Александр Усовский

Тайник в Балатонфюреде

Моей жене Лене — без которой не было бы написано ни строчки…

Моим венгерским друзьям

Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего.

Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине;

ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое;

ибо он лжец и отец лжи.

Евангелие от Иоанна, глава 8, ст. 44

Я сто раз умирал, я привык

Погибать, оставаясь живым.

Я, как пламя свечи, каждый миг

В этой вечной борьбе невредим.

Умирает не пламя — свеча,

Тает плоть, но душа горяча.

И в борьбе пребываю, уча

Быть до смерти собою самим…

Ю. Семёнов «Дипломатический агент»

Duobus certantibus tertius gaudet[1]

Пролог

Будапешт, парк Варошлигет, 12 октября 1990 года

— Вы уходите…

— Да, мы уходим. В июне следующего года нас здесь уже не должно быть.

— Максим, вас уже нет. Я имею в виду…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, Лаци. Именно поэтому я позвал тебя сюда. Давай прогуляемся до Вайдахуньяда, сегодня чертовски хорошая погода для прогулок на свежем воздухе…

Двое неприметных, скромно одетых, немолодых мужчин, свернув с тротуара, идущего вдоль Варошлигети кёрут и уходящего в глубину парка, направились к шпилям видневшегося среди не по-осеннему пышных крон деревьев замка.

Один из них, чуть постарше и повыше ростом, расстегнул плащ и, едва заметно улыбнувшись, сказал:

— Всё меняется — а октябрь в Венгрии по-прежнему тёплый; вон, даже деревья ещё все зелёные!

Его попутчик в ответ вполголоса проговорил:

— Я был мальчишкой в октябре пятьдесят шестого. Тогда здесь было жарче, чем в аду…

Высокий кивнул, улыбка исчезла с его лица.

— Я помню о твоём отце, Лаци…

Второй собеседник вздохнул.

— Я так и не успел с ним попрощаться… В тот день он ушёл на службу, даже не позавтракав… Мама так до конца своей жизни и не простила себе, что не заставила отца поесть. Как будто это могло бы его спасти…

Тот, кого его собеседник назвал Максимом — положил руку ему на плечо.

— Если бы ты оказался в тот день на его месте, в горкоме — ты сделал бы то же самое.

Лайош с горечью ответил.

— Не в этом дело. Беда в другом — с каждым днем я все чаще думаю, что мой отец отдал жизнь напрасно. Защитники горкома — теперь уже не герои. Ещё немного — и они станут злодеями…

Максим махнул рукой.

— Не отчаивайся, дружище. Мутная пена сойдёт… У нас сейчас тоже герои объявляются негодяями, а предатели становятся героями. Такое уж мы переживаем паскудное время… Оно кончится. У нас, в России, говорят — у лжи короткие ноги. Подождём… Когда-то памятники старым героям снова займут свои постаменты.

Лайош недоверчиво покачал головой.

— Боюсь, мы до этого уже не доживём. Слишком яро эти, новые, взялись за слом средней буквы…

— Какой средней буквы?

— Буквы «эн». Венгерская народная республика — сокращённо ВНР. Вот они эту среднюю «эн» и ломают… Ладно, Максим, давай поговорим о наших делах. Что тебя заставило помчаться в нашу глухую провинцию из Москвы, из столицы империи?

Максим вздохнул.

— Москва уже не центр мира, как ты знаешь… А приехал я к тебе по делу, тут ты прав. Тебя, насколько я понимаю, скоро увольняют?

Лайош грустно улыбнулся.

— Правильно понимаешь. Жду приказа со дня на день. Уже и дела подготовил — хотя кому они сейчас нужны?…

— Понятно. Чем дальше собираешься заниматься?

Лайош пожал плечами.

— Мне сорок шесть, на пенсию по выслуге вполне могу выйти… Вот только не уверен, что эти, нынешние, будут платить пенсии бывшим сотрудникам госбезопасности. — И, улыбнувшись, добавил: — У меня есть домик недалеко от Дёндёштарьяна, четыре сотки виноградника сорта «эзерйо» — остались от деда. Стану виноделом! Это ведь так по-венгерски…

Максим кивнул.

— Виноделом — это хорошо. Дослужившись до полковника — только виноделом и становиться…

Лайош развёл руками.

— В нынешней Венгрии полковник — это хуже, чем убийца и растлитель. Слуга антинародного режима! Тем более — полковник госбезопасности. Не «Авош»[2], конечно, но…

— Ясно. Ладно, виноделие — дело, в принципе, хорошее. Но я бы хотел, чтобы ты не ограничивался выращиванием винограда, не замыкался на своих лозах, а всё же держал руку на пульсе здешней внутренней жизни.

Лайош скептически посмотрел на своего визави.

— Максим, ты хочешь сделать из меня своего агента?

— Стар ты уже для агента… Мне не агент нужен — мне нужен понимающий человек, которому бы я абсолютно доверял. — Помолчав, Максим продолжил: — У тебя в Управлении есть толковые молодые сотрудники, которые смогут найти себя в новой Венгрии?

Лайош кивнул.

— Конечно. Я сам их подбирал, даже если их тоже уволят — они не потеряются.

— Это хорошо. Я попрошу тебя не терять с ними контактов, поддерживать связь, в общем, держать их в поле зрения. Но только тех, кому ты абсолютно доверяешь!

Лайош пожал плечами.

— Мог бы и не говорить. С теми, кому я не доверяю — я обычно и не общаюсь. Дослужился до такой возможности… Цель такой агентурной сети?

Максим махнул рукой.

— Какая там сеть! О сети мы не говорим — мы говорим о том, чтобы иметь здесь, в Венгрии, людей, которые в случае нужды нам смогут помочь.

— Вы… Вы ещё надеетесь вернуться?

— А почему ты удивлён? Да, сегодня мы, грубо говоря, в полной заднице, наши вожди обезумели и впали в маразм, их советники предались врагу, наш народ возжаждал двести сортов колбасы и за них готов мать родную продать, окраинные улусы замышляют измену, а ситуация в верхах очень напоминает банку с пауками… Всё, как обычно при крушении империй… — Максим тяжело вздохнул, — Но ведь за «сегодня» всегда следует «завтра»… А завтра, очень может быть, нам понадобятся надёжные, крепкие духом люди, готовые оказать помощь бывшей метрополии… Теперь ты понимаешь, что мне от тебя надо?

Лайош кивнул.

— Да, я понимаю. Тебе нужны «спящие» агенты. Но… Как бы это правильнее сказать? Мои связи могут проследить. Эти, нынешние…

Максим пренебрежительно бросил:

— Это — вряд ли. — А затем, вздохнув, добавил: — Даже если за тобой будут следить — что взять с отставного винодела? Да, ты общаешься с какими-то людьми — кстати, рекомендую тебе общаться пошире — ну и что? Ты ведь никакой антивенгерской деятельности не ведёшь?

Лайош пожал плечами.

— Не веду. И когда… когда примерно вам понадобятся мои люди?

— Не очень скоро. Лет пять-шесть мы будем отступать — сдавая всё новые и новые редуты и бастионы. Уйдут под чужие знамена не только прибалтийские республики — неблагополучна Украина, да и в Белоруссии хватает мутной водички — в какой известная тебе публика любит рыбку половить… Среднюю Азию мы тоже не удержим — хотя проку от неё… В общем, довольно долго ты будешь видеть, как умирает Россия, как множится измена и плодится предательство… — Максим тяжело вздохнул. — Впрочем, хочу тебя успокоить — моя новая служба к числу внесенных в реестр государственных органов не относится. Официально нас вообще нет. Так что никакой опасности засветки не будет в принципе. К тому же ты будешь завязан только на меня. Наш нынешний шеф подумывает о пенсии, и, вполне возможно, в ближайшее время мне придется занять его кабинет. Поэтому я и приехал к тебе, моему товарищу по оружию — мне надо формировать свои собственные группы, которые будут работать только со мной. Везде, где это только возможно — и в первую очередь здесь, в Восточной Европе, которую мы оставляем.

Лайош неопределенно хмыкнул.

— Оставляете — хотя очень многие восточноевропейцы вас об этом совсем не просили… Венгрия вскоре уйдёт на Запад. И мои люди должны будут работать против своей страны?

Максим отрицательно покачал головой.

— Нет. Этого я ни от тебя, ни от твоих людей никогда не потребую.

— Уже легче. Каковы тогда будут их задачи?

— Помочь нам — когда в этом наступит нужда.

— Помочь… чем?

— Делом. Они должны будут готовы, в случае необходимости, сделать для России всё, что будет в их силах. И я тебе обещаю, что я ничего не попрошу у них сделать против Венгрии. Нам нужны именно такие люди!

— Хорошо, я понял… Относительно денег?

Максим скупо улыбнулся.

— Мы не идеалисты. Людям надо иметь, кроме всего прочего, материальный стимул — мы его им гарантируем. У нас есть для этого финансовые источники… В общем, ты сам определишься, кому и сколько нужно будет выплачивать — чтобы они о нас не забывали, и, самое главное, чтобы были готовы в нужный момент встать в строй.

Лайош кивнул.

— Понял. Человек пять-шесть у меня есть на примете, думаю, ещё несколько подберу. Связь?

— Решим. Думаю, где-то через год-полтора найдём безопасные варианты. У меня люди над этим вопросом в Москве работают… Да, каждый твой человек будет завязан на моего офицера — без ненужной в данном деле централизации. Ты не против?

Лайош кивнул.

— Это разумно. Экстренная связь? Если мне нужно будет тебе что-то срочно сообщить?

Максим отрицательно покачал головой.

— Крайне нежелательно. Ты ж понимаешь, ты будешь на заметке совсем не у своих бывших коллег. Когда сюда, в Будапешт, придут те, что играют за чёрных — уж они-то постараются отследить все твои связи с заграницей… Хотя, впрочем, есть один вариант.

— Какой?

— Если ты на самом деле решишь, что некая проблема настоятельно требует моего вмешательства — моего и моих людей там, в Москве — то отправь в Вену по почте открытку. Текст не имеет значения, главное — напиши там свой обратный адрес и имя. Я пойму, что произошло нечто экстраординарное. И я пришлю к тебе человека, который возьмётся за это дело.

— Адрес в Вене?

Вместо ответа Максим, порывшись в своём бумажнике, протянул своему собеседнику визитную карточку.

— Это фирма, которой мы владеем — разумеется, через оффшорную компанию на Каймановых островах. Она реально занимается сдачей в аренду выставочных площадей — мы для этого купили небольшую галерею недалеко от Ринга. Весьма, я тебе скажу, прибыльная компания! — и Максим скупо улыбнулся.

— Хорошо. Думаю, этот адрес мне не понадобиться, но, как у вас говорят, запас беды не делает.

— Не чинит.

— Да, не чинит. Я неплохо говорю по-русски, только с идиомами иногда…

— Значит, договорились. Я оставлю тебе немного денег на оперативные расходы?

— Оставь, лишними не будут. — Взяв из рук Максима увесистый пакет, Лайош молча переложил его себе во внутренний карман пиджака, а затем спросил: — Как и когда ты выйдешь на связь?

— Через полгода. Сюда приедет мой человек, и одиннадцатого, двенадцатого и тринадцатого апреля он будет ждать тебя на террасе ресторана «Гундель» с полудня до часу. Он будет читать Гашека, «Бравого солдата Швейка». По-польски. Запомнил?

— Да, запомнил. К апрелю, я думаю, я уже буду в отставке. Что ещё делать отставнику, как не шататься по ресторанам?

— Кстати, раз уж зашла речь о ресторанах — не зайти ли нам в «Гундель»?

Лайош отрицательно покачал головой.

— Не стоит. Скверно готовят и плохое обслуживание. Пошли в метро, я свожу тебя в Буду, там, недалеко от Москва тер, есть чудесный ресторанчик, где подают отличную сегедскую уху.

— Халасле — не уха. Это рыбный суп.

Лайош едва заметно улыбнулся.

— Знаю, знаю… Настоящая уха может быть только в России… Ладно, вот и вход в метро. Давай осторожно, здесь скользкие ступеньки.

Два немолодых человека спустились на станцию метро «Сечени Фюрдо» и сели в смешной желтенький вагончик такого же, почти игрушечного, поезда «первой на европейском континенте» линии метро. Добравшись до будайской стороны, они с удовольствием пообедали на открытой террасе небольшого, но весьма уютного ресторанчика, отдав должное и халасле по-сегедски, и огненно-острому пёркёльту, и бутылочке пусть и немного по-крестьянски простого и непритязательного, но в то же время кружащего голову, лёгкого, терпкого, живого и насыщенно-яркого кёкфранкоша из Виллани.

Была уже середина октября, туристический сезон закончился — но погода в Будапеште была всё ещё по-летнему мягкой и тёплой. Впереди была зима, с её стылым колющим ветром с Дуная, пронизывающим до костей, впереди были холодные угрюмые рассветы декабря, серые блеклые дни в первые дни после Нового года — но всё это будет ещё не скоро. Пока же Будапешт купался в мягкой, едва заметной, дымке тёплой осени…

— Ну что ж, Лаци, спасибо за обед.

— Не за что. Тем более — пёркёльт был несколько жирноват.

Максим улыбнулся.

— Конечно, твоя жена приготовила бы лучше…

— Я и сам бы приготовил лучше. Помнишь, как я готовил гуляш в общаге?

— Помню. И всегда ругался, что в наших магазинах не купить паприки…

Они помолчали. Затем Лайош, прокашлявшись, спросил:

— Когда тебя ждать в следующий раз?

Максим грустно улыбнулся.

— Боюсь, что не скоро… У тебя будет много времени, чтобы достичь совершенства в кулинарии!

— Позавчера было ровно двадцать лет, как мы знакомы…

— Я помню.

— Двадцать лет мы были товарищами по оружию и просто хорошими друзьями…

— Друзьями мы останемся и дальше. Впрочем, как и товарищами по оружию.

— Ты понимаешь, что я имею в виду…

— Понимаю.

— Мы с тобой старые солдаты… Почему мы не удержали свои позиции?

Максим тяжело вздохнул.

— Потому что нельзя удержать позицию, когда Генеральный штаб уже запланировал твоё поражение.

Лайош спросил с горечью в голосе:

— Максим, скажи мне честно — тебе не кажется, что мы прожили свою жизнь напрасно?

Его собеседник скупо улыбнулся.

— Мы ещё её не прожили. Время покажет… И не спеши себя хоронить! Мы с тобой всё ещё живы — а это значит, что наши враги и дальше будут ночевать с пистолетами под подушкой… А канониры на их береговых фортах по-прежнему вынуждены будут спать стоя — с зажжёнными фитилями!

— Хорошо. — Лайош чуть заметно улыбнулся, а затем добавил. — Я буду ждать твоего человека. На новой позиции. Хотя я пока не знаю, смогу ли её удержать…

— Сможешь. Эту позицию выбираем уже мы сами — без всяких штабов. И победа или поражение на этой позиции — будет зависеть только от нас… А мы с тобой слишком старые и слишком опытные солдаты, чтобы проиграть!

Лайош кивнул.

— Хорошо. Я готов. — И, помолчав минуту, добавил: — Теперь нам будет трудно вот так запросто выпить бутылочку вилланьского кёкфранкоша…

— Ничего. Мы как-нибудь найдём способ, чтобы это сделать. — Максим посмотрел на часы, и, вздохнув, сказал: — Мне пора. Самолёт через полтора часа. А ещё ехать через весь Будапешт…

— Счастливого пути. До встречи!

— Будь здоров, Лаци! До видзення, как говорят наши польские друзья!

Они обнялись, после чего Максим, вскинув руку, остановил такси. Открыв переднюю дверь, он бросил таксисту «Ферихедь!», и, обернувшись, сказал с улыбкой:

— Не кисни! Очень скоро я надеюсь снова попробовать твоего гуляша — такого же, как двадцать лет назад. Тренируйся!

Больше они так никогда и не встретились…

Глава первая

* * *

Вот черти! «Таких букв нет в польском алфавите»! Можно подумать, все буквы их номеров, взятых из их алфавита, есть в нашем! Дискриминация по филологическому принципу — им на номерах на латинице к нам можно, а вот нам с кириллическими буквами на номерах — к ним никак нельзя! Суки…

А ведь так хорошо всё начиналось! «Копейку» хлопцы из соседнего гаража довели до идеального состоянии, техосмотр — Техосмотр! — был пройден без сучка и задоринки, полторы тысячи евро командировочных из кассы получены, гостиницы заказаны, люди предупреждены… И на тебе!

Стражи граничны бегают, суетятся, звонят в Люблин и Варшаву… Пятый пункт семьдесят первого артикула их Дорожного кодекса, видите ли, не позволяет им впустить в Польшу этот самоход — «бо у пана бардзо стары бляхи». Старые. Не спорю. Получены в одна тысяча девятьсот семьдесят четвертом году — сиречь, автомобиль обрёл их при рождении. И с ними этот экипаж прожил всю свою жизнь! Сначала — колеся по славному городу Ковелю и его окрестностям, потом с этими чёрными номерами сей самоход проделал трудный путь через всю Украину, с ними же совершил марш-бросок до Берлина (девять лет назад эти номера были вполне законными для великогерманского Рейха, а сегодня не годятся даже для Польши — ну ты подумай!), на них объездил всё Подмосковье, за последние пять лет избороздил всю Белоруссию вдоль и поперёк — и тут бац! Польская засада!

Хорошо хоть, «шенгенка» многократная, если сейчас обратно попрут (а попрут однозначно, к бабке не ходи) — можно будет, сменив номера, послезавтра снова стартануть. Но уже не будет того драйва… Ладно, вон идёт тот хорунжий, который номера фотографировал, сейчас будет объяснять, что они ни в чём не виноваты. Засранцы…

— Пше прошам пану, але не можно. Зазвонили до Варшавы, але ниц не могем зробичь. Тшеба с повротем… — И виновато так смотрит, взглядом побитой собаки.

Одиссей махнул рукой.

— Ладно. Три часа уже простоял, чёрт с вами. По какому коридору я могу вернуться назад?

Воспрявший духом хорунжий (с ним Одиссей час назад яростно изругался вдрызг, пообещав тому все кары небесные и гнев высших польских бюрократов, всуе помянув и Радослава Сикорского[3], и Богдана Клиха[4]) старательно объяснил схему объезда терминала — и Одиссей, плюнув с досады, сел в «копейку» и, назло полякам врубив музыку на полную (очень кстати в магнитоле стоял диск Игоря Сивака, его альбом «Нехолодная война»), развернулся на пятачке у будки польских пограничников, газанул до пола и, пугая польских таможенников воинственными аккордами пронзительно-искренней, по-настоящему военной, песни «Слушать в отсеках», отправился на восток — к алеющему в полусотне метров белорусскому флагу.

Ладно, чёрт с ним, поменяем номера — раз старые советские так напрягают этих чёртовых ляхов. С первого раза не получилось пересечь границу — что ж, получится со второго!

* * *

Когда, будучи в Москве, он упросил командование дать ему двухнедельный отпуск в сентябре для поездки в Словакию, в музей восстания — то имелось в виду, что отправиться в этот путь он, как и в марте, вместе со своим старым товарищем по университету и на его машине. У однокурсника Одиссея был свежий пятилетний «бумер», водил тот отменно (ещё бы — с двадцатилетним-то стажем непрерывной езды по городам и весям всей Европы!), и отцы-командиры даже и помыслить не могли, что у Одиссея есть свои виды на эту поездку.

Тем не менее — такие виды были. В марте почему он решил просить Саню Кузмицкого съездить с ним в Центральную Европу? Потому что это март. Скверная погода, гололёд, короткий световой день, снег, и прочие природные катаклизмы. Да ещё по горам треть пути. Бережёного, как говорится, Бог бережет… К тому же целью той поездки было — быстренько прошвырнуться «галопом по Европам», восстановить кое-какие связи, кое с кем встретиться, хлебнуть вволю венгерского, убедиться, что он уже более не есть разыскиваемый всеми правоохранителями Центральной Европы опасный злодей (понятно, что прошло шесть лет, что паспорт ему сделали на другую фамилию — но удостовериться в безопасности будущих поездок не мешало, тем более, были люди, которые держали руку на пульсе, и эти люди готовы были удовлетворить любопытство Москвы) — и домой! За пять дней, помнится, управились…

А сейчас поездка предстояла, во-первых, в сентябре, то есть почти летом, во-вторых, длительная. Галоп здесь не годился, тут лёгкая рысь, а то и шаг… Посему и машина для такой поездки шибко резвая была не нужна — подойдёт и его «копейка», благо, оная самобеглая коляска обихожена, обласкана и доведена до состояния едва ли не идеального. На такой машинке и по Европе пробежаться не грех… Да и какие там расстояния? Всё рядом… Краков, Банска-Бистрица, Партизанске, Турзовка… может быть, Будапешт. До любого города из списка за пару-тройку часов можно добраться — что от Партизанске до Будапешта, что от Кракова до Турзовки. Тесно народ в Европе живёт, плечом к плечу, можно сказать. Малопольша — так вообще городок на городке и деревня на деревне, плотность населения сумасшедшая!

Посему, втайне от отцов-командиров, решил Одиссей готовить в дальнюю дорогу свои древние (но отнюдь не ветхие) «жигули». И ехать самостоятельно — во-первых, реальная экономия валюты, во-вторых — никто в шею не гонит и думать не мешает. Захотел — остановился, захотел — отаборился в каком-нибудь любопытном местечке; сам себе хозяин! Да и некоторые поручения генерала требовалось выполнить без лишних глаз и ушей…

Знающие люди, надо сказать прямо, ему говорили, что за Буг его на старых советских номерах (тех ещё, семидесятых годов, с белыми буквами и цифрами на чёрном фоне) не пустят — но он, помня, как то же самое ему твердили «знатоки» в две тысячи первом году, а он, тем не менее, спокойно на этих номерах проехал всю Польшу и половину Германии — решил этими досужими байками пренебречь. Как выяснилось — зря!

Упрямство и самонадеянность будет стоить ему семьсот вёрст лишнего пробега, двух календарных суток времени и весьма существенных финансовых потерь. Что ж, за всё в этой жизни нужно платить… Самое неприятное в этой истории с «повротем» — что любимая супруга, насмешливо глянув в его виноватые глаза, будет иметь полное право сказать «Я так и знала!»

Поначалу о том, что он поедет в Европу на древней «жигуличке», вообще не шло и речи. «На этом шарабане!?!?» Но после того, как ему удалось вполне успешно скатать супругу с детьми сначала в Гродненскую область — посмотреть Мирский замок и резиденцию Радзивиллов в Несвиже, а потом и в Жировичи, глянуть на чудотворную икону — его решение пробежаться по Польше и Словакии на первенце Волжского автозавода уже не вызывало такого резкого неприятия. Ну а обещание привезти из дальних стран что-нибудь чудесное и удивительное (хотя чем можно удивить бывшую жительницу федеративной Германии, в бытность свою должностным лицом германской контрразведки изрядно повидавшей мир — Бог весть…) — окончательно убедило супругу дать «добро» на эту поездку — хотя не без изрядной доли ироничных сомнений, напоследок обильно высказанных вслух. И теперь ему не отвертеться от торжествующего «Я так и знала!», придётся терпеть весьма ядовитую иронию любимой супруги — благо, всего несколько часов…

Ладно, это всё дела житейские. Послезавтра, с новыми номерами, он вновь предпримет штурм границы — на этот раз, даст Бог, вполне успешный. И на следующей неделе ему удастся попасть в Банска-Бистрицу — где в архиве музея Словацкого национального восстания тамошние работницы нашли для него несколько документов, касающихся участия героя его будущей книги в боях в Северной Словакии, о гибели его отряда и о том, как ему в январе сорок пятого удалось найти группу парашютистов, уцелевших после ноябрьского разгрома. А ради такого не грех и отмахать две тысячи вёрст!

* * *

— Как думаешь, Левченко, пожары эти — когда закончатся? Август на исходе, а дышать по-прежнему нечем…

Пполковник пожал плечами.

— Как погода… Я на пожарников и прочих «тоже спасателей» не надеюсь, только на промысел Господний. Случатся в сентябре дожди — пожары кончатся, не будет дождей — выгорит пол-России… Как-то так.

Генерал кивнул.

— Вот и я так думаю… Новый Лесной кодекс — весь в угоду частнику составлен, да только не подумали его создатели про пожары… Эффективные менеджеры, холера им в бок! Спалят всю страну — а потом начнут, как обычно, ордена друг другу вешать. Паскудно всё это, Дмитрий свет Евгеньевич, аж с души воротит… — И Калюжный с досады сплюнул. А затем, вздохнув, добавил: — Когда уже в России нормальная власть появится — ума не приложу…

Левченко хмыкнул.

— Да я что-то нормальной и не припомню… Брежнев со старцами своими в Афган нас вогнал, Горбатый коммунизм всё пытался разрушить — а в итоге Союз развалил, Ельцин демократию затеялся ввести — не смысля в ней ни уха, ни рыла. Нынешние оба-два — вообще, не пойми, что за пассажиры, и чего от них ждать… — Ничего хорошего я от них не жду, Левченко. Шибко мутные они. Скользкие. Один — из соседней лавочки выходец, провалившийся в Дрездене и уволенный за некомпетентность, и слухи нехорошие у соседей ходят — что к убийству Рохлина причастен; второй — вообще марионетка какая-то, не пойми чья… — Калюжный тяжело вздохнул. А затем, открыв лежащую на столе папку, сказал: — Ладно, с этим пущай народ разбирается. Наше дело — свою работу выполнять. Рапорт Володи Терского ты, конечно, читал? — Левченко утвердительно кивнул. — Значит, в курсе проблемы Кого думаешь на его место поставить, на центральную Европу?

Левченко скупо улыбнулся.

— Вы моё мнение знаете. Одиссея, конечно.

Генерал покачал головой.

— Кандидатура, конечно, подходящая, но уж больно хвост за ним пышный… Да и супруга его… сам помнишь, откуда, и каких нам усилий стоило её официально из числа живых вывести. Одиссея координатором ставить — все связи на него замыкать; а он у нас хлопец меченый, и не раз. Фотография его, хочь и пятилетней давности, у тех, что играют за чёрных — есть, отпечатки пальцев того же срока давности — опять же, в наличии… Засвечен он, и засвечен плотно. Ставить его опять на оперативную работу — слишком сильно рисковать. Оно того стоит? Есть у нас сейчас серьезные проблемы в этом регионе? Чтобы профессионалом такого уровня рисковать?

Левченко пожал плечами.

— Да вроде пока нет. В Польше какое-то мутное шебуршание по поводу будущих белорусских выборов идёт, тамошние деятели хотят поучаствовать в разделе грантов, которые будут на будущую белорусскую революцию отпущены. Дело обычное — отпустят на очередное свержение белорусского Батьки средства, их по большей части разворуют, а затем объявят, что диктатор силой удушил слабые ростки свободы и демократии, сфальсифицировал итоги выборов… всё, как обычно. Ничего нового.

— А словацко-венгерские тёрки — чем могут закончиться, по твоему просвещённому мнению?

Левченко хмыкнул.

— Да ничем особенным… Виктору Орбану и его партии, к власти только что вернувшимся, нужно указать мадьярам внешнего врага — Дюрчань с социалистами уже отработанный материал. Пошумят-пошумят, да и успокоятся…

— Вот видишь — ты сам подтвердил, что сейчас особой нужды в направлении туда сильного профессионала нет. Майора Гонта за глаза хватит!

— А Одиссей?

Калюжный улыбнулся.

— Пусть дальше свою книгу пишет да ребят молодых учит восточноевропейской специфике. Здесь он на месте… Он как, уже выехал в свою Словакию?

— Вчера отзвонился. Небольшие проблемы с документами, выедет сегодня.

— Книгу когда свою планирует закончить?

— Говорил, что к концу года. Материалов доберёт в этой, как её… в Банска-Быстрице — и допишет.

Генерал кивнул.

— Ну, вот пусть и дальше легальным литературным трудом промышляет. Я думаю, что в апреле четвертого года он свою последнюю операцию завершил, и после той акции с зятем Чемешева дёргать его на оперативную — будет перебор… Кстати, что там Крапивин докладывает — как у него успехи с нашим доблестным чиновничеством, ворованные деньги за рубеж откачивающим?

Левченко вздохнул.

— Откачивают. Ударными темпами. У Крапивина уже папок не хватает — материалы подшивать… Как с ума посходили, уже ничего не боятся, ни Бога, ни чёрта! Пилят и откатывают, да так, что аж пыль столбом…

— Ну что ж, пущай попылят, недолго им осталось развлекаться… Ты вот что, Левченко. Ты эту непонятную катавасию в словацко-венгерском пограничье возьми-ка на контроль. Что-то мне, понимаешь, подсказывает — неспроста это шебуршание, и что-то скверно от него попахивает…

* * *

Да, пересекать границу надо в воскресенье — ни тебе очередей (ни одной машины на переходе!), ни напрасно потраченных нервов; пятнадцать минут на лениво-расслабленных белорусов, пятнадцать — на вялых полусонных поляков, и вот он, Евросоюз! — когда-то давно бывший Польшей…

Давешний хорунжий, чувствуя себя виноватым за позавчерашнее, быстренько проштамповал паспорт, и, даже не делая попытки как-то обозначить служебное рвение (типа, «откройте багажник» или «сколько водки везёте?»), махнул рукой в сторону шлагбаума.

В Словатичах свернул налево, на Влодаву — хоть дорога и не Бог весть какая, зато, в отличие от трассы на Вишневице, практически пустая аж до самой Ленчны. Ехать — одно удовольствие! К тому же именно по этой трассе они в девяносто девятом году ехали с Игорем в Будапешт — бодрящие воспоминания, ничего не скажешь… Как будто и не со мной всё это было — аэропорт Ферихедь, взлетающий «Хокай» в перекрестии прицела, короткий, но яростный бой, ранение, тюремная больница, Герда, поначалу принятая за галлюцинацию… Суд, отмеривший ему неслабый срок — который он, не помоги ему тогда добрые люди, и по сию пору отсиживал бы в каторжной тюрьме Шиофока… прыжок с третьего этажа в кузов грузовичка, набитый картонными коробками… Ночной переход через венгерско-словацкую границу — теоретически по компасу, фактически — ориентируясь лишь на Полярную звезду… жуткая темень и пронзительный холодный ветер с гор… Величка, Гарволин, драка с лодзинскими фанатами, брестские пацаны, легко и просто перебросившие его через границу — как будто делали это уже тысячу раз… Да, весёлые были времена! Весёлые — но и жутковатые…

Влодава… Здесь он во времена оны, в середине девяностых, получал в администрации гмины сертификат происхождения на лук и капусту — смешно сказать, но были времена, когда выгодно было овощи таскать из Польши в Белоруссию! А вот и трасса на Люблин — которая километров сорок будет идти по лесам, что для Польши случай редчайший. Дальше, за Вислой, деревня будет за деревней, лихачи на иномарках только зубами должны скрипеть от досады… Хотя… Плюют они нынче на правила, вообще ничего не боятся — ни Бога, ни чёрта, ни дорожной полиции! А мы торопиться не станем, нам спешить некуда… У нас отпуск!

За Вепшем кончится Холмская земля, начнётся Привислянский край — всё бывшие наши земли… Ну, в смысле — как наши? Российской империи, вестимо! На Венском конгрессе тысячу восемьсот пятнадцатого года хитроумные англичане всучили доверчивому павлину Александру Первому герцогство Варшавское — дескать, вы заслужили, сир, кровью, можно сказать, оплатили… Хитроумные бестии, на сто ходов вперёд глядящие — в этом англосаксам не откажешь! Вот и получила Российская империя под свою руку осиное гнездо — десять губерний Привислянского края[5] — и сто лет с ним мучилась… Восстание тридцатого года, восстание шестьдесят третьего года, постоянные заговоры и тайные общества, бурление и непрерывная генерация ненависти — да к тому же постоянная польская интрига, как тот Салтыков-Щедрин писал… Нужен был русским царям этот геморрой? А ведь держались за него зубами! Правда, и среди поляков изрядно было народу, кровь за Россию готовых отдать — те же «ноябрьские мученики», польские полки у Севастополя… Роман Дмовский, опять же! Может, и не зря Александр Первый согласился Варшавское герцогство под свою руку принять, кто знает?…

В Аннополе он остановился аккурат перед мостом через Вислу, загнал «жигуличку» на стоянку при заправке, зашёл в кафе — и ещё раз убедился, что Привислянский край всё ещё где-то в глубине души — часть Российской империи: туалет закрыт на ремонт, выбор блюд крайне скуден, официантка небрежна до крайности, еда малосъедобна, само кафе чистотой отнюдь не блещет… Всё, как дома! Как будто и не уезжал из отечественных пределов…

Плыне Висла, плыне, по польскей краине… Широченная, чертяка! Метров шестьсот — и это ещё здесь, в среднем течении… за Торунью, небось, уже и берегов будет не видать! В июне в Карпатах три недели шли непрерывные дожди, всё там затопило вдребезги пополам — как бы дороги на Словакию не размыло…

За Завихостью он свернул налево — на сиротскую провинциальную дорогу вдоль Вислы, виляющую через холмы, деревни и яблочные сады — которых здесь всегда была тьма-тьмущая. Яблочный край, место рождения тех самых знаменитых сортов — «айдарета», «шампиона» и «глостера» — которыми в девяностые годы вся Москва и пол-России спасались холодными зимами от цинги. Весь Привислянский край в те времена холил и лелеял яблоневые сады — основу крестьянского благосостояния… В девяносто третьем году, возвращаясь из Будапешта, он где-то здесь, у Сандомира, на стоянке перекинулся парой слов с тремя стариками, работавшими в яблочном саду. Оказалось — земляки, из-под Вильны, послевоенные репатрианты. Болеслав Берут им пообещал Царствие небесное на отнятых у немцев землях, вот они и оптировались в Нижнюю Силезию — но, как видно, никаких особых ништяков там эти трое себе не урвали, так всю жизнь и проработали сельскохозяйственными рабочими, ухаживая за яблоневыми садами по всей Польше. Хотя, может быть, никакие особенные ништяки им были и не нужны? Есть дом, есть сад, есть любимая работа, которую знаешь наизусть, есть дети, есть Родина — хоть и выторгованная Берутом в Потсдаме, но ведь есть! — что ещё надо человеку для счастья? Те трое дедов были, помнится, как-то удивительно-старомодно деликатны… он тогда подарил им, как землякам, три бутылочки венгерского бальзама, а они в ответ едва не завалили багажник его «бумера» яблоками — еле удалось отбиться… Килограмм десять, правда, пришлось взять — ну не обижать же было этих славных дедов!

Ближе к Сандомиру дорога начала набирать солидность, расширилась, налилась важностью, и километрах в пяти от родового гнезда Мнишков, оборотясь в семьдесят седьмое шоссе Варшава-Перемышль, раздвоилась, став полноценным четырехполосным автобаном — с которого, правда, Одиссей тут же свернул направо, на шоссе Сандомир-Краков — узкую и довольно нагруженную дорогу, которая, судя по карте, за Краковом превращалась в автостраду — но пока представляла собой обычное провинциальное двухрядное шоссе почти без обочин.

Теперь по этой дороге, никуда не сворачивая, до Бжеско — чтобы там свернуть налево; успеть бы до захода солнца доехать до Велички… Девять лет назад в этом местечке, в том самом мотеле, куда он сегодня должен попасть, ждали его брестские хлопцы — чтобы переправить домой. До окраины городка его тогда, помниться, довёз Янош Фекете, а затем, выгрузив и сообщив пароль, тут же двинул назад, к себе, на Мадьярщину. Те полчаса, что он искал мотель «Классик», были, помнится, весьма нервными…

По этой же дороге шесть лет назад ехала и опергруппа, направленная из Москвы для его избавления из лап Али Умара ар-Рамахи; ехала, да не доехала… Правда, самого Умара и его головорезов чуть позже перебили его бывшие коллеги-албанцы, которых он пытался кинуть на неслабую сумму[6] — но факт остаётся фактом: ребята попали в автокатастрофу, изрядно покалечились, и он тогда в Моравии провёл несколько весьма тревожных часов; был момент — даже приготовился ступить на тропу, ведущую в Страну Вечной Охоты… Слава Богу, нашлись и в моравских Виловицах добрые люди — помогли избежать преждевременной встречи с апостолом Петром…

Правда, после той пертурбации с зятем вице-премьера Чемешева отцы-командиры временно отстранили его от оперативной работы — отцам-командирам, понятное дело, виднее. Пять лет после этого он проработал в Минске — писал всякую лабуду для журнальчиков и интернет-сайтов… вроде неплохо получалось, и даже вполне финансово успешно. Правда, по специальности всё же поработать удалось — но только один раз, увы…

Теперь он едет в Банска-Бистрицу — совершенно легально, в качестве официально приглашённого гостя: в музее Словацкого национального восстания нашлись документы об участии Рудольфа Яшика в боях осенью сорок четвертого в Жилинском крае (будущий писатель был тогда комиссаром отряда надпоручика Дорчака, бывшего частью бригады имени Штефаника); а ведь Павел Гавалда снисходительно называл своего бывшего одноклассника «счетоводом»! Несладко пришлось «счетоводу» в декабре сорок четвертого, когда их отряд разгромили немцы, а он, в одиночку, двинулся через хребет Малой Фатры к себе, в долину Кисуцы. Морозы в те дни стояли жуткие, музейные тётки утверждают, что до минус пятнадцати. Ночевать в горах на таком морозе — верная смерть…

«Белёсое, выцветшее от холода, бледно-стылое низкое небо, опустившееся так низко, что вершины гор исчезали в нём… Заковавший всё вокруг своим панцирем безжизненный, ослепительно белый и от этого мёртвяще-холодный, жёсткий и колючий снег… Заледеневшие, скрючившиеся от стылого, пронизывающего ветра грязно-серые ели… Выступающие из-под снежных сугробов тяжёлые гранитные глыбы, напоминающие заледеневшие надгробья… И мёртвая тишина — глухая, как на кладбище…» О как! Аж холодок по спине пробежал…

Так, надо подкрепиться. Вот как раз и знак с ножом с вилкой — впереди слева что-то типа пункта отдыха для путешественников: заправка, стоянка, мотель, ресторан. Всё новенькое, построенное в последние годы — правильно, эдакие деньжищи из Европы попёрли в Польшу; вот народ и кинулся массово строить разные объекты придорожного сервиса. По всему и этот комплекс — родом из эйфории начала двухтысячных…

Ну что, как обычно? Фляки, котлету мелёну с гарниром, воду негазовану и каву натуральну з млеком? Подошедшая официанта приняла заказ, пообещала, что «вшистко бендже пшез хвилю» — и упорхнула. Ладно, посидим, пусть глаза чуток отдохнут от дороги… Да-а-а, а посетителей-то негусто… Вечер воскресенья? Или просто народ поужался, перестал по ресторанам почём зря таскаться? Здесь, в Привислянском крае, доходы у простых поляков не Бог весть какие, крестьянская сторона… Ладно, пообедаем в гордом одиночестве. Как короли…

Кстати, о королях. Помниться, как-то ему довелось поучаствовать в диспуте по Люблинской унии — и уровень невежественности коллег поразил его по самое «не балуйся»! Так «плавать» в реалиях шестнадцатого века… «Польша хотела присоединить к себе слабого восточного соседа» — ну вот что можно ответить на этот перл? Только молча достать и положить на стол политическую карту того времени… Для Польши последних Ягеллонов Люблин был дальним северо-восточным фронтиром — северная же граница тогдашней Польши пролегала километрах в двадцати от правого берега Нарева. Дальше были земли, подвластные немцам… Вся жизнь Королевства кипела вдоль Вислы, Сана и Варты, а объектом колонизации для поляков были русские воеводства Княжества южнее Припяти — Киевское, Подольское, Волынское, Брацлавское, а также земли Дикого поля за Днепром — тогда ничейные. На территории дальние, лежащие далеко на холодном северо-востоке — поляки даже и не думали посягать. Чужая этническая территория! Что характерно — нынешняя западная граница Белоруссии почти линия в линию совпадает с границей 1569 года, да и лорд Керзон в двадцатом году прочертил этническую границу между поляками и белорусами практически по тем же планам — знал, старик, что делал…

Ну что ж, обед оказался недурён. До заката ещё три часа, надо успеть по светлому времени доехать до Велички. Для первого дня пятьсот вёрст на антикварных «жигулях» — более чем достаточно…

* * *

— Товарищ генерал, сообщение от Штефана.

