал эту часть на две порции, каждую из которых обозначил «Пятно Один» и «Пятно Два», не пытаясь придумывать что-нибудь более замысловатое. Он бросил оба образца в 0,9 % физиологический раствор и затем поместил их на различные пластины. Эти пластины должны были простоять несколько часов в закрытых емкостях, поэтому он начал микроскопический и спектроскопический анализ оранжевого мела, который он обнаружил в одном из углов сумки. Занявшись какое-то время спустя снова пластинами, он накрыл одну из них прозрачной крышкой и начал изучать под очень сильным микроскопом. То, что он увидел под микроскопом, убедило его в том, что кровь принадлежит млекопитающему.

Затем он перешел ко второй пластине. Капнул на пятно растворитель, выждал какое-то время, сверяясь с часами, по капельке добавил на диск дистиллированной воды, наблюдая, как на поверхности пластины образуется накипь. Когда она образовалась, он отсчитал по часам три минуты, затем вымыл и высушил пластину.

Пользуясь окулярным микрометром микроскопа, он измерил различные клетки крови. Красные кровяные тельца человеческой крови имеют 1/3200 дюйма в диаметре. Диаметры клеток других млекопитающих варьируются. Диаметр кровяного тельца собаки составляет 1 /3500 дюйма — ближе всего к человеческому.

Диаметр измеренного Гроссманом образца составлял 1/3200 дюйма.

Но результаты таких исследований не были гарантированы от ошибок, хотя бы в тысячные доли дюйма. Анализ Гроссмана должен был исключить любую возможность ошибки. Поэтому он довел до конца обычную лабораторную процедуру, которая требует подкрепления химического, микроскопического или спектроскопического анализа реакцией на антитела. Эта реакция определит уже наверняка, оставлено ли пятно человеческой кровью.

Реакция на антитела очень проста. Если взять, например, кролика и ввести в его кровь какую-то долю человеческой крови, произойдет следующее. В крови кролика образуется антитело, которое вступит в реакцию с протеином введенной крови. Если реакция положительная, поступившая кровь может быть классифицирована как человеческая.

Анализ пятна дал положительную реакцию.

Кровь принадлежала человеку.

Реакция пятна на группу крови показала группу «О». Гроссману оставалось прийти к вполне логичному заключению, что пятно на дне сумки образовалось от капель крови, попавших туда с отрубленной руки. Иного вывода не могло быть.

Что же касается оранжевой меловой пыли, эти частички оказались вовсе не мелом, а женской косметикой. Химический анализ и сверка по каталогу показали, что это был косметический препарат, называемый «Теплый Тон».

«Теплый Тон» представлял собой жидкую основу, которая наносилась под пудру, фиксировала ее и в то же время придавала коже теплый розоватый блеск.

Вряд ли мужчина стал бы пользоваться подобной косметикой.

Рука, обнаруженная в сумке, без всяких сомнений принадлежала мужчине.

Гроссман вздохнул и отправил свое заключение ребятам из 87-го участка.

ГЛАВА VII

Суббота.

Дождь.

Однажды мальчишкой он с друзьями забрался под телегу мороженщика на Колби-авеню. Дождь барабанил по деревянной телеге, как из картечи, а они втроем сидели под телегой, наблюдая, как, ударяясь о камни мостовой, разрывались дождевые капли, и наслаждались чувством полной недосягаемости и безопасности. Стиву Карелле это приятное приключение стоило пневмонии, вскоре после чего семья переехала из Изолы в Риверхед. Его детское воображение навсегда связало причину переезда с тем, что он схватил пневмонию под телегой мороженщика на Колби авеню.

Дожди шли и в Риверхеде. Однажды он обнимался с девчонкой Грейс Маккарти в подвале ее дома под звуки «Перфидии», «Санта Фе Трейл» и «Зеленых глаз», несшихся из проигрывателя, а по стеклам маленького месяцевидного оконца струйками сбегали дождевые капли. Им обоим было по пятнадцать, они начали танцевать, танцуя, он безрассудно целовал Грейс. Потом они, уютно устроившись на старом диванчике, слушали Гленна Миллера и без устали обнимались и целовались, зная, что в любой момент мать Грейс сможет спуститься в подвал.

Дождь навевал Стиву приятные воспоминания.

Шлепая по лужам, они с Мейер Мейером направлялись по адресу второй возможной кандидатуры, которую Клинг откопал в картотеке пропавших без вести. Стив остановился, прикурил сигарету и кинул спичку в дождевой поток, бежавший вдоль тротуара.

— Помнишь коммерческий сериал сигаретной компании? — прервал молчание Мейер.

— Который?

— Про ученого. Он ядерный физик. Но на экране он впервые появляется проявляющим фотографии в темной комнате. Вспомнил?

— Да. Ну и что?

— Я придумал сцену для их сериала.

— Давай выкладывай.

— Показываем его вскрывающим сейф, так? Он просверливает отверстие в дверце сейфа. Рядом на полу все нужные для этого инструменты и несколько кусков динамита, все как надо.

— Дальше?

— Дальше за экраном голос: «Эй, парень, привет!» Этот тип поднимает глаза от работы и закуривает сигарету. Голос продолжает: «Наверно, требуются годы тренировки, чтобы стать искусным взломщиком сейфов». Наш герой вежливо улыбается: «Я не взломщик сейфов, сейфы — мое хобби. Я считаю, человек должен быть многогранным, иметь разнообразные интересы». Удивленный голос: «Неужели только хобби? Но позвольте вас спросить, сэр, чем же вы зарабатываете на жизнь?»

— Ну и что этот любитель отвечает?

— Этот субъект выпускает струйку дыма, опять вежливо улыбается: «Охотно отвечу. Я — сутенер». — Мейер довольно улыбнулся. — Ну как? Годится?

— Великолепно. Вот мы и пришли. Только не пытайся рассказывать анекдоты этой даме, а то она может нас не впустить.

— Какие же это анекдоты! Думаю, в один прекрасный день я пошлю «к черту эту вшивую работу и устроюсь в рекламное агентство.

— Не делай этого, Мейер. Нам без тебя не обойтись.

Они вошли в дом. Женщину, которая была им нужна, звали Марта Ливингстон. Только неделю назад она заявила об исчезновении сына Ричарда. Молодому человеку было девятнадцать лет, рост — шесть футов и два дюйма, вес — сто девяносто четыре фунта. Эти данные и сам факт исчезновения были достаточным основанием, чтобы предположить, что он был владельцем отрубленной руки.

— Какая квартира? — спросил Мейер.

— Двадцать четвертая. Второй этаж, окнами на улицу.

Они поднялись на второй этаж. В холле мяукнул кот и, казалось, встретил их подозрительным взглядом.

— Почуял в нас Закон, — продолжал шутить Мейер. — Думает, что мы из Отдела бродячих животных.

— Не подозревает, что мы всего лишь чистильщики улиц, — съязвил Карелла.

Он постучал в дверь, а Мейер нагнулся погладить кошку: «Кисуля, ну, поди сюда, ах ты, зверюга».

— Кто там? — послышался из-за двери женский голос. Голос звучал настороженно.

— Миссис Ливингстон? — позвал Карелла.

— Да, кто там?

— Полиция. Откройте, пожалуйста.

Затем наступила тишина.

Это была знакомая тишина, которая говорила о том, что за дверью происходит торопливый немой диалог.

Ясно было, что миссис Ливингстон не одна. Тишина затягивалась. Мейер оставил кошку и потянулся к кобуре, пристегнутой к поясу справа. Он вопросительно смотрел на Кареллу, который уже держал наготове свой «38».

— Миссис Ливингстон! — снова позвал он.

Из-за двери не последовало никакого ответа. Мейер уже сгруппировался у противоположной стены, готовый к броску. — Ладно, вышибай дверь, — скомандовал Карелла. Мейер отбросил правую ногу назад, оттолкнулся левым плечом от стены и нанес сокрушительный удар по замку подошвой ботинка. Дверь с треском распахнулась. Мейер бросился следом с пистолетом наготове.

— Стоять! — закричал он тощему мужчине, перелезавшему на пожарную лестницу. Тот уже перекинул одну ногу через подоконник, другая находилась еще в комнате. Человек замер в нерешительности.

— Надеюсь, не хотите, чтобы от вас осталось мокрое место, — предупредил Мейер.

Мужчина минуту помедлил и вернулся в комнату. Мейер посмотрел на его ноги. Мужчина был без ботинок. Он в замешательстве смотрел на стоящую у кровати женщину. Женщина была в одной комбинации. Это была крупная неопрятная дама лет сорока пяти с крашенными хной волосами и выцветшими глазами пьяницы.

— Миссис Ливингстон? — спросил Карелла.

— Ну я. Какого черта вы сюда ворвались?

— Куда спешил >аш друг? — спросил Карелла.

— Я никуда не спешил, — ответил тощий.

— Вот как? Всегда выходите из комнаты через окно?

— Хотел взглянуть, идет ли еще дождь.

— Идет. Пройдите сюда.

— Что я сделал? — задал вопрос мужчина. Однако быстро пгзиновался. Мейер начал тщательно его обыскивать. Вскоре его рука нащупала под поясом пистолет. Мейер вынул его и передал Карелле.

— У вас есть разрешение на ношение оружия?

— Да.

— Надеюсь, это правда. Ваше имя?

— Кронин. Леонард Кронин.

— Почему вы в такой спешке пытались выбраться отсюда?

— Тебе незачем отвечать ему, Ленни, — вмешалась миссис Ливингстон.

— Вы его адвокат, миссис Ливингстон? — не удержался Мейер.

— Нет, но…

— Тогда перестаньте давать советы. Вам был задан вопрос, мистер Кронин.

— Незачем им отвечать, Ленин, — опять перебила миссис Ливингстон.

— Послушай, Ленни, — терпеливо начал объяснять Мейер, — мы не торопимся, у нас много времени. Можно поговорить и здесь, и в отделении. Давай обдумай, что сказать, и отвечай на вопросы. А пока будешь решать, натяни носки и ботинки. И вам, миссис Ливингстон, не мешало бы накинуть халат или что-нибудь, пока мы будем выяснять, что здесь происходит. Согласны?

— К дьяволу халат. Надеюсь, вы не в первый раз видите раздетую бабу.

— Несомненно. Но все-таки накиньте халат. Мы не хотим, чтобы вы простудились.

— Никакого тебе нет дела до моей простуды, кретин.

— Ну и язычок! — покачал головой Мейер. Кронин, сидя на краю постели, натягивал носки. На нем были черные брюки. Черный плащ был перекинут через спинку стула в углу комнаты. С раскрытого на полу у ночного столика черного зонта стекала вода.

— В спешке ты был готов уйти без своего плаща и зонтика, не так ли, Ленни? — спросил Карелла.

— Похоже на some.буркнул Кронин, зашнуровывая ботинки.

— Пожалуй, вы оба пройдете с нами в участок. Накиньте на себя что-нибудь, миссис Ливингстон.

Миссис Ливингстон схватила свою левую грудь, сжала ее в руке как пистолет и направила на Кареллу. — А это видел, легавый! — прокричала она со злостью.

— Ладно, идите в чем есть. К обвинению в проституции мы сможем добавить обвинение в недозволенном поведении, как толькс вы появитесь на улице в таком виде.

— Прости… Что ты плетешь? Ты еще имеешь наглость?

— Ладно, ладно. Пошли.

— Какого дьявола вы сюда ворвались? Что вам нужно? — не унималась миссис Ливингстон.

— Мы пришли всего лишь для того, чтобы задать вам несколько вопросов о вашем исчезнувшем сыне, — ответил Карелла.

— О моем сыне? И это все, что вам нужно? Надеюсь, этот выродок подох. Неужели из-за этого надо было вышибать дверь?

— Если вы надеетесь на то, что его нет в живых, чего ради брать на себя труд и заявлять о его пропаже?

— Чтобы получить материальную помощь. Он был моим единственным кормильцем. Как только он исчез, я подала прошение о пособии. Для того, чтобы просьба была законной, мне надо было заявить о его исчезновении. Вот и все. И не думайте, что меня волнует, жив он или нет. Его исчезновение дает мне возможность получать материальную помощь от муниципалитета.

— Вы добропорядочная дама, миссис Ливингстон, — заметил Мейер.

— Да, добропорядочная. Разве преступление быть в постели с человеком, которого любишь?

— Нет, если ваш муж не имеет ничего против.

— Мой муж умер и, надеюсь, горит в адском пламени.

— Ваше странное поведение при нашем появлении дает основание подозревать, что здесь не просто любовное свидание, миссис Ливингстон, — вмешался Карелла. — Одевайтесь. Мейер, осмотри тщательно квартиру.

— У вас есть ордер на обыск? — вмешался коротышка. — Вы не имеете права производить обыск без ордера.

— Ты абсолютно прав, Ленни, — согласился Карелла. — Мы вернемся сюда с ордером.

— Я знаю свои права.

— Это видно.

— Ну так как, мадам? Одетой или голой, вам придется пройти в полицейский участок. Как вы решили?

— Как видишь!

Все дежурившие в то утро ребята умудрились под тем или иным предлогом заскочить в комнату для допросов, чтобы взглянуть на полную рыжеволосую скандалистку, которая давала показания, сидя в одной комбинации. В дежурном помещении Паркер сказал Мисколо:

— Стоит нам снять ее в таком виде, фотографии разойдутся по пять долларов за каждую.

— Визит этой дамы без сомнения придаст нашему отделению особую пикантность, — изрек сидящий за пишущей машинкой Мисколо.

Паркер и Хейвз отправились добывать ордер на обыск. Наверху Мейер, Карелла и лейтенант Бирнс допрашивали подозреваемых. Бирнс как старший и, следовательно, менее чувствительный к прелестям пышных обнаженных грудей, допрашивал Марту Ливингстон в комнате для допросов в конце коридора. Мейер и Карелла занялись Леонардом Кро- ниным, устроившись в углу дежурного помещения и, таким образом, устранив вмешательство его возлюбленной.

— Ну, так как, Ленни, — начал Мейер, — у тебя действительно есть разрешение на эту игрушку, или ты просто пытался отделаться от нас? Говори начистоту.

— У меня действительно разрешение. Неужели я стал бы вас дурачить?

— Я не думаю, что ты будешь пытаться вводить нас в заблуждение, — вкрадчиво проговорил Мейер, — и мы тоже не будем от тебя скрывать, что это дело серьезное. Я не могу рассказать тебе все, но поверь мне на слово, что дело дрянь.

— Что значит серьезное? Что вы хотите сказать?

— Ну, скажем так, что это значительно серьезнее, чем простое нарушение закона.

— То, что вы застали нас с Мартой в постели?

— Да нет. Речь идет о мокром деле. И ты можешь оказаться одним из непосредственных его виновников. Поэтому будь с нами откровенен с самого начала, тем самым ты облегчишь свое положение.

— Я не понимаю, о каком мокром деле вы говорите.

— Что ж, подумай немного.

— Значит дело в пистолете. Ну, ладно. Нет у меня разрешения. Вы этого добиваетесь?

— Нет. Это не столь серьезно. Сейчас мы говорим не о пистолете.

— Тогда в чем же дело? Может быть, что-то в роде нарушения супружеской верности? Вы имеете в виду, что муж Марты на самом деле жив? И вы обвиняете нас в разврате?

— Даже это не настолько серьезно, чтобы снимать с вас показания в отделении.

— Тогда, что же? Наркотики?

— Наркотики, Ленни?

— Ну да, которые могут быть найдены в комнате.

— Героин?

— Да нет. Ничего такого, о чем стоило бы говорить. Марихуана. Несколько палочек. Чтобы немножко взбодриться. Эго же не преступление, правда?

— Нет. Все зависит от того, какое количество у тебя было в наличии.

— Я же говорю, всего несколько палочек.

— Если это количество не превышало дозволенную норму, тебе нечего волноваться. Ты же не собирался ею торговать, Ленни?

— Только для нас с Мартой. Ну, знаешь, для забавы. Мы выкурили несколько палочек перед тем, как заняться любовью.

— В таком случае это не причин» для беспокойства, Ленни.

— В чем же дело?

— Парнишка.

— Какой парнишка?

— Сын Марты, Ричард. Кажется так его звать?

— Откуда мне знать. Никогда не видел его.

— Никогда не видел? Когда ты познакомился с Мартой?

— Вчера вечером в баре. Заведение называется «Глоток вина». Его держат те самые типы, которые открыли индийско-китайское…

— Значит ты познакомился с Мартой только вчера вечером?

— Ну да.

— Кажется она сказала, что любит тебя, — удивился Карелла.

— Да, любовь с первого взгляда.

— И ты никогда не видел ее сына?

— Никогда.

— Ты когда-нибудь летал, Ленни?

— Летал? Вы опять имеете в виду марихуану?

— Нет. Самолетом путешествовал?

— Нет. Мне кажется, меня хватит инфаркт, если я сяду в эту штуковину.

— С каких пор ты увлекаешься черным цветом, Ленни?

— Черным? Не понял?

— Твоя одежда. Брюки, галстук, плащ, зонтик. У тебя все черное.

— Я купил все это на похороны.

— Чьи похороны?

— Дружок умер. Он помогал мне вести маленькое игорное дело.

— О, так ты н игорным делом занимаешься. Ты оказывается деловой человек, Ленни.

— Мы не делали ничего незаконного. Никогда не допускали игры на деньги.

— Твой дружок недавно умер, не так ли?

— Да, на днях. Из уважения к нему я купил черную одежду. Как последний знак внимания его памяти. Можете проверить. Я могу назвать вам магазин, где все это купил.

— Премного благодарен. В среду у тебя этой одежды еще не было, так?

— В среду? Дайте подумать. Сегодня какой день?

— Суббота.

— Ну да, правильно, суббота. Нет. Я купил эту одежду в четверг. Можете проверить. Они, наверно, ведут учет.

— А ты состоишь на учете в полиции?

— Было однажды незначительное дело.

— Насколько незначительное?

— Да небольшое ограбление. Ничего серьезного.

— Будем надеяться, что и в этот раз не добавится ничего серьезного, — отпуская его, сказал Карелла.

В комнате для допросов лейтенант Бирнс беседовал с Мартой Ливингстон.

— А вы не стесняетесь в выражениях, миссис Ливингстон.

— Кто будет заботиться о выражениях, когда его утром вытаскивают из постели и волокут в полицейский участок.

— Вы не испытывали неловкости, выходя на улицу в одной комбинации?

— Нет. Я держу себя в форме. У меня красивое тело.

— Что вы с мистером Крониным пытались спрятать?

— Ничего. Мы любим друг друга. Я не постыжусь кричать об этом со всех перекрестков.

— Почему он пытался убежать?

— Он не пытался убегать. Он им все сказал. Он сказал, что хотел посмотреть, идет ли дождь.

— И для этого надо было карабкаться на пожарную лестницу?

— Да.

— Вы отдаете себе отчет в том, что вашего сына Ричарда, может быть, уже нет в живых?

— Меня это не волнует. Хорошо было бы избавиться от этого подонка. Для него лучше умереть, чем путаться с теми, с кем он путался. Вместо, сына я вырастила бродягу.

— С кем же он пугался? *

— С уличными бандитами. В каждом районе этого проклятого города одна и та же история. Делаешь все, чтобы вырастить ребенка, и что из этого получается? Ах, не заводите меня, пожалуйста.

— Ваш сын сказал вам, что он уходит из дома?

— Нет. Я уже все рассказала другому полицейскому, когда сообщала об его исчезновении. Я не знаю, где он, и мне наплевать на него. Главное, мне дадут пособие. И хватит об этом.

— Вы сказали полицейским, которые вас сюда привели, что ваш муж умер. Это правда?

— Да, он умер,

Когда?

— г^Три года назад.

— Он умер или оставил вас?

— Это одно и то же, не так ли?

— Не совсем.

— Он ушел..

На какое-то мгновение в комнате воцарилась- тишина.

— Три года назад?

— Три года назад. Когда Дику было шестнадцать; Собрал свои вещи и ушел. Вы не знаете, как трудно растить мальчика одной. Теперь и он ушел. Мужчины все одинаковы. Вонючие козлы. Им всем нужно-только одно. Хорошо, я предоставляю им свое тело. Не не это, — на указала на сердце^— сюда, где все болит, им путь закрыт. Все грязные козлы, все до одного.

— Как вы думаете, ваш сын мог убежать- с одним из своих друзей?

— Я не знаю, что сделал этот гаденыш, и не хочу знать. Где его благодарность? Когда его отец ушел, я растила его одна. И что я получаю за мои труды? Он убегает от меня. Бросает работу и убегает. Он такой же, как и все они, грязные козлы. Нельзя доверять ни одному мужчине. Пускай валяется где-нибудь, нисколько не жалко…

Вдруг она разрыдалась..

Она застыла на стуле, сорокапятилетняя женщина с неестественно яркими рыжими волосами, пышногрудая, полная, в одной комбинации, с выцветшими глазами пьяницы. Она сидела неподвижно, закусив губы, нос у нее набых и покраснел, а по застывшему в немом отчаянии лицу струились крупные слезы.

— Убежать от меня, — повторила она. Больше она ничего не сказала. Она вся сжалась, пытаясь подавить слезы, стекавшие по щекам и шее на комбинацию.

— Я принесу вам пальто или что-нибудь накинуть, — не выдержал Бирнс.

— Не нужно мне пальто. Мне все равно, пусть все смотрят. Все равно видно, кто я есть. Одного взгляда достаточно, и все ясно. Не надо мне пальто. Пальто ничего не может скрыть.

Бирнс вышел, оставив ее рыдающей на стуле.

В квартире Марты Ливингстон было найдено ровно тридцать четыре унции марихуаны. Возможно, Леонард Кронин был плохой математик. Также было очевидно, что его ожидали более серьезные неприятности, чем он вначале предполагал. Если бы в комнате были найдена одна — две палочки марихуаны, что составило бы самое большее две унции этого зелья, он мог бы не проходить по обвинению в хранении наркотиков. Но тридцать четыре унции — это далеко не две унции. Это наказуемо тюремным заключением от двух до десяти лет. Хранение шестнадцати н более унций наркотиков, исключая героин, морфий или кокаин, классифицировалось как опровержимое намерение их продажи, где термин опровержимое предполагал, что за Кроминым оставалось право заявить, что у него такого намерения не было. Максимальный срок тюремного заключения за хранение с целью продажи составлял десять лет. Разница в обвинительных формулировках заключалась в том, что при обвинении в простом хранении определялась, как правило, минимальная мера наказания, а хранение с целью продажи, обычно, влекло за собой вынесение максимального срока.

Но обвинительное заключение против Кронина на этом не кончалось. По его собственному признанию, они с Мартой Ливингстон выкурили несколько сигарет с марихуаной, прежде чем заняться любовью, а статья 201 °Cвода Карательных Мер совершенно однозначно гласила: «Совершение полового акта с женщиной, не состоящей в супружеских отношениях с обвиняемым и находящейся под действием наркотиков, наказуемо тюремным заключением от одного дня до пожизненного, которое может быть заменено двадцатью годами».

Если к этому добавят обвинения в незаконном ношении оружия и содержании игорного заведения, опустив обвинение в половой распущенности, которая наказуема содержанием в исправительной колонии свыше шести месяцев или штрафом в более чем двести пятьдесят долларов, или тем и другим, Леонарду Кронину придется труднее, чем было до сих пор.

Что до Марты Ливингстон, ей тоже лучше было бы не попадаться в руки полиции. Несмотря на ее убеждение, что все мужчины грязные козлы, на этот раз она выбрала из этих особей далеко не лучший экземпляр. Наркотики, кому бы они не принадлежали, были найдены в ее квартире. Поэтому влюбившуюся с первого взгляда даму ожидали приключения далеко не любовного свойства.

Но какие бы обвинения ни готовились предъявить незадачливым влюбленным, убийство и расчленение трупа не могли быть включены в этот список. Чек, обнаруженный при проверке в магазине, указанном Леонардом Крониным, подтверждал, что он действительно купил свою похоронную одежду в четверг. Дальнейший тщательный осмотр его гардероба по месту жительства показал, что другой черной одежды у него не было, впрочем также, как и у миссис Ливингстон.

После этого кто возьмется утверждать, что Бога нет?

ГЛАВА VIII

В воскресенье утром, прежде чем явиться на работу, Коттон Хейвз под дождем отправился в церковь.

Когда он вышел, дождь все еще шел, и он чувствовал себя также, как и до службы. Он сам бы не мог сказать, почему он ожидал, что будет чувствовать себя по-другому. Им никогда не овладевал религиозный пыл, свойственный его отцу, священнику. Но каждое воскресенье в любую погоду, дождь ли, солнце ли, он шел в церковь. Каждое воскресенье он сидел и слушал службу, повторял псалмы и ждал. Он не знал, чего конкретно он ждет, но подозревал, что ждет всполохов молнии, оглушительного треска грома, в которых Бог вдруг явит ему свое лицо. Он понимал, что в глубине души он надеялся увидеть что-то отличное от реального мира, который ему приходилось лицезреть каждый день.

Чтобы ни говорилось о работе полиции, а уже сказано и еще будет сказано немало, бесспорно одно — эта работа сталкивает своих исполнителей с наиболее неприкрытой в своей реальности стороной человеческой жизни. В своей работе полицейскому приходится иметь дело с животными инстинктами и низменными мотивами, с которых сорваны многочисленные покровы стерилизованной и загнанной в вакуум цивилизации двадцатого века. Шагая в потоках дождя, Хейвз думал о странном желании людей проводить большую часть своего времени, живя фантазиями других. В распоряжении каждого человека имеются сотни способов ухода от реальной действительности — книги, фильмы, телевидение, журналы, пьесы, концерты, балеты — все, что призвано создавать некое подобие реальной жизни и уводить человека из плоти и крови в волшебный мир фантазии.

