Фернандо Арамбуру

Стрижи

First published in Spanish as Los vencejos by Tusquets Editores, S.A.,

Barcelona, Spain, 2021

This edition published by arrangement with Tusquets Editores

and Elkost Intl. Literary Agency

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

© Fernando Aramburu, 2021

© Agustín Escudero, original cover design, photographs: © Julia Davila-Lampe / Getty Images,

© Jvphoto / Alamy / ACI

© Н. Богомолова, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО «Издательство Аст», 2023

Издательство CORPUS ®

* * *

Тебе, Ла Гуапа

Август

1

Рано или поздно наступает день, когда любой человек, даже самый тупой, начинает понимать некоторые вещи. Со мной это случилось где-то ближе к середине отрочества, не раньше, так как взрослеть я не спешил и, по словам Амалии, так до конца никогда и не повзрослел.

Сначала я удивился, удивление сменилось разочарованием, а потом все в моей жизни и вовсе пошло наперекосяк. Были периоды, когда я сравнивал себя со слизняком. Не потому, что был некрасивым и хлипким, и не потому, что сегодня по причине особенно мрачного настроения мне хочется вспоминать себя именно таким. Просто я видел что-то родственное в свойственной слизнякам манере передвигаться и вообще существовать – неспешно и однообразно.

Жить мне осталось немного. Всего один год. Почему именно год? Трудно сказать. Но больше я точно не выдержу. Амалия, когда ее душила ненависть, обычно кричала, что я как был, так и останусь навсегда желторотым птенцом. Впрочем, женщины в порыве гнева часто пускают в ход подобные упреки. Моя мать тоже ненавидела моего отца, и я ее понимаю. Да он и сам себя ненавидел, и этим, видимо, объяснялась его привычка давать волю кулакам. Отличный пример имели мы с братом перед собой в родительском доме! И вообще, ведь что получается: они воспитывают нас черт знает как, калечат нам души, а потом хотят, чтобы мы выросли порядочными, благодарными, добрыми людьми – и непременно добились в жизни успеха.

Лично мне жизнь не нравится. Возможно, она действительно прекрасна, как утверждают некоторые поэты и певцы, но мне она, повторяю, не нравится. И пусть никто не лезет ко мне со своими восторгами, описывая красоту закатного неба, или музыки, или полосок на тигриной шкуре. Хрен ли толку ото всей этой красоты! Жизнь кажется мне изобретением порочным, плохо задуманным и еще хуже реализованным. Я даже хотел бы поверить в существование Бога, чтобы призвать Его к ответу. И бросить Ему в лицо, что Он халтурщик. По-моему, Бог – это грязный старикашка, который с космических высот наблюдает, как разные биологические виды спариваются, дерутся за место под солнцем и пожирают друг друга. Бога извиняет только то, что Его нет. Но в любом случае оправдать Его я не могу.

В детстве жизнь мне нравилась. Очень нравилась, хотя тогда я этого не сознавал. Вечером мама, прежде чем погасить свет, целовала мои закрытые глаза. Больше всего я любил мамин запах. А вот от отца пахло плохо. Не в том смысле, что от него чем-то воняло, нет, но даже когда он пользовался одеколоном, запах его меня почему-то отталкивал. Однажды мы с отцом вдвоем обедали на кухне (мне было тогда лет семь или восемь), а мать лежала в постели с обычной своей мигренью, и он увидел, что я не хочу даже попробовать печенку, от одного вида которой меня тошнило. Отец просто взбесился, вытащил свой огромный член и сказал: – Чтобы твой собственный когда-нибудь стал таким же, ты должен съесть и этот кусок печенки, и еще много-много других.

Не знаю, позволял ли он себе такое с моим братом. С Раулем родители нянчились куда больше, чем со мной. Видно, считали его слабеньким. Правда, теперь брат утверждает, что любимчиком в семье был я.

По мере того как я подрастал, жизнь нравилась мне все меньше и меньше, но все-таки еще нравилась. Зато сейчас не нравится вовсе, и я не намерен уступить Природе право решать, в какой миг буду обязан вернуть ей одолженные мне на время атомы. Я покончу с собой ровно через год. Даже дату уже наметил: 31 июля, в среду вечером. Такой срок я даю себе, чтобы успеть привести в порядок дела и разобраться, почему не хочу больше жить. Надеюсь, решение мое будет неколебимо. Во всяком случае, пока я в этом твердо уверен.

Были периоды, когда я мечтал посвятить себя служению неким идеалам, но ничего из этого не вышло. Да и настоящую любовь мне узнать не довелось. Хотя я ловко притворялся – иногда из жалости, иногда из благодарности за ласковые слова, за проведенные вместе часы или за испытанный оргазм. Впрочем, думаю, другие вели и ведут себя точно так же. Наверное, во время сцены с несъеденной печенкой отец хотел таким вот необычным способом убедить меня в своей любви. К сожалению, есть вещи, которые ты, даже видя собственными глазами, не осознаешь разумом, пока не пропустишь через себя. Кроме того, любовь по принуждению – это не для меня. Может, я и вправду недоумок, как часто повторяла Амалия? Ну а другие? Все дело в том, что я не хочу быть таким, каков я есть. И поэтому без сожаления покину этот мир. Лицо у меня по-прежнему вполне привлекательное, и хотя мне уже исполнилось пятьдесят четыре, не лишен я и кое-каких достоинств, которые, правда, так и не сумел обратить себе на пользу. Я здоров, нормально зарабатываю, умею трезво взглянуть на вещи. Думаю, мне было бы полезно побывать на войне, как, впрочем, и моему отцу. Тот наверняка тоже мечтал поучаствовать в бою; а раз не довелось, воевал как со своими домашними, так и со всем, что нарушало его жизненный ритм, да и с самим собой в придачу. Еще один недоумок.

2.

В тот год мы всей семьей проводили летний отпуск на море, в поселке неподалеку от Аликанте. Наш папа был неудавшимся писателем, неудавшимся спортсменом, неудавшимся ученым и зарабатывал на жизнь, обучая студентов в университете. Мама служила на почте, вполне резонно решив обеспечить себе финансовую независимость от мужа. То есть в материальном плане мы жили настолько хорошо, насколько это было в те времена доступно испанской семье среднего класса. У нас был новый синий «Сеат-124». Мы с братом Раулито учились в частной школе, на август родители могли снять у моря апартаменты с террасой и выходом к общему бассейну. Иными словами, у нас было все необходимое, чтобы чувствовать себя в меру счастливыми. И в тогдашнем своем возрасте, в четырнадцать лет, я и считал это счастьем.

Я провалил экзамен по одному из предметов, и в сентябре меня ждала пересдача. Взяв в руки табель с оценками, мама несколько раз с укором всхлипнула, и у нее сразу же разыгралась мигрень. Папа, которого отличали более незатейливые реакции, отвесил мне оплеуху, обозвал тупицей и поспешил вернуться к своей газете. Но все это отнюдь не нарушило мирного течения моей жизни. Кстати сказать, в детстве я мечтал стать взрослым, чтобы лупить своих детей. С ранних лет я усвоил, что это самое лучшее воспитательное средство. Правда, потом на собственного сына ни разу не поднял руки – вот почему мальчишка таким у нас и вырос.

Именно во время того летнего отпуска я стал свидетелем сцены, из-за которой в голове у меня замигал красный сигнал тревоги. Однажды мы с Раулито возвращались домой после игры в мини-гольф, и я сунул ему за шиворот маленькую ящерицу. Обычная ребяческая шалость. Он испугался. Вообще-то, с таким братом, как я, ему приходилось несладко. Когда мы оба уже стали взрослыми, он после какого-то семейного праздника обвинил меня в том, что я отравил ему детство. Ну что на это ответишь? Я выбрал самый удобный вариант: попросил у него прощения. – Поздновато спохватился, – отрезал брат, которого переполняла долго копившаяся ненависть.

Почувствовав ящерку у себя на спине, Раулито очень смешно подпрыгнул, чего я, собственно, и добивался. Что было дальше? Он споткнулся, упал и покатился по каменной насыпи, отделявшей дорогу от лимонной рощи. Правда, потом легко вскочил на ноги, но, увидав свои ободранные в кровь коленки, заорал благим матом. Я велел ему заткнуться. Разве он не понимает, что мне за это влетит? Мама, услыхав громкие вопли, выбежала из дому на улицу, папа появился следом; внешне он был спокоен, но, как я думаю, злился, что дурацкий переполох оторвал его от чтения, или от сиесты, или от чего-то еще. Мама при виде крови без лишних вопросов дала мне затрещину. Папа, словно бы нехотя, дал еще одну. Как правило, мама сердилась сильнее, но била не так больно, как он. Брата повезли в медпункт, расположенный на набережной. И час спустя Раулито вернулся с пластырем на коленках и с перемазанным мороженым ртом. А теперь он будет утверждать, что не был в семье любимчиком.

Меня в наказание лишили ужина. Они втроем молча сидели за столом, тыкая вилками в большие кружки помидоров с маслом и солью, а я, уже натянув пижаму, тайком наблюдал за ними, прячась на самом верху винтовой лестницы. Я хотел знаками показать брату, чтобы он прихватил мне чего-нибудь поесть, но этот олух ни разу не посмотрел в мою сторону. На плите стояла кастрюля с супом, от которой поднимался пар. Мама поставила полную тарелку перед Раулито. Тот нагнулся, словно желая весь пар вдохнуть в себя. А я в своем укрытии умирал от голода и зависти. Тем временем мама снова подошла к кастрюле, на сей раз с папиной тарелкой, и, когда уже наполнила ее, незаметно туда плюнула. Впрочем, плюнула – не совсем точное слово. Она позволила упасть в тарелку ниточке своей слюны. Слюна секунду повисела у нее на губе, а потом сорвалась вниз. Мама быстро перемешала половником суп в тарелке и подала папе. Мне со своего места хотелось предупредить его, но я вдруг понял, что сперва надо как следует обмозговать увиденное. Наши родители часто ссорились. Может, и в этот вечер они уже успели поссориться и потому ужинали молча и не глядя друг на друга? А вдруг мама и мне тоже когда-нибудь плевала в тарелку? Не исключено, конечно, что материнская слюна очень полезна, но тогда почему мама не плюнула и в суп Раулито? Почему обидела своего несчастного любимчика? А может, плевать в тарелку мужа – это какая-нибудь старинная традиция, которую она переняла еще в детстве от своей матери или одной из теток?

3.

Допустим, в решающий момент я не струшу и выполню задуманное, но что тогда будет с Пепой? Не могу же я навязать ее Хромому, который и так никогда не отказывается в случае необходимости взять собаку к себе на ночь. Слава богу, что я дал себе год сроку на устройство этого и прочих важных дел. Пепе уже исполнилось тринадцать. Говорят, чтобы приравнять собачий возраст к человеческому, надо умножить его на семь, хотя далеко не всякой породе присуще такое жизнелюбие, как Пепе. Окажись моя собака дамой, ей было бы теперь под девяносто. Но любая старуха только позавидует ее резвости. На самом деле Пепа принадлежит Никите. Поэтому я мог бы за несколько часов до рокового мига привязать ее к дверям квартиры, где сын живет с другими «окупас»[1]. И пока иной вариант мне в голову не приходит.

Амалия решительно возражала против нашей идеи завести щенка. У нас дома мы никогда никаких животных не держали. Едва зашла об этом речь, как Амалия стала перечислять аргументы против. От собак много грязи, они требуют постоянного ухода, страдают от паразитов, болеют, дерутся между собой, хулиганят, кусаются, гадят, от них воняет, на них надо тратить прорву денег. Хозяева к ним привязываются, а потом, когда собака умирает, ее очень жалко. Мне кажется, Амалия не постеснялась бы и подсчитать, сколько будет стоить укол, усыпляющий животное.

Поначалу я разделял ее мнение. Сын же твердил, что его школьному приятелю родители подарили щенка, и Никита не желал от него отставать. Но, как я заметил, особую настойчивость он проявлял, когда мы оставались с ним вдвоем. Иными словами, старался привлечь меня на свою сторону тайком от несговорчивой матери. Было ясно, что сын считал меня более слабым звеном в семейной иерархии. Прямо он этого не говорил, но мне не стоило труда угадать его мысли. Я нисколько не обиделся, наоборот, даже расчувствовался. В поведении Никиты не было презрения к отцу, скорее – ощущение некоторого сродства. Мы оба оказались в лагере слабаков и, только объединив усилия, могли противостоять воле нашей повелительницы, чтобы добиться своего. И разумеется, мы их объединили. С некоторых пор я стал гораздо активнее ратовать за покупку собаки. Мало того, в тактических целях изображал из себя человека рассудительного и озабоченного проблемами воспитания. Но потерпел поражение. Тогда я обратился за советом к Марте Гутьеррес, единственной из коллег по школе, кому более или менее доверял и с кем мог поделиться личными проблемами. А вдруг ей придет в голову, как повлиять на упрямую и непреклонную женщину и заставить ее уступить в семейном споре. Марта поинтересовалась, не свою ли жену я имею в виду.

– Нет, я говорю о женщинах в целом.

– Не бывает женщин в целом.

– Ладно, речь действительно идет о моей жене.

И я рассказал про собаку и в общих чертах обрисовал характер Амалии. Тогда Марта посоветовала воздействовать на нее через эмоциональный интеллект. Я ответил, что это звучит для меня китайской грамотой. Марта объяснила: надо пробудить в Амалии муки совести. Каким образом? Мы с сыном должны всеми силами стараться показать, как нам грустно и какие мы несчастные, давая понять, что виновата в этом только она. Возможно, Амалия почувствует свою неправоту или, по крайней мере, какую-то неловкость перед нами, усомнится в собственной позиции и в конце концов уступит, хотя бы только ради мира в семье. По словам Марты Гутьеррес, такая тактика не всегда приводит к успеху, но ведь попытка – не пытка.

И это подействовало, правда, нам пришлось принять целый ряд условий, выдвинутых Амалией, и условий весьма жестких. Сама она ни секунды не потратит на собаку. Не будет выводить ее гулять, не будет кормить и так далее. И чтобы доказать, что это не пустые слова, с первого же дня не позволяла щенку даже приближаться к себе. А он не желал понимать ее жестов и упорно пытался влезть к Амалии на колени, виляя хвостом в знак любви и дружбы.

– Почему ты не хочешь погладить его? – спросил я.

Указав пальцем на что-то, она ответила:

– А почему ты не хочешь убрать вот это?

Щенок напустил лужу на ковер. Я схватил мокрую тряпку, потом поработал феном, и на ковре не осталось никакого следа. И запаха тоже не осталось. Щенячья моча почти не пахнет. Амалия, не поверив мне, встала на колени и сама в этом убедилась. Кстати сказать, она высмеяла все клички, которые придумывали мы с Никитой. В ответ мы предложили:

– Ну, тогда придумай сама.

– Пепа, – сухо бросила жена.

– Пепа? Почему?

– Нипочему.

Так мы собаку и назвали.

4.

Первое анонимное послание, найденное мною в почтовом ящике, было написано от руки и целиком заглавными буквами. «Небось дело рук какого-нибудь вредного соседа», – подумал я. В тот раз мне и в голову не пришло, что за этой запиской последует много других и она открывает историю длиной почти в двенадцать лет. Я скомкал листок и, выйдя вечером на прогулку с Пепой, швырнул его в лужу. Помню только, что записка состояла из двух строк: это был выговор за то, что мы не убираем на улице собачьи кучки. А еще там присутствовало слово «свинья». Обычно я ношу с собой в кармане не меньше пары полиэтиленовых пакетиков, но должен признаться, что поначалу (потом такое уже не повторялось) я мог во время прогулки погрузиться в свои мысли, или обдумывал завтрашние уроки, или мне попросту было лень наклоняться, и, уверенный, что меня никто не видит, не убирал за собакой. Не исключаю, что записка была адресована Никите, который тоже выгуливал Пепу. Амалии я не сказал ни слова.

5.

Не знаю почему, но в начале семидесятых мы всей семьей поехали в Париж, а не, скажем, в Сеговию или Толедо, то есть куда-нибудь поближе, где люди объясняются на нашем языке. Папа говорил на ломаном французском, мама не знала по-французски ни слова. Возможно, причиной поездки было желание поразить соседей или доказать родственникам, что мы семья дружная и обеспеченная.

Там была река. Не уверен, что знал тогда ее название, а может, и знал, сейчас это уже не имеет никакого значения. Также затрудняюсь сказать, по какому мосту мы двигались и куда. Зато точно помню, что впереди шли папа и мама, между ними – Раулито, а я отставал от них на шесть-семь шагов. Они держали Раулито за руки, и он как будто бы служил для них связующим звеном. Мне казалось, что они любят его больше, чем меня. Хуже того, его они любят, а меня нет или заботятся только о нем, а про старшего сына просто-напросто забыли. А ведь я мог попасть под машину либо под мотоцикл, они же, не заметив моей гибели, шагали бы себе дальше как ни в чем не бывало. От мыслей об их равнодушном ко мне отношении я по-настоящему страдал. И тут совсем рядом увидел перила моста, на которые легко было взобраться, внизу – мутную и спокойную реку, отражавшую послеполуденное солнце. Хорошо помню звук, с каким я погрузился в воду, а также удивившее меня ощущение внезапного холода. Падая вниз, я слышал женские крики. Но прежде чем я успел наглотаться воды, чьи-то сильные руки вытолкнули меня на поверхность. Папа потерял в реке ботинки. Потом он не один год с гордостью рассказывал эту историю и считал мое спасение главным подвигом своей жизни. В душе он был очень доволен тем, что пришли в негодность наручные часы, видимо весьма дорогие, которые в былые времена принадлежали его отцу. На папу часто нападало желание похвастать своим геройством. Ведь в миг, когда надо было выбирать между сыном и часами, он без колебаний принял решение.

Ни мама, ни он не стали меня ругать. Мама была настолько потрясена и настолько благодарна мужу, что прямо на глазах зевак, окруживших нас на дорожке у берега, обняла его, мокрого с головы до ног, и осыпала поцелуями. Папа любил пошутить, что я родился дважды. В первый раз жизнь мне дала мама, а во второй – он.

Помню, что в гостиничном номере повсюду были разложены для просушки папины вещи – черная папка, паспорт, бумажные франки и так далее. Вечером мы отпраздновали в ресторане то, что я не утонул, и папа один выпил целую бутылку вина. При этом он посадил себе спереди на рубашку большое лиловое пятно, но мама на сей раз сочла за лучшее промолчать.

6.

Вчера я отправился навестить маму. И для начала, как всегда, убедился, что на стоянке нет машины брата. Если она там, поворачиваю назад. В других обстоятельствах я нормально разговариваю с Раулем, но когда прихожу к маме, она должна целиком и полностью принадлежать мне одному. Обычно я бываю в пансионате для пожилых раз в неделю, хотя должен признаться, что в последнее время стал иногда нарушать заведенный порядок.

А ведь очень важно регулярно проверять, получает ли мама надлежащий уход. До сих пор повода для жалоб у нас не находилось. Я часто требую отчета о здоровье и стараюсь сделать так, чтобы персонал знал, что я тщательно осматриваю ее комнату, шкафы и личные вещи. Так же поступает и Рауль. Это была его идея – следить всегда и за всем, даже если нас будут считать занудами, и я с ним согласен. В пансионате есть старики, которых никто не навещает. Их сдают туда, словно избавляясь от бесполезного хлама. И я часто думаю, что в этом заведении о таких заботятся хуже, чем о тех, чьи родственники могут явиться в любой момент и, если что-то им не понравится, нажалуются руководству, или напишут в газету, или изложат свои претензии в социальных сетях.

С некоторых пор мама перестала нас узнавать. Это было тяжелым ударом для Рауля и вызвало у него такую сильную депрессию, что ему даже пришлось брать больничный. Хотя недуг, возможно, был связан и с чем-то другим, а состояние мамы только усугубило ситуацию. Есть у меня на этот счет догадки, но расспрашивать брата не хочется. Не исключаю я и такого объяснения: историю с больничным Рауль просто выдумал, желая в очередной раз что-то мне доказать, но что именно, я так и не понял. Скорее всего, имелось в виду, что при возникновении какой-то проблемы или серьезных неприятностей его они задевали по-настоящему, а меня нет.

Сознание у мамы меркло постепенно. Насколько я понимаю, болезнь Альцгеймера освободила ее от так называемого трагического восприятия жизни. Достаточно было понаблюдать, как она медленно угасала, погрузившись в полную апатию. Однажды Рауль принес маме ее же собственную фотографию, понадеявшись, что это вызовет хотя бы малейшее просветление у нее в голове. Фотография в рамке так до сих пор и стоит на столике, но толку от нее не больше, чем от чучела какого-нибудь зверька.

Хотя в общем-то, с учетом всех обстоятельств, мама находится в сносном состоянии. Разве что сильно похудела и сгорбилась. Вчера, когда я шел внизу к лифту, сиделка сообщила, что мама только что заснула. Я сел рядом и принялся ее разглядывать. Лицо у нее было спокойное. Это меня порадовало. Если бы на нем отражалось страдание, я бы просто сошел с ума. Дышала она легко, и мне даже показалось, что я уловил намек на улыбку у нее на губах. Возможно, во сне она видит какие-то картины из прошлого, но вряд ли способна придать им определенный смысл.

Что-то мне подсказывает, что мама проживет еще не меньше года. И тогда, если ей сообщат о моей смерти, она этого не осознает. И даже не заметит, что я перестал навещать ее. Вот еще одно преимущество, даруемое альцгеймером.

В какой-то миг я приблизил свои губы к ее уху и прошептал:

– Я уйду из жизни следующим летом в последний день июля.

Мать продолжала безмятежно спать.

Я добавил:

– Однажды я видел, как ты плюнула в папин суп.

7.

Меня очень заинтересовало опубликованное одной газетой интервью с машинистом электропоезда в метро. Оно заняло целую полосу. Речь там шла о людях, которые бросаются на рельсы, и о психологических последствиях подобных происшествий – они, как оказалось, случаются довольно часто, – для человека, ставшего прямым свидетелем самоубийства и не сумевшего его предотвратить, даже если быстро нажал на тормоз. Не все самоубийцы погибают. Согласно статистике больше половины выживают, хотя часто с ужасными увечьями. От этой последней детали я похолодел. Остаться парализованным или лишиться ноги и передвигаться на инвалидной коляске – такая судьба привлекает меня меньше всего. Кто будет обо мне заботиться?

Вечером в баре у Альфонсо я изложил свой план Хромому. Мне не терпелось услышать чье-нибудь мнение, а Хромой в нынешние времена – мой единственный друг. Так вот, его реакцию можно было сравнить с эйфорией. А я-то думал, что он придет в ужас и начнет горячо меня отговаривать!

Поначалу я решил, что он меня просто разыгрывает. И прямо в лоб его об этом спросил. Тогда он признался, что и сам тоже вот уже несколько лет обдумывает, как бы свести счеты с жизнью. Причин, само собой, у него хватает, достаточно вспомнить про отсутствие ноги, хотя протез он ловко скрывает под брюками.

Интервью с машинистом Хромой еще не читал. Нужной газеты в баре не оказалось. Обычно они там лежат, пока какой-нибудь мерзавец, уходя, не прихватит с собой последний номер. И мой друг поспешил в киоск, чтобы купить себе экземпляр. Я уже заметил, что он проявляет большой интерес к траурным темам, особо выделяя самоубийства – или «добровольный уход из жизни», как предпочитает их называть. По его уверениям, он как следует изучил проблему и перелопатил кучу соответствующих книг.

Мы вместе принялись читать интервью. Машинист, мужчина сорока пяти лет, проработавший в этой должности двадцать четыре года, жаловался, что журналисты всегда пишут только о человеке, который кинулся под поезд, и никогда о тех, кто этот поезд вел. Когда он впервые столкнулся с самоубийством, жертвой была семнадцатилетняя девушка. После чего он девять месяцев провел на больничном. Машинист в подробностях описывал и другие случаи. Хромой, сидя рядом со мной, с явным удовольствием читал и комментировал его ответы. А затем предложил мне свою помощь в задуманном мною деле. Себе самому он еще даст время, чтобы хорошенько пораскинуть мозгами и потом уж решить, не последовать ли моему примеру.

– Иначе я останусь совсем один, – объяснил он. При этом каждая черточка на его лице выражала энтузиазм. И тут же он стал отговаривать меня бросаться на рельсы в метро: – Упаси тебя Господь причинять такие страдания машинистам.

Мой друг ткнул пальцем в те строки, где герой интервью рассказывал, что до сих пор видит во сне взгляд какого-то старика за несколько секунд до его гибели.

Хромой, разумеется, не знает, что я называю его Хромым в этих своих тайных записках.

8.

Кто-то позвонил маме по телефону около полуночи. Какой-то знакомый, или родственник, или сосед вытащили ее из постели, преследуя не самые благородные цели, как теперь, оглядываясь назад, я могу оценить такой поступок уже с позиции взрослого человека.

Зачем я опять возвращаюсь к детским воспоминаниям? Кажется, скоро я признаю справедливость мнения, будто человек, приближаясь к финальному часу, невольно окидывает мысленным взором всю прожитую жизнь. Я слышал и читал об этом много раз. И всегда называл чушью, но теперь готов переменить свое мнение. Итак, продолжу рассказ.

Мы с Раулито уже спали в нашей общей комнате, поскольку назавтра нас ждал обычный школьный день. Мне тогда было девять лет. И это случилось точно уже после нашей поездки в Париж. Вдруг вспыхнул свет, мама босиком и в одной ночной рубашке растолкала нас и велела побыстрее одеваться. Я до смерти хотел спать и спросил, в чем дело. Но она не ответила.

Уже через несколько минут мы бегом спускались по лестнице вниз – мама тащила Раулито за руку, а я следовал за ними. Думаю, она не хотела, чтобы соседи слышали шум лифта, или просто у нее не хватило терпения его дожидаться. На каждой лестничной площадке она оглядывалась и, прижав палец к губам, велела мне молчать, хотя я и так за все это время не проронил ни звука.

Едва мы вышли на улицу, как на нас обрушились порывы зимнего ветра. Небо было непроглядно черным. Фонари горели, но мы не увидели вокруг ни души. Изо рта у нас шел пар. Вскоре мама остановила такси, и мы втроем расположились на заднем сиденье – она посредине между мной и Раулито. Я так и не понял, куда и с какой целью мы едем, но мама ущипнула меня, чтобы я прекратил задавать вопросы. Потом резко мотнула подбородком, указывая на затылок таксиста. И тогда до меня дошло, что ему незачем слушать наши разговоры. Я страдал от тревожной мысли, что мы убежали из дому, и мне было очень жаль потерянных навсегда игрушек. Я сильно злился на себя за то, что не прихватил хотя бы какую-нибудь одну. Только об этом я и думал всю дорогу. А Раулито снова заснул. Мама посадила его к себе на колени и крепко обняла.

Из такси мы вышли у бара на незнакомой улице. Мама велела нам спокойно стоять рядом с дверью и никуда не уходить, потому что через минутку за нами кто-нибудь явится и отвезет обратно домой. Затем она захлопнула дверцу такси и исчезла, оставив нас с братом одних на узком тротуаре окоченевших от холода. Раулито стал клянчить у меня хотя бы на время мои перчатки. Я ответил, что мне самому холодно и что он напрасно не взял своих. Потом я спросил, страшно ему или нет. Он ответил, что страшно. Я назвал его трусом, мокрой курицей и слюнтяем.

Не помню, как долго мы простояли перед баром, уж точно не меньше двадцати минут, и за все это время не видели, чтобы кто-то туда входил или оттуда выходил. За окнами светились красные лампочки – ничего другого мне не запомнилось. Наконец дверь открылась. До нас донеслись голоса и смех, заглушенные музыкой. Высокий мужчина, едва державшийся на ногах, шагнул на тротуар, таща за собой женщину, которую пытался поцеловать в грудь, но у него ничего не получалось, так как дама уворачивалась, не переставая смеяться. Раулито мгновенно узнал мужчину.

– Папа! – закричал он и кинулся к нему.

9.

Хромой позвонил мне вчера ночью, когда я уже заснул. Поначалу я испугался, что мой Никита попал в аварию или его увезли в полицию, залитого чужой кровью. Потом спросил Хромого, посмотрел ли он на часы. Я так разозлился, услыхав его голос, что чуть не назвал вслух придуманным для него тайным прозвищем. Он стал извиняться. Дело вот в чем: завтра он уезжает в отпуск, и ему показалось, что мне будет небезынтересно кое-что узнать, пусть и в столь поздний час.

После того как я открыл ему свой план (черт меня дернул это сделать!), Хромой вплотную занялся изучением проблемы «добровольного ухода из жизни». Ему очень нравится называть это именно так: «добровольный уход из жизни». Он буквально упивается этой темой, смакует каждый новый факт, каждую цитату и каждую версию. У меня даже мелькнула мысль, что он не воспринял мое решение всерьез. А если сказать ему, что я раздумал, что план мой родился в результате мимолетной вспышки отчаяния? Возможно, таким образом я сумел бы избавиться от его надоедливого, несокрушимого и, разумеется, наивного энтузиазма.

Хромой принялся рассказывать, что в некоторых средневековых королевствах труп самоубийцы в наказание расчленяли. И хуже всего приходилось голове. Пока он говорил, я смотрел на будильник. Четверть первого. Мне хотелось бросить трубку. Но я этого не сделал. Хромой – мой единственный друг. Я снова стал его слушать. Голову привязывали к лошади, которая волокла ее по улицам в назидание живым. Потом голову выставляли на площади или вешали на дерево. Что я об этом думаю?

Я опять лег в постель, но заснуть уже не мог, и не из-за истории, подкинутой мне Хромым, – она, если честно, при всей своей жестокости не произвела на меня никакого впечатления, а из-за проблемы, которую я пережевывал все последнее время. Я никак не могу решить, возвращаться мне после каникул в школу или нет. Какой смысл продолжать работать и терпеть рядом ненавистных, за исключением двоих-троих, коллег и еще более ненавистную директрису, а также придурков, которых почему-то принято называть учениками? Я мог бы воспользоваться своими сбережениями и прожить этот год как король. Мог бы посетить страны, которые всегда мечтал увидеть. Но к сожалению, должен оставаться дома из-за Пепы. Нельзя же отправить ее к Хромому на такой срок. Кроме того, я не хочу уезжать от мамы. И от Никиты.

10.

Я думаю о Никите всякий раз, когда вижу на улице, или в метро, или где угодно человека с татуировками. В свое время я никак – не хорошо и не плохо – не среагировал на их появление, когда мой сын пошел на поводу у моды, требующей наносить рисунки на кожу. К тому же мы так мало времени проводили вместе, что я всеми силами старался избегать ссор.

Жизненные правила диктует ему мать, которая именно для этого с помощью адвоката добивалась, чтобы сын жил с ней, против чего я, собственно, и не возражал. Ей – сын, мне – собака. У меня нет ни малейших сомнений относительно того, кто остался в проигрыше при таком разделе. Простодушие толкает Никиту к откровенности. Он выдает мне материнские секреты: «Мама плохо говорит про тебя». Или: «Мама приводит домой тетенек, и они вместе ложатся в постель».

Парню исполнилось шестнадцать, когда он без разрешения матери набил себе первую татуировку. Я похвалил его, хотя результат показался мне плачевным. Но пусть лучше видит во мне товарища, чем грозного отца. К тому же его нельзя упрекнуть в плохом вкусе. Я даже испытываю соблазн приписать ему некое поэтическое настроение, благодаря которому он выбрал дубовый листок, правда, такой мелкий, что рассмотреть его можно только вблизи. С расстояния больше трех метров листок выглядит как непонятное пятно. А еще Никита сделал наколку на неудачном месте – на середине лба. Увидев ее в первый раз, я поспешил прикусить язык, чтобы не начать издеваться над сыном. А он не без гордости сообщил, что вся их компания сделала татушки. «На лбу?» – спросил я. Нет, на лбу только он один.

Какое-то время спустя появилась новая татуировка, на сей раз на спине. К моему ужасу, это была свастика. Я изобразил полную дремучесть и поинтересовался, что сей символ означает. Бедный парень ничего ответить не смог. Главным, на его взгляд, было то, что они с друзьями носили на теле одинаковый рисунок и он мог считаться опознавательным знаком для их компании.

Я замечаю, что не могу думать о сыне без горьких чувств. И часто – хотя с годами все реже – возвожу целую башню из претензий к нему, но в конце концов сам же ее и разрушаю, дунув на нее из жалости. Разве можно в чем-то упрекать Никиту, если вспомнить, какого отца и какую мать дала ему судьба.