Калюжный оторвался от чтения бумаг, недовольно глянул на Левченко, отложил в сторону папку — и буркнул:

— Вот умеешь ты невовремя обозначиться… Что там у нашего австрийца?

— Переслал странную открытку откуда-то из Венгрии. — Левченко, положив на стол начальника конверт, кивнул на папку, отложенную генералом в сторону: — Документы Крапивина?

Генерал кивнул.

— Они. Читаю — и начинаю потихоньку от ярости губы кусать. Такие суммы из бюджета растаскивают — лет пять назад даже подумать было страшно, что такое вообще возможно… Вакханалия какая-то, чёрт знает что! Совсем с ума посходили… Поневоле товарища Сталина начинаешь понимать! — Калюжный вздохнул. А затем, взяв конверт, открыл его, достал открытку с видом на гору Геллерт, прочёл текст, и, недоуменно ещё раз со всех сторон осмотрев конверт, спросил у своего заместителя: — Ты никаких вестей из Венгрии не ждёшь?

Левченко отрицательно качнул головой.

— Нет. Во всяком случае — таким образом…

Генерал пожал плечами.

— Вот и я не жду… Бред какой-то! Какого-то Ференца Корвата приглашают на дегустацию вин. По-немецки. Хм… Ничего не понимаю… Хотя… Погоди-ка. На какой адрес в Вене пришла эта открытка?

— Там написано. Справа, внизу. На нашу фирму, которая управляет выставочным залом на Ратхаус-плац.

Калюжный несколько минут крутил в руках открытку, а затем, покачав головой, пробормотал вполголоса:

— Ну, вот ты и объявился, старый дурень… — И на глазах генерала, к немалому изумлению Левченко, появились слёзы.

— Максим Владимирович, вы поняли, от кого эта открытка?

Генерал вздохнул, вытер глаза, и. помолчав минуту — бросил:

— Да.

— Это секрет?

Калюжный вздохнул.

— Да какие уж тут секреты… Был у меня товарищ, Лайош Темешвари, вместе учились во времена оны… Последний раз я его видел двадцать лет назад, когда приезжал в Будапешт — меня как раз после всех ближневосточных приключений в наше управление перевели, заместителем генерала Майданникова — с перспективой занять его место. Лайош мне тогда помог набрать людей в Венгрии — которые, кстати, потом нам очень помогли в операции «Обилич», да и после, когда Одиссея из тюрьмы пришлось вытаскивать.

— Вы о нём никогда не говорили.

Калюжный кивнул.

— Не говорил. В девяносто шестом его те, что играют за чёрных, прихватили за старые дела — он, доверчивая душа, решил, что сможет заделаться виноделом и будет у себя в деревне жить-поживать мирным отставником. Но не тут-то было… Злопамятная эта сволочь, и мстительная — ну, не мне тебе рассказывать.

— И чем кончилось?

— В девяносто седьмом его посадили на десять лет — типа, во время своей службы народной Венгрии он нарушал права человека и вообще вёл антидемократический образ жизни. Хотя за что его закрыли — понятно. Помнишь ту историю с сетью американских агентов в Венгрии и Чехословакии, которая работала с тамошними диссидентами, и которую туземные органы без какой-либо нашей помощи раскрыли? Скандал был знатный… Ты уже в то время служил в органах, должен помнить…

Левченко кивнул.

— Помню. Восемьдесят второго года дело.

— Восемьдесят третьего. Но это не важно — важно, что Лаци в том деле был на ведущих ролях, и благодаря ему, в общем-то, на кукловода — им оказался один коллекционер современного искусства из Будапешта, старый американский агент, ещё довоенный — и вышли… Этот, венгерский писатель, как его… уж и не помню фамилии — использовал эту историю для одного из своих шпионских детективов.

— Беркеши. Андраш Беркеши.

Генерал кивнул.

— Да, точно, Беркеши. Вспомнил.

— И что дальше было с вашим другом?

Калюжный вздохнул.

— А ничего хорошего. Дали десять лет ему за какие-то мифические преступления, а потом, в девяносто девятом, как раз когда мы операцию «Обилич» запустили — его в американскую военную тюрьму в Баварии перевезли. Три месяца там его потрошили… Но судя по тому, что все наши венгерские агенты живы-здоровы и на свободе — ничего путного эти суки из Лаци не выбили. Три года назад Дюла Шимонфи сообщил, что Лаци вышел из тюрьмы, но куда потом подался — не сообщил. Года полтора назад человек Крапивина сообщил, что пенсионер Лайош Темешвари поселился где-то в предгорьях Матры, и даже дал его адрес. Хотел я в прошлом году в Венгрию наведаться, повидать старого друга, даже справки кое-какие навёл — да тут эта история в Польше приключилась… Так и не съездил.

— А что означает эта открытка?

Калюжный почесал затылок.

— Вот и я бы хотел это знать… Когда мы с Лаци последний раз виделись — я ему оставил визитку с адресом вот этой нашей венской фирмы. Типа, если будет острая нужда в нашем вмешательстве — Лаци пришлёт на этот адрес открытку со своими координатами и точным обратным адресом. Но, — тут Калюжный ещё раз осмотрел открытку, — я смотрю, тут никакого обратного адреса нет, стоит только штемпель почтового отделения… Хрен поймёшь, какого, я в венгерском не очень…

— Дайте мне. — попросил Левченко. Генерал передал ему открытку. Подполковник поднёс её к самым глазам, подержал минуту — и уверенно произнёс: — Дёндёштарьян.

— Это где такое?

Левченко пожал плечами.

— Так сразу и не скажу… Дёндёшь — это как раз район горы Матра. Дёндёштарьян — по всем признакам, где-то около.

Калюжный вздохнул.

— Ну вот, и как теперь понимать эту открытку — ума не приложу… Призыв о помощи? Формально нет — обратный адрес отсутствует. Приглашение в гости? Опять же, тогда было бы указано, куда приехать… Получается — «на деревню дедушке», короче.

Левченко, откашлявшись, спросил — как можно более равнодушным тоном:

— А вариант мышеловки не рассматриваете?

Генерал укоризненно глянул на своего заместителя:

— Глупостей не говори…

— Тогда что будем делать? Предпринять же что-то надо? Если, конечно, эта открытка от вашего друга…

— Надо. Этот, как его… Дёндёштарьян… он вообще, где территориально?

— На севере, аккурат на полпути от Будапешта до Мишкольца. Свернуть после Хатвана налево и через километров десять — будет Дёндёшь… Возле него и искать.

Генерал кивнул.

— Ясно. Кто из наших офицеров, что сейчас есть под рукой, мадьярским владеет хотя бы на троечку и с тамошней обстановкой знаком?

Левченко развёл руками.

— Так чтоб под рукой — никого. Все полиглоты в разгоне. Майор Леваневский, как вы знаете, местность знает и на тамошней мове трохи балакает — но вы его приказом от шестого июня отправили в отпуск. Майор Сердюк вроде как могёт что-то выдавить из себя по-венгерски — но он сейчас в Молдове, заканчивает работу с кишиневскими хлопцами. Капитан Токарь вроде пару слов связать может, правда, довольно специфических, типа «совьет хадшерег»[7], «орос катона»[8] и «тизенэдьйедик панцер дивизион»[9] — но выше уровня кафе-отеля-заправки ему не совладать. Капитан Турчанинов, какой в Будапеште три месяца в позапрошлом году прожил — сейчас в госпитале… ну, вы в курсе, язва у него, он на ближайшие три недели не боец.

— А Одиссей наш — он в отпуск в Словакию убыл?

Левченко кивнул.

— Туда. В Банска-Бистрицу.

Генерал покачал головой.

— То есть практически по соседству… Какую легенду мы можем Одиссею быстренько состряпать — чтобы он на юг прокатился, по этому Дёндёштарьяну смог пару дней побродить и моего друга разыскать?

Левченко скупо улыбнулся.

— А тут и выдумывать нечего. Венгрия же… Матра — известный винодельческий район.

— Ага. Очень хорошо… Ты с Одиссеем можешь связаться?

Пполковник кивнул.

— Могу. По сотовому — хотя нежелательно… есть и запасной вариант. Завтра к вечеру он будет в Банска-Бистрице, я знаю, в какой гостинице он остановится — вернее, в пансионе — позвоню с оперативного, из Кракова, и поговорю с ним. Отправить его в Дёндёштарьян?

— Отправь. Так, без фанатизма. Просто небольшое отклонение от его маршрута. За пару дней он, я думаю, Лаци найдёт, с ним переговорит и выяснит, что там у урама[10] Темешвари произошло…

— Тогда уж — у элвтарша[11]. — Козырнул Левченко знанием венгерского.

Калюжный махнул рукой.

— Теперь это без разницы… Главное — чтобы он с Лаци поговорил, выяснил, что там у моего соседа по кубрику произошло. Мы ж с ним в училище на соседних койках спали… — И генерал, тяжело вздохнув, отвернулся к окну.

«Однако Дед становится сентиментален… Стареет?» Левченко деликатно откашлялся.

Калюжный повернулся к нему.

— Да, и вот ещё. Если Одиссей Лайоша найдёт — пусть передаст ему, что пора тому уже и Москву навестить. Что старые друзья очень по нему скучают…

Пполковник кивнул.

— Передам. Я сегодня на его имя организую приглашение от какой-нибудь виноторговой фирмы, завтра вышлю нашему консулу в Будапеште, и заодно деньги на поездку. С визой, думаю, проблем не будет.

— Дай Бог. Двадцать лет его не видел — а дело уже к старости идёт, хочется, ты понимаешь, успеть всех старых друзей повидать — прежде, чем предстанешь перед апостолом Петром. Друзья — они ведь только в молодости и появляются, после сорока ими уже не обзавестись. А с годами друг, как хороший коньяк — становится только дороже. Жаль, что мы иногда слишком поздно это понимаем…

* * *

В этот ранний час на узкой и извилистой, в обычное время пустынной и тихой, почти заброшенной, дороге, пересекающей горный массив Втачник и соединяющей долину средней Нитры с придунайской равниной — было необычайно оживлённо. На одном из крутых поворотов этого шляха сгрудилось полдюжины полицейских машин и карет скорой помощи — тревожно озарявших окрестный лес работающими проблесковыми маячками. Около десятка человек в разного рода униформе деловито сновали у этого скопления машин — и ещё несколько их коллег суетились вокруг виновника этого столпотворения, старенького грузового микроавтобуса «мерседес», лежащего кверху колесами метрах в десяти ниже полотна шоссе.

Авария, случившаяся, по мнению дорожной полиции, на рассвете, закончилась весьма скверно — и водитель, и пассажир микроавтобуса погибли на месте, так что две машины скорой помощи, примчавшиеся на место происшествия из Партизанске, оказались не у дел. Врач, прибывший на первой машине, констатировал смерть пострадавших «от травм, несовместимых с жизнью» — деликатно обозначив сим словосочетанием две кровавые груды мяса и костей, ещё недавно бывших живыми людьми. Тела покойников, тщательно обысканные полицейскими, были уже погружены в кареты скорой помощи, свидетельства о смерти выписаны — и теперь медики неторопливо курили у своих машин — несколько отстранённо взирая на суету полицейских.

— Пан надпоручик, посмотрите. — Пожилой вахмистр, неловко изогнувшись, открыл один из ящиков, вывалившихся из разрушенного от удара кузова микроавтобуса. — Я такого отродясь не видел…

Офицер, руководивший осмотром места происшествия, недовольно поморщился — но, увидев содержание ящика, присвистнул.

— Ого! Ничего себе! Вахмистр Мажура, осмотрите все ящики и коробки в машине и возле неё! — И тут же надпоручик, достав телефон, набрал номер и, дождавшись недовольного «Слушаю!» — вполголоса доложил: — Пан майор, это надпоручик Крбушик. Мы с патрулем дорожной полиции из Злате Моравце на двадцать шестом километре пятьсот одиннадцатого шоссе. Здесь автокатастрофа. Очень необычная, пан майор!

В трубке хмыкнули.

— Крбушик, не валяйте дурака и не напускайте таинственности! Что там у вас такого необычного?

Надпоручик, собравшись с духом, произнес:

— Оружие, пан майор.

— Что? Какое оружие? — Затем в трубке замолчали, и через минуту уже совсем другой голос, не лениво-раздражённый, а деловитый и собранный, спросил: — Сколько и какого оружия? Какой автомобиль?

— Пан майор, машина — грузовой микроавтобус «мерседес», старый, когда-то белый. Номера — зволенские. В машине на момент катастрофы находились два человека — водитель и пассажир. Судя по документам — цыгане из Требишова. В первом же открытом ящике найдено шесть автоматов Калашникова…

— Есть ещё ящики?

— Есть. — И, повернувшись к копающимся в грузовом отсеке микроавтобуса полицейским, надпоручик крикнул: — Мажура, ко мне!

Толстый вахмистр, пыхтя и отдуваясь, подбежал к офицеру.

— Да, пан надпоручик. Я здесь!

— Ну? — нетерпеливо бросил Крбушик.

— Ещё двенадцать автоматов, десятка два коробок патронов… И ещё…

— Что ещё?

Вахмистр пожал плечами.

— Не знаю, как и сказать… Четыре гранатомёта, пан надпоручик!

— Соберите все оружие и сложите в целые ящики! — а затем, в телефонную трубку: — Две…

— Слышал! — голос в трубке резко оборвал надпоручика. — Собрать на месте происшествия всё, что возможно! Я сейчас вызову из Нитры кран и платформу, надо будет поднять автобус и доставить в директорат! Да, сколько у вас там людей?

— Трое из дорожной полиции из Злате Моравце — поручик Лукан и два его сержанта. Из уголовной полиции, вместе со мной — четверо, и эксперт-криминалист из Превидзы, он у нас на стажировке. Всего — восемь. Плюс — девять медиков и работников дорожной службы, но они всего этого пока не видели…

— Пусть и не увидят. Место происшествия оградили?

— Пока нет… Оружие только что обнаружили!

— Оградите. Оставьте двух своих людей, пусть не допускают к автобусу любопытных. Все собранное оружие отправьте в Нитру немедленно!

— Да, пан майор, все будет сделано.

— Закончите — доложите. Всё, конец связи.

Надпоручик покачал головой и, спрятав телефон, спустился к микроавтобусу.

— Ну что, Лукан, что скажешь относительного этого металлолома? — спросил он у старшего группы дорожной полиции.

Поручик, пожав плечами, ответил:

— Странно всё как-то… И даже не о грузе речь… Машина — из Зволена, а водитель и пассажир — требишовские цыгане. Где Зволен, а где Требишов? — затем, подойдя к автобусу, провёл пальцем по оставшейся, ко всеобщему удивлению, целой правой фаре пальцем, показал его надпоручику: — Вот, смотрите, пан Крбушик. Всё стекло — в насекомых.

— И это значит?

— Это значит, что ехали ночью, и ехали долго. Очень долго! Как минимум — часов десять. Судя по тормозному следу, оставленному машиной — ехали с севера.

— Если вечером выехать из Требишова — то как раз к утру будешь здесь. Так?

Поручик отрицательно покачал головой.

— Нет, не так. В кармане одного из трупов ваш прапорщик Турец нашёл чеки с заправок. Заправлялись дизелем на «Словнафте» в Дольнем Кубине и на «Орлене» в Кельце.

Надпоручик присвистнул.

— Вот как! Значит, вы предполагаете…

— Не предполагаю, а уверен. Что ехали эти цыгане из Польши — оба чека вчерашним числом. Выехали вчера днем, и, я думаю, должны были к сегодняшнему утру добраться до места назначения.

К офицерам подошёл давешний вахмистр и деликатно прокашлялся.

— Да, Мажура. Что в итоге?

— В итоге, пан надпоручик, восемнадцать автоматов, четыре гранатомета и два пулемета. К автоматам двадцать шесть тысяч патронов старого калибра, десять тысяч винтовочных патронов к пулеметам и двенадцать выстрелов к гранатометам. Всё оружие советского образца, полностью исправное, смазанное и готовое к бою. Не пользованное. Серийные номера не сбиты, так что установить его происхождение будет можно… — добавил он от себя.

— Хорошо. Подымитесь наверх и объявите медикам и дорожникам, что они могут ехать. Об оружии — ни слова! Как только они уедут — начинайте грузить оружие в наши машины.

— Слушаюсь, пан надпоручик. — и толстый вахмистр, козырнув, отправился выполнять приказание.

— Пан Крбушик, что вы относительно всего этого думаете? — спросил у надпоручика Лукан.

— Не знаю, Янчи… Я с таким ещё ни разу в жизни не сталкивался. У цыган, бывало, и изымали оружие — но наши «чезеты» или охотничьи ружья, в крайнем случае — какое-нибудь старье времен войны. А вот чтобы так, целый арсенал на колёсах — впервые… Может, эти двое — торговцы оружием? Везли его куда-нибудь на юг? На Балканах это железо и сегодня в цене…

Поручик Лукан отрицательно покачал головой.

— Не думаю. Старая машина, резина изношена донельзя, тормозные колодки ни к чёрту… На таком шарабане далеко в наших горах не уедешь. Как он через Фатру перебрался — для меня вообще загадка… Думаю, что эти — просто перевозчики, подрядившиеся доставить груз из Польши куда-то недалеко — к нам или в Венгрию, вряд ли дальше…

Надпоручик пожал плечами.

— А в Словакии-то это всё к чему? Попытаться продать здесь кому-нибудь один автомат — дело практически бессмысленное, не говоря уже о двух десятках. Клиента надо месяц искать! Кому у нас нужны автоматы? А затем — это ведь серьезное уголовное преступление, за него можно десять лет получить; стоит ли такой риск тех денег, которые за эти автоматы можно было бы получить? Не вяжется у меня, Янчи, ничего… Очевидная бессмысленность всего этого, — надпоручик кивнул на разбитый микроавтобус: — ставит меня в тупик.

Лукан, оглядевшись, ответил вполголоса:

— А вы попробуйте с другой стороны посмотреть на это, пан надпоручик. Если это оружие ехало не для продажи? — Помолчав, поручик продолжил вполголоса: — Знаешь, Ладо, меня груз этого микроавтобуса совсем не удивляет — скорее, подтверждает кое-какие мысли… Боюсь, что именно здесь, у нас, в Словакии — этому оружию кто-то и готовил применение… Причем, отнюдь не цыганами! У вас на средней Нитре и вообще на севере этого не видно, а у нас, в Моравцах, и дальше на юг — последнее время напряжение даже в воздухе чувствуется — и ты знаешь, почему… Каждую ночь на дорожных указателях кто-то поверх «Златы Моравцы» пишет «Араньошмарот»[12] — и это самое безобидное, что у нас твориться. — Поручик помолчал, а затем, тяжело вздохнув, добавил: — И думаю я поэтому, что этот микроавтобус далеко не единственная машина, занятая перевозкой подобного груза. Полагаю, что вот такие вот сувениры везут к нам из Польши сейчас в товарных количествах. Кому-то очень хочется, чтобы эти автоматы начали стрелять на нашей земле…

Тут у надпоручика зазвонил телефон.

— Да, пан майор!.. Отправили… Да, начинаем… К десяти, я думаю… Нет, не звонили… И они тоже… Понял вас, пан майор! — отняв трубку от уха и отключив телефон, Крбушик, пожав плечами, сказал, обращаясь к Лукану: — Чёрт знает, что такое… Майор Божик приказал о грузе этого «мерседеса» никому не говорить — даже коллегам. Предупреди своих — если проболтаются, в полиции им больше не служить… Майор говорит, из Братиславы к обеду приедут специалисты — расследовать эту катастрофу. Нам с тобой велено все здесь тщательно заснять, собрать все, что может относиться к этому автобусу и его пассажирам. Через час приедет платформа и кран — надо будет погрузить эту кучу железа и отправить его в Нитру.

— Из Братиславы? К обеду? — и Лукан даже присвистнул.

— А ты как думал? Сам видишь — это не простая автокатастрофа, здесь все покруче. И, похоже, ты прав — запах у всего этого дела совсем не уголовный. Тут дела похуже…

* * *

Мда-а-а, завтрак в этом «Классике» слабоват… Ладно, где-нибудь по трассе остановлюсь пообедать — доберу. Хотя за двенадцать злотых могли бы подавать что-нибудь посущественней яичницы и кофе — хоть бы ветчины пару листиков положили бы, что ли? Жлобы.

Так, теперь старательно ищем съезд на трассу на Закопане — хотя прошёлкать его мудрено, эвон на карте как эта дорога знатно обозначена. Общеевропейское семьдесят седьмое шоссе, до самого Будапешта и дальше, на юг, на Балканы. Никак мимо не проедешь!

Хм… Что за чёрт? Теоретически поворот есть — а фактически его нет, съезд заставлен пластмассовыми тумбами, а указатель перевязан крест-накрест чёрными пластиковыми лентами — объясняя самым тупым, что поворота направо нет. Странно… Ладно, на семьдесят седьмую трассу будет ещё три съезда, судя по карте — где-нибудь, может быть, и удастся свернуть на юг.

Однако далее Одиссея ждали одни разочарования. Ни один (!) съезд с четвертой автомагистрали на дороги, ведущие на юг, не действовал. Причём никаких объяснений со стороны дорожных служб данному феномену не было — польские дорожники предлагали автопутешественникам принять сей факт за данность и продолжать двигаться на запад — в надежде, что где-нибудь там они смогут обрести желанную свободу манёвра и свернуть в сторону Словакии.

Ладно, так и до Катовиц можно домчаться — если следовать польским указателям. Нам Катовице без надобности — нам нужна Банска-Бистрица! И Одиссей решительно на одной из развязок свернул направо, проехал под мостом, а затем, совершив ряд не совсем даже ему понятных манёвров, выехал на какую-то провинциальную дорогу, идущую вдоль краковского аэропорта Балице. Судя по карте, эта дорога должна была привести его в Черняхув, где теоретически имелся паром, который его вместе с верной «жигуличкой» сможет переправить на правый берег Вислы.

Паром оказался чисто теоретическим — бродящий тут же унылый паромщик доложил, что в связи с недавними проливными дождями уровень воды в Висле поднялся на неимоверную высоту и паром не действует — в опасении возможного оверкиля.

Ладно, раз оверкиль — будем искать мост. Но вот только где?

Паромщик, глянув в карту, разложенную Одиссеем на капоте, уверенно ткнул пальцем в населенный пункт Янковице, где, по его уверениям, был прекрасный мост через Вислу. Но на вопрос о состоянии дороги далее на юг дружелюбный капитан безмоторного плавсредства лишь пожал плечами. «Не вем, курва, але до Вадовице юж не вольно ехачь».

— А на Андржихув?

На Андржихув, по уверениям автохтона, проехать можно было легко! «Бо, курва, там юж высоко, вольно ехачь!»

Стало быть, с родиной покойного Папы Римского мы пролетаем — нет туда проезда, правый приток Вислы, Скава, разлившись, отрезала Вадовице от Кракова. И значит, придется двигаться на Живец и далее в Словакию через Живецкие Бескиды, горы весьма серьезные; перевал на высоте почти полторы тысячи метров! Для «жигулички» это будет непросто…

Впрочем, опасения оказались напрасными; через полтора часа Одиссей довольно успешно взобрался на перевал, миновал заброшенные терминалы бывшего пограничного контрольно-пропускного пункта «Звардон» и въехал в Словакию.

Вот и начались словацкие горы… Словаки их различают запросто, чётко определяя, какое из этих хаотичных скоплений вершин есть Малая Фатра, какое — Муранская Планина, а какое — Высокие Татры; для иностранца же все эти горы на одно лицо. Красиво, ничего не скажешь — особенно для жителя равнины — но чертовски непривычно! Вверх-вниз, серпантины и повороты почти под девяносто градусов… Замучаешься крутить баранку! Если бы переходил границу (сегодня — более чем условную) в районе Трстены, и далее шел бы на Дольны Кубин и Ружомберок — то ехал бы вдоль Оравы, петляя вместе с ней по долине меж хребтов Велькой и Малой Фатр. А так пришлось двигаться по диковатым Силезским Бескидам, плавно переходящим в горный массив Яворник — слава Богу, дорога от Чадцы на юг постепенно спускалась на равнину и уже за Жилиной горы отступали далеко к горизонту, открывая радующую глаз равнинного жителя перспективу. Одно плохо — теперь где-то за Жилиной надо было вывернуть налево, чтобы из долины Нитры попасть в долину Вага — а карта, зараза, никаких левых поворотов аж до Нитранского Правно не показывала. Да и там, по ходу, дорожка через перевалы Велькой Фатры была ещё той козьей тропой — на карте она стыдливо обозначалась желтенькой ниточкой под трехзначным «муниципальным» номером. Знаем мы эти ваши муниципальные дороги… Узенькое щербатое полотно, обрывающееся прямо над откосом, даже без намёка на какую-либо обочину. По таким дорогам, да ещё в здешних горах, хорошо в «русскую рулетку» играть — доедешь или не доедешь?

Посему поедем-ка мы до Жъяра — чтобы там повернуть на Зволен и, пусть и проехав лишних полсотни вёрст, но зато уверенно и спокойно доберёмся до Банской-Быстрицы. Тем более — времени ещё валом, здесь, в Центральной Европе, всё рядом…

* * *

Какой идиот поставил здесь свою машину? Теперь придется парковаться на противоположной стороне — и при этом заезжать обоими правыми колёсами на газон, иначе машинам здесь не разминуться… Где этот Тамаш? Быстрей бы уж он появился — ждать становится просто невмоготу! Где его черти носят?

Но все же как легко они на это решились! Как будто здесь не центральная Европа, а какой-нибудь Занзибар… Хотя… Этим всё равно, венгры или негры, для них любые люди — просто расходный материал. Целесообразность — единственный критерий; если эти посчитают, что целесообразно пролить чью-то кровь — они сделают это без всяких колебаний…

Непонятно одно — к кому из деятелей правящей партии эти подобрали ключик? Ведь без поддержки кого-то из окружения нового премьера — причем этот «кто-то» должен быть достаточно влиятельным человеком, чтобы, когда начнутся События — уговорить премьера выступить в нужном ключе — вся эта затея обречена на провал. Хотя… Что у этих новых властителей Венгрии в голове — один дьявол разберет! Может, они там все повязаны?

Да нет, вряд ли… Затея опасная, кровью от неё за километр разит. Чтобы в этом деле запачкаться — надо быть совсем уж без мозгов. Или иметь достаточно серьезную страховку на случай непредвиденных обстоятельств… Пару миллионов долларов и гарантию невыдачи — если всё пойдёт наперекосяк — это минимум. А такими страховками те, кто всё это затеял, разбрасываться не станут — нецелесообразно.

Любопытно было бы знать — дурачки из числа тех ирредентистов, что всерьез готовы поджечь свою нынешнюю страну ради эфемерного «возрождения Великой Венгрии» — они что, не понимают, что являются просто инструментом в чьих-то опытных и умелых руках? Какая, к чертям собачьим, «Великая Венгрия»? Насквозь провонявшие нафталином, полуистлевшие знамена времен Регентства[13], лозунги «ревизии Трианона»[14], плюс «право наций на самоопределение» — какая все же каша у них в голове! Их попросту используют, а потом выбросят, как ненужную ветошь — про себя посмеявшись с их ирреденты…

А оружие уже прибывает — вчера это подтвердил Карел Новотны; где-то в центральной Словакии его людьми был обнаружен разбившийся грузовичок, под завязку набитый оружием и амуницией — Карел сказал, что одних патронов в нем было найдено что-то около сорока тысяч штук. Общевойсковой бой можно вести сутки… А скоро прибудут и те, кто это оружие возьмет в руки; много людей для этого не нужно, сотни полторы наёмников будет достаточно. Да к тому же есть вероятность, что и наиболее глупые и бестолковые бунтари сдуру схватятся за автоматы, которые им любезно предоставят «радетели за венгерское дело». Обычное дело в таких ситуациях…

Где же Тамаш? Обещал к трем, уже десять минут четвертого — на него не похоже… По телефону он — правда, очень осторожно — подтвердил, что сможет связаться с Москвой. Значит, завтра Макс будет в курсе того, что тут происходит — под благостные разговоры о том, что все мадьяры — дети матери-Венгрии… Странно, что в Москве не отозвались на его открытку — хотя отправил он её в Вену уже неделю назад; почта, слава Богу, у нас тут работает сносно, так что получить они её должны были дня три назад, самое малое. Или они уже не владеют той фирмой? Или он что-то забыл дописать? Старею, чёрт возьми…

Ага, вот и машина Тамаша! По телефону он сказал, что он будет в тёмно-зеленом «опеле-астра» — только какого чёрта он остановился напротив трафики? Ясно же договаривались — у ворот пожарной части! Ладно, пройдусь — в конце концов, в моём возрасте моцион только на пользу…

СТОП! В зеленом «опеле» — ДВОЕ! Это не Тамаш! Чёрт побери, надо же так на старости лет облажаться! Назад, к машине! Успеть бы…

* * *

Нет, это всё же закон подлости: адски разболелось колено, а пансион — на четвертом этаже! Ну что ж мне так не везёт? Ну, вот почему бы этим словакам, издавшим такую шикарную карту Банской-Быстрицы (с легендой на четырех языках) — сразу бы там специально не указать: дескать, искомый пансионат находится на жуткой верхотуре, так что прежде, чем тащить туда свои манатки — оцените свои альпинистские возможности… Хотя мы и сами хороши — когда выбирали с Дмитрием Евгеньевичем место дислокации — даже думать не думали, что этот чёртов пансион ажно под стрехой. Чёрт его угораздил так лохануться!

Но делать нечего — уже девятый час, искать в это время какое-то другое место жительства — мало того, что подведёшь начальство, так ещё вдобавок можно наткнуться на наглухо закрытые двери. Словаки — ещё те любители пораньше завалится спать, в марте они с Саней едва не замёрзли, тщетно пытаясь заселиться в безымянный мотель в Кисуцах, по дороге между Чадцей и Турзовкой — а ведь тогда ещё и десяти не было! Сони…

Ладно, делать нечего — ещё раз прочитав надпись на двери Turisticka ubytovna «Moyzes» — treťom poschodí, Одиссей вздохнул и поволок свою немаленькую сумку наверх, по жутко неудобной, чуть ни не винтовой, лестнице — про себя ругая себя за скупость и в то же время желание «пожить в центре». Тридцать евро за ночь в пансионе, расположенном в двадцати шагах от площади Словацкого национального восстания — ну разве можно было удержаться от такого предложения? Вот и тащи теперь свою сумку на чердак, раз такой жмот и сквалыга…

Отчаянно брюнетистая, до синевы, девица на рецепции попросила у него паспорт, минут пять одним пальчиком вносила его данные в какой-то свой электронный гроссбух, затем приняла три бумажки по десять евро и, небрежно бросив на стойку ключи от номера и от входной двери и свою визитку — объявила, что, если ему вдруг что-то понадобиться — пусть звонит ей на сотовый, поелику сидеть здесь до скончания веку она отнюдь не собирается, а собирается наоборот — свистануть на какую-то дискотеку «neďaleko odtiaľ». Ну, понятно, дело молодое, гормон играет — какие тут, на хрен, служебные обязанности? Одиссей согласно кивнул и потащил свою сумку в номер — по дороге дивясь изумительной безалаберности здешнего персонала. А если бы ему вдруг пришла в голову фантазия заселить в этот пансионат десяток бомжей? Запросто бы — никто бы ему не помешал эту фантазию осуществить…

Номер оказался вполне — мансардный этаж, окна выходят на барбакан шестнадцатого века, белье и полотенца — идеально чистые, кровать и непритязательная мебель — функциональны и изящны в своей простоте, санузел… Санузел скомпонован весьма забавно — унитаз поставлен аккурат под раковиной для умывания — по ходу, строители полагали, что жилец будет чистить зубы, не сходя с… в общем, в процессе утренних санитарных процедур. Затейники, однако…

Не успел разложиться и развесить обмундирование в шкафу — как раздался телефонный звонок. Давешняя девица с рецепции? Жрицы платной любви?

— Ано! — будем строить из себя словака.

— Саня? — А вот хрен там девицы, как раз совсем наоборот…

— Я, Дмитрий Евгеньевич! — Какая трогательная забота о подчинённых! Или?…

Оказалось — или.

— Завтра выедешь в Венгрию. У тебя там под рукой есть интернет?

Ну, интернет у меня, положим, всегда с собой — зря, что ли, покупал модем к ноуту со всеми возможными роумингами? Да и вай-фай здесь почти всюду в общественных местах наличествует — чай, Европа…

— Да, есть.

— Зайди на сегодняшнюю почту, почитай моё письмишко.

— Яволь!

— Завтра утром, когда доберешься до места — доложись.

— Хорошо, доложу.

— Стартовать во сколько планируешь?

— С утра, в полдевятого, думаю, будет в самый раз.

— Все, будь здоров. Приятного отпуска! — Не удержался от традиционной ядовитой иронии шеф. Спасибо, отец родной…

— До свидания, Дмитрий Евгеньевич!

Вот так всегда — напланируешь себе, поназагадываешь — а тут бац! — вторая смена… Получи и распишись, друг сердечный, а то, что ты в отпуске — так ведь никто тебя контракт подписывать на верёвке не тащил… Сам свою фамилию чирканул! Вот теперь за этот росчерк пера и отвечай…

Вздохнув, Одиссей достал из неброской (в дорогу надо брать вещи скромные, без ненужных понтов) сумки ноутбук, воткнул штекер питания в розетку (ещё успею батареи посадить!) и, с удовольствием убедившись, что вай-фай на этой верхотуре ловится запросто, и не надо платить огромадные деньжищи за роуминг — вошёл в Интернет.

Та-а-ак, какая у нас сегодня почта? Ага, вот она. Забьём этот набор цифр и знаков в почту Гугла… Пароль… Есть!

«Город Дёндёштарьян. Лайош Темешвари. Пенсионер. Скорее всего — винодел. Надлежит найти и установить связь. Назовёшь имя и отчество Деда. Темешвари говорит по-русски. Твоя легенда — виноторговец, тебя интересуют тамошние аутентичные вина. Производитель — фирма «Евроникс». О твоем приезде будет извещена. Будь осторожен». Последняя фраза развеселила — а то я не знаю! В нашем деле всегда и везде следует быть осторожным — даже выпивая чашку кофе в придорожной забегаловке…

Ладно, Дёндёштарьян так Дёндёштарьян. Сейчас быстренько его найти на карте, выяснить, чем славен и знаменит сей городишко, сколько насчитывает жителей и улиц, какие там есть церкви и монастыри, какие сорта вин и прочих специалитетов там производятся — в общем, узнать всё, что есть в открытом доступе. Темешвари — фамилия любопытная, судя по ней. предки этого неведомого пенсионера Лайоша — из Трансильвании, из городка, в котором началась румынская «революция» против Чаушеску — Тимишоары. Интересно, как секей[15] оказался среди палоцев[16]?

Что ж, придется слегка скорректировать маршрут и план поездки — пару-тройку дней потратим на поиски неведомого Лайоша Темешвари, раз уж он вдруг так резко понадобился начальству. К тому же дражайшая супруга любит его убеждать, что в любом деле надо искать позитив — вот мы его и поищем в этом задании из Москвы. А позитив — есть! Венгрия — прекрасная страна, кухня тамошняя и, тем более, вина — куда увлекательней здешних их жалких пародий. Ничего не хочу сказать против словаков, но все их попытки сделаться виноделами — у знатоков ничего, кроме улыбки, не вызывают. Да и кухня словацкая, увы, заведомо вторична — куда ей до венгерской!

Значит, завтра, с рассветом — на юг! Давненько мы не навещали Мадьярское королевство — лет десять, поди, с тех самых пор, как бежали оттуда сломя голову, злодейски не отсидев назначенный судом срок за изуверское смертоубийство четырех американских пилотов, совершенное посредством «шайтан-трубы» марки «Игла-2» в аэропорту Ферихедь[17]… Пора освежить своё знание венгерского!

Глава вторая

— Сведения достоверные? — генерал недоверчиво посмотрел на бумагу, лежащую на столе, поверх чёрной кожаной папки.

— Вполне. Оснований подвергать сомнению источник нет. Донесение отправлено по электронной почте вчера вечером. Адрес получателя — оговоренный для срочной связи. Адрес отправителя также соответствует. Кодовые слова и знаки в наличии. Румянцев и тени сомнения не допускает. А что касается содержания — тут уж нам решать, что с ним делать…

Калюжный почесал затылок.