Хейвз сознавал, что полицейскому не следовало бы давать своим мыслям такой ход, так как благодаря полицейскому роману, он сам стал одной из вымышленных фигур этого мира фантазии. Вся несуразица состояла в том, считал он, что героем стал выдуманный полицейский, тогда как в реальной жизни полицейский был обыкновенным человеком. Ему представлялось нелепым, что самыми почитаемыми в мире людьми являются те, которые создают придуманный мир — актеры, режиссеры, писатели, различные исполнители, исключительное предназначение которых состоит в том, чтобы развлекать других. Можно подумать, что живет только небольшая часть человечества, причем живет только тогда, когда разыгрывает созданные другими фантазии. Остальные люди — наблюдатели. Остальные выступают в качестве зрителей. Было бы не так грустно, если бы они были зрителями спектакля, который разыгрывает сама жизнь. Вместо этого они созерцают имитацию жизни, исполняемую другими, и, таким образом, оказываются дважды отстраненными от самой жизни.

Казалось, и разговоры вращались, в основном, вокруг придуманного, а не реального мира. Вы видели Джека Паар вчера? Вы читали Доктора Живаго? Драгне был великолепен, не правда ли? Видели ревью Ласковая птица Юности? Разговоры, разговоры, разговоры, но сердцевиной всех этих разговоров всегда являетСЯ воображаемый мир. Теперь телевизионные программы пошли еще ДдДЬше в этом направлении. Появляются все больше и больше программ показывающих людей, которые просто говорят о чем-нибудь, таким О^раЗОм, зритель избавлен даже от необходимости говорить о воображаемом мире — теперь есть люди, снявшие с его плеч и этот груз. Наблюдатель трижды отгорожен от самой жизни.

И посреди этого трижды изолированного существования была реальность, которая сейчас для полицейского сводилась к отрубленной кисти руки.

Интересно, как бы они решали загадку этой руки в Беззащитном городе?

Он не имел представления. Он только знал, что каждое воскресенье ходит в церковь и надеется что-то найти.

В это воскресенье он вышел оттуда с тем же чувством, что и вошел, и теперь шел по сверкающему от дождя тротуару вдоль парка, направляясь в полицейский участок. Из-за дождя зеленые шары над входом в участок были включены, и цифры «87» слабо светились сквозь серую пелену дождя. Он поднял глаза на каменный фасад, с которого струями стекала вода, поднялся по пологим ступеням и вошел в дежурку. Дейв Мерчисон сидел за столом и читал киножурнал. На обложке была фотография Дебби Рейнольдс, а над ней провокационный вопрос: Как Дебби поступит теперь?

Следуя в направлении, которое указывала стрелка над вывеской «СЫСКНОЙ ОТДЕЛ», он поднялся по металлической лестнице на второй этаж и прошел в конец длинного, слабо освещенного коридора. Он толкнул дверцу в решетчатой перегородке, бросил шляпу на вешалку в углу и прошел к своему столу. В комнате царила непривычная тишина. Ему показалось, что он снова в церкви. Полицейский Фрэнк Хернандес из пуэрториканцев, который родился и вырос в этом районе, поднял глаза и сказал:

— Привет, Коттон.

— Здравствуй, Фрэнки, Стива еще нет?

— Он звонил около десяти минут назад. Просил сказать тебе, что он пойдет прямо в порт, чтобы поговорить с капитаном судна «ФАРРЕН».

— Ясно. Что еще?

— Получено заключение Гроссмана по ножу для разделки мяса.

— Какому ножу? Ах, да. Миссис Андрович. Что-нибудь нашли?

— Ничего. На ноже никаких следов, кроме вчерз: пнсго жаркого.

— А куда все подевались? Чгу/Го больно тихо вокруг.

— Вчера вечером произошла кража со взломом — бакалея на улице Ki^p. Энди и Мейер отправились туда. Лейтенант ПОЗдонил сказать, что будет позже. У жены температура. Ждет доктора.

— Клинг разве не дежурит сегодня?

Хернандес отрицательно покачал головой.

— Поменялся со Стивом.

— Кто же сегодня в пределах досягаемости? У тебя есть список дежурств?

— Я.

О Боже, что здесь за монастырский покой сегодня? Хотя бы Мисколо здесь? Чаю хочется.

— Только что был здесь. Наверно, спустился поговорить с капитаном.

— Вт жи< дни… — начал было Хейвз, но оставил предложение незаконченным. Спустя какое-то время он спросил:

— Фрэнки, у тебя когда-нибудь бывает такое чувство, что все окружающее нас не настоящее?

Наверно, он задал вопрос не по адресу. Уж Фрэнки Хернандес сталкивался с реальностью жизни больше, чем кто- либо другой. Дело в том, что Хернандес возложил на себя почти невыполнимую задачу — доказать всему миру, что пуэрториканцы могут- быть порядочными людьми в маленьких драмах, разыгрываемых жизнью. Он не знал; кто занимался отношениями его народа с прессой, прежде чем появился на сцене, но твердо знал, что тот, кто этим-занймался, делал это неправильно. У него никогда не возникало желания дать кому-то пощечину, или пырнуть кого-то ножом, или даже хоть' раз затянуться сигаретой с марихуаной. Он вырос в округе 87-го полицейского участка, в — одной из отвратительнейших в мире трущоб, но никогда не украл даже почтовой марки, ни разу не бросил взгляда на проституток, которые во множестве фланировали по Ла Виа- де Пута; Он был благочестивым католиком. Его отец усердно работал, чтобы обеспечить семью, а мать заботилась исключительно о достойном воспитании четверых детей, которых она произвела на свет. Когда Хернандес принял решение стать полицейским, отец и мать искренне одобрили это решение. Он был зачислен в полицию, когда ему исполнилось двадцать два года, до этого он прослужил четыре года на флоте и отличился в боя» во время заварушки при Иво Дииме. В кондитерской его отца на зеркале, позади прилавка, была приклеена фотография Фрэнка Хернандеса в полном военном обмундировании рядом с маркой кока-колы. Отец Фрэнки не упускал случая сообщить каждому новому покупателю, что это фотография его сына, который сейчас служит в городской полиции.

Нельзя сказать, что Хернандес без труда осуществил свое решение служить в городской полиции. Прежде всего он столкнулся с предубеждением, царившем в самой полицейской среде, не говоря уж о своих соотечественниках-наркоманах. К этому надо добавить своеобразное отношение к нему некоторых жителей округа. Он скоро обнаружил: его считают «своим» и ожидают, что он будет закрывать глаза, когда они допускают нарушения, требующие вмешательства полиции. Но к счастью Фрэнки был не способен закрывать глаза на нарушения. Он был приведен к присяге, носил форму и-должен был выполнять свои обязанности.

Кроме того, нельзя было забывать о Деле, которому он себя посвятил.

Фрэнки Хернандес должен был доказать жителям своего округа, полиции, городу, а может быть, и всему миру, что пуэрторикг. нцы — это люди. А некоторые его коллеги, такие, как Энди Паркер, порой очень затрудняли продвижение благородного дела. До Энди Паркера были коллеги по отделу патрулирования, из-за которых его попытки продвинуть Дело оказывались тщетными. Хернандес вполне отдавал себе отчет, что даже если он когда-нибудь станет шефом отдела уголовного розыска или комиссаром полиции, вокруг всегда найдутся энди паркеры, готовые всегда напомнить ему, что за избранное им Дело надо бороться неустанно день и ночь.

В то же время для Фрэнки Хернандеса окружающий мир был чертовски реален, порой слишком реален в своей жестокости.

— Нет, Коттон, у меня никогда не возникает такого чувства, — ответил он.

— Наверно, дождь так действует, — сказал Хейвз и зевнул.

Судно «С. С. ФАРРЕН» носило имя известного и уважаемого джентльмена из Уайт Плейнз[12], которого звали Джек Фаррен. Если оригинал был добродушным, приветливым, располагающим к себе и всегда опрятным простаком, то его тезка оказался плохоньким, прогнившим, проржавевшим, грязным и сопливым суденышком.

Капитан был под стать своему судну.

Это был крупный, неуклюжий человек с лицом, покрытым трехдневной щетиной. Все время, пока Карелла с ним разговаривал, капитан ковырял в зубах щепочкой от спичечного коробка, то и дело причмокивая, всасывая воздух, чтобы освободиться от застрявших между зубов остатков завтрака. Они сидели в похожей на гроб каюте капитана, стены и потолок которой были пропитаны ржавой влагой. Капитан продолжал причмокивать и ковырять в зубах намокшей щепочкой. По единственному в каюте иллюминатору стекали капли дождя. В помещении пахло едой, потом и отбросами.

— Что вы можете рассказать мне о Карле Андровиче? — задал вопрос Карелла.

— Что вы хотите знать? — ответил капитан вопросом на вопрос. Его фамилия была Киссовский. Звук его голоса напоминал медвежье рычание. В его движениях улавливалась скрытая грация бронетанковой дивизии.

— Он давно плавает на вашем судне?

Киссовский пожал плечами.

— Два или три года. Что-нибудь натворил? Чем же он занимался с тех пор, как сошел на берег?

— Это нам как раз и неизвестно. Он хороший матрос?

— Не хуже большинства других. Теперь матросы ни хрена не стоят. Вот когда я был молодым, тогда матросы были действительно матросы. — Он опять причмокнул, втянув воздух между зубами.

— Судна были сделаны из дерева, а люди — из железа. — В унисон ему произнес Карелла.

— Что? — не понял Киссовский. — A-а, ну да. — Он попытался произвести некое подобие улыбки, которая больше смахивала на звериный оскал. — Ну, друг, я не так уж стар. Но, когда я был мальчишкой, матросы были матросами, а не битниками[13] в поисках посудин, перевозящих бананы, где бы можно было изучить, как эта штука называется… Дзэнь?[14] А потом вернуться и описывать свои приключения. Тогда матросы были мужчины! Мужчины!

— Значит, Андрович был плохим матросом?

— Не хуже большинства, пока не оказывался на берегу. Как только попадал на берег, становился плохим матросом. И мне приходилось обходиться с командой, в которой не хватало одного матроса. Должен вам заметить, что нехватка хотя бы одного члена экипажа осложняет ситуацию на судне. Понимаешь, друг, судно — это что-то вроде маленького города. Кто-то подметает улицы, кто-то водит поезда, кто-то включает вечернее освещение, какие-то ребята содержат рестораны, и все это обеспечивает жизнь города, сечешь? О’кей. Выбывает парень, который включает свет, что происходит? Ничего не видно. Или надо найти кого-то, кто бы делал эту работу вместо него, а это значит снять кого-то с другой работы, как видишь, как ни крути, такая ситуация портит всю картину. У Андровича это хорошо получалось. Да и вообще, матрос он был хреновый.

— В каком смысле?

— Все время в погоне за развлечениями. — Киссовский поднял руку, как — бы призывая Бога в свидетели. — «Живите так, чтобы светить миру, как свеча во тьме»— чепуха! В каждом порту, куда мы заходили, Андрович сходил на берег и напивался как сапожник. А женщины? Где только у него нет знакомых!

Куда его только не носило! Еще удивительно, что он не спутался с восточной мафией или. с кем-нибудь в этом роде. Развлечения! Единственное, что его интересовало!

— Ясно. Значит, женщина в каждом порту?

— Конечно, и беспробудная пьянка. Я не раз ему говорил: «Тебя дома ждет такая милая, любящая жена, ты хочешь наградить ее — подарком от этих восточных красоток? Ты этого добиваешься?» Смеялся надо мной: «Ха-ха-ха. Вы шутник». Жизнь воспринимает как шутку. Сходит на берег и спит с любой аппетитной красоткой. Разве это матрос? А?

— У него тоже была подружка в нашем городе, капитал Киссовский?

— Отбросьте церемонии с «капитаном». Зовите меня Арти, о’кей? А я буду звать вас Джордж или, как там ваше имя, и таким образом, мы покончим с формальностями, которые только нагоняют туман, о’кей?

— Меня зовут Стив.

— О’кей, Стив. Хорошее имя. У меня брат тоже Стив. Сильный, как бык. Представляешь, этот парень может голыми руками поднять грузовик.

— Арти, у Андроновича была в городе подружка?

Киссовский причмокнул, поковырял в зубах и задумался. Он сплюнул на пол, пожал плечами и сказал:

— Не знаю.

— А кто может знать?

— Может кто-нибудь из команды, хотя я сомневаюсь. Если на этой посудине что-нибудь случается, мне всегда об этом становится известно. Единственно, что я могу сказать, так это то, что вряд ли он проводил ночи, держа в объятиях маленькую красотку Бель Лулу, или как там ее звать.

— Мег? Его жена?

— Ну да, Мег. Ее имя вытатуировано у него на руке. Это та самая, которую он подцепил в Атланте. Не могу понять, как это ей удалось заставить его жениться на ней. — Киссовский пожал плечами. — Как бы там ни было, жениться он женился, но это не значит, что она заставила его сидеть с ней дома и играть в-домашний уют. Этот парень не из тех, кому нужен домашний уют. Он из тех,'кто хочет взять от жизни все. Домашний уют — для живущих вдали от шума городского, а не для карлов андровимей. Знаете, что он обычно делал?

— Что?

— Он обычно сходил на берег, я имею в виду здесь в городе. Недели две таскался по городу, живя, где ему заблагорассудится, прежде чем заявиться домой и сообщить, что мы приплыли. Возможно, это бывало дня за два до нашего отплытия. Можешь не сомневаться, приятель, этот парень знал, что наплести девчонке, чтобы она поверила. Мне кажется, она приятная малышка, и мне жаль ее. — Он опять пожал плечами и сплюнул на пол.

— Куда он заходил, когда не бывал дома? Где он болтался?

— Везде, где есть дамочки.

— Дамочек можно найти по всему городу.

— Вот он ошивался по всему городу. Могу поспорить на пять долларов, что он и сейчас развлекается с какой-нибудь красоткой. Он вернется к маленькой Скелет О’Харе или как ее там, как только у него кончатся деньги.

— У него было с собой только тридцать долларов, когда он исчез.

— Тридцать долларов, как бы не так! Кто вам это сказал? Когда мы возвращались из Пенсаколы, ребята затеяли крупную игру в кости. Андрович был одним из выигравших. Загреб где-то около семисот долларов. Это не такой уж пустяк, Стив. Прибавь к этому жалование за январь, ты знаешь, мы выплачиваем жалованье только когда возвращаемся в порт, если все это сложить, получается кругленькая сумма. А мы стояли в порту только два дня. Прибыли двенадцатого, а отплывали четырнадцатого, в день Валентина. Ну, за два дня трудно истратить больше двухсот долларов, согласен? — Киссовский задумался. — Как мне представляется, он отправился на судно, по дороге подцепил какую-нибудь штучку и весь этот месяц с ней развлекается. Когда деньги кончатся, Андрович появится дома.

— Так вы думаете, он решил погулять, да?

— Это в его духе. Когда мы были в Нагасаки, этот парень… Ну, это уже другая история. — Он помолчал. — Вы думаете, что с ним что-нибудь случилось, да?

— Не знаю…

— Не беспокойтесь. Проверьте публичные дома, кабаре со стриптизами и бары, а также районы всяких злачных заведений. Вы обязательно его найдете в одном из них. Только я не думаю, что он хочет, чтобы его нашли. Ну, что вы собираетесь делать, если заарканите его? Заставите вернуться к Мелиссе Ли^ или как ее там?

— Нет, это не в наших силах.

— Тогда какого черта беспокоиться? — Киссовский втянул воздух зубами и сплюнул на пол. — Не волнуйтесь. Он объявится.

Контейнеры для мусора стояли в проходе между двумя жилыми домами. На крыше каждого контейнера от дождя образовалась лужа. Пожилая женщина была в домашних тапочках, и поэтому шла по проходу очень осторожно, боясь ступить в лужу, она несла сумку с мусором к ближайшему контейнеру, прижав ее к груди, как ребенка, которому дают грудь.

Она подняла крышку, разбрызгав скопившуюся на ней воду, и уже готова была швырнуть туда сумку, когда увидела, что он полон. Женщина была ирландкой по национальности, и поток бранных слов, слетевших с ее уст, привел бы в замешательство любого из ирландских эльфов. Она закрыла крышку и подошла к другому контейнеру. Теперь она уже окончательно промокла и ругала себя за то, что не подумала захватить зонтик, ругала крышку второго контейнера, которую, казалось, заклинило и, наконец, отбросив ее, снова обдала себя скопившейся на крышке дождевой водой. Она уже хотела швырнуть сумку и поторопиться домой, когда увидела газету, это и заставило ее помедлить.

В газету было завернуто что-то странное, но сверток полуразвернулся. С любопытством женщина наклонилась к контейнеру.

В то же мгновение с ее губ сорвался пронзительный крик.

ГЛАВА IX

Все произошло в понедельник.

Началось с того, что Блейни, помощник медицинского эксперта, по всем правилам изучил очаровательный пакетик, который патрульный полисмен выудил из мусорного контейнера после отчаянного звонка пожилой дамы.

В окровавленной газете была обнаружена человеческая рука.

Тщательно осмотрев руку, Блейни позвонил в 87-й участок и доложил, что рука принадлежит мужчине с белой кожей, в возрасте между 18 и 24, что, по его мнению, это вторая рука человека, руку которого он осматривал неделю назад. -

Донесение принял Берт Клинг. У него едва хватило сил держать в руке карандаш, чтобы записывать сообщение.

Это первое событие, которое произошло в понедельник. Это было в 9.30 утра.

Второе событие произошло в 11.00, и, казалось, это происшествие поможет, наконец, решить проблему идентификации. Второе происшествие касалось тела, выброшенного на берег реки Харб. Тело было без головы и рук. Оно было быстро отправлено в морг, где в результате осмотра была получена кое-какая информация.

Прежде всего на теле сохранилась одежда, в бумажнике, который нашли в кармане брюк, лежало промокшее удостоверение личности и шоферские права. Утонувшего звали Джордж Райс. Звонок по адресу, указанному в удостоверении, подтвердил предположение Блейни, что тело находилось в реке около двух недель. Оказалось, что Райс не явился домой дв: недели назад. Его жена заявила о его исчезновении, в Бюро пропавших без вести на него уже была заведена регистрационная карточка. Миссис Райс попросили придти для опознания останков погибшего, как только она сможет. А пока Блейни продолжал исследование.

Он пришел к заключению, что хотя мистеру Райсу было только двадцать шесть лет, и на его теле отсутствовали руки, и поэтому он мог бы быть тем человеком, руки которого были найдены, — он после тщательного осмотра пришел к заключению, что тело лишилось головы и рук в результате того, что попало под винт парохода или большой лодки. Кроме того, анализ кровавого пятна на дне сумки показал, что кровь принадлежала к группе «О», анализ же крови мистера Райса показал группу «АВ». К тому же большой размер обеих рук предполагал крупного владельца, а мистер Райс, принимая в расчет отсутствующую голову, мог быть ростом в пять футов и восемь с половиной дюймов, что нельзя считать крупным.

После того, как миссис Райс опознала останки по одежде и по шраму на животе — одежда, искромсанная винтом и пробывшая две недели в воде, была в жалком состоянии, но шрам был хорошо различим — после того как она опознала останки, она также сообщила, что мистер Райс работал в соседнем штате, поэтому ему приходилось ездить на работу и возвращаться домой пароходом. Такая информация наводила на мысль, что скорее всего мистер Райс или сам спрыгнул, или был сброшен, или упал с парома и попал-под его кру- тящийся винт. В результате тщательного обыска в. квартире Райса была найдена записка, подтвердившая версию самоубийства.

На долю. Блейни выпала неприятная обязанность еще раз позвонить в 87-й участок и доложить Клингу, изнемогавшему от усталости после двухдневного отдыха, что руки, которые он исследовал за последние несколько дней, не при- надлежали человеку, тело которого было выброшено этим утром на берег.

Так обстояли дела, и проблема идентификации все еще ждала своего решения, а сын Марты Ливингстон и молодой матрос Карл Андрович продолжали оставаться единственными возможными кандидатами на владельцев найденных отрубленных рук. -

Был понедельник, и очень мрачный понедельник, потому что шел дождь, и происшествия сыпались одно за другим.

В 14.00 произошло третье событие.

В соседнем штате были задержаны два хулигана, оба дали полиции адреса города Изолы. На телетайп с запросом, отправленным в центральное Бюро идентификации преступников, пришла информация только на одного из них, другой в полиции зарегистрирован не был. Парни ограбили заправочную станцию и пытались скрыться в угнанном автомобиле. Они так торопились, что не заметили полицейскую машину, патрулировавшую автомагистраль, в результате чего врезались в крыло идущего навстречу черно-белого полицейского седана, чем и закончилась эта невинная шалость. Парня, который был вооружен и числился в полицейской картотеке, звали Роберт Джерман.

Другого молодчика, неумелого шофера, врезавшегося в патрульную машину, звали Ричард Ливингстон.

Как бы неумело ни вести машину, ясно, что при этом надо действовать двумя руками. У Ричарда Ливингстона обе руки были в полном порядке.

Клинг получил эту информацию в 15.00. Он записал ее трясущимися от слабости пальцами, пометив себе напомнить Карелле вычеркнуть из списка одного из возможных кандидатов.

В 16.10 снова зазвонил телефон.

Клинг снял трубку.

— Кто это? — спросил женский голос.

— Детектив Клинг, 87-й участок. С кем я говорю?

— С миссис Андрович. Миссис Маргарет Андрович.

— Добрый день, миссис Андрович. Что-нибудь случилось?

Ничего не Случилось.

— Я хочу сказать, чем…

— Мой муж вернулся, — сообщила Маргарет Андрович.

— Карл?

— Да.

— Вернулся?

— Да

— Когда он вернулся?

— Несколько минут назад. — Она долго молчала. Затем добавила — Он принес мне цветы.

— Я рад, что он вернулся. Я сообщу об этом в Бюро пропавших без вести. Спасибо, что позвонили.

— Пожалуйста. Вы сделаете мне одолжение?

— Какое, миссис Андрович?

— Передайте, пожалуйста, другому детективу. Карелле. Кажется, так его зовут?

— Да, мэм.

— Вы ему передадите?

— Что ваш муж вернулся? Да, мэм. Я ему скажу.

— Нет, я имею в виду не это.

— Что же вы хотите, чтобы я ему передал, миссис Андрович?

— Что Карл принес мне цветы. Передайте ему это, ладно? Что Карл принес мне Цветы. — И она повесила трубку.

Вот и все события понедельника.

У ребят из Отдела розыска оставалась все еще не решенной загадка двух рук, и, похоже, не осталось кандидатов на их возможного владельца.

Во вторник пришлось заниматься уличной дракой, пожаром, случившимся в их округе, женщиной, запустившей в мужа раскаленгой сковородкой, и прочим. У каждого из детективов дел было не в проворот.

В среду Стив вышел на работу. Дождь все еще лил. Казалось, он никогда не прекратится. Прошла неделя с того дня, как патрульный полицейский Дженеро нашел первую отрубленную руку. Целая неделя! А ребятам из уголовного розыска приходится начинать все с начала.

ГЛАВА X

Пожилую даму, которая обнаружила вторую руку в мусорном контейнере, звали Коллин[15] Брейди. Ей было шестьдесят четыре года, но во всей ее наружности было что-то юное, что вполне соответствовало данному ей имени, она действительно походила на девушку. Всякий раз, когда упоминается ирландская девушка, в сознании мгновенно возникает образ, созданный частично под влиянием Дня святого Патрика, частично под влиянием «ТИХОЙ» Джона Хастона. Рыжеволосая, зеленоглазая девушка, бегущая через вересковое поле, над которым распростерлось пронзительно голубое небо, вздыбленное белоснежными облаками, на губах девушки играет возбужденная улыбка, и вы чувствуете, что девушка даст вам пощечину, если вы осмелитесь к ней прикоснуться. Ирландская девушка — это дитя природы, непокорное, чистое, вечно юное создание, всегда излучающее жизнерадостность.

Именно такой и была Коллин Брейди.

Она принимала Кареллу и Хейвза, как будто это были зашедшие к ней с цветами кавалеры. Угостила их чаем и провинциальными, крепкими, как хороший ирландский кофе, шутками. Ее зеленые глаза искрились, а кожа была гладкая и свежая, как у семнадцатилетней девушки. Ее волосы поседели, но не возникало сомнения, что раньше они были рыжие. Она все еще обладала тонкой талией, которую крупный мужчина мог бы обхватить двумя ладонями.

— Я не видела никого, ни души, — говорила она детективам, — это был такой день, когда не очень-то хочется выходить. Ни в холле, ни на лестнице, ни во дворе никого не было. Дождь был такой сильный, что я еще пожалела, что не взяла зонтик. Я поражаюсь, как я не грохнулась без чувств, когда увидела то, что лежало в мусорном контейнере. Еще ч^ю?

— Нет, спасибо, миссис Брейди. Значит, вы никого не видели?

— Ни души. Жаль, что не могу вам помочь, ведь это же чудовищно, разрезать человека на части. Чудовищно. Вандализм какой-то. — Она помолчала, потягивая чай, глаза на ее узком лице возбужденно сверкали. — А у соседей были? Разговаривали с соседями? Может быть, кто из них видел?

— Мы хотели сперва поговорить с вами, — сказал Хейвз. Она кивнула.

— Вы ирландец, молодой человек?

— Частично.

В ее глазах мелькнула радость. Она едва заметно кувнула, ничего не сказав, но бросила на Хейвза оценивающий взгляд молодой девушки, которая знает толк в молодых людях.

— Ну, миссис Брейди, нам надо идти, — сказал Карелла. — Большое спасибо.

— Поговорите все-таки с соседями. Возможно, они видели. Может быть, хоть кто-нибудь видел.

Но никто из них ничего не видел.

Они заходили в каждую квартиру дома, где жила миссис Брейди, а также соседнего дома. Усталые, они поплелись снова, под дождем, в участок. Как только Карелла вошел, Хернандес встретил его известием:

— Стив, полчаса назад звонил какой-то парень из Бюро пропавших без вести. Он спросил Клинга, но когда я сказал, что Клинга нет, он спросил, кто еще занят делом, связанным с рукой, найденной в авиасумке. Ну, я ему сказал, что ты. Он просил, чтобы кто-нибудь из вас, ты или Клинг, позвонили ему.

— Как его звать?

— В блокноте записано. Бартоломео или что-то в этом роде.