Амалия назначила мне встречу в кафе при Обществе изящных искусств, чтобы мы обсудили новую наколку нашего сына и вместе решили, как действовать дальше. И это останется на всю жизнь? Какой стыд! А нельзя ли свести фашистский символ с помощью лазерной техники? Я сидел с безучастным видом, пока наконец Амалия, выйдя из себя, не спросила, неужели меня ни капли не волнует, как ведет себя Никита. Меня это очень даже волновало, но, поскольку мне разрешалось видеться с мальчиком лишь в часы, строго определенные судьей, мои руки были связаны, и я был лишен возможности вмешиваться в его дела. Во взгляде Амалии я читал: «Ну, а теперь давай скажи, что я не справляюсь с его воспитанием, скажи это, пожалуйста, оскорби меня, чтобы я могла выплеснуть все, что накипело на душе, чтобы бросить тебе в лицо, в чем виноват лично ты». Но я ничего подобного ей не сказал. И готов поклясться, что она была этим сильно раздосадована, во всяком случае, простилась со мной, как всегда, злобно:

– Ты ведь меня ненавидишь, правда?

11.

Я не был на кладбище с похорон отца. То есть много-много лет. Меня эти уголки благости и покоя никогда и ни в малейшей степени не привлекали. Мне там скучно. А вот Хромой, напротив, очень любит прогуляться время от времени по городским кладбищам, особенно по кладбищу «Альмудена», потому что оно крупное и там много знаменитых постояльцев. К тому же находится недалеко от его дома. Больше всего ему нравится посещать могилы известных людей, а когда он бывает в других городах, заглядывает на погосты и там, в том числе, разумеется, за границей. И не упускает случая сделать фотографии. Вывешивает их в сети и показывает мне. Гляди, это могила Оскара Уайльда. Гляди, а это Бетховена. И так далее. На кладбище «Альмудена» я пошел сегодня утром именно потому, что Хромой уехал в отпуск, то есть я освободился и от его компании, и от макабрической эрудиции. Вот только не знал, можно ли посещать кладбище с собакой. На всякий случай я оставил Пепу дома. Правда, потом встретил там даму с чудесной немецкой овчаркой.

Уже несколько дней как стоит невыносимая жара. От остановки 110-го автобуса до могилы дедушки, бабушки и отца идти довольно далеко. Пока дошел, рубашка промокла от пота, а сам я едва дышал. К тому же могила находится на самом солнцепеке. На плите из нешлифованного гранита выбиты в порядке захоронения имена дедушки Фаустино, бабушки Асунсьон и моего отца. Гробы ставили один на другой, и следующим будет мой. Через год. Земля под могилу арендована нами на девяносто девять лет. Из них прошло уже около пятидесяти. Я лег на плиту. Мне хотелось испытать, что чувствует человек, лежа на кладбище. Понятно, что это ребяческая выходка, но кто меня видит? Мне уже известны даты, в промежутке между которыми пройдет моя жизнь. Мало кому такое доступно. Через одежду я ощущал тепло от камня. Надо мной и над миром висело безупречно синее небо, не испорченное, как ни странно, белыми полосами от самолетов. И тут я услышал приближающиеся голоса, поэтому быстро встал и ушел от могилы. Не хочется, чтобы кто-нибудь подумал обо мне плохо.

12.

Я долго не мог поверить, что за отцом водились серьезные грехи. Прошло уже столько лет, а меня до сих пор словно острым ножом пронзает желание, чтобы оказались пустой выдумкой некоторые слухи, в далекие времена долетавшие до моих ушей с факультета. Ходили разговоры, будто, переспав с ним, студентки могли существенно улучшить свои оценки на экзамене или будто в обмен на некие услуги он помогал кому-то сделать университетскую карьеру, но о каких именно услугах шла речь, я так и не узнал. Подтверждения слухам нет, однако то обстоятельство, что они проистекали из разных источников и в разные годы, заставляет признать худшее.

Ребенком я считал, что плохая у нас мама. Теперь я стараюсь своей любовью и частыми посещениями искупить тогдашнюю ошибку. Хотя ошибкой это было лишь отчасти, поскольку святой нашу маму никто не назвал бы. В оправдание ей надо сказать, что она нередко была просто вынуждена защищаться. Но при этом, насколько мне дано судить, мама была ловкой притворщицей и часто сама нападала первой, хотя выглядело все вроде бы иначе. Я долго над этим раздумывал и пришел к выводу, что в любом случае за ней было чуть меньше вины, чем за отцом.

Мы с Амалией в конце концов все-таки поняли, что тратим слишком много сил и времени, портя друг другу жизнь. И, перешагнув через предрассудки сентиментального плана, развелись при помощи закона 2005 года об «экспресс-разводе». А вот у моих родителей не было столь счастливой возможности. Закон о разводе 1981 года ставил административные барьеры, которые было очень трудно преодолеть, к тому же в те времена испанцы все еще считали брачные узы нерушимыми. Развестись позволялось только через суд. Непременным требованием для получения развода было раздельное проживание супругов хотя бы в течение года. Наши папа и мама – то ли решив, что так им будет удобней, то ли желая избежать пересудов, – предпочли жить вместе в состоянии гражданской войны, называемой супружеством, пока их не разлучит смерть, как оно, собственно, и вышло. В тот день, когда мы похоронили папу, ему было на четыре года меньше, чем мне сейчас.

Теперь, по прошествии десятилетий, меня мало волнуют давнишние обвинения в адрес отца. Я не оправдываю его и не осуждаю. И твердо знаю: если бы он воскрес, сразу кинулся бы меня обнимать. А раз уж ему не дано вернуться, я сам отправлюсь на встречу с ним. Возможно, так действует коньяк, который я пью нынешним вечером, пока пишу эти строки, но мне приятно думать, что мы с ним будем лежать в одной могиле.

13.

Как-то раз я поехал с друзьями на праздник в Университетский городок. В первую очередь мы занюхали по дорожке кокса. Не помню, чтобы я почувствовал что-то особенное. Видно, ничего общего с кокаином, кроме названия, тот порошок не имел. Затем я пил пиво, поскольку на большую роскошь мой карман рассчитан не был, но даже не опьянел. Я дурачился в углу с одной француженкой, которая успела подать мне кое-какие надежды. Потом она с очень милым акцентом сообщила, что ей надо отлучиться в туалет. Мне понадобилось минут двадцать, чтобы понять, что она не вернется. И что, скорее всего, никакая она не француженка.

Домой я пришел уже под утро. Точного времени не помню. В квартире было темно и тихо, поэтому мне показалось, что все спят. С тех пор как я поступил в университет, никто не следил за тем, когда я ухожу и когда возвращаюсь. От меня требовалось одно – сдавать экзамены, об остальном (мой распорядок дня, мои приятели, мои увлечения) я мог ни перед кем не отчитываться. Надо полагать, мама, спавшая очень чутко, прислушивалась, желая убедиться, что ее сын явился домой целым и невредимым. Но я старался не шуметь, так как считал: если сам я имею право жить своей жизнью, то моя семья имеет право на отдых. Я хорошо ориентировался в темноте, помня, где и что из мебели стоит, поэтому легко пересек гостиную. И отправился прямиком в постель, даже не заглянув в туалет и не зажигая света, чтобы не разбудить Раулито, с которым мы по-прежнему делили одну комнату в нашей небольшой квартире.

Вскоре я почувствовал дыхание брата у своего лица. Он слегка взволнованным шепотом спросил, видел ли я его. Кого? Папу, он лежит там, под покрывалом. Но я не воспринимал Раулито всерьез. Он был толстый, носил очки и говорил писклявым голосом. Я ответил, что в гостиной никого не видел и вообще хочу спать. Тогда Раулито сказал словно бы про себя:

– Значит, он смог дойти до кровати сам.

Прежде чем отправиться обратно в постель, брат, не сдержав любопытства, поинтересовался, удалось ли мне сегодня заарканить какую-нибудь девицу.

– Еще бы! – ответил я. – Мы с одной француженкой трахались за кустами. Хорошо, если она успела принять таблетку, потому что спустил я в нее как следует.

У Раулито тогда девушек не было, поэтому он довольствовался онанизмом и моими рассказами. Брат вытянул из меня обещание завтра же рассказать ему о моих похождениях во всех подробностях. Вот и все, а на рассвете нас разбудила мама.

Папа лежал на полу в гостиной – мертвый. На ковре, с открытыми глазами, под покрывалом, как и сказал мне ночью Раулито. Позднее я узнал, что покрывалом его укрыла мама в одиннадцать вечера – чтобы не замерз. Папа незадолго до этого вернулся домой совершенно пьяный, они поссорились, и он заснул прямо на полу.

Мы стояли и молча смотрели друг на друга, не зная, что сказать. Я вдруг усомнился, действительно ли отец умер. Может, он просто потерял сознание? Я даже предложил вылить ему на лицо стакан холодной воды. Одна только мама решилась подойти к телу, кончиком тапка она дотронулась до головы отца и чуть качнула ее, чтобы у меня пропали последние сомнения. – Теперь вы остались без отца, а я стала вдовой, – проговорила она ледяным тоном, и в ее голосе не было даже намека на горе.

Мы решили вызвать «скорую», хотя и знали, что толку от нее не будет никакого.

Отца похоронили четыре дня спустя в гробу орехового цвета. Я попытался увильнуть и не присутствовать на церемонии, сославшись на то, что завтра утром мне предстоит тяжелый экзамен, однако тут мама проявила твердость. Не знаю, почему было так трудно выдержать ее взгляд. Казалось, будто она сменила свои глаза на чьи-то чужие. Наверное, именно так она смотрела на отца, когда они оставались вдвоем, а теперь этот безжалостный взгляд предназначался мне. Сегодня я думаю, что она чувствовала за собой вину, и старший сын должен был прочесть в ее глазах предупреждение: отныне для нее имеют значение лишь те упреки, которые она предъявит себе сама. Возможно, Раулито проболтался и от него она узнала, что я пытался прояснить обстоятельства смерти отца. Когда мы выходили из дому, чтобы ехать в крематорий, мама остановилась передо мной и сказала, что не сделала чего-то большего для спасения отца только потому, что не поняла всей серьезности положения.

– Есть еще вопросы?

– Нет, – ответил я.

– Вот и хорошо! – С этими словами она резко повернулась ко мне спиной.

14.

В последнее время я придаю некоторым своим поступкам отчетливо прощальный смысл. Например, говорю себе, что в последний раз наслаждаюсь абрикосами, в последний раз пересекаю Пласа-Майор, в последний раз иду на спектакль в Испанский театр. Я похож на человека, который переживает агонию, не имея ни малейших проблем со здоровьем. Возможно, раньше я был разумнее. Или расчетливее. Не знаю. Пожалуй, я почувствовал себя немного одиноким в этой жизни, особенно сейчас, когда мой лучший друг, мой единственный друг, решил попутешествовать.

И вот, прогуливаясь в ожидании, пока можно будет забрать Пепу из собачьей парикмахерской, я задержал взгляд на церкви иезуитов, и мне вдруг взбрело в голову, что хорошо бы перейти улицу, заглянуть туда и побеседовать с Христом с распятия, висящего на стене за алтарем. Уже много лет ноги не приводили меня в храм Божий.

Когда мы с Раулито были маленькими, в нашем доме о религии почти не говорили. Нас крестили, мы получили первое причастие – но это было чистой формальностью и делалось, чтобы доставить удовольствие дедушке с бабушкой с материнской стороны, довольно упертым в вопросах веры, да и не только веры. К тому же это избавляло нас от недоразумений в школе. Наши родители никогда не ходили к мессе, а значит, и мы с братом тоже. Как известно, дед Фаустино похвалялся своим атеизмом. Никиту мы не крестили. По твердому убеждению Амалии, мальчик сам должен был решить, когда подрастет, хочет он быть крещеным или нет. Меня же, если честно, эта проблема волновала мало.

Я сел на скамью в третьем ряду. Мне доводилось читать, что это было любимое место адмирала Карреро Бланко[2], ежедневно приходившего к мессе в ту же церковь. Возможно, здесь он сидел и тем утром, когда взрыв бомбы подбросил его в воздух и отшвырнул в сторону. Не знаю только, где он сидел – справа или слева от центрального прохода.

Распятие здесь внушительных размеров. Я живо представляю себе, как адмирал обращает к нему свои мольбы: «Помоги мне, Господи, укрепить единство Испании, помоги остановить наступление коммунистов и масонов и уж только после этого призови меня к себе, аминь». Что ж, Господь призвал его к себе при участии ЭТА, а что касается единства Испании, то решение вопроса до сих пор пребывает, так сказать, в подвешенном состоянии. Что касается других его дел, то надо будет посмотреть, как оценят их люди и История.

На Распятии в церкви Святого Франсиско Борджа голова у Христа повернута в сторону. Поэтому Он никак не мог посмотреть на меня. Я же нашептывал Ему примерно следующее: «Если Ты подашь мне какой-нибудь знак, я откажусь от задуманного. И у Тебя появится новый приверженец. Достаточно будет, если Ты повернешь в мою сторону лицо, подмигнешь, шевельнешь ногой – сделаешь что угодно, и тогда я не станут убивать себя».

Церковь уже начала заполняться прихожанами. Значит, приближался час какой-то службы. Я решил дать Христу на стене еще три минуты. И ни секундой больше. Но Он так и не подал мне никакого знака. Я вышел на улицу.

15.

Не проходит и дня без того, чтобы Хромой не отправил мне с мобильника фотографию, а то и пару, по которым можно судить, как он проводит свой отпуск в поселке под Кадисом. Он всегда держит телефон таким образом, что половину снимка занимает его собственная физиономия, а вторую – фон. Улыбающийся Хромой на пляже, улыбающийся Хромой у ряда белых надгробий, улыбающийся Хромой перед входом в здание, похожее на концертный зал. Я бы рад был попросить его больше не слать мне всех этих свидетельств своего счастья, но боюсь обидеть.

Помню тот день, когда мы с Амалией навестили его в больнице Грегорио Мараньона. Изуродованное тело закрывала простыня, он, еле живой, лежал под капельницей и сказал нам, что чувствует себя человеком, которому чертовски повезло. Теперь, находясь вне опасности, он дал волю обычному для него чувству юмора и позволил себе одну-две черных шуточки. Правда, был слегка разочарован тем, что его имя не попало в газеты. Я ответил откровенно, как и положено между друзьями: для этого ему нужно было оказаться в числе погибших. Амалия моей прямоты не поняла.

Мы знали, что он лишился правой ноги. Остальное не представляло серьезной опасности. Амалия при виде веселого лица нашего друга, которого не очень уважала, или совсем не уважала, решила, что он по совету психолога старался из всего с ним случившегося черпать положительную энергию. А по моему мнению, в тот день он находился под воздействием анальгетиков и еще не осознал, сколько времени и сил ему понадобится для выздоровления.

Потом я долго его не видел. Разумеется, мы с ним часто перезванивались, и наконец он сообщил, что вернулся домой, в квартиру на улице О’Донелла, которая в ту пору находилась не так близко от меня, как сейчас. Я пришел к нему точно в назначенный час и, увидев Хромого, порадовался за него. Брюки и ботинки хорошо скрывали протез. Посмеиваясь, он даже изобразил, будто пинает воображаемый мяч. Потом признался, что привыкнуть к протезу было трудно, но в конце концов он кое-как освоился с этой хренью. И теперь ходит так, что никто не замечает отсутствия у него ноги. Хромой даже рискнул снова сесть за руль. «Вот уж действительно счастливый человек», – подумал я. Он только расхохотался, когда я спросил, не собирается ли он поучаствовать в предстоящих Паралимпийских играх. Глядя на его смех, я не мог даже предположить, что он лечится у психиатра. Наоборот, мне в голову пришло сравнение со слепцами, которые целыми днями улыбаются, словно благодарят кого-то за свое несчастье. После стольких недель тяжких страданий он мог подниматься по лестнице, вдыхать запах травы, видеть небо и любимые им кладбищенские надгробия и очень быстро вернулся на работу в агентство недвижимости, хозяева которого сохранили для него место, – короче, мог продолжать жить, что, судя по всему, давало Хромому повод чувствовать себя счастливейшим человеком. Наверное, он чувствовал себя почти так же, как водитель грузовика, который вчера успел затормозить в нескольких метрах перед мостом Моранди в Генуе, прежде чем тот обрушился. Водитель видел внизу обломки моста, раздавленные машины, тела почти сорока погибших, а он остался здесь, наверху, живой и невредимый, и впереди у него было еще много лет жизни. Такому нельзя не радоваться, хотя прежде надо дождаться, пока уйдет страх.

Вскоре я понял, что выставляемое напоказ счастье Хромого – это всего лишь результат передышки, подаренной ему посттравматическим стрессовым расстройством. Его улыбки, как и те, что он демонстрировал на фотографиях, помогали скрыть гнездо отчаяния, невидимое со стороны.

16.

Было пять или десять минут девятого утра. Зазвонил телефон, и Амалия знаками велела мне пойти разбудить Николаса (для меня – Никиту), пока она возьмет трубку. Редко случалось, чтобы нам звонили так рано; но нельзя было исключить, что кто-то из коллег – ее или моих – не мог из-за пробок вовремя попасть на работу или кому-то срочно понадобилась наша помощь. Иначе говоря, мне и в голову не пришло, что звонок в столь неурочный час должен непременно предвещать трагедию. Правда, уже некоторое время издалека – и не только издалека – до нас доносились звуки сирен. Но меня это не напрягло, поскольку в таком большом городе, как наш, сирены полицейских машин или скорой помощи можно услышать очень часто.

А вот Амалия испугалась по-настоящему. Всякого рода предчувствия и страхи были у жены пунктиком; и сейчас шестое чувство уже готовило ее к серьезным неприятностям, поэтому она со всех ног бросилась с кухни к комоду, на котором стоял неумолкавший телефон. Из комнаты сына я слышал, как Амалия несколько раз повторила: «Понятно». Потом позвала меня. Я оставил Никиту еще немного понежиться в постели, а сам пошел на кухню. Сестра сообщила ей про теракт. Она именно так и сказала: «теракт», – и велела нам включить радио. По радио говорили уже не про один какой-то теракт, а про серию взрывов в разных местах; было точно известно, что есть погибшие, но о числе жертв, по словам диктора, судить было еще рано. Медики оказывали помощь пострадавшим, и так далее.

– Бедные! – воскликнула Амалия, и я тоже посочувствовал несчастным, не подозревая, что мой лучший друг был в их числе. Как, черт возьми, он попал в половине восьмого утра рабочего дня в пригородный поезд, ехавший из Алькалы? Когда время спустя мы навестили его в больнице, он в общих чертах рассказал нам свою историю.

На самом деле Хромой не слишком вдавался в детали, объясняя, как очутился в поезде линии М-11.

– Слава богу, что я не женат, – пошутил он.

Из чего я вывел: речь шла о любовном приключении, в чем ему не хотелось признаваться при Амалии. Я тотчас представил себя на его месте. Как бы сам я стал объяснять жене возвращение в Мадрид ранним утром после проведенной невесть где ночи – да еще на поезде, а не на собственной машине?

Хромой, которого я тогда еще так не называл, описал мне не слишком пристойные подробности только на следующий день, когда я явился к нему без Амалии. Он завел интрижку с некой женщиной, румынкой, жившей в Косладе. У нее было двое маленьких детей, прижитых от соотечественника, который ее бросил. То есть история вполне обычная, но Хромой держал ее в тайне, поскольку, по его словам, началась она совсем недавно, и он не был уверен, что из нее выйдет что-то путное. Короче, речь шла о привлекательной женщине, которая изо всех сил старалась обеспечить нормальную жизнь своим отпрыскам… И этот козел решил оказать финансовую поддержку бедной разрушенной семье в обмен на секс, а точнее, на «много секса», как он непременно добавлял.

Хромой допоздна задержался у своей румынки и остался у нее ночевать. Сев на поезд в семь с минутами, он мог до работы еще и забежать домой. К тому же, со смехом сказал он, утром успевал снова позабавиться с румынкой, которая никогда ни в чем ему не отказывала.

Поезд подъезжал к вокзалу Аточа[3]. Хромой дремал. Но с определенного момента точную последовательность событий восстановить уже не мог. В памяти всплывали лишь бессвязные и мимолетные картины. И тут не было места ни иронии, ни шуткам – ему требовалось выплеснуть эти воспоминания, поделиться ими с кем-то, как советовал психолог, чтобы они не терзали его по ночам. В памяти у Хромого все смешалось: шквал огня, серый дым, запах горелого мяса, внезапная тишина. Речь его ускорялась, и я знал, что сейчас он прервет свой рассказ – на время, а возможно, и до следующей нашей встречи. Хромой был уверен, что в любом случае ему повезло. Он не знал, в какой части вагона взорвалась бомба. Точно помнил только одно: дыра в вагонном потолке находилась где-то в пяти-шести метрах от него. Помнил, как упал на пол между вырванных с корнем кресел, а рядом лежало неподвижное тело, и он пытался что-то сказать тому человеку, но с трудом слышал собственный голос, словно голос ему не принадлежал, а на самом деле у него лопнули барабанные перепонки. Он сказал лежавшему: «Погоди, сейчас я встану, а потом помогу встать тебе». И только тогда, пытаясь подняться, увидел, что вместо правой ноги из штанины торчит окровавленный обрубок. Двое незнакомцев вытащили его из вагона. В те секунды в голове у него была только одна мысль: выжить любой ценой. Сознания он ни на миг не терял.

17.

После обеда я поехал навестить маму. По дороге поставил диск с записями Ареты Франклин, только вчера скончавшейся от рака в Детройте. Chain of Fools, I Say a Little Player, Respect и другие чудесные песни. Я то и дело подпевал ей – в тех местах, где знал слова.

Из дому я выходил с таким чувством, будто продирался сквозь толстую стену из желатина. Стену лени, тоски и сонливости. Это не было связано напрямую с мамой, скорее с тем, что пансионат располагался довольно далеко от моего дома, на улице было жарко и надо было вывести машину из гаража. Чтобы порадовать маму, я взял с собой собаку. Пепа, которая в машине обычно надсадно дышит от страха, на сей раз сидела тихо, слушая великолепный голос Ареты Франклин.

Приехав в пансионат, я привязал собаку к садовой решетке. В свое время директриса поставила мне единственное условие – не позволять ей свободно бегать по территории. Я беру маму за руку, и мы медленно спускаемся в сад. Я что-то говорю про погоду. Про то, что мама хорошо выглядит. Задаю вопросы, не рассчитывая на ответы. Перечисляю все, что мы видим: лифт, земля, клумба. Она молчит. Просто позволяет себя вести. Сегодня у нее выдался спокойный день. Думаю, без каких-то препаратов дело не обошлось. Наверняка здесь накачивают стариков лекарствами, чтобы вели себя смирно. Лучше бы поднимали их почаще с постели. Сегодня меня раздражает мамин запах.

А вот газон выглядит очень ухоженным. В саду царит покой, много птиц, какая-то цикада стрекочет, сидя на стволе сосны, – исполняет свой неистовый концерт. Я довожу маму до скамейки в глубине, откуда можно наблюдать за машинами на стоянке. Почти все ближние к зданию скамейки заняты. К счастью, я нахожу одну свободную в тени.

Пепа, как всегда, ведет себя игриво и ласково. Едва завидев маму, она начинает рваться с поводка и радостно вилять хвостом. Я думал, что мама хотя бы погладит ее, но она отдергивает руку как от огня.

– Надо убить дьявола, – говорит она.

И сразу же просит принести ей фартук, в кармане которого, как ей кажется, лежат ножницы для рыбы. Потом еще пару раз повторяет, что надо убить дьявола.

Не получив ответной ласки, Пепа улеглась чуть поодаль под деревом и вроде бы перестала обращать внимание на меня, на маму, на мух, вообще на все. Я смотрю на часы, но так, чтобы мама этого не заметила. «Двадцать минут, – говорю я себе. – Еще двадцать минут, не больше, и я уйду». И тут замечаю на стоянке брата. У него совершенно седая голова. Я надеюсь, что он узнает мою машину, стоящую совсем близко от его собственной. Он ее узнал – и уехал.

18.

Сегодня по телевизору показывали даму пятидесяти семи лет, готовую рассказать все. Она, конечно, не заявила об этом прямо, но сразу было ясно, что ее просто распирало от желания излить душу. Дама принадлежала к числу тех, кто использует площадку перед камерой как исповедальню, а таких людей, между прочим, с каждым днем становится все больше. У меня было подозрение, что этой тетке важнее было покаяться и тем самым наказать себя на глазах у сотен тысяч зрителей, чем получить гонорар за участие в программе. Она старше меня на три года, тем не менее можно считать, что мы с ней принадлежим к одному поколению. То есть мы жили в один и тот же исторический период, получили схожее школьное воспитание, в юности были свидетелями того, как испустила дух диктатура. Ведущая сидела, закинув ногу на ногу, в короткой юбке и в туфлях на высоком каблуке и держала в руке табличку. Она сразу же взяла быка за рога, обращалась к своей гостье на «ты» и называла по имени, то есть вела себя так, словно они были сестрами, кузинами или соседками. Потом без обиняков сообщила, что пригласила ее, чтобы та рассказала про самоубийство сына. Но при этом возложила на даму всю ответственность за предстоящий разговор:

– Кармина, ты ведь пришла сюда, потому что сама захотела поделиться тем, что пережила, правда ведь?

Я вообразил, как через год в том же кресле будет сидеть Амалия, притворно изображая горе, а на самом деле зарабатывая на мне денежки. Наверное, так и надо, но какая это мерзость! Хотя меня сейчас интересовало только одно: я хотел узнать, каким способом парень покончил с собой. Однако дама, строго следуя сценарию или стараясь приковать к экрану сгоравших от любопытства идиотов, упорно обходила стороной этот главный вопрос. Мне хотелось швырнуть один тапок в ведущую, а другой – в Кармину. Впрочем, в Кармину я бы швырять тапок не стал, хотя, судя по всему, только об этом она и мечтала. Распухшие глаза, морщинки в углах глаз, заметные, несмотря на грим, и отекшее лицо свидетельствовали о том, что она много плакала, не спала ночами, чувствовала себя одинокой. И тем не менее она была красивой. Увядшей, но красивой. Я на миг вообразил, как звоню ей по окончании программы и мы договариваемся вместе лечь в постель в моем или ее доме. Мы не прикоснемся друг к другу или в крайнем случае возьмемся за руки под одеялом. Станем по-дружески обсуждать разные будничные дела, и каждый примет дозу мединала, способную свалить с ног табун лошадей.

Отвечая на вопрос ведущей, Кармина, милая климактеричка Кармина, призналась, что предчувствовала гибель сына. Она заметила некоторые странности в его поведении. К тому же врач посоветовал ей не оставлять парня одного. Почему она вспоминает об этом с таким раздражением? Наверное, полагает, что не приняла все необходимые меры. Она достаточно убедительно говорила о своем горе, о чувстве вины, о том, что следовало отвести сына к психиатру. Будь я уверен, что Амалия станет переживать после моей смерти что-то хотя бы слегка похожее на то, что сейчас переживает Кармина, я бы тотчас кинулся вниз с балкона. Кармина ни разу не упомянула отца мальчика. А я трепетал от наслаждения, от внезапного и почти физического наслаждения, глядя, как она шевелит губами, рассказывая о своих страданиях. Наконец Кармина все-таки сообщила, что ее сын умер от передозировки лоразепама. Я был разочарован. Честно сказать, я ожидал большего. И сразу выключил телевизор. Но еще долго не мог забыть губы Кармины. Меня охватило острое желание, я отправился в ванную и дрочил там с закрытыми глазами, воображая губы матери самоубийцы.

19.

Мы с Амалией остановились в номере «Гранд-отеля Алтис» в Лиссабоне, куда поехали, чтобы провести там выходные дни, положенные нам на Страстной неделе. Перед поездкой условились разделить все расходы поровну. Это была ее идея. Наш роман начался сравнительно недавно, но между нами уже действовал молчаливый уговор: она что-то предлагает, а я не возражаю. Никто не заставлял нас ему следовать. Со временем он постепенно выродился в право Амалии принимать решения по любым общим вопросам, не обсуждая их со мной – отчасти потому, что я и сам старался ни во что не вмешиваться, отчасти потому, что по характеру она склонна брать в свои руки бразды правления и к тому же всегда боялась, как бы мои неуклюжесть, безволие и невежество не породили новые проблемы или не усложнили те, что мы уже имели.

Амалия предложила – а значит, сама и выбрала – маршрут нашей поездки. Она же – поскольку я не проявлял ни малейшей инициативы и не выдвигал условий – заказала билеты и забронировала номер в гостинице. На самом деле всемогущая Амалия, мудрая Амалия, оборотистая Амалия занималась всем этим, во-первых, потому что возлагала огромные надежды на нашу совместную поездку за границу; во-вторых, потому что была влюблена в меня как девчонка, хотя сегодня мне кажется, что влюблена она была не столько в мужчину, который был рядом, держал ее за руку и танцевал с ней, сколько в некий идеальный, придуманный ею образ. А я, привыкнув к обществу Агеды, девушки простой, доброй и лишенной внешней привлекательности, цепенел от восторга и даже с долей страха воспринимал деловую хватку красивой и чувственной Амалии, энергию, с какой она бралась за любое дело, и ее неодолимую страсть все исполнять хорошо. Я ни на миг не задумывался над последствиями, которыми эти качества однажды могут обернуться против меня же самого.

На Лиссабон опустилась ночь. Мы с Амалией поужинали в районе Алфама в ресторане, название которого я забыл, хотя хорошо помню обстановку и любезность официанта. Мы были довольны, хотя нет, не просто довольны, мы пребывали в эйфории от красного вина, нежных прикосновений и сказанных шепотом ласковых слов, а откуда-то из глубины зала наш слух услаждал мягкий голос певицы, исполнявшей фаду. В гостиницу мы вернулись уже после полуночи, и я никогда не видел, чтобы женщина так быстро скидывала с себя одежду, словно та обжигала ей тело. Амалия разделась сама, раздела меня и в порыве страсти и нетерпения взяла мой член руками, потом губами – не тратя время на любовную игру. Она никогда – ни в то время, ни потом, ни много позже – не отличалась откровенностью в своих сексуальных желаниях, особенно со мной или в моем присутствии, и вела себя скорее сдержанно, не будучи ни в коей мере холодной – чего не было, того не было. Внутри у нее действовал некий тормоз и жила стыдливость, в которых, на мой взгляд, было больше расчета и осторожности, нежели робости или стеснительности. Хотя, возможно, это просто играло воспитательную роль. Но в ту ночь в Лиссабоне – не знаю, под воздействием ли вина и фадо или внезапных метаморфоз в гормонах, – у нее вроде бы открылись внутренние шлюзы, позволив выплеснуться наружу бурному потоку чувственности.

Я ощущаю прикосновение ее длинных волос к внутренней стороне моих бедер. Амалия стоит на коленях у меня между ног. Она изо всех сил старается доставить мне удовольствие. Я вижу ее гладкий лоб, изгиб спины, покачивающуюся в ухе золотую серьгу, вижу, как губы ритмично и настойчиво скользят вверх-вниз по моему напряженному члену. И вдруг я начинаю чувствовать себя ее должником. Я почти жду, чтобы она побыстрее остановилась, потому что хочу вернуть ей долг и боюсь, как бы она не сочла меня эгоистом. Уже давно испарился аромат духов, которыми она капнула на себя в самом начале вечера. Сейчас я ощущаю лишь мощный запах возбуждения и женской плоти, доводящий меня до исступления. Амалия лижет, сосет мой прибор, пытается ввести кончик языка под складку крайней плоти. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. И говорю ей, что вот-вот кончу. Она смотрит на меня серьезно, потом начинает покусывать мой вздыбившийся член – еще и еще – и в первый и единственный раз за всю историю наших отношений соглашается принять в рот мое извергающееся семя.

Уже на следующий день после возвращения я по настоянию Амалии встретился с Агедой, чтобы сообщить ей, что очень сожалею, но в моей жизни появилась другая женщина. Должен признаться, я отчаянно трусил и поэтому явился на свидание с заранее заученной фразой. Наш разговор продлился минуту или полторы, не дольше. Амалия ждала меня на соседней улице, сидя в машине, остановленной во втором ряду. Агеда пожелала мне большого счастья. И настояла, чтобы я принял от нее в подарок книгу.

У Агеды дрожала нижняя губа. Я решительно распрощался с ней, чтобы не видеть ее слез. А книгу положил на ступеньку перед подъездом какого-то дома, даже не сняв обертки. Я подумал, что Амалии будет не слишком приятно, если я вернусь к ней с таким подарком.

20.

Как-то вечером, после прогулки с Пепой, я нашел в почтовом ящике второе анонимное послание. Судя по всему, его сунули туда совсем недавно, во всяком случае, еще полчаса назад, выходя на улицу, я ничего не заметил. На сей раз текст, такой же короткий и без орфографических ошибок, как и полученный месяцем раньше, был набран на компьютере. Новую записку я тоже не сохранил, поскольку не понял, что она продолжает серию, начатую первой. Там говорилось о том, что я лучше обхожусь со своей собакой, чем с женой; хотя, если рассуждать логично, это вовсе не значило, что с женой я обходился плохо, просто не так хорошо, как с собакой. Точных слов сейчас не припомню, но смысл был именно такой. Вероятно, кто-то намекал на наши семейные ссоры, с каждым разом все более частые. В самом конце автор записки называл меня злым. Прочитав анонимку, я огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что никто из соседей тайком не наблюдал за мной.