— Хрень какая-то, честное слово… Кому мог понадобиться пенсионер, отставник на покое?

Левченко пожал плечами.

— Не знаю. Но, тем не менее — факт остаётся фактом: Тамаш обнаружил его машину пустой. При этом в машине находился его телефон и записная книжка. Машина была открыта, ни о какой сигнализации и речи не было — хотя район цыганский…

— Вот чёрт! Одиссей наш уже там?

— Думаю, часа через полтора-два будет на месте. Выехал он в восемь тридцать утра, доедет — отзвонится. Думаю, часам к двум по Москве.

— С Тамашем этим его думаешь связать?

Полковник неопределенно хмыкнул.

— Пока размышляю над этим. Минусов больше, чем плюсов. Пенсионер ваш Тамаша засветил своим звонком…

Генерал встал, прошелся по кабинету, подошёл к окну, оглядел двор — а затем, тяжело вздохнув, сказал:

— Засветил — значит, по-другому не мог. Дядька он жизнью битый, тёртый, вот так вот, с бухты-барахты, на нашего агента выходить не стал бы. Значит, припёрло… — генерал покачал головой: — Тяжко у меня что-то на душе, Левченко… Думаю, беда с Лаци приключилась… Тамаш этот у нас давно на связи?

— С девяносто пятого года.

— Ранее мы его где задействовали?

— В операции «Варшавское танго». Сработал без замечаний. После неё мы вывели его в резерв — его лицо запомнили охранники архива, могли опознать.

— Насколько я помню, он — один из людей Лаци. Так?

— Да, был закреплен за подполковником Румянцевым.

— Лаци ему позавчера позвонил, попросил о встрече — так?

— Так точно, но сначала выяснил, имеет ли тот рабочую связь с «другом с Востока».

— То есть Лаци хотел что-то важное нам передать — так получается? И значит, та его открытка — был сигналом о том, что мы должны выйти с ним на связь?

Левченко кивнул.

— Получается так.

— Тамаш вчера утром выехал из Будапешта в Дёндёш, где у него была назначена встреча с Лайошем. На въезде в город он был остановлен дорожной полицией, и около получаса доказывал им, что не имеет ничего общего с правонарушителем, который за час до этого совершил наезд на пешехода и скрылся с места преступления. Когда он все же доехал до точки рандеву — Лайоша Темешвари на месте не обнаружил. Когда начал ему звонить — услышал зуммер вызова из стоящей рядом машины. Что дало ему основание предположить, что Лаци исчез… Так?

— Совершенно верно.

— А раз верно — то Лайоша похитили, это к бабке не ходи. Похитили те, кто прослушивал его телефон, был в курсе, где и с кем он будет встречаться; они же брякнули дорожной полиции — чтобы задержать Тамаша на то время, что им понадобилось, чтобы похитить полковника Темешвари. И что-то, ты понимаешь, подсказывает мне, что похитили его совсем не для того, чтобы оставить в живых…

Генерал тяжело вздохнул, и, сев в свое кресло — опять взял в руки донесение подполковника Румянцева. Ещё раз прочитав его, он поднял глаза на Левченко, и прогнав с лица печальную тень — произнёс:

— Значицца, так. Странника нашего на Тамаша выводить не будем — тот после звонка Лаци, как ты говоришь, засветился, его те, кому это положено, в любом случае взяли на поводок — если до этого уже не держали, так что, рано или поздно, но нашего парня те, что играют за чёрных, идентифицируют; сам понимаешь, чем ему это может грозить. В Дёндёштарьяне Одиссею ни о каком Лайоше Темешвари никого расспрашивать ни в коем случае не следует — по той же причине; пусть отыграет свою роль виноторговца, и не более того. Городок этот, как я понимаю, маленький, скорее даже деревня — так? — Левченко молча кивнул, — а значит, происшествие это и так будет у всех на устах. Наш парень в любом случае что-то узнает — просто из разговоров на улицах, в конце концов. Передай ему, пусть там поживёт денька три-четыре, пусть найдет пару винных погребков, вина пусть попьёт, разговоры поразговаривает, вспомнит времена СЭВа, его, в отличие от Варшавского договора, в наших бывших протекторатах вспоминают с удовольствием… В общем, пусть послушает людей, никак себя не выдавая.

Левченко удивлённо спросил:

— И всё?

Калюжный кивнул.

— И всё. Есть, ты понимаешь, у меня надежда, что тот, кто Лаци дал какую-то важную информацию — да такую важную, что полковник Темешвари решил плюнуть на все нормы безопасности и даже ценой своей жизни нам её сообщить — нашего странника САМ найдёт…

* * *

О как! Вчера велено было землю носом рыть — а сегодня, наоборот, велено расслабиться и наслаждаться жизнью! При этом продолжать строить из себя виноторговца. Воистину — неисповедимы пути Господни…

Выехал он, как и планировал, в половину девятого утра — благо, номер сдавать никому не пришлось, достаточно оказалось просто оставить ключи на стойке пустой (видно, давешняя девица славно отдохнула ночью!) рецепции. Машину он вчера оставил в соседнем дворе — в святой уверенности, что вряд ли кому-то захочется вскрыть его древнюю «жигуляку». Так оно и оказалось — правда, пришлось минут десять искать ключницу, дабы та отперла закрытые на ночь ворота. Мельком глянув на экспозицию бронетехники, живописно разбросанную среди деревьев старого парка, окружавшего здание музея Словацкого национального восстания, Одиссей только вздохнул с огорчением — вот так всегда, самое интересное посмотреть и не довелось…

Выехать на семьдесят седьмое шоссе оказалось проще простого — ну а дальше дорога вывела его к венгерской границе, каковую они вдвоём с «жигуличкой» и пересекли в половину десятого утра. Дальше, правда, пришлось немного поблукать по дорогам вокруг Будапешта — за те десять лет, что он не был в Венгрии, их изрядно понастроили — но все же к полудню удалось вырулить на автостраду, идущую на восток — уплатив на заправке полторы тысячи форинтов за матрицу.

Съезд на Дёндёш оказался в двенадцати километрах от Хатвана. Одиссей бодро свернул направо, нырнул под мост — и вот она, старая дорога на Мишкольц, разжалованная в муниципальную трассу номер три. До Дёндёша тут ехать всего нечего, ну а там нам нужна будет улица генерала Дамьянича — которая и должна вывести его на дорогу на Дёндёштарьян…

Мэрия Дёндёша оказалась ещё той консерваторией (в смысле — прибежищем консерваторов) — в городке, с дореволюционных, по ходу, времен, сохранилась и улица Пушкина, и улица Первого мая — к тому же укомплектована эта мэрия была, судья по всему, людьми, не лишёнными чувства юмора: в городе обнаружилась улица Эсперанто! Да и улица Пушкина здесь была не просто так — как писали года два назад газеты, в здешнем университете имени Роберта Кароя был установлен бронзовый бюст Александра Сергеевича, специально привезенный из Москвы. Хотя, исходя из каких резонов это было сделано — убей Бог, не пойму. Стихи Пушкина на венгерском сейчас вряд ли кто-то здесь читает… Скорее, это такая дёндёшская фига в кармане столичным снобам: дескать, у вас там в Будапеште процветает русофобия, так вот мы вам — в отместку!

А вот и улица генерала Яноша Дамьянича; она нас в нужную сторону и выведет — вдоль бесконечных рядов виноградников, на юг от дороги уходящих за горизонт, а на север — утыкающихся в горный массив Матры. Да, ничего не скажешь, местность здесь сугубо винодельческая — сырья с этой лозы не на один завод хватит!

На выезде из Дёндёша его застал звонок Левченко.

— Саня, ты уже на месте?

— Пока нет, но минут через пятнадцать, думаю, буду.

— Саня, вчерашнее задание отменяется. Ни у кого НИЧЕГО не спрашивай! Никого не ищи! Ты — виноторговец, интересуешься местными винами. И ВСЁ! Ты меня понял?

Ого! Что-то в лесе сдохло — задание отменяется!

— Да, Дмитрий Евгеньевич, вас понял. Никого искать не буду, пробегусь по винным лавкам, зайду на заводик этот, побалакаю с тамошними виноделами. Ни у кого ни о ком расспрашивать не буду. Меня в этом городке никто не интересует… Только здешние вина! Правильно я понял вашу мысль?

— Правильно. Поживи там три дня, послушай, что народ говорит, в венгерском попрактикуйся. ТОЛЬКО слушай!

— Да, понял. Вам пару бутылок здешнего шаргамушкотая привезти?

— Сдурел — пару? Ящик!

— Гут, как скажете. Конец связи.

Что ж там такое в Москве произошло, что от поисков загадочного господина Темешвари ему велено отказаться — и велено недвусмысленно? Нашёлся без меня? Ладно, что тут гадать — ехать надо…

Дёндёштарьян оказался небольшой, уютной, хотя и не без претензий на некую значительность, деревенькой. Улица Героев (она же — Хёшек утца, это если по-мадьярски) вывела его к центру поселения; ориентиром для поиска винзавода Euronix, как сообщил всезнающий Гугл, должен был служить шпиль колокольни бывшего монастыря — каковой тут же и обнаружился. Улица Пётёфи, на какой располагался искомый винзавод, нашлась прямо за углом — так что даже не пришлось брать языка и устраивать допросы с пристрастием. Хорошо ориентироваться в маленьких селеньях…

Десяток потрёпанных легковушек, неброское, без всей этой ненужной столичной помпезности, административное здание… Да, а заводик, по ходу, не из шибко успешных! Хотя, как говорят знатоки, здешние белые вина, особенно траминер, сюркебарат и мускат — отменно хороши; что ж, побачим, шо воны тут робьять…

Вход в администрацию оказался весьма затейливым — сначала по крутой каменной лестнице вверх (на второй этаж — который с улицы был вторым, а со двора оказался первым), затем по крытой галерее вдоль десятка довольно пошарпанных дверей — до приёмной директора. Однако, здешние главари весьма малое внимание придают внешнему блеску… Или их вина настолько хороши, что у них и нужды в показном благополучии нет?

Сидящая за столом пожилая секретарша, внимательно что-то читавшая, оторвала покрасневшие глаза от текста, и на его «Кёзет чоколом!»[18] буркнула что-то очень похожее на отечественное «Ходят тут всякие…» — но, тем не менее, начальству о приходе человека, говорящего с акцентом, тут же доложила — Одиссей разобрал в её монологе, обращённом к телефону, отчётливое «кюльфёльди»[19]. Давай, тётка, не тормози, приглашай к шефу!

— Kérem! — и на дверь показывает. Гут, пройдём… Что? СТОП! Что это у неё на столе!?

— Бочанат! — и, мучительно подбирая слова (ещё бы, столько лет не было языковой практики!), произнес, указывая на лежащую на столе у тётки местную, судя по формату, газету: — Ходь олвасни уйшагот? — Спохватился, что тётка не поймёт, добавил: — Аз уйшагот! — Но тётка всё поняла и протянула ему требуемый экземпляр «Gyöngyösi Újság» — с надписью на весь разворот: «А szörnyű gyilkosság!»[20] и набранным жирным шрифтом именем, судя по всему, несчастной жертвы, чья фотография была размещена тут же (правда, уже, во избежание эксцессов у чересчур впечатлительной публики, упакованной в чёрный пластиковый мешок). И именно это, набранное жирным шрифтом, имя и остановило Одиссея, как удар молнии — потому что это было ЕДИНСТВЕННОЕ имя в здешних местах, которое он знал: TEMESVARI LAJOS…

* * *

— Пан надпоручик, вы можете сейчас зайти к нам? — в голосе прапорщика Дворжака Крбушик, к своему немалому удивлению, услышал нотки растерянности и неуверенности. Милан Дворжак — и неуверенность? Бред какой-то…

— Хорошо, Милан, сейчас зайду. Допрашиваемый у тебя?

— Только что отправил его в камеру. По этому поводу, собственно говоря, я и хочу с вами поговорить.

— Иду.

Крбушик сложил документы по делу похищения у митровицкого пастора его велосипеда в папку, закрыл её в сейф — и только после этого вышел из кабинета. Коллеги всегда подтрунивали над ним за этот почти немецкий педантизм — но надпоручик никогда не оставлял бумаги по делам, которые вёл, на столе, если отлучался из кабинета даже покурить — мотивируя это тем, что беспорядок в голове начинается с беспорядка на рабочем месте.

— Ну, Дворжак, что у тебя стряслось? Чем тебя напугал этот дебошир?

Вместо ответа прапорщик молча придвинул к Крбушику папку с парой заполненных от руки листов бумаги четвертого формата.

— И что? — иронично спросил надпоручик, беря в руки эти бумажки.

— А то, пан надпоручик, что этот Ясенский — не Ясенский.

Ого! Смелое заявление…

— Почему ты так решил?

Прапорщик оживился.

— В-первых, по-словацки он пишет с ошибками…

Крбушик улыбнулся.

— Если мы за это будем всех виновных карать — боюсь, у нас в округе нужно будет пересажать три четверти населения!

— Вы не поняли, пан надпоручик. Это не орфографические ошибки. Это… — Дворжак на минуту задумался, пытаясь сформулировать свою мысль, а затем, не найдя верного слова, отрубил: — смысловые! Вместо словацких слов этот Ясенский вставляет польские. Три раза в объяснительной и четыре — в биографии.

Любопытно… Весьма любопытно!

— А в чём его обвиняет хозяйка мотеля?

— Вечером напился, устроил дебош, поджег ковёр в гостиной, когда приехала полиция — вахмистр Мажура с напарником — бросился с ними в драку. Утром протрезвел, долго извинялся — но хозяйка наотрез отказалась забрать заявление. Ну а когда я его начал допрашивать — понял, что здесь что-то нечисто. Человек приехал на Нитру из Спиша, а зачем — сам не знает, плетёт что-то о желании посмотреть горы… Это человек-то из-под Высоких Татр! Путается в мелочах — сказал, что готов заплатить за сгоревший ковёр тысячу крон, а ведь у нас уже второй год — евро… Говорит, что едва не закончил академию искусств в Банской-Бистрице — только вот механико-математического факультета, на котором он якобы там два года обучался, в этой академии нет. В общем, много чего странного он тут мне рассказал. Заставил его всё это написать — и вот… — и Дворжак кивнул на бумаги, которые надпоручик держал в своих руках.

Крбушик пожал плечами.

— Пока криминала я в этом не вижу. Польские слова? Может быть, человек долго жил в Польше. Может, у него мама полька… Наврал про высшее образование? Хорошо с фантазией у человека… Пока здесь никакого состава преступления нет. Ошибки — есть, но…

— Это не всё. Его паспорт — он настоящий, тут всё в порядке. Но… Нет и не было никакого Бертила Ясенского в Старой Любовне! НИКОГДА не было!

Надпоручик опешил.

— То есть как — не было?

— Так. Я позвонил моему коллеге — мы вместе учились в Братиславе, он сейчас в Спише работает в криминальной полиции, именно в Старой Любовне. И я попросил у Франека навести справки об этом Ясенском — ну, были ли ранее приводы в полицию, и вообще — как он с точки зрения закона. Так вот, Франек два часа искал сведения об этом человека — и НИЧЕГО НЕ НАШЁЛ! То есть вообще ничего! Ни сведений о его рождении, ни о его семье, ни о его учёбе в школе — ноль! Такого человека в Старой Любовне никогда не было — тем не менее, у него на руках подлинный паспорт тамошнего жителя, и в биографии он пишет, что родился и всю жизнь там прожил… — Прапорщик посмотрел на Крбушика взглядом растерянного и мечущегося в сомнениях человека.

— А паспорт подлинный…

— Да, все документы настоящие — и водительское удостоверение, и социальная карта, и паспорт… Всё настоящее — только человек фальшивый!

Крбушик пожал плечами.

— Знаешь, Милан, если бы это случилось лет тридцать назад — я бы подумал, что это шпион, заброшенный к нам с запада. Если бы мы жили с тобой в Чехии — я бы подумал, что это русский шпион, чехи эти забавы с русскими шпионами любят. Но мы с тобой в Словакии — которая никакой разведке и на геллер не нужна… И теперь вопрос — кто этот человек?

Дворжак пожал плечами.

— Утверждает, что Бертил Ясенский, гражданин Словакии, проживающий в Старой Любовне, образование — пять семестров академии искусств, чуть-чуть не дотянул до бакалавра, по специальности — автомобильный механик, работает на пневмосервисе в Спишской Белой.

— На этот сервис ты звонил?

Прапорщик обреченно кивнул.

— И что?

— Никогда там о таком человеке не слыхали…

Надпоручик тяжело вздохнул. Вот же ситуация! И что теперь делать? Как жаль, что майор с утра уехал в Нитру…

— Пан надпоручик, что мы с этим человеком будем делать? — Дворжак оторвал Крбушика от тяжелых мыслей.

Хороший вопрос… Только что на него ответить?

— Погоди, Милан, не спеши загонять меня в угол. Пани Гавличкова, ты говоришь, заявление наотрез отказывается забирать?

— Наотрез.

— Ну вот и славно. Давай-ка мы составим бумагу в административный суд — с требованием ареста для этого дебошира. Не штрафа, а именно ареста!

— Но… Но зачем?

— А затем, Милан, что за эти двенадцать дней, что он у нас по приговору судьи Коларжика будет сидеть, мы постараемся хотя бы что-нибудь о нём выяснить. А если не получится — сообщим о нем в Братиславу, в центральный аппарат. Пусть они там с ним разбираются — кто он такой и откуда к нам прибыл…

Прапорщик кивнул.

— Разумно. Я тоже думаю, что отпускать этого субчика, взяв с него штраф — было бы крайне легкомысленно. Так я пишу отношение в административный суд?

— Пиши, и отправь прямо сейчас, пока судья Коларжик ещё на работе. Я ему позвоню и попрошу, чтобы он принял решение по нашему преступнику уже сегодня.

Прапорщик кивнул и тут же, достав из своего стола бланк отношения, вставил его в принтер — после чего довольно ловко начал набирать текст, почти не глядя на клавиатуру. Надпоручик, в очередной раз позавидовав такой ловкости Дворжака — сам он набирал тексты двумя пальцами, и на простой запрос у него уходило минут двадцать — пошёл к себе, на ходу размышляя о диковинной птице, случайно попавшей в их силки.

Странный человек с документами, выписанными на несуществующее в природе лицо; кто он и, что гораздо важнее — что он собирался делать дальше? Пани Гавличкова, когда звонила рано утром в дежурку — что-то говорила о том, что её буйный постоялец собирается уехать, и просила полицейских приехать как можно быстрей — пока тот не скрылся «с места преступления». То есть их городок не был конечной точкой его маршрута… По словам хозяйки мотеля, такой точкой постоялец, когда заселялся вчера вечером, назвал Нове Замки. Это по-словацки, по-венгерски это — Ёршекуйвар. Что он собирался делать в этом Ёршекуйваре? И не имеет ли — чисто гипотетически — отношения к этому странному человеку тот микроавтобус с оружием, что разбился на полузаброшенной горной дороге, ведущей в Златы Моравцы, неделю назад?

Очень много вопросов — на которые пока нет ответов. Что ж, им остаётся одно — задержать этого подозрительного человека без прошлого на максимально возможный срок — и попытаться разобраться в этом деле. Если, конечно, получится…

А вообще — что-то слишком много странных событий стало происходить вокруг — и от всех от них остаётся какой-то уж больно отчётливый привкус металла… Металла — и пороха.

Пожалуй, не будет лишним известить обо всём этом далёких друзей…

* * *

— Поговорил с директором этой фирмы. Взял образцы, прайс-листы, этикетки… В общем, всё, что вы велели. Да, и ещё, Дмитрий Евгеньевич… Вы говорили, что этот Дёндёш и его окрестности — тихая и спокойная провинция, сонная и уютная глухомань, и что кража гуся в здешних местах — серьезное преступление…

Шеф мгновение помолчал, переваривая сказанное, а затем поддержал игру Одиссея:

— Ну да, говорил. А что, разве это не так?

— Куда там! Чикаго времен «сухого закона» отдыхает! Тут такие дела творятся — не дай Боже! Вчера поздно вечером здешняя полиция на берегу озера Маркази нашла труп зверски убитого пожилого мужчины, со следами пыток на руках и на лице. Фамилия его не то Сигетвари, не то Темешвари, я точно не помню. А вы говорите — сонное захолустье… — Помолчав, подождал, пока шеф переварит это трагическое известие, а затем добавил, постаравшись, чтобы речь его была беззаботной, как ни в чём не бывало: — Так что захолустье захолустьем, а страсти здесь кипят нешуточные. Вплоть до убийства! Да, кстати, вина я вам взял на пробу, по две бутылки каждого наименования, всего двадцать шесть бутылок, если в Бресте не станут слишком уж скрупулезно досматривать мой багаж — я вам их привезу. Есть очень неплохой мускат! Об остальном я напишу в письме.

— Хорошо, Саня, ждём твой доклад — Голос шефа был необычно тихим и сухим, как песок в пустыне. Да-а-а, видно известие о гибели этого неведомого ему Лайоша Темешвари реально ошеломило Москву. Кем же был покойный? Нашим человеком в комитате Хевеш? Или подымай выше? Ладно, скоро мы всё это узнаем…

Дядька этот, Михай Корват, директор здешний — дюже себе на уме, мы его, пожалуй, расспрашивать про разные здешние ужасы не станем. А вот тётка в приёмной… Газета с сообщением об убийстве лежала у неё на столе — то есть о том, что господин Темешвари найден мёртвым, она только что прочитала, и сообщение это её, по ходу, совсем не обрадовало и уж тем более не оставило равнодушной. Значит, она его знала — и не просто знала, а что-то их связывало! Почему? Потому что нормальный человек плачет лишь тогда, когда погибший не только лично ему известен, но и чем-то близок. А погибший господин Темешвари этой пожилой секретарше был явно близок — глаза у неё были красными, воспалёнными, и вид такой, как будто она еле сдерживалась, чтобы не разреветься. По ходу, рабочий вариант. Надо проверить! Начальство, правда, строго-настрого запретило расспрашивать о Лайоше Темешвари у местных аборигенов — но тогда речь шла о ЖИВОМ господине Темешвари; о погибшем же господине Темешвари никто ему ни у кого расспрашивать не запрещал — тем более, что тётка в приёмной, даю сто левов против стотинки, к этому покойнику имеет очень даже непосредственное отношение. Интуиция меня в таких случаях пока ещё ни разу не подводила…

Постояв ещё минут пять на террасе и понаблюдав, как из высоченных танков из серебристой нержавейки по гибким шлангам закачивалось бесценное эзерйо в автоцистерну с германскими номерами — Одиссей решительно вернулся в приёмную, благо, урам Корват после разговора с ним убыл в подвалы — каковые, как он с гордостью объявил Одиссею, протянулась под бывшим монастырём на пятьсот двадцать метров и хранили в своём прохладном полумраке более двухсот огромных бочек из венгерского дуба, по тысяче литров вина в каждой. Ага, так и есть — пожилая секретарша плачет навзрыд, комкая в лапках насквозь мокрый платок. Что ж, как бы это ни выглядело бессердечно — но именно сейчас эта тётка наиболее доступна для разговора по душам…

— Бочанат, урам Темешвари, — Одиссей кивнул на газету: — Ишмери ёт? — Хотя что тут спрашивать, знает ли она покойного, это и так более чем очевидно…

Тётка всхлипнула и молча кивнула головой.

— Бесселед оросул? — Чем чёрт не шутит, а ну как она хоть чуток говорит по-русски? Общение бы сразу упростилось многократно…

Тётка через силу улыбнулась, смахнула слёзы и, хоть и с видимым усилием, но все же ответила на великом и могучем:

— Немножко… кичи. Била Киев прошлий год… Учила ишкола…

Ну, это понятно, что ты его в своей «ишколе» изучала — вопрос, насколько старательно? Это мы сейчас узнаем…

— Урам Темешвари — ё вольт аз элленшег? — Одиссей не был уверен, что правильно строит фразы, но полагал, что тётка, худо-бедно, но всё же его понимает. Тем более — вопрос простой, были ли у покойного враги — тут даже его венгерский годится…

Тётка отрицательно покачала головой.

— Нем тудом… Не знаю… Он старий… Бил полковник… Будапешт… Бил тюрма… Живьот Дёндёштарьян харом эв… три года.

— Азерт йоттем, ходь бессельек веле. Ён Москвабол![21] — Вот чёрт, как же тяжело говорить на здешней мове! Знал бы, что придется по-мадьярски распрягаться — хоть бы потренировался заранее…

Тётка перестала всхлипывать, выпрямилась, поправила причёску.

— Лаци… три дня позади… бил Будапешт. Говорил позвать старий друг. Исчо со служба. Биро Карой. Я била тогда… когда звонил Карой… била тогда его дом. — Секретарша смутилась, опустила глаза, но затем, вздохнув, продолжила: — Это бил важний визит. Лаци вернулса важний. Я думать — megölték, mert ezt az utat[22]. Убили за это…

Что ж, очень может быть. Как там имя этого его старого товарища по службе? Карой Биро? Хорошо бы его найти!

— Холь керешни Биро Карой? — Вроде какой-то вспомогательный глагол пропустил — но, по ходу, тётка поняла его вопрос. Закивала, достала что-то из сумочки, протянула ему.

— Это… это било Лаци дома… Карой звонить — Лаци показал эз хивокартья… эта карточка. Сказал — друг. Старий друг… — И вновь залилась слезами.

Визитка? Весьма любопытно… «Вашар Мадьярорсагон»; какая-то организация… или партия? Ладно, разберемся, адрес и номер телефона указаны.

— Кёсёном сейпен, кёзет чоколом! — и впрямь, взяв в свои руки мокрые ладони секретарши — поцеловал их. Надо ж соответствовать…

Молча вышел из приёмной, осторожно закрыл дверь — секретарша продолжала тихо плакать, и ему не хотелось ненужными звуками мешать ей предаваться скорби. Женщина потеряла любимого мужчину — и это не важно, что им обоим уже далеко за пятьдесят (а этому ураму Темешвари, по ходу, и за шестьдесят) — любовь штука безжалостная, на возраст не смотрит… И потерять любимого человека в такие годы — ничуть не легче, чем в двадцать… а, пожалуй, и потяжелей.

Ну что ж, а теперь — составить и отправить письменный отчёт в Москву, перекусить в какой-нибудь здешней харчевне — и в Будапешт! Его ждет столица мадьяр и неведомый пока ещё Карой Биро — с каким ему ох как хочется поговорить…

* * *

— Значит, все-таки убили…

Левченко кивнул.

— Убили. И не просто убили… Насколько понял Одиссей из сообщений местной прессы, и что мы смогли выудить с тамошних сайтов — перед смертью его пытали. На трех пальцах правой руки нет ногтей, на правой скуле — след от обширного ожога…

Калюжный скрипнул зубами, зло смахнул непрошеную слезу, покачал головой.

— Эх, Лаци, Лаци… Так и не успел я повидать тебя напоследок… — Замолчал и отвернулся к окну.

Помолчали. Минут через пять Калюжный встал, подошёл к сейфу, достал бутылку коньяка, две стопки — и, молча разлив по ёмкостям грамм по двадцать янтарной жидкости — кивнул своему заму.

— Давай… Помянем. Земля ему пухом…

Выпили, не чокаясь. Генерал тяжело вздохнул.

— Какие мысли у тебя, Левченко, по поводу всего этого?

Полковник пожал плечами.

— Что убили его не за прошлые дела — к бабке не ходи. И что-то мне подсказывает, что убийство это напрямую связано с той открыткой, что он прислал на наш адрес в Вене, и со звонком Тамашу Чоконаи.

Калюжный кивнул.

— Логично. Лаци что-то узнал — и хотел это «что-то» донести до нас. То есть он полагал, что нас это «что-то» напрямую касается. Либо был уверен, что в наших силах это «что-то» предотвратить или повлиять на него… Так, полковник?

Левченко покачал головой.

— Думаю, так оно и было.

— Чей телефон слушали, как ты полагаешь? Тамаша? Лаци?

Полковник пожал плечами.

— Трудно отсюда что-то определенное утверждать. Думаю, что полковника Темешвари. Хотя… Тамаша мы же не зря перевели в резерв, та польская история без последствий не осталась, и если даже прямых доказательств его участия в операции «Варшавское танго» у тех, что играют за чёрных, нет — то подозрения всё равно остались… А тут — такой компот: подозреваемому в работе на русских директору компьютерной фирмы звонит бывший полковник госбезопасности коммунистической Венгрии! И назначает встречу… Тут, хочешь — не хочешь, а заподозришь неладное. Вот те, что играют за чёрных, это неладное и заподозрили. И от греха подальше решили полковника Темешвари вывести за штат — предварительно попытавшись узнать у него, что именно он хотел рассказать Тамашу Чоконаи… По ходу, ничего не узнали — поэтому и убили.

Генерал кивнул.

— Согласен. Что там наш странник нарыл? Ты ему, помнится, велел, по моему распоряжению, никуда не лезть и ничего не узнавать — но тогда мы не знали, что полковника Темешвари уже двенадцать часов, как нет в живых… Думаю, наш следопыт наплевал на твои приказы и начал своё расследование… Правильно я понимаю?

Левченко вздохнул.

— Вы ж его знаете… Сегодня в три часа прислал донесение — нашёл на этом заводе, куда мы его официально отрядили, бывшую подругу полковника Темешвари. Та рассказала ему, что за трое суток до гибели полковник Темешвари ездил в Будапешт, к своему бывшему сослуживцу Карою Биро. Тот звонил ему, просил приехать. Ведрич проверил — был такой майор, служил заместителем Темешвари. В настоящий момент занимается юридической практикой в правозащитном фонде «Справедливая Венгрия», никаких связей с нами не имеет.

— Не имеет? — удивился Калюжный.

— Так точно. Полковник Темешвари в своё время характеризовал его человеком аполитичным и более склонным к чисто юридической кабинетной работе, нежели к оперативной деятельности. Хотя они дружили…

— Хм… Одиссей будет искать в Будапеште этого майора Биро?

— Думаю, уже ищет.

Генерал покачал головой.

— Рискует наш странник. Если те, что играют за чёрных, слушали Лаци — то вполне могли начать слежку за этим… Биро.

— Не думаю, Максим Владимирович. Биро и Темешвари — старинные приятели, служили вместе, скорее всего — постоянно перезванивались. И это тем, кому это положено — было хорошо известно. Поэтому звонок этот вряд ли всполошил бы тех, что играют за чёрных. А вот звонок Тамашу…

Калюжный кивнул.

— Пожалуй, ты прав. Ладно, когда странник наш пришлет отчёт — давай сразу ко мне… И вот ещё что… Попроси его — если, конечно, это будет в его силах — выяснить, кто убил Лаци. Персонально. Не имеем мы, ты понимаешь, права — такие вещи прощать…

* * *

…А вот где остановиться — это вопрос… Разные пафосные отели в центре с мельтешением звёзд на крышах — отметаем сразу: во-первых, дорого, во-вторых, слишком на виду, в-третьих — сразу становишься «туристом», чего бы, положа руку на сердце, не хотелось бы… Идеальный вариант — семейный пансионат где-нибудь на окраине, и желательно — чтоб без ненужных формальностей, типа регистрации паспорта и прочих полицейских процедур. Паспорт у него, понятное дело, выписан на абсолютно законопослушную фамилию (визу шенгенскую он получал, как Андрей Николаевич Белосельский, историк и писатель), и внешность за десять лет изменилась радикально — но чем чёрт не шутит… Перебдеть всегда лучше, чем недобдеть, да и, вспоминая классику советского кино, «бережёного Бог бережёт, а небережёного конвой стережёт».

Поэтому обратимся к вездесущему и всезнающему Гуглу — уж он-то требуемое жилище найдет!

Одиссей, проехав Хёшек тере, повернул налево, затем свернул за фантасмагорически выглядевшим зданием аудиторской компании «Deloitte» направо, и, с трудом припарковав свою «жигуляку» напротив входа в винный погребок «Боркопальна», распаковал ноутбук. Поначалу чёртова железяка никак не хотела ловить вай-фай, но все же минут через пять согласилась помочь. И Одиссей принялся за работу.

Так, «отели Будапешта»… Нет, не пойдет — запутаешься в тысячах объявлений. «Семейный пансионат Будапешт»? Нет, тоже не годится. Будут объявления в расчете на русских туристов. Как там пансионат по-мадьярски? Panzio. Отлично! Наберем Panzio Budapest… в каком-нибудь тихом районе. Лучше на юге. Пусть будет Пештэржебет, он же — бывший Шорокшар. Какой он у нас там по номеру? Двадцатый. Вот и чудненько — наберем дополнительно два больших икса… Ага, вот и искомая крыша дома! Некий «Bai panzio» на улице Вешшелени — то, что нужно! Симпатичный домик, парковка во дворе, и просят за жилье совсем недорого — тридцать евро с человека. Вот туда мы и направимся — благо, дорога в ту сторону мне хорошо известна ещё с прошлого века — потому что это дорога на Ферихедь[23]…

Найти пансион «вживую», правда, оказалось не так легко — в сплетении узких улочек, застроенных одноэтажными домиками, Одиссей поначалу запутался и минут сорок, как потом оказалось, искал улицу Вешшелени совсем в другом районе — Кишпеште. И только взятый в плен «язык» ткнул его носом в карту и на жуткой смеси венгерского и английского (вот черти, ну почему они думают, что все иностранцы всенепременно говорят по-английски? Я вот, например, не говорю…) объяснил, как ему найти искомый объект.

Впрочем, проблемы с поиском пансионата были с лихвой компенсированы тем приятным фактом, что хозяйка этого уютного пристанища усталых путников старательно изучала русский язык (в школе, что ли, недоучила? Одиссея это её забавная причуда изрядно повеселила), и никаких проблем с заселением у него не возникло (и кстати, удалось под сурдинку не предъявлять паспорт — ограничившись устным оглашением своей фамилии). Пообедать — время уже приближалось к трем, а у него с утра маковой росинки во рту не было — тоже оказалось не проблема, в ста метрах от пансиона нашелся ресторанчик «Буффало». Одиссея, правда, немало покоробила необходимость вкушать псевдо-американский стейк в гастрономической столице Восточной Европы — но делать было нечего, не ехать же за гуляшом в ресторан за семь кварталов…

— Вашим телефоном можно воспользоваться? — вернувшись из ресторана, Одиссей решил не откладывать дела в долгий ящик, а сразу же позвонить неведомому ураму Биро.

Хозяйка, прослушав просьбу Одиссея, постояла минуту — видно, осознавала, что он ей сказал — а потом кивнула:

— Да, есть, Ви можете звонить. Толко Будапешт.

Ну, могла бы и не предупреждать. Чай, не дикари…

— Конечно! Мне надо позвонить вот по этому телефону. — И Одиссей протянул хозяйке давешнюю карточку.

— Хорошо. — И, поставив на журнальный столик в холле радиотелефон, хозяйка деликатно удалилась. Одиссей оценил эту её вежливость.

— Алло! Карой Биро тешек! — на той стороне бросили «Эдь перц!», а затем, минуты через полторы, в трубке раздался голос пожилого и, видимо, не особо здорового человека:

— Иген, Карой Биро вадьок!

Очень хорошо. Так, по ходу, дядька в годах, служил вместе с покойным Лайошем Темешвари — хорошо бы ещё узнать, где они служили? — значит, хоть немного по-русски бормочет. Попробуем перевести диалог на великий и могучий…

— Бесселед оросул?

С той стороны настороженно помолчали, а затем, прокашлявшись, голос ответил:

— Да. Говорю. С кем имею честь? — ОГО! Ни фига себе произношение! Одиссей, привыкнув к традиционному венгерскому акценту и дикому коверканью родной речи, поначалу даже не поверил, что ему отвечает мадьяр.

— Меня зовут Андрей Белосельский, я сегодня был в Дёндёштарьяне. Там случилась беда… Я бы хотел по этому поводу с вами поговорить.

— Хорошо, приезжайте на площадь Октогон, я вас буду ждать через час у дома, над которым установлена реклама фирмы «Ролекс», у центрального входа. У меня в руках будет чёрный кожаный портфель. Одет я буду консервативно. Мне шестьдесят один год, узнаете. До встречи! — и в трубке раздались гудки.

Ничего себе! Кажется, теперь я понимаю, где этот Карой Биро служил вместе с покойным Лайошем Темешвари… Реакция — мгновенная, как будто ждал моего звонка! Да, чекисты бывшими не бывают…

* * *

— Дима, ты свободен? — Голос Крапивина оторвал полковника от отчёта — что, если говорить откровенно, последнего весьма обрадовало; нет работы более нудной, чем составлять всякие бумажки, которые, в чём ты абсолютно уверен, никто читать не станет. Да и сам бы он стал читать подобную хрень — «Отчёт об изменении формы собственности медиа-ресурсов Польши за январь-июнь 2010 года» — только под угрозой расстрела на месте…

— Да, Егор, свободен, заходи!

Крапивин вошёл, поставил на стол свой видавший виды портфель — и, с видом триумфатора, достал оттуда литровую бутыль желтоватой жидкости.

Левченко пожал плечами.

— И что?

Крапивин самодовольно улыбнулся.

— А то, Дима, что пока вы там с генералом в карты играете или водку втихую в рабочее время глушите — мой отдел опять отличился!

Левченко скептически бросил:

— У одинокой старухи в деревне Гадюкино умудрились украсть литруху самогонки?

— Почти. — Крапивин решил не обращать внимания на иронию коллеги: — Эту сливовицу прислал мне сегодня мой человек в Нитранском крае.

Левченко наморщил лоб.

— Погоди… Это в Словакии?

— Там. Вчера отправил — сегодня утром я её получил. Вот что значит — живём в мире коммуникаций!

— Ди-эйч-элом?

— Нет, пассажиром рейса Братислава-Москва.

Левченко пожал плечами.

— И что здесь необычного? И в чём, собственно, состоят твои успехи?

Крапивин вздохнул.

— Вот не умеешь ты, Дима, радоваться жизни… Человек из далекой страны вспомнил обо мне, прислал мне собственноручно изготовленный напиток, выразил, так сказать, уважение… Но раз ты не понимаешь этих простых человеческих радостей — то изволь. — И с этими словами Крапивин достал из своего портфеля листик бумаги с несколькими строчками отпечатанного текста.