Карелла сел за стол и придвинул к себе блокнот. — Ромео Бартольди, — прочел он вслух и набрал телефон Бюро пропавших без вести.

— Здравствуйте. Это Карелла из 87-го участка. Несколько минут назад нам звонил некто Бартольди, сказал, что…

— Бартольди у телефона.

— Привет. В чем дело?

— Как ты сказал, тебя звать?

— Карелла.

— Привет, земляк.

— Обоюдно, — ответил Карелла, улыбаясь. — Так в чем дело?

— Послушай, я знаю, это не мое дело, но мне кое-что пришло в голову.

— Выкладывай.

— Один нз ваших парней, Клинг, кажется, был здесь неделю назад и просматривал картотеку. Позже я с ним разговорился, н он рассказал мне, что вы нашли руку в авнасумке. Мужскую руку.

— Все верно. Ну и что?

— Это, конечно, меня не касается. Только он искал возможного кандидата среди пропавших за февраль, да?

— Да.

— Он сказал, что сумка принадлежала компании под названием «КРУГОСВЕТНЫЕ АВИАЛИНИИ», правильно?

— Точно.

— Может быть, здесь нет никакой связи. Тебе решать. Мы тут с моим партнером ищем одну дамочку, которая нс чезла три недели назад. Она занималась стриптизом. Приехала к нам из Канзас Сити в январе. Зовут ее Бабблз Сиза. Но. это, конечно, не настоящее имя. Ее настоящее имя Барбара Сезар; Бабблз — сценическая реклама, и очень удачная, поверь мне, Карелла. Она, действительно, пышет жизнью и огнем.

— Ну и какое отношение она может иметь к нашему делу?

— Об ее исчезновении заявил агент Чарльз Тюдор. Это было тринадцатого февраля, накануне Дня Валентина. Сегодня какое число?

— Одиннадцатое.

— Правильно. Значит уже прошло больше трех недель. Мы ее ищем все это время. Поинтересовались ее прошлым, сам знаешь, что делается в таких случаях. В частности, мы узнали, что она прилетела сюда из Канзас Сити.

— Да?

— Об остальном сам можешь догадаться. Она летела самолетом КРУГОСВЕТНЫХ АВИАЛИНИЙ. Возможно, это совпадение, а может быть, куда-нибудь выведет. Я не знак», но подумал, что вам не мешает об этом зна”ч

— Да, конечно.

— Я понимаю, что это далекий прицел. Но, может быть; есть какая-то связь.

— Каким классом она летела? — спросил Карелла. — ' Люксом? Туристическим? Первым?

. — Первым классом. Это, кстати, еще один важный момент. Они ведь дают эти сумочки пассажирам первого класса, не так ли?

— Правильно.

— Я понимаю, что это притянутое за уши предположение- Но, возможно, эта дамочка Скрылась потому, что укокошила какого-нибудь мальчика? Ведь все-таки рука оказалась в сумке авиакомпании, самолетом которой она летела… — Бартольди помолчал. — Я понимаю, это очень слабая зацепка.

— Мы на мели, не осталось вообще никаких зацепок, — признался Карелла. — Дай адрес Тюдора.

Здание «Крео-билдиш»-, которое они искали, находилось в оживленной средней части города и воспринималось как оазис покоя.

Оно служило местом встречи для каждого музыканта и артиста Изолы. По обеим сторонам здания размещались ночное кафе и кинотеатр. Широкий подъезд вел в просторный мраморный холл, роскошь оформления и убранство которого больше бы подошли для собора святого Павла. Верхние этажи, где располагались репетиционные залы, приемные музыкальных, издателей, композиторов, агентов и разных клерков, уже не отличались таким бьющим в глаза великолепием^ Мужчины и женщины, собравшиеся перед входом в зал и в холле, представляли собой разношерстную публику., Здесь можно было увидеть ультрасовременных музыкантов с умопомрачающими барабанами, саксофонами и тромбонами, обсуждающих, открытие сезона тех или иных оркестров, некоторые из них передавали друг другу сигареты с марихуаной, были здесь и другие, для которых музыка стала религией, и поэтому они не нуждались ни в какой внешней стимуляции. В этой пестрой толпе попадались и длинноволосые любители классической музыки в фетровых шляпах, с футлярами для гоббоя, беседующие о сезоне в Бостоне или Далласе и гадающие, заключит или нет Бернстайн контракт с филармонией. Были здесь и певицы, канарейки и дрозды, на лицах которых играли улыбки, такие же натренированные, как и их голоса, которые, с каким бы оркестром они не пели, входили под своды холла с таким видом, как будто они были королевами голливудского экрана.

Здесь можно было увидеть балерин и исполнительниц современных танцев в коротких черных юбочках, не сковывающих движений, они передвигались по холлу утиной походкой, которая, кажется, является отличительной чертой всех профессиональных танцовщиц, цокая своими высоким^ шпильками по мраморному полу. Были здесь и женщины, занимающиеся стриптизом, высокие, бледные, кожа которых на знала загара. Они были в темных очках с ярко нах* ращенными губами. Здесь же были и попыхивающие сигарой издатели, как бы иллюстрирующие собой представление русского человека об американским капиталисте. И здесь же можно было увидеть преуспевающих композиторов, пользующихся популярностью, и по-настоящему преуспевающих кСмпозиторов, которые плохо поют и еще хуже играют на рояле, но ведут себя с напористой уверенностью, похожей на дешевую какофонию, которую они производят.

Наверху все репетировали, репетировали с маленькими и большими оркестрами, репетировали с пианино, с барабанами, репетировали танцы, симфонии, импровизированные представления. Единственно, что в этом здании не репетировалось, так это, пожалуй, разговоры, которые происходили в холле или перед входом.

Трудно было решить, была или нет отрепетирована речь Чарльза Тюдора. Его маленькая приемная находилась на восемнадцатом этаже. Две бледные, миловидные, высокие девушки с шляпными коробками сидели у него в приемной. Розовощекая, невысокого роста девушка с плоской грудью сидела за столом в дальнем конце комнаты. Карелла подошел к ней, показал полицейский значок и сказал:

— Мы из полиции. Нам хотелось бы поговорить с мистером Тюдором.

Секретарша окинула изучающим взглядом сперва Хейвэа, затем Кареллу. Обе сидящие в приемной красотки стали еще бледнее. Та, что была повыше, внезапно встала, подобрала свою коробку и поспешно вышла. Вторая погрузилась в номер «Варьете».

— По какому делу? — спросила секретарша.

— Мы это скажем мистеру Тюдору, — ответил Карет."*.— Сообщите, пожалуйста, ему, что мы здесь.,

У девушки на лице появилось, натянутое выражение, *'на нажала кнопку на столе и сказала в микрофон:

— Мистер Тюдор, здесь два джентльмена, которые уверяют, что они детективы. Они сказали, что будут говорить об этом с вами, мистер Тюдор. Я не могу отказать. Никогда раньше не встречалась с детективами. Да, они показали мне значок. Хорошо, сэр, — Она выключила микрофон.

— Вам придется немного подождать. У него кто-то есть.

— Спасибо, — поблагодарил Карелла.

Они стояли около стола и осматривали маленькую приемную. Вторая девушка сидела неподвижно, уставившись в «Варьете», не осмеливаясь даже перевернуть страницу. Стены комнаты были покрыты черно-белыми фотографиями раздевающихся женщин в вызывающих позах. Каждая фотография была подписана. Большинство подписей начиналось словами: «Чарли, который.» и заканчивалось экзотическими именами типа «Пламя» или «ФаксЛ? или Майя, или Эгзота, или Бали. Хейвз ходил по комнате, рассматривая фотографии. Де, — вушка с номером «Варьете» в руках следила за иНм глазами,

Наконец, тоненьким голоском, который казался необи!чЧо тонким в устах такой крупной женщины, она проговорила:

— Это я.

Хейвз повернулся:

— Что вы сказали?

— В мехах. Фотография, на которую вы смотрели. Это я.

— О, — выдавил он из себя, не зная, что сказать. И снова посмотрел на фотографию. Повернувшись опять к девушке, он проговорил — Я вас не узнал в_.— Он замолчал и улыбнулся.

Девушка пожала плечами.

— Марла? Это ваше имя? Подпись не очень ясная.

— Да, Марла. На самом деле меня зовут Мари Лу, но мой первый агент переделал его в Марла. Звучит экзотично, правда?

— Да, действительно, — согласился Хейвз.

— А как ваше имя?

— Хейвз.

— И все?

— Да нет. Меня зовут Коттон. Хейвз — фамилия.

Девушка удивленно посмотрела на него. Затем спросила:

— Вы что, тоже стриптизом занимаетесь? — И разразилась смехом. — Простите меня, но вы должны признать, что ваше имя звучит очень экзотично.

— Пожалуй, да, — с улыбкой согласился Хейвз.

— У мистера Тюдора какие-нибудь неприятности? — поинтересовалась Марла.

— Нет, — покачал головой Хейвз, — никаких неприятностей.

— А зачем же вы хотите его видеть?

— А вы зачем хотите его видеть?

— Чтобы получить ангажемент.

— Желаю удачи.

— Спасибо. Он хороший агент. Он ведет дела многих экзотических танцовщиц. Я уверена, он что-нибудь найдет и для меня.

— Я надеюсь, что найдет, — сказал Хейвз.

Девушка кивнула и какое-то время молчала. Она взяла «Варьете», полистала его и положила назад.

— Вы все-таки не сказали мне, зачем хотите видеть мистера Тюдора, — проговорила она. Но в этот момент открылась дверь в кабинет, и оттуда бюстом вперед вышла похожая на статую брюнетка на высоких каблуках, которые делали ее на четыре дюйма выше.

— Большое спасибо, Чарли, — крикнула она, чуть не столкнувшись с Кареллой, которому небрежно бросила — Извини, милый, — и зацокала из комнаты.

Телефон на столе у секретарши зазвонил. Она подняла трубку.

— Да, мистер Тюдор, — сказала она и положила трубку. — Теперь мистер Тюдор примет вас, — сказала она Карелле.

— Желаю удачи, — сказала Марла вслед идущему к двери Хейвзу.

— Спасибо. Вам того же.

— Если мне когда-нибудь понадобится детектив или что- нибудь в этом роде, я позвоню вам, — бросила она ему вдогонку.

— Обязательно звоните, — ответил Хейвз и последовал за Кареллой в кабинет, каоинет тоже был украшен фотографиями экзотических танцовщиц, их было так много, что и Тюдор, и его стол терялись в этом экзотическом изобилии.

Тюдор оказался крупным мужчиной под пятьдесят в темно-коричневом костюме с-бледно-золотистым галстуком. У него были коротко подстриженные, густые, черные волосы, седеющие у висков, и черные усы. Он курил сигарету в черно-золотистом мундштуке. Жестом он пригласил вошедших сесть, и на правой руке розовым цветом заиграл бриллиант.

— Как я понял вы — полицейские. Ваш визит имеет какое-нибудь отношение к Барбаре?

— Да, сэр, — ответил Карелла. — Как нам известно, это вы заявили об исчезновении мисс Сезар. Так ведь?

— Совершенно верно, — ответил Тюдор. — Вы должны извинить меня за проявленную бесцеремонность при вашем приходе. Порой полицейские наносят мне визиты, которые не имеют никакого отношения… ну, в общем, по пустякам. Случай с Барбарой — это серьезно.

— Что же это за визиты, мистер ТЮдор? — спросил Хейвз.

— Ну, по тем или иным причинам где-то закрывают шоу, дем это, конечно, знакомо. А мои девочки в нем участвуют. Полиция сразу почему-то связывает меня с этим скандалом. Но ведь мое дело только найти для девочек работу. Я же не читаю им лекции по правилам поведения. — Тюдор пожал плечами. Его было любопытно слушать, потому что' его речь звучала совершенно искусственно. Он говорил с четкостью англичанина, и казалось, что тщательно выбирает слова, прежде чем их произнести. Но сквозь приятную модуляцию голоса и открытые гласные прорывался самый ужасный городской акцент, который Карелле когда-нибудь доводилось слышать. И самое странное было, что он, казалось, совсем не сознавал, что этот акцент сразу же выдает в нем уроженца Изолы или Калм Пойнта. Самозабвенно, безукоризненно произносил он каждое слово и, казалось, воображал себя членом Палаты Лордов, выступающим с речью перед своими коллегами-лордами.

— Не могу же я отвечать за все действия, которые заблагорассудится совершить моим клиенткам. Хотелось, чтобы полиция это уразумела. Я агент по контрактам, а не хореограф. — Он слабо улыбнулся. — Так что насчет Барбары? Вы что-нибудь узнали?

— Нет, ничего, мистер Тюдор. Мы надеялись, что от вас сможем получить о ней дополнительные сведения.

— О?!

Тюдор обронил только это короткое восклицание, но в нем ясно улавливалось разочарование, которое затем отразилось и на лице. „

— Нам очень жаль, что возбудили в вас неоправданные надежды, мистер Тжздор, — произнес Карелла.

— Да нет, ничего. Просто…

— Эта девушка для вас много значила?

— Д*.— Он кивнул. — Да.

— В деловом отношении? — поинтересовался Хейвз.

— В деловом? — Тюдор покачал головой. — Нет. Только не в деловом. Я имел дело с лучшими танцовщицами. И сейчас имею дело с гораздо лучшими. Та малышка, которая только что вышла, ее зовут Пейван, приехала сюда, из Фриско в июле прошлого года и уже, можно сказать, свела с ума весь город. Великолепна. Потрясающе великолепна, а ей ведь только двадцать, не поверите. У этой девочки блестящее будущее. Барбара была уже не ребенок, знаете ли.

Сколько ей?

— т Тридцать- четыре. — Конечно, есть исполнительницы экзотических танцев, которые продолжают выступать, пока им не стукнет пятьдесят. Я не — знаю других артистов или даже других женщин, которые бМк. так занимались своим телом, как исполнительницы экзотических танцев. Наверно, это можно объяснить чем-то вроде нерциссова комплекса. А возможно, причина не так глубока. Просто* они знают, что в их телах заключается их благосостояние. Поэтому они о них очень заботятся. У Барбары, хотя ей было тридцать четыре года, было… — Он прервал себя. — Простите, Я должен избавиться от привычки говорить о ней в прошлом. Просто, когда человек уходит, исчезает, о нем думаешь как об ушедшем, а язык выдает сокровенное. Прошу прощения.

— Следует ли вас понимать так, что в ваших взаимоотношениях с мисс Сезар, было, нечто больше^, чем деловой контакт?

— Большее?.

— Да. Может, между вами…

— Я люблю ее, его слова прозвучали очень откровенно и просто.

— Понятно, — произнес Карелла.

— Да. — Тюдор долго молчал. — Я люблю ее. Я все еще люблю ее. Я должен это помнить. Я обязан помнить, что я все еще люблю ее и что она все еще здесь.

— Здесь?

— Да. Здесь. Где-то. В этом городе. Она все еще здесь. — Тюдор кивнул. — С ней ничего не случилось. Она все та же Барбара, смеющаяся, очаровательная… — Он, казалось, остановил себя. — Вы видели ее фотографии, джентельмены?

— Нет, — ответил Карелла.

— Я думаю, у меня найдется несколько. Как вы думаете, они вам могут помочь?

— Да, пожалуй.

— Я уже дал несколько фотографий в Бюро пропавших без вести. Вы не оттуда?

— Нет.

— Я так и подумал. Тогда, почему вас интересует Барбара?

— Мы действуем в качестве консультантов, — солгал Карелла.

— Понятно. — Тюдор поднялся. Стоя, он казался выше, более шести футов ростом. Собранной, грациозной походкой он подошел к картотеке, стоящей в одном из углов комнаты. — Мне думается, здесь есть несколько фотографий, — проговорил он. — Я обычно заказываю фотографии, как только организую для претендентки контракт. Я сделал довольно много фотографий Барбары, когда она впервые пришла ко мне.

— Когда это было, мистер Тюдор?

Тюдор не поднимал головы от картотеки. Пока он говорил, его руки быстро перебирали подшивки. — В январе. Она приехала сюда из Канзас Сити. Какой-то ее приятель по шоу рекомендовал ей меня. Я был первым, с кем она встретилась в этом городе.

— Вы были первым, к кому она пришла, так, мистер Тюдор?

— Прямо с аэропорта. Я помог ей устроиться. Я влюбился в нее с первого взгляда.

— Прямо из аэропорта? — переспросил Карелла.

— Что? Да. Вот фотография. — Он оставил подшивки, подошел к столу и выложил несколько глянцевых фотографий. — Это Барбара, джентльмены. Бабблз Сиза. Красива, не правда ли?

Карелла не взглянул на фотографии.

— Вы говорите, она приехала к вам прямо из аэропорта?

— Да. Большинство этих фотографий…

— У нее с собой был багаж?

— Багаж? Да. Полагаю был, а что?

— Какой багаж?

— Чемодан, кажется. Большой чемодан.

— Что еще?

— Я не помню.

— Ас ней не было маленькой голубой дорожной сумочки? — спросил Хейв.

На какое-то время Тюдор задумался:

— Да. Кажется была. Одна из тех маленьких сумочек, которые вручают своим пассажирам авиалинии. Да. Была.

— Кругосветные Авиалинии, мистер Тюдор?

— Я не помню. Но у меня впечатление, что это была Пан Американ.

Карелла кивнул и взял фотографии. Женщина по имени Барбара, Бабблз Сиза, не выглядела на тридцать четыре, по крайней мере, на фотографии. С фотографии смотрела ясноглазая, улыбающаяся брюнетка, небрежно задрапированная во что-то похожее на рыбацкие сети. Сеть скрывала мало что из ее прелестей. А прелестей у нее было в избытке. И все эти совершенства усиливал тот дразнящий взгляд, который появляется на лицах всех экзотических танцовщиц, когда они срывают с себя последнюю прикрывающую их вещь и предстают перед зрителями совершенно обнаженными. Со всех фотографий Бабблз Сиза своим взглядом провоцировала на любое безрассудство. Внимательно изучив фотографии, Карелла подумал, что это был тот самый взгляд, которым Ева испепелила бедного Адама, заставив его вкусить запретный плод. Взгляд был откровенен и мог означать только одно, и хотя Карелла ясно сознавал, что этот взгляд был наигран и является одним из средств профессионализма танцовщицы, он чувствовал, как его руки покрываются испариной, когда смотрел на фотографию.

— Она хорошенькая, — сказал он, не выражая того, что чувствовал.

— Фотографии не передают всей ее прелести, — проговорил Ткщор. — У нее кожа, как персик… и от нее исходят вибрации, которые можно почувствовать, только зная ее. Да, джентльмены, есть женщины, которые вибрируют, н Барбара — одна из них.

— Вы сказали, что помогли ей устроиться, мистер Тюдор. Что конкретно вы сделали?

— Для начала устроил ее в отель. Пока она не подыскала собственную квартирку. Снабдил ее деньгами. Регулярно наведывался к ней. И, наконец, нашел ей хорошую работу.

— Где?

— В «Короле и Королеве». Это отличный клуб.

— Где это, мистер Тюдор?

— В центре, в Квартале. Я устраивал к ним несколько стоящих девочек. Пейван начинала там, когда приехала из Фриско. Но, конечно, у Пейван высокий класс. И мне очень быстро удалось перевести ее оттуда. Сейчас она работает на Стрите. Заведение под названием «Нитка жемчуга». Слышали?

— Название знакомое, — заметил Карелла. — Мисс Сиза, по вашему мнению, не высший класс, так?

— Нет. Не плоха, но не высший класс.

— Несмотря на эти… вибрации?

— Вибрации — это свойства ее личности. Иногда они про- являтся на сцене, иногда — нет. Поверьте мне, если бы Барбаре удавалось вкладывать этот внутренний огонь в сценическую игру, она была бы непревзойденной, непревзойденной. Никто с ней не сравнился бы. Ныганки Роза Ли, Маджи Харт, Зорита, Лили Сант Сир — не то. Это говорю вам я. Барбара затмила бы их всех. Но нет. — Он отрицательно покачал головой. — Она была' танцовщицей второго сорта. Нс: сцене было только великолепное тело и, конечно, этот с ума сводящий взгляд, без которого не обходится ни одна экзотическая танцовщица. Но не было того внутреннего огня, тех вибраций, той… жизненной силы, называйте это как хотите. Все это появлялось, когда вы узнавали ее. Вы понимаете, в чем разница?

— Она работала в «Короле и Королеве», когда исчезла?

— Она не явилась на шоу двенадцатого февраля. Владелец клуба доложил об этом мне, ее агенту, и я позвонил к ней на квартиру. Она жила вместе с двумя другими девочками. Та, которая ответила на мой звонок, сказала, что не видела ее с утра. Мной овладело беспокойство, и я начал ее искать. Вы знаете, джентльмены, город наш велик.

— Да.

— На следующее утро, тринадцатого, я позвонил в полицию. — Тюдор замолчал. Он перевел взгляд с детективов за окно, где дождевые капли монотонно стекали по красному кирпичу здания. — Я купил ей на День святого Валентина ожерелье. — Он покачал головой. — И вот ее нет.

— Какое ожерелье, мистер Тюдор?

— Ожерелье из рубинов. Вы знаете, у нее черные волосы, очень черные и темно-карие глаза. Я подумал, что рубины… Я подумал, что огонь рубинов… — Он опять замолчал. — Но ведь ее нет, не так ли?

— Кто является владельцем «Короля и Королевы», мистер Тюдор?

— Человек по имени Рэнди Симс. Его полное имя Рэндольф, кажется, но все зовут его Рэнди. Он управляет первоклассным заведением. Вы думаете зайти к нему?

— Да. Возможно, он нам чем-нибудь сможет помочь.

— Найдите ее, пожалуйста. Ради Бога найдите ее,

ГЛАВА XI

Клуб «Король и Королева» находился в самом конце Квартала, ближе к домам из бурцро кирпича, сгрудившимся в боковых улочках, выходящих на Холл авеню, чем к ресторанам, кафе, маленьким театрам и лавкам художников, расположенным около Каноппи авеню.

Заведение представляло собой клуб, в который можно было войти прямо с тротуара, спустившись вниз на одну ступеньку. Справа от входа было окно, выполненное из. кусков цветного стекла, представляющее некое подобие витража. Цветная мозаика изображала слева короля, справа — королеву, играющих в карты. Освещенная изнутри таким образом, что, казалось, на стекле играют солнечные лучи, мозаика производила хорошее впечатление. Оформление у входа также было неожиданным. Неожиданным, потому что перед входом в такое заведение обычно ожидаешь увидеть крикливые плакаты, изображающие во весь рост полуголых красоток или кукольного типа амазонку, срывающую с себя одежды. У входа в этот клуб не было никаких плакатов. Не было здесь и бросающейся в глаза вывески с названием заведения. На двери был прикреплен маленький, круглый, золотой щит с названием клуба. Адрес — «12Н»— был выгравирован на другой круглой золотой табличке пониже.

Хейвз и Карелла толкнули дверь и вошли.

Внутри клуб имел тот самый слегка утомленный, потерянный вид, который приобретают все ночные клубы в дневное время. У Кареллы этот вид каждый раз вызывал странную ассоциацию. Появлялось чувство, что вдруг он встретил женщину средних лет, одетую в черное шелковое платье и украсившую себя бриллиантами в десять часов утра. «Король и Королева», подобно такой даме, в дневные часы выглядел не ко времени разодетым, утомленным и, пожалуй, одиноким. В помещении не было никаких признаков жизни.

— Здравствуйте, — крикнул Карелла. — Здесь кто-нибудь есть?

Его голос разнесся эхом по всему длинному залу. Через окно в дальнем конце зала пробивался тусклый свет серого дождливого утра. В этой серой полоске летали пылинки и тихо садились на поверхность покинутых стульев и круглых столов.

— Эй, людй! — позвал снова Карелла.

— Пусто, — прокомментировал Хейвз.

— Похоже, что так. Эй, кто-нибудь!

— Кто там? — отозвался голос. — Мы открываем в шесть вечера.

— Где вы? — прокричал Карелла.

— В кухне. Мы закрыты.

— Выйдите сюда на минутку, пожалуйста.

Неожиданно из мрака зала, вытирая руки о полотенце, ’ вышел мужчина. Он вступил в узкую полоску света и приблизился к детективам.

— Мы закрыты, — повторил он.

— Мы — полицейские, — ответил Карелла.

— И все-таки мы закрыты. Особенно для полицейских. Если бы я вас обслужил, мне пришлось бы распрощаться со своей лицензией на продажу спиртного.

— Вы — Рэнди Симс? — спросил Хейвз.

— Да, это I. В чем дело? Я сделал что-нибудь недоз- м> ленное?

— Ничего. Можем мы где-нибудь сесть и поговорить?

— Где угодно, выбирайте любой стол.

Они сняли стулья с одного из столов и сели. Симсу было далеко за сорок. На нем была белая рубашка с засученными рукавами, распахнутая на груди. На красивом лице было выражение легкой скуки, присущей человеку, привыкшему брать от жизни все. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он из тех, кто проводит свой летний отпуск на фешенебельных курортах, окруженный девочками в бикини, а зимой не упускает случая провести время, катаясь на горных лыжах. Карелла готов был поспорить на что угодно, что Симс был владельцем Мерседес- Бенца и коллекции восточного антиквариата.

— Вы по какому вопросу? — спросил Симс. — Опять нашли какое-нибудь нарушение? Я же поставил дополнительные двери и сделал вывеску. Что еще?

— Мы не пожарные, — ответил Карелли. — Мы полицейские.

— Какая разница? Каждый раз, когда приходят те или другие, нужно раскошеливаться. Что же не в порядке на этот раз?

— Вы знаете девушку по имени Бабблз Сиза?

— Да.

— Она у вас работает?

— Работала.

— Вы знаете, где она сейчас?

— Не имею понятия. А что? Она что-нибудь натворила?

— Похоже, что она исчезла.

— А это разве преступление?

— Не обязательно.

— Тогда зачем она вам понадобилась?

— Хотим с ней поговорить.

— Вы не единственные.