Я поднялся домой, раздумывая над вопросом: неужели я и вправду такой уж злой? Сам я себя злым не считал, хотя, скорее всего, ни один негодяй не назовет себя негодяем. Скажу откровенно, что уже успел убедиться в своей неспособности угодить жене. Наверное, я был никчемным мужем, но при этом никто не мог бы обвинить меня в зловредности. Наверное, я был еще и никчемным отцом. И никчемным учителем. И никчемным сыном для своих родителей. И никчемным братом для своего брата.

Пожалуй, единственное, что у меня получается хорошо, – это отношения с Пепой. Ей вроде бы не на что жаловаться, хотя кто знает, что бы она сказала, умей говорить.

21.

Я чуть не заснул, сидя на скамейке в парке «Ретиро». Жара, безоблачное небо, никого вокруг. С закрытыми глазами я пытался представить, как мог бы повеситься на толстой ветке индийского каштана, в тени которого стояла скамейка. Залезть на дерево труда не составит. По словам Хромого, который кичится тем, что знает о самоубийствах абсолютно все, некоторые мужчины в роковой момент извергают семя. Признаюсь, меня сильно привлекает мысль о наслаждении в самый миг смерти. Повеситься – это дешево, быстро и просто. Хорошо было бы еще добавить: и может доставить удовольствие. Висельник обычно выглядит не слишком фотогенично: вываленный язык, посиневшее лицо. Но если уж судить с такой точки зрения, то куда более жутким бывает вид человека, бросившегося вниз с виадука Сеговии.

Подобные рассуждения навели меня на мысль составить в уме список людей, которые через год станут оплакивать мою смерть.

Начнем с мамы. Мама попросту ни о чем не узнает. Когда я навещаю ее в пансионате, она не понимает, кто к ней пришел. Если раньше принимала меня за кого-то из обслуги, то сейчас и на это уже не способна.

Амалия горьких слез лить не станет, а поспешит проникнуть в мою в квартиру, чтобы порыться в ящиках. Ключей у нее нет, но по опыту знаю, что такая мелочь ее не остановит. Она постарается оценить мое финансовое положение и извлечь из этого пользу для себя.

Хорошо представляю себе Никиту. Меня бы не удивило, если бы он явился ко мне домой вместе со всей своей шайкой. Ключей у него тоже нет, но эти амбалы, да еще с опытом «окупас», справятся с любой дверью. Так и вижу, как они по дешевке распродают мое добро, чтобы кутнуть на полученные деньги. Никиту вряд ли сильно заинтересуют документы и бумаги, другое дело – мебель или компьютер с мобильником, то есть то, что можно легко обратить в монеты.

Рауль, если у него будет время, заглянет на минутку в крематорий, чтобы шепотом высказать на ухо покойнику очередную свою обиду и попросить Господа отправить меня прямиком в ад.

Хромой, если только не покончит с собой заодно со мной, на что не раз намекал, скорее всего, напьется в баре Альфонсо и с пьяных глаз станет говорить, что я был хорошим мужиком и он будет без меня скучать. А через пару дней и думать обо мне забудет.

Кто-нибудь из коллег по школе спросит в учительской: «Не знаете, у него с психикой все было в порядке?»

Только одна Пепа испытает настоящее горе, во всяком случае, так мне хочется думать. Но, устав меня ждать, пожалуй, побежит за первым же, кто ее приласкает. И будет вилять хвостом, благодарная и довольная.

Короче, плакать обо мне никто не станет.

22.

Амалия первой заметила, что с головой у мамы что-то не так. И часто предлагала обсудить возможность поместить ее в пансионат для престарелых, а также, не откладывая в долгий ящик, решить вопросы, связанные с завещанием и с имуществом, а то и признать свекровь через суд недееспособной. В дни, когда обстановка у нас в доме была более чем неспокойной, моя жена то и дело возвращалась к этой теме, что доводило меня до белого каления. Я видел в ее поведении явную провокацию, она ждала, что я повышу голос, скажу что-нибудь грубое – короче, оскорблю ее.

Разгадать тактику жены было нетрудно, и я изо всех сил старался не угодить в гнусную ловушку, для чего прибегал к испытанным методам: глубоко дышал, считал в уме до пяти или десяти. Говорил себе: «Терпи, ничего не отвечай», – но все было напрасно, и в конце концов у меня вырывались слова, которые произносить не следовало. Амалия с победным видом изображала из себя несчастную обиженную женщину и закатывала сцены с потоками слез, что у нее всегда прекрасно получалось. Вообще-то ей легко удавалось довести меня до бешенства – достаточно было сказать что-то плохое про мою мать, с которой они всегда были на ножах.

Больно, конечно, это признавать, но в том, что касалось душевного расстройства свекрови, Амалия была права. И ей удалось сломить мое сопротивление в тот день, когда после какого-то семейного праздника мама вдруг поцеловала меня в губы, а потом без малейшего стеснения при всех положила руку мне на ширинку. Я резко отпрянул, испытав настоящий шок. Но промолчал. Интересно, какая сцена из прошлого в те минуты ожила у нее в голове. Вне всякого сомнения, она приняла меня за какого-то другого мужчину, возможно, спутала с папой той поры, когда они были женихом и невестой, или с пенсионером-стоматологом, с которым познакомилась, уже овдовев. На лицах Рауля и невестки вспыхнуло изумление, а я поймал взгляд стоявшего в глубине комнаты Никиты. Кажется, я угадал в этом взгляде ядовитую радость, словно отсутствовавшая Амалия, с которой мы только что развелись, одолжила ему соответствующую гримасу. Но даже после того случая я не мог всерьез подумать о пансионате. Мы с Раулем решили нанять для мамы домашнюю сиделку – на три дня в неделю.

Я знал, что, пока в голове у нее сохраняется хотя бы луч разума, она станет цепляться за квартиру, где прошла вся ее жизнь, как моллюск цепляется за подводную скалу. На самом деле квартиру она уже подарила нам с Раулем, не слишком понимая, под чем ставит подпись, а мы с братом, проведя, разумеется, операцию в тайне, сумели еще и вдвое снизить налог на дарение. Как-то раз мама сказала: «Отсюда вы вытащите меня только силой». И добавила, что, если мы вздумаем отправить ее в заведение, которое она с презрительной гримасой назвала «свинарником для стариков», она наложит на себя руки. Мама желала продолжать жить по своему хотению, чтобы никто не назначал ей час обеда или час отхода ко сну и пробуждения. «Каждому приходит пора умирать? Хорошо, вот я и умру спокойно у себя дома».

Она так никогда и не смирилась со своей старостью. В принципе, я не вижу в этом ничего плохого и считаю признаком особой жизненной энергии. Всякий человек тешит себя теми или иными иллюзиями. Сначала она перестала узнавать свое отражение в зеркале. Сиделка, обходительная и прилежная колумбийка, изо всех сил старалась поднять ей настроение, осыпая комплиментами. Парикмахерша закрашивала ей седину. Под макияжем были не так заметны морщины и пигментные пятна. А когда все эти хитрости перестали выполнять свою роль, угасающий разум уже не позволял ей замечать старческие изменения.

В пору моего развода с женой мама еще вела себя достаточно разумно, хотя иногда вдруг проявлялись какие-то тревожные признаки (забывчивость, рассеянность, непоследовательность в разговоре). Через несколько лет, когда стало понятно, что обслуживать себя она больше не в состоянии, мысль о пансионате отверг Рауль. Он бросил мне в лицо, что я хочу избавиться от мамы, как от «старой мебели». Мне стоило труда сдержаться и не двинуть кулаком по его толстой, искаженной ненавистью глупой роже.

– Хорошо, – сказал я, – значит, ты готов взять всю заботу о ней на себя? Будешь каждый день ходить к ней, менять памперсы и так далее?

Но он не сдался, пока не получил на руки заключение невролога. Хотя и без того знал, что помощи приходящей сиделки уже недостаточно: за мамой надо присматривать двадцать четыре часа в сутки с понедельника по воскресенье.

И только тогда у меня зародилось подозрение, что его отказ поместить маму в пансионат был всего лишь способом отсрочить день, когда надо будет платить свою часть за ее там содержание. Судя по всему, они с Марией Эленой уже успели навести справки. Да, действительно, стоило это довольно дорого. Они обсудили разные возможности, в том числе договор о пожизненной ренте, обратную ипотеку и много чего еще, хотя не учли одно обстоятельство: мама не могла ни понять, ни подписать нужные документы. Мы с братом единодушно отказались от мысли решить вопрос, сдавая ее квартиру, – слишком это было хлопотно. Мы тщательно все просчитали. Продав квартиру и добавив к полученной сумме то, что мама успела скопить за свою жизнь (а скопила она порядочно), мы сможем от двенадцати до пятнадцати лет оплачивать ее пребывание во вполне достойном заведении. Но, если мама проживет больше девяноста лет, нам это будет уже не по карману. Если же ей осталось жить всего три, четыре или даже пять лет, мы с Раулем получим солидную часть наследства.

Итак, мы договорились продать родительскую квартиру, где прошли наши детство и юность, квартиру, с которой было связано столько воспоминаний, хороших и плохих моментов, и поместить маму доживать последние годы в чистый и прилично оборудованный пансионат для престарелых, где она получит хороший уход. С помощью Хромого, отказавшегося взять с нас комиссионные, нам удалось быстро и весьма выгодно провернуть эту сделку.

23.

Ночью мне приснилась мама – скорее всего, из-за воспоминаний, которые я записал вчера перед тем, как лечь в постель. Нельзя сказать, чтобы сон был приятным.

Я твердо решил: не хочу покорно сносить унизительный процесс старения, надо собрать волю в кулак, забыть про страх и прямо сказать себе: «Все, час настал, с меня хватит». Старость, она очень печальна. Ужасно сознавать, что на последнем отрезке пути тебя неизбежно сопровождают немощь, болезни и старческие запахи. Утром я встал в отвратительном настроении. Я редко плачу, но тут едва сдерживал слезы. Чтобы прийти в себя и повысить уровень эндорфинов, «гормонов счастья», я направился в кондитерскую «Сан Хинес» в Просперидаде, выпил чашку шоколада с чуррос, полистал газеты (кажется, правительство намерено принять постановление об эксгумации останков Франко в Долине павших) и занялся судоку.

Завтрак привел меня в чувство, но не избавил от мрачных мыслей, правда, при полном желудке их было проще выносить. С годами я пришел к убеждению, что с папой случилось страшное несчастье – он умер слишком рано, в возрасте пятидесяти лет, когда у многих впереди еще маячит немалый кусок жизни. Но теперь, когда я сам определил, сколько времени мне осталось провести на этой земле, мнение мое изменилось. При том образе жизни, который ведут такие люди, как отец или я сам, пятьдесят лет кажутся мне достаточным сроком. То, чего судьба не дала человеку до этого возраста, он уже вряд ли получит, даже протянув еще пятьдесят.

Другое дело, если ты выполняешь какую-то важную миссию на благо соотечественников, или проводишь исследования, способные спасти чужие жизни, или ты выдающийся и активно работающий художник, или, скажем, тебе служат утешением и тебя радуют дети и внуки. Однако если ты не приносишь чего-то ценного и полезного человечеству, а просто на протяжении пятидесяти лет напрасно потребляешь кислород нашей планеты, этого срока тебе более чем достаточно.

Чем доживать, как мама, лучше уж умереть от инсульта или внезапного сердечного приступа.

Сразу после того, как ее привезли в дом престарелых, я спросил, когда мы остались вдвоем, не хочет ли она, чтобы я вызвал скорую помощь. Конечно, это была с моей стороны нехитрая уловка, один из последних, а вернее, последний способ достучаться до ее сознания, до того немногого, что там еще могло сохраниться, и узнать правду о случившемся у нас дома той далекой ночью. Но ничего не добился – в голове у нее царил мрак. Как оказалось, она даже не помнит, что ее муж умер. А что с ним такое случилось? Сбила машина? Я заглянул в глубину маминых глаз. И не обнаружил там и тени притворства. Складывалось впечатление, что, хотя у мамы оставались прежние черты лица, прежнее худенькое тело, сгорбленная спина и простодушный пристальный взгляд, мы навсегда потеряли ее. Эта старушка не была моей матерью, в лучшем случае – оболочкой моей бывшей матери, высохшей и пустой куколкой человеческой бабочки, которая уже давно куда-то улетела и вот-вот завершит свой жизненный цикл.

24.

На мой тогдашний взгляд, отец был человеком закрытым, со своей отдельной жизнью, недосягаемой для остальных членов семьи. Сейчас я думаю, что такое впечатление было ошибочным или объяснялось скудостью моего воображения. Я ведь тоже никогда не распахивал двери в свой внутренний мир перед Никитой – прежде всего, чтобы защитить сына, чтобы не смущать его никчемными мелочами, копившимися у меня в душе. Он ведь вырос не слишком понятливым. Но главным образом, да, главным образом, чтобы он потом не наболтал лишнего своей матери.

В раннем детстве я обожал отца. Но спроси меня кто, чем я в нем так восхищался, не сумел бы этого объяснить. Просто сказал бы, что он высокий и красивый, что у него мощный голос и многие его побаиваются. Правда, восхищался я им больше издали. С расстояния в пять-шесть метров или, когда, высунувшись в окно, следил за удалявшимся по улице мужчиной в пиджаке с кожаными заплатками на локтях и с профессорским портфелем в руке. Если же он был рядом, я терял всякое желание стать когда-нибудь таким, как он. Его запах, запах его тела, а также одежды и прочих вещей не был особенно резким или неприятным, но он сохранялся в доме даже в отсутствие отца и вызывал у меня скрытый протест. Не нравились мне и его желтоватые, как у заядлого курильщика, усы.

Мое отношение к отцу улучшилось после его смерти. Я хочу сказать, что время от времени охотно призываю его в свои сновидения и воспоминания, и как мне кажется, он тоже не без удовольствия является ко мне. В моем воображении мы с ним встречаемся взрослыми людьми – двое мужчин одного возраста и одного роста – и без конца шутим, обнимаемся, делимся нашими переживаниями. А еще прорву времени посвящаем каждый своей женщине, заставляя их то и дело рожать, и жестоко ругаем Раулито, этого толстяка, который и в пятьдесят два года упорно продолжает считать маму своей собственностью.

Однажды ночью у меня случилась ужасная встреча с отцом в районе Маласанья, в баре, где обычно собирались студенты. Я пришел туда со своей всегдашней компанией. Было часов двенадцать, может, чуть позже. Музыка гремела на полную мощь и мешала разговорам. Я в темном углу целовался и обжимался с однокурсницей. Мы приняли амфетамин, который она принесла с собой в сумочке, и спокойненько целовались, обмениваясь микробами. Тут кто-то ткнул меня пальцем в спину. Приятель шепнул мне на ухо, что у барной стойки видел мужчину, который едва держится на ногах и очень похож на моего папашу. Я скосил глаза в ту сторону и сразу узнал желтоватые усы. Совершенно пьяный отец спорил с официантом. Я мог бы так и оставаться в полутьме, и он бы меня не заметил. Но моя подружка сразу поняла, что к чему:

– Это ведь твой отец, да? Ты должен ему помочь.

Почувствовав руку на своем плече, он обернулся, решив, что кто-то лезет в драку, но узнал меня и сразу успокоился. Правда, задал глупый вопрос: что я тут делаю? – хотя бар был битком набит молодежью и единственный, кто выглядел тут нелепо, был он сам. Я знаками дал понять официантам, что сейчас займусь этим сеньором и выведу его на улицу. У дверей я остановил такси, загородив отца спиной, чтобы шофер не увидел его, не понял, в каком тот состоянии, и не заметил мокрого пятна на брюках. Всю дорогу отец последними словами крыл социалистическое правительство, а заодно и оппозицию, и короля Хуана Карлоса, и Рейгана, и всех, кого только мог припомнить, выдавая свой бессвязный монолог. Когда мы наконец вышли у нашего подъезда, он предложил мне прогуляться по кварталу. Я ответил, что если он намерен заглянуть еще в какой-нибудь бар, то я с ним не пойду. Он разозлился: какой еще бар? Ему совершенно необходимо подышать свежим воздухом, а то голова кружится. И вообще, судя по всему, ему тайком подлили чего-то в стакан. Он хотел убедить меня, что вовсе не пьян.

Ночь была свежей, прохожих почти не видно, и мы какое-то время бродили по окрестным улицам. Папа говорил и говорил, я же шел рядом, не раскрывая рта. Он жаловался, что так и не сумел стать настоящим писателем, а я думал только о том, что упустил случай перепихнуться с красивой девчонкой. У освещенной витрины я тайком глянул на часы. Меня все еще не оставляла надежда отделаться от отца и вернуться в Маласанью. По его настоянию мы сели на скамейку. Я предупредил, что она мокрая, но ему было все равно.

Неожиданно отец накинулся на меня: мое молчание он воспринял как неуважение к себе.

– Хорош выкобениваться, захочу – переломлю тебя, как батон хлеба.

– Ты мне угрожаешь?

Он не ответил. Потом опять принялся жаловаться. Сказал, что я даже вообразить себе не могу, как его обижает мое поведение; и тут он попал в самую точку, поскольку я в этом смысле вообще ничего себе не воображал. Он хотел бы получать от меня хоть каплю сердечности и поддержки, чтобы я принимал его таким, какой он есть, именно от меня, а не от мамы и Раулито, этих «воинствующих эгоистов». А я за все двадцать лет своего существования ни разу не сказал ему «спасибо». Неужели в моем словаре это слово напрочь отсутствует? Выходит, я ничем не отличаюсь от остальных членов нашей семьи, которую он винил во всех своих неудачах. Семейные обязанности не позволили ему заняться серьезными научными исследованиями, уехать с этой целью в какой-нибудь зарубежный университет, писать романы или целиком отдаться своей юношеской страсти – легкой атлетике. По его словам, он не был обделен талантами и получил хорошую подготовку, но делал не то, что ему нравилось, а вынужден был тянуть лямку семейных забот, думая о том, чтобы наши животы были набиты, и обеспечивать нам тот уровень жизни, каким мы пользуемся. И что? В итоге никто не испытывает к нему благодарности.

Я снова посмотрел на отца. И в скудном свете уличного фонаря увидел, какой он слабый и удрученный. Мне осталось лишь от души порадоваться, что я не нахожусь сейчас в его шкуре.

– Чего смотришь? – спросил он с вызовом.

От него пахло алкоголем. Во взгляде вспыхивали безумные искры. Не помню, чтобы когда-нибудь раньше оказывался с ним вот так лицом к лицу, да и потом ничего подобного больше уже не повторялось (и времени на это не осталось, так как он умер несколько месяцев спустя), но в тот миг я не сдержался:

– Папа, в баре я был с девушкой, которую наверняка затащил бы в койку, но бросил свою подружку, чтобы не дать официантам избить тебя.

Он повернулся ко мне и ответил, против ожидания, без всякой злобы:

– Вот именно это и происходит со мной уже бог знает сколько лет по вашей вине – я никогда не мог позволить себе заняться тем, чего больше всего хотел. Может, ты наконец-то меня поймешь.

На следующий день ближе к вечеру я как можно тактичнее попросил его вернуть мне деньги за такси. Он вышел из себя. Сказал, что я главное разочарование в его жизни. Господи, как он только меня не обзывал! Эгоист, жалкий скупердяй! Неужели я не понимаю, что он оплачивает мою учебу и мои гулянки, и если бы не его щедрость, я ходил бы голым и босым. С этими словами отец в ярости вытащил бумажку в тысячу песет, скомкал и швырнул мне под ноги.

25.

Пару дней спустя я увидел на факультете ту девушку из бара в Маласанье. И тотчас двинулся в ее сторону, нацепив на физиономию лучшую из своих улыбок. И что же? Она опустила глаза и быстро повернула назад, явно не желая встречаться со мной. Не может такого быть! Она что, вообразила, будто я намерен прямо сейчас продолжить то, что в баре мы с ней прервали на полпути? Мне хотелось всего лишь по-дружески объяснить ей, что на самом деле произошло: я вроде бы оставил ее с носом, хотя она сама отправила меня на помощь отцу. И плевать, что у нее есть парень, как я позднее узнал. Неужели она боялась, что я не сумею держать язык за зубами? А сейчас я просто заявляю о своем праве вести себя как подобает настоящему мужчине. Парню двадцать лет, играет музыка, поздняя ночь, он выпил лишнего, добавил таблетку и нашел другое тело, тоже желавшее получить удовольствие. Где здесь вина или преступление? К тому же дело зашло не слишком далеко: ну полизались чуток, ну пощупали друг у дружки то, что выпирало наружу. Не исключаю, что ей вдобавок хотелось наставить тому парню рога, чтобы отомстить за какую-то обиду. А может, она рассудила, что нельзя ждать ничего хорошего от сына скандального пьянчуги? Это последнее объяснение сегодня кажется мне наиболее верным. Девушка тогда была из леваков или говорила, что из леваков, и, как все мы, ходила на демонстрации, а это давало на факультете что-то вроде охранной грамоты – совсем как в прошлые века, когда, чтобы избежать неприятностей с Инквизицией, человек при любой возможности спешил показать свою приверженность истинной вере. Все мы, студенты, были леваками, за исключением двух-трех пижонов, которых мы откровенно презирали, и относились к ним как к мерзким тварям. В том возрасте принадлежность к правым считалась страшным несчастьем, не знаю, как лучше сказать, но это можно было сравнить с каким-то физическим уродством или с прыщами на лице. Впрочем, хватит об этом. Важно, что, получив диплом, я потерял из виду девушку, вдруг начавшую избегать меня, сменил друзей, нашел работу и профукал собственную жизнь, как мой отец профукал свою. Прошли годы, которые я проматывал без толку и смысла, и в один прекрасный день увидел на экране телевизора и узнал ту самую однокурсницу – во время слушания отчета правительства. Теперь, став блондинкой с прической, явно сделанной в парикмахерской, она заседала в Конгрессе депутатов на скамье консерваторов. Всякий раз, когда камера показывала ту часть амфитеатра, я искал ее взглядом: она горячо поддерживала аплодисментами выступления своих коллег. А во время очередных телевизионных дебатов я наблюдал, как она, желая задать вопрос, подняла руку. Руку, украшенную драгоценностями. Руку, которая однажды – кто знает? – станет управлять каким-нибудь министерством или государственным учреждением и подписывать важные документы. Руку, которая три десятка лет тому назад ночью в баре в Маласанье хватала меня за яйца.

26.

Если говорить об историях, которые я читаю, смотрю на экране или от кого-то слышу, то всю жизнь на меня наводили страшную тоску открытые финалы. Остается только пожать плечами, когда читателю или зрителю предлагается вообразить, угадать или досочинить развязку, скаредно утаенную от них романом или фильмом. Это все равно что в ресторане под конец обеда лишить клиента десерта под тем предлогом, что ему будет куда приятнее выбрать и попробовать десерт мысленно. Ну уж нет! Я плачу деньги за то, чтобы мне рассказали всю историю по порядку и целиком – от начала до конца. Вот почему я рискнул спросить Хромого время спустя после его выписки из больницы, продолжает ли он навещать свою румынку в Косладе. Я счел такой вопрос логичным, поскольку протез не мешал ему передвигаться и не являлся препятствием для секса. К тому же он и сам нередко отпускал шутки по поводу своей искусственной ноги. Подобное легкое отношение снижало драматизм ситуации, а мне позволяло без особого стеснения расспрашивать друга о физических и психологических последствиях пережитого им теракта. Так вот, я заметил, что он ни словом не упоминает румынку из Кослады. Ему нравилось во всех красках расписывать взрыв в поезде, разбросанные вокруг тела, запах горелого мяса, извлечение раненых из-под обломков, тяжелые дни в больнице и бесконечные подробности, связанные с процессом выздоровления. Но про прекрасную румынку он упорно молчал, так что я сам спросил про нее, решив узнать продолжение этой истории. Лицо моего друга исказилось досадливой гримасой, какое-то время он ничего не отвечал, отведя взгляд в сторону и погрузившись в неведомые мне мысли. Хромой был твердо уверен, что румынка, как бы ни старалась, не сможет его отыскать, поскольку он так и не сообщил ей ни своего адреса, ни своего настоящего имени. Ей было известно, что мужчина, оказывавший ей материальную поддержку в обмен на секс – «много секса!» – сел на один из тех поездов, которые были взорваны террористами. Не получая от него столько времени никаких известий, она наверняка заключила, что он погиб. По прошествии нескольких месяцев Хромой решил возобновить свои визиты. Вымытый и надушенный, он сел на такси и поехал на вокзал Аточа. Но едва вышел из машины в нескольких метрах от входа, как близость того места, где он потерял ногу, а многие другие потеряли жизни, вызвала у него острую тревогу, которая, когда он зашел в здание вокзала, переросла в приступ страха. Сердце колотилось так сильно, что пришлось прислониться к стене, по спине ручьями тек пот, было трудно дышать. Какой-то незнакомец предложил ему помощь. И Хромой вышел на улицу, цепляясь за его руку. Неделя шла за неделей. Нельзя было исключить, что румынка нашла другого мужчину, готового ее содержать – в обмен на секс, много секса. С другой стороны, признался Хромой, ему было бы неловко показывать прекрасной румынке свой протез. Короче, он отказался от мысли когда-нибудь снова позвонить в ее дверь. А я между тем подумал, что он вполне мог бы добраться до Кослады и на своей машине. Почему он этого не сделал? Возможно, машина была сломана. Возможно, он не был уверен, что выдержит за рулем более долгий, чем от дома до работы, путь. Возможно, не хотел появляться в Косладе на автомобиле, по номерам которого легко вычислить имя владельца (да и его шеф, насколько мне известно, живет где-то в той зоне). Я так и не решился расспросить обо всем этом Хромого, из-за чего немного злюсь на себя, ведь история осталась незавершенной.

27.

Вчера вечером Хромой вернулся из отпуска. Сегодня утром он позвонил мне в такое время, что, будь у него в голове хоть одна извилина, сообразил бы, что я еще не проснулся. Я уловил в его голосе тревогу. Мы договорились вместе позавтракать в кафе. При этом он весьма настойчиво попросил меня прежде зайти к нему домой. Загадка.

Мой друг загорел и выглядел вполне здоровым, но лицо было далеко не таким веселым, как на фотографиях, которые он в последнее время посылал мне со своего мобильника. Вместо ответа на вопрос, какая муха его укусила, он быстро спустил брюки. На внутренней стороне правого бедра я увидел неумело приклеенный пластырь. Дело явно обошлось без профессиональной помощи. Он аккуратно снял пластырь, встав поближе к лампе. Под пластырем обнаружилось отверстие, окруженное покрасневшей кожей и похожее на след от пули. Трудно было сказать, нагноилась рана или нет, поскольку она была обильно покрыта йодированной мазью. Что я про это думаю? Думаю, что ему нужно пойти к врачу. Да, то же самое мне посоветовал аптекарь в той деревне, где я проводил отпуск, сказал Хромой.

Потом он начал выдвигать разные предположения, желая услышать мое мнение о каждом из них. Я ответил, что прежде всего хотел бы узнать, когда и при каких обстоятельствах у него появилась эта штука, которой мы пока не можем придумать названия. Все очень просто: он отдыхал уже неделю, когда утром почувствовал легкий зуд, обнаружил на бедре красное пятнышко и решил, что его укусил комар. Помазал уксусом, чтобы меньше щипало, но это не помогло. Через день в центре красного пятнышка стало образовываться отверстие в виде кратера, и начал выделяться гной, пока отверстие не достигло нынешних размеров. Я спросил, болит ли оно. Сначала зудело довольно чувствительно, ответил Хромой, потом зуд поутих, и теперь он практически ничего не чувствует. Мой друг не исключал, что его укусило какое-то насекомое, необязательно комар, может, паук или паразит вроде клопа, а потом во сне Хромой расчесал место укуса, и рана воспалилась. Возможно и другое объяснение: кожу ему прожгло неведомое ядовитое вещество. Помнится, накануне появления первых симптомов он обедал в пляжной забегаловке – съел картошку с соусом айоли и большое количество жареной рыбы и кальмаров. Не исключал Хромой и какого-нибудь венерического заболевания, подхваченного во время визитов в тамошний бордель. И наконец – рак. А что бы я, к примеру, сделал на его месте? Мой ответ: немедленно сходил бы в травмпункт. И тогда он посмотрел на меня взглядом побитой собаки и признался, что боится.

Позднее, во время завтрака, когда Пепа спокойно лежала под нашим столиком, Хромой вдруг поинтересовался, не отказался ли я от своего плана. Прежде чем ответить, я посмотрел ему в глаза. Он прекрасно знает, что я не выношу шуток на эту тему. И так как, по-моему, он и не думал шутить, я ответил: нет, разумеется, не отказался, в отличие от него самого, ведь он, насколько я вижу, очень привязан к жизни.

– Все зависит от моей раны, – заявил он. – Если врач скажет что-нибудь плохое, помашу вам всем ручкой.

28.

Я уже давно не гулял по берегу водохранилища Вальмайор. Меня преследуют воспоминания о том дне, когда мы отправились туда на пикник втроем – с нашим сыном, которому было четыре года и который в тот раз чуть не утонул. Амалия успела выловить его, когда мальчишка уже скрылся под водой. Сам же я ничего даже не заметил, и в итоге на меня вылился такой, мягко выражаясь, поток упреков, какого я не слышал за всю нашу не слишком счастливую семейную жизнь.

Наконец-то я снова вдыхал свежий воздух и деревенские запахи, гуляя под небом с редкими облаками. К тому же было не слишком жарко. Я бросал Пепе резиновый мячик и с огромным удовольствием следил, как она бегает за ним по песку. Иногда животные не умеют рассчитывать свои силы. Собака будет снова и снова приносить хозяину мячик, пока у нее не разорвется сердце. Я сел в тень под деревом, чтобы дать ей отдохнуть. Она лежала, высунув язык, положив мяч между передними лапами, и дышала как паровоз. Вокруг нас устроили многоголосый концерт цикады.

Я почувствовал, что изрядно проголодался, а поскольку ничего не прихватил с собой из дому, направился в сторону Вальдеморильо. Там, кстати сказать, имеется площадь, очень даже подходящая, как мне показалось, для задуманного мною эксперимента, который на самом деле и был целью нашей поездки. В центре площади, называемой площадью Конституции, высится фонарь с пятью красивыми рожками. Рядом стоит скамейка, на нее я и положил двухтомник «Истории философии» Иоганнеса Хиршбергера. Могу без преувеличения сказать, что это сочинение сыграло чрезвычайно важную роль в моей жизни. Во-первых, в студенческие годы именно оно дало мне толчок для совершения набегов в умственные дебри, взращенные великими мыслителями. Во-вторых, благодаря обширному труду господина Хиршбергера, царствие ему небесное, я был хорошо подготовлен, когда начал преподавать в школе, особенно это было важно в первые годы. Сколько раз я соловьем разливался перед старшеклассниками, пересказывая то, что накануне вычитал у Хиршбергера! Правда, со временем стал добавлять к его сочинению и кое-что из вновь прочитанного и даже кое-какие собственные размышления, но основой неизменно оставалась эта «История философии». Два тома в бело-голубом переплете сослужили мне неоценимую службу, поэтому расставаться с ними было больно. Приехав на водохранилище, я еще не был до конца уверен, что соберусь с духом и доведу это дело до конца. А объяснялось все просто: я принял решение постепенно избавиться от того, что мне принадлежит, включая сюда и мою дорогую и немалую библиотеку. Сегодня на площади в Вальдеморильо я сделал первый шаг – конечно, не без душевных терзаний, поскольку бросить на улице двухтомник Хиршбергера значило для меня то же самое, что без наркоза вырвать из собственного тела пару ребер.

Затем я сел под навесом на террасе ресторана «Колос», откуда не мог видеть оставленные книги, зато видел саму скамейку. Пепа лежала у моих ног. Часы на ратуше показывали начало третьего. Ни один человек не пересек площадь. Я уже заканчивал обед, когда двое маленьких детишек подбежали к скамейке, но не обратили никакого внимания на книги. Следом за ними пришла женщина, она рассеянно полистала один том и положила на прежнее место. Я заказал себе еще кофе с рюмкой орухо и решил: «Если в ближайшие двадцать минут никто не заберет книги, я сочту эксперимент неудавшимся, а „История философии“ Иоганнеса Хиршбергера вернется со мной домой». И что же? Весьма скоро на площадь неуверенным шагом вышел старик, внимательно полистал книги и, не осмотревшись по сторонам, чтобы убедиться, что рядом нет их хозяина, сунул оба тома в корзинку на своих ходунках и так же неспешно удалился. Кто он, этот старик? Я пожалел, что не подошел к нему и не спросил, а также не побеседовал с ним немного о философии.