— Что это? — Полковник взял бумагу и, бегло пробежав по строчкам — с удивлением спросил: — Давно этот парень у тебя на связи?

— Недавно. Года три.

— Этому, — Левченко кивнул на бумагу, — можно верить?

Крапивин пожал плечами.

— Пока что Яворник — это его псевдоним — особым разгулом фантазии доселе не отличался.

Левченко — на этот раз не спеша и внимательно — ещё раз прочитал текст, почесал подбородок, и, решительно сложив лист вдвое и засунув его в лежащую на столе папку — бросил Крапивину:

— Пошли!

— Куда?

— К генералу. Сыграем партейку в дурака и выпьем по рюмахе… Да оставь ты бутылку свою, никуда она не пропадёт!

Вдвоём они поднялись на второй этаж и вошли в кабинет к Калюжному.

— Разрешите, Максим Владимирович?

Сидящий у окна генерал обернулся и, проведя ладонью по лицу, бросил:

— Валяйте, раз пришли. Что у вас там случилось?

Левченко постарался сделать вид, что не замечает предательски застывшие в уголках глаз начальника слёзы — и, достав из папки давешний документ, положил его на стол.

— Вот. Случилось — только не у нас.

Калюжный взял в руки бумагу, прочитал её — и, уже намного бодрее, сказал:

— Так, примерно чего-то такого я и ожидал. Помнишь, Левченко, я тебе месяц назад говорил, что вся эта суета в словацко-венгерском приграничье неспроста?

Полковник пожал плечами.

— Машина с оружием и человек с фальшивой биографией — это, конечно, очень любопытно, но делать какие-то серьезные выводы из этих двух фактов…

— А я — делаю! — перебил своего зама генерал. И добавил, уже помягче: — И не из двух, Дмитрий Евгеньевич, а из трех.

Крапивин не удержался и спросил:

— А третий?

Генерал почесал затылок, подумал пару минут — и сказал:

— Левченко, поставь Георгия Николаевича в курс дела относительно полковника Темешвари. В части, его касающейся…

Левченко кивнул.

— Значит, так, Егор. Два дня назад в городке Дёндёш — это Венгрия, комитат — или, как они сейчас называют свои административные еденицы, медье — Хевеш, район горы Матра — был убит бывший полковник венгерской государственной безопасности Лайош Темешвари. Мы предполагаем, что убит он был за то, что хотел сообщить нам какую-то важную новость — для чего попытался выйти на одного из наших людей в Будапеште. Максим Владимирович полагает, что это убийство и факты, которые сообщил твой Яворник — о найденной нитранской полицией машине с оружием и патронами и об арестованном ею же человеке, возникшем из ниоткуда — из одного ряда. И что, связав их воедино — мы можем выдвигать какие-то версии.

Крапивин пожал плечами.

— Как-то всё очень зыбко… Ну ладно, разбившийся микроавтобус — тут всё вроде понятно, кто-то нанял словацких цыган для перевозки оружия, они его не довезли и вместе с ним свалились в овраг, тут версии — кто это сделал и зачем — строить можно. По фальшивому человеку… Ладно, его можно приплюсовать к этой машине — и тогда версии обретают какую-то определенность. Но вот ваш погибший полковник? Убей меня Бог, если я понимаю, как его к этим двум фактам можно привязать! Максим Владимирович, у вас есть какие-нибудь мысли?

Генерал отрицательно покачал головой.

— Мыслей пока нет. Пока есть только чувство, что все эти происшествия — звенья одной цепи. Интуиция. Что-то, ты понимаешь, подсказывает мне, что вся эта, — генерал кивнул на листок с донесением Яворника, — катавасия в словацком сонном захолустье — неспроста. И что Лайош Темешвари обнаружил какой-то опасный нарыв, связанный с оной катавасией — который захотел с нашей помощью вскрыть. У него это не получилось — гниды, лелеющие этот нарыв, убили его — но следы от всего этого остались. И следы весьма отчётливые! — Генерал встал из-за стола, прошёл к окну, глянул, как во дворе охранники внешнего периметра выпроваживают очередного коммивояжера с чаем и канцелярскими принадлежностями — и продолжил: — Что-то там готовится, это ясно. И главные вопросы, на которые нам нужны ответы — это что именно, где именно и кем именно. Получив ответы на эти вопросы, мы решим, что с этой информацией нам делать. Когда мы эти ответы получим? — Генерал повернулся к своему заму: — Как думаешь, Левченко?

— Точно не скажу, Максим Владимирович. Но очень надеюсь — что не позднее послезавтрашнего утра. Наш парень след взял — а в этом случае, как вы знаете, его с него очень трудно сбить…

* * *

До площади Октогон Одиссей решил ехать на общественном транспорте — и в толпе, в случае чего, можно затеряться, и по Будапешту в разгар рабочего дня на «жигуляке» не придется крутиться — со здешним-то плотным трафиком. И посему, сев на трамвай, благополучно доехал до станции метро «Хатар ут», подивился на здешнюю простоту нравов (бомжи устроили себе ночлежку прямо в подземном переходе, постелив матрацы у стен — и никакая полиция их отсюда не гнала. Демократия!), и, дойдя до касс у входа в метрополитен, купил единый проездной билет на трое суток на все виды муниципального транспорта — подумав про себя, что подобный проездной весьма упрощает жизнь иностранцу в чужом городе и неплохо было бы убедить минские власти ввести подобный порядок проезда на общественном транспорте в подведомственном городе.

Пересев на станции «Деак тер» с «настоящей» линии метро на «игрушечную» (построенную ещё в конце XIX века и более напоминающую подземный трамвай, нежели метро), Одиссей довольно быстро доехал до площади Октогон — названной так в честь того, что в плане она представляет собой восьмиугольник. Довольно легко найдя здание с рекламой «Ролекса», Одиссей глянул на часы — до оговоренного времени оставалось ещё десять минут — и, не спеша, двинулся к месту рандеву.

Неведомый ему Карой Биро прибыл на встречу минута в минуту — и оказался именно таким, каким его себе Одиссей и представлял: пожилым сухопарым педантом в тёмных, идеально выглаженных, брюках и светлом льняном пиджаке, рубашке с галстуком и отменно начищенных туфлях. Некую небрежность будапештцев в отношении обуви Одиссей заметил сразу по приезду — обувь здесь надраивать до блеска вообще вышло из моды, да и чистить более-менее тщательно её тоже никто не стремился — и сверкающие туфли урама Биро приятно радовали глаз.

— Здравствуйте, господин Биро! — Одиссей решил, что не будет мучить слух собеседника своим скверным венгерским, раз уж тот так хорошо говорит на великом и могучем.

— Здравствуйте. — В голосе его собеседника что-то не чувствовалось никакой приветливости. Хм, однако…

— Я сегодня около полудня узнал неприятную новость. Считаю необходимым…

Собеседник оборвал его — довольно, на взгляд Одиссея, нетактично.

— Да, я знаю. Корват Михай мне звонил ещё утром. Его сын служит в полиции. Они обнаружили тело Лайоша около полуночи. — Мгновение помолчав, невежливый господин Биро сухо бросил: — У вас есть ко мне ещё какие-то вопросы?

Да-а-а, а с этим стариканом, по ходу, каши не сваришь… Но попробовать всё же надо. Он в настоящий момент — единственная ниточка, которая может привести его к ответу на вопрос, за что всё-таки Лайоша Темешвари лишили жизни — причем столь изощрённо жестоко…

— Есть. Я приехал из Москвы. Мои друзья просили найти урама Темешвари и передать ему привет. Но поскольку он трагически погиб — может быть, вы знаете, по какой причине его убили? К тому же перед смертью его пытали — вам не кажется, что это — чересчур?

Господин Биро молча посмотрел на Одиссея, огляделся по сторонам — и проронил вполголоса:

— Как зовут вашего начальника?

Одиссей немного растерялся, но быстро сориентировался:

— Максим Владимирович.

Биро кивнул.

— Я понял. Вы сюда прибыли по службе. — Помолчав, он добавил: — Я всегда предупреждал Лаци, чтобы он перестал играть в эти свои дурацкие игры. Достаточно уже того, что он получил десять лет тюрьмы за то, что не захотел рассказать новым властям… кое-какие детали своей прежней службы. Жизнь, кажется, его научила — так нет, он опять ввязался в какие-то шпионские дела. Имейте в виду, молодой человек — я к его тайной жизни никакого отношения не имею, с девяносто первого года я в отставке и тогда же покончил со всякими сомнительными делами… Я говорил ему — «ты старик, зачем тебе всё это?». Но он меня не слушал. Как результат — он лежит в морге Дёндёша, хотя мог прожить ещё лет двадцать… Вот что, молодой человек, — Одиссей про себя присвистнул — ни фига себе «молодой человек», в сорок два года! — но вслух возражать не стал. — Не надейтесь, что я вам что-то смогу подсказать. После того, как нас уволили со службы — я решил, что более ни в какие шпионские игры играть не буду. В данный момент я работаю юрисконсультом в общественной организации «Справедливая Венгрия». Меня вполне устраивает эта моя работа, и ни в какие дела Лаци я не лез. Кстати, он приезжал ко мне по исключительно легальному делу — он хотел баллотироваться на пост мэра Дёндёштарьяна, ему мешала судимость, и посредством нашей ассоциации он хотел эту судимость снять. Я подготовил ему обращение в Верховный суд, и он приезжал в Будапешт на прошлой неделе для того, что бы подать его. Не думаю, что его убили за это, должность мэра этой деревни того не стоит…

Хм, экий ты упёртый дядька… Ладно, хочешь быть в стороне — будь, это твоё дело… Не будем настаивать — в конце концов, каждый сам выбирает свою дорогу.

— Спасибо, господин Биро, за то, что согласились со мной встретиться. Было очень приятно поговорить с вами. Нечасто сегодня найдешь в Будапеште человека, так свободно говорящего по-русски. — помолчал мгновение, и добавил, вложив в свои слова максимум возможного сарказма: — Убили вашего друга — и вы даже не хотите узнать, кто это сделал и за что… Странное у вас понятие дружбы, вы уж меня простите…

Никакой реакции! Офигеть… Другой бы на его месте ну как минимум вспыхнул бы — а этот ничего, портфель зачем-то открыл, копается в нём… Нет, не понять мне венгров!

Господин Биро достал из портфеля ослепительно белую папку, и, протянув её Одиссею, ровным голосом произнёс:

— Здесь запрос Лайоша в Верховный суд. И все остальные бумаги для снятия с него судимости. — Но стоило Одиссею протянуть руку, чтобы взять эту папку — господин Биро тут же вновь засунул её в портфель, застегнул замок и произнес все тем же бесстрастным голосом: — Впрочем, вам это ничего не даст. До свидания, господин Белосельский, приятного вам отдыха в Будапеште!

Развернулся и пошёл к трамвайной остановке — оставив Одиссея стоять у входа в «Макдональдс» дурак дураком… Нет, но это просто финиш! Убили его лучшего друга, с которым он вместе служил — а ему хоть бы хны! Что за люди эти мадьяры… Ладно, делать нечего — надо ехать домой, уже восьмой час, вечерний Будапешт, конечно, штука любопытная, но он за сегодняшний день устал, как собака, и сейчас у него единственное желание — доехать до уютного пансионата «Bai» и упасть в койку…

Но осуществить это своё желание Одиссею не удалось.

Когда он добрался до улицы Вешшелени, на которой располагался пансионат — уже смеркалось, улочки Пештэржебета были пустынны, лишь изредка по ним пролетали редкие машины. Одиссей оглянулся вокруг — вместе с ним на трамвайной остановке сошли две весьма экстравагантно одетые девахи старшего школьного возраста и невзрачный мужичонка лет пятидесяти — и двинулся к месту временной дислокации. Но когда он уже подошёл к воротам пансионата и протянул руку к звонку — то почувствовал, как в спину ему упёрлось что-то твёрдое, имеющее до крайности неприятное сходство со стволом пистолета, и чей-то тихий, но весьма уверенный голос произнёс:

— Не спешите, господин Белосельский. Думаю, нам есть о чём поговорить…

Глава третья

«Этого не может быть!» — единственная фраза, которая вертелась в мозгу. Но вчерашняя смерть отставного полковника Темешвари придавала рассказу этого загадочного «просто Зорана», как он сам себя отрекомендовал — необходимую достоверность. Да, за попытку поделиться ТАКОЙ информацией убивают влёгкую, даже не задумываясь…

— Извините, Зоран, но у меня есть к вам пару не совсем приятных вопросов. Вы позволите вам их задать? — Одиссей налил собеседнику грамм тридцать «беловежской», захваченной из «дьюти-фри» ещё в Домачево, на всякий случай — и оказавшейся как нельзя кстати в сложившейся ситуации.

Сидящий напротив Одиссея давешний «невзрачный мужичонка» кивнул.

— Вапяйте. — и, подняв рюмку с тёмно-янтарной жидкостью, прежде чем выпить — с видимым удовольствием вдохнул аромат благородного напитка.

— Зачем вам это?

Собеседник Одиссея, не торопясь, одним махом опрокинул в себя рюмку с настойкой, смачно выдохнул, не спеша, положил на кусочек хлеба ломтик копчёного сала (домашнего копчения — спасибо маме!), закусил — и лишь потом, кивнув, ответил Одиссею:

— Я понимаю ваши сомнения. Вам кажется, что у меня нет причин доводить до русских эту информацию. Я отлично устроен, немало получаю, ещё больше имею возможность прикарманить — и в свете всего этого мой шаг кажется вам идиотским. Так?

Одиссей отрицательно покачал головой.

— Отнюдь. За свою жизнь я встречал немало людей, действующих из соображений, не связанных с материальным интересом. Но именно вы — чем вы руководствовались, принимая своё решение? Мне важна ваша мотивация…

Зоран кивнул.

— Я понял. Тогда придется начать с начала — вы не возражаете?

Одиссей про себя подумал, что уже десятый час, что он на ногах с семи утра, проделал немалый путь и что ему чертовски хочется спать — но ситуация слишком серьезная, а информация этого Зорана — слишком важная, чтобы возражать.

— Нисколько. Выслушаю с удовольствием.

Зоран улыбнулся.

— Насчет удовольствия — сомневаюсь. Вы сегодня вымотались донельзя, и единственное, что вам сейчас хочется — это спать. Но поверьте — мой рассказ стоит того, чтобы его выслушать.

— Гут. Я весь внимание.

— По национальности я серб — родом из Воеводины, поэтому свободно говорю по-венгерски[24]. Учился в Высшей комсомольской школе в Москве, поэтому так же свободно говорю по-русски. Когда-то давно у меня были политические убеждения, а ещё раньше — идеалы. — Зоран грустно улыбнулся. — Десять лет назад мне предложили — причем за очень неплохие деньги — принять участие в подготовке свержения Слободана Милошевича. Тогда я был большой демократ — и поэтому согласился, и даже не из-за денег, а потому, что считал Милошевича главным виновником гибели Югославии. Причем я не могу сказать, что оправданием этого моего идиотизма служила молодость — увы, мне уже тогда было за сорок. Андрей, не отвлекайтесь, наливайте — этот ваш бренди чертовски хорош! — Одиссей тут же налил в рюмку собеседника добрую порцию «беловежской». Тот поднял ёмкость, полюбовался, как играет напиток на свету — и, очень по-русски выдохнув, вылил в себя живительную влагу одним хорошим глотком. Хрустнул маринованным огурчиком, блаженно улыбнулся — и продолжил: — Я знал, что нанимают меня американцы, но не придавал этому ровно никакого значения — думал, что не важно, на чьи деньги мы свергнем Милошевича, главное — это свалить этого негодяя. А дальше… А дальше всё будет чрезвычайно хорошо! В Сербии установится демократия, и мы войдем в дружную семью европейских народов — чтобы зажить, наконец, по-человечески. Надеюсь, вы не считаете меня полным идиотом?

Одиссей грустно улыбнулся.

— В своё время я был таким же… демократом.

— Значит, вы меня понимаете. Мы свергли Милошевича — это оказалось удивительно лёгким делом — и меня, как одного из наиболее отличившихся «свергателей», пригласили на стажировку в Йель. Это в Штатах…

— Я знаю. Продолжайте!

— Там нам много и красиво рассказывали про демократию, про права человека, про разные другие красивые штуки… Знаете, Андрей, я даже начал считать, что бомбардировки Югославии в девяносто девятом были благом для сербов! То есть вы представляете себе уровень промывания мозгов…

— Представляю. Кстати, в ту войну недалеко от Белграда погиб мой старый друг — Юрий Блажевич.

— Сочувствую. В нашем возрасте друзья — единственное, что связывает нас с нашей юностью. Терять их — значит, обрывать связи со временем, когда ты был по-настоящему счастлив…

Одиссей кивнул.

— Согласен. И что после Йеля?

— После Йеля была Украина. Я был уже не просто «полевым командиром», как это у вас называется — я дослужился до координатора, через меня шли немаленькие деньги. Мне доверяли… А после победы «померанчевой революции» мои акции вообще выросли необыкновенно — мне предложили должность в одном из фондов, целью которых была поддержка демократии в Восточной Европе. Ну, так это, во всяком случае, официально называлось… — Зоран грустно улыбнулся. — С апреля прошлого года я — шеф венгерского сектора. Я довольно долго ломал голову, зачем в этом фонде венгерский сектор — ведь Венгрия, по мнению западных политиков, вполне устоявшаяся «демократия» — пока здесь не начались выступления недовольных. Замечу, кстати, что поводов к недовольству правительство Дюрчаня накопило более чем достаточно… Ну, это я пытаюсь себя оправдать. — Зоран вздохнул. — Всегда хочется выглядеть, хотя бы в своих глазах, порядочным человеком…

— Мне это знакомо.

— Когда социалисты с треском проиграли Орбану и его правым, и те начали радикально менять политику в области бюджета, всерьез наступив на хвост международным финансовым спекулянтам — из головного офиса мы получили указание связаться с определенными людьми из… в общем, из радикальных кругов. Причем связаться тайно. Меня это несколько удивило — радикалы отнюдь не грешат любовью к демократии — но руководящие указания были однозначными, трактовать их по-своему… не представлялось возможным. Мы связались с людьми, которых нам рекомендовал головной офис, а через них — с другими людьми, в основном — из числа крайне правых активистов. Ну а потом… — Зоран вздохнул, — произошло то, что произошло, и о чём я вам рассказал.

Одиссей чуть заметно усмехнулся.

— Вы не хотите участвовать в этом подлом деле — как демократ? И рассказали об этом сначала полковнику Темешвари, а сейчас мне — потому что вам дороги европейские ценности, демократия и права человека? — Одиссей изо всех сил постарался, чтобы в его словах собеседник не уловил иронии.

Зоран покачал головой.

— Ваш сарказм мне понятен. Нет. Я уже давно не демократ. Да и до европейских ценностей мне нет дела. Тем более — нет никаких общих европейских ценностей…

— Тогда?

Серб помолчал с минуту, собираясь с мыслями, а затем произнёс:

— Я славянин. Одной с вами крови и одной с вами веры. Словаки — такая же родня мне, как и вам. И планы наших кураторов ввергнуть Словакию в войну с Венгрией — претят мне трижды: как славянину, как жителю Воеводины — в нашем классе половина учеников была венграми — и как честному человеку. То, что задумано этими негодяями — подло, грязно и бесчестно.

Одиссей кивнул.

— Понятно. Так вы говорите, в Словакию идёт оружие — в районы, населенные венграми?

— Да. Оружие из Польши, бывшее советское, с польских армейских складов. Я точно знаю как минимум о четырех местах, где уже сделаны закладки — в каждой по десятку стволов и по несколько тысяч патронов.

— Ваши… кураторы — они также перебрасывают в Словакию людей. Откуда?

— Частью из Польши, частью из Прибалтики. Нанимают лиц славянских национальностей — их проще обучить словацкому языку. Делают им безупречные с точки зрения любого полицейского контроля документы. В общем, натурализуют их в Словакии. Мне было сказано, что в час икс эти люди раздадут самым отчаянным сорви-головам из числа словацких венгров оружие и будут помогать тамошнему вооруженному восстанию. Моё начальство полагает меня идиотом… думаю, на самом деле их предназначение — это провокации, нападения на словацких полицейских, убийство словацких чиновников. Спички для костра… — И Зоран тяжело вздохнул.

— Но почему бы вам не сообщить об этом венгерским органам безопасности, в полицию, наконец? Ведь то, что делают ваши… поднадзорные — чистый криминал и антигосударственная деятельность? Зачем здесь нужны мы?

Зоран покачал головой.

— Вы себе даже не представляете, насколько инфильтрованы людьми, завербованными американцами, здешние органы правопорядка, и тем более — госбезопасности… Думаю, не ошибусь, если предположу, что каждый третий их сотрудник — не только и не столько ИХ сотрудник… Даже в руководстве Венгрии есть люди, причастные к этому заговору. Правда, кто именно — я не скажу… Не мой уровень… Я отвечаю за то, чтобы в момент начала восстания в Словакию прибыли те венгерские активисты, которых наш фонд нанял для этого дела. Они должны послужить «закваской» для тамошних бунтовщиков, придать отрядам «восставших» необходимую стойкость и координировать свои действия с теми людьми в руководстве Венгрии, которые к этому заговору причастны. Сами понимаете, в этих условиях сообщить о заговоре кому-то в венгерской полиции — сыграть в русскую рулетку с почти полным барабаном… А я в самоубийцы пока не спешу записываться.

— И поэтому вы решили привлечь к этому делу Москву?

Зоран кивнул.

— Да. Сначала я посоветовался с Кароем — он отец моей жены, я знал, что в советское время он работал в госбезопасности. Я ему объяснил вкратце, что грозит Венгрии, спросил, что в этой ситуации можно сделать. Карой тут же предложил мне связать меня со своим старым другом, полковником Темешвари. Когда последний приехал в Будапешт, якобы для снятия своей судимости — я с ним встретился и всё ему рассказал. Он, правда, ничего мне не обещал — мотивировав это тем, что давно отошел от дел — но сказал, что попробует что-то сделать. В результате его убили… — И Зоран горестно вздохнул.

Да-а-а, положение у тебя, брат, незавидное… Вроде и не виноват ни в чём — а получается, старика под ножи подставил. Мерзковатое чувство, я тебя хорошо понимаю… Ладно, оплакивать наших павших будем позже — пока надо до конца уяснить ситуацию.

— Как вы думаете, какова цель всего этого… карнавала?

Зоран пожал плечами.

— На мой взгляд — устроить хаос в центре Европы. Взорвать Европейский союз изнутри — или, по крайней мере, раздуть на придунайской равнине хороший такой пожар — в котором сгорят все надежды европейцев на равноправие с американцами. Штаты никогда не позволят европейцам стать с ними на одну ступень — на Земле может быть только один Хозяин… Ну и наказать Венгрию за излишнюю самостоятельность, ввергнув её в кровавый хаос войны — дабы потом это послужило уроком всем остальным новобранцам Евросоюза. Помышляющим о том, чтобы вырваться из стойла международных валютных акул. К тому же официальный Будапешт сам делает всё для того, чтобы эта беда случилась. Понимаете, Орбан и его люди гнут линию на то, что все венгры в соседних странах должны иметь венгерское гражданство. А под эту музыку те, кто задумал втянуть Венгрию и Словакию в войну — делают своё дело. Преступное дело…

— Адреса тех мест, где складировано оружие?

Зоран улыбнулся.

— Коготок увяз — всей птичке пропасть… Да, конечно, я вам их дам.

— Когда запланирован этот, как вы говорите, час икс?

Зоран пожал плечами.

— Этого я точно не скажу. Но по моим расчетам — скорее всего, в первой половине октября. После сбора урожая, но когда ещё нет холодов. Чтобы охватить как можно больше народу. В слякоть под холодным дождем немного найдется желающих митинговать…

Одиссей кивнул.

— Что ж, логично. Я хотел задать вам ещё один вопрос — обещаю, что не задержку вас более, чем на пять минут.

Зоран улыбнулся.

— Вы хотите узнать, как я на вас вышел?

Одиссей хмыкнул.

— Однако вы провидец… Да, именно об этом я и хотел вас спросить.

— Нет ничего проще. Утром я был в Дёндёштарьяне — и обнаружил там антикварный советский автомобиль с белорусскими номерами. «Лада» первой модели — зверь на венгерских дорогах нынче редкий… Сами понимаете, что появление подобного раритета в деревне, где жил полковник Темешвари, на следующий день после его смерти — заставило меня задуматься. Я поехал за вами. Вы, случайно, не обратили внимания на тёмно-серый «пассат», который следовал за вами от Дёндёштарьяна до этого пансиона? В центре я припарковался в двадцати метрах от вас — у входа в ресторан «Пирошка». Неужели не заметили? — И Зоран едва заметно улыбнулся.

— Нет, если честно, не заметил. Но ведь всё равно — вы должны были убедиться, что я — это именно то, что вам нужно?

Зоран кивнул.

— Совершенно верно. Площадь Октогон…

Одиссей хлопнул себя по лбу.

— Так белая папка — это было для вас!?!?

Зоран улыбнулся.

— Да, Карой этой папкой сигнализировал мне, что вы — это вы. Представитель Москвы. Человек, который мне нужен…

Вот чёрт! А я уже было поверил, что этот Биро — бездушный сухарь… Урок мне на будущее!

— Что ж, тогда всё становится на свои места… Хорошо, Зоран, я сегодня же доложу обо всем, что вы мне рассказали, в Москву. Думаю, мои коллеги найдут возможность не допустить воплощения в жизнь планов… ваших кураторов.

Зоран кивнул.

— Я тоже на это надеюсь. Россия — единственное, на что остаётся надеяться славянам… — Достав из внутреннего кармана блокнот, он минуты полторы что-то в нём старательно выводил, а затем, вырвав страничку, протянул её Одиссею: — Вот, адреса складов с оружием. И ещё… Если вам понадобится со мной связаться — позвоните в контору Кароя и скажите секретарю, что вопрос с набережной Сегеда разрешился. По-венгерски. Запомнили?

Одиссей пожал плечами.

— Мудрено было бы не запомнить такой простой пароль. Но думаю, он мне не понадобится — судя по всему, миссия моя выполнена, сегодня же я доложу в Москву обо всем, что вы мне тут рассказали — и по газам.

Зоран грустно улыбнулся.

— Никогда не спешите прощаться, дружище. В жизни иногда случаются чертовски забавные штуки…

— Всё может быть. Да, и ещё — вы уж извините, что мучаю вас неприятными вопросами — но этот мне тоже вам надо кровь из носу задать.

Серб молча кивнул.

— Кто именно мог совершить вчерашнее убийство? У вас есть предположения?

Зоран вздохнул.

— У меня есть не только предположения. У меня есть реальные подозрения… Видите ли, я — ввиду специфики этой операции — контактирую с людьми… мягко говоря, весьма своеобразными. Утром, когда я приехал в Дёндёш — у меня там была назначена встреча с одним из низовых функционеров одной… не совсем легальной организации — я случайно заметил чёрный «вольво», старый, семьсот сороковой универсал. Машина для Венгрии необычная, редкая — у нас, как вы уже успели, надеюсь, обратить внимание, в почёте автомобили небольшие, микролитражки.

— И чья это была машина?

— Байюса Шимона, одного из тех, кого наш фонд привлёк для подготовки волонтёров… для будущей венгерской «революции» в Словакии. На правом крыле его машины наклеены скрещенные стрелы — сами знаете, чей символ… весьма характерная примета. Так вот — ничего не хочу сказать и никого ни в чем не собираюсь обвинять, но делать этому Байюсу в Дёндёше было решительно нечего… Тем более — на следующее утро после убийства Лайоша Темешвари. Если даже не он непосредственно убивал — то в преступлении этом непременно замешан!

Одиссей кивнул.

— Спасибо. Теперь уж действительно всё — простите великодушно, что вымучал вас своими вопросами.

— До свидания, господин Белосельский. И ещё… будьте осторожны. Этот Байюс — весьма опасная скотина!

Одиссей едва заметно улыбнулся.

— На каждую скотину всегда найдется своя рогатина…

* * *

Ну и где эта хвалёная европейская пунктуальность? Двадцать минут — это даже для посла много, а уж для заместителя атташе по культуре — просто неприлично… Ладно, будем считать, что во всём виноваты пробки. Тем более — именно на них уважаемый Имре Эрдеи (или, как обычно говорят мадьяры, Эрдеи Имре) и будет ссылаться в оправдание своего опоздания на встречу…

Когда позавчера поздно вечером было получено донесение от Одиссея — генерал поначалу вообще не хотел верить, что что-то подобное возможно в действительности. Правда, потом, на утро, когда подтянулись Крапивин, Загородний и Румянцев с донесениями своих источников по этой теме, и, тем более, когда эти донесения сопоставили с открытой информацией — доклад Одиссея уже не представлялся чем-то немыслимым…

Вчерашнее совещание было первым, на памяти Левченко, когда обсуждался вопрос, прямого отношения к России не имевший — и потому офицеры пребывали в некоторой растерянности. Никто, по большому счету, не имел опыта в таких делах — и посему все четверо, молча рассевшись вокруг стола в кабинете Калюжного, дружно открыли свои папки и внимательно начали рассматривать лежащие там бумаги — в ожидании того, что скажет генерал.

Калюжный хмыкнул.

— В первый раз вижу у своих офицеров такое похвальное рвение в работе с документами. Ладно, я всё понимаю — Левченко, давай свои соображения по донесению своего странника.

Левченко пожал плечами.

— Максим Владимирович, нет у меня соображений. Я уже три часа думаю над этим делом — и пока ничего путного не придумал. Средства массовой информации? МИД? Европейские структуры? Херня это всё…

Генерал кивнул.

— Херня, согласен. Даже если мы во всех европейских газетах разместим тексты о грядущих событиях в словацко-венгерском пограничье — никто на это никакого серьезного внимания не обратит. Плюнут, проще говоря, на нашу сенсацию. Так что отпадает. — обернулся к Крапивину: — Егор, а ты что думаешь по этому поводу?

Крапивин почесал подбородок.

— Яворнику я бы отправил адреса, где, по сведениям Одиссея, может храниться оружие. Тем более — данные там подробные, если в этих схронах стволы лежат — то словаки их найдут. Но вот дальше… — и подполковник пожал плечами.

— Дальше — тупик, — кивнул генерал. И добавил: — Тем более, схронов этих там может быть десятка три, если не больше, и четыре вскрытых ничего не решат. Румянцев, ты?

— Чёрт его знает, Максим Владимирович, что в этой ситуации можно сделать. Поднимать шум в прессе — бесполезно, в Словакии грядущим венгерским мятежом вовсю тамошние публицисты народ пугают — и что? И ничего. Народ читает эти страшилки, и смеётся.

Генерал вздохнул.

— Информационный мусор, он же — «белый шум». Безупречный американский метод, и противоядия ему никто пока не придумал. Даже если реальная информация просочится в открытую прессу — она затеряется среди моря дезы. Ладно, Загородний, у тебя какие мысли по этому поводу?

Подполковник Загородний развёл руками.

— Ни малейшего представления! Разве что…

— Ну-ну, давай без этого мхатовского антуража! Лариса Коонен всё равно лучше тебя умела паузу держать! — подбодрил его Калюжный.

— Есть у меня мыслишка одна. Дипломаты мадьярские, насколько я знаю тамошние реалии, фрондируют новым будапештским властителям. У меня есть один деятель в здешнем посольстве — не на связи, а так, по жизни пересекались… — подполковник замялся.

— Где ж это ты мог с венгерским дипломатом пересечься? — улыбнувшись, спросил Левченко.

— Собаки у нас одной породы. У него — сучка, у меня — кобель. Бернский зенненхунд. Таких собак в сериалах любят снимать…

— Ну? Не томи, заводчик зенненунхундов! — Левченко шутливо хлопнул Загороднего по плечу.

— Полгода назад я своего Швица возил на выставку, там с этим Имре и познакомились — он искал кобеля для своей девахи. Потом забирал щенка… Не сказать, чтоб он мне душу свою раскрыл, но время поболтать о разных разностях у нас было. В том числе — и о внутриполитической ситуации в Венгрии. Я так понял, что дипломаты мадьярские приходу во власть праворадикалов ничуть не рады — и этот Имре тоже из числа этих недовольных…

Генерал кивнул.

— Хоть что-то. Сможешь своему родственнику — ваши ж собаки вроде как свадьбу сыграли, и деток нарожали? — Калюжный улыбнулся, — намекнуть, что с ним хочет поговорить один хороший человек?

Загородний пожал плечами.

— А чего ж не намекнуть? Намекну!

— Ну, вот и славно. Левченко, поговоришь с дипломатом?

Левченко хмыкнул.

— Поговорить — поговорю, На предмет?

— На предмет того, что венгерская политическая верхушка затеялась втянуть страну в вооруженный конфликт. И ежели дипломат этот из числа фрондирующих — то есть шанс, что доведёт эту информацию до своего начальства. Глядишь, те люди в окружении Орбана, что связаны с этим заговором — и поопасятся затевать мятеж своей ирреденты по ту сторону Дуная, ежели поймут, что затеи их есть секрет Полишинеля…

— Понял. Постараюсь быть убедительным.

Генерал кивнул.

— Да уж постарайся… Ладно, все могут быть свободны. Левченко, останься!

Когда все офицеры вышли — Калюжный, задумчиво глядя в окно, вполголоса спросил у сидящего за столом Левченко:

— Дмитрий Евгеньевич, как на духу — думаешь, сможем мы эту заваруху предотвратить?

Полковник вздохнул.

— Вряд ли. Ну, сообщим словакам про схроны эти, ну, запустим информацию в венгерский МИД… Слабые всё это шаги. Блокируются на раз — тем же «белым шумом», о котором вы говорили. К тому же я уверен, что клиентелы тех, что играют за чёрных, в тамошних властных коридорах — с избытком и перебором…

Генерал покачал головой.

— Как там говорил Наполеон? Про большие батальоны? Что они всегда правы. Просто потому, что большие…У тех, что играют за чёрных, на восточноевропейском пространстве не то, что батальоны — дивизии! А у нас — хорошо, если роты… Что из этого следует? А, Левченко?

— Что надо искать возможности уравнять шансы.

Калюжный кивнул.

— Совершенно верно. И так, понимаешь, уравнять, чтобы всю эту заморскую интригу разнести вдребезги пополам!

— Не вижу пока, как…

— Ты не видишь, да и я, если честно, пока не наблюдаю… Но такая возможность должна быть! — Помолчав, генерал продолжил: — Ты вот что. Ты своего Ведрича озадачь — пущай поищет отставников, из числа старших офицеров инженерной службы ЮГВ[25], какие ещё живы и при памяти. Десяток, думаю, найдётся… И пущай с ними свяжется — уж кто из них где нынче обитает. И пригласит к нам в гости — понятное дело, оплатит проезд и суточные выделит.

— А… А под каким соусом?

— А это вы уже сами там придумайте. Но чтобы все, кого он по эту сторону найдет — все чтоб были! Самое позднее — через неделю.

— Понял, Сделаем.

— Ну а раз понял — иди, работай, нечего тут тебе стариковские тары-бары слушать…

Всё это было вчера днём. Вчера же вечером Загородний позвонил своему мадьярскому знакомцу, тот поговорить с «хорошим человеком» отнюдь не возражал, сам назначил время и место… И вот теперь так бессовестно опаздывает!

Хотя нет, вроде уже приехал. Вон тот «фольксваген» с дипломатическими номерами — по ходу, это он и есть. Двадцать пять минут опоздания для Москвы — и не срок вовсе, не будем строги к человеку, все же — хоть и бывший, а всё равно наш…

— Йо напот киванок, урам Эрдеи! — Левченко постарался произнести традиционное венгерское приветствие как можно ближе к оригиналу.

— Здравствуйте, господин Левченко, это ведь о вас вчера говорил Юрий Михайлович?

Подполковник кивнул.

— Обо мне. Есть у меня кой-какая информация, которой я с вами хотел бы поделиться.

Венгр улыбнулся.

— Я думал, вы будете просить сделать шенгенскую визу без очереди. — И вновь улыбнулся, давая понять, что это — шутка.

— Виза — это хорошо, — кивнул Левченко, — но мой вопрос немножко посерьезней.

— Я вас внимательно слушаю.

Левченко решил не ходить вокруг да около, а сразу, как говорится, взять быка за рога. И потому без лишних предисловий сказал:

— Мы ТОЧНО знаем, что во второй половине сентября или в начале октября в южной Словакии, в районах, населенных венгерским национальным меньшинством, начнется вооруженный мятеж. Мы ТОЧНО знаем, что оружие для этого в настоящий момент ввозится с территории Польши, с польских военных складов. Оружие советское, но по номерам легко определить, что в свое время его получила именно Польша. Мы ТОЧНО знаем, что в венгерские города и деревни Южной Словакии прибывают люди с поддельными документами, специально нанятые для того, чтобы спровоцировать вооруженный конфликт со словацкими силовыми структурами. И мы ТОЧНО знаем, что об этом хорошо извещены некоторые люди в ближайшем окружении Орбана — более того, они в этом заговоре напрямую участвуют. — Левченко подождал, пока венгр хоть немного придет в себя, а затем добавил: — Кроме того, нам известно, что три дня назад в комитате Хевеш был убит человек, решивший поделится этой информацией с русской разведкой. Собственно, это всё, что я хотел вам сказать…

Венгр ошеломлённо молчал.

Замёрз, что ли?

— Господин Эрдеи, вы меня поняли?

Заместитель атташе вышел из ступора и, недоверчиво глядя на подполковника, сказал:

— Откуда я знаю, что вам можно верить? Это… Это все слишком серьезно, чтобы говорить об этом здесь. И какие у вас доказательства?

Левченко кивнул.

— На слово верить кому бы то ни было — смешно и глупо. Послезавтра в четырех городах Южной Словакии словацкой полицией будут найдены склады с оружием — с советским оружием, ранее принадлежавшим Войску Польскому. Думаю, после этого у вас никаких сомнений в том, что я рассказал вам правду, не останется. Засим — честь имею, и привет вашей славной собачке!

Левченко пожал руку растерянному и, судя по всему, плохо соображавшему венгру, и бодрым шагом двинулся к стоянке у торгового центра. Теперь главное — чтобы Яворник не оплошал…

* * *

— Пан майор, но… но как же тогда?

— А никак! Ты откуда получил эту информацию?

— По почте пришло письмо из Кежмарока. Я же вам показывал конверт со штемпелем.