— Что вы хотите этим сказать?

— Только то, что каждый, кто сюда приходил, хотел поговорить с Барбарой, больше ничего. Она очень привлекательная девушка. С норовом, но очень привлекательная.

— У вас были из-за нее неприятности?

— В профессиональном отношении — нет. Всегда приходила вовремя, не пропускала своих выступлений, с клиентами была всегда любезна, так что в этом отношении — никаких проблем.

— Но из-за чего же все-таки были неприятности?

— Ну, порой из-за нее здесь вспыхивали драки.

— Из-за Барбары?

— Да.

— Кто?

— Что кто?

— Кто учинял драки?

— Ну, я не помню. Клиенты. У них какое-то странное отношение к стриптизу. Они смотрят, как девушка срывает с себя одежды и забывают, что находятся в общественном месте, где идет представление. Кому-то из них вдруг приходит в голову, что он наедине с этой девушкой, что она раздевается для него. Иногда воображение продолжает свою работу после того, как вспыхивает свет. Если такая бредовая идея овладевает не одним, а несколькими клиентами, жди неприятностей. Парень, который думает, что красотка принадлежит ему и раздевается для него, не потерпит, чтобы кто-нибудь еще думал также. В ход идут кулаки. Нам приходится вышвыривать их на мостовую. Во всяком случае последний раз мы так и поступили. Но больше нам этого делать не приходится.

— Теперь вы разрешаете им драться? — спросил Хейвз.

— Нет. Теперь мы не предоставляем им случаев для подобных фантазий.

— Как же вам это удается?

— Очень просто. Отказались от стриптиза.

— О?! Вы, выходит, изменили атмосферу клуба?

— Да. Ни стриптиза, ни оркестра, ни танцев. Только джазовый пианист высокого класса, приглушенный свет и спокойная музыка. Вы приводите свою даму и можете фамильярничать с ней, а не в девчонкой, ломающейся для вас на сцене. За последние две недели у нас не было ни одной драки.

— Что же вас заставило так изменить направление клуба, мистер Симс?

— Фактически Барбара сыграла здесь не последнюю роль. Она провоцировала многочисленные конфликты. Мне кажется, она делала это нарочно. Она обычно выделяла из аудитории двух самых крупных типов и играла на них, дразня каждого по очереди. А к концу представления дарила своим вниманием обоих вместе. В результате — драка. Как-то она не явилась на представление, и я оказался с целой оравой второсортных статисток без ведущей танцовщицы. Можно было подумать, что у нас был вечер самодеятельности, а не шоу. Да еще сложности с оркестром, поверьте, лучше было отказаться от стриптиза, чем выпутываться из всех этих неприятностей.

— А какие осложнения с оркестром?

— Самы разные. Один из парней, трамбонист, — наркоман. Никогда не знаешь, явится ли он на работу или будет валяться где-нибудь, наглотавшись наркотиков. Тут еще барабанщик отколол номер, без всякого предупреждения взял и не явился на представление. А барабанщик очень важная фигура в оркестре, он аккомпанирует стриптизу. Вот и представьте себе, в каком положении я оказался в тот вечер, — ни ведущей танцовщицы, ни барабанщика. Конечно, в тот вечер от нашего шоу ничего не осталось.

— Значит, — уточнил Карелла, — Барбара и барабанщик не явились в один и тот же вечер?

— Да, в один и тот же вечер.

— Когда это было?

— Я точно не помню. По-моему за несколько дней др Дня святого Валентина.

—'Как звали барабанщика?

— Майк— с какой-то итальянской фамилией? Язык сломаешь. Я не мог ее запомнить. Начиналась с «Сим или «Чи».

— Барбара и этот Майк были в дружеских отношениях?

— Ничего похожего нельзя было заметить. Я. во всяком случае, ничего такого не замечал. Обычные фамильярности, которые естественны между танцовщицами и музыкантами одного и того же шоу. Ничего больше. Я вижу, вы подумываете, не скрылись ли они вместе, да?

— Я не знаю, — ответил Карелла. — Но такое возможно.

— От этих экзотических танцовщиц и музыкантов всего можно ожидать, — согласился Симс.«<- Поверие мне, без них я чувствую себя гораздо спокойнее. Пианист, которого я сейчас взял, играет спокойную музыку, посетители сидят в полумраке и слушают. Великолепно. Спокойно, и никаких драк и интриг.

— Не вспомните, как звали барабашцика?

— Нет.

— Попытайтесь.

— Начиналось с «Чи», это все, что я помню. Итальянские имена мне не по зубам.

— А как назывался оркестр? — поинтересовался Карелла.

— Не думаю, чтобы у него- было какое-нибудь название.

Это была случайно подобранная компания.

— Но ведь у этого оркестра, наверняка, был руководитель?

— Едва ли его можно назвать руководителем. Не тот человек, который может собрать вокруг себя единомышленников, если вы понимаете, что я имею в виду. Просто парень, который объединил музыкантов, чтобы заработать.

— Как его звали?

— Эллиот. Эллиот Чеймбав.

•— И еще один вопрос, мистер Симс. Агент Барбары сказал, что она квартировал с двумя другими девушками. Вы случайно их не знаете?

— Я знаю одну из них, — сразу же, без всяких заминок, ответил Симс. — Марла Филлипс. Она раньше тоже принимала участие в нашем шоу.

— Вы знаете, где она живет?

— В книге записано. — Он помолчал и вопросительно посмотрел на детективов. — Я могу быть свободен?

— Да, — ответил Карелла.

Когда они вышли, Хейвз спросил:

— Что ты обо всем этом думаешь?

— Надо связаться с местным обществом музыкантов, может быть, удастся выяснить фамилию этого барабанщика Майка.

— У барабанщиков большие руки?

— Спроси что-нибудь полегче. Но, по-моему, это больше похоже на совпадение, что они оба исчезли в один вечер, правда?

— Да, пожалуй. А как насчет Марлы Филлипс?

— По<дему бы тебе не нанести ей визит?

— Согласен.

— Видишь, какой я хороший парень? На себя беру общество музыкантов, а тебе предоставляю возможность развлечься стриптизом.

— Ты женатый человек.

— Да, к тому же отец, — добавил Карелла.

— Правильно, еще и отец.

— Если тебе понадобится помощь, я буду в участке.

— Интересно, какого рода помощь мне может понадобиться?!

Марла Филлипс жила на первом этаже каменного дома в четырех кварталах от «Короля и, Королевы». На почтовом ящике через дефис значилась комбинация из трех фамилий: Филлипс — Сезар-Смит. Хейвз позвонил, дождался открывающего дверь сигнала и вошел в холл. Нужная квартира находилась в конце холла. Он снова позвонил Ждать ему не пришлось, дверь открыли почти мгновенно.

На пороге стояла Марла Филлипс.

— Привет, — произнесла она.

Он, конечно, сразу узнал ее и про себя удивился, что не связал имя, названное Симсом, с девушкой, которую они видели утром в приемной Тюдора.

— Вы тот самый полицейский, с которым я разговаривала в приемной мистера Тюдора?

— Да, это я.

— Ну, конечно. Коттон, кажется. Ну, проходите, Коттон. Это неожиданность. Я только что пришла. Вам повезло, что вы меня застали. Через десять минут я должна уйти. Входите, входите. Вы простудитесь, если будете стоять в холле.

Хейвз вошел. Стоя рядом с Марлой, он имел возможность оценить ее высокий рост. Он попытался представить ее на сцене, но эта мысль выводила его из равновесия. Подавив воображение, он последовал за ней в комнату.

— Не обращайте внимания на разбросанное повсюду белье, — предупредила Марла. — Я живу с другой девушкой. Таффи Смит. Она актриса. Настоящая. Хотите кофе?

Нет, спасибо.

— Слишком рано? Вы не сделаете мне одолжение?

— Конечно.

— Мне нужно позвонить в дежурную службу, узнать, не было ли мне каких-нибудь важных звонков, пока я отсутствовала. А вы не покормите кота? Бедняжка умирает с голода.

— Кота? ’

— Да. Сиамский. Он бродит где-то здесь. Он прибежит, как только услышит iJaniy возню на кухне. Кошачья еда под раковиной. Только откройте банку и положите немного ему в блюдце. И погрейте, пожалуйста, ему молока. Он не переносит холодное молоко.

— О’кей..

— Вы прелесть. Ну, идите покормите его. Через минуту я буду в вашем распоряжении.

Она пошла к телефону, а Хейвз направился в кухню. Открывая банку под пристальным взглядом сиамского кота, который мгновенно материализовался неизвестно откуда, он слушал, как Марла разговаривала по телефону в соседней комнате.

— Мистер кто? Не знаю такого. Хорошо, я ему позвоню попозже. Кто-нибудь еще? О’кей, спасибо.

Она повесила трубку й вошла в кухню.

— Вы все еще греете молоко? Оно будет слишком горячее. Лучше снимите. — Он снял кастрюлю с плиты и налил молока в плошку на полу.

— О’кей, теперь пойдемте со мной. Мне надо переодеться, надеюсь, вас это не будет смущать? Через пять минут я должна позировать фотографу. Я подрабатываю, позируя для мужского журнала. Знаете, пикантные фотографии. 1 должна набросить кое-какое модное белье. Только побыстрее. Сюда, пожалуйста.

Он последовал за ней в спальню, где стояли две двуспальные кровати, большой туалетный стол, несколько стульев и целая коллекция картонных коробок из-под кофе и деревянных ложек. На полу, на стульях и где только можно была навалена одежда.

— Извините за беспорядок. Моя соседка по комнате — неряха. — Она сняла жакет и швырнула его на пол, одновременно сбрасывая туфельки. Начав уже снимать блузку, она сказала:

— Отвернитесь, пожалуйста. Я ненавижу притворную стыдливость, но я стесняюсь.

Хейвз отвернулся, удивляясь, почему, считая вполне нормальным раздеваться в ночном клубе перед глазами сотни мужчин, Марла Филлипс стеснялась одного мужчины. — Ох, уж эти женщины, — подумал он и мысленно пожал плечами слыша позади себя торопливое шуршание хлопка и шелка.

— Терпеть на могу пояса для чулок, — пожаловалась Марла. — Они совешенно не годятся для таких крупных женщин, как я. Можете вы мне сказать, что в них мужчины находят возбуждающего? зачем вы захотели со мной встретиться, Коттон?

— Нам сказали, что вы квартировали с Бабблз Сиза. Это верно?

— Да, верно. Ах, черт возьми, чулок порвался. — Она метнулась мимо него полуголая, потом нагнулась к нижнему ящику комода, чтобы вытянуть оттуда пару чулок, затем опять скрылась у него за спиной.

— Извините меня. Так что насчет Барбары?

— Она с вами жила?

— Да. Ее имя все еще на почтовом ящике. Так, теперь нормально. Когда я спешу, я всегда рву чулки. Непонятно, из чего сейчас делают эти чулки. Из папиросной бумаги, наверно. Надо будет убрать ее имя. Когда будет время. О Боже, если бы у меня хватало времени на все, что я хочу делать. Так что насчет Барбары?

— Когда она переехала?

— Как раз, когда началась вся эта возня. Когда мистер Тюдор объявил об ее исчезновении и все такое.

— Где-то перед Днем святого Валентина?

— Да, где-то в это время.

— Она сказала вам, что уезжает?

— Нет.

— Она взяла с собой одежду?

— Нет.

— Ее одежда все еще здесь?

— Да.

— Тогда значит, она не переехала, а просто не вернулась?

— Да. Может она еще и вернется. О’кей. Теперь можете повернуться.

Он повернулся. Марла была в простом черном платье, черных нейлоновых чулках и черных туфлях на высоких каблуках.

— У меня швы прямые? — спросила она.

— Да. Абсолютно прямые.

— Как вам нравятся мои ноги? Вообще-то они немного тонки для моей комплекции.

— На мой вкус, ноги, что надо. Почему вы думаете, что Барбара вернется?

— У меня такое чувство, что она с кем-нибудь развлекается. Она любит мужчин. Очень любит. Она вернется. Я думаю, поэтому я и оставила ее имя на почтовом ящике.

— Каких мужчин она предпочитает? Майк, барабанщик, был среди них?

— Я этого не замечала. Она никогда о нем не говорила. Он никогда сюда не заходил. Извините меня, мне надо освежить гримм.

Она отстранила Хейвза и уселась перед большим зеркалом. Стол был весь покрыт косметикой. Среди коробочек и бутылочек Хейвз заметил маленькую коробочку с этикеткой «Теплый тон». Он взял ее и повертел в руках.

— Это ваша?

— Что? — Марла повернулась, держа в руках кисточку от губной помады. — А, да. И моя, и Таффи, и, Барбары. Мы все им пользуемся. Это очень хорошая штука. Выдерживает даже яркое освещение. Вы знаете, при сильном освещении тело кажется слишком белым. Белое тело для стриптиза, как раз то, что надо, но нельзя походить на призрак. Мы пользуемся «Теплым тоном», чтобы снять излишнюю бледность. Большинство танцовщиц и актрис предпочитают это средство.

— Вы знаете фамилию Майка?

— Хонечно. Чирападано. Красиво звучит, правда?

— У него большие руки?

— У всех мужчин большие руки.

— Но нельзя сказать, чтобы они были необыкновенно большие?

— Я этого не заметила. Единственное, что я могу сказать, так это то, что все ребята из оркестра любят распускать свои руки.

— И Майк тоже?

— И Майк в том числе. — Она повернулась к нему. — Ну, как я выгляжу? Сколько времени?

— Ты выглядишь великолепно, — решил он перейти на «ты». — Сейчас, — Он взглянул на часы, — четверть первого.

— Я опаздываю, — спокойно констатировала она. — Я i иг ляжу достаточно соблазнительно?

— Да.

— Ну, тогда все в порядке.

— Ты знаешь кого-нибудь из мужчин, с которыми Барбара проводила время? Кого-нибудь, с кем она бы захотела скрыться?

— Был один парень, который без конца ей звонил. Послушай, мне неудобно, что я втягиваю тебя в эту спешку, но я действительно должна уходить. Может быть, ты мне позвонишь как-нибудь? Ты такой милый. Или, если будешь где-нибудь по соседству, заходи на огонек. Моя сумасбродная соседка приготавливает чудесный кофе.

— Пожалуй, я так и сделаю. А что это за парень, которы. без конца звонил Барбар»?

— Не помню, как его звали. Имя похоже на русское или что-то в этом роде. Минуточку, я постараюсь вспомнить. — Она открыла ящик, вынула оттуда черную сумочку, поспешно сунула туда помаду, румяна, мелочь и маленький женский кошелек. — Так, кажется все. Ах, да, адрес я не забыла? — Она минуту подумала. — Андрович, вот как его фамилия. Карл Андрович. Кажется, моряк. Послушай, Коттон, ты мне позвонишь как-нибудь? Ты не женат?

— Нет. Ты сказала Андрович?

— Да. Карл Андрович. Ну, так ты мне позвонишь? Мне кажется, мы могли бы хорошо провести время. Я не всегда так спешу.

— Ну, конечно. Но…

— Пошли, пошли. Я должна идти. Если хочешь, можешь остаться, только, когда будешь уходить, захлопни дверь. Она сама запирается.

— Нет, я выйду с тобой.

— Тебе в центр?

— Нет.

— Хорошо, тогда мы можем поехать в одном такси. Пошли поскорей. Хочешь, поедем со мной, посмотришь, как я позирую? Нет, лучше не надо, а то я буду стесняться. Пошли. Захлопни дверь.

Он закрыл дверь.

— Как тебе этот черный туалет? — спросила Марла. — Предполагается, что это новая французская модель. Бюст- галтер практически отсутствует. Цель этих фотографий…

— Когда Андрович звонил ей в последний раз? — спросил Хейвз.

— За несколько дней до того, как она скрылась. Вон такси. Ты умеешь свистеть?

— Конечно, но….

— Свистни!

Хейвз свистнул. Они вместе сели в такси.

— О, черт, куда же я сунула этот адрес? Минуточку, — обратилась она к шоферу. — Поезжайте пока по направлению к Холл авеню, я сейчас найду адрес. Ты думаешь, что она скрылась вместе с Андровичем? Могло такое быть, Коттон?

— Сомневаюсь, Андрович дома. Если только…

— Если только, что?

— Не знаю. Думаю, мне надо поговорить с Андровичем.

— Вот он адрес, — обратилась Марла к шоферу. — 695 Холл авеню. Поторопитесь, пожалуйста. Я ужасно опаздываю.

— Леди, — отозвался шофер, — я никогда не возил пассажиров, которые бы не опаздывали.

ГЛАВА XII

— Я выяснил фамилию барабанщика, — сообщил Хейвз Карелле в дежурке.

— Я тоже. Узнал телефон их общества и позвонил туда. Его фамилия Чирападано. Они дали мне адрес и телефон.

— Звонил ему? — поинтересовался Хейвз.

— Да. Никто не отвечает. Придется заехать туда после полудня. Ты обедал?

•— Нет.

— Пошли?

— О’кей. Нам придется заехать еще в одно место.

— Это куда же?

— К Андровичу.

— Зачем? Ведь этот любитель женских прелестей нашелся, не так ли?

— Да. Но девушка, с которой Бабблз квартировала, сказала, что Андрович часто ей названивал.

— Кому? Этой девушке?

— Нет. Бабблз.

— Андрович? Андрович звонил Бабблз Сиза?

— Угу.

— Значит, опять все возвращается к нему?

— Похоже, что так. Он звонил ей за несколько дней до того, как она исчезла.

— Так. И что из этого следует?

— Мне кажется, он единственный, кто может хоть что-то знать..

— Да. О’кей. Сперва — обед, потом — Чирападано — о Господи, действительно язык сломаешь, — а уж затем — наш любовник-моряк. Знаешь, Коттон, временами мне все это ужасно надоедает.

— А тебе никогда не доводилось участвовать в марафоне рядом с девочками из стриптиза? — ответил Хейвз.

Майк Чирападано жил в меблированной комнате на Норт б. Когда они пришли, его не было и хозяйка сообщила, что* он отсутствует уже с месяц.

Разговаривая с ними, она все время вытирала пыль в холле.

— Он задолжал мне квартплату за два месяца, — пожаловалась она. — Он что-нибудь натворил?

— Когда вы видели его в последний раз, миссис Марс- тен? — спросил Хейвз.

— В феврале. Он должен мне квартплату за февраль и за март, если он все еще намерен здесь жить. Но, похоже, что он решил переехать. Как вы считаете?

— Не знаю. Не могли бы мы взглянуть на его комнату?

— Конечно. И не надо извиняться за беспокойство. Что же он натворил? Он же наркоман. Вы же знаете, все музыканты — наркоманы.

— Вы так считаете? — спросил Карелла, поднимаясь следом за ней.

— Конечно. Основные потребители этой дряни. Вкалывают ее прямо в вену.

— Правда?

— Ну да. Это же яд. А они вливают эту гадость, этот героин себе в вены. Его комната на третьем этаже. Я убирала там только вчера.

— Его вещи все еще там?

— Да. Его одежда и барабаны. Разве нормальный человек может вот так, вдруг, сорваться и исчезнуть, оставив все свои вещи. Я считаю, что так может поступить только наркоман, другого объяснения я не нахожу. Его комната в конце холла. Что, вы сказали, он натворил?

— Вы не могли бы сказать точнее, миссис Марстен, когда в феврале он исчез?

— Могу с точностью до дня.

— Ну и когда?

— Это было двенадцатого февраля. Я запомнила, потому что это было перед пятницей тринадцатого. Пятница тринадцатого — самый несчастливый день. Вот его комната. Подождите минутку, сейчас я отопру дверь

Она вынула ключ из кармана и вставила в замочную скважину.

— Замок в этой двери не совсем исправный. Все забываю его починить. Наконец-то. Пожалуйста, — она распахнула дверь. — Чистота, только вчера убрала. Даже подобрала разбросанные по всему полу носки и нижнее белье. Терпеть ие могу беспорядка.

Они вошли в комнату.

— Вот там у окна — его барабаны. Большой барабан — басовый, а вон тот, в круглом черном футляре — литавр и его цилиндр. Все его вещи — в шкафу, а бритвенные принадлежности все еще в ванной, в том виде, как он их оставил. Не могу понять, в чем дело. Что, вы сказали, он сделал?

— Вы видели, как он уходил в последний раз, миссис Марстен?

— Нет.

— В каком он возрасте?

— Совсем молодой человек, так ужасно, что молодые люди становятся наркоманами и разрушают свой организм этим героином.

— Сколько же ему?

— Двадцать четыре — двадцать пять, не больше.

— Он крупный мужчина?

— Думаю, более шести футов.

— Руки большие?

— Что?

— Руки? Не заметили, какие у него руки?

— Никогда не обращала внимания. Кто обращает внимание на руки мужчин?!

— Некоторые женщины обращают внимание, — заметил Карелла.

— Что я очень хорошо знаю, так это то, что он задолжал мне за два месяца, — сказала миссис Марстен, пожимая плечами.

— Вы не знаете, миссис Марстен, у него было много знакомых среди женщин? Он когда-нибудь приводил сюда девушек?

— Только не в мой дом. Я не разрешаю ничего подобного. Нет, сэр. Если у него и были девушки, он развлекался с ними не под моей крышей. Я слежу за чистотой как комнат, так и жильцов.

— Понятно. Вы не возражаете, если мы здесь кое-что осмотрим более тщательно? — спросил Карелла.

— Пожалуйста. Позовите меня, когда закончите. Я должна закрыть дверь. Только не делайте беспорядка. Я только вчера все убрала.

Она вышла. Карелла и Хейвз молча уставились друг на друга.

— Может быть, они оба смотались в Канзас Сити? — предположил Хейвз.

— Не знаю. Мне бы хотелось, чтобы они оба смотались ко всем чертям. Давай перетрясем комнату, может быть, он оставил хоть какой-нибудь намек.

Но никакого намека они не нашлн.

Карл Андрович оказался усатым гигантом, который сошел бы за ходячую рекламу сигарет «Мальборо». Он сидел в тенниске за кухонным столом, играя своими бронзовыми мускулами, которые красиво выделялись на фоне ослепительно белой тенниски. Татуировка «МЕГ» в изображении сердца на левом бицепсе сразу бросалась в глаза. У него были рыжевато-коричневые волосы и совершенно необыкновенные усы, представляющие смесь рыжих, коричневых и белых волосков. Это были элегантные аккуратно подстриженные усы, которые, очевидно, являлись предметом гордости их владельца, так как во время разговора он то и дело их поглаживал.

Руки у него были такие громадные, что каждый раз, когда он их поднимал, чтобы погладить усы, Карелле казалось, что он собирается его ударить. Мег Андрович суетилась на кухне, готовя обед и прислушиваясь к разговору.

— Нам бы хотелось кое-что выяснить у вас, мистер Андрович, — начал Карелла.

— Да, что именно?

— Для начала скажите, где вы были с четырнадцатого февраля до возвращения домой в прошлый понедельник?

— Это мое личное дело. Следующий вопрос.

Карелла выдержал паузу.

— Или вы будете отвечать на наши вопросы здесь, мистер Андрович, или мы пройдем в полицейский участок, где вы, возможно, станете более разговорчивым.

— Хотите применить свою полицейскую дубинку? Я сталкивался с вашими приемами не раз. Этим меня не напугаешь.

— Вы намерены сказать, где вы были?

— Я уже сказал вам, что это мое личное дело.

— Хорошо. Тогда одевайтесь.

— Какого черта! Вы не можете меня арестовать, не выдвигая никаких Обвинений.

— У меня для этого вполне достаточно обвинений. Вы скрываете от полиции информацию. Вы прямой участник убийства. Вы…

— Чего? Убийства? Вы что, спятили?

— Одевайтесь, Андрович. Мы не собираемся играть в кошки-мышки.

— Ну, хорошо, — раздраженно проговорил Андрович, — я был в городе.

— Где в городе?

— Везде. В барах. Пил.

— Почему?

— Потому что мне так хотелось..

— Вы знали, что жена заявила о вашем исчезновении?

— Нет. Какого дьявола вы задаете мне такие вопросы? Откуда, интересно, я мог об этом знать?

— Почему вы рй не позвонили?

— Уж не адвокат ли вы — по вопросам брака? Не было у меня желания звонить ей. Вас это устраивает?

— Почему он должен был звонить мне, если он не чувствовал в этом необходимости? — вмешалась Мег, возившаяся у плиты. — Он, наконец, дома. Почему бы вам не оставить его в покое?

— Не лезь не свое дело, Мег, — строго предупредил ее Андрович.

— Какие бары вы посещали? — спросил Хейвз.

— Я бродил по всему городу. Я не помню названия баров, в которых был.

— Вы заходили в бар под названием «Король и Королева»?

— Нет.

— Вы, кажется, сказали, что не помните названия баров?

— Не помню.

— Тогда откудь вы знаете, то не посещали этого бара?

— Незнакомое название. — *У Андровича появился едва заметный тик в левом глазу.

— Вам знакомо имя Бабблз Сиза?

— Нет.

— Или Барбара Сезар?

— Нет. — Нервный тик становился все более заметным.

— А к; насчет Марлы Филлипс?

— Никогда о ней не слышал. *

— А номер этого телефона, Андрович? «Сперлинг» 7-0200. Он что-нибудь вам говорит?

— Нет. — Подергивание глаза усиливалось.

— Миссис Андрович, — обратился Карелла к Мег, — мне кажется, вам лучше выйти из комнаты.

— Почему?

— Мы хотиъ. поговорить о ве!цах, которые могут быть для вас неприятнь

— Моя жена может слышать все, что вам заблагорассудится сказать, — возразил Андрович.

— О’кей. «Сперлинг» 7-0200— телефон трех девушек, которые квартируют вместе. Одна из них, по имени…

— Выйди в другую комнату, М-М-Мег, — сказал Андрович жене.

— Я хочу остаться.

— Делай то, что я тебе г-г-говорю.

— Почему он говорит о каком-то номере телефона? Какое ты имеешь отношения к этим трем…

— Убирайся в другую комнату, Мег, пока я тебе, дуре, не врезал. Делай, что я говорю.