29.

Я вызвался последить за ребенком, пока она загорала, лежа на полотенце. Но этот мой благородный поступок не был учтен во время последующей ссоры. Я и не думал отрицать, что взял на себя обязанность приглядывать за сыном, которому в ту пору было, как я уже говорил, четыре года. Первое, что мы увидели, приехав к водохранилищу, был плакат, запрещавший купание. Но мы купаться и не собирались. Решили просто провести воскресенье на природе, подышать свежим воздухом, пообедать приготовленной с утра едой и дать ребенку возможность вволю набегаться в месте, свободном от городского транспорта. Нам хотелось, чтобы Никита с ранних лет умел различать породы птиц, запоминал правильные названия насекомых, растений и форм рельефа, а этой цели трудно добиться, если не вылезать из города. У нас с Амалией было общее желание дать нашему сыну по возможности самое лучшее воспитание, но в то же время общей была и наша слепота в том, что касалось его умственных способностей.

Было жарко, и мы с малышом отлично проводили время, копая пластмассовой лопаткой ямки на берегу. Вскоре эта игра ему надоела, мне тоже. Мы устроились в тени, Никита в своей забавной красной кепочке ковырял землю, отыскивая муравьев, которых затем убивал прутиком. Я проверял контрольные работы, радуясь, что мне не придется потратить на это весь вечер, и время от времени поднимал глаза и проверял, тут ли мальчик и на что он обратил свои любопытство и энергию. Уйдя с головой в проверку, я не замел, как сын оказался на берегу. Меня вернули к действительности крики Амалии, кинувшейся в воду. Поначалу я не понял причины переполоха и подумал, что она решила вопреки запрету искупаться. Но тут же увидел, как жена запустила руки в воду, где та доходила ей до бедер, и вытащила Никиту. Он отчаянно разевал рот, стараясь вдохнуть воздух, потом, оказавшись на руках у своей спасительницы, изверг наружу все содержимое желудка, после чего несколько минут заходился кашлем. Разгневанная Амалия потребовала, чтобы мы немедленно двинулись домой.

По дороге она выразила сомнение, что я способен быть хорошим отцом ее сыну. Не нашему, а именно ее сыну, которого она выносила и в муках родила, а я чуть не погубил. Меня словно пырнули ножом. Я человек не вспыльчивый. И никогда вспыльчивым не был. Вот мой отец был, а я – нет. Но в тот миг, сидя в машине, я вдруг понял, почему отец иногда не мог совладать со своим гневом. Должен признаться: я с трудом сдержался, чтобы не ударить Амалию по лицу. И даже вообразил себе, будто сделал это, будто вижу кровь, вижу, как она выплевывает выбитые зубы. Меня привела в ужас мысль, что я внезапно мог стать до такой степени похожим на отца, и я вцепился в руль. Амалия, судя по всему, не заметила, что меня накрыл вихрь самых чудовищных видений, во всяком случае, она как ни в чем не бывало продолжала осыпать меня невыносимыми упреками.

Амалия, я не знаю, доведется ли тебе когда-нибудь прочесть эти записи. Если ты их читаешь, значит, меня уже нет в живых. Я хочу, чтобы ты знала, что причинила мне много зла. Если ты именно к этому и стремилась, то своего добилась. Готов признать твою победу, хотя сомневаюсь, что она принесла тебе хоть какую-нибудь пользу.

30.

В баре у Альфонсо Хромой сообщил мне, что позавчера собрался с духом и показал болячку своему лечащему врачу. Он пошел к нему, потому что по-настоящему испугался. От раны вроде бы начал исходить неприятный запах. Мне же достаточно было заметить под глазами у друга темные круги, чтобы понять, что он уже несколько ночей почти не спит. По его словам, заснуть ему мешает страх. Он часами ворочается в постели, в буквальном смысле не находя себе места от тревоги, и порой среди ночи идет в ванную, чтобы рассмотреть язву в зеркале с увеличением, но это не только не обнадеживает его, а наоборот, доводит до паники.

С этим врачом Хромой вместе учился в школе. И на правах старого знакомого явился к нему в кабинет без предварительной записи – просто позвонил по телефону и договорился. Диагноз доктор не поставил, зато прописал антибиотики. Хотя не нашел у Хромого ничего серьезного.

– Обычное воспаление, – сказал он. – Обойдемся лекарствами, и, если не будет никаких неожиданностей, через несколько дней образуется корка.

В тот вечер в баре Хромой выглядел вполне довольным. И не просто довольным, а счастливым. На мой взгляд, истинное счастье дается уверенностью, что ты победил злой рок. Без дозы страдания не может зародиться счастье ни в одном из его многочисленных вариантов. Быть счастливым не значит успокоиться от сознания собственного счастья. Не бывает абсолютного счастья. Не бывает счастья как такового. Счастье, оно здесь и сейчас. Было и прошло, поэтому ты должен генерировать его снова и снова, если желаешь им наслаждаться. Пожалуй, я предложу эту тему для обсуждения своим ученикам в первый же день после каникул. Высшая степень счастья, по-моему, заключается не в удачном стечении обстоятельств, не в миге оргазма, не в исполнении желания или удовлетворенном тщеславии, хотя какую-то долю счастья все это приносит. На мой взгляд, счастье очень верно определил один писатель, какой именно, не помню: это острое физическое и нравственное наслаждение, испытанное после того, как тебе в ботинок попал камешек, ты, мучась от боли, прошел километр и наконец – вот она, главная точка! – разулся.

31.

Я никогда не был склонен распахивать посторонним двери в свой внутренний мир. Эти записки – совсем другое дело. В них я позволяю себе предельную откровенность, поскольку то, что описываю здесь, никому конкретно не адресовано. Честно сказать, я и сам не смог бы объяснить, почему всю жизнь отказывался быть искренним с теми, кто меня окружал. Наверное, это связано с зародившейся еще в раннем детстве привычкой постоянно держать оборону. Или я насквозь пропитан страхом – страхом показаться смешным, из-за чего люди от меня могут отвернуться.

Исключение я время от времени делаю только для Хромого – видимо, потому что чувствую себя обязанным хотя бы в малой степени отплатить за его откровенность со мной. Даже в наши с Амалией благополучные времена я никогда не рассказывал ей больше того, что было совершенно необходимо в семейных отношениях. Во-первых, не хотел давать лишний повод осудить меня. Во-вторых, за ней водилась отвратительная привычка во время наших частых ссор использовать в качестве оружия сделанные мною же когда-то раньше признания, не церемонясь с моими чувствами и даже насмехаясь над ними.

С Хромым такое просто немыслимо. Мой друг никогда не считал себя ни образцом для других, ни учителем жизни. Кроме того, на него можно положиться – могила! Поэтому я испытываю к нему доверие, какого не испытывал никогда и ни к кому. И совершенно уверен, что рассказанное ему при нем и останется. Надеюсь, он так же полагается на меня и поэтому часто делится со мной своими тайнами, хотя порой, если честно, их постыдность просто шокирует. Иногда он испытывает жгучее чувство вины, иногда попадает в неприятные ситуации, из которых сам не может найти выход, почему и просит совета. Сам я, разумеется, подобной откровенности себе не позволяю. В моем мозгу всегда включены фильтры, диктующие, что можно говорить, а что нет; и тем не менее никто не знает о моей жизни и моих мыслях столько, сколько Хромой.

Я очень высоко ценю нашу с ним дружбу. И вообще, считаю, что дружба важнее любви. Любовь, чудесная поначалу, потом приносит много проблем. Я, например, по прошествии какого-то времени уже не знаю, что с ней делать, и в конце концов просто от нее устаю. А вот дружбой трудно перенасытиться. Дружба дает мне спокойствие. Я могу послать Хромого в задницу, он может послать меня еще дальше, и на нашей дружбе от этого не появится ни единой трещинки. Мы не обязаны требовать друг у друга отчета, не обязаны постоянно поддерживать связь и твердить, что мы друг для друга значим. В любви же надо вести себя с оглядкой. В любви мне вечно казалось, будто меня тянут на веревке, а я, уже весь взмыленный, должен во что бы то ни стало поддерживать все тот же накал эмоций и ни в коем случае не обмануть ожиданий любимой женщины. А еще мы боимся, как бы все иллюзии и усилия не закончились пшиком. Беда в том, что именно пшиком они всегда и заканчивались.

Сентябрь

1.

Как-то утром мне пришлось провести группу учеников по залам музея Прадо. Завуч попросил меня и еще одну преподавательницу немного попасти это большое стадо. Кто-то предпочел бы отказаться от подобного задания, но я, прикинув все за и против и взвесив возможные последствия, решил, что выгоднее не спорить. К тому же речь, конечно, шла вовсе не о просьбе, а о вежливом, в завуалированной форме отданном приказе, который не подлежал обсуждению.

В школе я тогда проработал еще меньше трех лет, готовился вот-вот стать отцом и чувствовал, что необходимость каждый месяц приносить домой жалованье крепко держит меня за горло. Мне нужно было выслужиться, зарекомендовать себя с лучшей стороны – одним словом, проявить покорность. Сегодня я совершенно уверен, что именно таким образом мы попадаем в социальную западню, губим свои молодые годы и предаем свои идеалы.

В этом и заключается зрелость – в готовности смириться и в один прекрасный день сделать то, что тебе делать не хочется, а потом повторять то же самое снова, и снова, и снова, до пенсии и после выхода на пенсию. Ради выгоды, по необходимости, из дипломатических соображений, но в первую очередь – из трусости, ставшей уже привычной. Если вовремя не спохватиться, кончится тем, что ты проголосуешь за партию, которую презираешь.

Я ненавижу ходить на экскурсии с учениками, но в тот раз, когда я повел их в музей, нам хотя бы не пришлось уезжать из города. Утешением мне служила мысль, что можно будет полюбоваться шедеврами, узнать что-то новое от заказанного нами экскурсовода и уже к обеду вернуться домой. С самого начала преподавательской деятельности у меня было четкое представление о моих обязанностях: явиться в школу, провести уроки – и немедленно домой. В качестве молодого учителя я принимал участие – и первое время с большой охотой – в программах по обмену с одной из школ Бремена, но на четвертый год это дело бросил. На педсоветах и родительских собраниях мне не хватает воздуху. От проверки контрольных работ и составления отчетов у меня разливается желчь. От каждодневной болтовни в учительской тошнит, и скрывать это становится все труднее. Я не считаю себя мизантропом, хотя многие коллеги относят меня именно к такой категории. Я просто устал. Очень устал. Устал от многого, но особенно от ежедневных контактов с людьми, которые мне неинтересны. А выдергивание с привычных классных занятий я воспринимаю так, словно мне спящему выливают на голову ведро холодной воды.

Я не владею искусством устанавливать в классе тишину. Это не мое дело. Что бы ни утверждало школьное начальство, я иду на урок не для того, чтобы учить подростков хорошо себя вести, а чтобы преподавать им свой предмет, к чему тщательно готовлюсь и за что мне платят зарплату. Родители, если бы они были по-настоящему озабочены воспитанием собственных чад, должны были бы в срочном порядке нанять охранников, вооруженных дубинками и перцовыми газовыми баллончиками и обученных поддерживать дисциплину, пока преподаватели будут заниматься преподаванием, как если бы они, то есть преподаватели, являлись частью школьного инвентаря. Разве кто-нибудь ждет от классной доски или проектора, что они начнут наводить порядок?

Сегодня я решил не ограничиваться ежедневным глотком горечи, а восстановить на страницах этого дневника часть беседы, которая состоялась у меня в кафетерии музея с моей коллегой в те три четверти часа, что мы предоставили ученикам после обхода залов с экскурсоводом, чтобы они в свое удовольствие посмотрели картины. Или отправились тайком курить в туалет. С них станется.

Коллегу, о которой я веду речь, царствие ей небесное, звали Марта Гутьеррес, и она была на восемь лет старше меня. Мне запомнилась ее особая манера перемешивать ложечкой кофе. Она делала это долго и очень медленно, во всяком случае, гораздо медленнее, чем делают другие, и если одновременно что-то говорила, то казалось, будто ударные слоги она отбивала этой самой ложечкой.

В музейном кафетерии Марта Гутьеррес рассказала мне кое-что о своей личной жизни. Брак ее распадался, и, возможно, у нее не было никого, кому она могла бы пожаловаться на свои напасти. Я с удовольствием вспоминаю эту женщину, уже, к несчастью, умершую. В самом начале, когда я был еще новичком в профессии, она великодушно взяла меня под свое покровительство, ввела в курс школьных дел, и ее советы и наставления помогли мне избежать многих ошибок.

Постепенно разговор наш принял достаточно откровенный оборот, и тогда я спросил, почему, на ее взгляд, жены по прошествии определенного времени отказываются от фелляции. Я рискнул задать подобный вопрос после того, как услышал от нее некоторые признания чисто постельного толка. Не помню в точности ответа. Она сказала что-то вроде того, что фелляция – это свинство, она унизительна и способствует переносу инфекций. Но согласилась со мной, когда я возразил, что по-настоящему влюбленные женщины не отвергают такую практику.

– Вот именно что по-настоящему влюбленные, – повторила она за мной.

Потом призналась, что уже четыре года не подпускает к себе мужа. Я мгновенно вообразил, как те же самые слова произносит Амалия. Тогда у меня еще теплилась надежда: а вдруг нежелание моей жены спать со мной – дело временное и оно связано с плохим самочувствием из-за беременности, как и ее просьба разбежаться по разным спальням. До чего наивным я порой бывал.

2.

Я очень переживал за Амалию. Парализованный ужасом стоял в родильной палате, видел кровь Амалии, ее муки и всеми силами старался не мешать медикам. Я держал в своей руке горячую, потную руку жены, смотрел на искаженное болью лицо, слышал крики, судорожное дыхание и клялся себе: «Эту женщину я буду любить всю жизнь, что бы ни случилось». Почему я не сказал этого ей самой? Постеснялся. В доме моих родителей не было в обычае выражать свою любовь словами. Я никогда не слышал, чтобы отец сказал маме: «Я тебя люблю». И она тоже никогда не говорила ему ничего подобного. Наверное, потому что на самом деле они и не любили друг друга. Но… А нас-то с Раулито они любили? Нас кормили, одевали, дарили нам подарки ко дню рождения и Дню волхвов[4], и поэтому мы должны были считать, что нас любят. Я по-настоящему сожалею, что так и не развил в себе способность говорить окружающим о своих чувствах к ним – искренне и прямо. Как было бы хорошо, если бы во время трудных родов Амалии я смог бы признаться ей, что люблю ее до слез. Возможно, это многое изменило бы к лучшему. Но ничего подобного я из себя выдавить не сумел – не получилось. Кроме того, мне было стыдно проявить слабость на глазах у тех, кто принимал у моей жены роды.

Когда Амалии вкалывали в спину обезболивающее, меня попросили отойти в сторону. И попросили не слишком вежливо: – Не мешайте!

Но Амалия поняла их неправильно:

– Тони, не уходи, не уходи, пожалуйста. – Ее голос дрожал от страха.

И прежде чем я сказал хоть слово, кто-то поспешил объяснить ей:

– Успокойтесь, сеньора, ваш муж никуда не уходит.

Я увидел, как ей сделали несколько отметок в нижней части спины. Ее нагота, раньше будившая во мне плотское желание, теперь вызывала глубокое сострадание. И еще заставляла чувствовать себя виноватым. В одну из ночей я испытал оргазм, а она забеременела и теперь должна страдать.

Когда Амалии вводили катетер между позвонками, я в ужасе воздел глаза к потолку, так как плохо понимал, что они делают. Да, во время беременности жены мы с ней вместе читали специальную литературу, но, должен признаться, тема меня не слишком увлекала, поэтому должного внимания я не проявлял и теперь не мог сообразить, зачем ей делают укол в спину.

Потом ситуация осложнилась. Ребенок застрял в родовых путях и начал испытывать нехватку кислорода. Акушерка ловко рассекла роженице промежность, и вдруг показалась головка с темными волосами. Мой сын. Потом он опять скользнул внутрь и пропал из виду. Но наконец все-таки вылез наружу – мокрый и посиневший. У меня так дрожали руки, что я отклонил предложение перерезать пуповину. Медсестра положила новорожденного матери на грудь. Потом его завернули в белую пеленку и дали подержать мне, пока Амалии накладывали швы на разрез. Младенец пронзительно попискивал, и тогда эти звуки были для меня волшебными, потому что свидетельствовали: он жив и здоров. Вскоре, когда его привезли домой, крики сына превратились для нас в настоящую пытку, они не давали нам спать по ночам и доводили до безумия. Мы без конца ссорились. И так продолжалось изо дня в день.

3.

Третье анонимное послание было написано от руки большими буквами. В нем говорилось:

Когда ты начнешь наконец следить за поведением своего сына? Может, пора привязать его на всю оставшуюся жизнь к какому-нибудь столбу? Сколько людей молятся Богу, прося, чтобы он погиб под колесами грузовика.

Как и в предыдущих случаях, первым моим желанием было поскорее избавиться от записки, но на сей раз я как следует подумал и поступил иначе. Какой-то негодяй целенаправленно изводит нас. Пока он ограничивается тем, что сует свои послания в наш почтовый ящик…

А ведь никогда не знаешь заранее, к чему приведут подобные фортели; все начинается с пустяков, а потом они могут создать для своих жертв нешуточные проблемы. В нашей школе существует правило: преподаватели должны постоянно быть начеку и всерьез относиться к любому намеку на травлю против кого-то из учеников, даже если на первый взгляд это выглядит всего лишь легким нарушением дисциплины. Я решил следовать тому же правилу и в своей личной жизни. Возможно, и нынешнее – третье – послание, и те, что за ним последуют (а они действительно последовали), когда-нибудь послужат уликой в суде, если дело дойдет до преступления. Вот почему записку я сохранил. И предъявил Амалии, которая недолго думая указала мне пальцем на мусорное ведро:

– Хулиганья везде полно.

4.

Нашему малышу исполнилось два года, но он так и не научился произносить хотя бы одну связную фразу. Отдельные слова, конечно, говорил, но так их коверкал, что мы не понимали, чего он хочет. Наступит ли когда-нибудь день, когда он возьмет на себя труд спрягать глаголы? Мы с Амалией начали всерьез беспокоиться. И договорились, что будем показывать нашему сыну, что мы его не понимаем, – может, это заставит его больше стараться. Детский врач повода для тревоги не нашла. У каждого ребенка, объяснила она, свой особый ритм взросления. Но у нашего, как мы видели, не было вообще никакого ритма. С каждым разом мы выходили из ее кабинета все менее обнадеженными, но разве поспоришь с дамой в белом халате?

Как-то раз в доме у мамы мы встретились с Раулем и Марией Эленой, и они, словно нарочно, принялись с гордостью рассказывать, что их старшая дочь в возрасте Никиты (младшей только что исполнился год) уже знала наизусть молитву «Маленький Иисус», болтала без умолку и выучила несколько песен. Я спросил, не выступала ли она с докладами. На этом разговор иссяк.

По дороге домой Амалия упрекнула меня за то, что я всегда слишком грубо разговариваю с братом, правда, это не помешало ей признать, что Рауль и его жена вели себя бестактно. Тем временем Никита, сидя на заднем сиденье, что-то мычал, а я, если честно, уже начинал ненавидеть эти звуки.

Иногда, когда Амалии не было дома, я в отчаянии садился перед ребенком и говорил:

– Ну-ка, Гегель, давай повторяй: оригами. – Или выискивал еще какое-нибудь слово с трудным произношением.

Мальчик внимательно смотрел на меня, но во взгляде его читалась простодушная скука. Я же делал вид, будто он выдержал проверку, и хвалил малыша:

– Отлично. – Потом двигался дальше: – Теперь усложним задание. Повторяй: «Жизнь – это бесконечное совершенствование».

Но хочу непременно пояснить, что, исключая такие вот моменты, когда у меня попросту лопалось терпение, я очень нежно относился к этому дурачку. И очень трепетно воспринимал свое отцовство, особенно в первые годы. Старался держаться с сыном на равных, садился рядом и рассказывал ему всякие истории, пытаясь рассмешить. Мы вместе играли, устроившись на ковре, и хотя сам я отнюдь не отличаюсь разговорчивостью, без конца болтал с Никитой, следуя совету, если не сказать приказу, Амалии. Я никогда не подражал детской речи, как другие родители. Амалия мне это запрещала. Она терпеть не могла, когда взрослые «придуривались» и сюсюкали с ребенком. Я задавал Никите всякие вопросы, называл разные предметы, пел песни, читал детские стишки и произносил самым спокойным тоном скороговорки, твердо надеясь, что ребенок окунется в мир слов. Но все было напрасно.

Я начал склоняться к мысли, что наш сын родился умственно отсталым, и, как мне казалось, вряд ли Амалия думала иначе, хотя в любом случае каждый из нас предпочитал хранить свои подозрения при себе.

Мы часто оставляли Никиту на несколько часов у родителей Амалии или у моей мамы, чтобы он общался с другими людьми и привыкал к другим голосам, другой манере речи и языку жестов. Однажды на кухне моя теща благословила его, словно была самим папой римским. Не было случая, чтобы, навестив нас, она не дала ему поиграть свои четки, старинные четки, на которых сохранились следы рук нескольких поколений святош. Никите очень нравились перламутровые бусины – возможно, потому что он принимал их за леденцы. Поэтому часто тянул их в рот, сильно пугая Амалию, которая боялась, как бы нить не порвалась и мальчик не подавился. Теща настойчиво интересовалась, когда же мы будем крестить ее внука. Она была убеждена, что отставание Никиты – это Божье наказание.

Случилось так, что она сломала тазобедренный сустав и попала в больницу. Навестив мать, Амалия поспешила сообщить, что мы окрестили ребенка. Она сама решила пойти на обман, а я без колебаний ее поддержал. Амалия придумала подходящее объяснение: мы не могли и дальше откладывать крещение, поскольку в церкви нам уже была назначена дата, и, если бы мы отказались от нее, пришлось бы снова и неизвестно сколько ждать своей очереди. Теща со слезами на глазах возблагодарила Господа за то, что отныне ее внук приобщен к Христовой Церкви.

Когда она выписалась из больницы, они с мужем пригласили нас в ресторан «Эвиа», чтобы достойным образом отметить это событие. Теща ходила с палочкой, тесть щеголял седыми усами, как и положено верному стороннику франкизма. С тех пор они перестали донимать нас упреками по этому поводу.

5.

Последнюю часть пути до детского сада мы шли по маленькой улочке, закрытой для транспорта, и взяли за правило бросать монетку, чтобы решить, спускаться нам вниз по лестнице или по пандусу для велосипедистов и инвалидов-колясочников. Никите уже исполнилось три года, и бросание монетки приводило его в дикий восторг. Правда, иногда он швырял ее со всего маху, так что потом приходилось долго монетку искать. Сын неизменно выбирал решку – может, это слово ему было легче произнести, а может, из-за слабой способности к концентрации он ухватывал только конец моей фразы: «Орел или решка?» Затем, независимо от того, какая сторона выпала, решительно направлялся к пандусу, не обращая внимания на мои протесты, и я всякий раз задумывался, то ли маленький негодяй не любит проигрывать, то ли не понимает смысла игры.

Как-то раз я еще только собирался вытащить монетку из кармана, а сын уже побежал по пандусу. Никита явно не отличался большим умом, но для своего возраста был довольно подвижным и крепким. Ну хоть что-то! Вдруг он резко затормозил и попятился назад. Я отставал от него на несколько шагов и тотчас заметил двух женщин, которые, судя по воинственным позам и злобным минам, поджидали нас не с самыми добрыми намерениями. Они перегородили собой двери детского сада. И обойти их было невозможно. Никита спрятался за мою спину. Плохой знак. Я обернулся и тихо спросил:

– Что ты натворил?

Одна из женщин подняла рукав платья у девочки, стоявшей рядом с ней, и показала следы зубов моего сына на ее худенькой и бледной ручке. Потом язвительно спросила:

– Вы что, не кормите своего ребенка?

Более заметными, потому что более глубокими и, возможно, совсем недавними, были два ряда красных точек на ноге у пухлого мальчишки, которого другая женщина крепко держала за руку. Именно она обвинила меня в том, что я плохо воспитываю сына, поэтому он стал «бедой их детского сада», и она же пригрозила, что в следующий раз разговаривать со мной будет ее муж. Я хотел дать ей совет: надо, мол, научить мальчика защищаться, но на самом деле не знал, как с достоинством выйти из этой ситуации. Тем временем к детскому саду стали подходить и другие родители со своими детьми, а так как мы перегораживали дверь, им тоже пришлось задержаться рядом с нами. И кое-кто тут же вмешался в разговор, подтверждая, что Николас безо всякой причины обижает их детей. С высоты своего роста я посмотрел на сына и спросил:

– Это правда?

Когда я описал случившееся Амалии, она заплакала:

– Они хотят убедить нас, что наш ребенок – чудовище. – Потом, чуть придя в себя, добавила:

– А что мы будем с ним делать, когда ему исполнится лет пятнадцать?

Чтобы успокоить ее, но не слишком веря собственным словам, я сказал, что к тому времени он переменится, если мы постараемся правильно его воспитывать. И тут надо поднажать на общую культуру – это тоже должно сыграть свою роль.

Прошло несколько недель, как-то раз я вернулся из школы полумертвый от усталости, с головой, распухшей от школьного шума и гама. Мне хотелось немного отдохнуть, вздремнуть, чтобы хотя бы во сне отпилить бензопилой головы своим ученикам. Я застал Амалию в страшном расстройстве.

– Что случилось?

Жена только что разговаривала по телефону с директором детского сада, и та передала ей требование группы родителей: немедленно забрать оттуда Никиту. Но по-настоящему я встревожился, когда увидел, как Амалия наливает себе бокал вина, хотя время было совсем для того не подходящим.

С отчаянным видом она заявила, что мы больше не поведем сына в «этот гадюшник». Потом залпом выпила вино, словно пытаясь затушить бушевавший внутри пожар. Я возразил: если мы решим перевести сына в другой садик, нам наверняка придется снова долго стоять в очереди. И надо будет каждый день оставлять Никиту с ее родителями или с моей матерью, что обернется новыми сложностями.

– Дай мне подумать, – сказала Амалия, потом твердым шагом, стуча каблуками, двинулась с новым бокалом вина в свою комнату и заперлась там.

На следующий день мы все втроем явились в детский сад раньше обычного. На сей раз не было никакой монетки, я взял Никиту на руки, и вниз мы спустились по лестнице. Амалия шла следом за нами, она сильно нервничала и поэтому попросила, чтобы разговор с директрисой я взял на себя. Я весьма сдержанно заявил этой даме то, о чем мы с женой договорились еще дома: обязанность детского сада – применять педагогические меры, чтобы исправить плохое поведение нашего сына, а также в случае необходимости защищать от него других детей. Мы не станем забирать Никиту из садика, а если понадобится, без малейших колебаний воспользуемся услугами юристов.

Со слов одной из мамаш, с которой мы поддерживали дружеские отношения, какое-то время спустя нам стало известно, что воспитательницы частенько отделяли Никиту от остальной группы. Видимо, таким образом они старались уберечь детские руки и ноги от его укусов, а также утихомирить самых возмущенных родителей.

Мы с Амалией, откровенно говоря, восприняли эту новость равнодушно.

– Так он скорее научится вести себя как положено, – заявила моя жена.

– По мне, так пусть его хоть к батарее привязывают, – ответил я.

6.

По случаю четырехлетия тесть с тещей подарили Никите металлическую коробку с цветными карандашами фирмы «Альпино». И у меня самого, и у Амалии в детстве были карандаши той же марки, правда, помещались они в картонной коробочке, которая быстро рвалась. Мы с женой в один голос одобрили такой подарок. В нашей жизни были, пожалуй, подарки и получше, но сейчас эти карандаши воспринимались как самая отрадная метка в нашей эмоциональной памяти, поэтому нас порадовало, что сын получил такие же, какими когда-то мы с таким упоением рисовали.

Едва Никита успел содрать обертку, мы с Амалией, словно впав в детство, почувствовали искушение схватить по карандашу, чтобы испробовать их хотя бы на краешке листа. Но ведь подарок предназначался сыну, и мы запретили друг другу брать то, что нам не принадлежало.

Мой тесть, как и следовало ожидать, решил использовать ситуацию в воспитательных целях. Он сел рядом с Никитой за стол и начал произносить названия цветов, чтобы внук повторял их следом за ним. При этом то и дело поглядывал на нас, словно говоря: «Теперь вы понимаете, как надо обращаться с ребенком?» Потом решил изменить правила игры. Например, говорил:

– Ну-ка, дай мне оранжевый карандаш.

И мальчик действительно давал оранжевый. Так повторялось несколько раз, и Никита каждый раз делал все правильно, но вскоре начал хватать карандаши наобум. Игра ему явно наскучила. Он больше не мог заставить себя сосредоточиться, а дед с той же скоростью терял терпение и называл малыша тупицей, не обращая внимания на наше присутствие. Амалия резко его одернула, и старик, оскорбившись, заперся у себя в комнате и даже не захотел выйти и проститься с нами, когда ему сказали, что мы уходим.

Несколько дней спустя Амалия обнаружила, что Никита самым варварским манером обгрыз все карандаши. А некоторые еще и переломил. Чтобы хоть как-то защитить его, но в глубине души сильно огорчившись, я рассказал Амалии, будто в детстве тоже любил грызть карандаши, а с еще большим удовольствием – ластик, правда, делал это не так остервенело, как наш сын. Просто своими яркими цветами карандаши напоминали мне сладкие фрукты, жвачки и прочую ерунду, к тому же меня неудержимо манил запах дерева. А вот Амалия была очень послушной и разумной девочкой, она никогда не ломала и не грызла карандаши и уж тем более не путала их с чем-то вкусным. Однако мое признание, что ребенком я делал то же самое, что и Никита, ее успокоило. Она всегда придерживалась мнения, что мы, мужчины, с самого раннего возраста склонны совершать глупости и разрушать все подряд и это неотъемлемая часть нашей хищнической природы. Иными словами, мы глупы от рождения – что неисправимо.

Амалия, конечно, считала себя кладезем премудрости, но не знала только одного: в детстве я никогда не грыз карандашей, как бы мне этого ни хотелось, не грыз по той простой причине, что этого никогда не допустили бы мои родители. Мама надавала бы мне затрещин, а отец свел бы наказание к одной-единственной, но куда более чувствительной, чем все мамины, вместе взятые.

7.

Уже через год после свадьбы на нашу спальню опустился ледниковый период, что, по словам Хромого, рано или поздно бывает с любой супружеской парой.

– А не слишком ли рано в моем случае, как ты думаешь? – спросил я.

Он рассмеялся.

Именно в это время я почувствовал, что в постели жена стала вести себя холоднее, хотя, возможно, началось это и раньше, просто я не желал ничего замечать, пока не подтвердилась ее беременность и она не отлучила меня от своего тела. Правда, потом, через некоторое время после рождения Никиты, снова стала подпускать к себе, но все реже и реже, и держалась вяло, словно выполняя постылую обязанность. Мне, само собой, никогда не доводилось совокупляться с трупом, но стоит вспомнить безразличие и апатию Амалии, когда она лежала на спине с едва раздвинутыми ногами, как я легко представляю себе, что такое некрофилия. «Ты кончил?» – был ее обычный вопрос, как только она чувствовала, что мой натиск ослабевал.

Узнав о своей беременности, Амалия тотчас объявила мне таким тоном, словно зачитывала судебное постановление, что пока любовью мы заниматься не будем. И привела аргумент, показавшийся мне убедительным. Жена боялась, как бы внутрь к ней не проникла какая-нибудь инфекция, которая может повредить либо плоду, либо ей самой. А я мечтал стать отцом и быть хорошим мужем, поэтому не только с пониманием отнесся к ее доводам, но и безоговорочно принял их в надежде, что после рождения нашего ребенка мы снова обретем вкус к постельным играм, а также вспомним привычку доставлять друг другу удовольствие. Я полагал, что, уважительно относясь к жене, тем самым гарантирую себе ее любовь. Это была моя роковая ошибка.

На самом деле в те дни закончилось то, что было лишь имитацией физического влечения, великолепно разыгранного Амалией. Сегодня у меня на сей счет почти не осталось сомнений. За шестнадцать лет нашего брака произошло много всякого, но именно этот обман мне труднее всего простить. Будучи женщиной расчетливой и прагматичной, Амалия выбрала меня, преследуя двойную цель: получить не только сперматозоиды, гарантирующие ей материнство, но и простофилю, который будет помогать растить выношенное ею дитя. Она без труда добилась своего: хватило минета в лиссабонской гостинице, чтобы я попал в ее сети.