— Кто его написал?

— Никто. Аноним.

Майор Божик тяжело вздохнул.

— Послушай, Крбушик, я отправил твоё письмо в Братиславу в тот же день, когда ты его мне показал. Прошло всего три дня! Подожди, пусть в столице решат, что делать. Или ты предлагаешь мне заняться самоуправством? Начать самочинные обыски и аресты? Что ты хочешь, чтобы я ещё сделал?

Надпоручик пожал плечами.

— Давайте съездим в Шураны! Это ж всего пятьдесят километров!

— И что мы скажем майору Винарчику, начальнику отделения тамошней полиции? Что мы на его территории хотим устроить обыск в хозяйстве этого… как там у тебя сказано? Дьёрдя Тёкёли? Кто нам это позволит? На каком основании? Ладислав, ты иногда ведёшь себя, как малый ребёнок… — И майор раздраженно махнул рукой.

— И что нам остаётся делать?

— Ждать! Всё, что от нас зависело, мы уже сделали, теперь всё остальное — не в нашей компетенции.

Крбушик вздохнул.

— Могли бы — в случае обнаружения этого склада — получить награды…

— А случае необнаружения — быть уволенными за самоуправство. Так?

Крбушик молча кивнул.

Майор вздохнул.

— Ладо, я тебя понимаю. Это… это чёрт знает, что такое! Если бы это твоё письмо из Кежмарока пришло месяц назад — я бы просто выбросил его в мусорное ведро. Но… Две недели назад — микроавтобус, битком набитый автоматами. Неделю назад — это фальшивый Бертил Ясенский, которого мы отправили в Нитру — очень хорошо, кстати, что вы с Дворжаком решили его задержать. И я тебе скажу по секрету, в Братиславе подумывают о введении в зоне… в зоне проживания сам знаешь кого — чрезвычайного положения. Хотя вряд ли они осмелятся отдать такой приказ — перед выборами-то — но это моё личное мнение… И, исходя из всего, что творится южнее Нитры — твой сообщение про склады с оружием, вызывает лично у меня определенное доверие. Но ты же должен понимать, что в тех же Шуранах я ничего не могу предпринять!

Крбушик пожал плечами.

— Хорошо, но вы же можете просто позвонить майору Винарчику — разве не так? Вы ведь с ним хорошо знакомы?

Майор Божик почесал затылок.

— Пожалуй, могу. В этом нет ничего такого…

— Звоните!

Майор хотел было разразится на это требования своего офицера гневной тирадой — но вместо этого просто махнул рукой, взял в руки телефонную трубку и, сверяясь с записями в своём блокноте — набрал номер.

— Алло, Ярда? Как ты там жив, дружище? Это Зденек из Топольчан! Узнал? Ещё бы ты меня не узнал, если наша видеокамера до сих пор в вашем отделении обретается… Просил, между прочим, на один день, для следственного эксперимента, а не возвращаешь уже второй месяц! — затем минуты три майор Божик молча кивал головой, выслушивая ответ собеседника, а потом продолжил: — А теперь о делах серьезных. Ты такого Дьёрдя Тёкёли знаешь? — Знаешь. Очень хорошо. Ты можешь организовать донос на него — ну хоть бы о незаконном винокурении? — Знаю, что все гонят — ну и что? Главное — чтобы было письмо доброжелателя. — Зачем? Это другой вопрос. У нас есть подозрение, что оный Тёкёли хранит у себя огнестрельное оружие, и не просто оружие — а армейское, нарезное, автоматы в частности. — Сколько? Не знаю, но не менее десяти. — ЧТО!?!? — Майор растерянно замолчал, недоуменно посмотрел на Крбушика, а затем неуверенно проговорил в трубку: — Ты точно в этом уверен? Из Братиславы? — Ладно, хорошо, будь здоров… — и положил трубку. А затем, пожав плечами, добавил — уже Крбушику:

— Вот такие вот дела, Ладо…

— Какие?

— Ему сегодня звонили из Братиславы, сказали, что, возможно, этот Тёкёли хранит у себя оружие, и велели наладить наблюдение — но НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ не устраивать обыска! Ты что-нибудь понимаешь? — Крбушик не ответил, лишь отрицательно покачал головой. — Вот и я ничего не понимаю…

* * *

Странно… Прошло уже пять дней — а приказа сматывать удочки так и не поступило… Как тот конкурс в «Литературной газете» во времена оны — «Что бы это значило?»…

Ладно, первый день после разговора с «просто Зораном» и отправки сенсационной информации в Москву он абсолютно законно посвятил отдыху — с самого раннего утра отправился в купальни Сечени (благо, работают они чуть ли не с шести часов), где не только наплавался до полного изнеможения в открытых бассейнах, но и вдумчиво на практике изучил все прелести бассейнов внутренних — отважно окунувшись даже в купель с ледяной водичкой — Бог знает, для каких целей спрятанной в отдельном закутке. Все же купальни — штука чертовски приятная, что ни говори! Затем отправился на поиски какой-нибудь аутентичной венгерской харчевни с гуляшом и турошчусой[26] — в результате чего пообедал в уютном ресторанчике на Андраши ут, после чего прокатился на ритуальный для всякого посещающего Будапешт Рыбачий бастион. Спустившись на Москва тер — купил венгерскую сим-карту, на метро вернулся на левый берег Дуная, побродил по Белварошу Пешта — впервые изнутри поглазев вместе с какой-то итальянской туристической группой на базилику святого Иштвана (доселе он видел её лишь снаружи); в общем, отдохнул душой, как говорится.

Второй и третий день прошли примерно так же — плюс десятка полтора звонков жены (как-то не подумав о последствиях, он сообщил свой новоприобретенный будапештский номер любимой и единственной — теперь будет урок на будущее, если куплю словацкую симку, буду держать номер в строгой тайне от всех, даже от начальства — и уж тем более от жены…) и выполнение её поручений: магнитики, паста из паприки, токайское (блин, ну почему, почему все убеждены, что Венгрия — это сугубо и исключительно десертные токайи асу? Здесь масса других отменных вин — те же венгерские белые исключительно хороши, эзерйо, черсеги фюсереш или сюркебарат — не говоря уже о волшебном траминере из Дёндёштарьяна — дадут сто очков вперед разрекламированным шабли и пино-гри!).

На четвертый день отдыхать решительно надоело; в конце концов, отпуск он себе выбивал не для того, чтобы напропалую сибаритствовать в венгерской столице — его добросовестно продолжают ждать сотрудницы музея Словацкого национального восстания в Банской-Быстрице, специально для него перелопатившие свои архивы в поисках документов по отряду надпоручика Дорчака — сгинувшего в конце октября сорок четвертого у Скалки… А он тут баклуши бьёт! Да к тому же — Одиссей не хотел сам себе в этом признаваться, но от себя же не спрячешься — нет-нет, да и вспомнится, что свой двенадцатилетний срок он так и не отсидел… И числится он в здешнем МВД по разряду бежавших из-под стражи — что тоже оптимизма как-то не прибавляет[27]…

Вернувшись вечером пятого дня незапланированных будапештских каникул «из города» (хозяйка пансиона продолжала числить Шорокшар — сиречь, Пештэржебет — пригородом мадьярской столицы, и правильно, кстати, делала) он в очередной раз подключился к интернету. Ну, наконец-то! А то уже шальные мысли начали одолевать — что в первопрестольной от начавшейся жары у начальства уже мозги расплавились, и о нём попросту забыли…

«Сворачивайся. Можешь приступать к своей книге»…

Вот так всегда — ни «спасибо, сынок, за службу!», ни тем более пафосного «Вы будете представлены к награде»! — никакой сентиментальщины… Ну и то — что он такого сделал? Всего-навсего узнал о грядущей венгерско-словацкой войне, делов-то…

Хотя странно — прошло уже шесть суток с момента его доклада, а здесь, в Будапеште, ничего не изменилось. А должно было бы… По радио должны были бы раздаваться бодрые марши, политики выступать — «Если завтра война, если завтра в поход»… Оппозиция должна была бы визгом визжать — «правые готовят войну!». А тут — молчок. Как будто никто никакую войну и начинать не собирается… Ни в газетах, ни по телевизору ни о чём похожем даже и близко не говорят — хотя, по идее, должны были бы бить во все колокола! Странный народ — мадьяры… Их страну какая-то мутная сволочь пинками загоняет в войну — а они беззаботно пишут о чем угодно — о дождях, о приезде какого-то ди-джея Хазарда, о ночных спа-вечеринках в купальнях Сечени, о предстоящем визите Далай-Ламы — ни слова не говоря о грядущей беде. Или для них война — это что-то типа такого большого турнира по пейнтболу? Или… Тут его внезапно пробрала холодная дрожь. А что, если командование просто НЕ СМОГЛО использовать его информацию? Если Москва просто не имеет рычагов влияния на здешние медиа-ресурсы? Если так — то хреново…

Хм, по ходу, зря он в Словакию торопится.

Пожалуй, не стоит спешить свинтить из гостеприимного Будапешта в Банска-Быстрицу. Побуду-ка я ещё денька три-четыре в венгерской столице — в конце концов, когда ещё доведётся вот так, без забот и тревог, погулять по его улицам…

* * *

— И что?

Крапивин развёл руками.

— И ничего, товарищ генерал. Яворник докладывает — в министерстве происходит что-то непонятное, его доклад о схронах с оружием отчего-то положили под сукно, никаких мер по изъятию оружия предпринято не было. Яворник пребывает в полной растерянности…

Калюжный повернулся к Левченко.

— Ну а ты что думаешь по этому поводу, Дмитрий Евгеньевич?

Левченко тяжело вздохнул.

— Нехорошие у меня предчувствия, Максим Владимирович. Очень нехорошие…

Генерал кивнул.

— Не обманывает тебя чутьё. Теперь, я надеюсь, ты понимаешь смысл июльской смены правительства в Словакии?

Левченко покачал головой.:

— Теперь — отлично понимаю. Расчищали пространство для манёвра?

— Точно. Мне ещё тогда эта история показалась странной — партия Фицо получила большинство, но правительство ему формировать не дали. Странно — если не сказать больше, как в том фильме… Теперь всё понятно. Наши оппоненты решили подстраховаться перед грядущими событиями — убрав из руководства Словакии людей, которые будут действовать, и поставив людей, которые будут сопли жевать… Вот что это значит! Правительство социалистов и их союзников, которые в октябре смогли бы предпринять решительные шаги по обузданию мятежа, они легко и непринужденно свалили — чтобы дать возможность сформировать правительство правым либералам, которые, в случае чего, будут только блеять о ненасилии и соблюдении прав человека… Роберт Фицо[28], несмотря на то, что выиграл выборы — был вынужден подать президенту прошение об отставке. На должность премьера была выдвинута Ивета Радичова[29] — пожилая девушка от правых либералов, креатура Штатов… Вот так, Дмитрий свет Евгеньевич! Те, что играют за чёрных — судя по всему, предвидели возможные осложнения и походя нашу слабенькую интригу развалили!

— Вот же ведьма из табакерки! И кто там у этой тётки в министрах?

Калюжный махнул рукой.

— Не береди душу… Внутренних дел — человек с весьма характерной фамилией Липшиц; сам понимаешь, что это такое… Мало того — два министра от венгерской партии «Мост-Хид»: сельского хозяйства, окружающей среды и регионального развития. Небезызвестный Дзуринда — иностранных дел. В общем, команда — как раз для того, чтобы противостоять готовящемуся мятежу…

— Но, насколько мне известно, эта партия… «Мост-Хид» — она вроде как лоялистская?

Генерал поморщился.

— По сравнению с радикальными националистами из Венгерской коалиционной партии — пожалуй, лоялисты. Но этой переметной суме, Беле Бугару, верить нельзя. Вчера он предал своих товарищей из Коалиционной партии и состряпал этот «Мост-Хид», завтра с лёгкостью станет главой сепаратистов — единожды предавшему верить нельзя… Да к тому же ещё неизвестно, кому он на самом деле служит.

Тут в разговор вмешался Крапивин.

— Но руководство Венгрии… Неужели они не понимают, куда их страну толкают «доброжелатели» по ту сторону большого солёного озера?

Генерал вздохнул.

— Понимают. Ты думаешь, Орбану эта война нужна? Мировому капиталу она нужна! Для них втянуть Венгрию в конфликт со Словакией — гарантированный шанс вновь поставить мадьяров в свое стойло. Что сейчас в Будапеште творится, ты, надеюсь, в курсе? — Левченко молча кивнул. Калюжный продолжил: — На днях мадьяры громко хлопнули дверями на переговорах с МВФ — попросту выставили миссию фонда за дверь. Те требовали сокращения бюджетных расходов — Орбан в ответ ввел дополнительный налог на банки. Хуже того — пришедшие к власти в Будапеште правые решили взять контроль над венгерским Центробанком — что, по мнению финансовой олигархии, просто верх неприличия. Плюс к этому — Орбан и его однопартийцы — а у них, вместе с правыми радикалами, две трети мест в парламенте, конституционное большинство — решили изменить конституцию Венгрии, причем так изменить, что вся европейская толерантная мразь аж взвыла от ужаса! А ты говоришь — кому эта война нужна… Ладно, товарищи офицеры, давайте подведем итоги. Левченко, твоё мнение?

Полковник встал, и, откашлявшись, сказал:

— Наши попытки принудить словацкую полицию вскрыть схроны с оружием — натолкнулись на глухую стену. По-видимому, руководство словацкого МВД решило не обострять ситуацию в обстановке, когда правительство балансирует на грани отставки — не надо забывать, что в тамошнем парламенте большинство все же у социалистов. Также нельзя сбрасывать со счетов возможность прямого предательства — кто-то в верхушке словацкой полиции состоит на жалованье у тех, кто задумал и осуществляет подготовку к мятежу. Мой разговор с господином Эрдеи, опять же, оказался бесполезным — венгр, очевидно, ждал, что в Словакии разразится скандал по поводу обнаруженных складов с оружием, и не дождавшись его — решил, что странный русский, который напугал его грядущим мятежом — просто болтун. В общем, по обоим направлениям — провал…

Генерал кивнул.

— Провал. Согласен. Но, положа руку на сердце — а разве могло быть иначе? Те, что играют за чёрных — в Центральной Европе, как у себя дома. В отличие от нас… Крапивин, ты что думаешь?

Тот лишь развёл руками.

— Товарищ генерал, мы не в силах предотвратить грядущую катастрофу — что уж тут рассусоливать? Да и чем нам — в смысле, России — грозит эта заваруха? Ну, перебьют друг дружку словаки с венграми — печально, конечно, ничего не скажешь — но ведь нас это, по большому счету, не касается?

Калюжный покачал головой.

— А вот здесь ты, Крапивин, не прав. И я тебе объясню, почему. — Замолчал, достал из стола пустую пачку сигарет, подержал её в руках, вздохнул, положил обратно — и продолжил: — Ну, то, что и словаки, и венгры — наши бывшие союзники, а словаки впридачу ещё и родственники — напоминать тебе не буду. Пустое это — хотя и у тебя, и у меня, и у Левченко там остались друзья, товарищи по оружию, коллеги по работе, а у Ведрича так вообще — жена чешка. Но, повторюсь, это мы опустим. Рассмотрим эту проблему с другой точки зрения — с точки зрения будущего. Вот как ты думаешь, Крапивин, Евросоюз — это надолго?

Крапивин хмыкнул.

— Навсегда, я думаю…

— Это ты зря так думаешь. В Чехословакии, во времена оны, был такой лозунг, если помнишь — «С Советским Союзом на вечные времена!» — остроумные чехи добавляли в этом случае — «Но ни секундой больше!». В семидесятые годы о том, что рухнет СЭВ или Варшавский договор ни у кого из моих сослуживцев и в мыслях не было! Социалистический лагерь казался монолитом! Не прошло и двадцати лет — как этот монолит рассыпался в прах… Евросоюз навсегда, ты полагаешь? А я вот считаю иначе. Полагаю, что очень скоро эта структура если не рухнет — то начнет крошиться, осыпаться, по его зданию пройдут мелкие трещинки; просто потому, что словак и португалец — только номинально оба европейцы, по сути, они между собой гораздо более различны, чем, скажем, венгр и белорус. Разные они, Крапивин, вот в чем дело… Плюс к этому — у больших стран старой Европы все явственнее проявляется экономический эгоизм, во имя прибылей своих компаний они разоряют промышленность своих южных соседей, да и сельское хозяйство тоже… Как итог — у новобранцев Евросоюза крепнет раздражение Брюсселем, потому как сегодня они находятся в куда большем экономическом ярме, чем это было при СЭВе. Мы, по крайней мере, их заводы не разрушали…

— Вы полагаете, что Восточная Европа в будущем станет зоной наших интересов? — в словах Крапивина явственно послышалась ирония.

— А сарказм здесь, Егор, неуместен. Жизнь — штука длинная, а с точки зрения экономики восточноевропейцам куда выгоднее входить в альянс с нами, чем с немцами и французами… И эта война — если она все же начнется — всерьез и надолго поссорит наших потенциальных будущих союзников. К тому же, если эту заваруху замыслили те, что играют за чёрных — то нам по определению требуется противостоять этим их замыслам! Сорвать осуществление их планов в Восточной Европе — не просто наше желание, а наш долг! Мы за это, кстати, и зарплату получаем — если кто-то забыл…

— Но товарищ генерал, если объективно — сегодня мы не в силах этому противодействовать… — попытался мягко возразить Левченко.

— А кто тебе сказал, что мы должны оперировать лишь категориями «здесь и сейчас»? — этот вопрос шефа изрядно озадачил Левченко.

— В смысле?

Калюжный хитро улыбнулся.

— В прямом. Здесь и сейчас мы слабее наших оппонентов — это правда, и против этого не попрёшь; но зато всего тридцать лет назад мы могли себе позволить делать в Восточной Европе всё, что захотим! И делали, кстати… Поэтому я и просил тебя озадачить Ведрича относительно отставников из ЮГВ… Надеюсь, сделал?

— Сделал. Ведрич нашел шесть человек — полковников и генералов в отставке. Пригласил в Москву. Трое уже приехали, остальных ждем завтра. Поселили в нашем особняке в Жуковке…

Генерал кивнул.

— Это хорошо. Предупреди их, что сегодня вечером я к ним приеду — погутарить за жизнь… Званий и должностей не называй, скажи — просто один без пяти минут отставник желает с ними пообщаться за рюмкой чаю.

— Позвоню.

— Ну вот и славно. Засим совещание считаю законченным, все могут быть свободны. — Хмыкнув, добавил иронично: — Придется мне, старику, за это дело самому браться, раз мои старшие офицеры пасуют перед трудностями… Ладно, ладно, не стройте из себя обиженных девиц, — добавил он, увидев, как напряглись Левченко с Крапивиным, — иногда бывают ситуации, которые только генералам и под силу разрешить… Да, и кстати — Левченко, ты следопыта своего из Будапешта отозвал?

— Так точно. Сегодня утром.

Калюжный покачал головой.

— Поспешил ты малость, мне кажется. Думаю, ему ещё пару дней в мадьярской столице надо бы побыть — по музеям походить, по ресторанам, в оперетку или куда там сейчас модно — сходить… Когда ещё доведётся вот так вот, без жены, вольным казаком, погулять?

— Отменить приказ?

Генерал усмехнулся.

— Сдается мне, он его — ежели думать умеет, а странник твой, как мне кажется, этому процессу обучен — уже и сам отменил… И вот ещё. Передай ему, пусть свяжется с Дюлой Андраши — помнишь такого, конечно? Полковник Никитенко тогда, в Солнечногорске, нас с ним знакомил — мы как раз с тобой там были на конференции по чрезвычайным ситуациям. Вспомнил? — Левченко молча кивнул. — Ну и отлично, пусть наш Одиссей с этим Андраши свяжется — а заодно и полковника Никитенко попроси, чтобы продублировал звонок нашего парня, без подробностей, конечно — объясни ему, что мы хотим этому Андраши кой-какую информацию передать, так пусть он отпишет своему венгерскому визави, что от него человек в Будапешт приехал. Ну а что Одиссею надлежит этому Андраши передать — я тебе сейчас набросаю…

* * *

Да, трудновато строить фразы на языке, продолжения которого, как в том фильме «Кин-дза-дза!» Леонов говорил, ты не знаешь… Будем все же надеяться, что секретарша загадочного Дюлы Андраши поняла его правильно. Теперь станем ждать появления вышеозначенного Дюлы на тихой улочке Вешшелени — если, конечно, урам Андраши снизойдет до посещения неведомого ему русского путешественника, у которого есть для него сувенир из Москвы. Так что сегодня уже ставший традиционным променад по Будапешту отменяется — надо ждать появления этого Андраши…

Хозяйка — когда он объявил, что, пожалуй, сегодня в город не поедет, а займётся подготовкой «жигуляки» к возвращению на Родину — тут же снабдила его ведром, тремя пластиковыми бутылками с различными моющими средствами и грудой ветоши. И пришлось ему — чёрт, ведь сам же брякнул, не подумавши! — всерьез приняться драить и вылизывать свой антикварный автомобиль. Хорошо, что «жигули» — машинка маленькая, довести её кузов до состояния идеальной чистоты много времени не потребовало. Заодно он долил масла (дома сдуру заправил мотор полусинтетикой — всегда ж хочется, как лучше! — а оказалось, что двигатель это масло, в отличие от минералки, жрёт с превеликим удовольствием, потребляя его по литру на каждые пятьсот километров), добавил с пол-литра тосола в систему охлаждения, пополнил запас жидкости для омывания стёкол (тоже штука полезная, особенно летом, когда насекомые гибнут на лобовом стекле, как при Ватерлоо) — в общем, до того увлёкся, что даже не заметил, как возле машины появился незнакомый мужчина в ослепительно белой рубашке…

— Собрались дальний поход? Здравствуйте! — Одиссей чуть не подпрыгнул от неожиданности.

— Вот чёрт! То есть извините, здравствуйте, конечно… Не заметил, как вы подошли. А насчет подготовки — ну да, до дому пилить полторы тысячи километров, надо подготовить самоход. — И добавил, старясь быть как можно более вежливым и дружелюбным: — Зайдите в холл, я сейчас подойду… Вы ведь Дюла Андраши?

Незнакомец молча кивнул.

— Хорошо, я сейчас закончу с мойкой — а вы пока спросите у хозяйки кофе, она его отменно готовит.

Минут через пять Одиссей присоединился к незнакомцу — уже успевшему сговориться с хозяйкой относительно кофе; рачительная и экономная госпожа Илона заодно нарезала бутербродов с салями и выложила в вазочку грамм триста каких-то конфет — из чего Одиссей сделал вывод, что хозяйка пансиона весьма неравнодушна к дружелюбным мужчинам в выглаженных брюках и белых рубашках…

— Насколько я понял из слов моего… то есть моей секретари, вы привезли что-то от полковника Никитенко? Вы извините меня за мой русский — мало практика.

Одиссей кивнул. Шеф отписал ему, что этот Андраши — человек не наш, просто в прошлом году он, по приглашению российского МЧС, был в Москве, знакомился с тамошним опытом ликвидации чрезвычайных происшествий. Так что вести себя с этим дядькой Евгеньевич велел ему сверхдипломатично — передать ему что-нибудь из числа «русских сувениров» (Одиссей ещё раз похвалил себя за то, что не поленился в дьюти-фри в Домачево купить три бутылки «беловежской» в керамической таре — как раз годящихся на роль сувениров. Хрен этот Андраши разберет, что подарки ни разу не из России!) и, что гораздо важнее — передать этому Дюле кое-что на словах.

— Да, сейчас принесу. Как кофе?

— Экселенц… Превосходний!

— Тогда эдь перц! — С этими словами Одиссей оставил своего собеседника и двинулся на второй этаж, где располагалась его «берлога». Там он достал из сумки одну из двух оставшихся бутылок настойки, заодно добавил, отжалев, коробку конфет производства фабрики «Коммунарка» — представляющей собой набор шоколадных бочонков с разного рода алкогольными напитками, то есть годящийся для подарка, как мужчине, так и женщине — и спустился вниз.

— О, спасибо! Передайте полковнику мою благодарность! — венгр был по-настоящему рад, а вовсе не старательно изображал радость — из чего Одиссей заключил, что с взятками здесь совсем туго…

— Непременно передам! Кроме этого, — Одиссей кивнул на бутылку и коробку, — полковник Никитенко велел передать вам одну просьбу.

— Да, я слушаю. — Мадьяр вежливо кивнул.

— В общем, полковник рекомендует вам провести учения по эвакуации людей из районов, пострадавших от наводнения. Где-нибудь в районе Веспрема. В ближайшие две-три недели. С практическим вывозом одной-двух деревень.

Андраши удивлено переспросил:

— Что? Зачем мы должны делать эвакуацию?

— Полковник просил сказать, что МЧС России располагает сведениями, что в ближайшее время — где-то через месяц — в Венгрии произойдет наводнение — и рекомендует вам подготовиться к этому.

— Наводнение в Бакони? Но откуда такое сведение?

Одиссей пожал плечами.

— Не знаю. Но полковник Никитенко просил вас отнестись к его рекомендации со всей серьезностью.

— Но… Но почему не по официальным каналу? И почему он ничего не написал мне про это в своё писмо?

Одиссей лишь развёл руками.

— Сам теряюсь в догадках. Тем не менее — полковник Никитенко считает эту информацию крайне важной.

Венгр кивнул.

— Спасибо ещё раз. Хотя я не совсем понимал, что значит эти ваши слова… Полковник Никитенко прислал мне сегодня писмо по электронная почта — сказал, приедет коллега и передаст сувенир. Это оказалось очень необичный сувенир… — Андраши пожал плечами.

— Уж какой есть. Я, во всяком случае, передал всё, что мне велено, слово в слово. А решать, как относится к этой информации — вам. Был искренне рад с вами познакомиться!

— Я тоже. Что ж, ещё раз спасибо за подарки и за информация. До свидания! — с этими словами, положив бутылку и коробку в свой портфель, урам Андраши пожал ему руку и, всё ещё продолжая пребывать в некоторой растерянности, покинул холл пансиона.

Растерянность венгра была понятной и Одиссею. Что за хрень задумали в Москве? И почему, интересно, они уверены, что это пресловутое наводнение начнется именно через месяц? Да к тому же в Баконьских горах?

* * *

— Знакомься, Дмитрий Евгеньевич. — Генерал указал на скромно одетого, седого пожилого мужчину, опирающегося на тонкую чёрную тросточку: — Генерал-майор Кривошеев. А это, — Калюжный указал на своего коллегу: — Полковник Левченко, мой заместитель.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Старик махнул рукой.

— Какой уж там генерал… В отставке уже двадцать лет. Таких генералов, как я, черти на том свете с фонарями уже давно ищут. — И иронично улыбнулся — при этом глаза его молодо (и даже озорно) блеснули.

Калюжный указал на кресла вокруг журнального столика, сервированного на три персоны; впрочем, накрыт он был по-холостяцки: бутерброды, чай, холодные закуски — и предложил:

— Прошу садится. Закусим, чем Бог послал, и заодно покалякаем о делах наших скорбных. — И усмехнулся.

Левченко и пожилой генерал сели, Калюжный на правах хозяина разлил по чашкам чай из большого белого фарфорового чайника, заметив с досадой:

— Ну вот, просил же Валеру купить простой чай — а он всё с бергамотом покупает…

Генерал Кривошеев с видимым удовольствием отхлебнул чайку, взял с подноса бутерброд с сёмгой, в три приёма покончил с ним, после чего, отряхнув крошки с брюк, проговорил:

— Ладно, за разносолы позже возьмемся — давайте о делах поговорим.

Калюжный кивнул.

— Добро. Виктор Ерофеевич, вы вчера говорили о специальных мероприятиях по инженерному оборудованию Дунантула[30]. Расскажите обо всём этом поподробнее, для меня и, — хозяин кабинета кивнул на своего заместителя, — для полковника.

Кривошеев усмехнулся.

— Были такие мероприятия, не скрою. Правда, во времена Союза я по этому делу подписку давал — но срок по ней уже вышел, да и… — Старик минуту помялся, а затем, вздохнув, добавил: — Не думаю я, что то, что мы тогда забабахали — ещё действует. Тридцать пять лет прошло, из них двадцать эту систему никто не обслуживал. Проржавело там всё вдребезги, вряд ли сработает.

— А это мы побачим, сработает или нет. Вы суть расскажите.

Отставной генерал пожал плечами.

— Ну, суть — так суть. Вы себе карту Венгрии представляете? — И Калюжный, и Левченко одновременно кивнули. — Отлично. Дунай от Эстергома и Вышеграда и почти до югославской границы течет в меридиональном направлении — такой большой противотанковый ров через всю центральную Венгрию. Перед ним, с северо-востока на юго-запад, протянулось озеро Балатон. От Балатона до Дуная — река Шио, канал Шарвиз и сеть более мелких каналов, плюс — озеро Веленце. В общем, местность сложная, там в марте сорок пятого завяз Зепп Дитрих — потеряв за неделю с небольшим все свои танки[31]. Западнее Балатона — хребты Баконьских гор. То есть левый фланг нашего Южного фронта — начнись война — был бы защищён естественными препятствиями от Дуная до меридиана Братиславы. Но вот дальше на запад существует большой участок территории, никак и ничем не прикрытый — территории, ровной, как стол, идеально пригодной для маневра крупных механизированных соединений. Я говорю о дефиле между рекой Раба и Баконьскими горами. И в случае начала нашего движения… вдоль правого берега Дуная вверх по течению, на Линц и далее на Шварцвальд — противник имел бы возможность, перебросив из Италии через перевалы Восточных Альп танковые части, нанести удар по нашему открытому левому флангу на Залаэгерсег и далее на Дьёр, до Дуная. Или обвалить наши коммуникации — если бы войска Южфронта ушли бы далеко на запад.

Калюжный вздохнул.

— Нынче даже и не верится, что театром будущей войны мы всерьез считали Западную Европу… Звучит, как волшебная сказка!

Старик кивнул.

— Есть такое дело. Сейчас и мне это кажется небывальщиной… Но вернемся к нашим баранам. Высшее командование решило на всякий пожарный дооборудовать возможный ТВД — вы ж знаете, какие там угрюмые деды сидели, в штабе у Куликова[32]… Всё к прошлой войне готовились. Доготовились — так, что пришлось войска из Европы в чистое поле выводить в Россию. Ну да ладно, это дело прошлое — тем более, в семьдесят девятом о таком печальном будущем никто и не помышлял — а уж тем более у нас, в Секешфехерваре. Были уверены, что мы в Венгрии — навсегда… В общем, инженерному управлению ЮГВ было поручено разработать планы инженерно-сапёрных мероприятий, которые должны были бы — в случае начала войны — решить эту проблему. И мы её РЕШИЛИ…

— Виктор Ерофеевич, не томите! — Калюжный погрозил отставнику пальцем.

— И не думаю. В Венгрии — аккурат западнее Балатона, в предгорьях Баконьских гор — ещё с начала тридцатых годов идут разработки бокситов. Обогащенную руду мадьяры отправляли на заводы — в Германию, главным образом — а оставшуюся породу поначалу сгружали обратно в карьеры. Но с начала шестидесятых годов этот способ избавления от породы был признан слишком дорогим и вредным для окружающей среды. Для породы было построено специальное хранилище — недалеко от местечка Айка. Туда весь этот мусор и сгружался много лет — благо, объём хранилища это позволял. — Старик взял в руки чашку с чаем, отхлебнул из неё, взял с блюда канапе с икрой, съел его в один присест, а затем, поставив чашку на стол — продолжил: — И вот это хранилище и было решено использовать в качестве инженерного заграждения в случае войны. Благо, порода там хранилась в виде пульпы, и было её там немеряно — на момент моего выхода в отставку три миллиона тонн.

— Сколько!?!? — Левченко едва не подпрыгнул на месте от изумления.

— Столько. Сейчас, я думаю, уже больше пяти миллионов.

— И? — Калюжный от волнения зашарил по карманам, забыв, что там уже лет пять нет пачки со спасительными сигаретами.

— А ты не торопи меня… Спешка — она в трех случаях нужна, и наш — не входит в список. — Старик улыбнулся: — С мадьярами решено было это дело не обговаривать — чтобы их зря не тревожить. Да и… — Отставник вздохнул: — с возможностью измены надо было считаться.

— И как вы это дело обстряпали? — Калюжный улыбнулся.

Старик пожал плечами.

— А что там было обстряпывать? Местность там пустынная — что для Венгрии вообще-то не свойственно — и мы там частенько учения наших сапёрных подразделений устраивали. Землю рыли — чисто как кроты… Мадьяры из окрестных сел к этим нашим забавам попривыкли — иногда даже, по доброте душевной, яблоки с виноградом, а то и палинку солдатикам подвозили, а когда и техникой просили помочь — техника ж у нас была мощи жуткой, на войну рассчитанной, ей котлован под фундамент дома вырыть — три раза землю копнуть… Вот и решили мы этим воспользоваться. Под прикрытием учений инженерного батальона девятнадцатой танковой дивизии наши специалисты — был у нас при штабе группы такой взвод, специальных инженерных операций — пробурил в четырех местах под стеной, аккурат по углам этого хранилища — вернее, под насыпным валом, какой там оградой служит — четыре шурфа, и заложил туда по две тонны тротила в каждый.

— По две тонны? — Спросил Левченко озадаченно.

— Ну а что тут такого? Своя рука — владыка! Могли и по пять тонн забубенить — но инженеры наши рассчитали, что двух тонн будет достаточно.

— И дальше что? — Калюжный нетерпеливо постучал ручкой по столу.

— Ну а дальше — уже не наше дело, Максим. Дальше вся эта музыка перешла в руки особого отдела группы войск — вернее, мы её им передали. И что там чекисты дальше учудили с этими закладками — я не знаю.

— А управление этими минами — оно откуда должно было идти? — Спросил Калюжный.

— Тоже не знаю. Мы от шурфов электрический кабель, на который детонаторы были замкнуты, протянули до городка Немешвашонь — а дальше у нас его особисты приняли. И куда концы этого кабеля они протянули — я не знаю.

Левченко осторожно спросил:

— Ну а если… если бы мины эти взорвались — то какая была бы зона поражения?

Старик пожал плечами.

— Инженеры наши подсчитали, что пульпа разлилась бы до Шарвара — то есть аккурат до Рабы — слоем где-то в полметра. Танки, да и прочих проходимцев на гусеничном ходу это бы, конечно, не остановило, а вот для колесных машин и для спешившейся пехоты это был бы непроходимый заслон. Сто двадцать километров — это, конечно, расстояние приличное, но и пять миллионов тонн — это пять миллионов тонн…

— Спасибо, Виктор Ерофеевич! Вы нам прямо небывалый, просто царский, подарок преподнесли!

Кривошеев отмахнулся от слов хозяина кабинета.

— Ладно, Максим, не преувеличивай. Ничего такого я тебе не рассказал. Так, стариковские байки… Ну ладно, пойду я — там меня мужики ждут, мы сегодня собрались в оперу сходить — в кои-то веки в Москву пригласили, надо воспользоваться оказией. Честь имею! — и старик, по-молодецки щёлкнув каблуками, пожал руки Левченко и Калюжному и вышел из кабинета.

— И что ты, Левченко, по этому поводу думаешь? — спросил генерал своего заместителя.

Подполковник пожал плечами.

— Чёрт его знает, Максим Владимирович. История, конечно, любопытная, но я вот — убей меня Бог! — не вижу, что она нам может дать?

— Эх, Левченко, нет у тебя широты взглядов… Ведь этот старик — он нам с тобой подарил решение нашей проблемы!

Левченко опешил.

— Это… Это каким же образом?

Калюжный ухмыльнулся.

— А таким образом, что мы — если, конечно, найдем способ это сделать — сможем всё это гнилое шебуршание в словацко-венгерском приграничье, все эти планы мятежа, все попытки стравить венгров со словаками — одним махом придушить! Причем придушить качественно, с гарантией!

Подполковник почесал затылок.

— Да каким же образом? Шантажировать венгерское правительство тем, что, если они задумают поддержать мятеж — мы им устроим последний день Помпеи?

Генерал покачал головой.

— Никого и ничем шантажировать мы не станем. Во-первых, нашему шантажу никто не поверит, во-вторых, привести в действие угрозу мы — если придется это делать — скорее всего, не сможем, мадьяры бросят туда все свои саперные части, уж какие там у них остались, или позовут на помощь взрослых пацанов из бундесвера — и закладки эти обнаружат и обезвредят. Поэтому я говорю не о шантаже.

— А о чём?

— О страшной трагедии, Левченко. Если мы сможем сделать то, что я себе тут напланировал — в Венгрии произойдёт то, что потребует мобилизации всех сил мадьярского королевства, и мобилизация эта лишит Будапешт каких-бы то ни было ресурсов, в ином случае направленных на обеспечение мятежа свей ирреденты в Словакии — потому что в Венгрии произойдёт ТЕХНОГЕННАЯ КАТАСТРОФА…

Глава четвертая

В кабинете Калюжного повисло тягостное молчание.

Генерал встал из-за стола, прошёл к стоящему в углу шкафу, минуты три что-то искал, недовольно хмыкая — а затем, выудив из груды карт искомую — подошел к полковнику и, положив её перед ним на стол, бросил сухо:

— Разверни.

Левченко развернул карту — это оказалась обычная генштабовская двухкилометровка, по которой воюют комбаты и командиры полков — и, прочитав несколько названий населенных пунктов, удивлённо спросил:

— Комитат Веспрем? Максим Владимирович, вы провидец?

Калюжный махнул рукой.

— Не мели ерунды. Я, когда мне вчера генерал Кривошеев намекнул, что они в мадьярском королевстве не просто так двойной оклад содержания получали — велел твоему Ведричу все карты Венгрии, какие у него в запасниках валялись, мне приволочь. Среди них, — кивнул на карту, разложенную на столе, — и эту.

— Товарищ генерал, меня эта карта не убеждает. Да, я вижу, что вокруг Айки, особенно восточнее её, в предгорьях Баконьских гор, практически нет населенных пунктов. Вы ведь для этого её достали? — Генерал молча кивнул. Левченко продолжил: — Всё равно, устраивать такого размера диверсию — я не считаю возможным. Что хотите со мной делайте!

Хозяин кабинета вздохнул.

— Не быть тебе генералом, Левченко. Я это всегда говорил. Решительности и беспощадности в тебе нет, кровопролитиев, я смотрю, ты зело пужаешься. Ведь пужаешься?