Мер Андрович бросила на него сердитый взгляд и зыии… из кухни.

— Ч-ч-чертово отродье юга, — пробормотал он еле слышно. Его заикание становилось все сильнее, а левый глаз неистов'' дергался.

— Вы будете отвечать на наши вопросы?

— О’кей. Я ее знал.

— Бабблз?

— Бабблз.

— Как вы ее знали?

— Хорошо.

— Как хорошо? Что вы имеете в виду под этим «хорошо»?

— Вам нужна д-д-диаграмма?

— Если есть, можно и диаграмму.

— Ну, я с ней спал. Вас это устраивает?

— Вполне. Когда вы ее видели в последний раз?

— Двенадцатого февраля. >

— Вы очень легко вспомнили число..

— Еще бы.

— Что это значит?

— Я— послушайте, какое это имеет значение, черт возьми? В последний раз я ее видел д-д-двенадцатого. В прошлом месяце. С того дня я ее не видел.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен.

Вы совершенно уверены, что не с ней провели все это время?

— Конечно. О Господи, если бы я мог провести его с ней. Я должен был.'.. — Андрович оборвал себя.

— Должны были что? — спросил Хейвз.

— Н-н-ничегс

— Вы позвонили ей двенадцатого, когда пришвартовался заш корабль, так?

— Да.

— После этого вы с ней виделись?

— Да, но только около получаса

— В то утро?

— Нет. Это было после полудня.

— Где вы ее видели.

— У нее д-д-дома.

— Там кто-нибудь еще был? Кто-нибудь из ее соседок по квартире?

— Нет. Я никогда не встречался ни с одной из ее соседок.

— Но вы разговаривали с ними по телефону?

— Да. Разговаривал с одной из них.

— С Марлой Филлипс?

— Я не знаю с к-Х-к-которой из них.

— Вы разговаривали с ее соседкой утром двенадцатого?

— Да, разговаривал, и она позвала к телефону Б-Б-Бабблз.

— После обеда вы к ней зашли, так?

— Да. На полчаса.

— И затем?

— Затем я ушел. Одна из с-с-соседок должна была вернуться. Эта п-п-п-проклятая квартира, как проходной двор.

— И после этого вы ее не видели?

— Нет. Не видел.

— Вы не старались связаться с ней?

— Нет, — ответил Андрович после заметного колебания.

— Как же так?

— Не старался и все. Решил, что она уехала в Канзас Сити.

— Что заставило вас прийти в такому заключению?

— Просто решил так и все. Ее же ведь нет в городе, не так ли?

— Откуда вы знаете?

— А-а?

— Вы же ей не звонили, откуда вы знаете, что ее нет?

— Возможно, я раз или два пытался связаться с ней по телефону.

— Когда?

— Я не помню. За последние несколько недель.

— И не могли застать ее?

— Нет.

— С кем вы разговаривали?

— С идиотской д-д-дежурной службой.

— Давайте вернемся немного назад, Андрович. Вы сказали, что пришли к мисс Сиза домой, так? Зачем?

— Хотел поговорить с ней.

— О чем?

— О разном.

— Например? Почему вы заставляете вырывать из вас каждое слово клещами?

— Какое вам до всего этого д-д-дело, ребята?

— Очень большое дело. Мисс Сиза исчезла. Мы стараемся найти ее.

— Они мне рассказывают, что она исчезла! О Господи, неужели она исчезла! Во всяком случае, я не знаю, г-г-г-где она. Если бы я знал-.— он опять оборвал себя.

— Если бы вы знали, чтобы тогда?

— Ничего.

— Вы пробыли ней полчаса, ни о чем не разговаривая, так?

— Совершенно верно.

— Вы занимались любовью?

— Нет. Я же вам сказал, что должна была придти ее с-с-с-соседка.

— Значит, вы сидели и смотрели друг на друга, да?

— Можно сказать так.

— Одевайтесь, Андрович. Все-таки нам придется проехать в полицейский участок.

— Идите вы к дьяволу! Я не имею представления, где она, ч-ч-ч-черт возьми. Если бы я знал, неужели вы думаете, я бы…

— Что? Договаривайте, Андрович. Вы должны сообщить нам все, что знаете.

— Неужели вы д-д-думаете, я был бы здесь. Неужели вы думаете, я бы разыгрывал счастливое семейство с этой сладкоречивой к-к-клушей? Неужели вы думаете, я бы стал изо дня в день выслушивать эту слюнявую болтовню? Кахл, сладкий мой, почему бы нам не вернуться в Атланту? Кахл, милый, давай вернемся, а, Кахл? Неужели вы думаете, я бы сидел здесь и слушал всю эту чепуху, если бы знал, где Бабблз?

— А что бы вы делали, Андрович?

— Я был бы с ней, черт возьми! Где, вы думаете, я провел весь этот месяц?

— Где?

— Я искал ее. Я облазил к-к-каждый закоулок в городе. Вы знаете, какой это большой город?

— Имеем некоторое представление.

— Ну так вот. Я прочесал каждую п-п-пядь этого города. И я ее не нашел. И если я ее не нашел, значит, ее здесь нет, поверьте мне. К-к-куда я только не ходил! Я был в таких местах, о к-к-которых вы и не слышали. Г-г-где я только ее не искал! Ее нет в городе.

— Она так много значит для вас?

— Да. Она для меня так много значит.

Андрович замолчал. Карелла внимательно наблюдал за ним.

— О чем вы беседовали с ней в последний раз, Карл? — спросил он проникновенно.

— Мы обсуждали наши планы, — сказал Андрович подозрительно тихим голосом. Подергивание в левом глазу прекратилось. Заикание совершенно прошло. Он не смотрел на детективов. Он уставился на свои большие руки, лежащие на коленях. Он беспрестанно сжимал и разжимал их, не поднимая глаз.

— Какие планы?

— Мы собирались уехать вместе.

— Куда?

— В Майами.

— Почему именно туда?

— Она знала, что может получить там работу в одном из клубов. Майами — большой порт. Это не такой большой город, как наш, но тоже достаточно большой. Там и я мог бы всегда найти работу где-нибудь поблизости, а может быть, на какой-нибудь яхте. Во всяком случае, мы решили, что Майами — подходящее для нас место.

— Когда вы должны были отправиться туда?

— В День святого Валентина.

— Почему именно в этот день?

— Четырнадцатого отплывало мое судно. Ну, мы и решили, что это самый подходящий для нас день, потому что Мег будет думать, что я в Южной Америке, а к тому времени, как поймет, что меня там нет, она не будет знать, где меня искать. Так мы решили.

— А вместо этого ваш боцман позвонил сюда, чтобы узнать, где вы?

— Да. И Мэг объявила о моем исчезновении.

— А почему же вы сейчас не в Майами, Карл?

— Она не пришла.

— Бабблз?

— Да. Я ждал ее у вокзала все утро. Затем позвонил ей домой. Мне ответила эта проклятая дежурная служба. Я звонил весь день. Все то же самое. Мне никто не отвечал, кроме этой идиотской службы. В «Короле и Королеве» я узнал, что она не являлась на работу уже два вечера подряд. Тогда я начал ее искать.

— Вы собирались на ней жениться?

— Жениться? Как я мог на ней жениться? Я уже женат. Двоеженство противозаконно. *

— Что же вы собирались делать?

— Просто развлечься. Я молодой. Что, я не имею права немного развлечься? Майами как раз подходящий город для развлечений.

— Вы не думаете, что она могла уехать в Майами без вас?

— Не думаю. Я отправил телеграмму в клуб, который она упоминала, оттуда ответили, что она там не появлялась. И потом, зачем она туда поедет одна?

— Женщины способны на неожиданные поступки.

— Только не Бабблз.

— Наверно, стоит связаться с полицией Майами, Стив, — предложил Хэйвз. — Может быть, отправить телетайп и в Канзас Сити?

Он подумал и обратился к Аидровнчу — Вы думаете, что в городе ее нет? Считаете, что она отсюда уехала?

— Мне больше ничего не остается думать. Я искал ее везде. Если бы она была здесь, я бы нашел ее.

— Может быть, она скрыватся, — предположил Карелла. — Натворила что-нибудь и не хочет, чтобы ее нашли.

— Бабблз? Это на нее не похоже.

— Вы что-нибудь слышали о человеке по имени Майк Чирападано?

— Нет. Кто это?

— Барабанщик.

— Никогда о нем не слышал.

— Бабблз никогда не упоминала его имени?

— Нет. Послушайте, в городе ее нет, я ручаюсь. Никто не может так хорошо спрятаться. — Я уверен, что она не скрывается. Не вижу смысла. Ее никто не может найти. Что же остается?

— Река, — заключил Карелла.

ГЛАВА XIII

В четверг дождь перестал.

Казалось, никто не заметил церемены.

Это было не совсем понятно. Последние девять дней дождь шел непрерывно, и весь город только и говорил о дожде.

Уже ходили шутки о строительстве ковчега, о том, как дождь вредит росту ревеня, невозможно было никуда пойти, чтобы не услышать упоминание о дожде

В четверг утром взошло солнце. Но в его честь не было ни литавр, ни фанфар, ни одна из центральных газет штата не возвестила об этом событии. Дождь просто тихо ушел, и его сменило солнце, и люди шагали по своим делам, как будто ничего не произошло. Дождь шел так долго, что почти стал загостившимся родственником, к присутствию которого все привыкли, так, как его предполагаемый отъезд постоянно откладывается. Наконец этот родственник отбыл, но, как и все, что приходит после слишком длительного ожидания, это событие не вызвало особой радости, а скорее — чувство потери.

Даже полицейские из 87-го, которые, естественно, не могли испытывать удовольствия, таскаясь по городу под дождем, не выказывали сколь-нибудь явного энтузиазма по поводу появления светила.

Они отправили телетайцы в Майами и Канзас Сити и получили ответы, в которых говорилось, что Барбара или Бабблз Сиза в настоящее время ни в одном из многочисленных клубов ни того, ни другого города не работает.

Конечно, невозможно было проверить автобусные и железнодорожные перевозки пассажиров, но звонки в авиакомпании, обслуживающие оба города, показали, что за прошедший месяц ни Бабблз Сиза, ни Майк Чирападано не заказывали билеты на самолет из Изолы.

В четверг после обеда из Федерального бюро расследования пришла фотокопия послужного списка Майка Чирападано.

Он родился в Риверхеде двадцать три года назад. Он был белый и, очевидно, мужского пола. Рост — шесть футов и три дюйма. Вес —185. Глаза — голубые. Волосы — коричневые. Когда разразилась Корейская война, ему было только тринадцать лет. Когда она закончилась, ему было шестнадцать, таким образом, он избежал эту восточную схватку.

Он поступил на флот в июле 1956 года на два года. Строевую подготовку прошел на Великих озерах. Весь срок службы он провел на морской базе Майами, играя в военно-морском оркестре. Уйдя в 1958 году — из флота, Чирападано вернулся в Изолу. В послужном списке значились благодарности за хорошую службу и доставка к месту жительства за счет флота. В данные, присланные из ФБР, была включена копия отпечатков его пальцев, но они в нашем случае были бесполезны, так как их нельзя было сравнить с отпечатками пальцев найденной руки. Из этого же послужного списка явствовало, что у пропавшего группа крови была «О».

Карелла изучил информацию и отправился домой к жене.

Тедди Карелла была глухонемая.

Она была невысокого роста, но почему-то производила впечатление высокой и стройной женщины с черными волосами, бархатно-коричневыми глазами и фигурой, которая даже после рождения двух близнецов вызывала одобрительный свист у мужчин, собиравшихся поглазеть на проходящих мимо женщин. Тедди, к сожалению, не могла это слышать.

Двойняйшки, Марк и Эйприл, родились в июне в воскресенье. А точнее, 22 июня. Этот день Карелле суждено было запомнить на всю жизнь не только потому, что он подарил ему двух очаровательных младенцев, но и потому, что это был день свадьбы его сестры Анджелы и был насыщен волнениями. Какому-то идиоту вздумалось стрелять в жениха. К счастью, все обошлось благополучно, жених выжил, да так основательно, что менее чем через год после этого Анджела забеременела.

Уход за двойней, их кормление представляют значительные трудности даже для матери, которая способна говорить и слышать. Кормление, возможно, сопряжено с меньшими затруднениями, потому что возможность рождения двойни, очевидно, запрограммирована в женском организме. За что — благодарение Богу. Но любая мать, которой приходилось иметь дело с капризами даже одного ребенка, должна с очевидностью признать, что капризы и поведение двойни создают для нее двойную нагрузку.

Когда Карелла узнал о беременности жены, его нельзя было назвать счастливейшим из мужчин. Его жена глухонемая. Не передастся ли этот недостаток детям? Его заверили, что недостаток его жены не передается по наследству, что такая здоровая чс всех гэугих отношениях женщина, как Тедди, наверняка родит такого же здорового ребенка. Позже ему было стыдно за свои опасения. Он сам никогда не воспринимал Тедди, как человека, страдающего от какого-нибудь физического недостатка. Для него она была самая красивая и самая желанная женщина на земле. Ее глаза, ее лицо говорили ему гораздо больше, чем может быть сказано на сотне языков различными людьми. И когда он говорил, она слышала его более, чем ушами, она слышала его всем своим существом. Поэтому он чувствовал вину за те опасения, которые его одолевали, но они медленно исчезали по мере приближения родов.

Он не ожидал двойни, и когда ему сообщили, что он — отец мальчика и девочки, мальчик весом в шесть фунтов и шесть унций, девочка — на две унции легче брата, все его страхи и волнения возобновились. Страхи возросли, когда, придя на следующее утро в больницу, он узнал от акушерки, что во время родов у старшего мальчика сломана ключица, и доктор поместил его в инкубатор до тех пор, пока она не заживет. Очевидно, роды были трудными, и Марк, галантно взяв на себя роль первопроходца ради сестры, повредил ключицу. Перелом оказался пустякой трещиной, которая быстро срослась. Спустя десять дней Карелла и Тедди принесли домой своих младенцев. Они отличались отменным здоровьем. Однако Карелла еще некоторое время не приходил в себя От испуга.

Карелла не представлял себе, как они справятся с двойней? Его мучили вопросы: как Тедди будет их кормить? Как они научатся говорить? Ведь обучение речи основано на подражании. О Господи, что они будут делать?

Они сразу поняли, что надо сделать в первую очередь, это переехать. Квартира в Риверхеде на Дартмауф-роуд, казалось, уменьшилась, как только оба младенца и няня заняли в ней свои места. Няня была подарком от отца Тедди, который решил, что им потребуется ее помощь хотя бы на месяц, пока они удут входить в колею своих новых обязанностей и наладят свое хозяйство. Няня оказалась чудесной женщиной. Ее звали Фанни, было ей за пятьдесят. У нее были седые с голубоватым оттенком волосы, она весила сто пятьдесят фунтов, носила пенсне и управляла домом так армейский старшина. Она симпатизировала Карелле и его жене, а ее привязанность к двойняшкам проявлялась з действиях, выходящих далеко за пределы ее обязанностей, <ак, например, вышивка для обоих именных подушечек.

Каждый раз, когда у Кареллы выдавался свободный день, ни с Тедди ходили по городу в поисках другого жилья. Карелла был детектив 2-го разряда, и его жалованье без различных вычетов, которые его значительно сокращали, составляло 5555 долларов в год, что было далеко не много. За прошедшие годы им удалось скопить тысячи две, но они быстро поняли, что этой жалкой суммы едва хватит на опла-rv косилки для лужайки, не говоря уж о полноценном до Впервые в жизни Карелла почувствовал свою полнейшую неадекватность. Он дал жизнь двум существам и тк^ч ь альность была такова, что он не в состоянии обеспечить их нормальным жилищем и всем необходимым для их развития. Но неожиданно им посчастливилось.

Они нашли дом, который можно было приобрести, выплатив только налоги, что составляло десять тысяч долларов. Это был огромный беспорядочно выстроенный монстр в Ри- верхерде, недалеко от Доннегаи Блафф, дом, который в добрые старые времена, наверно, размещал большое семейство и целую армию сЛуг. Теперь времена изменились, и при дороговизне слуг и топлива не находилось желающих приобретать такую махину. За исключением Кареллов. Стив добился через местный банк займа (служащие полиции рассматриваются как наименее рискованная категория клиентов), и менее чем через месяц после рождения двойняшек они уже жили своей семьей в доме, которым гордился бы сам Чарльз Эдцамс. Как раз в это же. время к ним опять пришла удача. У Фанни, которая помогала им переезжать и устраиваться на новом месте, уже заканчивался месячный срок пребывания в их семье. Проблему няни надо было решать по-новому. Фанни высказала свое мнение и план. Зная обстановку в семье, она не может себе представить, как малышка Теодора (ее подлинные слова) будет справляться с двумя младенцами, как дети будут учиться говорить, не имея возможности подражать матери, и как Теодора сможет услышать плачь ребенка, если, не даЦ Бог, у кого-то из них застрянет где-нибудь булавка.

В то же время она понимает, что жалованье детектива 2-го разряда составляет около пяти тысяч в год, что с таким жалованьем невозможно держать ни постоянную няню, ни гувернантку. Но она твердо верит, что со временем Карелла получит 1-й разряд, а это шесть тысяч в год. До тех пор, пока Кареллы не смогут выплачивать ей приличное вознаграждение, она согласна работать за жилье и питание, изредка подрабатывая ночными дежурствами или чем-нибудь в этом роде.

Стив Карелла не хотел об этом слышать.

Он считал, что, оставив их, она, высококвалифицированная няня, может зарабатывать кучу денег. А работая у них, будет тратить много времени, ничего не получая за свой труд. Он не хотел принимать этого предложения. Кроме того, она же не ломовая лошадь, как сможет она, пробыв целый день с детьми, еще работать по ночам? Нет, они даже не хотели слышать об этом.

Но Фанни тоже не хотела — принимать их доводы.

— Я женщина крепкая, — говорила она, — все, что мне придется делать — это присматривать за детьми под руководством Теодоры, их матери. Я говорю на хорошем английском языке, хуже будет, если детям придется имитировать кого-то, кто говорит на плохом английском. Кроме того, мне пятьдесят три года, и у меня никогда не было собственной семьи, мне нравится ваше семейство, поэтому я решила остаться. Чтобы вышвырнуть меня на улицу, потребуется более крупный мужчина, чем ты, Стив Карелла. Так что не будем об этом больше говорить. Все решено.

Все действительно было решено.

Фанни осталась. Она расположилась на втором этаже рядом с детской, а Кареллы спали внизу, в комнате, находящейся в стороне от гостиной. Таким образом, ничто не стесняло их любовных утех, которые возобновились после вынужденного, нудного шестинедельного воздержания.

У Кареллы отключили отопление от неиспользуемой части дома, чтобы сократить затраты. Шло время. Медленно, но верно, банковский заем выплачивался. Детям было уже около года, их желание подражать выразительной речи няни становилось с каждым днем все заметнее.

Все было замечательно. Но иногда, придя домой, мужчина может испытывать желание поговорить и поспорить, что довольно затруднительно, если жена не может говорить. Наверняка найдутся мужчины, которые будут утверждать, что такую ситуацию в семье можно уподобить райскому существованию. Но в этот весенний вечер четверга, когда на небе высыпали звезды, а легкий ветерок нес с собой запахи весны, Карелла шел к своему дому, настроенный очень ершисто, подавляя в себе желание с кем-нибудь подраться.

Тедди приветливо встретила мужа у порога, а он, едва коснувшись ее поцелуем, молча прошел в дом. Бросив не него озабоченный взгляд, она последовала за ним.

— Где Фанни? — спросил он.

Тедди быстро задвигала пальцами, говоря ему на языке глухонемых, что Фанни сегодня ушла пораньше на ночное дежурство.

— А дети?

Она прочла по губам его вопрос и ответила на своем языке, что дети уже спят.,

— Я голоден, — проговорил он. — Давай поедим что-нибудь.

Они прошли в кухню, и Тедди быстро поставила на стол ужин — его любимые свиные отбивные. Он угрюмо сжевал их, прошел в гостиную, включил телевизор и стал смотреть фильм про частного сыщика, напрашивающегося в друзья к лейтенанту полиции, который, в свою очередь, был в дружеских отношениях, по крайней мере, с восемнадцатью различными, но одинаково соблазнительными женщинами. Он выключил телевизор, повернулся к Тедди и прокричал — Если бы какой-нибудь лейтенант полиции в этой стране руководил своей бригадой так же, как этот сопляк, воры бы толпами бегали по улицам! Неуддаителыю, что ему нужен частный детектив, который бы говорил, что делать!

Тедди внимательно смотрела на мужа, ничего не отвечая.

— Хотелось бы мне посмотреть, что эта парочка делала бы, если бы у них на руках оказалась настоящее дело. Как бы они с ним справились без целой дюжины совершенно очевидных фактов.

Тедди поднялась и присела на подлокотник кресла, в котором сидел муж.

— Хотелось бы мне посмотреть, что бы они делали с парой зверски отрубленных рук. Небось, оба хлопнулись бы без сознания.

Тедди потрепала его по голове.

— Мы опять возвращаемся к Андровичу, — прокричал он и подумал, что нет никакой надобности надрывать горло, потому что Тедди читала по его губам, и децибеллы здесь ни хрена не значат. Но тем н< менее он продолжал кричать. — Мы опять замыкаемся на Андровиче, и что это нам дает? Ты хочешь знать, что мы при этом имеем?

Тедди кивнула.

— О’кэй. Мы имеем пару рук, принадлежащих какому-то белому мужчине в возрасте от восемнадцати до двадцати четырех. Мы имеем бездельника-матроса, который бросается в постель с каждой встречной красоткой. Это и есть Карл Андрович. Он утверждает, что договорился с танцовщицей стриптиза по имени Бабблз Сиза скрыться куда-нибудь. Ты слушаешь?

— Да, — кивнула Тедди.

— Итак, они договорились исчезнуть в День Валентина, что очень романтично. Все бродяги всегда романтичны. Только любительница приключений не появилась в назначенный день. Она оставила своего дружка-матроса, ожидавшего напрасно. — Он заметил, что Тедди нахмурилась. — В чем дело? Тебе не нравится, что я называю Бабблз бродягой? Я ее воспринимаю именно так. Она провоцировала драки в клубе, где выступала со стриптизом, заигривая одновременн с двумя мужчинами. Она вела такую же игру с Андровичем и, возможно, с барабанщиком, по имени Майк Чирападано. Во всяком случае, она и Чирападано исчезли в один и тот же день, что похоже на сговор. Она умудрилась влюбить в себя и своего агента Чарли Тюдора. Похоже, она развернула широкое поле деятельности. Если это нельзя назвать бродяжничеством, то, во всяком случае, это что-то близкое к нему.

Он следил за пальцами жены, когда она ему отвечала.

Он прервал ее, опять переходя на крик — Что ты имеешь в виду, может быть, это проявление доброжелательности ее натуры? Мы знаем, что она водила за нос матроса, а, возможно, и барабанщика, да и своего агента, наверно, тоже. Все очень крупные мужчины. Она признает только крупных.

— Барабанщик и агент только предположение, — заговорила пальцами Тедди. — Единственно, у кого есть тонные сведения, — это матрос.

— Мне не нужно никаких точных сведений. Я узнаю таких, как Бибблз Сиза, за километр.

— У меня создалось впечатление, что детективы всегда полагаются на точные сведения.

— Ты сейчас говоришь о юристе, который никогда не задаст вопроса, если не знает, какой получит ответ. Я — не юрист. Я полицейский, который обязан задавать вопросы.

— Вот и задавай их, только перестань допускать, что все танцовщицы стриптиза…

Карелла заорал так громко, что чуть не разбудил детей. — Допускать! Кто допускает? — завопил он, наконец, втянувшись в спор, которого так жаждал с тех самых пор, как пришел домой. Спор, однако, был необычный: руки Тедди, двигаясь быстро, спокойно выпускали слова, а он кричал и шумно выражал несогласие с ее незвучащими пальцами. — Что же такое должна сотворить женщина, чтобы ее можно было считать испорченной? Вполне вероятно, что она пристукнула этого Чирападано, и не успокоится, пока не разбросает его руки, ноги, сердце и печенку в бумажных пакетах по всему городу. Я не удивлюсь, если ей вздумается отрезать его…

— Не распускай свой язык, Стив, — запротестовала Тед ди руками.

— Где она, черт бы ее побрал? Вот, что мне хотелось бы знать. И где Чирападано? И чьи это руки? И где остальная часть тела? И каков мотив этой истории? Ведь должен же быть мотив? Люди просто так не убивают себе подобных, не так ли?

— Ты детектив. Ты должен знать.

— Всегда есть мотив. Это уж точно. Всегда. Проклятье, если бы мы знали больше. Проводила ли Бабблз время с этим барабанщиком? Почему она послала к чертям этого матроса? Может быть, потому, что предпочла барабанщика? А если так, то можно предположить, что устав от него или разозлившись, она его прикончила. И опять же, зачем отрезать кисти рук? И где остальная часть тела? А, если это не его руки, то чьи? И вообще, имеют ли Бабблз и Чирападано какое-то отношение к этим рукам? Может, мы идем по неверному следу. О Боже, лучше бы я был сапожником.

— Неправда, ты совсем не хочешь быть сапожником, — возразила ему Тедди.

— Ты, очевидно, лучше меня знаешь, чего я хочу. Клянусь, ты самая большая спорщица, какую я когда-либо встречал. Подойди и поцелуй меня, пока мы не подрались всерьез. Тебя так и подмывает на драку с того самого момента, как я вошел.

Улыбаясь, Тедди приникла к его груди.

ГЛАВА XIV

На следующий день Карелла имел драку, которую так. жаждал накануне.

Как ни странно, но подрался он с полицейским. Да, это было довольно странно, потому что Карелла, высокосознательный человек, понимал, какой большой вклад в работу вносят коллеги. Он обычно избегал всяких трений в бригаде, поэтому этот инцидент только доказывал, что «ручное дело», как стали называть его ребята, вконец измотало ему нервы.