Случались ночи, когда я буквально умолял Амалию о близости и тем самым, не сознавая того, только углублял ее презрение, поскольку в глазах жены превращался в лишенную собственного достоинства и характера куклу, готовую за несколько мгновений наслаждения заплатить часами и даже днями унижений.

Мучат ли меня подобные воспоминания? Еще как мучат, черт побери, но тем сильнее я испытываю потребность под конец жизни вычерпать всю грязь, скопившуюся у меня внутри. Не желаю быть похороненным вместе с ней, хочу примириться с самим собой и в последние минуты почувствовать себя душевно чистым.

Однажды ночью, когда меня особенно сильно разобрало, мы с Амалией чуть не поссорились. Правда, до серьезной размолвки дело не дошло, потому что я, к счастью, вовремя сдал позиции – у меня, видимо, хватило на это здравого смысла, поскольку я сам испугался того, как неудержимо мне захотелось разбить жене лицо в кровь. Другой на моем месте, скорее всего, и вправду ударил бы ее, но я на такое не способен. Я вообще никому не могу причинить боль. И не хочу быть похожим на своего отца, который считал материнскую вагину своей собственностью и никогда бы не позволил, чтобы мать в чем-то ему отказала или его ограничивала из желания добиться невесть каких уступок, а то и вознаграждений.

По взаимному соглашению мы с Амалией стали спать отдельно. Теперь-то я понимаю, каким был дураком. И навным идиотом. И размазней. Мне казалось, что будет правильно, если я не стану нарушать ее ночной покой своим храпом. Она беременна. Скоро у нее вырастет живот. Надо делать все возможное ради здоровья жены и нашего будущего ребенка. И я настолько был в этом убежден, что не только принял доводы Амалии, но и заставил себя пойти на куда большие жертвы, чем требовала она. Знать бы тогда…

8.

Амалия, сидя на диване, кормила грудью нашего полуторамесячного сына. Я готовил на кухне ужин. В ту пору мои навыки обращения с кастрюлями и сковородками можно было назвать весьма скромными, что не мешало мне почти ежедневно исполнять обязанности повара. И еще ходить по магазинам. И еще мыть посуду, пока мы не купили посудомоечную машину. Амалия считала одним из своих главных прав требование разделять между нами домашние обязанности, и это была ее навязчивая идея, о чем она забыла предупредить меня до свадьбы. Правда, я не был тем пресловутым комедийным персонажем, который вечно путает соль и сахар. Я изо всех сил старался, набирался опыта, делал явные успехи и, пожалуй, даже с удовольствием взял бы на себя многие повседневные заботы, если бы потребность в физической любви не заставила меня очень явственно и остро осознать, что я стал жертвой обмана.

В воспоминаниях я вижу, как режу кружками баклажан, пользуясь длинным ножом, который любил, хотя он и был неудобным, потому что нож входил в кухонный набор, подаренный нам мамой. Я собирался обвалять кружки баклажана в панировке и поджарить, чтобы подать вместо мяса и рыбы, от которых Амалия стала отказываться, прочитав несколько статей с описанием процессов производства продуктов питания. Теперь, кстати сказать, она нередко рассуждает на эту тему в своей программе на радио.

Я зачем-то ей понадобился, и она меня позвала. Войдя в гостиную, я увидел жену сзади: она сидела, прижав голову ребенка к груди. Красивые длинные волосы волнами падали на плечи. Она была по пояс голой и выглядела очень хрупкой: нежные изгибы спины, тонкие руки – все это обычно вызывало у меня прилив огромной нежности. Амалия всю себя отдавала процессу кормления, главным для нее в тот миг было покрепче прижать к себе младенца, ни на что другое она не обращала внимания, а у меня вдруг разыгралась кровь. Признаюсь, что был готов на все, лишь бы занять место сына и жадно прильнуть к ее груди. В голове у меня вихрем закрутились эротические картинки, и я едва не потерял над собой контроль. До чего красива была эта ледяная статуя, притворившаяся женщиной! Я остановился в двух-трех шагах от нее и только тут заметил, что принес с собой нож. Внезапная мысль затуманила мне мозги, хотя и всего на несколько секунд, но и этого было достаточно, чтобы с жуткой отчетливостью представить себе, как я сзади кидаюсь на жену и ребенка и безжалостно закалываю их. Амалия успевает коротко вскрикнуть от неожиданности, прежде чем нож входит ей в горло, бедный ангел ничего не понимает.

Голос Амалии заставил меня очнуться от кровавой фантазии. Не поворачивая головы, она спокойным тоном попросила достать для нее из холодильника йогурт, чтобы он был не слишком холодным.

И вот теперь я задаюсь вопросом: все эти преступления против женщин или мужское насилие, назовите как угодно, о которых часто сообщает пресса, вызваны внезапным помрачением рассудка, или хладнокровно планируются, или существует некое другое объяснение, до которого мне, собственно, нет никакого дела?

Вернувшись на кухню, я с ужасом понял, что изо всех сил сжимаю в руке нож.

9.

Родители Амалии пригласили нас пообедать в «Каса Доминго», ресторан, расположенный неподалеку от их дома и оформленный в старом стиле. Мы что-то ели, что-то пили – для нынешних моих воспоминаний гастрономические подробности значения не имеют. Теща не стала скрывать, что в ресторан они нас позвали, чтобы не тратить времени и сил на готовку. Тесть не упустил случая произнести обычную гневную речь, направленную против Фелипе Гонсалеса[5]и его правительства. Амалия, которая тайком от отца неизменно голосовала за социалистическую партию, не спорила с ним, но и не поддакивала.

Обычно мне удавалось не больше трех минут с некоторым даже сочувствием выносить фанатизм старика, идеологически застрявшего в эпохе, когда, по его мнению, у нас царили порядок, закон и единство нации. В эти три минуты его праворадикальный монолог потешал меня, как могут потешать обезьяньи гримасы. Потом запасы моего терпения иссякали, а замшелые речи тестя начинали сильно утомлять, вгоняли в сон и одновременно вызывали неукротимое желание швырнуть что-нибудь ему в морду (не знаю, салфетку или мою порцию салата оливье), и тем не менее я не мешал ему – вернее, мы не мешали ему – наболтаться в свое удовольствие, выплеснуть наружу все эти глупости, фобии и зловещие предсказания, чтобы потом наконец спокойно заняться едой.

По дороге в ресторан мы забросили Никиту к моей маме – отчасти желая избавиться от его плача и капризов, отчасти потому, что тогда в общественных местах еще позволялось курить, и нам с Амалией не хотелось отравлять малыша табачным дымом, нашим собственным или чужим. По той же причине мы не курили у себя в квартире – или высовывались в окно, если было не слишком холодно, или выходили на лестничную площадку, пользуясь тем, что живущей напротив соседке было уже почти девяносто лет, поэтому она мало что замечала и практически не покидала своего жилища.

Хорошо помню короткую сцену, случившуюся во время все того же обеда с родителями Амалии. Мы вчетвером занимали столик в глубине зала, Амалия сидела напротив меня. Я бы предпочел, чтобы жена сидела рядом, справа или слева, потому что она то и дело пинала меня под столом ногой, чтобы я помалкивал, а удары, нанесенные сбоку, получались бы менее болезненными.

И вот в какой-то миг, когда тесть настаивал, что пора сменить правительство или, допустим, даже политический строй – с помощью военных или без военных, я посмотрел Амалии прямо в глаза, а она посмотрела в глаза мне, я улыбнулся, и она тоже улыбнулась, хотя теперь я затрудняюсь сказать, кто улыбнулся первым, а кто лишь ответил улыбкой на улыбку. А может, так получилось совершенно случайно. Простое совпадение. В моем взгляде и моей улыбке таился молчаливый вызов, даже отвращение, и она, я уверен, сразу это уловила, если, конечно, незаметно не наблюдала за мной уже какое-то время, читая мои мысли, как в открытой книге. Вне всякого сомнения, она поняла то, что я без слов говорил ей. В выражении ее лица сразу же соединились высокомерие и грозная холодность. Думаю, если бы в тот миг передо мной поставили зеркало, я бы увидел на своем лице ту же гримасу.

Она все знает, решил я. Она умная женщина, она догадалась и дает мне понять, что ей наплевать на мои поступки и мои секреты. Дело в том, что пару дней назад я впервые побывал в борделе в районе Ла-Чопера. Но отправился туда не один. Один бы я пойти в бордель не решился. Хромой, у которого в ту пору обе ноги еще были целы, считал себя экспертом по этой части и хорошо знал нужное заведение. Он вызвался быть моим гидом. По дороге Хромой объяснял, как следует себя вести с проститутками. Первая, выскочившая невесть откуда, повела себя со мной почти агрессивно. Друг знаками дал понять, что она мне не подходит. Я его послушался. И вскоре завел беседу с другой женщиной, которая на вид была не хуже и не лучше первой, но на сей раз Хромой кивнул одобрительно.

Он, кстати сказать, был убежден, что проституция спасает браки. Вполне возможно, что мне она действительно помогла выдерживать супружескую жизнь на протяжении почти пятнадцати лет. Но я не располагаю достаточными фактами, чтобы признать безусловно справедливой его гипотезу. Тем не менее я твердо уверен, что почувствовал освобождение, перестав зависеть в этом плане от капризов Амалии.

10.

Наступил первый день нового учебного года – и последнего для меня, о чем известно только нам с Хромым (хотя не знаю, верит он мне или нет).

Мысль, что я больше не приговорен до самой пенсии вести уроки, подняла мне настроение. Во время занятий я был как-то непривычно весел. Словно совсем другой человек, с совсем другим характером, выселил меня из собственного тела, надел его на себя, как надевают рабочий комбинезон, и начал вести уроки, сделав их более дельными, а объяснения – более яркими и остроумными, что мне совсем не свойственно. Расхаживая по классу, я задавался вопросом: «Что со мной происходит? Откуда эти вспышки эйфории, это красноречие, эта уверенность в своих силах?» Мне даже удалось несколько раз рассмешить учеников. Не только они, но и я сам не подозревал, что обладаю чувством юмора.

Единственное, что с некоторых пор и до сегодняшнего дня привлекало меня в учительской работе, это жалованье. После самого первого этапа, когда я был в своей профессии новичком, полным иллюзий и желания делать дело как можно лучше, очень скоро я решил не принимать учеников всерьез и стал относиться к ним с презрением. Да и по-прежнему не принимаю их всерьез (иными словами, мне безразлично, научатся они чему-нибудь или нет), зато сегодня, по крайней мере сегодня, я их не презирал. Мне даже захотелось сесть среди них, хотя обычно я стараюсь соблюдать дистанцию, особенно с девочками, у которых почти оформилась грудь и которые в своих коротеньких по нынешней моде брючках распространяют вокруг запах духов и вызывают к себе отчетливо эротическое влечение.

Сегодня все было немного не так, как обычно бывает в начале учебного года. Я смотрел на учеников с симпатией, если не с нежностью, а ведь она вспыхивает у меня в глазах, только когда по дороге в школу я слежу за полетом стрижей в утреннем небе. Стрижей я обожаю. Они летают без отдыха, свободные и усердные. Иногда я смотрю в окно на тех, что устроили свои гнезда под коробками кондиционеров в доме напротив. Скоро, как и каждый год, они полетят зимовать в теплые страны. Если ничего не изменится и моя жизнь покатится по намеченному пути, будущей весной, к их возвращению, я еще буду здесь.

Посмотрим.

11.

Я умру, не совершив за всю свою жизнь ни одного убийства. Правда, не знаю, убить другого и убить самого себя – это одно и то же? Во сне я вижу, как некий член верховного суда с опущенным на лицо капюшоном дает мне в руки автомат и следом зачитывает приговор, согласно которому я должен в течение двух часов уничтожить какого-нибудь человека – любого по своему выбору. Я начинаю отказываться, ссылаюсь на свои моральные принципы, всеми силами сопротивляюсь, но ничего не помогает. Либо я выполню приказ, либо меня подвергнут диким пыткам, а затем сожгут живьем. А так как я по-прежнему не соглашаюсь, два тюремщика волокут меня в зловонную камеру. Но прежде чем они захлопнут дверь, я говорю, что уже выбрал жертву. Они хотят знать, о ком идет речь, и предупреждают: «Не вздумай тянуть время, все эти фокусы нам знакомы». Я отвечаю, что согласен выстрелить в директрису школы, в которой служу. Когда я выхожу из машины на отведенной для учителей стоянке, мне кажется, что настроение у меня просто великолепное, – я даже позволяю себе какие-то шуточки. Тюремщики недоверчиво переглядываются, но постепенно мой юмор их заражает, и они начинают хохотать во всю глотку.

В то утро директриса поздоровалась со мной, скрывая под чопорной миной презрение, которое я ей внушаю, я же ответил на ее приветствие с ледяной вежливостью, пряча за ней свою ненависть. Моя рука в кармане пиджака превратилась в пистолет, и я выпустил полдюжины пуль прямо в живот директрисе, так что она даже не успела понять, что происходит.

Уже давно я в своих отношениях с моей главной начальницей следую одной тактике: держаться как можно дальше от поля ее деятельности. Понимаю, что она простая чиновница с весьма ограниченной властью, однако проявляет завидные ловкость и упорство, когда надо испортить жизнь своим подчиненным. Понимаю и молчу, а если хочу позлословить на ее счет, что случается нередко, то стараюсь делать это так, чтобы до ушей директрисы мои отзывы не дошли. Другие учителя, до ужаса отважные, пытались возмущаться и в глаза говорили ей все, что о ней думают, но в результате только ухудшили ситуацию. Она женщина вредная и злопамятная. Я, например, именно ее должен благодарить за свое предельно неудобное расписание, которое и в этом году не стало лучше. А если оно чуть изменилось, то исключительно в худшую сторону. Я по-прежнему остаюсь жертвой постановления 2013 года, которым правительство Мариано Рахоя[6]исключило из списка обязательных дисциплин историю философии, переведя ее в число дополнительных для второго года бакалавриата. Зато я должен для заполнения расписания преподавать предмет под названием «введение в предпринимательскую деятельность». Постановление ударило не по мне одному. Моя коллега, например, вынуждена преподавать три якобы сходных по смыслу предмета. И она имела наглость, или нахальство, или преступное бесстыдство попросить директрису отправить ее на специальные курсы и получила ответ: «Занимайтесь дома сами». С тех пор они стали врагами.

Таким образом я вынужден учить ребят вещам, в которых не слишком сведущ (не слишком сведущ? – ха-ха-ха, я в них ни черта не понимаю) и которые считаю вообще никому не нужными. И делаю это из-за жалованья.

12.

Завершив рабочий день, я хватаю портфель и спешу к выходу, но в коридоре слышу сзади обращенный ко мне голос. Это отец одной моей ученицы – из числа тех, что хорошо учатся из трусости, а не благодаря особому уму. Тон у него резкий, и я не только по этому тону, но и по выражению лица понимаю, что он остановил меня, чтобы высказать какие-то претензии или жалобы. Трудно заранее угадать, что ему от меня нужно. Сегодня только третий день учебного года, и, насколько мне известно, никаких конфликтных ситуаций на моих занятиях пока не случилось. А до экзаменов и выставления итоговых оценок еще далеко. Почему он буквально кипит от возмущения? Чем я заслужил такой гнев? Неужели среди учеников произошла серьезная ссора, а я ничего не знаю?

Мужчина был явно моложе меня, он держал в руке книгу, заложив палец между страницами. Господи, знал бы он, как я голоден и как хочу спать… Он показал мне нужное место, но без очков для чтения я мог разглядеть там только портрет Карла Маркса. Догадываюсь, что речь идет о введении в философию XIX века, совершенно пустом тексте, где несколько абзацев посвящено диалектическому материализму. Не терпящим возражений тоном, почти на грани истерики мужчина сообщает, что считает себя настоящим испанцем и настоящим гражданином, который заботится о сохранении национальных ценностей, поэтому он не позволит, чтобы его дочери внушали идеи, вступающие в противоречие со взглядами их семьи. Он формулирует свои требования более чем ясно. Я должен заранее поставить его в известность, когда намерен посвятить урок марксизму – в этот день их дочь останется дома. Потом добавляет, что о нашем разговоре не обязательно ставить кого-то в известность. Мало того, если ко мне явится его жена и скажет нечто противоположное, я не должен принимать ее слова во внимание, поскольку ответственность за воспитание их девочки несет в первую очередь отец, это для него главное в жизни, и за дочь он готов, если понадобится, даже жизнь отдать.

Он что, сейчас разрыдается?

Я слишком устал, чтобы вступать в спор с этим придурком. Поэтому решаю вести себя цинично и хлопаю его по плечу со словами:

– Не беспокойтесь. Я вырву из учебника указанную вами страницу. Мне она тоже не нравится. Только прошу, никому об этом не говорите.

Разумеется, никакую страницу я вырывать не собираюсь. Хотя, может, и вырву. Зависит от обстоятельств… А вообще-то, мне на все это плевать.

На самом деле то время, которое мне осталось прожить, я мог бы обойтись и без жалованья. На Никиту уже не уходит столько, сколько уходило раньше, а своих сбережений мне хватит, чтобы спокойно дотянуть до лета. Тогда какого черта я хожу на работу, которая меня так раздражает? Почему я должен терпеть стычки вроде сегодняшней?

Но если я не понимаю самых простых вещей, то смогу ли понять вещи более глубокие?

У меня ни на что нет ответов.

Ни на что.

13.

В такие дни, как нынешний, человек чувствует себя настолько чистым от скверны, что ему хотелось бы иметь в груди душу – некое внутреннее пространство, по которому струятся незамутненные потоки доброты, или, если описать это иначе, некий невидимый храм, расположенный между прочими органами, храм, где можно отпраздновать события, подобные небывалой моральной победе, которую я одержал сегодня. А все дело в том, что вчера вечером, вместо того чтобы готовиться к занятиям (а не надеяться в очередной раз на старые конспекты и общие задания), я застрял в социальных сетях. И таким образом узнал, что в прошлое воскресенье водяной смерч погубил муниципальную библиотеку в городке Себолья провинции Толедо, о существовании которого я даже не подозревал. Смешанная с грязью вода уничтожила, кажется, восемьдесят процентов имеющегося там фонда. Хорошие люди тотчас открыли кампанию по сбору книг для библиотеки. Движимый внезапным зудом солидарности, я в час ночи пошел на кухню, отыскал там картонную коробку, наполнил ее самыми ценными из найденных на полках книг и днем отправил их почтой в Себолью. Как только мы вышли на улицу, Пепа несколько раз лизнула мою ладонь, и смею подозревать, что ее привлек запах благородства, исходивший от моей кожи. Я почувствовал себя хорошим человеком, еще лучше того, что оставил двухтомник Хиршбергера на площади в Вальдеморильо. По дороге домой я ощущал легкое щекотание у себя на макушке, и это наверняка было результатом прикосновения к коже моего личного венца святости. Жаль, что не случилось рядом зеркала, чтобы полюбоваться на него. Когда я попал домой, венец уже исчез. Думаю, нимб оказался плохого качества – и батарейка быстро разрядилась.

14.

Сегодня утром мы в учительской вспоминали Марту Гутьеррес. Ничего особенного, какие-то слова под кофе с бутербродами в ожидании, пока звонок снова призовет нас в классы. Не знаю, с чего начался разговор. Когда я вошел, несколько давно работающих в школе преподавателей уже говорили о покойной коллеге. Каждый припоминал какие-то связанные с ней истории, какие-то ее высказывания, и тон у всех был очень сердечный и окрашенный легкой грустью, хотя мне их печаль показалась наигранной. Только ради того, чтобы поучаствовать в общей беседе, я вспомнил необычную манеру Марты размешивать ложечкой кофе в чашке. Но никто вроде бы не заинтересовался этой деталью. Никто не поспешил подтвердить, что замечал нечто подобное.

А я представляю себе тот же круг преподавателей, которые, жуя бутерброды, будут год спустя говорить обо мне: «Он был хорошим человеком, правда, немного странным». Или: «Да, у него были свои причуды, а у кого их нет?»

Сейчас я вспоминаю то утро, когда я видел Марту Гутьеррес в последний раз. Я, как обычно, нагонял скуку на своих учеников, и тут дверь в класс открыла девушка, по лицу которой сразу стало понятно, что случилось что-то серьезное. Я кинулся за ней следом в соседнюю комнату. Марта лежала на полу, никого из учеников рядом не было, все тихо сидели по своим местам, боясь подойти к преподавательнице, у которой вдруг ни с того ни с сего подкосились ноги. Марта была в сознании, с одной ноги слетела туфля, очки валялись в метре от нее. Я склонился над ней, не зная, как поступить, и чувствуя, что оторопелые взгляды учеников следят за мной и ждут, чтобы я хоть что-нибудь сделал. Марта сказала мне шепотом, словно желая, чтобы больше никто ее не услышал, что не может пошевелить ногами. Я отправил двух ребят вниз и велел вызвать скорую. Потом снял с себя свитер и положил Марте под голову вместо подушки. Я почувствовал запах духов и увидел золотой крестик на полной шее. Попросил учеников выйти в коридор, а кого-то одного – открыть окно, подумав, что немного свежего воздуха пойдет Марте Гутьеррес на пользу. Когда мы остались вдвоем, она сказала сдавленным голосом:

– Позвони моей маме.

В аудиторию вошли еще какие-то преподаватели, а с ними наш тогдашний директор, гораздо более гуманный, чем сегодняшняя тиранша. Понятно, что уже вся школа успела всполошиться. Я не отходил от своей приятельницы и продолжал с ней говорить в надежде, что она не потеряет сознания до приезда врачей.

Марта Гутьеррес скончалась той же ночью в больнице.

Она была хорошим человеком и сильно мне помогла, особенно когда я только начал работать. У нее были свои причуды, а у кого их нет?

15.

Иногда мы с Пепой совершаем длинные прогулки. Собака должна двигаться, я тоже. Сегодня мне взбрело в голову подойти к берегу Мансанареса неподалеку от Матадеро – я надеялся увидеть там последнего в нынешнем сезоне стрижа. За последние несколько дней в нашем районе я не заметил ни одного. И подумал, что, возможно, рядом с рекой они еще остались. До будущей весны стрижи к нам не вернутся. Они бросили меня одного среди человеческой толпы, которая подавляет меня и выводит из себя. Я где-то читал, что стрижи улетают за Сахару, в Уганду и дальше, проводя большую часть своей жизни в воздухе. Именно этого и желал бы я сам: не ступать на землю и ни с кем не соприкасаться. Если бы мне было позволено выбирать – родиться человеком или стрижом, то, взвесив все за и против, я выбрал бы второе. Говорю это совершенно серьезно. Сейчас я ловил бы насекомых в африканском небе, вместо того чтобы дышать автомобильными выхлопами и позволять, чтобы мне изо дня в день трепали нервы в школе. Вот ведь прекрасная жизненная философия: вылупиться из яйца, бороздить небо в поисках пропитания, взирать на мир сверху, не терзаясь экзистенциальными вопросами, ни с кем не разговаривать по принуждению, не платить налоги, не оплачивать счета за электричество, не воображать себя венцом творения, не изобретать всякие тешащие наше самолюбие понятия вроде вечности, справедливости и чести, а потом, когда придет твой час, спокойно умереть – без помощи врачей и без похоронных ритуалов. Все это я изложил Пепе, пока мы с ней лежали на траве, что, конечно, не равноценно полету, но все равно приятно, особенно в такой теплый день, как сегодня. И Пепа выражала свое согласие с каждым моим словом, что я понял по ее взгляду и высунутому языку. А раз она со всем согласна, то стоит ли обсуждать это дальше?

16.

В тот день была одна важная новость, которую не отметили газеты. У Хромого язва наконец-то затянулась коркой. Однако он не решается содрать ее, боясь, как бы вновь не началось воспаление. И с нетерпением ждет, пока корка отвалится сама собой. Мой друг уже две недели накачивается антибиотиками. Счастливый Хромой с облегчением показал мне свое бедро, зайдя между двумя мусорными контейнерами, стоявшими на тротуаре в ряд с другими. Теперь рана выглядела гораздо лучше. Заметно уменьшилась, не требовала повязки, к тому же исчезло красноватое кольцо, окружавшее ее в тот раз, когда он, трясясь от страха, демонстрировал мне свою болячку после возвращения из отпуска. Я искренне поздравил его и пожелал еще долгие годы наслаждаться богатством и всякими удовольствиями. Хромой в ответ назвал меня кретином, после чего остановил такси, решив угостить кретина хамоном на Королевском рынке на Гран-виа, где я в свои пятьдесят четыре года и Хромой, которому было на пару лет больше, казались в толпе юнцов старыми дедушками.

Там было шумно и тесно. Хромой достал из пиджачного кармана газетную вырезку. Так как мы с ним не виделись целую неделю, он берег ее для меня со дня публикации заметки в «Паис», то есть с прошлого вторника. Со злым огоньком в глазах он сообщил, что речь идет об инициативе, выдвинутой нашим министром здравоохранения буквально за несколько дней до отставки. Газета сообщила об этом предложении весьма кстати – по случаю Международного дня предотвращения самоубийств, который отмечался накануне. А я и знать не знал, что существует такой День. Теперь вот узнал, но это оставило меня равнодушным.

– И напрасно, поскольку тебя это касается напрямую. Ведь теперь целая армия работников будет проходить специальную подготовку, чтобы сорвать планы типов вроде тебя, которые всерьез задумали свести счеты с жизнью.

«Ну и что мне с ним теперь сделать? – подумал я. – Дать в морду? Развернуться и уйти? Поцеловать в губы?»

На самом деле эта дама-министр, пробывшая на своем высоком посту лишь несколько месяцев (причиной отставки стали нарушения, допущенные ею при получении магистерской степени), собиралась запустить программу, направленную на то, что она назвала «решением одной из проблем в сфере государственного здравоохранения». Полагаю, ее сменщица продолжит начатое той дело. Между тем Хромой с явным удовольствием зачитал мне статистические данные о самоубийствах в Испании. Цифры в процентах я не запомнил, уяснив себе только, что у нас они ниже среднемировых.

– Даже в этом мы отстаем от других, – заметил я.

А потом задумался: как, интересно знать, они собираются отговаривать меня исполнить задуманное? Умаслить, дав денег из государственного кармана? Засунуть в психушку? Или станут засылать ко мне домой каждое утро какого-нибудь барда, чтобы он пел «Спасибо тебе, жизнь!»? Но Хромой меня не слушал. Он увлекся газетной заметкой. И я попросил официанта принести нам еще по пиву.

Министерская программа направлена на раннее обнаружение признаков того, что сами они на своем казенном языке называют «формированием идеи суицида», для чего требуется участие людей из близкого окружения будущего самоубийцы.

– Получается, что, если ты им не настучишь, – заявил я, – они никак не смогут меня вычислить.

Моя мама медленно увядала в своих сенильных сумерках. Мой брат с удовольствием помог бы мне поскорее убить себя. Моя бывшая жена откупорит бутылку кавы, получив чудесное известие о моей трагической кончине. Мои коллеги по школе, возможно, потратят во время перемены минуту-другую на разговор обо мне. Мой сын постарается в первую очередь узнать, что я оставил ему в наследство, и вряд ли его заинтересует что-то еще. Таким образом министерство не может рассчитывать на меня в погоне за снижением статистических данных по самоубийствам.

А еще Хромой рассказал о существовании Испанского общества суицидологии, созданного также для предотвращения самоубийств. Согласно рекомендациям Общества, мы должны с особым вниманием относиться к любому человеку из нашего окружения, на лице которого вдруг отразится желание выброситься из окна. Если рассуждать здраво, то вовремя принятые меры, пожалуй, могут и сработать, но только когда речь идет о подростках. А вот начиная с определенного возраста человеку никто не помешает совершить нечто подобное – ни министры, ни психологи с хорошо подвешенным языком.

– Кроме того, чем больше они будут стараться разубедить человека, тем крепче он уверится в правильности своего выбора, – сказал я Хромому.

Автор заметки также пишет, что, как правило, самоубийцы не принимают решение с бухты-барахты. И я сообщил Хромому, что полностью с этим согласен. Под конец мы с ним обсудили судьбу тех несчастных, которые прыгали вниз с башен-близнецов в Нью-Йорке, чтобы не погибнуть в огне. По-моему, их поведение нельзя считать самоубийством, поскольку они делали выбор не между жизнью и смертью, а между быстрой и медленной гибелью, между более и менее мучительной. Хромой с ехидной миной назвал меня философом и заказал нам еще по пиву.

17.

В самые первые годы работа в школе давалась мне настолько тяжело, что у меня даже начали выпадать волосы. От мысли, что так можно остаться и совсем лысым, я окончательно впадал в тоску. И, покидая дом, чтобы идти на уроки, не мог отделаться от страха. Иногда даже завтрак не лез мне в горло. Я боялся, что плохо подготовился к занятиям, боялся, что, стоя перед учениками, вдруг потеряю дар речи, боялся, что они будут плохо себя вести, боялся услышать жалобы от родителей или от директора, боялся, очень сильно боялся, видя, сколько волос скапливается в сливном отверстии, когда я принимаю душ.

Я ненавидел себя за то, что выбрал совершенно не подходящую для себя профессию, и мечтал о жизни, в которой всегда будет суббота. В воскресенье, по мере приближения к вечеру, мне становилось все хуже и хуже. Ночами, лежа в постели без сна, я думал, как хорошо было бы попасть под машину, подхватить какую-нибудь болезнь или что угодно еще, лишь бы получить бюллетень и не ходить в школу. Я страдал от бессонницы, и был период, когда, случалось, выпивал по бутылке вина в день, а на переменах глотал амфетамин. В безопасности я чувствовал себя только в субботу, да и то ощущение это было неустойчивым – так после окончания бури мы видим, что на горизонте уже зарождается следующая.

Как-то раз после педсовета я решился откровенно поговорить с Мартой Гутьеррес, единственной из всех коллег, кто внушал мне доверие. Я рассказал Марте то, в чем не рискнул бы признаться Амалии даже в мирные дни.

Марта стала давать мне разумные советы, делилась учебными материалами, помогала справиться с административными заморочками и подбадривала. Я не стал скрывать от нее свое желание бросить преподавание. На что она ответила:

– Каждый, кто посвятил себя этой профессии, хоть раз впадал в отчаяние.

А еще она посоветовала мне сменить обстановку и забыть на время о повседневной рутине. Например, присоединиться к небольшой группе преподавателей, которая через несколько недель отправится по программе обмена в одну из школ Бремена. Марта обрисовала эту программу в самых завлекательных красках: экскурсии с гидом, прогулки, барбекю в доме одного очень симпатичного немецкого учителя, освобождение от уроков и проверки заданий. При этом ученики станут жить в частных домах, что избавит нас от постоянного с ними общения. Короче, речь идет о завуалированной форме каникул. Посоветовавшись с Амалией, я предложение принял.

Опыт удался, ученики были очень довольны, родители благодарны, так что на следующий год, заручившись согласием Амалии – правда, на сей раз не слишком уверенным, – я снова без колебаний записался на участие в программе и даже добровольно вызвался выполнять ряд организационных функций. Среди прочего была запланирована и пароходная прогулка по реке Везер. Бременская школа взяла на себя все расходы, как мы брали на себя расходы по пребыванию немецких учеников в Мадриде. Предполагалось, что два учителя, мужчина и женщина, прилично знавшие испанский, отправятся с нами в роли гидов и переводчиков. Пароход двинулся вниз по течению, но, когда до моря оставалось еще довольно далеко, у верфи он развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел обратно. Именно тогда, по пути назад, случилось странное событие – оно вспоминается мне всякий раз, когда я начинаю думать о Марте Гутьеррес, моей покровительнице, которую я воспринимал, возможно бессознательно, как своего рода замещение матери, чему способствовала и солидная разница в возрасте между нами.

По всей видимости, с ее стороны к нашим дружеским отношениям примешивалось что-то еще, о чем я не догадывался до поездки в Бремен и что, к счастью, потом не получило продолжения. Этот эпизод я воспринимаю теперь как доказательство того, насколько мало мы способны узнать друг друга, даже если проводим вместе много часов и делимся разного рода откровениями. Я бы сказал, что внутри у нас всегда есть своего рода недоступная зона, темная комната, где каждый хранит некую постыдную правду о себе.

Вдали уже показались дома Бремена, а мы с Мартой Гутьеррес тем временем обсуждали, как удачно все получилось с нынешней программой обмена и как хорошо мы себя чувствуем в этом городе, таком далеком и таком непохожем на наш. И тут мы остались на несколько минут вдвоем на верхней палубе. Вдруг Марта схватила мою руку и рывком положила себе на грудь под распахнутым пальто. Я ничего не понял. Сначала мне показалось, что она плохо себя почувствовала, у нее закружилась голова, может даже, случился инфаркт, и моя рука нужна была ей, чтобы не упасть или показать, где у нее болит, а словами выразить это у нее не получалось. Но еще больше, чем сама эта нелепая ситуация, удивил меня ее невыносимо тоскливый взгляд. Но я не успел ничего сказать – Марта убрала мою руку со своей груди и очень быстро спустилась вниз, туда, где оставались наши ученики и пара немецких коллег.