Полковник бросил жёстко:

— Да. Бессмысленных жертв не хочу!

Генерал кивнул.

— И я не хочу. Ежели ты думаешь, что все мои помыслы — о том, как поболее венгров извести — то ты ошибаешься. Не хочу я их изводить — хоть мой родной дядька Тарас Калюжный там в марте сорок пятого свою буйну головушку и сложил, аккурат под Секешфехерваром. И когда я думаю над тем, что замыслил — у меня холодный пот по спине от мысли, что там — по моей вине! — могут погибнуть дети. Не душегуб я, Левченко, никаким боком не душегуб. И если пойду на это — то только лишь тогда, когда буду уверен в том, что это не повлечет за собой смертей. Во всяком случае — массовых. Если же загублю я своей затеей чью-то душу — то этой мой грех, и нести его мне…

— Но без жертв техногенных катастроф не бывает. И эти жертвы — будут на нашей совести!

— На моей. Это во-первых. И во-вторых — в наших силах сделать всё, чтобы этих жертв избежать.

Левченко помолчал, а затем, уже чуть более мягко, спросил:

— Вы имеете в виду этого, как его… Которому привет от полковника Никитенко передавали?

Генерал кивнул.

— И его тоже. А также на то, что порода эта, что в хранилище собрана — растекаться будет медленно, люди успеют удрать. Ну а имущество… — генерал развёл руками. — Имущество придется утратить. Обидно, конечно — но ничего не поделаешь, катастроф без потерь не бывает. Но никак иначе, кроме как оной техногенной катастрофой, я грядущую войну предотвратить не вижу способов. Все иные методы — они оставляют за теми, кто этот заговор затеял, свободу рук. И лишь только общевенгерская катастрофа — такая, что потребует напряжения всех сил государства для её ликвидации — сможет гарантированно мадьяров от всяких военных походов в сопредельные страны уберечь. Поскольку — не до этого им будет…

— А ущерб? Ведь мы, почитай, весь Дунантул зальем этой гадостью, это ж миллиарды! Это ж какую пакость мы Венгрии этим взрывом утворим!

Калюжный покачал головой.

— Во-первых, ущерб Венгрии нанесем не мы, а фирма, какая эти хранилища содержит; причём она уже давно не венгерская. Так, какая-то мутная шарага — которая каждый год это хранилище страхует на случай стихийных бедствий. Страховка, конечно, всех убытков простых мадьяров не покроет — но, худо-бедно, достаток им восстановит Это первое. Второе — это то, что мы — через местную прессу — за пару дней подымем шум, дескать, валы ограждения хранилища ненадежны, спасайся, кто может — умные пожмут плечами и плюнут, а дураки и прочая истеричная публика бросится опрометью подалее от Айки. То бишь — риск человеческих жертв снизим до минимума. И третье, самое главное. Те, кто замыслил мятеж венгров в Словакии — шарманку эту свернет махом, потому что без поддержки мадьярских главарей — а поддержки этой они оказать своей ирреденте не смогут ну никак! — весь этот злодейский заговор превращается в дурацкую оперетку. А противник наш пуще огня боится этого, потому как в международных делах показаться смешным — бывает много хуже, чем злодеем-кровопийцей… — Помолчав, добавил: — И вот ещё что, Дмитрий Евгеньевич. Как ты, говоришь, того человечка зовут, которого этот Зоран Одиссею назвал в качестве основного подозреваемого в убийстве полковника Темешвари?

— Шимон Байюс.

— Семён, значит… Ну так вот, Дмитрий Евгеньевич. Подсказывает, ты понимаешь, мне что-то, что не мешало бы нам с этим Семёном поближе познакомится… ну, не нам с тобой, а страннику твоему — для чего пару человек в помощь выслать ему надобно. Пусть бы они с Байюсом этим пообщались, глядишь, и узнали бы, кто в венгерской верхушке своей стране пакостит. Надобно нам это узнать — кровь из носу! — Помолчав, генерал добавил: — А относительно хранилища… Жаль, конечно, мадьяров, ежели эта катастрофа произойдет — то немало земли из сельскохозяйственного оборота выйдет. Виноградники там вблизи есть?

Левченко пожал плечами.

— Да не особо. Там вокруг масса мест, где неплохой виноград выращивают — та же Бадачонь, Шомло, да и вокруг Балатона полно винодельческих хозяйств — а возле Айки практически нет.

— Уже хоть чуть-чуть, но веселей. И потом — не факт, что все четыре фугаса рванут…

— Но, товарищ генерал, ведь управление ими — не у нас!

Калюжный чуть заметно улыбнулся.

— Это генерал Кривошеев думал, что с детьми малыми разговаривает. И я — с твоей помощью, кстати, пусть и неосознанной — это убеждение в нём поддержал. Пущай так и дальше думает…

Левченко удивлённо спросил:

— Так вы знаете, где… где управление этими фугасами?

Калюжный отрицательно покачал головой.

— Пока — не знаю. Но знаю, у кого об этом можно порасспросить…

* * *

А не сошли ли с ума отцы-командиры? Это ничего, что я вообще-то в отпуске, что меня в Банска-Быстрице люди ждут, что ни кто иной, как лично генерал Калюжный, не далее как три недели назад, клялся и божился, что боле никаких оперативных заданий ему поручаться не будет — во избежание… А теперь? А теперь — плюнь на свой отпуск, прими пару специалистов, обеспечь им фронт работ, и жди дальнейших приказаний… Каких, интересно?

Зоран, чертяка, был прав — поспешил он с прощаниями… Придется звонить сербу — точнее, господину Биро; ничего не поделаешь, без Зорана найти этого загадочного Шимона Байюса будет трудновато. Найдем, конечно, и без помощи этого уроженца Воеводины, сделавшегося поборником демократии и прав человека — но времени угробим массу; а времени у нас, по ходу, вовсе нету. Да и в дальнейшем без серба нам не управиться…

Капитан Гонт и его товарищ прибывают сегодня после обеда — в составе туристической группы; официально — посмотреть на Будапешт с Рыбачьего бастиона, побродить по Эстергому и Вышеграду и прикупить токайского с паприкой — стандартный туристический набор… На самом деле цели у них несколько иные. За те четыре дня, что их туристическая группа будет в Венгрии — Гонту и его коллеге (с помощью Одиссея, понятное дело) надлежит найти вышеозначенного Байюса, поговорить с ним вдумчиво и всесторонне, и людей, которые всей этой байдой в венгерском правительстве заправляют — выявить. Ежели, конечно, оный Байюс в курсе этих интимных подробностей… А затем убыть на Родину. Простенько всё, без затей — наверное, из Москвы всё это действительно выглядит несложным. Рутина…

А вот с моей точки зрения, рутиной здесь и не пахнет. То, что это, по большому счету, голимая уголовщина — это мы оставим без внимания; по большому счету, всё, чем мне за последние двенадцать лет приходилось по эту сторону Буга заниматься — было такой же уголовщиной. На войне, как на войне, ничего не попишешь. Но вот такую мелочь, как языковой барьер, отцы-командиры решили отчего-то во внимание не принимать — а на самом деле, это дело вполне может оказаться самым трудным во всей операции. КАК? Как им допросить венгерского гражданина Байюса — ежели мой венгерский годится только для ресторанов, магазинов и заправок, у Гонта примерно такой же языковой запас, а ещё один член их опергруппы только полгода назад поступил на службу в их Управление и венгерским вообще вряд ли владеет? Вопрос весьма серьезный…

Ладно, будем пока звонить господину Биро — уведомим его о том, что с набережной в Сегеде всё в порядке. Интересно, а что вообще с ней было, с этой набережной?

— Allo, jó napot! — С той стороны вежливый девичий голосок промурлыкал «Jó napot kívánok!». Одиссей продолжил: — Kérem, mondta uram Biro, töltés Szegeden… minden rendben! — Вроде как-то так. Во всяком случае, грамматика венгерского языка Энико Сия велит строить эту фразу именно таким образом. Будем надеяться, что милая барышня с той стороны его правильно поняла — и, что гораздо важнее, дословно его сообщение доставит до адресата…

Так, ладно. Когда эти черти, Гонт и его напарник, прилетают из Москвы? В пятнадцать с мелочью — то есть через два часа. Гут. Где-то час им понадобиться, чтобы из аэропорта добраться до отеля, разместиться, поменять валюту — в общем, отабориться. То есть к пяти — как и писал Левченко — они вполне могут добраться до кондитерской «Лукач». Разминуться мне с ними никак не получится — цукразда сия расположена аккурат наискосок от музея террора на Андраши ут (когда-то бывшей штаб-квартире «Скрещенных стрел» Ференца Салаши, потом ставшей резиденцией местной госбезопасности), в сотне шагов от отеля «Ретро-Будапешт». Ну, а там мы и решим, что делать с гражданином Шимоном Байюсом, а также — какую помощь в этом нам сможет оказать гражданин «просто Зоран».

Чувствую я, что без этого серба мы в этом деле ну никак не обойдёмся — а посему надо подумать, как привлечь его так, чтобы потом не было мучительно больно и не жёг позор… ну, в общем, чтобы и соучастником его не сделать, и свидетелем — случись что — он стать не сумел.

Дилемма, однако…

* * *

— Проходи, Левченко, садись.

Полковник вошёл в кабинет начальника, сел, и, прокашлявшись, сказал, стараясь произносить слова как можно более бесстрастно:

— Максим Владимирович, я не уверен, что акция, которую мы запланировали в Будапеште — с участием майора Гонта и майора Шепелева — достаточно продумана…

Калюжный покачал головой.

— Хм… Неожиданно. — Помолчал, затем продолжил: — То есть, переводя с канцелярского на русский — ты полагаешь выявление изменников в высших кругах мадьярской элиты ненужной и вредной затеей выжившего из ума старого маразматика. Так?

— Ну зачем вы так, Максим Владимирович… — Левченко досадливо поморщился: — Вы же знаете, как я к вам отношусь. И что наши ребята готовы за вас в огонь и в воду… Здесь дело в другом. То, что ключевых злодеев надо найти — я в этом ничуть не сомневаюсь. В том, что они должны быть выявлены и взяты нами под контроль — тоже совершенно убеждён. Но… Не слишком ли мы рискуем нашими ребятами?

Генерал кивнул.

— Я тебя понял. Ты полагаешь, что цена этой информации — случись с нашими хлопцами в Будапеште какая-то беда — будет несоразмерна нашим потерям?

— Абсолютно верно. Ведь, хочешь — не хочешь, а этого Байюса им надо похищать — это уже статья. Потом допрашивать — и я не уверен, что он вот так, за здорово живёшь, выложит им всю информацию. Значит, хлопцам придется прибегнуть… сами знаете, к каким методам. Это вторая статья — ещё тяжелее. По концовке всего процесса этого Байюса… вполне возможно, надо будет устранять. А это вообще на пожизненное тянет… С таким шлейфом нашим хлопцам будет тяжеленько — сами знаете, какой вой может подняться, если, не приведи Господь, что-то выплывет…

— И что ты хочешь предложить?

— Активных действий не предпринимать — вот что я хочу предложить. Расследование дела по убийству Лайоша Темешвари идет там полным ходом — и немудрено, преступление подобного рода, причем связанное с пытками — в Венгрии дело, слава Богу, пока нечастое, Румянцев докладывает, что тамошняя пресса просто пестрит горячими репортажами по этому делу. Следственные органы землю роют… В этой ситуации нам достаточно будет немножко помочь информацией тамошним шерлокам холмсам, без всяких… решительных мер с нашей стороны — и мы, во-первых, обеспечим торжество правосудия, во-вторых, избавим себя от того, чтобы взять на себя смерть этого, как его… Байюса.

Генерал помолчал несколько минут, посмотрел в окно, зачем-то достал из ящика стола старую пожелтевшую фотографию, посмотрел на неё — и ответил:

— Ладно. Овчинка и в самом деле может оказаться слишком золотой. Да к тому же не факт, что этот Семён что-то действительно важное знает. Выстрелим вхолостую — а нам сейчас это никак делать нельзя. Так что ты предлагаешь?

— Предлагаю изменить поставленную перед Гонтом, Шепелевым и Одиссеем задачу — во-первых, поиски этого Байюса отменить, во-вторых, информацию о его причастности к убийству полковника Темешвари довести до следственной группы, ведущей расследование этого преступления — и сделать это так, чтобы у венгерских сыщиков сомнений в его причастности не было.

Калюжный тяжело вздохнул.

— И получит этот ублюдок, в самом худшем случае, двадцать лет… А кто там в мадьярской верхушке в заговоре участвует — мы так и не узнаем… Так?

Полковник отрицательно покачал головой.

— Думаю, что фигурантов мы всё же выявим — рано или поздно. А то, что Байюса оставят жить — так венгерские законы не нами писаны. Смертной казни у них нет…

Генерал кивнул.

— Я в курсе. — Помолчав, добавил: — Получается, что, послав Гонта и Шепелева в Будапешт с задачей допроса этого Байюса, я превысил свои служебные полномочия — как говорил один деятель, хотел как лучше, а получилось как всегда…

— Максим Владимирович, ну зачем вы так! — возмутился Левченко.

— А ты не имей такой привычки — перебивать старших по званию… В общем, так, Дмитрий Евгеньевич. Орлам нашим ты позавчера какую задачу поставил?

— Найти и допросить Шимона Байюса и, в зависимости от результатов допроса — действовать по обстановке. Не исключая… Окончательного решения.

Калюжный хмыкнул.

— Прелестный эвфемизм… Чем-то от него старинным пахнет, времен Освенцима и Дахау… Ладно, здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь — хотя и не без того, чтоб наступить своей песне на горло… — Генерал удрученно покачал головой, — Старею, как видно, нюх теряю… Хорошо, сделаем тогда так. Ты задачу хлопцам нашим сократи. Пусть этого Байюса не ищут, пусть никакого допроса с него не снимают — но пущай на месте определятся, как им этого Семёна следствию сдать — причем качественно, чтобы не соскочил… С такой постановкой задачи ты согласен?

Полковник кивнул.

— Согласен. Думаю. Что-нибудь хлопцы придумают.

— Побачим. Далее — надо бы через наших людей довести эту же информацию до публики — разумеется, после того, как она дойдет до следствия — с тем, чтобы эта информация не легла под сукно.

Левченко едва заметно улыбнулся.

— Не ляжет. Я уже думал над этим — как сориентировать соответствующим образом наших друзей в Будапеште, Сегеде и Дебрецене. — Левченко помолчал, собираясь с мыслями, а затем продолжил: — И потом, товарищ генерал — в любом случае смерть полковника Темешвари неотомщённой не останется. Его ведь за что убили? За то, что он нам захотел сообщить о готовящемся мятеже венгерской ирреденты в Словакии. Тем не менее, мы эту информацию — во многом, правда, благодаря его смерти — всё же получили. И если мы этот замысел тех, что играют за чёрных, сорвём — то лучшей мести за смерть вашего друга и желать нельзя. Провал этого проекта — на который нашим противником уже потрачена чёртова уйма ресурсов, времени и сил — куда более значимая месть убийцам полковника Темешвари, чем ликвидация какого-то жалкого ублюдка по фамилии Байюс и его подельников — если таковые имелись…

Калюжный кивнул.

— Здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь… Ладно, отправляй депешу Одиссею — упрости хлопцам задачу. Им, поди, тоже лишний раз грех на душу брать — не шибко охота… Ну а у нас с тобой на завтра запланирована одна встреча… недалеко тут, в Клину. Живёт там один любопытный дядька — с каковым я тебя завтра познакомлю. Обещаю — скучно не будет!

* * *

С момента звонка ураму Биро прошло уже двенадцать часов — а от Зорана ни слуху, ни духу… Гонт со своим напарником, майором из Душанбе (который всего полгода назад уволился из рядов двести первой дивизии — вот же чёрт, забыл, как его фамилия, кажись, Шевелев или Шепелев, когда представлялся, буркнул как-то неразборчиво) — вовсю наслаждаются внеплановым отдыхом в мадьярской столице, с утра двинувшись по традиционному для туристов маршруту — Хёшек тере, Андраши ут, Опера, Сент-Иштван темплом, Парламент — оставаясь, правда, на связи. А ему мучайся неизвестностью…

Чёртов серб! Надо было вчера все же связаться с Яношем… правда, получилось бы некрасиво. Впрочем, я бы нашел, как объяснить господину Шепечеку сей карамболь — уже неделю, как в Будапеште, а позвонить соизволил лишь сейчас — но проблема в другом. Положим, Шепечек помог бы с выходом на следствие по делу полковника Темешвари, и, думаю, сделал бы это довольно быстро — не зря ж их фирма оснащала электроникой здешний МВД и государственную безопасность, уж какая она у них сейчас есть — но вот как объяснить ему мой интерес по отношению к оному делу? А Зорану ничего объяснять не надо…

Дюла? Нет, уважаемому адвокату Шимонфи я звонить точно не стану. Левченко говорил, что он тогда, после моего побега, еле-еле избежал уголовного преследования — так что не будем его тревожить. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов… Может быть, ещё разок позвонить в эту мутную правозащитную лавочку — как там они называются, «Справедливая Венгрия»? Любят правозащитнички громкие названия, что у нас, что здесь…

Чёрт, отпуск как-то незаметно затянулся — причём медленно, но верно превращаясь в служебную командировку. А ведь он обещал Герде, что поедет в Европу сугубо и исключительно в культурно-познавательных целях… и на тебе! «Сгоняй в Дёндёштарьян, поговори там с Лайошем Темешвари, и можешь возвращаться к своей книге» — а на деле? Лайош Темешвари убит, и вот он — уже не отпускник, а старший группы по розыску злодеев, сие утворивших… Да ещё шеф намекает на то, что ему придется здесь ещё на несколько дней задержаться, как минимум — до начала октября. И вот как ему это объяснить жене? Ведь клялся и божился, что едет максимум на неделю, что почитает документы, которые ему приготовили сотрудницы музея в Банской-Быстрице, сделает их копии, пообщается с парой-тройкой живых участников восстания — и по газам!

Оп-па, телефонный звонок… Триста семьдесят пять — код любезного отечества… Вот чёрт! Ведь говорят же — не буди лихо, пока тихо…

— Да, солнышко!

— Саня, ты когда собираешься домой? — голос супруги явно не предвещал ничего хорошего. И ничего здесь удивительного нет — сколько прошло с момента его отъезда из Минска? Десять дней. Когда он обещал вернуться? Через неделю. Какая жена будет терпеть такое вопиющее злодейство? Никакая — будь она хоть трижды ангелом…

— Заяц, неожиданные обстоятельства. Задерживаюсь по необходимости. Поверь, это важно.

— Сашка послезавтра приезжает в отпуск. Ты успеешь к его приезду? Десять суток он будет дома…

Так, набраться мужества и сказать правду… Или ограничиться неопределенным «постараюсь»? Пожалуй, скажу, как оно есть — не тот его любимая человек, чтобы попытаться навешать ей лапши на уши…

— Нет. Я здесь ещё дней на пять, может быть, на шесть.

— То есть то, что твой сын приезжает в отпуск из армии, чтобы повидать отца — тебе всё равно? Вместо общения с сыном ты предпочитаешь общество венгерских дамочек нетяжелого поведения? — в мастерстве ехидства его жене нет равных!

— Зайчонок, мне надо здесь побыть ещё несколько дней. В конце концов, Сашка служит не на Дальнем Востоке, к нему в Барановичи мы сможем приехать в любые выходные.

В трубке помолчали. Затем Герда спросила — на сей раз без обычного ехидства, серьезно, с ноткой тревоги в голосе:

— Саня, это ДЕЙСТВИТЕЛЬНО важно?

— Да, солнышко.

— Хорошо, тогда делай свои дела — и после этого едь домой. Мы всегда будем тебя ждать!

Жена солдата… Милая моя, как же я люблю тебя за это!

— Спасибо, зайчуслик. Не задержусь здесь ни минуты сверх необходимого!

Стоило ему отключить телефон — как в дверь его «кельи» вежливо постучали.

— Господин Белосельский, к вам можно? — Хозяйка пансиона все же просто поражает своей деликатностью…

— Да, конечно! Входите, Илона!

Хозяйка вошла — но не одна: за её спиной маячила знакомая, цвета перца с солью, шевелюра… наконец-то!

— Вас спрашивал этот господин. — И хозяйка указала на Зорана.

— Да, Илона, спасибо, я его уже давно жду! — после этих слов хозяйка мгновенно испарилась.

— Ну здравствуйте, Зоран!

Серб улыбнулся.

— Я же вам говорил — не спешите прощаться! Будапешт — не тот город, который быстро отпускает своих гостей…

* * *

— Вы уверены, Вадим Андреевич?

Собеседник Калюжного, седой, вальяжный, уверенный в себе мужчина лет пятидесяти пяти — усмехнувшись, ответил:

— Максим, ну мы ж с тобой не малые дети… Ничейный — значит, ничейный. Какой-то фирме его в девяносто втором году по-быстрому продали, та через полгода разорилась, потом на этот участок вроде как претензии старые хозяева заявили, потом ещё какая-то катавасия… Так и стоит сейчас, заброшенный и никому не нужный. Во всяком случае — год назад, когда я там был, всё было именно так, как я говорю.

— Вадим Андреевич, а вообще, у этого дома отдыха какая история? — спросил у вальяжного Левченко.

Тот, не торопясь, налил себе и своим собеседникам в пузатые фужеры на пол-пальца коньяку, взял в руку свою ёмкость, погрел её, понюхал, затем, не спеша выпив содержимое, зажмурился от удовольствия — и лишь после этого, едва заметно улыбнувшись, ответил:

— А это, полковник, дело давнее. Когда после войны Венгрия отошла под нашу зону оккупации, и, соответственно, влияния — тамошние верховоды решили товарищу Ворошилову, как председателю Верховного Совета, сделать царский подарок. И имение князя Эстерхази — или не Эстерхази, я уж, если честно, точно не помню, но что какого-то венгерского аристократа — это точно — Климу подарить. На берегу Балатона, в городке Балатонфюреде, три с половиной гектара земли с пляжем и парком. Царский, одним словом, подарок… Клим, надо отдать ему должное, поступил с подарком мадьярским, как и положено большевику — передал его управлению наших оккупационных войск Центральной группы — тогда штаб её в Вене квартировал. Когда же мы из Австрии начали вывод своих частей — группу эту упразднили, а имущество какое-то время болталось на балансе нашего посольства. Но, правда, недолго — на следующий год случился венгерский мятеж, и мы наши войска оккупационные в тамошних пределах сделали Южной группой войск. Соответственно, поместье в Балатонфюреде стало собственностью этой группы. А в шестьдесят втором решили наши отцы-командиры, что лётчикам группы — а там шесть или семь авиационных полков сидело, под триста единиц группировка была — необходим свой профилакторий, силы, стало быть, восстанавливать. Летали мы тогда много, натовским пилотам в налете почти не уступая — ещё бы, при дармовом-то керосине! — и уставали летуны наши изрядно. Решили — сделали, благо тогда всякие стройки хозспособом возводились без проблем. В шестьдесят четвертом санаторий-профилакторий принял первых отдыхающих… Так себе, надо сказать, дом отдыха оказался, но зато — на Балатоне! Вот, стало быть, какая у него история… До девяносто первого года он работал, потом, как я уже рассказал, пришёл в занепад — как и большинство остальных наших объектов. Не захотели мадьяры ими пользоваться, вишь, какое дело…

Калюжный вежливо кашлянул.

— Вадим Андреевич, я вас перебью, уж извините… Так вы говорите — под столовой?

Вальяжный кивнул.

— Под ней. Точнее даже — под кухней. Само здание санатория трехэтажное, вдоль всего фасада — две сплошные лоджии на двух верхних этажах. Первый — административный. К нему — одноэтажная пристройка, «стекляшка» — в ней была столовая. К ней примыкает кухня, под ней — погреб. Въезд в этот погреб был по наклонному пандусу, чтоб, значит, машины с продуктами под самые холодильники подавать можно было. Холодильники — слева от входа, камеры для хранения всех остальных продуктов — справа. Крайняя камера, у стены, противоположной входу — там их всего, если мне память не изменяет, пять было — наша. Для работников столовой была озвучена версия, что в оной камере — неприкосновенный запас продуктов на непредвиденный случай. Мы, кстати, туда и в самом деле тушёнки ящиков пятьдесят загрузили — чтоб, значит, легенде соответствовать… Ну, а в самой камере, у стены, что напротив двери — сейф. В нём — рубильник. Алгоритм — примитивный, до безобразия: как только особист санатория — кстати, у санатория этого, как у всякого военного объекта, был свой позывной, «Паланга», если мне память не изменяет — получил бы соответствующий сигнал — то должен был вскрыть эту камеру с НЗ, открыть сейф, дёрнуть рубильник. Всё! В то время простые решения были всё больше в ходу… — и Вадим Андреевич, как называли его Калюжный и Левченко, улыбнулся.

— А сейчас там… как? — не удержался от вопроса Левченко.

Вальяжный развёл руками.

— Ничего не могу сказать. Последний раз я всю эту музыку инспектировал в девяносто втором году, в апреле. Тогда всё работало… Но прошло уже восемнадцать лет. Может, мадьяры вскрыли всё, двери, сейф… Ничего гарантировать не могу. В прошлом году я этот санаторий издаля, мельком, видел — минут пять всего. Так что — звиняйте, хлопцы, всё, чем богат…

Калюжный пожал плечами.

— Да мы никаких гарантий и не просим. Одна к вам только просьба, Вадим Андреевич…

— Ключи? — Вальяжный улыбнулся.

Генерал кивнул.

— Они. Где мы могли бы их получить? К кому надо обратиться?

Вадим Андреевич пожал плечами.

— Ни к кому не надо обращаться. Сейчас принесу…

— Так они у вас!? — Калюжный чуть не уронил фужер с коньяком.

Вальяжный вновь улыбнулся.

— Ну а у кого ж ещё? В девяносто втором в Венгрии такой кавардак творился — чтобы я ТАКОЕ мог кому-то, кроме себя, доверить? Шутить изволите? — Взяв с блюдца тонкий ломтик лимона, закусил свой коньяк, и бросил: — Ладно, ешьте-пейте, я сейчас вернусь.

Как только хозяин вышел — Левченко вполголоса спросил шефа:

— Максим Владимирович, а кто он сейчас?

Калюжный усмехнулся.

— Наш с тобой коллега — только по армейской епархии… Генерал-полковник.

Левченко покачал головой.

— А откуда вы с ним… так близко знакомы?

Генерал вздохнул.

— Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой… В Массауа мы с ним вместе после бегства из Адена оказались — оба в непонятном положении, поднадзорные наши друг с дружкой гражданскую войну учудили, и оказались мы с ним в той ситуации крайними стрелочниками… Трое суток у моряков наших прожили — не пойми, не то как арестанты, не то как гости… Потом из Москвы приказ пришел — считать нас героями невидимого фронта. А могли и шлёпнуть… — Последнее Калюжный сказал с ухмылочкой, давая понять, что это — всего лишь шутка.

— А про санаторий этот… Как думаете, что там сейчас?

Калюжный пожал плечами.

— Не знаю. Но думаю, что вскорости всё выяснится… Да ты не удивляйся, ничего в этом странного нет, у нас там не то, что санаторий — у нас на Балатоне и лагерь пионерский был, «Спутник», в Балатосемеше. Мы ж в Венгрии собирались стоять вечно…

В этот момент в комнату вошёл хозяин, неся в руках изрядно пожелтевшую картонную коробку из-под обуви.

— Ну вот, как и обещал… Ключи от погреба, ключи от камеры, ключ от сейфа — полный комплект, как говорится! Не гарантирую, что мадьяры за эти восемнадцать лет не сменили замки — поэтому ничего обещать не буду. Как говориться, всё, чем могу, спасибо за подбитые танки… — с едва заметной улыбкой процитировал он слова героя Георгия Жжёнова из фильма «Горячий снег». И добавил: — Цепь наши специалисты втихую запитали от городской сети Фюреда, не уведомляя тамошних электриков, так что, скорее всего, напряжение в ней поддерживается и посейчас. Ну а сохранность кабелей гарантировать, опять же, не могу — от Айки до Балатона, почитай, полсотни вёрст, да по горам… Где-нибудь кто-нибудь мог и оборвать их сдуру — хотя клали их наши сапёрщики на полтора метра в глубину… В общем, чем смог — тем помог, дальше — уже ваше дело.

— Спасибо, Вадим Андреевич! — Калюжный взял из рук вальяжного коробку, поставил ей на стол, открыл, и достав из неё целую связку забренчавших ключей — с удивлением произнёс: — Ого! Так они даже подписаны!

Вадим Андреевич хмыкнул.

— А как ты думал? Случись что — мне бы самому пришлось бы рубильник рвать. Как ты думаешь, было бы у меня время ключи к замкам подбирать методом тыка?

— Логично… Ну ладно, товарищ генерал-полковник, засим разрешите раскланяться. И так у вас тут засиделись, весь коньяк, почитай, выжлуктили… — Калюжный, сложив ключи в коробку, взял её под мышку и встал — за ним тут же со своего места поднялся Левченко.

— А есть кому у вас там за рубильник дёрнуть — ежели вы, в самом деле, на это решитесь? — Вальяжный остановил их своим вопросом уже у дверей. Калюжный, пожав плечами, ответил:

— Сидит там у нас хлопец один… Считает, правда, что он в отпуску — но скоро, я думаю, эти его заблуждения придется нам развеять…

* * *

— Зоран, вы, наверное, догадываетесь, зачем я попросил вас о встрече? — чёрт, трудно быть дипломатичным — но надо…

Серб улыбнулся.

— Можно на «ты». А зачем я вам понадобился — кое-какие догадки у меня есть. — Помолчав, гость Одиссея проронил вполголоса: — Байюс?

Догадливый, чертяка… Ну, оно и к лучшему — меньше ходить вокруг да около…

— Он.

Зоран настороженно спросил:

— Хотите его… отправить к предкам?

Однако, хорошо же ты думаешь о нас, дружище!

— Ну что вы… Или ты? Давай на «ты», согласен. Не столь уж мы и кровожадны. — Одиссей налил гостю свежего чаю в его уже почти пустую чашку, указал на пирожные, разложенные на блюде (однако, хозяйка умеет подсуетиться! Как говорит нынешняя молодёжь, респект и уважуха — не успел гость как следует расположиться, как любезная Илона уже примчалась с подносом, заставленным всем необходимым): — Угощайся! Хозяйка утверждает, что всё абсолютно свежее.

Серб кивнул.

— Спасибо. Не премину воспользоваться — с утра не завтракал, а уже время к обеду. Но пока я буду ваши пирожные истреблять — изложите вкратце вашу проблему.

Одиссей кивнул.

— Годиться. На мой взгляд, этого Байюса, конечно, стоило бы встретить в тёмной подворотне, и вдумчиво поспрошать у него, как, кто, где и во сколько — со всеми подробностями. А потом придушить — без шума и пыли… Но из Москвы велено действовать не столь радикально. Моё начальство полагает нужным довести сведения об участии Шимона Байюса в убийстве полковника Темешвари до следственных органов Венгрии — причем сделать это так, чтобы оный Байюс ответственности за своё преступление ни в коем случае не избежал. Разумеется, в том случае, если будет гарантированно доказана его виновность…

Серб, не спеша, доел второе пирожное, допил чай — а затем, довольно улыбнувшись, сказал:

— Действительно, свежие… Всё же наследие Австро-Венгрии в кондитерской сфере — штука полезная, ничего не скажешь… — Затем, уже более серьезно, продолжил: — Разложим вашу проблему на две составляющие. Первое — вы хотите убедиться в том, что Байюс в действительности замешан в этом деле, второе — в случае положительного ответа, вам требуется эту информацию довести до сведения следственной группы, работающей по этому преступлению. Так?

Одиссей молча кивнул.

— Хорошо. Первая задача может быть решена либо допросом самого Байюса — причем допросом с пристрастием, который автоматически означает его последующую ликвидацию… Но вы этого делать не хотите. Так? — Одиссей пожал плечами, давая понять, что начальству виднее, — Значит, так. Поэтому этот вариант отпадает. Либо — обыском в его доме. Это действо вам по силам?

Одиссей хмыкнул.

— Самочинный обыск — это что-то времен гражданской войны, Украина девятнадцатого года, где-то между Тютюнником и атаманом Ангелом… Вряд ли мы сможем найти что-то в его квартире. Не те исходные условия… — Подумав минуту, добавил, уже более уверенно: — А вот обыск его машины — дело куда более интересное! Он ведь на машине в Дёндеше был? «Вольво» семьсот сороковая, ты говорил?

Зоран кивнул.

— «Вольво». Живёт он в Обуде, на Лайош утца, в районе моста Арпада, напротив Уйлаки ракпарт. Дом номер сто двадцать два — такой, советский, типовой двенадцатиэтажный, построен в семидесятых годах. Машину, скорее всего, паркует во дворе… Но что вам даст обыск его машины?

Одиссей покачал головой.

— Элементарно, Ватсон, как принято у нас в таких случая говорить… Где нашли тело полковника Темешвари?

— На берегу озера Маркази.

— От Дёндёша, где покойного схватили, до этого озера — я смотрел по карте — шестнадцать километров. «Вольво» — как раз та машина, в которую можно погрузить труп — без всяких проблем. В мою, например, погрузить тело весьма проблематично — максимальный вес груза в багажнике по инструкции не должен превышать пятидесяти килограмм, да и объём… А «Вольво», тем более семьсот сороковой универсал — огромный сарай, в нем не то, что один труп — в нем три трупа можно спрятать. Вывод — если тело полковника Темешвари перевозили — а его перевозили, это вне всяких сомнений — то, скорее всего, именно на «вольво» этого Шимона Байюса. Логично?

— Логично. Ну и что?

— Ну и то, что, ежели везли труп — а так оно, скорее всего, и было — то от трупа должны были остаться следы. Как его убили?

— Три пулевых ранения. Два — безусловно смертельные.

— О! То есть, как бы его тщательно ни укутывали в какой-нибудь целлофан — кровь должна была остаться. Логично?

Зоран молча кивнул.

— А раз следы крови остались — то мы их сможем найти. Для этого нам понадобиться фонарь с ультрафиолетовым светом — пойдет и кварцевая лампа на батарейках, я тут сегодня такую видел в местной лавочке — а также специальные тесты, типа как на беременность, только на наличие крови — думаю, найти такие в Будапеште можно без проблем, они немецкие, фирмы «Сератек». Найдёшь?

Серб хмыкнул.

— Венгрия — рыночная экономика, здесь можно купить абсолютно всё — были бы деньги…

— Отлично. Значит, сегодня ночью мы едем к дому этого Байюса, находим его машину, немножко по ней лазим, находим следы крови — и утром доводим до сведения следствия, что оный Байюс есть искомый злодей, повинный в смерти полковника Темешвари. Ну, то есть доводим в том случае, если кровь будет обнаружена, а также при условии, что есть канал связи со следствием… Есть такой канал? — и Одиссей выжидательно посмотрел на своего собеседника.

Зоран пожал плечами.

— Думаю, Карой найдет способ… У него — ввиду специфики его работы — есть выходы на полицейские структуры. Поговорю с ним…

Одиссей кивнул.

— Ничуть не сомневаюсь, что урам Биро, как правозащитник, имеет связи в полиции. Но это ещё не всё. Вполне возможно, что наша информация дойдет до следствия — но этого мало. Надо сделать так, чтобы этого Байюса немедленно после обыска его машины — настоящего, с санкции прокурора, а не нашего самочинного — посадили под арест. Ведь сбежать ему — что плюнуть, правильно? На север, например?

Зоран вздохнул.

— В Словакии его никто искать не станет — тем более, он один из ключевых фигур будущего мятежа, для того, чтобы его скрыть, могут быть использованы все возможные способы…

— И что из этого следует?

— Что?

— Что мы должны снабдить следствие неопровержимыми уликами того, что Байюс безусловно в убийстве полковника замешан. Кровь такой уликой станет только после анализа — а это дело небыстрое, наш Шимон вполне успеет свинтить туда, где его никто не найдет. Значит, следователь, который будет обыскивать машину нашего фигуранта, должен найти что-то, что заставит его выписать постановление о взятии под стражу. Правильно?

Зоран кивнул.

— Понял твою логику. Согласен. И даже знаю, что может послужить такой неопровержимой уликой!

Одиссей улыбнулся.

— Всегда приятно работать с умным человеком! И что это за артефакт?

— У Кароя есть заявление полковника Темешвари на снятие судимости, написанное его собственной рукой и им же подписанное. Если мы положим его в багажник машины Байюса — предварительно скомкав и приведя его в надлежащий вид — то это будет безусловной уликой. Такой, что этот Байюс никак не отвертится!

Одиссей покачал головой.

— Но если следов крови мы не найдем — это заявление мы подбрасывать не станем. Гут?

Зоран согласно кивнул.

— Безусловно. Будет кровь — подбросим заявление, не будет — не станем. К тому же заявление — это улика косвенная, если обнаруженная кровь окажется не принадлежащей полковнику Темешвари, то на основании найденного заявления никакой суд Байюса не посадит. Но если кровь окажется именно той, о которой мы говорим — то тогда никакие другие находки уже будут не нужны. Да, кстати, — спохватился серб, — а кто будет всё это делать? Мы с тобой? Мне бы, если честно, не очень хотелось бы ввязываться в это дело…

Трусоват ты братец… Хотя — чего он ждал? Это ведь наше дело, шпионское…

— Не тревожься. У меня как раз для этого случая есть специалисты. От тебя требуется только заявление, о котором ты говорил, и точный адрес этого Байюса. Когда мы всё провернем — Карой пусть выйдет на следствие и подарит ему одного из подозреваемых…

— Хорошо. Давай тогда где-нибудь в центре вечером встретимся — я тебя с твоими специалистами довезу до набережной Уйлаки, и подожду с полчаса, а затем докину назад. Годится? Заявление полковника я привезу с собой. И кое-какую электронику — отключить сигнализацию, если она у Байюса стоит.

Одиссей кивнул.

— Договорились. Давай в восемь, на Октогоне, возле «Ролекса» — там, где ты меня с Кароем срисовал.

Зоран улыбнулся.

— Согласен. Тогда до вечера?

* * *

Однако, прохладно… От Дуная тянет уже по-осеннему холодным ветром, пробирает до костей… Вот тебе и бархатная осень в Будапеште!