' Драка произошла рано утром совершенно неожиданно, подобно летнему шквалу, налетающему ниоткуда и мгновенно заливающему улицы потоками дождя. Карелла звонил Таффи Смит, другой девушке, квартировавшей с Бабблз Сиза. Он размышлял о том, что это осточертевшее дело напоминает истории популярного среди телезрителей частного сыщика, в которых куда не повернись, отовсюду возникают сладострастные красотки. Он ничего не имел против женских прелестей. Такие дела расследовать приятней, чем дело какой- нибудь старой дамы. В то же время от всех этих красоток не было никакого проку, их показания нисколько не помогали расследованию, и именно это мучило его и выводило из себя и, возможно, привело к драке.

Хернандес сидел за столом рядом с Кареллой и печатал на машинке отчет. Солнечный свет, пробиваясь сквозь зарешеченные окна, оставлял кружевные тени на полу. Дверь в приемную лейтенанта Бирнса была открыта. Кто-то включил электрический вентилятор, не потому что было действительно жарко, а лишь только потому, что после длительного дождя солнце создавало иллюзию жары.

— Мисс Смит? — спросил Карелла в трубку.

— Да. Кто говорит*.

— Детектив Карелла из 87-го полицейского участка.

— О Болке, — проговорила Таффи.

— Мисс Смит, нам бы хотелось поговорить с вами относительно вашей пропавшей соседки, Бабблз Сиза. Не могли бы мы сегодня к вам заехать в любое удобное для вас время?

— Видите ли, я не знаю. Я должна идти на репетицию.

— В котором часу у вас репетиция, мисс Смит?

— В одиннадцать часов.

— Ив котором часу вы будете свободны?

— О, это довольно трудно сказать. Иногда это продолжается целый день. Хотя, может быть, эта будет короткой. Мы много сделали вчера.

— Вы не могли бы назвать мне хотя бы приблизительно время?

— Может быть, около трех. Но я не уверена. Послушайте, давайте договоримся иа три, но вы позвоните сюда, прежде чем уезжать, о’кей? Тогда, если я задержусь, дежурная служба вам передаст, когда я смогу освободиться. Вас это устроит?

— Вполне.

— Или вы хотите, чтобы я оставила вам ключ? Тогда вы сможете войти, сделать себе кофе. Может быть, так будет лучше?

— Нет, нет, спасибо.

— Ну, тогда увидимся в три, о’кей?

— Отлично.

— Только обязательно позвоните, прежде чем выезжать, о’кей? И… и если я не буду успевать, я передам через дежурную службу. Договорились?

— Спасибо, мисс Смит, — сказал Карелла и повесил трубку.

Энди Паркер вошел через решетчатую перегородку и бросил шляпу на свой стол. — Ну и денек, мужики, — проговорил он. — Обещают до семидесяти градусов. Представляете? И это в марте! Наверно, этот дождь смыл начисто все остатки зимы.

— Похоже, что так, — ответил Карелла, внося в свой блокнот визит к Таффи и делая пометку позвонить ей в 2.30, до отъезда из участка.

— Наверно, именно такая погода у тебя дома, Чико, — обратился Паркер к Хернандесу.

Фрэнки Хернандес печатал и не расслышал, что сказал Паркер. Он перестал печатать, поднял глаза и спросил — Ты мне что-то сказал, Энди?

— Да. Я сказал, что, наверно, у тебя дома всегда такая погода- в это время.

— Дома? Ты имеешь в виду Пуэрто-Рико?

— Конечно.

— Я родился здесь.

— О, конечно. Я знаю, каждый встречный пуэрториканец родился здесь. Послушать их, никто из них не приехал сюда с острова. Если им верить, можно подумать, что такого острова вообще нет в природе.

— Ты не прав, Энди, — спокойно возразил Хернандес. — Большинство пуэрториканцев гордятся тем, что приехали сюда с острова.

— Только не ты. Ты это отрицаешь.

— Я родом не с острова.

— Ну да, правильно. Ты родился здесь, да?

— Совершенно верно, — подтвердил Хернандес и продолжал печатать.

Хернандес не рассердился, и Паркер, казалось, не был зол, а Карелла даже не обратил внимания на происходивший разговор. Он составлял тщательный график визитов, которые собирался сделать с Хэйвзом. Он даже не поднял головы, когда Паркер заговорил снова.

— Таким образом, ты американец, Чико, не так ли?

На этот раз Хернандес услышал его, несмотря на грохот машинки. На этот раз он быстро поднял глаза и спросил — Ты мне что-то сказал? — Но хотя он задал тот же самый вопрос, что и в первый раз, когда Паркер обратился к нему, он произнес его по-другому — жестко и с раздражением. Кровь прилила к голове. Хернандес понял, что Паркер опять провоцирует его на защиту Дела, а у него не было желания защищать что бы то ни было в такое прекрасное утро, но вызов был брошен, и Хернандес повторил свои слова. *.

— Ты мне что-то сказал?

— Да, Чико, я разговариваю с тобой. Интересно, что вы, пуэрториканцы, никогда не слышите то, что не хотите слышать…

— Прекрати, Энди, — вдруг вмешался Карелла.

Паркер повернулся к его стаду. — Какого черта ты суешься?

— Прекрати, вот и все. Ты мешаешь работать в моей дежурке..

— С каких это — пор она стала твоей?

— Я сегодня отвечаю за дежурство, а твоего имени, кстати, нет в сегодняшнем графике дежурств. Если хочешь с кем-нибудь повздорить, ищи желающих на улице.

— Когда ты сделался защитником народов?

— В эту самую минуту, — сказал Карелла, вставая, и резко отодвинул стул..

— Да?

— Да.

— Только не лопни от….

И Карелла ударил его.

До самого последнего момента он не думал, что пустит в ход кулаки, вплоть до того момента, когда заехал кулаком в челюсть. Паркеру, и тот отлетел к железной перегородке. Он сознавал в тот момент, что ему не следовало. бы набрасываться на Паркера, но в то же время убеждал себя,' что не мог сидеть и слушать, как оскорбляют Хернандеса в такое утро, хотя понимал, что ему не пристало распускать кулаки. Паркер, не говоря ни слова, оттолкнулся от решетки и бросился на Кареллу, который согнул его попалам резким ударом в лшвот. Паркер схватился за литот, и Карелла нанес ему удар по шее, от которого Паркер распластался на столе.

Паркер поднялся и, взбешенный, стоял перед Кареллой, готовый к новой ожесточенной схватке. Казалось, в это мгновение он забыл, что его противник также натренирован и искусен в приемах драки, как и он сам, забыл, что Карелла умеет драться так чисто и жестко, как того требовала ситуация, а ситуация, как правило, требовала жесточайших приемов борьбы, и именно они становились как бы второй натурой.

— Я сейчас переломаю тебе все кости, Стив, — проговорил Паркер, и в его голосе прозвучал злой упрек/ смешанный с предупреждением, нотка, к которой прибегают взрослые, чтобы привести в чувство чрезмерно увлекшегося ребенка.

Он сделал ложный выпад левой рукой, и, когда Карелла попытался уклониться, сильно ударил его правой рукой по носу, из которого сразу показалась кровь. Карелла быстро поднес руку к носу, увидел кровь и принял позицию обороны.

— Прекратите вы, идиоты ненормальные, — вмешался, встав между ними, Хернандес. — Дверь к шефу открыта. Хотите, чтобы он пожаловал сюда?

— Конечно, Стиву наплевать. Они с шефом закадычные дружки. Верно, Стив?

Карелла разжал кулаки. — Мы продолжим в другой раз, Энди, — сказал он сердито.

— Совершенно верно, черт бы тебя побрал, — ответил Паркер, быстро выбегая из дежурки.

Карелла вытащил из заднего кармана платок и начал промокать кровоточащий нос. Хернандес приложил к его затылку холодный ключ.

— Спасибо, Стив, — проговорил он.

— Пожалуйста.

— Ты это зря. Я уже привык к выпадам Энди.

— Я вижу. Но я не привык.

— Спасибо.

Хэйвз вошел в дежурку, увидел окровавленный платок в руках Кареллы, бросил быстрый взгляд на открытую дверь в приемную лейтенанта и спросил шепотом — Что произошло?

— Я вышел из себя, — ответил Карелла.

Хэйвз посмотрел на его окровавленный платок и сказал — По-моему, ты все еще продолжаешь выходить из себя.

Таффи Смит нельзя было назвать ни сладострастной, ни соблазнительной, ни даже хорошенькой. Это была крошечная девушка с коротко подстриженными пепельными волосами. Своим хрупким телосложением она напоминала воробышка. На покрытом веснушками носу сидели огромные очки, за которыми светились самые ярчайшие, виденные когда-либо Кареллой и Хэйвзом, голубые глаза.

Очевидно, только руководствуясь теорией Фрейда, можно было объяснить страсть этой девушки приготавливать кофе для всех, кто бы ни пришел. Без сомнения, ребенком она была свидетельницей того, как мать ублажала ее отца с кофейником в руках. Или, может быть, в детстве на нее опрокинули кипящий кофейник, и она подсознательно вое- принимала кофейник как личную угрозу, которую надо было предотвратить, подчинив себе. Или, возможно, ее воспитывала деспотичная тетушка из Бразилии, где, как поется в песне, кофейные бобы растут в несметных количествах. Как бы то ни было, она сейчас же побежала на кухню поставить кофе, пока детективы устраивались в гостиной. Сиамский кот, вспомнив Хэйвза, урча, вился у его ног.

— Твой старый знакомый? — поинтересовался Карелла.

— Я его один раз кормил.

Таффи Смит вернулась в гостиную. — Сегодня у меня все из рук валится. Мы репетировали целый день. Мы инсценируем детектив. Я играю магазинную воровку. Ужасно изматывающая роль, поверьте мне. В пьесе заняты актеры из трудовой Ассоциации актеров, которые сейчас не имеют постоянной работы.

— Понятно, — поддержал разговор Карелла.

— Как вам живется с двумя танцовщицами стриптиза? — поинтересовался Хэйвз.

— Великолепно. Что в них может быть плохого? Оии очень милые девушки. — Она помолчала. — Я долго сидела без работы. А ведь кто-то должен платить за квартиру. Все это время оплата лежала ни них.

— На них?

— Да. На Барбаре и Марле. Правда, теперь Барбары нет. Вы знаете об этом. Послушайте, как выглядит форма Б?

— Что? — удивился Карелла.

— Форма Б. Она упоминается в пьесе. Действие происходит в дежурной комнате полицейского участка, понимаете?

— Понимаем.

— Ну да, конечно. И там упоминается форма В, так наш директор хочет знать, как она выглядит. Вы бы не могли прислать мне одну?

— Дело в том, что мы не имеем права раздавать официальные документы, — *- сказал Хэйвс.

— О, я этого не знала. А у нас есть настоящие наручники. Ведь это тоже официальный атрибут, правда?

— Да. Где вы их взяли?

— Один парень, который раньше был полицейским. У него старые связи. — Она подмигнула.

— Ну, может быть, мы пришлем вам форму Б, если вы не скажите никому, откуда она у вас.

— Это было бы мило с вашей стороны.

— Давайте поговорим о вашей соседке Барбаре: Вы Сказали, что с ней жилось хорошо. А она вам временами не казалась немного необузданной?

— Необузданной?

— Да.

— Вы имеете в виду, не била ли она посуду или что-нибудь в этом роде?

— Нет. Я имею в виду относительно мужчин.

— Барбара. Необузданная?

— Д| Разве она не принимала здесь мужчин?

— Барбара? — Таффн заразительно засмеялась. — При мне она не приняла здесь ни одного мужчину.

— Но ей звонили мужчины, не так ли?

— Ну конечно.

— И никто из них никогда сюда не заходил?

— Я не видела ни одного. Извините, кажется кофе готов.

Она поспешила на кухню и сейчас же возвратилась с кофейником и тремя картонными стаканчиками.

— Вы уж извините за бумажные стаканчики, но мы стараемся избегать всякого мытья посуды. По вечерам к нам обычно набивается целая толпа народу, все, кому хочется поболтать или просто посидеть и выпить кофе. У нас ведь уютно, правда?

— Да, — согласился Карелла.

— Я люблю варить кофе, — призналась Твффи. — Я думаю, что приобрела эту привычку во время замужества. Представьте, я раньше думала, что в этом заключается прелесть семейной жизни. В моем представлении притягательная сила замужества заключалась в том, что ты можешь приготовить себе чашку кофе в своем собственном доме в любое время, когда только тебе захочется. — Она опять засмеялась. — Думаю, что поэтому я сейчас в разводе, так как теперь знаю, что замужество — нечто большее, чем приготовление кофе. Но я все еще люблю варить кофе.

Она разлила кофе, унесла кофейник в кухню и вернулась со сливками, сахаром и ложками.

— А Барбара присутствовала на ваших полночных вечеринках, где вы готовили кофе? — поинтересовался Карелла.

— Ну конечно.

— И никогда не приводила сюда мужчин?

— Никогда.

— Ни разу не пригласила ни одного мужчину?

— Никогда. Видите ли, у нас только три комнаты: кухня, гостиная и спальня, в ней лишь две кровати, и эта софа, на которой вы сейчас сидите, на ночь превращается в кровать, таким образом получаются три постели. Поэтому нам приходилось составлять что-то типа расписания. Если у одной из нас было свидание и она предполагала пригласить своего знакомого на чашку кофе, мы должны были не занимать гостиную. Для нас это не составляло никакой проблемы, потому что Барбара никогда не приводила сюда своих знакомых. Так что беспокоиться об этом приходилось только нам с Марлой.

— Но Барбара ведь встречалась с мужчинами?

— Конечно. Со многими.

— И, если ей хотелось пригласить кого-нибудь из них выпить и посидеть, она их приглашала не сюда, так?

— Совершенно верно. Еще кофе?

— Нет, спасибо, — поблагодарил Хэйвз, который успел сделать только глоток.

— Куда же она в таком случае их приглашала? — спросил Карелла.

— Простите?

— Куда она ходила со своими друзьями?

— О, всюду. В клубы, театры — всюду, куда они ее приглашали.

— Я имел в виду выпить стаканчик спиртного на ночь.

— Может быть, она ходила к ним домой.

— Она же не могла ходить домой к Андровичу, — высказал Карелла свою мысль вслух.

— Кто это?

— В городе полно отелей, Стив, — сказал Хэйвз.

— Да, — согласился Карелла. — Мисс Смит, Барбара никогда не говорила чего-нибудь такого, из чего можно было бы заключить, что у нее была другая квартира?

— Другая? Зачем ей могла понадобиться другая квартира? Вы знаете, сколько стоят квартиры в этом городе?

— Да, знаю. Но все-таки, может быть, она упоминала что-нибудь в этом роде?

— Мне, во всяком случае, нет. Зачем ей могла понадобиться другая квартира?

— Очевидно, мисс Смит, Барабара встречалась с несколькими мужчинами и была с ними в_. в довольно близких отношениях. Квартира, в которой живут еще двое женщин, возможно, ограничивала ее… возможности.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — сказала Таффи. Она задумалась на какое-то время. Затем заговорила снова — Вы ведь сейчас говорите о Барбаре? Бабблз?

— Да. пятый час

Таффи пожала плечами. — У меня никогда не возникала мысль, что Барбара помешана на мужчинах. Она, казалось, не очень-то ими интересовалась.

— Она готовилась сбежать с одним из них, перед тем, как исчезла, — сказал Карелла. — И, возможно, скрылась с ДРУГИМ. ШЫИМИ

— Барбара? Бабблз?

— Да, Барбара. Бабблз. — Карелла помолчал. — Молино воспользоваться вашим телефоном, мисс Смит?

— Пожалуйста. Можете пользоваться этим, или другим, что в спальне. Только извините а беспорядок там. Моя соседка — ужасная неряха.

Карелла проще’ спальню.

— Марла рассказ на мне все про вас, — сказала Таффи Хэйвзу шепотом.

— Неужели?

— Да. Вы будете ей звонить?

— Ну, я не знаю. Нам надо сперва разделаться с этим делом.

— Ну, конечно, — согласилась Таффи. — Она очень хорошая девушка. Очень милая.

— Да, онз мне показалась приятной^гй^ признался ХэЙвз и сразу почувствовал себя неловко.

— Вы работаете по ночам? о» тяде»>чмм

— Иногда приходится.

— Почему бы вам не заходить сюда выпить чашечку кофе, когда вы освобождаетесь после дежурства?

— Хорошо, может быть, зайду.

— Отлично, — обрадовалась Таффи и улыбнулась.

Карелла вернулся. — Я позвонил Андровичу, хотел узнать, имела ли Барбара другую квартиру.

— Ну и как?

— Он отплыл в Японию.

ГЛАВА XV

Все большие города к пяти часам дня приобретают особый облик, свойственный исключительно большим городам. Если вы выросли в маленьком городе или деревне, вы не знакомы с этим обликом. Если вы выросли в местах, которые пре- тендуют на роль столичных центров, но в действительности представляют собой всего лишь разросшиеся маленькие города, вы видели только имитацию этого пятичасового облика большого города.

Большой город — это женщина, которую вы понимаете. Его нельзя сравнить ни с чем другим, только с женщиной* Маленький городок можно уподобить угловатой девчонке или старику, сидящему в качалке, или долговязому подростку, выросшему из своих брюк, но большой город — это типичны женщина, его можно сравнить только с ней. Подобно женщине, он излучает любовь и ненависть, уважение и пренебрежение, страсть и безразличие. Город — это женщина, всегда та самая женщина, только с постоянно меняющимся обликом, с волшебным коварством высокомерной ведьмы. Если вы рождены в одном из его зданий, если вы знаете его улицы и атмосферу, вы любите его. И эта любовь не подвластна вашему контролю. Она была с самого начала, с первого вздоха, наполнившего ваши легкие воздухом, смешанным с запахом цветущей вишни, угарного газа, дешевых духов и свежего весеннего дождя, всего того, что составляет атмосферу города, и что невозможно увидеть или представить, но можно почувствовать, что составляет саму жизнь, которую вы вбираете в ваше тело и в ваши легкие, все это и есть город.

Кроме того, город — это лабиринт тротуаров, на котооых вы учились ходить, потрескавшийся бетон, влажный асфальт и булыжные мостовые, сто тысяч поворотов, за которыми миллионы неожиданностей. Это город, который смеется, манит, кричит; его улицы иногда чисты, а иногда шуршат газетной листвой, летящей вдоль тротуаров в такт ударам городского пульса. Вы смотрите на него и видите много вещей, которые надо воспринять и сохранить в памяти, как сокровища в сундуке, и вы влюбляйтесь во все, что видите, город не может принести вам вреда, он — ваша любовь; он ваш, подобно любимой женщине. Вы улавливаете самое сокровеннее ее настроение по выражению лица, вы помните ее глаза, то испуганные, то нежные, то плачущие, вы помните ее смеющийся рот, ее струящиеся по ветру волосы, пульсирующую жилку на шее. Это не случайное любовное увлечение. Она становится частью вас в большей степени, чем кончики ваших пальцев.

Вы в плену, вы попались на крючок.

Вы попались на крючок, потому что эта женщина может изменить свои лицо и тело. Все, что было теплым и нежным, внезапно может стать холодным и бессердечным, но вы все равно влюблены. Вы навсегда влюблены в нее, как бы она ни одевалась, как бы ни изменялся ее облик, кто бы ни претендовал на нее, она — тот самый город, на который вы смотрите невинными глазами юности.

А в пять часов город приобретает новый облик, и он вам нравится тоже, вам в нем нравится все; и ярость, и страстная нетерпеливость, и беззаветная любовь, не нуждающаяся в оправдании. В пять часов его пустынные улицы вдруг оживают. Ваша любимая трудилась весь день в пыльной гостиной, и вот теперь она выходит, и вы ждете, ждете, чтобы сжать ее в своих объятиях. В ее походке чувствуются игривость, скрывающаяся усталость, а вместе они создают образ прошлого и настоящего, из которого рождается обещание будущего. Сумерки поднимаются на горизонте и нежно прикасаются к верхушкам островерхих зданий. Звездный свет готовится залить улицы города серебром. Огни города — лампы накаливания, флюоресцирующие и неоновые, готовятся украсить ее руки браслетами, а шею — ожерельем, обвесить ее бесчисленными яркими накидками, в которых ей нет нужды. Вы прислушиваетесь к уверенному постукиванию ее высоких каблучков и улавливаете далекий звук саксофона. Еще только пять часов и музыка будет звучать позже, пока же можно различить только глухое ворчание саксофона. Наступает время звона бокалов с коктейлем, приглушенного гула разговоров и болтовни, легкого смеха, что разносится в воздухе, подобно звуку дребезжащего стекла. И вы уже сидите с ней, смотрите ей в глаза, полные значения и глубины, обдумываете каждое ее слово, потому что вы хотите понять, кто она, что собой представляет. Но вам не дано это узнать. Вы будете любить ее до самого последнего дня, но никогда не узнаете ее, даже не начнете ее узнавать. Ваша любовь необычна, она граничит; патриотической горячкой. Потому что в этом городе, в этой женщине, в этой крупной ворчливой удивительно искрящейся, нежной и бессердечной, жестокой даме. сосредоточены дыхание и жизнь нации. Если вы родились и выросли в большом городе, вы не можете думать о своей стране как-то по-другому, а только как о многолюдном центре. Для вас в вашей стране не существует ни маленьких городов, ни полей, колышущихся под тяжестью зерна, ни гор, ни озер, ни морских побережий. Для вас существует только этот большой город, он ваш, и любовь ваша слепа.

Двое мужчин, влюбленных в свой город, детектив Карелла и детектив Хэйвз, влились в поток людей, идущих по тротуарам в пять часов пополудни. Они не разговаривали друг с другом, ведь они были соперниками, претендующими на руку одной и той же дамы, а джентльмены не обсуждают даму, в которую влюблены. Они вошли в фойе Крео Бидданг, поднялись в лифте на восемнадцатый этаж, прошли по пустынным коридорам в его конец и оказались в приемной Чарльза Тюдора.

Войдя, они увидели, что Тюдор запирает свой кабинет. Все еще колдуя над замочной скважиной, он повернулся и приветствовал Их наклоном головы. Потом вынул ключ, положил его в карь ш, подошел к ним * с протянутой для ' приветствия рукой и спросил — Есть новости, господа?

Карелла пожал протянутую руку. — Боюсь, что нет, мистер Тюдор. Но мы хотели бы задать вам еще несколько вопросов.

— Конечно. Вы не возражаете, если мы расположимся в приемной, я уже запер свой кабинет.

— Великолепно.

Они сели на длинный диван, стоящий против стены, обвешанной фотографиями танцовщиц стиптиза.

— Вы сказали, что были влюблены в Бабблз Сиза, мистер Тюдор, — начал Карелла. — Вы знали, что она встречалась, по крайней мере, еще с одним человеком, и это наверняка, а может быть, и с двумя?

— Барбара?

— Да. Вы знали об этом?

— Нет.

— Вы с ней часто виделись, мистер Тюдор? Мы сейчас говорим не о ваших деловых отношениях.

— Да. Я виделся с ней часто.

— Как часто?

— Ну, так часто, как только мог.

— Раз в неделю? Два р в неделю? Чаще? Как часто, мистер Тюдор?

— Думаю, что в среднем я виделся с ней три или четыре раза в неделю. "

— И что вы делали, когда встречались с ней, мистер

Тюдор? Как вы проводили время?

— О, по-разному. — Тюдор озабоченно пожал плечами. — Что делают люди, когда они проводят время вне дома? Обеды, танцы, театры, кино, поездки за город. Все, что нам хотелось, все, что приходило й голову.

— Вы с ней спали, мистер ТюдОр?

— Это дело мое и Барбары, — резко отрезал Тюдор.

— Возможно, это касается и нас тоже, мистер Тюдор. Я знаю, что чертовски неприятно отвечать на такие личные вопросы. Поверьте, мистер Тюдор, нам не доставляет никакого удовольствия их задавать. Есть много вещей, о которых нам бы не хотелось спрашивать, но, к несчастью, нам приходится это делать, нравится нам это или нет. Я уверен, вы можете это г пять.

— Боюсь, что не могу, — ответил Тюдор решительно.

— Ну что ж, тогда мн допускаем, что вы были с ней в интимных отношениях.

— Вы можете допускать все, что вам заблагорассудится.

— Где вы живете, мдетер Тюдор?

— На Блёйкли-стрнт.

— В центре? В Квартале?

— Да.

— Недалеко от квартиры Барбары?

— Да. Довольно близко от нее.

— Вы когда-нибудь заходили к ней домой?

— Нет.

— Никогда за ней туда не заезжали?

— Нет.

— Но вы же встречались с ней?

— Ну конечно встречался.

— Однако никогда не были у нее на квартире, не находите ли вы это немного странным?

— Не нахожу ничего странного. Видите ли, детектив Карелла, мне неприятны коммунальные жилища большинства работающих девушек. Любопытство хоседок по квартире бывает невыносимым, когда случается зайти к одной из них. Поэтому, когда молодая особа, с которой я встречаюсь, живет не одна, я предпочитаю видеться с ней вне ее дома. Именно так у нас было заведено с Барбарой. '

— И, очевидно, Барбару тоже устраивал такой вариант. Девушки, с которыми она жила, сказали нам, что к ней никогда не заходил ни один мужчина, никто из ее знакомых никогда не заезжал за ней домой. Что вы об этом думаете, мистер Тюдор?

Тюдор пожал плечами — Я, естественно, не могу быть в ответе за стиль ее жизни.

— Конечно, нет. Барбара когда-нибудь бывала у вас дома?

— Нет.

— Почему так?

— Я живу е отцом. Он очень старый человек. Практически он… ну, в общем, он больной человек. Я не уверен, что он бы одобрил наши отношения с Барбарой. Он просто не смог бы понять ее. Поэтому он никогда с ней не встречался.

— Значит, вы держали ее подальше от своего дома. Так?

— Совершенно верно.

— Понятно. — Карелла помолчал и посмотрел на Хэйвза.

— А где вы занимались любовью с Барбарой, мистер Тюдор? — вступил в разговор Хэйвз. — На заднем сиденье вашего автомобиля?