Я ошалело смотрел на собственную ладонь, словно ожидая увидеть на ней капли крови, копоть – ну, не знаю, что еще, или какие-то следы от тела Марты Гутьеррес, или отпечаток ее одежды. Мне по-прежнему казалось, что я стал участником сцены, не поддающейся моему пониманию. Зная Марту, я не мог поверить, что она не сумела сдержать некий любовный порыв, хотя полностью этого не исключал.

И ни разу, оставаясь коллегами по школе до самой ее внезапной смерти, мы не вспоминали тот случай на корабле. Она не пыталась объяснить его, а я не просил объяснений. На следующий год Марта в последний раз участвовала в программе школьного обмена. Еще через год и я тоже отказался ехать туда – в первую очередь потому, что мне не хотелось отправляться в поездку без нее, а также потому, что постепенно научился относиться к работе спокойнее; хотя это не значило, что я улучшил свои преподавательские навыки или поборол неуверенность и страхи. Просто я начал обрастать броней непрошибаемого цинизма, помогавшей сохранить душевное здоровье и приспосабливаться к обстоятельствам. Мало того, порой я даже стал получать удовольствие от вещей, которые, как считал раньше, никогда, никогда в жизни не буду способен вытерпеть.

18.

Господи, как же трудно устоять, глядя на эти узкие брючки и коротенькие юбчонки, на выставленные напоказ стройные, дьявольски соблазнительные ноги под столами, а иногда даже и на края трусиков – особенно у некоторых учениц, сидящих в первом ряду.

И какой мощный соблазн исходит от этих ладных фигур, от этих еще не оформившихся до конца грудей, торчащих под тонкой тканью, от прелестных губ и распущенных волос, от изящных шеек и милых юных мордашек, над которыми так славно поработала природа.

В те дни, когда Амалия перестала раздвигать для меня ноги, я много раз был готов совершить ошибку, которая на кого угодно могла бы навлечь непоправимую беду. Но я сумел устоять, хотя, признаюсь, иногда это стоило мне бешеных усилий, ведь изо дня в день я рисковал потерять контроль над собой, как потеряла его Марта Гутьеррес на корабле в Бремене.

Однажды я остался в классе один на один с шестнадцатилетней красоткой, которая со скороспелой ловкостью пользовалась своими чарами. На уроках она взяла привычку пристально смотреть мне в глаза, и это начинало волновать меня гораздо сильнее, чем такой вполне благоразумный мужчина, каким считал себя я, способен был вынести. Так вот, эта самая ученица, от которой к тому же чудесно пахло, явилась, чтобы задать какие-то вопросы по моему предмету. Полурасстегнутая блузка открывала край лифчика. Если бы она повела себя чуть настойчивее, я бы вряд ли устоял.

Мы ведь не изо льда сделаны. Как не был сделан изо льда и тот толстый, сутулый и неразговорчивый тип, который преподавал у нас этику, религию и, кажется, музыку. Я не успел с ним потеснее познакомиться, поскольку он ушел из школы (или его выгнали) вскоре после моего туда поступления. Знаю только, что он любил щупать учеников – без различия пола. Один такой отвратительный случай можно скрыть, и даже пару случаев, но у этого преподавателя, судя по всему, совсем отказали тормоза. В нынешние времена его отправили бы в тюрьму, а то и показали бы по телевизору. В начале девяностых подобные неприглядные истории – если, конечно, дело не доходило до травм и увечий – старались уладить по-тихому, а то и вовсе замолчать, чтобы спасти доброе имя школы. Этот тип долго сидел дома на больничном, а когда снова вышел на работу, на лице у него все еще были заметны синяки. По слухам, его как следует отутюжил папаша одного из учеников.

По мнению Хромого, такая кара была недостаточной. Будь сам он родителем жертвы, кастрировал бы мерзавца без наркоза. И это при том, что мой друг убежден: мужчины рождены, чтобы извергать семя – всегда и при любых обстоятельствах, однако они ни в коем случае не должны применять силу и пользоваться чьей-то беззащитностью.

– Для этого и существует на свете проституция, – говорил он. – Ты идешь, платишь что положено, сбрасываешь пар – и гуляй себе.

19.

Четвертая записка гласила:

Рядом с нами живет эксплуататор женщин, которого часто можно заметить в борделе Ла-Чоперы.

Я всю ночь не мог сомкнуть глаз. Кто-то ходил за мной по пятам и собирал компрометирующую информацию для шантажа. И как мне теперь поступить? Пойти к Амалии и все ей выложить? Или ждать публичного позора? Я уже представлял себе разоблачительные фотографии в соцсетях с указанием моего имени и точного адреса. А вдруг их приклеят скотчем к стенам домов в нашем районе или к дверям школы?

В конце концов я так распсиховался, что чуть не заболел. И пришел к мысли, что, видимо, стоит решить проблему самым радикальным способом: рассказать Амалии правду, то есть попробовать растолковать ей, что я, черт возьми, мужчина и, как всякому мужчине, мне нужна женщина, иногда прямо срочно нужна. Если говорить лично обо мне, то меня вполне устраивает она, Амалия, но, раз она отказывает мужу в сексе, я вынужден как-то изворачиваться, чтобы удовлетворять свои естественные потребности, и прибегать к продажной любви. А то убогое и грязное наслаждение, которое я получал за деньги от незнакомой женщины, к тому же в сомнительных, с санитарной точки зрения, условиях, было для меня в первую очередь унизительным.

Разумеется, я пользовался презервативом. А она как думала?

Прокручивая в уме воображаемый разговор, я прекрасно знал, что никогда не отважусь предъявить Амалии подобные аргументы. Во-первых, мои рассуждения вроде бы приравнивали Амалию к проститутке. Поэтому вряд ли наш брак продлится хотя бы полминуты после таких признаний.

Как и всегда, когда мне был нужен собеседник, которому можно излить душу, я призвал Хромого. И сразу же сообщил ему, что опущенная в мой почтовый ящик записка была уже четвертой.

– Не волнуйся ты так, – сказал он, вроде бы не придав анонимке большого значения, – давай просто сменим район.

Я ответил, что вряд ли это поможет. Тот человек, который шпионит за мной, кем бы он ни был, дела своего не бросит. Мой друг спросил, нет ли у меня конкретных подозрений относительно автора записок. Я только пожал плечами.

– И что, все они адресовались именно тебе? Ни одна – твоей жене?

Я не исключал, что Амалия тоже получала анонимки, но мне об этом ничего не было известно.

– А тебе не кажется странной такая история? Если ящик открываешь ты, послания адресованы тебе, а если она – то ей? По-моему, записки пишет твоя жена. Протри наконец глаза.

20.

За ужином я часто смотрю телевизор. Это одна из привычек, которые я завел, после того как стал жить один. При Амалии телевизор был под запретом – чтобы уберечь Никиту от дурного влияния.

Одиночество, оно, как известно, более снисходительно, хотя в итоге отнимает куда больше, чем дает. Я включаю телевизор, чтобы почувствовать, что рядом со мной есть кто-то еще. Мне нравятся дикторы и ведущие, особенно женщины, потому что, когда они говорят, глядя в камеру, у меня создается впечатление, будто они обращаются лично ко мне.

А ведь они и вправду обращаются исключительно ко мне, хотя сами этого не знают. И никто этого не знает.

Пепа дремлет в своем любимом углу. Пепа – это машина, вырабатывающая сон. В свои щенячьи годы она иногда просыпалась и лаяла, заслышав шаги на лестнице. Теперь ее ничем не прошибешь. Сплошные апатия и спокойствие. Поесть, справить нужду, поспать – к этому сводится вся ее жизнь. И в общем-то эта жизнь весьма похожа на мою собственную, разве что сплю я меньше, не гажу на газоны и вынужден ходить на работу.

Амалия не позволяла ей запрыгивать на диван, а я – сколько угодно, но уже на тот диван, который теперь стоит у меня в квартире. По всей видимости, собака крепко усвоила запрет Амалии и до сих пор побаивается лежать рядом со мной. Я говорю ей: «Успокойся, злодейка сюда больше никогда не придет». Зову Пепу к себе. Но она все равно отказывается. Не хочет или не понимает, а только выжидательно смотрит, и глаза у нее такие глупые, что похожи на человечьи. Не остается ничего другого, как затаскивать ее насильно, но стоит мне на минутку отойти на кухню или в туалет, как эта паршивка снова несется в свой угол.

Вчера, перескакивая с канала на канал, на шестом я наткнулся на репортаж о домах престарелых в Кастилии-Леоне, где с постояльцами плохо обращаются и держат впроголодь. Показали подпорченное мясо в пластиковых пакетах. Ведущий программы хотел было задать вопросы старику у входа в заведение. Но бедняга только и успел сказать: «Совести у них нет», – и его тут же окружили люди в белых халатах и увели внутрь.

Я всю ночь вспоминал увиденное. Как и Рауль, я одержим идеей обеспечить маме возможность достойно прожить последний отрезок жизни. Сколько лет ей осталось – год, как мне, два или четыре? Это не имеет значения. Да, надо признать, что разум ее окончательно угас, но ведь осталось тело. Чистота, соответствующее питание, доброе отношение – вот тот минимум, которого мы должны для нее требовать. И за это с нас берут немалые деньги.

Сегодня я не собирался ехать в пансионат, но после вчерашнего телерепортажа просто не мог усидеть дома. Выглядела мама хорошо. Когда мы остались в комнате вдвоем, я тщательно осмотрел ее голову, подмышки, грудь и даже интимные части тела. Надеюсь, в комнате нет скрытых камер. Не могу сказать, чтобы она пахла розами, но и неухоженной я маму не нашел. Проверил пульс, причесал, потом с помощью пинцета выдернул несколько волосков с подбородка. При мне она съела одну из принесенных мною конфет. Вторую я спрятал в ящик тумбочки, но понял, что самостоятельно она ее съесть не сможет, даже обертку не снимет. Прежде чем уйти, я хотел получить информацию о весе мамы, а также об обедах и ужинах последних дней. Сиделка сообщила, что утром здесь был Рауль и задавал те же вопросы. Правда, их задавали и родственники других постояльцев. Стало понятно, что вчерашний репортаж на шестом канале вызвал общую панику.

– У нас заведение серьезное, – заверила меня сиделка.

Я извинился за свою подозрительность. Она не обиделась и сказала, что на моем месте вела бы себя точно так же.

21.

Когда я в первый раз объяснял в классе парадокс об Ахиллесе и черепахе, он вызвал среди учеников бурные споры. Все желали блеснуть умом и способностью к анализу. Я старался их утихомирить и дать каждому по очереди право высказаться. Как мне стало потом известно, многие продолжили дискуссию и у себя дома за ужином. Такой успех помог мне увериться в собственных педагогических талантах. К сожалению, теперь ничего подобного больше не происходит. Интерес к разгадке парадокса о быстром Ахиллесе и медлительной черепахе с каждым следующим годом заметно снижался. Когда-то выдумке гениального философа я посвящал целый час. Ученики были искренне увлечены, учитель тоже. С некоторого момента, когда получил распространение интернет и мир завоевали мобильные телефоны, ребят перестало волновать, сможет Ахиллес догнать черепаху или нет. Сегодня утром ситуация дошла до крайней точки. На парадокс бедного Зенона я потратил меньше десяти минут. Ни один ученик не рвался отыскать рациональное объяснение логической ловушки, никто не проявил ни малейшего к ней любопытства, никто не пожелал вступить в спор, не прозвучало ни одной шутки. У меня возникло ощущение, что передо мной сидят двадцать девять клонов моего сына Никиты.

Тогда я попробовал разобрать гипотетический силлогизм Демокрита – правда, чтобы вызвать к нему интерес, имя философа решил заменить на имя какого-нибудь известного подросткам персонажа. Получилось у меня вот что: певец Давид Бисбаль утверждает, что жители Альмерии (ими я заменил жителей Абдеры) лжецы; Давид Бисбаль – житель Альмерии, поэтому он лжет; но в таком случае неправда, что жители Альмерии – лжецы. Хорошо, Давид Бисбаль не лжет, тогда выходит, что жители Альмерии и вправду лжецы; значит, Давид Бисбаль лжет; значит… Кажется, уже после второго допущения ученики перестали следить за моими рассуждениями, хотя, вероятно, Давид Бисбаль просто вышел из моды и им до него больше нет дела.

Вечером, вернувшись домой, я ждал звонка от какого-нибудь разгневанного отца или возмущенной мамаши, которые спросят меня с альмерийским акцентом, откуда я взял, что жители Альмерии – лжецы.

Недавно я прочел в газете статью о постепенном снижении коэффициента интеллекта у новых поколений. О том, что они не способны концентрировать внимание и что им надо каждые пять минут менять стимул. Проблема задела не только Испанию. Зачем стараться что-то запоминать, если все есть в Google? Зачем стараться постигнуть принципы того, что можно узнать или осуществить, нажав соответствующие кнопки? Зачем мучить собственный мозг, если у нас имеются машины с искусственным интеллектом? Прогнозы у меня мрачные, очень мрачные. Эти ребята закончат тем, что будут шумно приветствовать какого-нибудь диктатора. Такое обычно происходит, когда у толпы перестает развиваться критическое мышление и принятие решений делегируется той или иной высшей инстанции. Слава богу, что я до этого не доживу.

22.

Новая игрушка лежала на ковре. Мы с Амалией договорились, что не станем вмешиваться, как бы ни повернулось дело. Примерно через месяц нашему сыну исполнится три года. У нас уже не осталось сомнений: с умственным развитием у него не все в порядке. Боясь, что психолог только навредит ребенку, мы решили самостоятельно прояснить ситуацию. И с этой целью придумали следующий эксперимент.

Игрушка представляла собой деревянный куб, похожий на большую игральную кость с отверстиями на разных гранях, куда требовалось вставить деревянные же детали, покрашенные экологически чистой краской. Не помню, сколько их было точно – двенадцать или тринадцать. Каждому отверстию соответствовала своя деталь. Они были простой формы: сердечко, цилиндр, пятиугольная звезда и так далее. Это была развивающая игра, рассчитанная на детей моложе Никиты. Амалия купила ее в магазине, который специализировался на обучающих играх. Итак, мы положили куб с деталями на ковер и позвали Никиту из его комнаты. Малыш, как мы и думали, кинулся на новинку.

Условий игры мы сыну намеренно не объяснили. Пока он будет совать детали в отверстия, мы будем находиться рядом, но притворимся, что читаем, скажем, газету.

Обычно, если у Никиты что-то не получалось, мы спешили ему на помощь, а иногда, потеряв терпение, ругали его. Однажды, увидев, что он выходит с кухни, заливаясь слезами, я спросил Амалию, не отшлепала ли она сына. «Как ты мог такое подумать?» – возмутилась жена. Но на самом деле только притворилась возмущенной, чтобы я не стал докапываться до правды. Готов спорить на что угодно: Амалия тогда его ударила. «В нашем доме никто и никогда ни на кого не поднимет руки!» Эти слова мог бы без колебаний произнести и я сам. Мы с ней действительно никогда не поднимали руки ни друг на друга, ни на Никиту. Я неукоснительно соблюдал это правило с первого до последнего дня. Она же, кажется, когда меня не было дома, могла и сорваться.

Никита сразу же стал пытаться вставить детали в куб. Иначе говоря, суть игры малыш понимал. И даже быстро добился успеха, ловко управившись с деталью в форме диска, так что Амалия немедленно толкнула меня локтем в бок, чтобы я разделил ее торжество и словно говоря: «Ну вот, видишь, наш сын не такой отсталый, как ты утверждал». И даже успела скроить улыбку, отметающую мой скептицизм. Но, на беду, мои неутешительные прогнозы оправдались, когда Никита принялся со всей силы пихать и другие фигуры в отверстие, предназначенное для диска. Если деталь не входила, он хватал следующую, какую угодно, вместо того чтобы искать нужную по форме. И с каждым разом все упорнее совал детали в не подходящие для них ячейки. В отличие от Амалии, я думал, что в этом случае Никита применял силу не для того, чтобы добиться своего, а чтобы наказать игрушку, которая не подчинялась его воле.

В конце концов, терпя одну неудачу за другой, он по-настоящему разозлился и отшвырнул деревянный куб к окну. Мне очень захотелось прийти к нему на помощь, но я сдержался, помня, что обещал не вмешиваться. Амалия сидела, закрыв лицо газетой.

23.

Слезы Амалии огорчали меня далеко не всегда. Случалось, я смотрел на плачущую жену даже с явным удовольствием.

Как это было незадолго до нашего разрыва или вскоре после развода – когда она плакала по разным поводам и не всегда из-за меня. Смотрел со злым удовольствием? Возможно. Потому что слезы придают женским лицам особую привлекательность. Ладно, не буду преувеличивать: не всем, конечно, женским лицам, а только некоторым. А вообще, мне не нравится видеть плачущих людей, хотя кое у кого это получается очень эффектно. Я имею в виду чисто эстетическое впечатление. Правда, такая мысль засела у меня в голове после того, как я где-то, не помню где, подобное суждение услышал или прочитал. Я поделился им с Хромым, и он одобрительно похлопал меня по плечу:

– Черт побери, наконец-то слышу от тебя что-то разумное. А то я уже начал беспокоиться.

Время спустя, после нашего с Амалией развода, я столкнулся на улице с ее матерью. Такие встречи с бывшей тещей нельзя было считать неожиданными, поскольку, овдовев, она перебралась жить в район, где находилась ветеринарная клиника, куда я водил Пепу. Старуха хотела пройти мимо, не поздоровавшись. Но я преградил ей путь и спокойно, но решительно спросил, что она против меня имеет. С обиженным видом, не глядя мне в глаза, она заявила, что и она, и ее псориазный муж, царствие ему небесное, считали наш развод с Амалией безусловной победой их дочери. Еще бы! С учетом решения судьи теща имела все основания для подобного вывода. У меня появился соблазн поздравить святошу и сказать: «Ваш внук не был крещен, ваша дочка не верит в Бога, она спит с женщинами и всю жизнь голосовала за социалистов». Но я промолчал. Что я выиграю, с дьявольской жестокостью отомстив старой дуре, которая в свои семьдесят с лишним лет уверена, что после смерти ей уготованы вечное спасение и райские услады?

Значит, ее дочь победила? Ну-ну… Помню, как пресловутая победительница, считавшая освобождение от меня счастьем (есть слова, которые мы никогда не забываем), однажды в воскресенье часов в одиннадцать утра позвонила в домофон и сказала, что нам надо поговорить. «Срочно», – добавила Амалия таким тоном, что я подумал, не сошла ли она с ума. В любом случае моя бывшая была сильно взвинчена. Неужели ей не пришло в голову, что я мог быть не один? Но я был один. На самом деле я всегда был один – даже когда жил с ней, и особенно когда жил с ней.

Клянусь, знай я заранее о визите Амалии, нанял бы какую-нибудь эскортницу и хорошо заплатил бы ей, чтобы изображала мою любовницу. «Познакомься, это Хулия (или Ирина, или Николета). Ты можешь спокойно говорить при ней. У меня от нее секретов нет».

Амалия вошла в прихожую, не дожидаясь приглашения и не чмокнув меня в знак приветствия. Контраст между ее холодностью и восторгом, с каким встретила гостью Пепа, был разительным. Собака с безумной радостью кинулась к Амалии, поставила лапы ей на бедра и подняла морду, пытаясь дотянуться языком до подбородка, губ и шеи. Лицо Амалии исказила гримаса брезгливости. Она резко подняла руки, словно на нее напали грабители, не желая даже дотронуться до собаки и возмущаясь тем, что собака дотронулась до нее. Я же на несколько секунд дольше, чем следовало, наслаждался этим зрелищем и не спешил отогнать Пепу.

Но тут Амалию словно прорвало: она говорила торопливо, размахивала руками и жаловалась, дав волю слезам, которые ее, вне всякого сомнения, красили. Интересно знать, а сдерживала ли она свои эмоции, оставаясь наедине с Тамарой, или Лупитой, или Дженни? Должен признать: бегущие по лицу слезы с разводами туши придавали Амалии неотразимую прелесть, так что, не знай я ее сволочного характера, мог бы в этот миг отчаянно влюбиться.

Мимо моего внимания не прошла и новая короткая стрижка. Мне больше нравились прежние длинные волосы, покрашенные в удачно подобранный цвет, которые падали ей на плечи и даже в сорок лет делали похожей на симпатичную молодую девушку. Сейчас она выглядела ровно на свой возраст – красивая зрелая дама, скрывающая следы прожитых лет под умелым макияжем, а целлюлит – под элегантной одеждой. Фигуру она тоже сумела сохранить – благодаря пилатесу, здоровому образу жизни, овощной диете и тому подобным фокусам.

На радио Амалия, когда ведет свою передачу, говорит отчетливо, спокойно, без милого женского кокетства. А в то утро у меня дома она извергала потоки слов, то и дело срываясь на крик, как уличная торговка, визгливо зазывающая покупателей. И явно потеряла над собой контроль.

– Ты слышишь или нет? Твой сын меня ударил.

У внешних уголков ее глаз образовались сеточки морщин. Пока мы оставались вместе, тратя время и силы на то, чтобы портить друг другу жизнь, я их не замечал.

24.

Совместная жизнь с этой умной женщиной превратилась для меня в бесконечную череду унижений. Амалия считалась не только умной, но и успешной: на радио у нее была своя программа, она пользовалась уважением в обществе и зарабатывала больше, чем я. Порой, когда мне хочется всколыхнуть свои обиды, я включаю радио и ищу ее голос. А пока слушаю, оглядываюсь по сторонам, смотрю на ужасные стены своей квартиры, на убогую мебель, безвкусные картины и вдруг испытываю дикое желание выброситься из окна.

Я остро сознаю собственную неполноценность, но ненавижу, когда мне о ней то и дело напоминают. Всякое сравнение наших с Амалией интеллектуальных способностей закончится не в мою пользу. У меня лучше развито логическое мышление, и я больше читал. Но первое применимо лишь в особых случаях, и от него нет никакого толку, когда речь идет о повседневной жизни или о попытках применить его в пылу супружеских ссор. Любой упрек Амалии (что я скучный, занудливый, малообщительный), или вовремя пролитые слезы, или быстрота словесной реакции оказываются на поле боя бесконечно действеннее, чем мое стремление неспешно развить и как можно доходчивее изложить собственную точку зрения.

А еще мне сильно вредила тяга к абстракциям: уже в самом начале спора я запутывался в преамбулах, отступлениях и уточнениях – все это Амалия одной-единственной и простой фразой разметала, как внезапный порыв ветра разметает кучу сухих листьев. Она не прочла и трети того, что читал я. Она читала главным образом романы, газетные новости и женские журналы, почти всегда делала это в постели и нередко засыпала, держа открытыми книгу или журнал в руках. Тем не менее, как мне кажется, Амалия извлекала из своего чтения гораздо больше пользы – может, лучше запоминала прочитанное, может, лучше просчитывала, как и когда вставить в разговор нужные сведения.

В ее культурном багаже имелись огромные лакуны. Но у кого их нет? Однако она умела ловко скрывать это за обворожительной улыбкой, или удачно меняя тему, или мило надувая накрашенные губки. Я же, напротив, стеснялся своего невежества и поэтому наверняка выглядел бледнее во мнении окружающих.

Амалия прекрасно ориентировалась в законах. Она знала, как повернуть их в свою пользу; могла ссылаться на статьи и пункты, о существовании которых мы, все остальные, даже не подозревали, и в первую очередь потому, что не брали на себя труд копаться в таких вещах или внимательно прочитать нужные бумаги. Именно она занималась нашими семейными документами, счетами, налоговыми декларациями и прочими бумажными делами, которые для меня были страшней зубной боли. В этом смысле моя большая вина состояла в том, что я ни во что не хотел вникать.

Если мы обедали или ужинали с друзьями в ресторане, Амалия никогда не упускала случая при них подпустить шпильку в мой адрес. Наверное, она делала это не со зла – просто чувствовала внутреннюю потребность показать, что ни в малейшем степени не находится у мужа в подчинении. А меня страшно коробили улыбочки, которыми отвечали сидевшие за столом на такие выпады, и если потом, когда мы оставались наедине, я признавался, что ее слова меня задели, Амалия говорила в свое оправдание, что я слишком мнительный или слишком обидчивый, и тем самым рушила последние бастионы моего самолюбия.

После развода я резко порвал отношения с нашими общими друзьями. Просто перестал звонить им, а они перестали звонить мне.

Хромой, надо добавить, не раз высказывал сомнение, что можно назвать умной женщину, которая вышла за меня замуж.

25.

Я связывал рассеянность и забывчивость нашей матери с ее возрастом. Ведь это естественные спутники старости, говорил я себе. С годами люди теряют подвижность, многое забывают, плохо видят, еще хуже слышат и не разбираются в достижениях технического прогресса. Думаю, Рауль рассуждал точно так же, иначе он поспешил бы предложить план срочной помощи маме, которую желал считать целиком и полностью своей собственностью, но вынужден был, к его сожалению, делить со мной.

Иногда мама не могла вспомнить, что ей минуту назад говорили. Или снова задавала вопрос, на который мы уже ответили. Или забывала, куда положила ту или иную вещь. Зато без малейшего напряга рассказывала о событиях своей молодости, почему я и отгонял от себя мысль, что с головой у нее не все в порядке и дело тут не только в старости.

Первые признаки были едва заметными, но это не помешало Амалии сразу увидеть истинные корни проблемы. Мы с ней уже были погружены в долгую супружескую войну, и, как я подозревал, она клеветала на мою мать только из желания позлить меня, поскольку была уверена: именно с этого фланга можно вести атаку, гарантирующую победу. Я зверел от гнева и ругательски ругал ее родителей – только чтобы ответить ударом на удар.

Сегодня, раздумывая об этом спокойнее, я готов допустить, что правы были мы оба. Иными словами, Амалия намеренно старалась вывести меня из равновесия и поэтому сгущала краски, твердя о явных признаках умственного расстройства у свекрови. Какое-то время спустя ее подозрения, внушенные интуицией или жаждой досадить мне, но ни в коем случае не надежными познаниями в медицине, подтвердились.

Мы по-прежнему постоянно навещали как родителей Амалии, так и мою мать, в первую очередь ради того, чтобы Никита мог хотя бы несколько часов побыть с ними. Сына не приходилось слишком долго уговаривать, поскольку обе бабушки и дедушка всегда были щедры с ним. Из того и другого дома мальчишка уходил, неизменно унося в кармане определенную сумму. Если же они не торопились вручить ему деньги, Никита с детским простодушным нахальством напоминал об этом; и дед приходил в такое умиление, что порой нарочно изображал забывчивость, чтобы услышать от внука его требование.

Иногда мы втроем заезжали к моей маме, но скрывали от нее наши раздоры. На самом деле она и умрет, не узнав, что я развелся. Иногда я навещал ее с Никитой. Совсем редко Амалия бывала там без меня, хотя в их со свекровью отношениях не было и намека на симпатию и добрые чувства. Однажды, вернувшись домой, Амалия рассказала, что ее специально подкараулила соседка, чтобы рассказать о том, о чем, кажется, уже судачил весь дом. Накануне вечером мама справила нужду прямо в подъезде.

– Ну и что из того? – с вызовом спросил я.

– За последнее время это случилось уже во второй раз.

– Ну и что? У тебя есть доказательства?

По выражению ее лица было видно, что она с большим удовольствием передает мне предполагаемый разговор с соседкой. И это меня взбесило. Я говорю «предполагаемый», потому что далеко не уверен, что такой разговор на самом деле имел место. Короче, в этом случае я опять не пожелал оценить ситуацию трезво и увидеть в ней не одну только провокацию со стороны Амалии накануне нашего с ней разрыва. На мой вопрос, не для того ли она затронула эту неприятную тему, чтобы втянуть меня в очередную ссору, жена ответила предельно спокойно, но самым омерзительным тоном: рано или поздно вам с братом все-таки придется посмотреть правде в глаза.

При первой же возможности я поехал к маме. Без Никиты. Мы с ней долго рассматривали фотографии в семейном альбоме. Я не заметил в ее поведении ничего тревожного. Она всех узнавала, все помнила, рассказывала разные забавные случаи. И была такой веселой, такой спокойной, такой разговорчивой и к тому же изящно причесанной, что я решил не будоражить ее вопросами о том, как могла произойти та неприглядная история в подъезде.

26.

Голос у нее красивый, я бы сказал, бархатный. Но меня буквально выворачивает наизнанку, когда я его слышу. Наверное, поэтому и слушаю. Я часто отыскиваю по радио передачу Амалии и, улегшись на диван вместе с Пепой, начинаю ненавидеть и безотказную профессиональность ее шуток, и то, как она делает обзор новостей, и то, как берет интервью, во время которых порой с трудом скрывает, хорошо, плохо или нейтрально относится к гостю программы, и то, как читает текст, заранее написанный в таком изысканном и таком безупречном стиле, что я сомневаюсь, сама ли она его сочинила.

Никто из тех, кто увидел бы меня лежащим с закрытыми глазами на ковре или диване, не поверил бы, что в этот миг я веду жестокое сражение. С кем? В течение долгого времени я и сам не знал ответа. Но теперь совершенно уверен: мой смертельный враг – испепеляющее меня изнутри восхищение. Ведь ужасно трудно смириться с фактом, что ты вынужден признавать достоинства человека, которого ненавидишь. Поэтому я иногда слушаю радиопередачу Амалии в надежде, что она вот-вот собьется, запутается, потеряет нить, не избежит плеоназмов, некстати хихикнет, не сумеет подключиться к телефонному звонку или слушатель подловит ее на ошибке… А любая ошибка Амалии, даже самая пустяковая, вызывает у меня вспышку удовольствия.

Сегодня я слушал интервью с депутаткой от левой партии, которая называется «Подемос». Речь шла о нынешней политической ситуации. Обе дамы дружно смеялись и обращались друг к другу на «ты», словно беседовали две подружки. Они обсуждали конфликт в Каталонии, безработицу, государственный бюджет и, разумеется, коснулись равенства полов, хотя эта проблема, пока мы жили вместе, Амалию почти не волновала. Короче, поднимались те темы, которые давали депутатке возможность повторить пункты предвыборной программы своей партии и разгуляться, критикуя политических противников. Амалия часто сопровождала заявления собеседницы одобрительными возгласами. И ни разу не поспорила с ней и не попросила уточнений. А под конец поблагодарила за согласие уделить программе несколько минут «своего драгоценного времени». Днями раньше Амалия брала интервью у политика из правой Народной партии, который, как я понял, только что выпустил в свет собственную книгу. Но Амалия держалась с ним с враждебностью, едва прикрытой натужной вежливостью. Большинство вопросов было составлено так, чтобы поставить гостя в затруднительное положение – он ни в коем случае не должен был произвести на публику благоприятного впечатления. Амалия наседала на него: «Да, но ведь…», «А вам не кажется, что правые противоречат сами себе, когда?..», «А почему вы не уделяете внимания таким вопросам, как?..» Ведущая резко перебивала собеседника, когда ему удавалось убедительно отстаивать свою позицию, и вела полемику в откровенно обвинительном ключе. Дважды она упомянула дела, связывавшие его партию с криминалом или коррупционными скандалами. А прощаясь, сухо поблагодарила, после чего позволила себе с насмешкой отозваться о заглавии упомянутой книги. Если бы выборы проводились на следующий день, я бы точно проголосовал за этого бедолагу, отстаивавшего идеалы, в которых, кстати сказать, с детства воспитывалась Амалия.

Ах, Амалия, Амалия…

Изнеженная девочка из района Саламанка, теребившая свой клитор, глядя на обложку альбома Pecos, как она сама мне рассказывала вскоре после нашего знакомства.

Образцовая ученица школы Лоретской Богоматери на улице Принсипе де Вергара. Она никогда не убила даже мухи, не разбила ни одной тарелки и не позволяла себе никаких шалостей.

Девочка, не пропустившая ни одной мессы. Собиравшая коллекцию скапуляриев и образков с изображениями святых. Спавшая на кровати, над изголовьем которой висело распятие, и любившая сооружать алтари из цветов в гостиной их дома.

В 1975-м она взяла за руку сестру, и обе девочки, одетые в черные пальто, вместе с родителями прошествовали мимо гроба генералиссимуса Франко, выставленного в Колонном зале Королевского дворца. И было это в тот же самый день, когда мой отец-коммунист поднял бокал шампанского, а мама просила его:

– Говори потише, Грегорио, тебя ведь могут услышать.

27.