Одиссей вышел из машины Зорана, вслед за ним наружу выбрались Гонт и майор Шепелев — невысокий, крепкого телосложения, брюнет с заметно поседевшей шевелюрой. Одиссей при первой встрече отметил эту его особенность — однако, мужику и сорока ещё нет, а уже почти весь седой, видно, не сахар была служба в Душанбе! — одновременно с удовольствием заметив, что внешность майора — сугубо мадьярская, здесь таких — каждый второй. Затеряться, в случае чего, будет несложно…

— Ну что, мужики, тронулись? Саня, приблуды эти у тебя? Справишься, если что?

Майор Гонт пожал плечами.

— Сигнализация — это ведь не сейф в банке… Сделаем!

Втроём они, не торопясь, двинулись вглубь квартала. Искомый дом номер сто двадцать два оказался состоящим из трех корпусов — посему решено было обойти его весь, хотя Зоран и сказал, что квартира Байюса — в среднем корпусе. Квартира — квартирой, а вот запарковаться в наши дни далеко не всегда удаётся перед подъездом…

Народу на улице практически не было — спальный район, как-никак. В темноте тут гулять как-то не принято — хотя фонари и горят в полный накал. Всего десять вечера — а вокруг дома ни души… Зато машинами утыканы все свободные места — и даже тротуары, там, где это не шибко мешает пешеходам; впрочем, и там, где мешает — тоже. Прогресс, будь он неладен…

— Так, мужики, здесь расходимся. Саня, давай ты двигай к первому корпусу, вы, майор — к центральному, я обойду третий. Кто найдет чёрный «вольво», семьсот сороковой универсал — звонит остальным. Телефоны у всех исправны?

Гонт и Шепелев достали свои дешевенькие «нокии» (купленные на Октогоне Одиссеем специально для этого случая), проверили зарядку — всё было в норме.

— После этого собираемся возле найденной машины и приступаем ко второму этапу. Всё, расходимся!

Офицеры тут же растворились в сумерках. Так, начнем, пожалуй, и наш поиск — при этом будем стараться двигаться в тени, избегая бродить под фонарями. Это только на первый взгляд кажется, что город вымер, на самом деле глаз вокруг не меньше, чем днем — в этом доме живёт никак не менее тысячи человек, и далеко не все из них сейчас упёрлись взглядом в телевизоры… Кто-то курит на балконе, кто-то гуляет с собакой, кто-то просто на улицу смотрит — от нечего делать… Так что осторожность здесь будет не лишняя!

Так, машинки у здешнего среднего класса — всё больше экономичные, малолитражки, полно японцев и корейцев — чего в девяносто девятом году и близко не наблюдалось… Новых много — кредитные, понятно… Старых европейских шарабанов — типа искомого «вольво» — очень мало, одна из десяти, не больше. Найти машинку этого Байюса будет нетрудно — если, конечно, он сегодня дома ночует, и сарай свой у дома припарковал.

Первый подъезд — мимо. Ещё три… Интересная машинка, «трабант»! Жив ещё, старичок… Только покрашен в какой-то кислотный салатовый цвет — явно не оригинальный. Оригинальные они были всё больше бежевые — любили в ГДР этот цвет. ГДР уже двадцать лет, как нет — а машинки, рожденные в первом немецком государстве рабочих и крестьян, по сию пору бегают. И ведь «трабик» этот — далеко не шедевр автомобилестроения… а поди ж ты!

Ого! Ни фига себе! Реплика или настоящий предвоенный БМВ? Нет, похоже, настоящий — для репликара слишком пожеванный, видно, что неоднократно крашенный. БМВ третьей серии, тридцать восьмого года, купе, отчаянно желтого цвета — великолепный образец немецкого дизайна. Красавец! И на ходу — судя по тому, что припаркован небрежно, двумя колёсами на тротуаре. Так машины на длительное хранение не ставят…

Вдруг в правом кармане раздался характерный перелив сотового — ЕСТЬ!

— Да, слушаю!

— Александр, подходите к среднему корпусу, ко второму подъезду от вас.

Так, по ходу, майор Шепелев нашел искомое авто. Что ж, значит, Байюс сегодня ночует дома, и машина его при нём. Посмотрим, что там у неё внутри, заглянем ей под капот, как говорится…

Ага, вот она, таратайка господина Байюса Шимона… Да, чёрный «вольво», семьсот сороковая модель, универсал. Правое переднее крыло — есть? Есть! — зелёный крест из четырех стрел в белом ромбе, с буквой Н посередине — символ партии Салаши, теперь — в слегка измененном виде — эмблема Jobbik-а…

— Саня, она? — быстро подошедший Гонт дёрнул его за рукав куртки.

— Она. Так, давай-ка отойдем чуть в сторонку, вон как раз лавочка под акацией.

Они отошли от чёрного «вольво» и уселись на изрядно пожившую садовую скамейку, всю изрезанную душераздирающими признаниями в любви (или проклятьями? Жаль, не настолько хорошо знаю венгерский, чтобы понять эти излияния…) — по-видимому, излюбленному месту здешней алкашни, если судить по пустым бутылкам из-под дешевого пойла, заполнившим рядом стоящую урну. Оно и хорошо: нечаянный прохожий подумает — собрались пьяницы… Впрочем, людей поблизости не было, так что опасаться случайного свидетеля не стоило; к тому же «вольво» стоял очень удобно — удобно для «потрошения», разумеется — наполовину прикрытый от глаз любопытствующих жильцов чем-то вроде трансформаторной будки. Ай да Байюс, ай да молодец, хорошо припарковался!

Одиссей вполголоса произнес:

— Так, мужики, диспозиция такая — ты, Саня, вскрываешь эту жестянку, так, чтобы она не вякнула, после чего накрываешь её со стороны дома вот этим рядном, — Одиссей протянул Гонту специально запасённый кусок чёрной ткани. — Вы, Андрей Викторович, обыскиваете багажник — сначала с помощью фонаря, затем, если заметите следы крови — под ультрафиолетом они будут видны, даже если кровь замывали — прикладываете к ним вот эти вот тесты. Как только на них проявится люминесцентная полоска — хотя бы на одном! — всё, значит, кровь обнаружена на сто процентов. После этого берете вот эту бумажку, — Одиссей подал майору Шепелеву скомканное заявление покойного полковника, — и аккуратно засовываете её куда-нибудь в полость в багажнике — так, чтобы текст после изъятия был читаем. Задача понятна?

И Шепелев, и Гонт молча кивнули.

— Тогда — вперед. Я на стрёме. Если что — кашляю, вы замираете и сливаетесь с темнотой. Это не сложно, вам достаточно будет лишь перестать двигаться и погасить фонарь — вряд ли у случайных прохожих будут с собой приборы ночного видения. Да, Андрей Викторович, лампу, когда будете работать в багажнике, укройте курткой — с головой. Перчатки все взяли? — Подельники Одиссея разом кивнули, — Ну вот и славно. Всё, по местам стоять, с якоря сниматься.

Одиссей обошел «вольво», протиснулся меж двух «корейцев» и занял позицию у подъезда — усевшись на ограждение, отделявшее тротуар от газона. Так, вроде вокруг тихо. Народ или уже спит, или уставился в телевизоры — если какой запознившийся гуляка и появится, то вряд ли будет старательно рассматривать ряды припаркованных машин, тем более — стоящих в глубине двора, далеко от тротуара. Но всё равно — страховка не повредит…

Так, Гонт, по ходу, приступил — хотя отсюда практически ничего не видно, так, какая-то тень у правой передней двери… Оп-па! Прерывистое мигание синей лампочки оборвалось — стало быть, сигнализация йок… Хорошо, теперь не забудь накрыть машинку саваном — чтобы жильцы дома, вышедшие покурить, не заметили странных отблесков во глубине чёрного «вольво»… Ага, накрыл. Скрипнула задняя дверь — майор Шепелев забрался в багажник. Чёрт, ну сказал же ему, чтобы накрылся с головой! Ага, свет исчез… Значит, накрылся. Сколько ему тот багажник надо обшарить? Минуты три, от силы. Дай Бог, чтобы всё прошло штатно…

Да, всё же изрядно сдал Будапешт… Туристические зоны — те, понятно, сияют и искрятся, море света и прочие забавы на потребу взыскательной публике — ничего удивительного, это туризм, как говориться, живая копейка в дом. А вот сам город — медленно, но верно приходит в упадок… Даже центральные кварталы — выглядят обшарпанно, а уж об окраинах что и говорить! Тот же Пештэржебет — вдоль трамвайных путей горы мусора, на станции метро Хатар ут — ночлежка бомжей прямо в переходе… Жуть. Не пошла на пользу венгерской столице демократия! Хотя… Во времена социализма город тоже не всегда холили и лелеяли — в пятьдесят шестом все стены Белвароша Пешта были выщерблены пулями — и нашими, и мятежников. И те, и другие настрелялись вдоволь — а досталось всё красавцу-городу…

Ага, сворачиваются. Ну?

Первым подошедший майор Шепелев протянул Одиссею два теста. На обоих едва заметно пульсировали флуоресцентные полоски. Как говорится, quod erat demonstrandum…

— Где? — обратился вполголоса Одиссей к майору.

— Первая — под самыми сиденьями, там длинная коричневая полоса. Видно, что замывали, но замыли плохо — под лампой сразу обнаружилась. А вторая… а вторая — на плоскогубцах. — В словах майора Шепелева проскользнула затаённая боль. Сглотнув, он добавил: — Бумагу, что вы дали, уложил надежно, будут искать — найдут, а так она в глаза не бросается.

Но Одиссей его уже не слышал; после слов майора о плоскогубцах у него перехватило дыхание, в голове тяжело запульсировало, лицо мгновенно охватило жаром, уши заложило, как будто ватой. Ногти! Эти суки вырывали старику ногти плоскогубцами! Мрази!

Нет, ребята, вы за это ответите! И не через несколько месяцев, не после следствия и суда, и не какими-то жалкими несколькими годами заключения — а здесь и сейчас! И жизнью!

Пересилив себя, спросил майора Гонта, изо всех сил стараясь, чтобы голос его не выдал:

— Саня, у этой сигнализации какой принцип?

Тот пожал плечами.

— Да простенькая жужжалка, открывается на раз. На профанов рассчитана. Если какой придурок затеется вскрыть — голосить будет на весь двор, у хозяина на брелке тоже запиликает. Вот и весь принцип… А тебе зачем?

— А затем, что ты сейчас сделаешь так, чтобы дома у этого… У хозяина этого шарабана запиликал брелок. И чтобы пиликал, не переставая, минут пять. Сможешь?

Гонт посмотрел в глаза Одиссею, мгновенно всё понял, и отрицательно покачал головой.

— Саня, не надо. И ты, и я знаем содержание приказа.

— Не говори мне про приказы. Просто сделай то, что я прошу!

Гонт опять отрицательно покачал головой.

— Я знаю, что ты собрался сделать. И не хочу тебе в этом помогать. Как не хочу, чтобы ты в этом пачкался… Не потому, что такой, блин, офигенный гуманист — а потому, что мы с тобой не имеем права на это. То, что ты сейчас хочешь сделать — я сделал бы вместе с тобой. И ни разу бы не раскаялся. Если бы мы были свободны в своих действиях…

— Саша, они пытали старика. Беззащитного. После этого ты хочешь оставить жизнь этому… Этому уроду?

Гонт промолчал.

— Ещё раз прошу тебя — включи сигналку. Потом уходите к машине. Я вас минут через десять догоню.

— Нет. Мы тебя здесь не оставим. И сигнализацию я не включу. Этот, — и Гонт кивнул на подъезд, — заслужил смерть, я с тобой здесь не спорю. Но мы с тобой — солдаты, а не палачи. У нас есть приказ, который мы обязаны выполнить… И поэтому мы пойдем к машине вместе. Вместе!

С минуту меж ними звенело напряженное молчание. Затем Одиссей, тяжело вздохнув, проронил:

— Ладно. Двинулись.

Втроем они пересекли двор, обошли дом, затем немного покружили по скверу, лежащему меж жилой зоной и набережной — после чего оказались у машины Зорана.

— Ну наконец-то! Где вы так долго были? — Серб явно нервничал.

Одиссей улыбнулся ему — что далось ему очень нелегко — и ответил:

— Воздухом дышали. Воздух здесь ошеломительно хорош! Не могли себе отказать в удовольствии…

— Нашли то, что искали?

— Нашли. Завтра — а ещё лучше сегодня — Карою надо известить следователей. Они должны обыскать этот «вольво» — и как можно раньше, можно сказать, с восходом солнца. Там следов крови — немеряно…

Зоран кивнул.

— Сообщит. Он ждет моего звонка. Как только я скажу, что наши подозрения подтвердились — он позвонит инспектору Хорвату Матяшу, который ведет дело полковника Темешвари. Так что всё будет в порядке!

Наивный оптимист… Ещё очень не скоро здесь всё будет в порядке! Да и будет ли уже когда-нибудь?…

— Хорошо. Тогда сначала давай на Кальвин тер, там наши друзья нас покинут. Да и я, пожалуй, на метро доберусь до дома… — Одиссей хотел было попросить серба остановиться у отеля «Ибис», в котором разместилась тургруппа, в состав которой входили его офицеры, но в последний момент передумал. Зачем? Лишняя информация ещё никому пользы не приносила…

Зоран отрицательно покачал головой.

— Не доберешься. В одиннадцать метро закрывают. То есть официально оно работает до половины двенадцатого, но…

— Ладно. Тогда добросишь меня до Пештэржебета?

Вместо ответа серб молча кивнул, завёл мотор и. подождав пару минут — живо стартанул в сторону Дуная.

Ещё недавно оживленные будапештские магистрали в этот ещё не шибко поздний час радовали отсутствием интенсивного движения — даже выезд на мост Арпада, два часа назад забитый плотными колоннами машин, был практически свободен. Рано здесь ложатся спать! Не то, что в Москве, где трафик до часу ночи удручающе плотный, и где даже в полночь случаются пробки…

Ночью Будапешт всё ещё прекрасен, кто бы спорил… Темнота скрадывает ветхость величественных когда-то зданий в стиле «сецессион», прячет под своим покровом отвратительные язвы времени, беспощадного к творениям рук человеческих, а яркие огни наружного освещения скрывают облупленные фасады и давно уже требующие ремонта крыши. Ночью Будапешт похож на когда-то прекрасную женщину, увы, постаревшую, подурневшую — и поэтому выходящую на улицу лишь вечером, в сумерках, когда не так бросается в глаза тот факт, что красота её давно увяла. «Париж Восточной Европы», увы, уже далеко не столь прекрасен, как в свои лучшие годы — даже ещё пятнадцать лет назад он был куда ухоженней…

— Кальвин тер.

— А, что? Извини, Зоран, задумался… — Одиссей обернулся назад и сказал: — Всё, мужики, вот ваш дом родной. Телефоны не отключайте, может быть, ещё понадобитесь.

— Завтра наша группа едет в Сентэндре. Нам с ними — или лучше остаться в городе? — спросил Гонт.

— Во сколько группа выезжает?

— С утра, автобус будет в восемь.

— Хорошо, если до половины восьмого не позвоню — езжайте в Сентэндре. Когда у вас самолет в Москву?

— Послезавтра, днем.

— Понял. Ладно, провожу вас. — И с этими словами Одиссей выбрался из «пассата». Оба его офицера тут же последовали за ним.

Отойдя от машины Зорана на пару шагов, Одиссей вполголоса сказал:

— Если кто-то будет спрашивать — скажете, что были в купальне «Кирай». Сегодня среда, мужской день, купальня эта работает до восьми. Потом вы ужинали в ресторане «Пешти Шорчарнок» — это здесь недалеко, на Вамхаз кёрут. Он работает до часу ночи, и там даже сейчас народу — не протолкнуться, так что были вы там, не были — хрен проверишь. Запишите, на всякий случай — это для вас, Андрей Викторович. — обратился Одиссей к майору Шепелеву, — Майор Гонт чуток здесь ориентируется.

Майор кивнул и, достав записную книжку, старательно всё записал.

— Всё, мужики, спасибо за службу! — И Гонту: — Саня, тебе отдельное спасибо, что остановил меня полчаса назад.

Тот махнул рукой.

— Не о чем говорить. Если бы обстоятельства сложились иначе — я бы вместе с тобой на этого ублюдка засаду бы устроил. Таких надо валить наглухо, без разговоров ненужных и разных сантиментов.

Одиссей кивнул.

— Добро. Ладно, бывайте здоровы, живите богато! — попрощавшись с каждым за руку, Одиссей подождал, пока его офицеры спустятся в подземный переход — и направился к машине Зорана.

— Ну что, к госпоже Илоне? — серб улыбнулся.

— Давай. Ты ураму Биро уже позвонил?

— А как же? Он уже в курсе. Сейчас, наверное, звонит следователю.

— Хорошо. Тогда погнали!

Минут за двадцать они добрались до пансиона «Bai» — где Одиссей покинул «пассат» серба, на прощание попросив его позвонить, как только вопрос решится.

Ну, вот и родные пенаты… Полусонная хозяйка изо всех сил старалась быть любезной — но видно было, что единственным её желанием было немедля завалиться спать. Одиссей мысленно изругал себя за собственную бестолковость — ведь предлагала же Илона взять с собой ключ! Сейчас бы не пришлось её терзать поисками — и, получив искомое, постарался как можно быстрее подняться к себе. Поздние возвращения — штука крайне вредная, хозяева такие кунштюки запоминают очень хорошо…

Так. Перед тем, как завалиться в кровать — надо глянуть почту, посмотреть, какие каверзы удумали отцы-командиры, а также доложить в Москву о проделанной работе. Тем более — работа эта проделана довольно неплохо…

Какие у нас сегодня адрес и пароль? Чёрт, до чего ж медленно грузится этот вай-фай… Так, есть контакт! Два письма… Что там ему пишут его преданные поклонники? Грозятся наградами и повышением звания? Выписали чудовищную премию — какую ему за всю оставшуюся жизнь не потратить?

Вот как, стало быть… Бедная, бедная Герда! Ведь ждёт его, непутёвого дурака…

«Завтра выедешь в Балатонфюред, найдёшь там бывший профилакторий ВВС Южной группы войск, на Хонвед утца, пересечение с улицей Мора Йокаи, напротив виллы Мора Йокаи. Узнаешь, что там сейчас. Доложишь».

И вот зачем, интересно, отцам-командирам этот бывший наш профилакторий? Купить решили, чтобы было куда на старости лет приехать кости погреть?

Неисповедимы пути Господни. А пути начальства — ещё более неисповедимы… Ладно, Фюред так Фюред. Хорошо хоть, на Лиссабон…

Глава пятая

— Ну и что теперь делать? А, Левченко?

Полковник вздохнул и пожал плечами.

— Чёрт его знает, товарищ генерал. Донесение Одиссея меня, если честно поставило в тупик. Кто бы мог подумать, что так всё обернется?

Генерал скептически глянул на своего заместителя.

— А мы здесь для того и сидим, чтобы все варианты развития событий обдумывать… Если ты забыл. — Помолчав, генерал добавил: — Давай подробней.

Левченко кивнул.

— Вчера Одиссей прибыл в Балатонфюред. Довольно быстро нашел профилакторий, о котором нам рассказывал… ваш знакомый. Оказалось, что здание разрушено примерно до уровня первого этажа, вместо столовой и кухни — груда строительного мусора. Здание, как объяснил Одиссею тамошний сторож, в данный момент принадлежит Российской Федерации — сделка по его продаже в начале девяностых признана недействительной. Но, по ходу, Москва об этом даже не знает — или кто-то в МИДе намеренно информацию об этом положил под сукно, скорее всего — с далеко идущими намерениями. Такова обстановка на данный момент…

Хозяин кабинета молча взял в руки пустую пачку сигарет, машинально открыл её, убедился, что в ней уже давно исчез даже запах сигарет — и, вздохнув, вернул пачку в верхний ящик стола.

— Ну, и что в этой ситуации можно сделать?

Левченко пожал плечами.

— Либо искать другие варианты — либо приказать Одиссею любым способом забраться в подвал под кухней, и сделать то, что надлежит.

Генерал хмыкнул.

— Другие варианты, говоришь… Нет у нас сейчас других вариантов, Дмитрий Евгеньевич. Если и есть какие-то наброски — то для того, чтобы претворить их в жизнь, надо несколько месяцев времени. Которого у нас с тобой нет… — Максим Владимирович досадливо поморщился, а затем продолжил: — Посему — приказывай страннику нашему хоть тушкой, хоть чучелом — но забраться в этот чёртов подвал и дёрнуть рубильник. Ежели, конечно, в этом рывке будет смысл — боюсь, как бы с кабелем чего не приключилось за эти двадцать лет…

— А если нет в этом подвале уже никакого рубильника? И сейф в той камере уже давно вскрыт?

Хозяин кабинета почесал затылок.

— Да понимаешь, Дмитрий Евгеньевич, в то, что рубильника в этом подвале нет — я не верю. Он там — и, скорее всего, ни одна рука его по сию пору не касалась. Тут ведь вот какая петрушка — ежели бы мадьяры его обнаружили, то первым же их естественным движением было бы — оный рубильник дёрнуть. Чисто исходя из обычных рефлексов. — Генерал улыбнулся. — Элементарная логика. И ты, и я, зайдя в подвал с тушёнкой и обнаружив там сейф — немало бы сему обстоятельству изумились. Сейф этот мы с тобой — ежели бы были мадьярами — обязательно бы вскрыли — благо, он ничейный, к тому же — принадлежал оккупационной армии. А вдруг там бриллианты или золото в слитках? Эти русские — они ведь на всё способны… Ну а не найдя во взломанном сейфе ценностей — мы бы с досады рванули бы на себя рубильник. Результат — затопление Дунантула ядовитой жижей. Ну а поелику оного затопления пока не случилось — делаю вывод, что сейф с рубильником никто пока не вскрывал… Логично?

Левченко кивнул.

— Логично. — Помолчав, добавил: — Жаль только, Гонт с Шепелевым уже в Москве, они бы Одиссею в Фюреде ой как пригодились бы…

Генерал улыбнулся.

— Он у тебя один — дивизии стоит. Справится. — Посерьезнев, спросил: — Этого, как его… Семёна — арестовала венгерская охранка?

Левченко тяжело вздохнул.

— Нет, Максим Владимирович… Не успели. Где-то к полудню наряд прибыл к его дому — но Байюс уже успел скрыться. Правда, машина осталась стоять во дворе, Дюла Шимонфи сообщил — следователи провели в ней обыск, нашли какие-то бумаги полковника Темешвари, и сразу после этого прокурор выписал постановление на арест подозреваемого — но подозреваемый решил сего акта не дожидаться. Как выяснилось на следующий день — правильно сделал, так как анализ крови, образцы которой были взяты в его машине, показал — Байюс замешан. Если даже в убийстве напрямую и не участвовал — то тело полковника Темешвари в его машине абсолютно точно перевозилось.

Калюжный раздраженно ударил кулаком по столу.

— Чёрт! Да что ж там делается-то? Кто этого Семена известил?

Левченко развёл руками.

— Ничего не могу сказать. Мы сделали всё, что могли — но, по ходу, у тех, что играют за чёрных, среди венгерских правоохранителей агентуры, как грязи…

Генерал покачал головой.

— И получается — этот Семён вполне может тюрьмы избежать…

— Вряд ли. Венгрия — страна маленькая, спрятаться там так, чтобы тебя никто не нашел — проблематично. Ежели бы он побег заранее готовил, лёжку где-нибудь в Закопане обустроил бы — то тогда конечно, изыскать его было бы трудно. А так… Ну, успел свинтить, допустим даже, что есть у него, где отлежаться — но всё это экспромтом. А экспромт в этом деле, как вы знаете, дело гиблое. Так что — найдут.

Калюжный вздохнул.

— Завидую твоему оптимизму… Ладно, пиши депешу Одиссею и отправляй ему ключи от нашего тайника. Ди-эйч-элом пошлешь?

Левченко кивнул.

— Им. Сейчас Кулешов заберет связку и свезет в их офис на «Динамо», завтра после обеда Одиссей получит их в Фюреде. Должен же глобализм и нам послужить, хоть чем-то? — Последние слова полковник сопроводил улыбкой.

— Копии сделал?

— Вчера ещё.

Генерал помолчал, а затем, глядя в окно, сказал вполголоса:

— Если всё пройдет так, как мы тут задумали — надо будет нам в Венгрию на октябрьские съездить. Как там, у Симонова? Про Мате Залку стихи… Помнишь?

Полковник кивнул.

— «Давно уж он в Венгрии не был, с тех пор, как попал на войну»[33]… Помню. А зачем?

Хозяин вздохнул.

— На могилке Лаци хочу побывать. При жизни не успел с ним повидаться, так хоть у могилы его постою. — Генерал помолчал минуту, а затем добавил: — Ладно, это всё лирика. Сначала дело надо сделать — а потом уж будем сантиментам предаваться… Иди, действуй! Как думаешь, справиться наш странник с задачей?

Левченко улыбнулся.

— Не сомневаюсь ни разу! Если так ему туда будет не пробраться — он акционерное общество по вывозу мусора организует и под этим флагом доберется-таки до того подвала, где наш сейф схован…

— Ну-ну… Дай ему Бог удачи. А нам с тобой надо начинать готовить мадьяров к техногенной катастрофе — по всем возможным направлениям. Потому как не хочу я, понимаешь, чтобы тамошние люди жизнью и здоровьем за мой злодейский замысел отвечали. Не прощу я себе этого, Левченко…

* * *

С отелем я, пожалуй, переборщил. Можно было бы что-то и попроще найти, без ненужного пафоса. Но уж больно удобно этот «Silver Resort» расположен — аккурат на набережной, до искомого объекта пешочком — десять минут ходу; правда, девяносто евро за сутки проживания — малость перебор, но где наша не пропадала?

Интересно, что отцы-командиры замыслили относительно этого заброшенного и полуразрушенного санатория? Восстанавливать его бессмысленно: здание старое, никакой архитектурной или исторической ценности не имеет, типовое, таких профилакториев в своё время было по Союзу и по территориям вассальных государств понатыкано без счета. Земля? Да, участок там немаленький, что и говорить… Но нахрена? Ну не будет же их управление тут недвижимостью обзаводиться?

Значит, дело не в санатории этом. Дело в чем-то, что там может быть внутри. А что там может быть? Ничего путного… Обычный профилакторий. Там лётчики наши с жёнами здоровье поправляли, начальству из Москвы здешние отцы-командиры устраивали приятный отдых, замполиты с особистами девок своих, из местных, на тамошних койках жарили, молодые лейтенанты вино мадьярское ящиками квасили… Убей Бог, не пойму, что в этих руинах может быть ценного и особо важного, для чего нужно серьезного специалиста сюда приказом гнать — при том, что у этого серьезного специалиста отпуск… Что Левченко с Калюжным хотят здесь найти? Пустые бутылки из-под бадачоньских вин? Старые панцирные койки с продавленными матрацами? Плакаты времен социализма?

Ладно, пойдём, пообедаем — благо, с учреждениями общепита здесь более чем хорошо. Направо пойдешь — выйдешь на причал, по обеим сторонам которого — жутко дорогие и пафосные рестораны. Но туда мы сегодня не пойдем — вчерашний халасле в «Эссенция Эттерем эш борбар» был более похож на суп из консервов «Килька в томате», а порция говядины — не по-венгерски маленькой. Заглянем в ресторан «Хелка» — благо, он аккурат напротив входа в отель, далеко ходить не надо. Хотя погулять можно — несмотря на то, что на календаре уже второе октября, здесь по-прежнему тепло и благостно, самая погода для моциона…

Та-а-ак, что у нас тут в меню? Чёртовы мадьяры перестали писать в своих «этлапах» простые и ясные названия — которые даже такой знаток венгерского, как я, понимал влёгкую. Теперь у них всё, как в остальных европах — позаковыристей и почудней… Даже природные венгры не всегда понимают, что в этих талмудах понаписано, что уж тут ждать от людей, для которых язык Мора Йокаи и Шандора Пётёфи — чужой? Ладно, не будем вчитываться в меню — поставим пинцеру[34] задачу «вообще», просто грубо очертив гастрономические предпочтения — а уж что он там под них подберет, будет зависеть исключительно от его совести…

Подошедшему официанту Одиссей велел:

— Марха хуш эш шулт бургоня. Фехер бор — эдь увег[35]. Черсеги фюсереш, тешек, — уточнил он марку желаемого вина, и продолжил: — Тудом, марха хуш — вёрош бор, серетем фехер[36]. — Вроде серьезных ошибок не наделал? Судя по реакции официанта — нет, хлопчик важно кивнул, что-то начирикал в своем блокнотике и убыл на кухню.

Ну что ж, пока пинцер принесет заказанную еду — будем надеяться, кстати, что повар здесь потолковей, что в пафосной «Эссенции» — подумаем, как нам проникнуть в руины на Хонвед утца.

То, что там есть сторож — это плохо; с другой стороны, сторож — это хоть какая-то гарантия от того, что внутри не обустроили себе лежбище бомжи, коих в нынешней Венгрии — как грязи. Стало быть, надо с оным сторожем вступить в преступный сговор. Как ему объяснить своё желание попасть в полуразрушенный профилакторий? Хм… Вопрос, однако! Втирать ему всякие глупости про ностальгию — дескать, служил здесь, отдыхал, приехал полюбоваться на места, где был счастлив когда-то — несерьезно. Во-первых, не поверит — и правильно, кстати, сделает — во-вторых, не с моим знанием венгерского языка это всё объяснять. Глухой номер. Даже учитывая то, что сторож этот, дядька в годах, по-русски трохи балакает.

Посему романтику и прочую ностальгию отметаем сходу. Деловой визит? Хм… А это мысль! Я — риэлтор из Москвы, хочу купить это здание, и приехал проверить, что оно из себя представляет. Логично и разумно! Этот вариант — вполне даже проходной, к тому же с любой точки зрения — эта цель объясняет моё желание побывать внутри.

Но! Если я бизнесмен — то со стороны сторожа было бы глупо не потребовать бакшиш за свои услуги — как-никак, он допускает постороннее лицо на территорию охраняемого объекта, стало быть, я просто обязан его подкупить. Без коррупции здесь никак… Сколько ему дать? Тысячу форинтов — до обидного мало. Десять тысяч? Это где-то тридцать пять евро. Теоретически — вполне приличная сумма, но, исходя из опыта — сторож будет однозначно требовать больше. Ладно, можно будет малость поднять ставки и остановиться на двадцати тысячах — но больше ни-ни! Чтоб у оного должностного лица не сложилось впечатления, что русские коммерсанты — лохи и терпилы, с которых можно и должно драть три шкуры… Так, но если я дам ему двадцать тысяч — логично с моей стороны будет требовать от него не висеть у меня за спиной, а предоставить мне некоторую свободу передвижения по вверенному объекту… Это тоже логично и правильно — коммерс решил своими глазами посмотреть на будущее приобретение без посторонних любопытных взоров…

А вот и заказанная говядина с картошкой! Официант, молодчина, заодно притаранил три тарелочки с разными закусками — маринованный перчик, рубленые помидоры с огурцами, зелень, какой-то рыже-желтый соус в соуснике, горчицу в миниатюрной креманке… Праздник желудка, в общем! Да и порция — не чета вчерашней в «Эссенции», по-крестьянски добротная, на хорошего — и голодного! — едока.

Вот интересно — что это за памятник напротив ресторана? Какая-то дуля на подставке — хрен поймёшь, что за абстракционизм… Декаденты, блин… Хотя сквер вокруг этого типа памятника — приятный глазу, ничего не скажешь, даже пару берёзок… почти как дома! Вообще, конечно, Фюред — местечко приятное, располагающее к отдыху, на выходных здесь, наверное, народу полно — весь Будапешт здесь пасётся, благо, до мадьярской столицы — всего сто двадцать километров отличного шоссе, час ходу…

Так, мальчик приволок счет — опять же, правильный кассовый чек, не то, что вчерашний — написанный от руки на листке блокнота. Три тысячи восемьсот форинтов — вполне терпимо, бутылочка куншагского черсеги фюсереш (винодельни «Иштван Борхаз» — весьма, надо сказать, дельное вино!), согласно этого счета, обошлась ему отчего-то всего в тысячу шестьсот форинтов — что тоже весьма по-Божески… В общем, ресторанчик — вполне! Будем здесь столоваться — ежели командировка — а путешествие это, как я понимаю, уже более не отпуск, а сугубо служебная командировка — в Фюред затянется. Хоть какая-то радость в жизни — которая смягчит неизбежную выволочку от горячо любимой супруги по возвращению…

В отеле его ждали две новости. Во-первых, на его имя на рецепции лежал пакет, доставленный курьером DHL, во-вторых, сегодняшняя электронная почта донесла до него волю начальства — размером в девятнадцать слов: «Проникнешь в подвал под кухней, в дальнем отсеке справа найдёшь сейф, вскроешь его, включишь рубильник. Ключи получишь по почте».

Вот так… Значит, я всё-таки был прав — само здание для Москвы никакого значения не имеет, имеет значение лишь какой-то рубильник, упрятанный в сейф в подвале под кухней. Хорошо бы ещё знать, что за хрень этим рубильником включается? И как мне в этот чёртов подвал забраться — ежели там все завалено кирпичами и кусками железобетона? Дилемма, однако…

* * *

— Ну, что наш друг? — Генерал не мог скрыть нетерпения.

«Однако, волнуется Дед!» — про себя удивлённо подумал Левченко. Но удивления своего решил не показывать — сухо сообщив:

— Доложил, что выход из ситуации нашёл. Представился сторожу агентом по торговле недвижимостью, и для того, чтобы оценить состояние здания, которое, якобы, его фирма собирается купить — нанял с помощью сторожа пятерых бомжей, они сегодня вечером разберут завал перед входом в подвал под кухней. Объяснил Одиссей это сторожу необходимостью проинспектировать фундамент объекта — опять же, в видах его грядущей покупки. Сторож вроде поверил…

Калюжный вздохнул.

— Сегодня третье октября. События в Словакии вот-вот могут начаться. Те, что играют за чёрных — накаляют ситуацию грамотно, комар носу не подточит… Но не спешат — хотят изобразить будущие события естественным ходом вещей. Ты же помнишь, что было в Комарно в августе прошлого года?

Левченко кивнул.

— Словаки запретили въезд в свою страну президенту Венгрии Ласло Шойому — тот вроде хотел какой-то памятник открыть.

— Совершенно верно. В Комарно он должен был сдернуть покрывало с памятника святому Иштвану и произнести приличествующую случаю речь. Естественно, ты понимаешь, зачем было мадьярскому президенту устраивать всю эту оперетку в городе, шестьдесят процентов населения которого — венгры.

— Провокация?

— Задуманная весьма тонко, заметь… Потом события пошли по нарастающей — заявления в европейские суды пошли косяком, как с стой, так и с другой стороны. Ну а месяц назад Словакия приняла закон о защите словацкого языка — по которому меньшинства могут пользоваться своим языком в официальных учреждениях только в тех городах и поселениях, где они составляют более пятой части населения. Сам понимаешь, что множественное число слова «меньшинства» — не более, чем эвфемизм, на самом деле закон этот имеет в виду сугубо и исключительно венгерское меньшинство. Плюс к этому, словаки выбросили из школьных учебников все упоминания венгерских названий словацких населенных пунктов — отныне Братислава для словацких школьников никогда уже не будет Пожонью. Сам понимаешь, какие чувства у словацких венгров вызывают все эти законы…

Левченко покачал головой.

— Значит, тот факт, что в словацком министерстве внутренних дел положили под сукно наш сигнал о схронах с оружием — не случаен…

— Совершенно верно. Думаю, мятеж этот готовят не только на правом, но и на левом берегу Дуная… К тому же сегодня в братиславскую прокуратуру Словацкой народной партией подано заявление о запрете Партии венгерской коалиции. Не знаю, понимает ли Ян Слота, какими последствиями эта глупость чревата — но то, что это заявление суть очередное полено в костер словацко-венгерской вражды — к бабке не ходи…

Левченко вздохнул.

— Если наш фокус не удастся — то на среднем Дунае вскоре кровь потечет рекой…

Генерал усмехнулся.

— А ты не спеши похоронный марш заказывать… Не думаю я, что у странника нашего что-то сорвётся — на моей памяти за ним ни одного невыполненного приказа нет.

Полковник пожал плечами.

— Тут не всё от него зависит. Могли кабеля в каком-то месте оборваться, могут взрыватели не сработать — все ж столько лет прошло… Взрывчатка могла отсыреть, опять же!

Калюжный кивнул.

— Всё может случиться. Не спорю. Но парень наш сегодня ночью обязан свою задачу выполнить — то бишь, в подвал залезть, сейф вскрыть и цепь рубильником замкнуть. А что там будет дальше — зависит исключительно от господа Бога… А пока давай-ка начинай теребить мадьяров — пусть готовятся к завтрашнему Армагеддону! Всех, до кого сможешь дотянуться — всех поставь под ружьё! Пусть наши люди в Будапеште просто прямым текстом известят всех, кого это касается — завтра обрушаться стены хранилища отходов в Айке, надо немедленно начинать вывозить людей! Времени на предотвращение взрыва у мадьярских властей уже нет, а вот эвакуацию начать — как раз успеют…

— Хорошо, Максим Владимирович. В течении часа я всех, кого следует, извещу. — помолчав, Левченко добавил: — Только одного боюсь — не справятся венгры с организацией эвакуации. Система гражданской обороны у них и при Советах не блистала организованностью, а уж сегодня… — И полковник удручённо махнул рукой.

Калюжный развёл руками.

— Ну, тут мы им уже не помощники. Наше дело их предупредить, а уж как они этим предупреждением воспользуются — их трудности. Впрочем, не думаю я, что организовать эвакуацию — такая большая проблема. Достаточно мадьярам послать десятка три экипажей полиции по самым ближним к Айке городкам и деревням, чтобы они каждые двадцать метров через свои матюгальники объявляли об опасности — и венгры тамошние сами удерут, не дожидаясь организованной эвакуации. Народ там же не дурак, хранилище это всем окрестным деревням видно, и если власть объявляет об опасности прорыва дамб — идиотов, которые останутся под стенами сиднем сидеть, там днем с огнем не найдешь.

— И ещё один момент… — добавил Левченко нерешительно.

— Ну? Не тяни кота за хвост!

— Если все пройдет так, как мы задумали — не додумаются мадьяры, что это наша работа?