— Это не ваше дело, — отрезал Тюдор.

— Вы, случайно, не знаете, не было ли у Барбары другой квартиры, кроме ТОЙ, которую она делила с двумя другими девушками?

— Если у нее и была таковая, я ее никогда не видел.

— Вы, конечно, женаты, мистер Тюдор? — спросил Карелла.

— Нет, я не женат.

— Были женаты?

— Да.

— А сейчас вы в каких отношениях с женой? Просто расстались? Или разведены?

— Разведен. Уже давно, детектив Карелла. По крайней мере, лет пятнадцать.

— Кто ваша бывшая жена?

— Тони Травер. Она актриса. Кстати, совсем неплохая.

— Она здесь в городе?

— Не имею представления. Мы развелись пятнадцать лет назад. С тех пор я ее не видел. И не имею желания видеть.

— Вы выплачиваете ей алименты, мистер Тюдор?

— Она в них не нуждается. У нее есть свой капитал.

— Она знает о ваших с Барбарой отношениях?

— Наверное, нет. Ей это глубоко безразлично. Поверьте мне.

— Та-ак, — произнес Карелла. — И вы ничего не знали о тех двух других приятелях, с которыми встречалась Барбара, правильно?

— Именно так.

— Но ведь, наверняка, случалось так, что вы ей звонили, желая встретиться, и она вам говорила, что занята в этот вечер, не так лит неужели вы ни разу не поинтересовались, почему? Неужели вам не хотелось узнать почему?

— Я не собственник по натуре.

— Но вы же ее любили.

— Да. Я любил ее, и все еще люблю.

— Ну, и каковы ваши чувства теперь, когда вы знаете, что она встречалась с двумя другими мужчинами, и, может быть, была в интимных отношениях с каждым из них? Что вы чувствуете по этому поводу?

— Я, естественно, не испытываю восторга.

— Я вас понимаю, конечно. Вы когда-нибудь встречали человека по имени Карл Андрович, мистер Тюдор?

— Нет.

— А человека по имени Майк Чирападано?

— Нет.

— Вы когда-нибудь посещали клуб «Король и Королева»?

— Да, конечно. Я иногда заезжал в клуб за Барбарой.

— Майк был там барабанщиком в оркестре.

— Вот как?

— Да. — Карелла сделал паузу. — Похоже, он исчез, мистер Тюдор.

— Интересно.

— Да. Одновременно с Барбарой. Что вы об этом думаете?

— Не знаю, что и думать.

— Могли они скрыться вместе?

— Вот уж этого я не знаю. <

— У вас есть черный плащ и черный зонтик, мистер Тюдор? '

— Нет. Вы сказали черный плащ?

— Да, именно так я сказал.

— Нет, черного плаща у меня нет.

— Но ведь вы носите плащ?

— Да. Утепленный плащ. Серого цвета. Или бежевого. Ну, знаете, такой нейтральный…

— А зонтик? У вас есть мужской зонтик?

— У меня нет никаких зонтиков. Я их не переношу.

— Никогда не пользуетесь зонтиком?

— Никогда.

— И вы не знаете, была ли у Барбары другая квартира, правильно я вас понял?

— Не знаю ничего относительно другой квартиры.

— Ну, что ж, спасибо вам большое, мистер Тюдор, — проговорил Карелла, поднимаясь. — Вы нам помогли.

— Пожалуйста, — ответил Тюдор.

Когда они вышли в холл, Карелла сказал — Он ведет себя подозрительно, Коттон. Подожди внизу, пока он выйдет, и последи за ним, договорились? Я пойду обратно в участок. Попытаюсь узнать что-нибудь у его бывшей жены.

— Думаешь, ревность?

— Кто знает? Известны случаи, когда огонь любви пылал более длительное время, чем пятнадцать лет. Почему бы не предположить, что у нее именно такая любовь?

— Но то, как он о ней говорил…

— Все правильно. Но каждое его слово может оказаться ложью.

— Это верно.

— Последи за ним. Затем свяжись со мной. Я буду ждать твоего звонка.

— Ты уже имеешь представление, куда он может меня вывести'.’

— Не знаю, Коттон.

Карелла вернулся в участок. Он узнал, что Тони Травер была довольно талантливой актрисой и в настоящее время играет в постоянном театре в Сарасоте штата Флорида. Карелла связался по телефону с ее антрепренером, который подтвердил, что мисс Травер не получает алиментов от своего бывшего мужа. Он также сообщил Карелле, что они с мисс Травер собираются пожениться. Карелла поблагодарил его и повесил трубку.

В восемь вечера позвонил Коттон Хэйвз и доложил, что з семь тридцать Тюдору удалось замести след.

— Мне очень жаль, черт возьми, — *- сказал он.

— Да, досадно, — подтвердил Карелла.

ГЛАВА XVI

На следующее утро была обнаружена одежда.

Она была завернута в номер «Нью-Йорк тайме». Патрульный полисмен из Камз Пойнт обнаружил пакет в мусорном контейнере. Местный полицейский участок связался с Главным полицейским управлением, потому что на черном плаще было кровавое пятно. Главное полицейское управление сейчас же передало информацию в 87-й полицейский участок. Одежда была отправлена в полицейскую лабораторию, где Гроссман тщательно ее осмотрел.

Кроме плаща в пакете был черный фланелевый пиджак, пара черных хлопчатобумажных носков и черный зонтик.

Анализ одежды привел к довольно противоречивым выводам, которые были сформулированы в заключении, полученном Кареллой. Он внимательно изучил установленные Экспертизой противоречивые факты и озадаченно почесал затылок.

Прежде всего, кровь, обнаруженная на плаще, принадлежала к группе «О», что, казалось, связывало ее с найденными руками и далее с Майком Чирападано, i послужном списке которого значилась та же самая группа крови. Но тщательный осмотр пиджака выявил еще одно маленькое кровавое пятно, анализ которого показал, что это группа «Б». Это было первое противоречие.

Второе противоречие казалось еще более озадачивающим. Оно относилось к трем другим пятнам, обнаруженным на черном пиджаке. Первое из них, оставленное на внутренней стороне воротника, который, очевидно, соприкасался с шеей, представляло собой состав для волос. Экспертиза установила, что это был тоник под названием «Страйк». Он был предназначен для мужчин с жирными волосами

Но рядом с ним было другое пятно от состава, известного под названием «Драм», который представлял собой тоник против перхоти и сухости кожи головы. Представлялось очень странным, что один и тот же человек может иметь одновременно и сухую, и жирную кожу головы. Казалось бы, одно противоречило другому: как мог человек с жирной кожей головы быть также и человеком с сухой кожей. Эти ды состава для волос, по-видимому, исключали один другой.

Третье пятно на пиджаке, как выяснилось, было оставлено тем самым косметическим средством под названием «Теплый тон», остатки которого были найдены в уголке авиасумки, что вносило неясность относительно того, на ком был этот злополучный пиджак — на мужчине или на женщине. Карелла пришел к выводу, что пиджак был на мужчине, который обнимал женщину, пользующуюся «Теплым тоном». Такое предположение объясняло происхождение третьего пятна, но никак не объясняло соседство первых двух, которое озадачивало и казалось неразрешимым.

Экспертиза пиджака выявила еще ряд противоречивых фактов. Например, человеческие волосы, прилипшие к материи. Некоторые из них были коричневые и тонкие. Другие — черные жесткие и короткие. Кроме того, на этом же пиджаке были обнаружены черные тонкие и очень длинные волосы. Длинные черные волосы, очевидно, были оставлены женщиной, пользующейся «Теплым тоном». Напрашивалось предположение, что объятия были очень страстные. Но тонкие коричневые волосы и короткие черные предсталяли еще одну загадку.

Сомнений не вызывала только одна вещь на пиджаке. Внутри сохранился ярлык магазина, на котором разборчиво значилось «Одежда городских окраин».

Карелла поискал название в телефонном справочнике, и здесь ему повезло. Он пристегнул кобуру и покинул полицейский участок.

Где-то в городе Коттон Хэйвз следовал тенью за Чарльзом Тюдором, на след которого он снова напал рано утром.

Магазин «Одежда городских окраин» оказался одним из тех крошечных магазинчиков, которые обычно зажаты между крупными магазинами, и только пестрое множество нешаблонных моделей, выставленных в витрине, делали его заметным. Карелла толкнул дверь и оказался в длинной, узкой, похожей на гроб комнате, рассчитанной не более, чем на одного человека, но в которую набилось двенадцать мужчин, перебирающих галстуки, пробующих на ощупь материю спортивных пальто, прикладывающих к себе итальянские спортивные рубашки. Он немедленно почувствовал приступ боязни замкнутого пространства, который он тут же подавил в себе, и начал осматривать присутствующих, пытаясь определить, кто из двенадцати мужчин был хозяином магазина. В голове промелькнула мысль, что тринадцать несчастливое число, и возникло желание уйти. У него был с собой узел с одеждой, завернутой в коричневую бумагу, который был достаточно громоздкий и, казалось, занимал очень много места в этом переполненном людьми магазине. Он протиснулся между двумя мужчинами, которые впились в спортивную рубашку без пуговиц ярко-оранжевого оттенка.

Без конца извиняясь, он энергично обошел группу мужчин, собравшихся у стойки с галстуками. Галстуки, очевидно, были пошиты из индийского Мадраса, расцветки которого мужчины называли «спокойными», «смелыми» и «необычными». Карелле было жарко и он чувствовал себя здесь «не в своей тарелке».

Он продолжал искать глазами владельца магазина, когда рядом раздался голос — Могу я вам помочь, сэр? — Карелла обернулся и увидел худого мужчину с монгольской бородкой в узком коричневом пиджаке поверх желтой жилетки, появившегося неизвестно откуда. Плотоядные взляды, которые он бросал на покупателей, напоминали взгляды сексуального маньяка, оказавшегося в обществе нудистов.

— Да, да можете. Вы владелец магазина?

— Джером Джерральдс, — представился человек и улыбнулся.

— Очень приятно, мистер Джерральдс. Я…

— Какие-нибудь затруднения? — спросил Джерральдс, бросая взгляд на узел с одеждой. — Что-нибудь плохо сидит на вас?

— Нет. Дело в…

— Вы сами делали покупку или это подарок?

— Нет. Эго…

— Вы не сами сделали покупку. Так?

— Нет. Я…

— Значит, это был подарок?

— Нет. Я…

— Тогда как же одежда к вам попала?

— Ее прислали из полицейской лаборатории.

— Палиц..? — Джерральдс удивленно уставился на Кареллу и начал поглаживать свою монгольскую бородку, на его руке сверкнул перстень с кошачьим глазом.

— Я — полицейский, — объяснил Карелла.

— О-о?

— Да. У меня здесь кое-какая одежда. Я думаю, вы могли бы дать некоторые пояснения относительно этой одежды.

— Но я…

Карелла уже развернул узел. — Здесь на пиджаке ярлык «Одежда городских окраин». Эго ваш пиджак?

Джерральдс внимательно осмотрел жакет. — Да, это наш пиджак.

— А как насчет плаща? По виду похож на вещь, которая могла быть куплена у вас, но ярлык оторван. Это ваш плащ?

— Что вы хотите этим сказать, похож на вещь, которая могла быть куплена у нас?

— Я имею в виду необычный стиль.

— А, понятно.

— Стиль, отличающийся особым вкусом.

— Ясно. **

— Элегантный, — добавил Карелла.

— Да, правильно.

— Спокойный, смелый и необычный, — не унимался Карелла.

— Плащ — точно наш

— А зонтик?

— Дайте взлянуть.

Карелла протянул ему зонтик.

— Нет, зонтик не наш. Мы стараемся предложить нашим покупателям необычные мужские зонтики. Например, сейчас у нас имеется в продаже зонтик с ручкой, сделанной из бараньего рога, а другой сделан из тибетского подсвечника, который…

— А этот — точно не ваш, так?

— Нет. Не наш. Вас интересует…

— Нет. Зонтик мне не нужен. Дождь ведь перестал.

— Неужели перестал?

— Да. Несколько дней назад.

— О, наш магазин всегда так переполнен, что…

— Да, я понимаю. Относительно этого пиджака и плаща, вы не могли бы сказать, кто их у вас приобрел'.

— Ну, это довольно трудно уста… — Джерральдс замолчал. Его рука потянулась к пиджаку, он взялся за рукав и почувствовал пятно. — Кажется, на рукаве что-то…

— Это кровь

— Что?

— Кровь. Это кровяное пятно. Вы продали много таких костюмов, мистер Джерральдс''

— Кровь, ну, это модель, пользующаяся спро„. Кровь? Кровь? — Он уставился на Кареллу.

— Это модель, пользующаяся спросом?

— Да..

— И именно этот размер?

— Какой это размер^9

— Сорок второй*.

— Это большой размер.

— Да. Этот костюм носил крупный мужчина. Плащ гоже большого размера. Вы не могли бы вспомнить, кому вы продали эти две вещи. Есть еще пара носков, они где-то здесь Минуточку. — Он вытащил носки. — Они вам знакомы?

— Да, это наши носки. Привезены из Италии.

они без шва. Производятся целиком…

— Значит, костюм, плащ и носки ваши. Следовательно, человек, которому они принадлежали, или ваш постоянный покупатель, или купил вое это сразу. Не могли бы вы вспомнить его. Крупный парень, костюм сорок второго размера[16].

— Дайте еще раз взглянуть на костюм.

Карелла протянул ему пиджак.

— Модель, пользующаяся большим спросом, — повторил Джерральдс, вертя пиджак в руках. — Я мог бы вам сказать, сколько таких моделей мы продаем каждую неделю. Не ду- маю, чтобы я мог вспомнить человека, купившего этот костюм.

— Здесь есть номер серии? Может быть, где-нибудь на ярлыке или на костюме?

— Нет. Ничего такого. — Он перевернул пиджак и стал внимательно изучать плечи. — На правом плече толстый подплечник, — проговорил он еле слышно. Обращаясь к Карелле, он пояснил — Странно, эта модель не предполагает подкладных плечей. Понимаете, таким путем достигается естественный ниспадающий…

— Ну, и что подкладное плечо справа может означать?

— Я не знаю, если только… О, минуточку, минуточку. Ну да, конечно, клянусь, это тот самый пиджак.

— Продолжайте.

— Как-то сюда зашел джентльмен, это, должно быть, было вскоре после рождества. Высокий, хорошо сложенный мужчина. Красивый мужчина.

— Ну?

— У него одна нога была чуточку короче другой. На полдюйма или четверть дюйма, что-то в этом роде. Не настолько серьезно, чтобы вызвать хромоту, но достаточно, чтобы нарушить пропорциональность линий. Как я понимаю, есть много муж<шн, которые…

— Да, но давайте поговорим именно об этом мужчине.

— А что говорить? Нам пришлось сделать ему справа > подплечник, чтобы исправить дефект от короткой ноги.

— И это тот самый пиджак?

— Думаю, что да.

— Кто был человек, который его купил?

— Не знаю.

— Он не был вашим постоянным покупателем?

— Нет. Он пришел впервые. Да. Теперь я вспомнил. Он купил этот костюм, плащ, несколько пар носков и черный вязаный галстук. Теперь я вспомнил.

— Но вы не помните его имени?

— К сожалению, нет.

— Вы храните чеки?

— Да, но…

— Вы записываете имя покупателя на чеке?

— Да, но…

— Что но?

— Это было вскоре после рождества. Январь. Начало января.

— Ну и что?

— Так ведь придется просмотреть целую кипу чеков, прежде чем…

— Я знаю.

— Мы сейчас, как видите, очень заняты.

— Да, я вижу.

— Сегодня суббота, один из самых оживленных дней для нашей торговли. Боюсь, что я не смогу уделить вам столько времени, чтобы…

— Мистер Джерральдс, мы расследуем убийство.

— О?

— Может быть, вы все-таки найдете для меня время?

— Не знаю… — Джерральдс колебался. — Ну, ладно, пройдемте в заднюю часть магазина.

Он откинул занавеску. Задней частью магазина оказалась маленькая комната, забитая картонными коробками с товарами. Мужчина в пестрых шортах натягивал на себя брюки перед большим зеркалом.

— Эта комната используется и как примерочная, — пояснил Джерральдс. — Эти брюки сидят на вас превосходно, сэр. — Бросил он примерявшему. — Сюда, пожалуйста. Мой стол вон там.

Он провел Кареллу к небольшому столу, стоящему перед грязным решетчатым окном.

— Январь, январь. Где же может быть январская документация?

— Они должны быть такими узкими? — спросил мужчина в брюках.

— Узкими? Они совсем не кажутся узкими, сэр.

— А мне кажется, что они мне узки. Может быть, я не привык к брюкам без складок. Как вы находите? — обратился он к Карелле.

— Мне кажется, они сидят нормально.

— Может быть я просто не привык к такому фасону.

— Может быть.

— Они на вас сидят отлично, — вмешался Джерральдс. — Это новый цвет. Необычного зеленоватого оттенка. Смесь зеленого и черного.

— А я думал они серого цвета, — сказал мужчина, рассматривая брюки более пристально.

— Они могут казаться и серыми, и зелеными, и черными. В этом и заключается вся прелесть материала, — объяснил Джерральдс.

— Да? — Мужчина еще внимательнее стал рассматривать брюки. — Приятный цвет, — проговорил он с сомнением в голосе. Он подумал немного, придумывая предлог для отказа. — Но они слишком узкие, — и он начал стягивать с себя брюки. — Извините, — сказал он, прыгая на одной ноге и натыкаясь на Кареллу. — Здесь слишком тесно.

— Январская документация должна быть… — Джерральдс дотронулся указательным пальцем до виска и сдвинул брови. Затем его указательный палец, подобно персту судьбы, прочертил несколько кругов в воздухе и опустился на картонную коробку, стоящую в нескольких футах от стола. Джерральдс открыл коробку и начал перебирать находящиеся в ней чеки.

Покупатель положил брюки на стол и сказал — Мне нравится цвет, но они слишком узки для меня. — Он подошел к картонному ящику, на котором лежали его брюки, и начал их надевать. — Я не переношу узкие брюки, а вы? — обратился он к Карелле.

— Я тоже.

— Я люблю, чтобы брюки были просторные, — продолжал мужчина.

— Нет, это — за февраль: Где же, черт бы их побрал, январские чеки? Куда я их сунул? — разговаривал сам с собой Джерральдс. — Надо подумать. — Он опять дотронулся указательным пальцем до виска и замер, пока егоопять не осенило, и тот же самый палец двинулся к новой цели. Он раскрыл вторую коробку и вытащил оттуда целую груду чеков.

— Ну,’ вот январь: о Воже, это ужас. У нас в январе была удешевленная распродажа. Понимаете, после рождества. Здесь тысячи чеков.

— Ну, большое спасибо, — сказал покупатель, благопдлуч- но облачившись в свои просторные бркжи. — Понимаете, я люблю просторные брюки.

— Понимаю, — проговорил Джерральдс, перебирая чеки.

— Я как-нибудь еще заскочу. Понимаете, я шофер автобуса. Мне нужны широкие брюки. Ведь я целый день сижу на заднице.

— Я понимаю. Мне кажется это было на второй неделе января. После распродажи. Начну-ка я с них.

— Ну, пока, — попрощался мужчина. — Приятно было с вами здесь встретиться, — сказал он, обращаясь к Карелле.

—> Не расстраивайтесь, — бросил ему вслед Карелла, когда тот через занавес выходил в переднюю часть магазина.

— Три рубашки по' четыре пятьдесят… нет, это не то. Ну н задали вы мне работку, я вам скажу. Если бы не ваше обаяние, не думаю, что я бы.„одна пара купальных трусов по… нет… галстуки^; нет… один плащ черный, один костюм, три пары хлопчатобумажных— вот то, что мы ищем, как я и думал. Десятое января. Да, расплатился наличными.

— Как звали покупателя?

— Имя должно быть сверху. Трудновато разобрать. Плохо отпечаталось.

— Вы не можете разобрать?

— Я не совсем уверен. Чирападано… Может быть такая фамилия? Майк Чирападано?

ГЛАВА XVII

— Это опять вы, — встретила его домохозяйка. — А где же ваш рыжеволосый друг?

— Занят другой работой, — ответил Карелла. — Мне бы хотелось еще раз осмотреть комнату Чирападано. Вы не возражаете?

— А что? Напали на след?

— Может быть.

— Он задолжал мне квартплату за два месяца. Пойдемте, я вас проведу.

Поднимаясь наверх, она протирала перила масляной тряпкой. Они подошли к двери, и она начала вынимать ключ, как вдруг замерла. Карелла тоже услышал какой-то звук за дверью. Револьвер был уже у него в руке. Он отстранил домохозяйку и уже готовился оттолкнуться от противоположной стены, когда она прошептала — Ради Бога, не вышибайте дверь. Возьмите мой ключ, ради Бога!

Он взял у нее ключ, вставил в замок и как можно тише повернул его, нажал на ручку и толкнул дверь, она не поддавалась. За дверью слышалось торопливое движение. Выругавшись, Карелла сильно толкнул дверь плечом, и она распахнулась.

В центре комнаты с барабаном в руках стоял высокий мужчина.

— Стоять, Майк! — крикнул Карелла, и мужчина запустил в него барабан, который, попав в грудь, отбросил Кареллу прямо на домохозяйку, громко завопившую — Я сказала вам не ломать дверь! Почему вы не воспользовались ключом?!

Мужчина молча набросился на Кареллу, глаза его дико сверкали, он не обращал внимания на зажатый в руке Кареллы револьвер. Ударом левой он заехал Карелле по щеке и готовился сделать выпад правой, когда Карелла развернул боком свой «38» и угодил нападающему по щеке. Мужчина попятился назад, пытаясь сохранить равновесие, наткнулся на барабан, не удержавшись, упал на него и порвал обшивку. Он неожиданно зарыдал, из его груди вырвались судорожные звуки.

— Ну вот, вы сломали его… Пришли и сломали, — повторял он.

— Вы Майкл Чирападано? — спросил Карелла.

— Это не он, — вмешалась хозяйка. — Почему вы вломились в дверь? Все вы, полицейские, одинаковые! Я ведь просила вас открыть дверь ключом.

— Я и открывал ее вашим проклятым ключом, — сердито возразил ей Карелла. — В результате чего я ее и закрыл. Дверь-то была открыта. Вы уверены, что это не Чирападано?

— Конечно, уверена. Как могла быть дверь открытой, когда я ее сама запирала.

— Наверно, наш друг воспользовался отмычкой? Так ведь, Майк? — спросил Карелла мужчину.

— Вы его сломали. Вошли и сломали, — продолжал повторять тот.

— Что сломали?

— Барабан. Вы, черт возьми, сломали барабан.

— Это вы его сами сломали.

— Вы меня ударили. Я бы не споткнулся, если бы вы меня не ударили.

— Кто вы? Как ваше имя? Как вы сюда попали?

— Сам сообрази, раз ты такой решительный?

— Почему вы оставили дверь открытой?

— Кому могло прийти в голову, что вы сюда подниметесь?

— Что вам здесь нужно? Кто вы такой?

— Мне нужны барабаны.

— Зачем?

— Чтобы их заложить.

— Заложить барабаны Майка?

— Да. ‘

— Ну, хорошо. А кто вы такой?

— Вам-то что? Вы сломали большой барабан. Теперь я не смогу его заложить.

— Это Майк вас просил заложить его барабаны?

— Нет.

— Значит, вы их собирались украсть?

— Нет. Я собирался их у него одолжить.

— Понятно. Как ваше имя?

— Имеете револьвер и думаете, что вам все дозволено. — Он дотронулся до своей окровавленной щеки. — Вы поранили мне щеку.

— Действительно. Как ваше имя?

— Ларри Дэниелс.

— Отирда вы знаете Чирападано?

— Мы играли в одном оркестре.

— Где?

— В «Короле и Королеве».

— Вы его хороший друг?

Дэниелс пожал плечами.

— На каком инструменте вы играете?

— На тромбоне.

— Вы знаете, где сейчас Майк?

— Нет.

— Но вы знали, что его здесь нет, так ведь? Иначе вы бы не стали пробираться сюда тайком, открывать дверь отмычкой н красть его барабаны. Правильно?

— Я не собирался их красть. Я хотел одолжить их на время. Я рассчитывал отдать ему закладную квитанцию при встрече.

— Почему вам так необходимо закладывать его барабаны?

— Мне нужны деньги.

— Почему вы не заложите свой тромбон? '

— Я его уже заложил. '

— А, вы тот самый наркоман,' о-'Котором говорил Рэнди Симс?

— Кто? 1

— Симс — владелец «Короля Я Королевы». Он говорил, что тромбонист в его оркестре имеет слабость к наркотикам. ВЫ и есть тот — самый тромбонист, Дэниелс?

— Ну, положим, это я: Выть наркоманом не преступление. Я знаю закон. Со мной нет наркотиков. За мной «нет ничего противозаконного, ничего, поэтому можете катиться ко всем чертям.

— Ничего, за исключением попытки кражи со взломом.

— Кража со взломом — чушь. Я хотел взять барабаны взаймы.

—* Откуда вы знали, что Майка здесь не будет? '

— Знал н все..

— Понятно. Но откуда? Вы знаете, где Ой находится в эту самую минуту?

— Нет, не знаю.

— Но вы же знали, что его здесь нет.

— Я ничего не знал.

— Наркоман;— вставила 'хозяйка, — Я так и знала.

— ГДе он сейчас, Дэниелс?

— Зачем он вам нужен?

— Нужен. -

— Зачем?

— Потому что найдена принадлежащая ему одежда, которая может иметь отношение к убийству. И если вы скроете от нас информацию, вы будете привлечены к ответственности как соучастник. Ну так где он, Дэниелс?

— Я, правда, не знаю.

— Когда вы в последний раз видели его?

— Как раз перед тем, как он снюхался с этой красоткой.

— Какой красоткой?

— Танцовщицей.

— Бабблз Сиза?

— Да, именно так ее звать.

— Когда это было, Дэниелс?

— Я не помню точно дату. Это было за несколько дней до Дня святого Валентина.