Еще не прошло и года, как мы перестали жить под одной крышей. С Никитой я виделся, согласуясь с пунктами, прописанными в решении судьи. И меня при встречах с сыном начало посещать странное чувство. Казалось, что теперь, лишившись права опеки над ним, я стал чувствовать Никиту не таким моим, как прежде. Отныне я должен был взвешивать каждое свое слово, чтобы он не обиделся, не рассердился и не отказался приходить ко мне. Я мог общаться с ним только в позволенные часы, как будто шел в библиотеку и брал книгу, которую в должный срок непременно следовало вернуть.

«Если бы он по-настоящему меня любил, – думал я, – ничто не помешало бы ему время от времени убегать, чтобы побыть со мной». Но в таких рассуждениях не было упрека ему. Пожалуй, нас обоих устроило бы, если бы я сохранял свою власть над ним, но в меньшем объеме. У меня была своя цель: Никита должен видеть во мне не заместителя командира, а равного себе по званию, и для достижения этой цели я выработал собственную стратегию. Надо оставить целиком и полностью за Амалией задачу внушать сыну какие-то правила и устраивать ему взбучки, когда требуется или когда она теряет терпение. Амалия много курила, но сыну курить запрещала. Я курить бросил, однако давал ему денег на пачку-другую сигарет, хотя и понимал, что совершаю педагогическую ошибку.

Мы сохраняли с ним довольно близкие отношения. И тем не менее иногда я вдруг задумывался о том, что мальчишка превращается в незнакомого мне человека, и было грустно и больно думать, что точно так же он мог с некоторых пор воспринимать и меня. Во время наших встреч нам случалось подолгу молчать. Или я что-то говорил, а он сидел, уткнувшись в экран мобильника, чего при иных обстоятельствах я бы не стерпел. Как-то дождливым днем Никита выглядел более вялым, чем всегда, и я уговорил его пойти в кино. Но где-то в середине фильма заметил, что он спит.

Через год после того, как я поселился в Ла-Гиндалере, Никита как-то рывком вытянулся и по росту уже догонял меня. Трудно было к такому привыкнуть, но теперь при разговоре я уже не смотрю на него сверху вниз. В шестнадцать лет лицо у сына покрылось прыщами, на верхней губе наметился пушок – такой же редкий, как у Раулито в том же возрасте. Голос стал ниже, жесты – ровнее, они утратили живость и изящество. Он терпел, когда я его обнимал, но решительно не позволял целовать себя в щеку. Зато к Пепе проявлял больше нежности.

Сына мне было жаль. И жаль до сих пор. Глядя на него, я говорю себе: «До чего же этому парню всю жизнь не везло». Амалия посылала Никиту ко мне, а я потом отправлял обратно – мы словно гоняли теннисный мяч на корте. Если бы он родился в другой семье, в другие времена, в другой стране… из него мог бы вырасти совсем другой человек. Хотя кто знает… Поди тут угадай. Иногда я со странным чувством смотрю, как он уходит. Смотрю на его спину, затылок, неуклюжую походку и начинаю воображать, будто я – это мой отец, а Никита вдруг превращается в подростка, каким был когда-то я сам, и тогда жалость к нему усиливается, хотя вряд ли мои чувства к сыну похожи на те, что испытывал ко мне отец.

Сейчас я вспомнил одну субботу, когда мы с Никитой отправились к бабушке. Наступила моя очередь взять его к себе, и я пребывал в некоторой тревоге, поскольку он вступил в тот возраст, когда с друзьями-приятелями ему было куда лучше и веселее, чем со мной. Больше всего я боялся, что в моей компании он будет попросту скучать. В ту пору у меня еще была надежда завоевать его любовь, о чем сегодня я думаю гораздо меньше. Если ему придет охота увидеться со мной – он знает, где я живу. Но тогда ситуация была иной, так как наш развод с Амалией еще оставался для всех троих свежей раной. Я старался сделать так, чтобы развал семьи прошел как можно менее болезненно для сына. И был одержим желанием не остаться в его памяти плохим отцом или примером мужчины, потерпевшего полный жизненный крах.

Итак, дело было в субботу. Никита приехал ко мне в условленный час. Мы договорились, что я куплю билеты на футбол на стадион «Висенте Кальдерон». Я не страстный поклонник футбола, но решил, что если внушу Никите любовь к «Атлетико», хотя сам скорее притворялся заядлым болельщиком этой команды, то мне удастся укрепить некую связь с сыном – вне сферы влияния его матери. А заодно пробудить в нем потребность больше времени проводить со мной. Потом мы могли бы ходить и на другие стадионы. Я рассказал Никите, что его покойный дед Грегорио безумно любил бело-красных, хотя это было явным преувеличением с моей стороны, но не совсем. Слово «любил», как мне показалось, скорее испугало Никиту. Напрасно я пытался отыскать на его лице хотя бы намек на энтузиазм, но все-таки добился от сына согласия пойти со мной на матч «Атлетико» с «Нумансией». Я надеялся, что он произведет на него должный эффект, какого невозможно достичь никакими описаниями.

Мама ждала нас у себя к двум часам. Никита радовался при мысли, что бабушка, как всегда, постарается приготовить одно из его любимых блюд, а на прощание щедро отблагодарит за визит. С этой стороны проблем не возникло. По дороге он сообщил, что договорился завтра утром встретиться с друзьями, чтобы остаток воскресенья провести в их компании, а потом в положенное время вернуться домой, то есть к матери. Я без колебаний одобрил его план, решив проявить полное понимание. А если уж говорить честно, тотчас прикинул: тогда в моем распоряжении останется целый день для подготовки к занятиям.

Однако была тут одна загвоздка. По настоятельной просьбе Амалии, которая считала, что у Никиты большие проблемы с психикой, я должен был поговорить с ним «как мужчина с мужчиной» о его недавнем нападении на мать и найти «нужные слова», чтобы объяснить: насилием никаких проблем решишь нельзя, в чем, кстати сказать, сам я не был до конца уверен. Мне следовало бы спросить у бывшей жены, неужели она не способна без посторонней помощи воспитывать нашего расчудесного отпрыска. Только зачем? Выходит, она сама стала главной жертвой собственной юридической победы. А мне было в тысячу раз легче заботиться о ласковой и послушной собаке, чем о сыне, который с каждым днем становился все более неуправляемым.

Я совершил глупость, пообещав Амалии вправить мозги Никите, хотя такой разговор запросто мог обернуться ужасной ссорой и испортить нам выходные. Слишком поздно я сообразил, что следовало потребовать у нее какое-то другое время для этой беседы, а не терять часы, которые в судебном порядке выделены нам для свиданий. Таких часов не так уж и много, чтобы тратить их на разборку сложных отношений Никиты с матерью. Мне хотелось побыстрее выполнить обещание. Вернее, побыстрее скинуть с себя этот груз. К тому же я боялся, что сын психанет и уедет от меня. Всю субботу я ждал подходящего момента и придумывал, как бы так исхитриться, чтобы и отругать его, и не разозлить.

Легко вообразить, в каком я был раздрае, если чуть не решился пойти на подкуп: «Послушай, маленький негодяй, я стану давать тебе по двадцать евро в конце того месяца, когда ты ни разу не ударишь мать».

Пока мы собирались выйти из дому, я думал о своей маме. Бедная, она не заслуживает, чтобы мы явились к ней, дуясь друг на друга. А еще я рассудил так: не стоит рисковать, ведь Никита, получив нагоняй, может из вредности отказался пойти на матч с «Нумансией». И слава богу, что я промолчал, потому что «Атлетико» выиграл со счетом 3:0, и мальчишка радовался как безумный. Домой мы вернулись уже после одиннадцати. Время было не слишком подходящее для семейных ссор, и я отложил «мужской разговор» до утра.

28.

Никита обвинил меня в том, что я не боролся за него по-настоящему. Мне еще не доводилось видеть сына в таком состоянии. Он внезапно принялся как безумный размахивать руками, выпучив глаза, которые теперь сверкали гневом, – это у него-то, у мальчишки, привыкшего смотреть на мир из-под полуопущенных век, словно он не выспался или страдает от хронической скуки. Я смотрел на его сжатые зубы и нервные руки – они никак не вязались с той природной невозмутимостью, к которой мы успели привыкнуть. Неужели сын так изменился всего за год? Никита завтракал, сидя за столом напротив меня, и выглядел сонным – но только пока я не коснулся неприятной темы, черт бы ее побрал. И тогда он неожиданно взорвался.

Ярость, исказившая его черты, заставила меня вспомнить моего отца, и признаюсь, я даже испытал мгновенную вспышку гордости. Словно между дедом и внуком вдруг установилась связь через некий мост, обладающий жизненной силой и перекинутый через реку с неспешными водами, такими неспешными, что кажется, будто они вовсе не движутся, а они и вправду не движутся или, вернее, медленно текут то вперед, то назад, потому что течь им некуда. И в этой цепочке, состоявшей из трех мужчин, им двоим выпало быть берегами, а мне – рекой.

Я сослался на решение судьи. Никита выругался:

– Сука!

– Ты что, и с матерью на таком же языке разговариваешь?

Он не ответил. По его мнению, женщины всегда помогают друг другу, чтобы напакостить мужчинам, а я должен был это знать и учитывать.

– Выбрать можно адвоката, а судью – нельзя, – возразил я. И потом добавил: – Нравится нам это или нет, но они защищают интересы несовершеннолетних.

– Да? Только вот моим мнением никто почему-то не поинтересовался.

Сердито сдвинув брови, Никита твердил, что я оставил его одного с матерью, которую он снова принялся обзывать разными непристойными словами. Сказал, что терпеть ее не может, ненавидит, и все тут.

– Не смей так говорить!

Он огрызнулся:

– Я буду говорить то, что захочет моя задница. – И еще раз повторил, что ненавидит мать и не сегодня завтра смоется из дому.

Господи, да что он знает в свои шестнадцать лет о смывании из дому? И вообще, хоть о чем-нибудь что-нибудь знает? Потом Никита обвинил меня в том, что я его не люблю. И с самого рождения не любил. Он был в этом уверен и в доказательство сослался на мнение Амалии, которая тоже так считала, а может, сама и внушила эту мысль нашему сыну. Потом добавил с напускной грустью, что я отдаю явное предпочтение Пепе. То есть о Пепе действительно забочусь, а о нем – считай что нет. – Подожди, подожди, ведь только вчера мы вместе ходили на футбол. И конечно, я хотел бы проводить с тобой больше времени, но не забывай, что для нас это время заранее четко определено.

Вместо того чтобы отругать его, как предполагалось, я не переставал оправдываться, и на самом деле это он устроил мне разнос, а не я ему. Внутри у меня все пылало от злобы на Амалию, которая поссорила нас с сыном и испортила нам выходные. Я решил сбить напряжение и примирительным тоном предложил Никите еще чашку кофе. Он не ответил. Утренний свет, проникавший сквозь окно на кухню, безжалостно выставлял напоказ прыщи у него на лбу и щеках.

Он твердо заявил, при этом вроде бы попытавшись заглянуть мне поглубже в глаза:

– Я мать не бил.

– Но она говорит…

– Врет.

Он всего лишь оттолкнул ее – в порядке самозащиты. Амалия, оказывается, встала в двери и не выпускала его, но я таких подробностей не знал.

– Она меня наказывает, запрещает выходить. Велит рано ложиться спать, а сама возвращается поздно ночью, я же все слышу.

Потом он спросил с такой миной, словно бросал вызов: неужели я не знаю, что она мне изменяет. Я напомнил ему, что невозможно говорить о какой-то там измене, если мы с ней в разводе. Видимо, после моего ответа он решил не продолжать разговор в этом направлении. Зато обвинил мать в том, что она ябедничает. А как бы иначе я узнал об их недавней стычке?

– И вообще, я вам обоим только мешаю.

Я хотел было возразить, но сдержался, поняв, что если мы сейчас не прекратим спорить, то дойдем до точки невозврата. Поэтому всего лишь сказал с важным видом и напускной строгостью, что ни его мать, ни я не являемся сторонниками насилия, поэтому я приказываю ему, вернее прошу – тоже воздерживаться от него.

Он ничего не ответил. Завтрак мы заканчивали молча. Потом я дал ему двадцать евро, он быстро собрался и, даже не обняв меня на прощанье, отправился к друзьям.

29.

Не дождавшись, пока я заберу все свои вещи, Амалия поменяла замок. Вообще-то, я знал, что должен буду отдать ей ключи, поэтому тайком сделал копии и с ключа от квартиры, и с ключа от подъезда. Однако она меня опередила. Амалию всегда преследовали самые разные страхи и опасения, часто преувеличенные, из-за чего она в любой ситуации проявляла – думаю, и сейчас проявляет – чрезмерную предусмотрительность. Это можно заметить даже по ее передаче на радио. Она обожает брать интервью у женщин, которых изнасиловали, избили, выгнали из дому, а также у женщин – иногда и у мужчин, – которые потеряли все или стали жертвами дикой несправедливости. Один из ее обязательных вопросов такой: «А как можно было этого избежать?»

Зная, что она находится на работе, а сын в школе, я решил проникнуть в квартиру и увезти оставшееся. А заодно, не стану скрывать, еще и поразнюхать, что там происходит. Я стоял перед запертой дверью и, как это ни глупо, думал, что слесарь изготовил мне плохую копию ключа.

Мое имя уже исчезло с почтового ящика.

Мне было больно сознавать, что меня изгнали из дома, еще недавно бывшего моим.

Даже в те дни, когда Амалия особенно упорно настаивала на официальном оформлении развода, я придерживался мнения – о чем ей и сообщил, – что мы с ней должны сохранить дружеские отношения. Это будет разумно, а главное, обеспечит нашему сыну эмоциональную устойчивость. Но Амалия вечно чего-то опасалась, и желание подстраховаться мешало ей поверить моим словам. На самом деле она стала относиться ко мне еще враждебнее, увидев в моих словах чистый расчет: я, по ее мнению, планирую навредить ей как можно больше.

Дверь, через которую я столько лет входил и выходил, превратилась в неодолимую преграду. Я задыхался от злобы и негодования. Из-за резкого выброса адреналина я готов был поступить самым решительным образом – то есть вышибить дверь. И, спустившись на улицу, стал обдумывать способы мести.

В то время я нашел приют у Хромого – жил в его квартире, пока подыскивал себе съемное жилье. Кроме того, для меня начинался еще и период финансовой неустойчивости. Если из учительского жалованья вычесть деньги на аренду и алименты, то на остаток особо не пошикуешь.

Я мог бы, конечно, пожить у мамы, хотя в ее умственных способностях уже наметились первые провалы. Но не хотелось, чтобы она узнала о моем разводе, как не хотелось и того, чтобы Рауль, приехав ее навестить, застал меня выходящим из ванной в халате и тапочках.

Я прикинул, не снять ли квартиру на паях с кем-нибудь еще. Или перебраться в пригород.

Убедившись, что ключ не входит в замочную скважину, я почувствовал себя как умирающий, у которого отняли кислородную подушку. На следующий день, заехав к маме, я дождался, пока она задремала в кресле-качалке, пошел в спальню и набрал целую горсть снотворных и других таблеток разных цветов и размеров, ссыпав их в один из пакетиков, которые брал с собой на прогулки с Пепой. И при первой же возможности снова отправился к квартире Амалии. Она у меня узнает! Сидя на коврике перед дверью, я вообразил, как бывшая жена обнаружит мой труп. Жаль, что мне уже нельзя будет увидеть ее лица или услышать крика! Я достал пакетик и высыпал его содержимое на ладонь. Но тут мне пришло в голову, что Никита может вернуться домой раньше матери. Честно сказать, я не хотел бы, чтобы сын на всю жизнь запомнил меня вот таким – лежащим на полу с гримасой отчаяния, не хотел бы, чтобы ему пришлось отвечать на вопросы полицейских. А еще я подумал, что у мамы могут возникнуть проблемы из-за того, что я забрал ее лекарства. Да и куда, собственно, торопиться? Короче, от моей решимости не осталось и следа. Я встал. Снаружи было ярко-синее небо. И я увидел там, между двух зданий, стремительные силуэты стрижей. Неужели я собирался расстаться с жизнью, чтобы порадовать эту идиотку? Ну уж нет! Дудки!

30.

Итак, я жил тогда у Хромого и сказал ему, что, на мой взгляд, Амалия сменила замок из чистого страха. Он сразу со мной согласился. А затем изложил свою теорию, которая в общем и целом сводилась к следующему:

– Страх лежит в основе женской логики. Из-за страха женщина стала такой, какая она есть, и мыслит так, как мыслит, и ведет себя так, как ведет. Все из-за страха. Он у нее инстинктивный, генетический, и в первую очередь это страх перед мужчиной, в котором она видит прежде всего агрессора и которого хочет приручить, а если получится, еще и кастрировать. Но, выполнив задуманное, вдруг соображает, что делать этого не стоило, поскольку женщина без своего страха – пустое место. Сам увидишь: твоя бывшая очень быстро найдет мужика, чтобы к нему прислониться. Станет кружить ему голову ароматом своих духов, говорить на ухо нежности и предлагать себя в качестве машины для оргазмов – а в обмен получит телохранителя.

Разъяснив свою позицию, Хромой захотел услышать и мое мнение. Я ответил, что пребываю не в том настроении, чтобы вступать с ним в дискуссию.

Октябрь

1.

Вчера вечером нам сообщили, что сегодня будет тридцать градусов жары, а в Каталонии ожидаются волнения, и оба прогноза сбылись. Я прислушиваюсь к разговорам коллег в учительской, но твердо решил свое мнение оставить при себе. Сразу выясняется, что по каталонскому вопросу и в нашей школе тоже существуют две полярных позиции, и каждый непременно ориентируется на один из полюсов, хотя и с разной степенью приближения к нему. По одну сторону барьера находятся те, кто говорят, что от каталонской проблемы они устали (более того: сыты по горло; еще более того: их этой проблемой уже просто затрахали) и поэтому готовы согласиться с любым решением – вплоть до раздробления Испании. Пусть всякий сидит на причитающемся ему куске земли и не возникает. По другую сторону барьера стоят те, кто сперва заявляли о своей приверженности демократическим принципам и о том, что главное для них – спокойствие и толерантность, а потом стали требовать самых, что называется, решительных мер, хотя степень этой решительности понимают по-разному: начиная с немедленного применения 155-й статьи Конституции[7], включая отмену sine die[8] автономии Каталонии, и до введения туда армии, как это уже делалось в былые времена.

Я смотрю на лица спорящих, на выражения их глаз. И спрашиваю себя: «Что я делаю тут, среди этих обезьян? Что вообще делаю в этом мире? Какое мне дело до всех этих глупостей, до нынешних политических дрязг?» Лучше буду помалкивать, пока какой-нибудь зануда не обратится ко мне напрямую, и тогда постараюсь отделаться уклончивыми фразами. Но тут кто-то решается напомнить еще и про волшебное, по-видимому, средство под названием «диалог». Однако призыв к диалогу звучит слишком расплывчато и даже, я бы сказал, лицемерно – как способ выиграть время и дождаться, пока страсти поутихнут и пламя раздора угаснет само собой. К тем, кто требует решительных мер, присоединяется и директриса. Наша начальница заявляет, что сперва нужно любой ценой защитить закон, а уж потом вести переговоры. Именно в таком порядке, а не наоборот. А ее-то кто просил вмешиваться? Но ей никто не возражает. Не важно, о чем говорит эта сеньора – о погоде, выращивании винограда или ценах на рыбу. Все только кивают, потому что ее мнение звучит с начальственных высот. Короче, дискуссия прекращается после резолюции директрисы. Тут звенит звонок, и, направляясь в класс, я слышу, как два моих коллеги в коридоре возвращаются к разговору о Каталонии. Один из них говорит:

– Если будет хоть один погибший, нам не избежать такой же бучи, как в тридцать шестом.

2.

Я раздумываю о вчерашнем споре и о том, что люди в остальных частях Испании смотрят на Каталонию исключительно через экран телевизора (стычки, флаги, резиновые дубинки).

Они словно слышат сквозь стену ссору в соседней квартире, с досадой качают головой и тихо жалуются на шум, но не выходят на улицу, чтобы защитить целостность своей страны. Все это навело меня на мысли об отце. Он ведь разочаровался в политике и вышел из партии через два года после ее легализации.

– Неужели я для этого рисковал своей шкурой? – жаловался он. – Чтобы жить под прежним флагом и с прежним гимном? Чтобы была восстановлена монархия? К тому же и эта наша конституция – полное говно!

На самом-то деле папа мечтал о такой Испании, какой она была при Франко, но чтобы во главе ее стоял коммунист, а не ультракатолик и военный. Он наивно полагал, что народ дружно проголосует за коммунистов, как только будут объявлены свободные выборы. С каким треском рухнули его надежды!

Отец был убежден, что испанцы от природы наделены стадным чувством.

– Это привыкшая к покорности толпа, они родились, чтобы подчиняться, и всегда со всем будут согласны. Думать их никто не научил. А воображения у них меньше, чем вот у этого башмака.

Я хорошо помню, что во времена моей юности каждый наш ужин был приправлен подобными комментариями. Мама пыталась его осадить:

– Грегорио, хватит тебе.

И тогда отец, надувшись, замолкал и ел, не поднимая глаз от супа, супа, в который, возможно, мама тайком плюнула; однако вскоре опять заводил все ту же пластинку:

– Не знаю другого народа, столь же чуждого революционному духу. Нашему надо принести все готовенькое – из-за границы.

Когда мне исполнилось лет одиннадцать или двенадцать, отец подарил мне «Коммунистический манифест». Я храню его до сих пор. Там имеется пафосная надпись: «От твоего отца и товарища», – а ниже стоит его подпись, словно он и был автором сего сочинения. Через несколько дней отец спросил, понравился ли мне Манифест. Я ответил, что понравился. Он попытался поговорить со мной на эту тему, но далеко мы не продвинулись. Вмешалась мама:

– Ты что, не понимаешь, что он еще ребенок?

По правде сказать, Манифест я так и не осилил. Хотя начал было, чтобы не сердить отца. Но ничего не понял и бросил где-то на пятой-шестой странице. В ту пору я с удовольствием читал только комиксы.

Сегодня мне легко представить себе, какое разочарование испытал отец по нашей с братом вине. Раулю он не дарил «Коммунистического манифеста», поскольку, когда младший сын научился читать и начал что-то соображать, наш папа уже расстался с партией. Его горький опыт я могу сравнить с тем, что сам пережил из-за Никиты. Ты стараешься передать сыну собственные взгляды на мир, какие-то ценностные ориентиры, а потом вдруг понимаешь: твои разговоры ему совершенно неинтересны, он думает о своем, и все, во что ты верил, умрет вместе с тобой – или даже раньше тебя. На самом деле нами движет эгоистическое желание продолжить себя самих в нашем потомстве. Пожалуй, мы были бы способны извлечь из собственных детей их личность, как извлекают тело зверька из шкуры, собираясь сделать чучело, и набить их опилками своего собственного я.

Как бы отреагировал папа, если бы узнал, что его внук носит на спине татуировку в виде свастики?

Хотя, кто знает, возможно, ему бы это понравилось. Дедушки и бабушки, они такие. Разрешают внукам то, что запрещали своим детям, и подобным свинским способом хотят завоевать их любовь.

3.

Мы уже все собрали, чтобы ехать на пикник, и только ждали папу, который сильно задерживался. Мама встала пораньше и приготовила картофельную тортилью и курицу в сухарях. К тому часу, когда мы с братом проснулись, вся квартира успела пропахнуть жареным. Папа сказал, что ему надо забрать у друга какие-то бумаги, но не позднее одиннадцати он вернется, и тогда мы вчетвером поедем на нашем «Сеате-124» за город и проведем день на природе, как делали уже не раз.

Я запомнил далеко не все. Помню, что стояла жара, небо было голубым и мама очень сильно сердилась: часы показывали двенадцать, потом час, а папа все не приходил. За сущую ерунду она отругала Раулито, тот расплакался, а потом заголосил, как поросенок на бойне. С поросенком его как-то сравнил папа, а я услышал и стал повторять, дразня брата. Вскоре мама отругала и меня тоже – думаю, ради равновесия, а то Раулито мог подумать, что его она любит меньше. Еще чуть позже она подозвала нас к себе, каждого поцеловала, попросила прощения и разрешила включить телевизор, хотя обычно в такое время нам это запрещалось.

Папа не вернулся домой ни в тот день, ни в следующие. Мы с Раулито поняли, что теперь мама уже не сердилась, а горевала – глаза у нее все время были красные, словно от слез, и с нами она почти не разговаривала. А я поступил с братом жестоко: сказал ему, что папа больше никогда к нам не придет, потому что сбежал с какой-то негритянкой. На самом деле мне казалось, что я вовсе не обманываю его, а если что и придумал, то только про цвет кожи якобы замешанной в это дело женщины. Я свято верил в то, что говорил, но кроме того, хотел понять по лицу брата, как следует реагировать на известия такого рода. Раулито помчался к маме и долго всхлипывал, прижавшись к ее груди. Но главной своей цели он не добился: мама была слишком расстроена, чтобы наказать меня.

В какой-то момент я догадался, что она знает, где находится отец, но не может нам этого сказать. Прошло еще несколько дней, и как-то после обеда в квартиру вошел усталый и грязный папа, а по дому распространился неприятный запах. Родители долго о чем-то шептались. Потом отец много часов пролежал в спальне с задернутыми шторами, и мама носила ему туда настой ромашки. На работу он не ходил, а нам было велено вести себя тихо, чтобы не беспокоить папу, так как у него вроде бы болела голова. Наконец эта непонятная болезнь прошла, и он вернулся к нормальной жизни. Иногда в выходные дни, если стояла хорошая погода, наша семья отправлялась на пикник в Каса-де-Кампо. Мы с Раулито быстро забыли, что папы больше недели не было дома. Не знали, почему его не было, и не спрашивали об этом. Может, боялись, что он и вправду убегал куда-то с негритянкой или женщиной любого другого цвета.

4.

Была уже половина первого ночи, а я все искал Манифест, подаренный мне когда-то отцом. И наконец нашел на дне картонной коробки с рекламными проспектами и старыми газетами. Первым делом я проверил дарственную надпись, боясь, что она почему-нибудь исчезла. Чернила и вправду сильно выцвели, и на миг меня охватили горькие чувства, ведь я обнаружил след далекого прошлого, след своего отца. Судя по всему, Пепа угадала хозяйское настроение: она подбежала ко мне и стала тереться о мои ноги, словно стараясь утешить.

Утром при свете дня я обратил внимание на некоторые детали, которых подростком просто не заметил. А может, и заметил, но в том возрасте не мог придать им должного значения. Например, я увидел, что речь идет о мексиканском издании, датированном 1967 годом, и перевод на испанский был выполнен Венсеслао Росесом[9]. Но этот Манифест я так и не прочитал. А позднее, уже в студенческие годы, купил более современный перевод, в котором было восстановлено оригинальное название брошюры Маркса и Энгельса – «Манифест Коммунистической партии».

Я никогда не был истинно верующим – ни в политическом, ни в религиозном смысле. Подозреваю, что по сути это одно и то же. Я не мечтаю о вечной жизни. И не понимаю, как человеческие существа после многих веков, наполненных самыми ужасными событиями, способны по-прежнему верить в возможность социального рая на земле.

Я не католик и не марксист, я никто – просто тело, чьи дни, как и у всех смертных, сочтены. А верю я в очень немногие вещи – в те, которые доставляют мне удовольствие и которые можно видеть каждый день. Верю в такие вещи, как вода и свет. Верю в дружбу моего единственного друга и верю в стрижей, ведь они, несмотря на шум и отравленный воздух, каждый год возвращаются в наш город, хотя, боюсь, их становится все меньше.

Эти вещи не имеют ни малейшего политического или религиозного смысла, так же как, например, черный шоколад, который мне тоже нравится. Во всяком случае, они не причиняют людям никакого вреда.

А еще я верю в пользу хирургических операций, иногда верю в музыку, в доброту отдельных людей и верю в детей.

Кстати, о детях. Сегодня со мной случилась забавная история. Как это часто бывает, я повел Пепу гулять в парк Эвы Дуарте, одно из моих самых любимых мест в нашем районе. Пепе он тоже нравится. Там она резвится вместе с другими собаками, с которыми уже успела познакомиться и подружиться. Собаки, встречаясь, обнюхивают друг другу гениталии, и эта привычка приводит меня в восторг.

Обычно я выбираю скамейку на солнце, если погода прохладная, или в тени, если жарко. Читаю книгу или газету, готовлюсь к урокам, проверяю письменные работы и наблюдаю за стрижами или другими птицами, летающими у меня над головой (иногда даже делаю зарядку, потому что в парке установлены специальные тренировочные скамейки), а Пепа тем временем исследует в свое удовольствие территорию парка. Рано или поздно она устает и ложится отдохнуть рядом со мной. Неподалеку имеется огороженная площадка, посыпанная песком, где собаки могут бегать без поводка, но участок такой маленький, что бегом это назвать трудно.

У самого входа со стороны улицы Франсиско Силвелы стоит памятник Эве Дуарте, давшей свое имя парку. У его пьедестала я, покидая парк, и положил «Коммунистический манифест», подаренный мне отцом более сорока лет назад. Я по-прежнему не отказываюсь от мысли постепенно избавиться от всего, чем владею. Мы с Пепой уже дошли до уличного тротуара, когда сзади раздались детские голоса: «Сеньор! Сеньор!» Я обернулся и увидел, что за мной бегут две девочки лет семи-восьми, а может, и девяти. Одна из них, та, что повыше ростом, с восточными чертами лица, размахивала Манифестом. Они с подругой были уверены, что я его просто забыл. Благодаря их, я испытал искушение спросить, не хотят ли они оставить книгу себе, но вовремя одумался, и не потому, что текст Маркса и Энгельса кажется мне не очень подходящим для детского чтения, а потому, что, судя по возрасту девочек, они пришли в парк с родителями, которые наверняка приглядывают за ними, находясь где-то поблизости. Так вот, меньше всего на свете я хотел бы, чтобы они приняли меня за какого-то философа-извращенца, сфотографировали своими мобильниками, написали донос в полицию или выложили эти снимки в соцсети на всеобщее обозрение и мне на позор.

Снова оставшись один, я вырвал страницу с папиной надписью и бросил книгу в урну рядом с автобусной остановкой.

Потом мы с Пепой направились домой. Я спросил себя, какой смысл сохранять страницу с посвящением, которое из-за выцветших чернил стало почти нечитаемым. «От твоего отца и товарища». Я скомкал ее и бросил в следующую урну.

«Бедный папа, – подумалось мне. – Вот теперь ты умер по-настоящему».

5.

Наша семья считалась неверующей. Мы не ходили к мессе, дома у нас не было предметов культа. Тем не менее и меня, и Раулито в младенчестве крестили, а позднее мы, наряженные в смешные матросские костюмчики, вместе с другими детьми приняли первое причастие в ближайшей церкви. У меня даже осталось несколько фотографий. А у брата – ни одной, потому что я искромсал их ножницами. Такая вот детская шалость.

Надо полагать, эти церковные обряды, с точки зрения наших родителей, должны были сыграть для нас защитную роль. А мы с братом воспринимали их как чудесную игру. Потому, думаю я сейчас, что чудесно было чувствовать себя такими же, как все, то есть нормальными, а нормой во времена Франко было ходить в церковь и принимать первое причастие в матросском костюмчике, белых ботинках и со свечкой в руке. После того как я прошел обряд, мама убрала все эти вещи в шкаф, чтобы три года спустя нарядить в них Раулито, хотя и пришлось кое-что переделать, поскольку мой брат уже и в семь лет был довольно толстым. Потом, как мне смутно помнится, она продала их или отдала кому-то из соседей.

Блюдя осторожность, папа с мамой в нашем присутствии не высказывались против священников и церкви, как не комментировали и выученные нами молитвы. А еще они предупреждали, чтобы мы не болтали лишнего в школе. Ни папа, ни мама никогда не богохульствовали – не потому, что вообще не позволяли себе крепкого словца, а потому, что именно в богохульстве как таковом не видели никакого смысла. Я тоже обычно не примешиваю к ругательствам имя Бога. Те непотребные выражения, которые мне порой все же случается отпускать, похожи на отцовские. Когда я матерюсь или чертыхаюсь, это матерится и чертыхается мой отец. А когда никто не может меня услышать, я ругаюсь только для того, чтобы вообразить, будто отец на миг вселился в мое тело.

Может показаться странным, что за несколько дней до Рождества мы устраивали на комоде в прихожей рождественский белен[10]. На самом деле и наши Вифлеемские ворота с чудесно сделанными фигурками, и трава, и река из серебряной фольги не имели для моих родителей никаких религиозных коннотаций. Чтобы в этом не оставалось сомнений, папа помещал над яслями латунный значок – золотые серп и молот на красном фоне. В гостиной мы ставили елку, украшенную шарами, мишурой и гирляндами из фонариков, а в новогоднюю ночь, сидя вчетвером перед телевизором, обязательно съедали каждый по двенадцать виноградин[11].