Генерал хмыкнул.

— Ну ты даёшь, Дмитрий Евгеньевич… Ежели мы это хранилище обрушим — то венгры всю эту пакость, что из него выльется, будут лет десять собирать, а до места взрыва, дай Бог, к скончанию века подберутся — и то вряд ли. Ведь через место подрыва хлынет такой вал этой ядовитой грязи — что он всё начисто снесёт, любые улики! И остатки взрывного устройства, и следы тротила, и куски проводов — разнесет этим потоком по пространству от Айки до Залы… если не дальше. Сто двадцать процентов — спишут они этот взрыв на технологический сбой, а их единственными действенными мерами станут иски к страховым компаниям. Так что за это не боись — никогда в жизни никто на нас это не повесит… Ладно, всё, иди, работай…

* * *

Однако, и срач здесь… А воняет как! Господи, спаси и помилуй… Хорошо хоть, долго здесь бродить не придется — сейчас отопру вон ту зеленую, поросшую плесенью, дверь, найду в камере, что за ней, сейф, вскрою его, дёрну за рубильник — и всё, можно спасаться бегством…

К одиннадцати вечера нанятые сторожем бомжи вход в подвал расчистили. Пятьдесят тысяч форинтов на всех… Одно мне не понравилось — как-то нехорошо на меня эти бродяги смотрели, скверненько… Да и сторож что-то всё глаза прятал. Трупы они в этот подвал сносили, что ли? Судя по запаху — запросто… Пожалуй, зря я сюда поздним вечером попёрся — можно было и до утра подождать. Так ведь сторож, сукин сын, всё ныл про то, что из-за меня потеряет работу, что, ежели начальство увидит посторонних на объекте — ему махом голову сымут… Пришлось согласиться на то, чтобы бомжи принялись за работу вечерком, как стемнеет. Как итог — вход в подвал освободился уже после захода солнца. Хорошо хоть, фонарик додумался купить — сейчас бы тыкался в потёмках, как слепой щенок…

Так, что это под ногами? Фантазия рисует разные ужасы, типа трупов ограбленных и затем убиенных курортников — а на самом деле мешок гнилой картошки. Фу-у-ух, слава Богу. А воняет здесь, судя по всему, из-за остатков каких-то продуктов — хотя откуда здесь продукты? Здание уже лет десять не используется…

Так, вот и искомая дверь. Господи, как все плесенью заросло! Хоть бы замок сработал… Где-то в сумке у меня была жидкость WD, специально брал для замков. Хотя поможет ли? Столько лет этот замок не вскрывали… Прям чувствую себя Генрихом Шлиманом! Тот, когда Трою нашел — тоже, наверное, на запертые двери постоянно натыкался. Разница в том, что у Шлимана ключей не было — а у меня есть…

Ни фига себе замок проржавел! Даже отверстие для ключа сходу не найти… Так, брызнем вэдэшкой… протрем платком… Ещё разок жидкостью… ещё платком… Есть! Вставим ключ…

Что за чёрт?! Эй, чего вам тут надо? Балаж, ты охренел? А, чёрт! Да что…

Внезапно затылок разлетелся на тысячу мелких осколков, в глазах вспыхнули мириады звезд — и тут же мгновенно всё погасло, голова внезапно окунулась в вязкую, тяжелую, чёрную тишину, а тело просто перестало существовать…

Боли от падения на бетонный, смрадный и слизкий, пол он уже не почувствовал.

* * *

Ну и дыра эта Чотапушта…

Когда ему позвонил Дюла и, сбиваясь и частя, объявил, что к нему, Байюсу Шимону, выезжает следователь с нарядом полиции, и, вследствие этого, ему надлежит немедля исчезнуть — единственным местом, куда он безболезненно мог двинуться, была эта деревенька между Айкой и Колонтаром. Ещё в июле они сняли здесь крестьянскую усадьбу для тактической подготовки ребят из Будапешта — благо, местность здесь диковатая, полузаброшенная… Теперь этот хутор оказался как нельзя кстати!

Но одичать здесь можно за неделю… Ни Интернета, ни телевизора, ни даже радио — ничего нет. Изрядно запущенный дом, в котором лет десять единственными хозяевами были мыши, одичавший сад, забурьяневший виноградник, колодец, из которого воду пить категорически запрещается — хранилище с ядовитой пульпой всего в полукилометре — вот и все достопримечательности этой усадьбы. Вдобавок — режим тотальной конспирации: сюда его привез Шандор, и, выгрузив его вместе с запасом воды и продуктов — строго-настрого велел носа на улицу не казать — ни ночью, ни, тем более, днем. Хотя кого бояться — в деревне семь жителей?

Чёрт, кто же его сдал? Ференц? Или этот сопляк, Сегеди Габор? Щенок, чистоплюй, маменькин сынок, чёртов студент! Мямля! Как он убеждал их отпустить того старого авоша, приспешника русских… Едва не плакал! «Ребята, ведь это старик, давайте его отпустим, ведь он ничего не знает»… Тьфу! То, что этот дед нам ничего не рассказал — совсем не значит, что он ничего не знал. Знал! В этом Ференц и он были абсолютно уверены. Но ничего не сказал — только глаза наливались ненавистью, когда мы ему ногти вырывали… Вот сволочь! Вонючий коммунист…

Их было трое. И двое — под подозрением. Скорее всего — слюнтяй Габор, хотя и с Ференца подозрений снимать он спешить не станет. Ференц, хоть и проверенный боец — но мог где-то и сболтнуть что-то по пьяни… А ему теперь отсиживайся в этой дыре!

Так, ладно, будем ждать, чем всё это закончится. Благо, ждать осталось недолго — наши братья за Дунаем через три дня начинают. После того, как в Верхней Венгрии[37] полыхнет, у полиции отпадёт всякое рвение к поиску подозреваемого Байюса Шимона — у них других дел будет по горло. Да и, может статься, после начала событий и прятаться не придется — к власти придут настоящие венгры, не этот трусливый оппортунист Орбан. Железные ребята! Поставят всю эту еврейскую мразь на место…

Что за дьявольщина? Ему кажется — или он в самом деле слышит полицейскую сирену с северо-востока? Где-то километрах в полутора… Проклятие, только полиции здесь и не хватало! Его ищут? Не может этого быть! Тогда что?

Сирена приблизилась и вдруг затихла. Вслед за ней раздался исковерканный мегафоном голос: «Vészkiürítési! Minden аzonnal hagyja el a falut! Ismétlem! Mindenki azonnal hagyja el a falut!»[38]

Байюс встал, подошёл к окну, предусмотрительно прикрытому ставнями, глянул на улицу. Ночь на дворе — какая эвакуация? Сдурели они все, что ли? Или это такой хитрый замысел — чтобы выманить его наружу? С полиции станется… Ну уж нет, дураков они пусть поищут среди деревенских увальней — он парень тёртый, его на идиотские завывания через мегафон не возьмёшь…

А соседи-то — смотри, повелись! Загорелись фары пожилого «Фольксвагена», утром замеченного им в наискосок расположенном дворе. Смотри-ка, а я думал, что эту машину давно уже бросили за ненадобностью… А она, оказывается, на ходу!

По соседским дворикам волной промчалась беготня, суета, вспыхнуло даже что-то вроде паники… Смотри, верят полиции! Эвакуируются, придурки… Ну да, для деревенских дурачков вся эта катавасия с эвакуацией — всерьез, для них это будет событием года и темой для разговоров как минимум лет на десять; экстраординарные события здесь нечасты, новостей не бывает… они здесь, поди, и не знают, что Венгрия уже давно вышла из советского блока… Этих деревенских дикарей можно развести на любую ерунду — они тут доверчивые, как щенки.

Ого! Мимо его дома на всех парах, утробно воя и отравляя воздух соляровым выхлопом, рыча, промчался армейский грузовик… Значит, военные решили вывезти всех подчистую — забрав тех, у кого либо нет машины, либо нет возможности уйти своими ногами. Хм, странно всё как-то… Похоже, всё всерьез. На учебную тревогу всё меньше и меньше похоже… Только вот какого чёрта эта эвакуация? Что здесь может произойти? Война? Наводнение? Или… Baszom az anyat, baszom az istenet![39] Хранилище отходов!!!

Байюс рванулся к двери. Чёрт, сам же запер на три замка! Остервенело навалился на дверь — и та подалась, жалобно заскрипев… проклятье! В ночной темноте он увидел, как под напором какой-то невидимой силы валяться деревья в соседнем саду… вот взметнулись вверх балки крыши, с хрустом и треском обвалились стены конюшни… чёрт!

Он успел выскочить за ворота — и последнее, что он увидел в своей жизни, была трехметровая волна тяжелой смрадной тёмной грязи, стремительно катящаяся по деревенской улочке. Мгновение — и эта волна с треском и хрустом погребла под собой того, кто только что был Байюсом Шимоном, безработным, двадцати шести лет от роду венгром, разыскиваемым по подозрению в убийстве пенсионера Темешвари Лайоша…

* * *

— Товарищ генерал, только что сообщили из Будапешта — у стены хранилища с токсичными отходами в Айке сегодня ночью произошел взрыв. По первым — весьма, надо сказать, смутным, сообщениям — через разрушенную дамбу началось стремительное истечение крупных масс ядовитых отходов. Эвакуируются города Колонтар, Девечер и двенадцать прилегающих к ним деревень. Объявлена шестичасовая готовность к эвакуации Шюмега, Заласентгрота и шестидесяти трех деревень между Айкой и рекой Зала. Всего, по оценкам венгерского МВД, под угрозой затопления ядовитыми отходами — более трех тысяч квадратных километров территории. Уже затоплено двести — слоем до полутора метров толщиной. В областях Веспрем, Ваш и Дьёр-Мошон-Шопрон объявлен режим чрезвычайной ситуации. Пока сведений о погибших нет — эвакуация была начата за шесть часов до взрыва, так что, будем надеяться, жертв удастся избежать. Пока это всё…

Калюжный яростно скомкал листок с распечаткой только что полученных новостей.

— Чёрт побери твоего Одиссея! Прошло пятнадцать часов с момента последнего его выхода на связь, хранилище подорвано, задача выполнена — так какого рожна он не докладывает!? Ушёл в запой!? Где он!?

Левченко покачал головой.

— Не представляю, что могло случиться… Вчера в девять вечера по Москве он доложил, что отправляется в профилакторий. Что всё договорено и приказ будет выполнен беспрекословно, точно и в срок… — Полковник едва заметно улыбнулся: — Ну, любит он цитировать присягу… После этого от него никаких известий не поступало. По моей просьбе Дюла Шимонфи позвонил в отель, где Одиссей остановился, и вежливо поинтересовался постояльцем из Белоруссии — на что получил ответ, что оный в номере не ночевал.

— То есть — пропал?

— То есть пропал. Я полчаса назад говорил с Кальманом Лошонци — если помните такого — он обещал в течении двух-трех часов быть в Балатонфюреде, погулять возле профилактория, оценить, не привлекая внимания, обстановку. Я его в подробности не посвящал, просто попросил посмотреть, что там с этим профилакторием и окружающей его территорией.

— Полагаешь, до чего путного он там догуляется? — в словах генерала сквозило явное недоверие.

Левченко развел руками.

— Пока это всё, что мы можем сделать.

Калюжный поморщился.

— Это даже меньше, чем ничего… Ладно, будем надеяться, что этот Лошонци всё же хоть что-то выяснит… Постой, ты сказал, что мадьяры сообщили об ОДНОМ взрыве?

Полковник кивнул.

— Так точно. Один взрыв. Дамба разрушена в одном месте. Так что тотального затопления Дунантула не будет.

— Понятно… Тотальное нам и не требовалось… И сколько, по мнению мадьяр, этого дерьма вытечет из хранилища?

Левченко пожал плечами.

— Этот, как его, Дюла Андраши — полагает, что речь может идти о миллионе — полутора миллионах тонн. В общем, техногенная катастрофа средней степени тяжести.

Генерал нахмурился.

— А вот здесь вы, товарищ полковник, напрасно иронизируете… Даже если этот Андраши прав — то и одного миллиона тонн этой дряни Венгрии за глаза хватит, чтобы захлебнутся от натуги, спасая ситуацию… Даже если венгерская ирредента в Словакии после сегодняшней катастрофы и попытается что-то учинить — то официальный Будапешт и пальцем не пошевельнет, чтобы оказать ей помощь! Когда надо спасать три комитата, погрузившиеся в дерьмо по самые уши — ни о какой поддержке никаких мятежей никто и не заикнется. И если бы не это странное исчезновение нашего парня — я считал бы эту операцию просто образцом грамотного и умелого выхода из сложной ситуации.

Полковник кивнул.

— Да, ситуация с Одиссеем нам всю масть портит. Куда он мог подеваться — ума не приложу!

Калюжный помолчал, покрутил в руках ручку, зачем-то достал из ящика стола старую, уже пожелтевшую, папку — после чего негромко проговорил:

— Стряслось с ним что-то. Нехорошее стряслось… Подсказывает мне моя интуиция, что есть вероятность нам с тобой нашего странника больше уже никогда не увидеть…

Левченко покачал головой.

— Не верю я, товарищ генерал, в печальный исход. То, что с ним беда — это понятно. Но то, что он из этой ситуации не выкрутиться — не верю! Рано ему пока на ту сторону перебираться…

Генерал почесал затылок.

— А не думаешь, друг мой ситный Дмитрий Евгеньевич, что нашего Одиссея за его старые дела повязали? Девяносто девятый год ты помнишь, конечно?

Полковник отрицательно покачал головой.

— Вряд ли. Внешность у него другая, даже отпечатки пальцев не те. Не говоря уж о паспорте и прочих бумажках… Нет, не думаю.

Калюжный кивнул.

— Я тоже не думаю — но ты, на всякий случай, с Дюлой Шимонфи свяжись, провентилируй этот вопрос. И вот ещё что… Для страховки надо быстренько ему пристойную легенду смайстрячить — которая бы объясняла, для чего наш странник по разным заброшенным профилакториям лазил.

Левченко пожал плечами.

— Ну, это проще простого. Сейчас Ведричу прикажу — он за день всю нужную документацию сделает. Думаю, оптимальный вариант — это агент по недвижимости. У Ведрича есть хорошее агентство, с вполне приличной репутацией — он от них сделает Одиссею нужные бумаги. Если что — наш парень был в этом профилактории по служебной надобности, изучал возможность его покупки.

Генерал кивнул.

— Годиться. Ладно, давай все в темпе вальса организовывай — и заодно реши, когда нам с тобой будет удобно в мадьярское королевство на денёк слетать.

Полковник хмыкнул.

— Да хоть через три дня… визы шенгенские у нас есть, легенду мы за день-другой создадим — и можем лететь!

— Хорошо, готовь документы. Говоришь, через три дня? — Калюжный задумался на мгновение, а затем решительно бросил: — Через три дня — в самый раз! — Помолчав, добавил: — Думаю, к этому времени и со странником нашим всё выяснится. Раз ты думаешь, что он по сию пору жив — то непременно он в течении ближайших пары дней должен объявиться!

* * *

Что за вонь? Боже, ну и смрад… Где я? Темно, хоть глаза выколи… Или я ослеп? А может, умер? Не похоже… Вряд ли на том свете так чудовищно воняет…

Так, не будем торопиться делать выводы. Кажется, я знаю, где лежу. Это подвал. Точно, подвал… Подвал под кухней. Кухней профилактория. В который я спустился, чтобы дёрнуть за рубильник. Дёрнуть мне его не удалось — сзади один из тех бомжей, которых нанял сторож, огрел меня чем-то тяжелым — скорее всего, куском трубы. Или кирпичом. Это не важно — важно, что я сейчас лежу на полу подвала. Лежу ЖИВОЙ. Хм… Ну, или почти живой. Голова гудит жутко, тошнит и ломит затылок — но зрение и слух вроде как не утрачены — потому как я слышу, пусть и едва различимый, шум машин снаружи и вижу лучик света, что пробивается через щель в воротах подвала.

Что ж, это недурно. Видеть и слышать — уже хорошо. Так, попробуем пошевелить руками… Шевелятся. Гут. Теперь — правой ногой… работает. Левая? Что-то саднит в районе бедра — но нога движется. Попробовать привстать? Голова жутко кружится, тошнит так, что, кажется, сейчас желудок наружу вывернется… Но приподняться на правом локте удалось… похоже, что позвоночник вроде как в порядке. Вообще замечательно! Одно плохо — весь затылок мокрый, жутко мозжит и, похоже, не совсем исправен… Потрогать рукой рану… так, что и следовало ожидать. Кровь. Затылок — весь в крови. Это плохо. Это очень плохо. Но раз я сразу от удара не умер — то, стало быть, вполне возможно, что жить буду. Вопрос — как долго…

Ладно, попробуем встать. Если получится — значит, повреждения не так серьезны, как я думаю. Если нет… Не будем об этом думать. Итак, пробуем принять вертикальное положение.

Головокружение дикое, сухость во рту, перед глазами вспыхивают звёздочки… Всё правильно, сотрясение мозга. Но на колени встать удалось. Неплохо. Очень неплохо!

Так, подымаемся на ноги. Ого! Неслабо меня шатает… Но падать вроде не собираюсь. Значит, удар был не такой уж и смертельный — впрочем, по ходу, целенаправленно его убивать никто и не собирался. Хотели бы убить — просто бы добили, беспомощного, лежащего без сознания. А так — обычная бытовуха, нанесение телесных повреждений — и даже вряд ли тяжких… Шваркнули трубой по затылку, обшарили карманы, забрали бумажник и телефон… Забрали? Забрали. Ну, это ладно — в бумажнике всё равно ничего ценного не было, денег от силы сто евро, карточки, кредитки… Мелочь. Телефон вообще — дешёвка, самая простая солдатская «Нокия» за пятьдесят евро.

На что хлопцы рассчитывали? Вряд ли просто хотели ограбить лоха ушастого. Скорее всего, думали, что этот сомнительный русский — то бишь я — припёрся сюда за кладом. С точки зрения этих кренделей — всё логично: какого ещё рожна нужно русскому в бывшем русском санатории, кроме как забрать какие-то ценности, оставленные им здесь во времена оны? Тем более — этот русский настоятельно просил расчистить вход в подвал. Тут к бабке не ходи — человек хочет что-то важное из этого подвала забрать. Стало быть, есть резон его немножко убить, а это ценное — взять себе за труды.

Так, дверь, которую я за мгновение до удара хотел открыть — открыта. Понятно — бичи, увидев его копошащимся у входа в камеру, решили, что их предположения оказались верными, и надо русского валить, а золото и бриллианты, которые за дверью, которую он пытается открыть — разделить меж собой. Логично.

Темно, как у негра… Не будем продолжать. Где-то здесь должен был быть фонарь — который я выронил при ударе. Или бичи его с собой забрали? По ходу, забрали… Хреново. Ладно, попробуем войти в эту камеру наощупь.

Ага, какие-то ящики по сторонам… Проход. Узкий, правда — но протиснуться можно. Где-то здесь должен быть сейф… Стоп! У меня ж где-то был брелок с лампочкой! Фонарь из него, конечно, хреновый, но за неимением гербовой, как говориться… Ага, вот он! Включаем… Але-ап! Сейф вскрыт!

Странно, если бы давешние разбойники поступили иначе. На трупе сомнительного русского взята связка ключей — одним из которых он вскрыл подвал, а второй вставил в дверь камеры. Естественно, что третий ключ — от сейфа. Вот они его и открыли…

Рубильник… Левченко писал, что мне надлежит дёрнуть рубильник. И? И ничего — его уже дёрнули. Стоит в положении «вкл». Пломба сорвана, болтается на проволочке. Стало быть, его убивцы, не найдя во вскрытом сейфе золота и бриллиантов — тупо рванули на себя рубильник, в надежде, что оный приведет в действие тайные пружины, открывающие вход в пещеру с сокровищами. Пещеры не обнаружилось. Бомжи охренели от невезухи и свалили из подвала — бросив его подыхать на вонючем скользком бетонном полу. Всё логично…

Ладно, пусть и не моими руками — но задание выполнено. Стало быть, мне надо из этого подвала выбираться — ибо делать мне здесь более нечего…

Так, ворота в подвал закрыты — и, по ходу, тем же самым ключом, что бичи забрали на его хладном теле. Логика действий сторожа и его подручных — понятна: если даже русский и не сдох от удара по затылку — то он все равно сдохнет в подвале, не найдя из него выхода. Потому как ключи мы у него забрали…

Теоретически — всё правильно. Ворота в подвал — из трехмиллиметровой стали, биться в них — глупо и бессмысленно. Не выломать. Других выходов нет. Потолок бетонный. Орать — а кто услышит? Вокруг — заброшенный парк; если даже случайный прохожий и обратит внимания на вопли, раздающиеся из полуразрушенного здания, когда-то принадлежащего проклятым оккупантам — то только прибавит шагу, да и вся недолга. Хоть изойдись здесь от криков… Ещё пять-шесть часов в этом вонючем зловонном подвале, битком набитом крысами и грудами гниющих овощей — и я ослабею и впаду в кому. Ещё сутки, много — двое — и всё, можно заказывать траурную процессию, с венками и оркестром. В принципе, сторож с бомжиками правильно решили не брать греха на душу — клиент и сам дуба даст, без излишнего насилия… Тем более — кровищи я тут напустил знатно, весь пол залит. Немудрено, что злодеи махнули рукой на бездыханное тело. Спастись этому телу в данной ситуации — весьма проблематично…

Но, как говорил один мой хороший знакомый, главный критерий теории — практика. А вот на практике все злодейские замыслы сторожа Балажа и его подручных разбиваются одним простым, но в данный момент наиболее действенным контраргументом. И контраргумент оный лежит у меня в заднем кармане штанов — представляя собой связку их трех ключей. Родных братьев тех, что забрали у меня злодеи прошедшей ночью…

Эх, Дмитрий Евгеньевич, ты даже не представляешь, как я сейчас тебе благодарен за этот второй комплект ключей — который ты положил в коробку, скорее всего, по рассеянности! Да и я молодец — ведь не хотел же брать их с собой, но в самый последний момент отчего-то все же сунул их в задний карман — и как же сейчас я сам горжусь своей предусмотрительностью! Которой вовсе и не было — но мы об этом говорить не будем…

Итак, который из трех? Вот этот, штырь с двумя лопастями и довольно сложным рисунком бородок… Балаж, скорее всего, дрыхнет где-то в своей каптёрке — но полагаться на волю случая я не буду. Слишком ставки велики… Поэтому сначала постараюсь рассмотреть, что происходит снаружи, а уж потом — ежели никакой опасности в зоне прямой видимости не будет — потихоньку открою ворота и попробую ужом проползти через парк. Благо, от развалин кухни до Хонвед утца — метров сто пятьдесят, от силы.

Так, узенькая щель в воротах — в наличии. Отлично! Что там за бортом? Тишина. Ни души вокруг — что радует. Где-то по Хонвед утца время от времени проезжают машины, в парке вокруг профилактория надрываются собирающиеся на юг птицы… Никого из моих давешних убивцев в зоне видимости нет. Стало быть, дорога свободна! Одна проблема — как мне добраться до отеля? Представляю, как я жутко воняю — ещё бы, проведя ночь на полу, пропитанному гнилью и отбросами. Давешние бомжи по сравнению со мной — просто принцы Уэльские…

Ну да это мелочи. Главное — что я жив, что задание — пусть и не моими руками — выполнено, и что через полчаса я окажусь в номере своей гостиницы, где есть душ, чистое бельё и компьютер с выходом в Интернет — который в данный момент является ценностью не просто основополагающей, но абсолютной. Я жив! И эту приятную новость следует донести до Москвы — пусть и они порадуются этому чертовски приятному обстоятельству… Как там было, у Симонова? «Ночью бьют орудья корпусные… Снова мимо. Значит, в добрый час. Значит, вы и в эту ночь в России — что вам стоит? — вспомнили о нас». Меня ждут дома, обо мне думают — моя жена, дети, мои товарищи по оружию — а значит, я обязан остаться в живых! Ведь писал же поэт: «Тех, кого в России вспоминают, пуля трижды бережет подряд»[40]… По ходу, сотрясение у меня — как минимум первой степени, раз на стихи потянуло… Ладно, оставим пока лирику. До гостиницы — почти полкилометра ходу, и надо ещё умудриться пройти эту тысячу шагов так, чтобы случайный патруль Рендоршега[41] не привлёк меня к ответственности за антиобщественный вид — или за ещё более антиобщественный запах…

Эпилог

«Мерседес» с будапештскими номерами, грузно осев, остановился у ворот кладбища Дёндёштарьяна. Из машины вышли двое мужчин; старший из пассажиров, в длинном старомодном сером плаще и с букетом красных гвоздик, прямиком направился к нескольким свежим захоронениям на краю кладбища, второй, тот, что помоложе — бросив водителю «Керем варьон ранк фель орат!»[42] — двинулся вслед своему товарищу, не спеша, впрочем, его догонять. А увидев, что его коллега остановился у одной из могил — тоже остановился, огляделся, и, обнаружив у одной из могил небольшую скамеечку — присел на неё.

Пожилой мужчина молча постоял у песчаного холмика, на котором лежал одинокий букет белых астр, вздохнул, положил рядом с астрами свои гвоздики, и, глядя на надпись, сделанную на деревянной дощечке — произнес негромко:

— Ну, здравствуй, Лаци… — Помолчав, добавил: — Ты уж прости, что не успел с тобой повидаться при жизни. Хотел в прошлом году тебя навестить — закрутился, замотался… Дурацкие хлопоты, ненужная суета… Прости меня, дружище… — И тяжело вздохнул. Одинокая слеза пробежала у него по правой щеке.

Сидящий в полутора десятках шагов коллега пожилого мужчины, достав из кармана оживший телефон, вполголоса бросил:

— Слушаю! — Внимательно выслушав своего собеседника, он также тихо добавил: — Давай. Мы уже здесь. — После этого, встав со скамейки, направился к своему старшему спутнику.

— Товарищ генерал, позволите?

Пожилой молча кивнул.

— Максим Владимирович, Одиссей на подъезде. Будет минут через десять.

Калюжный усмехнулся — одними губами; в глазах у него по-прежнему была горькая печаль.

— Ну, вот видишь — я же говорил, что он объявиться… — Затем, проведя ладонью по лицу, добавил, стараясь придать своему голосу бодрости: — Он что — прямиком из больницы?

Левченко кивнул.

— Прямо оттуда. В Фюреде ему сегодня утром сделали последнюю перевязку, врёт, что полностью здоров и готов к труду и обороне.

Генерал улыбнулся.

— Ничуть не изменился… Ладно, подождем нашего странника. Есть у меня для вас одно известие — и здесь как раз то место, где его следует огласить…

Левченко кивнул на могилу.

— Полковнику Темешвари мы будем памятник делать?

Калюжный пожал плечами.

— Ну а кто ж? С женой он уже лет десять, как в разводе, сын — в Америке, и, как мне докладывали, отнюдь не преуспевает… Ведомство его бывшее от него отреклось ещё двадцать лет назад — ну, да ты в курсе… — Помолчав, добавил: — Есть у меня личная просьба. Эскиз памятника будете делать — не забудьте об ордене Красного Знамени, что он в восемьдесят третьем году получил. Пусть гравер его изобразит под его портретом…

Полковник кивнул.

— Сделаем. — И, указав на букет белых астр, спросил: — От кого это?

Генерал пожал плечами.

— Одиссей вроде докладывал, что у Лаци здесь, в конторе здешнего винзавода, была какая-то симпатия… Видно, от неё.

В это время вдали послышался звук работающего автомобильного мотора. Левченко улыбнулся.

— А вот и наш странник прибыл… Как ему врачи после сотрясения мозга разрешили за руль сесть — ума не приложу!

Калюжный махнул рукой.

— Сейчас всё можно. Свобода… — Всмотревшись в приближающийся автомобиль, генерал удивлённо произнёс: — Ого! Смотри, он на «жигулях»!

Полковник растерянно посмотрел на приближающийся автомобиль, затем — на своего шефа; на лице его было написано неподдельное изумление.

— Вот чего от него не ожидал — так этого… Герда, правда, что-то мне говорила про «жигули» — но я думать не думал, что он на них в Венгрию затеется рвануть!

Пока они обменивались репликами — зеленая «копейка» вазовского производства припарковалась у стоящего у ворот кладбища «мерседеса». Из «жигулей» — надо сказать, не без труда — выбрался наружу сорокалетний плотный мужчина в короткой кожаной куртке, с перевязанной головой; белый бинт резко контрастировал с тёмной одеждой водителя и выглядел довольно экзотично. Осмотревшись вокруг, хозяин «жигулей» увидел Левченко и Калюжного и тут же решительно двинулся к ним — правда, изрядно прихрамывая на левую ногу.

— Товарищ генерал, майор Леваневский по вашему приказанию прибыл!

Калюжный улыбнулся.

— Устарел твой рапорт, сынок.

Одиссей удивлённо спросил:

— В каком смысле?

— В прямом. Это, кстати, Левченко, и тебя касается. — Достав из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист бумаги, генерал развернул его и прочитал: — Приказом министра обороны майору Леваневскому присвоено внеочередное воинское звание «подполковник». Полковнику Левченко присваивается звание «генерал-майор». Так что, как говорится, получите и распишитесь. — И с этими словами Калюжный, достав из того же внутреннего кармана две пары новеньких погон, вручил их своим собеседникам.

Растерянный Левченко, взяв в руки погоны, повертел их в руках, хмыкнул, развернул, полюбовался золотым переливом диагоналей — после чего неуверенно произнёс:

— Что-то мне подсказывает, что приказ этот — неспроста… И одним повышением званий дело не ограничиться.

Калюжный кивнул.

— Правильно подсказывает. Со вчерашнего дня я — пенсионер, а начальником Управления Н приказом по СВР назначен генерал-майор Левченко Дмитрий Евгеньевич. Его заместителем стал подполковник Леваневский Александр Владимирович. Так что поздравляю вас, товарищи офицеры, не только с производством в очередные воинские звания, но и с повышением по службе. — Хотя генерал произносил это намеренно бодрым тоном, и Левченко, и Одиссей хорошо уловили в его словах подспудную горечь.

Левченко покачал головой.

— Это из-за десяти погибших в Айке?

Генерал вздохнул.

— И из-за них тоже. Но не только. — Помолчав, продолжил: — Понимаешь, Дмитрий Евгеньевич, проблема в другом. Стар я стал… Устарел, как говорится, и морально, и физически. Новое время пришло — а я ему уже не соответствую. По старинке хочу действовать — а старинка-то уже закончилась… Ушло наше с Лаци время, и нам пора вслед за ним подаваться…

— Но… — Левченко попытался что-то сказать, но генерал на эту попытку лишь махнул рукой.

— Не спорь со мной, Дмитрий Евгеньевич… Знаю, что будешь убеждать меня в моей незаменимости — но и ты, и я знаем, что кончилось моё время. Война стала информационной — а я в этом слаб, и не то плохо, что слаб, а то, что уже не овладеть мне всей этой премудростью… Так что не спорь тут со мной, и реверансов мне не строй — а собирайся с подполковником принимать дела, как в Москву вернемся… — И, обращаясь к Одиссею, добавил: — Ну что, подполковник, готов к изменению своего статуса?

Одиссей пожал плечами.

— Да чёрт его знает, товарищ генерал… Неожиданно это всё как-то. Да и не приучен я к кабинетной работе…

Калюжный махнул рукой.

— Пустое. Научишься. Было бы желание… Кстати, ты хоть знаешь, что твои убивцы, сорвав рубильник, утворили? Вернее, что ты должен был сделать?

Одиссей усмехнулся.

— Два и два сложить — невелика трудность… Айка?

Генерал кивнул.

— Она. Когда догадался?

— Позавчера. Когда по всем каналам мадьяры вой подняли — вся больница на ушах стояла. Ну, я и подумал — бомжики, какие меня едва не грохнули, рубильник где-то в час ночи рванули — и хранилище об это же время ахнуло. Так что всё просто…

— Ну вот, а ты говоришь, что к кабинетной работе не приучен… Кабинетная работа — по большей части, анализ, а с ним у тебя всё вроде в порядке. — Помолчав, продолжил: — Ладно, хлопцы, вы потихоньку идите к машинам, а я тут ещё с Лаци трохи погутарю. Много мне ему нужно сказать… — Вздохнул, грустно улыбнулся и добавил: — Да и вам сейчас надо много чего меж собой обсудить — потому как с этого дня ложится на ваши плечи ноша тяжкая, для других — неподъёмная; дай Бог, как говориться, вам её удержать… Тяжек этот труд, мужики… Но делать его надо — и делать хорошо. Потому как слишком многое от этой вашей работы будет зависеть. По большому счету — будущее нашей страны, нашего народа. Будущее наших детей… Так что уж вы постарайтесь, мужики…

Москва — Минск — Будапешт — Краков — Партизанске — Варшава

Белоозерск — Витебск — Закопане — Банска-Бистрица — Пщчина

Октябрь 2006-го — февраль 2011-го

Примечания

1

Когда двое дерутся — третий радуется. (лат.)

2

Államvédelmi Hatóság, AVH, в просторечии «Авош» — служба госбезопасности в Венгерской Народной Республике, существовавшая в 1945–1956.

3

В сентябре 2010 года — министр иностранных дел Польши

4

В сентябре 2010 года — министр национальной обороны Польши

5

Привислянский край, или Царство Польское — территория бывшей Речи Посполитой, отошедшая России по результатам Венского конгресса 1815 года (и поэтому иронично именуемая поляками «конгресувкой») и состоявшая из губерний Варшавской, Калишской, Келецкой, Ломжинской, Люблинской, Петроковской, Плоцкой, Радомской, Сувалкской и Седлецкой

6

Речь идёт о событиях, описанных в романе «Contra spem spero»

7

Szovjet hadsereg, — Советская армия (венг.)

8

Orosz katona — русский солдат (венг.)

9

Tizenegyedik Panzer Division — одиннадцатая танковая дивизия (иск. венг.)

10

Uram — мой господин (венг.)

11

Elvtárs — товарищ (венг.)

12

Aranyosmarót — венгерское название словацкого города Zlaté Moravce

13

Период существования Венгрии в формате монархии (1920–1944 гг.), но при фактическом отсутствии монарха. Регентом (местоблюстителем королевского престола) был адмирал Хорти

14

Трианонский мирный договор (был подписан 4 июня 1920 года) — договор между Антантой и Венгрией (как частью бывшей Австро-Венгрии), лишивший Будапешт двух третей довоенной территории (были аннексированы Бачка, Банат, Хорватия, Словакия, Закарпатье, Трансильвания) и наложивший существенные ограничения на её суверенитет

15

Секеи — этнически обособленная группа венгерского народа, проживающая вТрансильвании. По некоторым сведениям, Влад Цепеш (небезызвестный Дракула) по национальности был секеем.

16

Палоцы — этническая группа венгерского народа, ведущая свою родословную от тех половцев, что вместе с венграми пришли в IX веке в междуречье Тисы и Дуная. Проживают в Северной Венгрии, в горах Бюкка и Матры, в комитатах Хевеш, Боршод, Неоград и Гёмёр.

17

Об этом — в романе «Эра негодяев»

18

Kezét csókolom! (венг.) — букв. «Целую ручки», традиционное в Венгрии обращение мужчины к женщине и младшего к старшему

19

Külföldi (венг.) — иностранец

20

«Чудовищное убийство!» (венг.)

21

Я приехал сюда, чтобы с ним поговорить. Я из Москвы. (венг.)

22

Я думаю, что его убили из-за этой поездки (венг.)

23

Речь идёт о событиях, описываемых в романе «Эра негодяев»

24

Воеводина — область Сербии к северу от Дуная, в которой проживает значительное венгерское нацменьшинство.

25

ЮГВ, Южная группа войск — группировка Советской Армии, размещённая в Венгерской Народной Республике и квартировавшая там с 1956 по 1992 годы, включала в себя 13-ю гвардейскую танковую, 19-ю гвардейскую танковую, 93-ю гвардейскую мотострелковую и 254 мотострелковую дивизии и части усиления. ВВС ЮГВ состояла из трех истребительных, трех бомбардировочных, вертолетного полков и нескольких отдельных эскадрилий… Штаб Группы располагался в Будапеште

26

Турошчуса — оригинальное блюдо венгерской кухни, домашняя лапша с творогом и свиными шкварками

27

Речь идёт о событиях, описанных в романе «Эра негодяев»

28

Летом 2010 года — премьер-министр Словакии. Его партия Smer выиграла парламентские выборы, но в связи с тем, что две бывшие союзными социал-демократам партии утратили часть своих парламентских мандатов и их коалиция утратила большинство в парламенте — правительство Роберта Фицо ушло в отставку.

29

Ивета Радичова — 8 июля 2010 г., как лидер Словацком демократическом и христианском союзе — Демократической партии, сформировала право-радикальное правительство. В правительство Радичовой вошли 5 министров от СДХС, 4 — от Свободы и солидарности, 3 — от ХДД, 2 — от партии венгерского меньшинства «Мост»

30

Западная Венгрия, «Задунайский край». Венгры так называют территорию своей страны, лежащую на правом берегу Дуная.

31

Речь идет о Балатонском сражении в марте 1945 года. Бои в районе озера Веленце и канала Шарвиз носили крайне ожесточенный характер. Потери немцев (6-й танковой армии СС и 2-й танковой армии) за десять дней боев составили 968 танков и штурмовых орудий, подбитых, сгоревших и брошенных на поле боя.

32

Штаб Объединённых вооружённых сил государств-участников Варшавского Договора

33

К. Симонов «Генерал»

34

Pincér — официант (венг.)

35

Говядина и жареная картошка. Белое вино — одна бутылка (венг.)

36

Знаю, говядина — красное вино, но я люблю белое (венг.)

37

Felső-Magyarország, «Верхняя Венгрия» — так венгерские националисты называют Южную Словакию

38

«Срочная эвакуация! Все должны немедленно покинуть деревню! Повторяю! Всем немедленно покинуть деревню!»

39

Грязное венгерское ругательство

40

Константин Симонов «Я не помню, сутки или десять…»

41

Magyar Rendőrség — венгерские органы правопорядка. Во времена ВНР это слово переводилось, как «милиция», сегодня переводиться, как «полиция».

42

Пожалуйста, подождите нас здесь полчаса (венг.)

Content

Александр Усовский
Тайник в Балатонфюреде

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

Примечания