— Двенадцатого?

— Я не помню.

— Майк не явился на работу вечером двенадцатого. Вы с ним виделись в этот день?

— Да. Правильно.

— Когда вы его видели?

— Где-то после полудня.

— И что ему от вас было нужно?

— Он сказал мне, что не придет играть в этот вечер и дал мне ключ от своей комнаты.

— Зачем?

— Он попросил меня отнести его барабаны к нему домой. Когда мы закончили выступление, я упаковал его барабаны и принес их сюда, как он просил.

— Так вот как вы попали сюда сегодня. Ключ Майка все еще у вас?

— Да.

— И поэтому вам было известно, что его здесь нет. Он так и не востребовал свой ключ, так?

— Нет. — Дэниелс продолжал после некоторого молчания — Я обещал позвонить ему на следующий день, и мы должны были встретиться, чтобы я мог отдать ему ключ. Я звонил, но никто не отвечал. Я звонил целый день, но никто не брал трубку.

— Это было тринадцатого февраля?

— Да, на следующий день.

— Он 1 сказал, что будет проводить время с Бабблз Сиза?

— Ну, не так прямо. Но когда он давал мне ключ и номер телефона, он пошутил, сказав что-то вроде: «Только, Ларри, не звони мне среди ночи, потому что Бабблз и я спим очень крепко». Поэтому я и решил, что он будет с Бабблз. Послушайте, мне становится не по себе. Мне нужно скорее уйти отсюда.

— Надо расслабиться, Дэниелс. Какой номер телефона дал вам Майк?

— Я не помню. Послушайте, я не валяю дурака. Мне действительно надо уколоться.

— Какой номер телефона?

— О Господи, ну, как я могу вспомнить этот телефон? Это было в прошлом месяце. Послушайте, ради Бога, мне надо уйти отсюда. Я знаю признаки, у меня начнется что-то ужасное, если я не…

— Вы записали телефон?

— Что?

— Номер телефона? Вы его записали?

— Не знаю, не знаю, — простонал он, но вытащил бумажник и начал рыться в бумажнике трясущимися пальцами, все время бормоча — Я должен уколоться, мне надо зарядиться, я должен выбраться отсюда. Вот, — наконец произнес он, — вот номер телефона, — протягивая Карелле карточку трясущимися руками. — Ради Бога, выпустите меня отсюда, пока меня не вырвало.

Карелла взял карточку.

— С рвотой придется потерпеть до полицейского участка, — сказал он.

Номер телефона на карточке был «Экономи» 8-3165.

— Из дежурного отделения Карелла позвонил в телефонную компанию. Трубку взял оператор и сразу же сообщил Карелле, что в его картотеке интересующий Кареллу номер не числится.

— Возможно, это незарегистрированный номер, проверьте, пожалуйста.

— Если это незарегистрированный номер, сэр, у меня он нигде не зафиксирован.

— Послушайте, это говорят из полиции. Я знаю, что вы не имеете права разглашать…

— Дело не в разглашении номера, сэр. Дело в том, что у меня его просто нет. Я хочу сказать, что у нас нет списка, который бы классифицировался как «Список незарегистрированных телефонных номеров». Вы понимаете меня, сэр?

— Да. Я понимаю вас. Но этот номер должен где-то числиться? Кто-то же, черт возьми, оплачивает счета по этому номеру. Кто-то же должен получать каждый месяц счет за пользование этим номером. Вот я и хочу знать, кому этот счет высылается.

— Мне очень жаль, сэр, но я не могу знать…

— Свяжите меня с вашим управляющим, — попросил Карелла.

Чарльз Тюдор вышел из своего дома и направился куда-то пешком. Коттон Хэйвз следовал за ним на значительном расстоянии, пытаясь не упустить. Это был один из дней, которые располагают к прогулкам и предвосхищают все очарование весны. Это был один из дней, когда хочется бродить без дела, останавливаться перед витринами магазинов, любоваться девушками, которые, сбросив пальто, вдруг, расцвели, опередив пробуждение природы.

Но Тюдор не глазел по сторонам и не любовался весенними красками. Он шед быстрым шагом, опустив голову и засунув руки в карманы пальто, его высокий рост и широкие плечи прокладывали ему путь, заставляя встречных расступаться. Хэйвз, который был не менее высок и плечист, поспевал за ним с трудом. В этот чудесный весенний субботний день тротуары Квартала были заполнены женщинами с детскими колясками, девушками с высоко поднятыми бюстами, парнями в тесных выцветших джинсах, фланировавшими по улицам танцующей походкой, молодыми мужчинами, щеголявшими своими необычными бородками и пестрыми, полинявшими от пота рубашками, девчонками в трико, поверх которцу красовались бермудские шорты, стариками, тащившими картины с морскими пейзажами, итальянками — домохозяйками из соседнего квартала, нагруженными полными сумками, из которых торчали длинные батоны, молодыми актрисами в гриме, спешившими на репетиции в многочисленные мелкие театры, детьми, игравшими в догонялы…

Это вавилонское столпотворение Хэйвзу ничуть не облегчало задачу. Если он не хочет потерять из виду Тюдора, ему придется… >

Он внезапно остановился.

Тюдор зашел в кондитерскую на углу. Хэйвз ускорил шаги. Он не знал, есть ли в магазине запасной выход. Вчера вечером он упустил Тюдора и теперь не х, ртел, чтобы это повторилось. Он прошел мимо кондитерской и завернул за угол. В магазине был только один ‘вход, и через витрину ему было видно, как Тюдор что-то покупал. Хэйвз пересек улицу и занял наблюдательный пунк в подъезде жилого дома. Тюдор вышел из магазина, срывая на ходу целлофан с пачки сигарет. Он не остановился, чтобы прикурить. Он прикуривал на ходу, истратив несколько спичек, прежде чем задымил сигаретой.

Как ищейка, Хэйвз потащился за ним.

— Добрый день, сэр, это управляющая. Чем могу вам помочь?

— С вами говорит детектив Карелла из 87-го полицейского участка Изолы. Мы пытаемся найти следы одного телефонного номера и похоже…

— А ы знаете, из какого аппарата был произведен звонок, сэр.

— Какой звонок?

— Потому что, если звонили из аппарата с диском набора, то установить, откуда звонили, невозможно, так как эти аппараты снабжены автоматическим оборудованием и…

— Мне это известно. Нам нужно выяснять, откуда произведен звонок, госпожа оператор, мы пытаемся…

— Я управляющая, сэр.

— Да, я знаю. Нам нужно

— С другой стороны, если звонили ис аппарата с ручным управлением, установить происхождение звонка возможно при условии…

— Мадам, я — полицейский, и отлично знаю процедуру фиксации телефонного звонка. Все, что мне от вас надо, — это имя и адрес абонента, номер которого я вам назову.

— Понятно.

— Очень хорошо. Вот этот номер: «Экономи» 8-3165. Будьте^ любезны, найдите этот номер и дайте мне данные, которые меня интересуют.

— Одну мннутку, сэр.

Она отошла от телефона. Карелла нетерпеливо забарабанил пальцами по столу. Берт Клинг, полностью оправившийся после уикэнда, остервенело печатал отчет за соседним столом.

Тюдор еще раз прервал свой маршрут. Хэйвз наблюдал с безопасного расстояния за магазином, который располагался между двумя другими магазинами в многоквартирном доме, поэтому едва ли мог иметь еще один вход, а если и имел таковой, то не для покупателей. Поджидая, пока Тюдор сделает покупки и выйдет, Хэйвз закурил. Тюдор пробыл в магазине около пятнадцати минут.

Из магазина он вышел с белыми гардениями в руках.

Ого, подумал Хэйвз, похоже он собирается нанести визит даме. Затем ему пришла в голову мысль, что этой дамой может оказаться Бабблз Сиза.

— Сэр, говорит управляющая.

— Да? Вы выяснили адрес…

— Вы понимаете, сэр, когда кто-то интересуется абонентом, телефон которого не зарегистрирован в телефонном справочнике, мы…

— Я не кто-то, я — полицейский, — возразил Карелла и сам на секунду задумался над тем, что сказал.

— Понимаю, сэр, но я сейчас имею в виду интересы человека, номер которого вы мне дали. Когда клиент подает заявку на номер, который не должен подлежать огласке, наша компания гарантирует полное соблюдение его интересов. Это значит, что его номер не будет занесен ни в какие списки, и никто из членов компании имеет права его раскрывать кому бы то ни было, даже в чрезвычайных случаях. Вы понимаете, сэр?

— Да, понимаю. Но, мадам, я — полицейский, расследующий убийство, так что, пожалуйста…

— Ну, я, конечно, дам вам информацию, которую вы требуете. '

— В таком случае, как имя…

— Но я хочу, чтобы вы знали, что никто другой, кроме полиции, ни при каких обстоятельствах не может получить от нас подобную информацию. Мне бы хотелось, чтобы вы уяснили принципы работы нашей компании.

— Мне все понятно, госпожа оператор.

— Управляющая, — поправила она снова.

— Ну, конечно. Так кто же абонент и по какому адресу?

— Телефон установлен в здании по Канопи стрит под номером 1611.

— Благодарю. Кто владелец телефона?

— Наши телефоны, сэр, не являются ничьей собственностью. Понимаете, наши аппараты предоставляются с пользование на арендной основе и…

— На чье имя записан номер, будьте добры…

— Номер записан на имя Чарльза Тюдора.

— Чарльза Тюдора? Что за дьявольщина? — не удержался Карелла,

— Сэр?

— Благодарю вас. — Карелла повесил трубку. Он повернулся к Клингу и сказал — Берт, бери шляпу.

— Я не ношу шляпы, — сказал Клинг, пристегивая кобуру.

Чарльз Тюдор вошел в здание под номером 1611 по Канопи стрит, открыл внутреннюю дверь, ведущую в вестибюль, и скрылся из виду.

Хэйвз остался в холле и начал изучать почтовые ящики. Ни иа одном из них не было имен Бабблз Сиза, Чарльз* Тюдора или Майка Чирападано, или еще какого-нибудь знакомого Хэйвзу имени. Хэйвз снова начал изучать имена на почтовых ящиках, на этот раз опираясь на элементарные знания полицейского. По причинам, ведомым только Богу и психиатрам, если человек присваивает себе вымышленное имя, инициалы выдуманного и настоящего имен обычно совпадают. В принципе в этом нет ничего таинственного или сверхестественного, нет нужды даже в особом психологическом анализе. Дело в том, что многие имеют вещи с монограммой своего имени — платки, рубашки, чемоданы, сумки и еще что угодно.

И если человек по имени Бенджамин Франклин, инициалы которого Б. Ф. значатся на его сумках, рубашках и белье, а может быть, и вытатуированы у него на лбу, вдруг зарегистрируется в отеле как Джордж Вашингтон, любознательный клерк может заинтересоваться, не скрывается ли Бенджи со своим багажом под чужим именем. Так как человек, присваивающий вымышленное имя, как правило, не хочет доставлять себе лишних хлопот; он сделает все, чтобы облегчить эту задачу. Он Использует инициалы своего настоящего имени, выбирая вымышленное.

На одном из почтовых ящиков была табличка, на которой значилось:' Христоф Толли.

Имя звучало неестественно, и в нем были задействованы инициалы Чарльза Тюдора. Итак, Хэйвз выбрал квартиру под номером 6Б.

Он нажал звонок квартиры 2А, дождался щелчка, отпирающего дверь, и быстро вбежал по ступенькам на шестой этаж. Он приложил ухо к двери квартиры 6Б и прислушался. За дверью был слышен мужской голос.

— Барбара, — говорил голос, — я принес тебе еще цвете*

В полицейском седане Карелла взволнованно говорил — Я ничего не понимаю, Берт. Просто не могу ничего понять.

— В чем дело? Неприятности?

— Никаких неприятностей. Просто сплошная путаница. Мы обнаруживаем пару рук, и их кровь, как выясняется, принадлежит групе «О», правильно?

— Правильно.

— О’кей. Майк Чирападано имеет эту же группу крови. Он к тому же крупный мужчина, и исчез в прошлом месяце, что делает его возможной жертвой преступления, я прав?

— Совершенно прав.

— О’кей. Обнаружив одежду, в которую был одет убийца, выяснили, что она принадлежит Майку Чирападано. Таким образцы* оказывается, что он вполне годится и в кандидаты на убийцу.

— Так.

— Так. Затем мы нащупываем возможное местонахождение Бабблз Сиза, которая условилась с Чирападано провести там время. Как раз туда мы сейчас и направляемся…

— Ну?

— Ну так вот, выяснилось, телефон по этому адресу числится за Чарльзом Тюдором, агентом Бабблз. Какой из всего этого можно сделать вывод?

— Мы подъезжаем к номеру 1611, сказал Клинг.

Стоя на площадке перед дверью, Хэйвз улавливал только мужской голос, который, без всяких сомнений, принадлежал Чарльзу Тюдору. Боясь сделать лишний вздох, он припал ухом к двери, пытаясь услышать женский голос.

— Тебе нравятся цветы, Барбара? — послышался голос Ткаора.

Последовала пауза. Хэйвз прислушался, но не услышал ответа.

— Я не знаю, любишь ли ты гардении, но у нас здесь так много других цветов. Красивая женщина должна утопать в цветах.

Опять пауза.

— Значит тебе нравятся гардении? Это хорошо. Ты выглядишь сегодня особенно красивой, Барбара. Великолепно выглядишь. Мне кажется, я никогда не видел тебя такой красивой. Я рассказывал тебе о полицейских?

Хэйвз тщетно пытался услышать ответ. На мгновение он вспомнил тонкий голосок Марлы Филлипс, и ему пришла в голову мысль, уж не всех ли высоких женщин природа наделяет такими голосами. Он не расслышал ни одного слова Барбары.

— Ты не хочешь слышать о полицейских? Так вот, они опять навестили меня вчера. Спрашивали о наших с тобой отношениях. И о Майке. Спрашивали, есть ли у меня черный плащ и черный зонт. Я ответил им, что не имею ни того, ни другого. Это правда, Барбара. У меня нет черного план а, и я терпеть не могу зонтиков. Ты ведь этого не знала, не так ли? Ты много обо мне не знаешь. Я — очень сложный человек. Но у нас есть время. Ты можешь узнать обо мне все. Ты так чудесно выглядишь. Ты не сердишься, что я тебе это без конца повторяю?

На этот раз Хэйвз услышал что-то.

Но звук послышался сзади, из холла. Он резко повернулся, мгновенно выхватывая свой «кольт».

— Убери свой 38-й калибр, Коттон, — прошептал Карелла.

— Черт, как ты меня напугал, — тихо ответил Хэйвз. И только теперь заметил стоящего позади Кареллы Клинга.

— Там Тюдор? — кивнул Карелла на дверь.

— Да. Он с девчонкой.

— Бабблз?

— Именно.

— О’кей. Будем врываться, — скомандовал Карелла.

Клинг встал справа от двери, Хэйвз — слева. Карелла собрался и ударил по замку. Дверь распахнулась. Они ворвались в комнату с револьверами наготове и увидели Чарльза Тюдора в глубине комнаты на коленях. Затем они увидели то, что находилось позади Тюдора, и каждый из них испытал чувства потрясения, ужаса и жалости. Карелла cf,v понял, что «кольты» им не понадобятся.

ГЛАВА XVIII

Комната была наполнен цветами. Букеты алых, желтых н белых роз, маленькие пучки фиалок, гладиолусы на высоких стеблях, гвоздики, гардении, листья рододендронов — <се это стояло в вазах с водой. Комната была наполнена ароматом цветов — свежих и увядающих, цветов, которые были принесены недавно и которые стояли давно и потеряли свою красоту. Комната была наполнена сильным запахом цветов и каким-то ужасным зловонием.

Танцовщица Бабблз Сиза лежала неподвижно на столе, который утопал в цветах. Ее черные волосы ниспадали, ее стройное тело прикрывала только ночная рубашка, ее руки были сложены на груди. На шее сверкало ожерелье из рубинов. Она лежала на столе, устремив взгляд в потолок, но она ничего не видела, ничего не ощущала, потому что ее безжизненное тело было в таком состоянии уже месяц, разлагаясь и издавая ужасное зловоние.

Тюдор, продолжая стоять на коленях, повернулся к детективам.

— Итак, вы нашли нас, — проговорил он спокойно.

— Вставайте, Тюдор.

— Вы нашли нас, — повторил он. Он посмотрел опять на мертвую девушку. — Красива, не правда ли? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — Я никогда не видел женфины более красивой, чем она.

В кладовке они нашли труп мужчины. Он был в одних нижних трусах… Кисти обеих рук были отрезаны. Это был Майкл Чирападано.

О, он осозновал, что она мертва. Он пснимал, что убил их обоих. В дежурном отделении, ^детективы задавали свои вопросы приглушенными голосами, потому что все было кончено, Чарльз Тюдор в их глазах был живым существом, мужчиной, который любил. Перед ними был не какой-нибудь ворюга или панк, а убийца, который любил. Да, он понимал, что она мертва. Да, он это знал. Он осознавал, что убил ее, что убил их обоих. Знал.

И, однако, когда он отвечал на вопросы, произносимые почти шепотом, казалось, он этого не осознавал, казалось, он ушел от жестокой реальности)бийства в другое измерение, мир, в котором Барбара продолжала жить и смеяться. Он с легкостью пересекал границу в этот мир, затем также легко возвращался к реальности, пока она снова от него не ускользала, и в конце концов он терял всякую грань между этими двумя мирами и бродил неприкаянно между ними, не имея надежды успокоиться ни в одном из них.

— Когда мне позвонили из клуба, — говорил он, — когда Рэнди Симс позвонил мне из клуба, я не знал, что и думать. Барбара всегда была очень обязательной. Я позвонил к ней на квартиру, на ту, в которой она жила с другими девушками. Я говорил с одной из ее соседок, и она сказала, что не видела ее с раннего утра. Это было двенадцатого, двенадцатого февраля. Я буду помнить этот день до самой смерти, в этот день я убил Барбару.

— Что вы сделали после того, хак поговорили с соседкой Барбары, мистер Тюдор.

— Я подумал, что, может быть, она пошла на нашу квартиру.

— Вы платили за эту квартиру, мистер Тюдор?

— Да, да. Я платил. Но это была наша квартира. Мы жили там вместе. Мы делали вместе многое, я и Барбара. У нас много общего. Мы многое делаем вместе. Нам нравится быть вместе. Я купил билеты на шоу, которое состоится на следующей неделе. Это Мюзикл. Она любит музыку. Мы посмотрим его вместе. Мы многое делаем вместе.

Детективы тесно окружили его и молчали. Карелла кашлянул, чтобы прочистить горло.

— Вы пошли нм квартиру, мистер Тюдор? Ту, котор»* находится на Канопи стрит?

— Да. Пошел. Я пришел туда около десяти часов вечера. Был вечер. Поднялся наверх. Открыл дверь своим ключом и… ну, она была там. С этим мужчиной. Этот мужчина прикасался к ней. В нашей квартире. Барбара была в нашей квартире! другим мужчиной. — Тюдор покачал головой. — Она не должна была делать подобных вещей. Она знает, что я ее люблю. Я купил для нее рубиновое ожерелье ко Дню Валентина. Вы видели это ожерелье? Оно прелестно. Оно ей очень идет.

— Что вы сделали, когда обнаружили их в квартире, мистер Тюдор?

— Я— я был потрясен. Я… я… я хотел выяснить, понять Она… она сказала мне, что не является моей собственностью. Она сказала мне, что она свободна, что не собирается быть ничьей собственностью, ни моей, ни… ни человека, с которым она сейчас, ни… ни Карла, она упомянула Карла. Я даже не знал, кто такой Карл. Она… сказала, что обещала этому Карлу, что уедет с ним, но она не собирается принадлежать и ему тоже, никто не будет ею владеть, она сказала, и… и…

— Дальше, мистер Тюддр? *

— Я не мог поверить тому, что она говорила, потому что… ну, потому что я люблю ее, вы же знаете. А она говорила эти страшные вещи, и этот мужчина, этот Майк, стоял и улыбался. В нижнем белье. Он был в нижнем белье, а она была в ночной рубашке, которую я ей подарил, в той самой, которую я ей подарил. Я… я… я ударил его. Я начал бить его, а Барбара смеялась все время, пока я его бил. Я очень сильный, я бил его, с силой ударяя его головой об пол, затем Барбара перестала смеяться и сказала: «Ты убил его». Я… я…

— Да?

— Я заключил ее в свои объятия и стал целовать и… и… я… мои руки… ее горло. — она не вскрикнула… ничего… я просто сжал и… она… она… она осела в моих руках. Это он виноват, думал я, потому что посмел до нее дотронуться, он не должен был — дотрагиваться до нее, он не имел права прикасаться к женщине, которую я люблю. И я… я пошел на кухню, чтобы найти нож или что-нибудь в этом'роде. Я нашел разделочный нож в одном из ящиков и вернулся в комнату и… отрезал ему обе руки. — Тюдор сделал паузу. — За то. что он прикасался к ней. Я отрезал ему руки, чтобы он больше никогда не мог дотронуться до нее. — Он наморщил лоб, вспоминая. — Было много… крови. Я взял руки и положил их в дорожную сумку Барбары. Затем оттащил его тело в кладовку и попытался немного прибрать. Повсюду было… много крови.

Понемногу, по кусочкам они вытянули из него остальное. В его рассказе реальное все время перемежалось с фантастическим. Мужчины слушали его рассказ в каком-то смущении, и некоторые из них спустились вниз, чтобы заняться другими делами и не видеть, как этот сильный, плечистый мужчина, сидящий на стуле с жесткой спинкой, рассказывал о женщине, которую любил и продолжал любить.

Он сказал, что стал избавляться от трупа Чирападано на прошлой неделе. Решил начать с рук, полагая, что лучше избавляться от них по одной. Он подумал, что дорожная сумка как раз подойдет для этой цели, потому что очень многие имеют такие сумки. Он воспользовался ею, чтобы избавиться от первой руки. Тут ему пришло в голову, что человека могут опознать по отпечаткам пальцев, и он безжалостно срезал кончики пальцев кухонным ножом.

— Когда срезал кончики пальцев, я поранил себя. Небольшой порез, но мой палец очень кровоточил.

' — Кайя у вас группа крови, мистер Тюдор? — спросил Карелла..

— Что? «Б», кажется. Да. «Б». А что?

— Вот тебе и объяснение тому пятну на костюме, которое привело нас в замешательство, Стив, — заметил Клинг.

— Что? — отозвался Тюдор. — Костюм? Ах, да. Я не знаю, почему я это сделал. Правда, не знаю, зачем. Но что-то заставило меня сделать это. Я должен был это сделать.

— Что должны были сделать, мистер Тюдор?

— Надеть его одежду. Одежду мертвого человека. Я… я надел его костюм, его носки, его плащ и взял его зонт. Когда пошел… избавляться от рук. — Он пожал плечами. — Не знаю, почему я это сделал. Правда, не знаю, почему. — Он помолчал. — Я выбросил одежду тогда, когда понял, что вы знаете о ней. Прошел далеко до Калм Пойнт и выбросил в мусорный контейнер.

Тюдор посмотрел на лица, окружающих его людей. — Вы меня еще долго собираетесь задерживать? — спросил он вдруг.

— Ав чем дело, мистер Тюдор?

— Я хочу вернуться к Барбаре.

Они провели его вниз, в камеру следственного изолятора, а потом сидели в необычно молчаливой дежурке.

— Вот и объяснение тем противоречивым пятнам, которые были обнаружены на пиджаке, — проговорил Клинг.

— Да.

— Как вы думаете, почему он надел одежду убитого? — Клинга передернуло. — О, Господи, это ужасное дело…

— Может быть, он знал, — сказал Карелла.

— Что знал?

— Что тоже жертва.

Из служебного отделения появился Мисколо. Мужчины, собравшиеся в дежурке, молчали.

— Кто-нибудь хочет кофе^7— спросил он.

Кофе никто не хотел.

Примечания

1

Isola (англ.). Изола — испанское название города. Описывается вымышленный южный американский город в чем-то похожий на Новый Орлеан, Нью-Йорк или какой-либо другой. — Прим, ред

2

Не говорю по-английски (испанск.). — Прим. пер.

3

Бланк, пересылаемый по почте, в котором отмечаются суммы ставок на скачках. — Прим. пер.

4

Жестокий, свирепый (англ.) — Прим. пер.

5

Спасибо (исп.)—.Прим. пер.

6

Жаворонок (англ.). — Прим. пер.

7

Куст (шля.) — ПриМ. пер.

8

Буквы греческого алфавита. — Прим. пер.

9

Улица проституток. — Прим. пер.

10

Бабблз (bubbles — англ.) — бьющая ключом. г

11

Сиза (caesar — лат.) — царь, — Прим. ред.

12

Уайт Плейнз — город на юго-востоке штата Нью-Йорк, названный в честь битвы за независимость, которая имела место в 1776 году недалеко от Нью-Йорка. — Прим. пер.

13

Битники — люди, отвергающие всякие условности, общепринятые нормы поведения, одежду, образ жизни. — Прям. пер.

14

Буддийские созерцатели. — Прим. пер.

15

Коллин девушка (по-ирландски). — Прим. пер.

16

Американский размер. — Прим. пер.

Content

Макбейн Эд Ненавистник полицейских. Клин. Тайна Тюдора

ЭД МАКБЕЙН НЕНАВИСТНИК ПОЛИЦЕЙСКИХ КЛИН ТАИНА ТЮДОРА АМЕРИКАНСКИЙ ДЕТЕКТИВ СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК

Эд Макбейн и его романы

НЕНАВИСТНИК ПОЛИЦЕЙСКИХ СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК Ed McBain COP HATER First published 1956

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ГЛАВА XIX

ГЛАВА XX

ГЛАВА XXI

ГЛАВА XXII

КЛИН СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК Ed McBain KILLER'S WEDGE Firn published 1959

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

ТАЙНА ТЮДОРА СЕРИЯ — 87 ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК Ed MсBain GIVE THE BOYS A GREAT BIG HAND First publised 1960

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

ГЛАВА XVIII

Примечания