В тот раз виноградины были уже распределены по четырем блюдцам, и тут папа, уже слегка подвыпив, ткнул пальцем в экран со словами:

– Вот сейчас покажут дом, где меня пытали.

Мама шикнула на него. Но вдруг выяснилось, что удары колокола, отсчитывающие последние мгновения уходящего года, нам решили показать не с площади Пуэрта-дель-Соль, как это было всегда. Вместо этого появилось какое-то здание в Барселоне с часами на фасаде. Папа был явно разочарован и тотчас заявил:

– Черт побери, они все поменяли. Нет, в этом доме меня не пытали.

Мама стукнула своим блюдечком по столу так, что несколько виноградин улетело.

– Грегорио, уймись. Если ты не замолчишь, я пойду спать.

6.

Отец несколько лет скрывал от нас с Раулито, что его держали в подвальных камерах Главного управления безопасности. Как мне теперь известно, после той новогодней ночи мама вырвала у него обещание: пока мы не вырастем, он больше ни словом не упомянет при нас о тех событиях. Однако по вине самой же мамы в памяти у меня накрепко засела мысль, что в жизни отца был эпизод, который следовало скрывать. Если бы она вела себя иначе, сдержалась бы и не заострила наше внимание на непонятных словах отца, ситуацию можно было бы легко сгладить. Ведь мальчик моего возраста, не говоря уж про шестилетнего Раулито, ничего бы не заметил, к тому же мы сидели перед телевизором, и для нас с братом главным было не пропустить нужный момент и проглотить положенные двенадцать виноградин. Все остальное пролетало мимо наших ушей.

Но мама не переставала выговаривать отцу, пока окончательно не вывела его из себя. В результате он отказался глотать «эти чертовы виноградины», на которые уже смотрел со злобой. Да и маме не пришло в голову собрать обратно на блюдце свои, рассыпавшиеся по столу. Не успел прозвучать последний удар колокола, как она дала мне оплеуху за то, что я стащил одну ягоду с блюдечка брата. В четверть первого – ну, может, в двадцать минут первого – мы все отправились спать. А доска для игры в парчиси с уже приготовленными для партии фишками так и осталась стоять в гостиной. Мы слышали, как за стеной папа и мама орали друг на друга, а потом вдруг послышался мягкий шлепок, после чего голоса стихли. На следующее утро мама вышла из спальни с распухшей губой, и у меня уже не осталось никаких сомнений, что в жизни папы действительно есть секрет, о котором нельзя говорить.

Начиная со следующего года последние удары колокола по первому каналу неизменно передавали с площади Пуэрта-дель-Соль. Думаю, что, когда мы вчетвером садились перед черно-белым телевизором, папа изо всех сил старался не повторять свою фразу про пытки – наверняка мама напоминала ему о данном обещании, прежде чем дело доходило до виноградин.

Как-то в 1977 году мы с отцом шли по улице вдвоем, без мамы и Раулито, и его вдруг прорвало. Он был в страшном гневе, нижняя губа дрожала, брови сердито сдвинулись. Он буквально задыхался от ярости, от невозможности поверить в только что полученное известие: министр внутренних дел вручил Серебряную медаль за полицейскую доблесть Антонио Гонсалесу Пачеко по прозвищу Малыш Билли, тому самому инспектору полиции, который в течение одиннадцати дней пытал нашего отца в камере Главного управления безопасности, в том самом здании, откуда каждую новогоднюю ночь телекамеры показывают колокол, отбивающий последние секунды уходящего года. Мне было четырнадцать лет, и отец заявил:

– Уже пора рассказать тебе обо всем, но незачем передавать наш разговор матери, потому что это разговор чисто мужской. Понятно?

Слегка смутившись, я ответил, что да, понятно.

В те времена отец, по его словам, вроде бы не был на прицеле у Бригады социальных расследований[12]. Вернее, поспешил он добавить, при диктатуре любой гражданин изначально выступает в роли подозреваемого. То есть имя отца не значилось в списках особо разыскиваемых людей. Вот что он хотел подчеркнуть. В то утро, когда мы собирались ехать на пикник, ему не повезло: он зашел домой к своему товарищу, за которым явились полицейские. Отец уже прощался. Если бы полицейские пришли хотя бы на минуту позже, они бы отца там не застали. Короче, увели обоих, «как две вишенки, соединенные палочками». Полицейские знать не знали, кто он такой, просто решили попробовать из него тоже вытянуть какую-нибудь информацию. Он это понял на первом же допросе. У отца не было с собой никаких документов. Он сообщил им свое имя, и кто-то побежал проверять эти данные. А его начали избивать.

Заправлял всем на допросе Малыш Билли. Он так гордился своим прозвищем, что несколько раз прошептал его отцу на ухо, словно хотел еще больше запугать. Я спросил, знал ли он раньше этого человека. Отец ответил: плохих людей все знают, потому что о них ходит много разных слухов, а Малыш Билли был гораздо хуже остальных. И вот теперь, в демократической стране, палач получает правительственную награду.

Папа описал мне некоторые из тех ужасных вещей, которые с ним проделывали. Но обо всех он рассказать не мог. Пока… Кое-что лучше приберечь до той поры, когда я повзрослею. Он не собирается меня запугивать, просто есть факты, которые любой отец рано или поздно должен открыть своим детям. Я узнал, что ему несколько дней не давали пить и есть. Не давали спать и не пускали в туалет. Пока он вспоминал подробности чисто физических последствий такого обращения, я внимательно разглядывал машины, людей, фасады домов – и не столько потому, что мне было неинтересно, сколько потому, что не знал, в какой закуток памяти поместить услышанное и что с ним делать потом. На самом деле я желал, чтобы он поскорее перестал лить мне в уши все эти ужасы.

Его снова и снова поднимали в комнату для допросов, мучили и отправляли обратно в камеру. Вскоре он потерял всякое представление о времени. Как-то раз Малыш Билли велел поставить отца к открытому окну и пригрозил, что сейчас «случайно вытолкнет наружу». Его по многу часов держали голым. А еще били телефонным справочником по голове – бум, бум, бум, – что вызывало сильные головные боли, которые продолжались и после освобождения. А еще у него с мочой шла кровь. Отца отпустили, дав коленом под зад, после того как вытянули ту немногую информацию, которая имелась у любого члена партии, стоявшего во втором или третьем ряду. Малыш Билли на прощанье сказал ему примерно следующее:

– Я не хочу тебя больше здесь видеть, сраный коммуняка, и клянусь, что в следующий раз ты живым отсюда не выйдешь.

Когда мы вернулись к нашему подъезду, папа пристально посмотрел мне в глаза с высоты своего внушительного роста и резко спросил, какие выводы я извлек из его рассказа. Вопрос застал меня врасплох, и я не нашелся с ответом. Он запросто мог дать мне по физиономии, но, к счастью, успев выплеснуть наружу свое негодование, не обратил внимания на мою невнятную реакцию. Видно, решил, что после его откровений я окаменел от ужаса. Чуть позже, уже перед самой дверью нашей квартиры, отец ласково положил руку мне на плечо и взял с меня обещание, что, повзрослев, я вступлю в компартию и буду неукоснительно выполнять ее программу. Я поспешил кивнуть и не испытывал при этом ни малейших колебаний, поскольку в свои четырнадцать лет искренне мечтал стать таким же большим, сильным и безупречным, как он.

7.

Сегодняшний день был не слишком подходящим для встречи с Хромым. Утром, во время первой прогулки с Пепой, я купил свежий номер «Мундо». И сел на скамейку, чтобы почитать газету. Обычно по воскресеньям в девять утра народу в парке бывает совсем мало. А если к тому же и погода хорошая, как нынче, то вообще чувствуешь себя там распрекрасно.

Едва открыв газету, я увидел две полосы, посвященные некоему Зугаму, и сразу же начал придумывать предлог, чтобы можно было не идти вечером в бар к Альфонсо. Я знаю, что Хромой каждый день читает «Мундо», как и другие газеты. А значит, не пропустит статью, посвященную единственному осужденному по делу о теракте, получившем название «11-М»[13]. Могу себе представить, какую мину скроит мой друг, увидев сильно увеличенную фотографию одного из террористов, которые чуть не отправили его на тот свет. Я просто уверен, что Хромого целый день будет терзать фантомная боль в потерянной ноге. Поэтому лучше держаться от него подальше.

Как я прочитал, Джамал Зуган вот уже четырнадцать лет сидит в тюрьме в одиночной камере. Он по-прежнему полностью отрицает свою вину, хотя на суде, как напоминает автор статьи, было доказано, что он подложил бомбы (газета не уточняла, сколько и в какие именно электрички), а также распределял между другими участниками теракта мобильные телефоны, использованные при взрывах. И вот теперь начато расследование дела о его принадлежности к группировке заключенных-джихадистов, которые обмениваются письмами и ведут в тюрьмах пропаганду, стараясь обратить других в свою веру.

Как-то раз Хромой признался мне, что было время, когда ему по ночам снился этот самый Зуган: будто бы суд приговорил его к смертной казни, а Хромого назначил палачом. Но ему никак не удавалось казнить осужденного.

– Я выпускал в него все патроны из винтовки, он сначала падал, а потом с улыбкой вставал и выдергивал из тела пули, словно волоски. Я отсекал ему голову на гильотине – он поднимал ее и снова приставлял к шее. Я испробовал виселицу, но Зуган, раскачиваясь на веревке, насвистывал какую-то мелодию или рассуждал о погоде.

Не успел я вернуться домой, как зазвонил телефон. Хромой. Не хочу ли я пойти вместе с ним на митинг Vox[14]в Висталегре? Или кишка тонка? Про статью в «Мундо» он даже не заикнулся. Тем лучше. В первую минуту я подумал, что было бы, пожалуй, занятно послушать речи ультраправых, их патриотические лозунги, замешанные на призывах к единству Испании и приправленные проклятиями в адрес арабов и прочих мигрантов. Но мне было лень, хотя сыграла свою роль и боязнь скомпрометировать себя. А также нежелание смешиваться с разгоряченной толпой. Поэтому я воспользовался отговоркой, которую придумал недавно в парке.

У отца со мной вышла промашка, а может и нет, в зависимости от того, как на это посмотреть. Я так никогда и не попытался получить партийный билет. Но ведь повлиял на меня его собственный выход из партии. Однако искать идейную опору в противоположном лагере я тоже не испытываю ни малейшего желания.

На самом деле я уже давно являюсь членом партии ПЖБО – Партии Желающих Быть Одинокими, где не занимаю никакого поста. В этой партии всего один член – я сам, хотя при этом так и не стал ее вождем.

Вся программа моей партии целиком и полностью сводится к единственному лозунгу: «Оставьте меня в покое».

8.

Следующее анонимное послание обескуражило меня своей банальностью. Однако и цель уколоть побольнее там тоже была очевидна. Вот его текст:

Темно-синий свитер, коричневые брюки и черные ботинки – одно никак не вяжется с другим. Ты одеваешься как старый дед.

Я и на самом деле в последние дни носил эти вещи.

После предыдущей записки прошло около месяца. Новую я решил оставить в почтовом ящике и понаблюдать за поведением Амалии. Эту мысль мне подкинул Хромой. Хотя я решил для себя, что поступлю так лишь при условии, что в анонимке не будут упоминаться мои не слишком пристойные похождения, – тогда я ее, конечно, спрячу или разорву.

Что касается моей манеры одеваться, то Амалия всегда утверждала, что у меня нет собственного стиля. Никогда, даже в наши добрые времена, она не скрывала своего мнения, но пилить начинала, только если мы отправлялись куда-нибудь вместе – и особенно в места, где могли встретиться с людьми ее профессионального круга. Она боялась, что из-за моего внешнего вида и сама станет объектом шуток. В остальное время ее бдительность притуплялась. Были, разумеется, эпизодические вспышки, но они случались все реже и реже. А как только у нас начались серьезные раздоры, невнимательность жены стала перерастать в полное безразличие. Кстати сказать, не ей бы критиковать мой гардероб, поскольку одежду для меня мы всегда ходили покупать вместе. И я напрасно роюсь в памяти, отыскивая там хоть один случай, когда бы я не подчинился ее выбору. А вот комбинировал вещи я уже по своему усмотрению и должен признать, что порой по утрам в спешке хватал из шкафа первое, что попадалось под руку. В конце концов, я ведь шел на работу, а не на официальный прием или какой-нибудь шикарный праздник.

Что касается Амалии, то она всегда выходила из дому расфуфыренная, даже если собиралась всего лишь дойти до угла.

В принципе, эту записку вполне могла написать и моя жена. На нее иногда всякое накатывало. Вдруг начинала осыпать меня такими упреками, словно раньше знать не знала, что я за человек. И со временем я пришел к выводу, что, пожалуй, и вправду не знала.

Как считал Хромой, если записку написала Амалия, она постарается любым способом сделать так, чтобы ее достал из почтового ящика я. И мне захотелось испытать жену: оставить там анонимку, где осуждалась моя манера одеваться, вместе с прочей сегодняшней почтой. Я поднялся в квартиру и стал ждать. Вскоре вошла Амалия, держа в руках конверты, которые я видел в ящике полчаса назад, но ни словом не обмолвилась об анонимке.

«Значит, это она! – решил я. – И мерзавка знает, что я хожу в бордель. Как, интересно, ей удалось до этого докопаться?» И вдруг меня кольнуло подозрение: неужели Амалия находится в тайном сговоре с моим другом, с моим единственным другом?

Минут через двадцать после возвращения домой, когда оба мы были на кухне, она сказала самым естественным тоном:

– Кстати, сокровище мое, я нашла в нашем почтовом ящике вот эту бумажку. Очень надеюсь, что впредь ты будешь прислушиваться к моим советам, выбирая, что тебе надеть.

Она отвернулась и снова принялась резать лук.

9.

Я спрашиваю у Хромого, как он провел время на митинге Vox. И спрашиваю, естественно, не без подколки, будучи уверенным, что сейчас он начнет негодовать и бурно возмущаться лозунгами этой партии. И что я слышу? Во Дворец Висталегре пришло столько народу, что места всем не хватило, около трех тысяч остались снаружи. Он говорит совершенно серьезно, так что уже заготовленная улыбка сползает с моего лица, и я настораживаюсь.

– Они никакие не фашисты, – заявляет он, словно заранее вступая со мной в спор.

– А кто же они тогда?

Хромой согласен, что лидеры Vox выглядят истеричными и взбалмошными идеалистами, что порой они склонны придавать излишнее значение мужской доблести… И тем не менее под конец он говорит с явным одобрением:

– Зато они честные.

Их предвыборная программа волнует Хромого мало, хотя он и считает ее ультраправой. А вот решительное желание покончить с каталонским сепаратизмом поддерживает. И пытается объяснить мне свою позицию с помощью примера:

– Если у меня проблемы с сердцем, я иду на консультацию к кардиологу, даже если его политические взгляды отличаются от моих. Да пусть он ими хоть подавится! Я жду от него одного – чтобы он был хорошим врачом и вылечил меня. Вот ты как бы поступил, случись у тебя что-нибудь с сердцем? Пошел бы к гинекологу только потому, что вы с ним единомышленники? – И не дожидаясь ответа и не думая о том, что его могут услышать другие клиенты бара, добавляет примерно следующее: – Поверь, многим из тех, кто собрался там, во Дворце, было по фигу все то, что лидеры партии говорили про мигрантов, гидрологический план и кучу законов, которые они намерены отменить, если придут к власти. Нас с ними объединяет безотлагательное дело: надо помешать сепаратистам погубить нашу страну. И знаешь, я не удивлюсь, если на ближайших выборах Vox добьется хороших результатов.

Когда мы прощались на улице, Хромой погладил Пепу по голове и признался, что разделяет еще и враждебное отношение Vox к исламу. И только после этого спросил, читал ли я в прошлое воскресенье статью про «мерзавца, который хотел меня убить»? Я знал, что, если совру, потом меня будет мучить совесть, поэтому, чуть помешкав, сказал правду. Да, читал и никак не могу выкинуть ее из головы.

– Думаешь, я распереживался из-за нее? – Он задал этот вопрос с вызовом, сопроводив его красноречивым жестом.

Я не стал скрывать, что именно так и думал.

– И ты был прав. С тех пор я перестал спать.

Кроме того, у него уже два дня болит нога. Видно, тоже из-за статьи. Сегодня утром она болела так сильно, что он с трудом пристегнул протез.

– Да, кстати, – вспомнил он, уже отойдя на несколько метров, – ни за что не угадаешь, кого я встретил у Висталегре.

Как я мог угадать? Он выдержал театральную паузу, словно нагнетая напряжение, а потом сообщил, что в толпе стоял Никита и размахивал испанским флагом.

– Поздравляю! – добавил Хромой. – Сразу видно, что ты хорошо его воспитал.

Я не удержался от шутки:

– Надеюсь, у него, как и у тебя, всего лишь возникли проблемы с сердцем.

Хромой засмеялся и поднял вверх большой палец, показывая, что шутку оценил.

10.

Не знаю, не знаю. Вчера, лежа в постели, я долго не мог заснуть и раздумывал о самых разных вещах. Я вижу, как крепко Хромой цепляется за жизнь. Его приступы политической лихорадки свидетельствуют, что он продолжает внимательно следить за всем происходящим на мировой сцене и вроде бы не намерен этот театр покидать. Короче, вряд ли он всерьез утверждает, что в следующем году нас с ним вместе отвезут в крематорий.

– Но уж поверь, – добавляет он, – в моем случае это случится только после роскошного траха.

Из чего я делаю вывод, что для него такие разговоры – не более чем шутка и в серьезность моего плана он тоже не верит. А я, если честно, и не хочу, чтобы он уходил из жизни вместе со мной. Он окажет мне огромную услугу, если в тот скорбный час заберет к себе Пепу, с которой они легко находят общий язык.

Их добрые отношения зародились еще тогда, когда мой друг, выйдя из больницы, страдал от сильной депрессии. И укрепились несколько лет спустя во время моего бракоразводного процесса, ведь Хромой благородно приютил меня в своей квартире. Я боялся, что он из-за собаки откажет мне, пока я стану искать съемное жилье, соответствующее моим доходам. Я даже прикидывал возможность временно поместить Пепу в собачий приют. Хотя это совсем разные вещи: подкинуть другу собаку на несколько часов или заставить терпеть ее рядом постоянно, день и ночь. Хромой разбушевался, едва я заикнулся о приюте. Ему мой план показался жестоким и к тому же дорогим. По его словам, он согласился поселить у себя в первую очередь Пепу, а заодно – так уж и быть, в силу обстоятельств – еще и довесок в виде ее хозяина.

А еще я благодарен ему за то, что он помог мне снять квартиру и провернул сделку тайком от агентства по недвижимости, где служит, то есть все оформил самостоятельно. По простоте душевной хозяйка квартиры согласилась на невероятно выгодные для меня условия аренды. Овдовев, эта добрая сеньора уехала жить в столицу провинции, откуда была родом. Кое-кто из соседей посоветовал ей не оставлять квартиру пустой и извлечь из нее какую-нибудь прибыль, ведь был еще и риск, что на нее положит глаз какая-нибудь группировка «окупас». Хозяйка явилась в агентство, и там ее принял Хромой.

Он отговорил даму выставлять квартиру на продажу под тем предлогом, будто цены на недвижимость переживают резкий спад, и сказал, что у него на примете есть очень хороший человек, учитель старших классов, который мог бы ее снять. Сеньора не имела представления, сколько стоит такая аренда. Мой друг, заботясь обо мне, взялся дать клиентке бесплатную консультацию. Стал показывать невесть какие расчеты, похимичил с цифрами и наконец назвал владелице самую высокую, по его заверениям, цену, какую можно запросить за это жилье – с учетом самых разных факторов: ситуации на рынке недвижимости, низкий спрос на аренду (ложь), а также местоположение и состояние квартиры. Он запудрил даме мозги, вворачивая в разговор специальные термины, и всячески изображал, что действует исключительно в ее интересах. Короче, уговорил сдать квартиру – восемьдесят пять квадратных метров с подземной стоянкой – за смехотворную помесячную плату. К этому надо добавить, что хозяйка все как-то забывала повысить эту плату в течение тех десяти лет, что я там прожил. Каждый раз, когда я беседовал с ней по телефону, она говорила, что очень довольна, получая доход со своей старой недвижимости. Кроме того, думаю, она радовалась тому, как пунктуально я каждый месяц перевожу деньги на ее счет.

Не менее чем утрата ноги, а также бесконечные осложнения и боли, никак не заживавшая рана и прочие беды, испытанные во время долгого сидения на больничном, моего друга терзал страх потерять работу. Хотя было уже ясно, что в будущем инвалидность не помешает ему должным образом исполнять свои служебные обязанности. Да и шеф не раз звонил ему по телефону, справлялся о здоровье и от имени хозяев агентства заверял, что, как только Хромой выздоровеет, его будут ждать на прежнем месте. Но у этих страхов имелась и другая причина. Он не решался признаться шефу, что лечится у психиатра. Однажды он мне сказал:

– Они там наверняка решат, что такого рода проблемы помешают мне справиться с работой. Сам знаешь: надо беседовать с клиентами, излучать энергию, быть напористым и выглядеть наилучшим образом…

Я время от времени навещал его – правда, возможно, не так часто, как того требовала наша давняя дружба, однако у меня тогда сложилось впечатление, будто моя компания не слишком его радовала. Я садился перед ним, но мы почти не разговаривали, вернее, я что-то говорил, а он отгораживался от меня броней апатии. В ответ на любые вопросы (про его состояние, положенную ему компенсацию или про то, оплатят ли ему протез) он упорно молчал, разглядывая носки своих тапок. Ни при встрече, ни при прощании никаких эмоций на лице Хромого не отражалось. Если в конце концов он все-таки выдавливал из себя обрывочные реплики, то произносил их едва слышным, совсем не похожим на его прежний, голосом. Однажды я принес ему коробку конфет – в знак внимания. Но несколько дней спустя увидел нераспечатанную коробку на том же месте, где ее оставил. После каждого такого посещения в мозгу у меня роились мрачные мысли: «Нет, ему уже не воспрянуть духом, не вылечиться, жизнь его сломана…» И я шел домой, раздавленный жестокой истиной: Хромому ничем нельзя помочь.

Был и такой случай. Я, как всегда, гуляя с Пепой, оказался рядом с его домом и решил без предупреждения заглянуть к Хромому. «Раз уж я здесь, – подумалось мне, – посмотрю, что делает этот безумец». Сначала друг не обратил на собаку никакого внимания. У него довольно громко работал телевизор, где шла какая-то дрянная передача, которая, говоря честно, никак не соответствовала его интеллектуальному уровню. При виде меня он не выключил телевизор и даже не убавил звук. Если с ним и раньше было трудно разговаривать из-за депрессии, то теперь летевшие с экрана вопли делали беседу практически невозможной. Я уже жалел, что пришел, и только ждал удобного момента, чтобы распрощаться. Но тут разыгралась потрясающая сцена. Собачий инстинкт, видимо, подсказал Пепе, в каком тяжелом настроении пребывает хозяин дома, она села перед ним, посмотрела на него не то с сочувствием, не то с нежностью и заскулила. И Хромой словно внезапно проснулся. Он вздрогнул или испугался, что заставило Пепу мигом прижать уши. Хромой пристально уставился ей в глаза, и вид у него был ошеломленный. Я даже подумал, что он сейчас может ударить Пепу или отпихнет от себя. Но вместо этого мой друг обнял собаку, которая в ответ стала преданно облизывать его. Именно тогда Хромой попросил, чтобы я приводил с собой Пепу, как только это будет возможно. В итоге я даже решил купить еще один набор мисочек для воды и корма, потому что ему часто хотелось, чтобы я оставил собаку у него на ночь.

11.

Амалия считала мою библиотеку настоящим бедствием. Ей казалось, что книги распространяются по квартире как грибы и в конце концов ими будут покрыты стены, пол и потолок. Своих у нее, за редкими исключениями, почти не было. Прочитав книгу, она с удовольствием дарила ее коллегам, друзьям или гостям радиопрограммы, а иногда и просто оставляла в редакции – пусть заберет кто хочет. Да и читала она не так уж много. Стоило чуть поскоблить верхний слой ее общей культуры, как сразу обнаруживалось невежество, скрытое под изысканным макияжем. Отсутствие познаний во многих областях не мешало ей изображать из себя в качестве ведущей весьма образованную женщину. Но, надо признать, готовилась она к передачам на совесть. Так вот, если вслушаться повнимательнее, легко понять, что при всем своем безусловном обаянии и красивом голосе Амалия всего лишь задает заранее составленные вопросы и произносит заранее написанные тексты, имитируя импровизацию, а еще копается в чужой личной жизни, повторяет модные лозунги и фразы, почерпнутые из газет. Однако слушатели никогда не услышат от нее глубокого анализа темы, требующего знаний и настоящего погружения в материал.

Наступил момент, когда Амалия довела меня своими причитаниями до того, что я согласился хранить большую часть книг в картонных коробках. Правда, эти коробки выглядели гораздо хуже, чем полки, заставленные томами. Моя комната стала напоминать подсобку во фруктовой лавке. Жена потребовала, чтобы гостиная стала территорией, свободной от книг. «Свободной от культуры», – возразил я. По ее мнению, наши гости (весьма, кстати сказать, редкие) не должны чувствовать себя так, словно попали в канцелярию. Слово «канцелярия» она произнесла с подчеркнутым презрением.

К Хромому Амалия относилась еще хуже, чем к моей библиотеке, хотя в его присутствии скрывала желание перегрызть ему глотку. Они терпеть не могли друг друга и, вероятно, именно поэтому прекрасно между собой ладили, поскольку понимали, что оба в своем притворстве придерживаются одной и той же стратегии. Я не раз замечал: когда мы с Амалией заговаривали о нем, она корчила недовольную мину и даже избегала произносить вслух имя моего друга, словно ей было противно осквернять свои уста такой мерзостью. Амалия так и не узнала прозвища, которое годы спустя, уже после теракта, я для него придумал. Этого прозвища вообще никто не знал, он в том числе. Хромой был единственным, кого в наш дружеский круг ввел именно я. В оправдание Амалии должен признать, что он порой бывал слишком прямолинейным и даже грубым. И мог позволить себе в ее присутствии малоприличные – или совсем неприличные – слова, хотя сознавал несовместимость их интересов и характеров, а может, с тайной целью вогнать мою жену в краску. Кроме того, он потешался над наивностью Амалии в политических вопросах и пользовался любым поводом, чтобы довольно бесцеремонно указать на нелепость ее суждений. Она считала Хромого хамом и обижалась, что я не ставлю его на место. Однажды, когда мы втроем ужинали в ресторане, Хромой в лоб спросил:

– А сколько раз в неделю вы трахаетесь? Мне это надо знать для моих статистических исследований. – И расхохотался так, что на нас посмотрели из-за соседних столиков.

В подобных случаях Амалия держалась невозмутимо, словно выходки Хромого задевали ее не больше, чем проказы невоспитанного ребенка. Такое хладнокровие выполняло роль непрошибаемой брони, и Амалия вела себя как ни в чем не бывало, даже если внутри пылала негодованием и могла исподтишка ущипнуть меня или пнуть под столом ногой, чтобы я придумал повод поскорее уйти. В защиту Хромого должен сказать, что он был невероятно щедр, когда речь шла о подарках или услугах. После нашего развода Амалия порвала с ним всякие отношения, как и я с ее друзьями.

Из того, что было связано со мной или важно для меня и что Амалия ненавидела, третьей в списке стояла собака. Моя жена никогда не гуляла с ней одна. Иногда вместе со мной или с Никитой выходила пройтись по нашему району, и то скорее в роли инспекторши, а не ради удовольствия. Если Пепа начинала чесаться, значит, у нее наверняка завелись блохи. Если вокруг собачьей миски валялись остатки корма, значит, в нашем доме скоро появятся муравьи. Если Пепа тявкала, услышав звонок в дверь, значит, соседи будут на нас жаловаться. Амалия то и дело напоминала, чтобы я не забывал убирать собачьи какашки на улице, ведь кто-нибудь мог узнать меня, а потом разместить в сети фотографии и погубить тем самым ее карьеру на радио. Все, что касалось Пепы, становилось поводом для ссор, все сулило одни только неприятности. К сожалению, Пепу нельзя было сунуть в картонную коробку, как книги, и нельзя было не видеть неделями, как Хромого. Пепа жила с нами, она принадлежала нашему сыну, хотя он и не баловал ее своим вниманием. Короче, она была членом нашей семьи. К тому же самым ласковым, самым спокойным и разумным, почему я собаку так и люблю.

12.

Я увидел выставленную на утреннее солнце сушилку для белья, и мне было трудно поверить, что такое количество трусов и лифчиков могло принадлежать Амалии. Однако сушилка была наша, та самая, которой мы пользовались с самого начала семейной жизни. Жена давно завела привычку вешать выстиранное у нас на плоской крыше, подальше от любопытных глаз. Вряд ли кто из соседей поднимется туда. Эти кретины и не догадываются, как быстро сохнет белье наверху при хорошей погоде. А мы жили на последнем этаже, и крыша была в полном нашем распоряжении, чем мы охотно пользовались. Кроме того, туда вела очень крутая лестница, по которой никак было не подняться старухе, обитавшей напротив.

Амалия утверждала, что белье, повешенное во внутреннем дворе, впитывает в себя все неприятные запахи, летевшие из кухонных окон, ведь там жарили мясо и варили овощи. К тому же во двор никогда не попадало солнце, туда не залетал ветер, поэтому и сохло все долго. Мало того, казалось, что оно вообще не высыхает до конца. Много часов провисев в тени, ткань оставалась неприятно сыроватой. Кроме того, кто угодно из жильцов мог выглянуть наружу и поглазеть и на предметы нашего туалета, и на простыни, которыми мы укрывались, и на полотенца, которыми мы вытирались. Короче, выставлять напоказ то, до чего никому не должно быть дела, Амалия не любила.

Глядя на ряды трусов и лифчиков, я почувствовал сильную неловкость. Словно они нагло таращились на меня, шепотом подшучивали надо мной и сговаривались наябедничать Амалии, что утром я поднимался на крышу.

– А вы уверены? – спросит их Амалия.

– Да, он воспользовался тем, что ты ушла из дому, и тайком явился сюда. Он настоящий извращенец. – Он и до развода был таким.

– Но теперь это особенно заметно.

И тогда я принялся швырять все это вниз, выбирая по цветам: сначала белое, потом красное, потом черное… Лифчик, трусы, еще один лифчик… А потом бросился с крыши сам. Решительно подпрыгнул на несколько сантиметров и сперва завис над полом, с невероятной остротой почувствовав, как неодолимо он притягивает к себе мое тело. Если бы кто-нибудь увидел меня снизу, с усыпанного бельем тротуара, или из окна ближайшего дома, он бы подумал: «Этот сеньор собрался перебежать по воздуху от одного здания к другому».

Падая с крыши, я в первые мгновения испытал удовольствие. Легкое, холодное, мимолетное, но удовольствие. И тотчас в уши мне ударили истошные птичьи крики, похожие на звонкие бешеные иголки. Тысячи стрижей окружили меня плотным облаком, и я утонул в непроглядном мраке. Потом ощутил на лбу и на щеках резкие прикосновения крыльев, а в одежду и в тело мне впились их клювы. Я успел пролететь вниз не больше двух или трех этажей, когда падение мое начало замедляться, а потом я повис в воздухе. Несметная стая птиц тянула меня вверх. Люди на тротуарах с изумлением задирали головы и показывали на нас пальцами. А маленькие птички, хлопая крыльями и выбиваясь из сил, все-таки подняли меня и опустили обратно на крышу – с фантастической осторожностью. Я был весь с головы до ног измазан птичьим пометом. Белесая масса покрывала мне одежду, руки и волосы. Стрижи порхали вокруг с пронзительным свистом. Не обращая внимания на всю эту суматоху, я опять бросился вниз. Они опять вернули меня на крышу, где уже успели собраться какие-то люди. Соседи? Мои глаза были залеплены мерзкой дрянью, и я никого не мог толком разглядеть.

Кто-то сказал:

– Иди сюда, сейчас ты все узнаешь.

Голос, вне всякого сомнения, принадлежал моему отцу. Пока я, смирившись с тем, что остался в живых, шел к двери, люди, расступившись, образовали коридор. Я шагал по коридору и узнавал их. Папа, мама, брат, невестка, Амалия, ее сестра, Никита, его кузины, тесть с тещей… Но разве папа и тесть не умерли? И почему мама не в пансионате? Не обошлось и без Хромого – tu quoque?[15]А еще я увидел коллег по школе, среди них – Марту Гутьеррес, видимо воскресшую, а поодаль стояла директриса с искаженным злобой лицом. Я шел между ними, низко опустив голову, во-первых, чтобы защититься от их гнева, а во-вторых, чтобы не замечать их взглядов. И каждый старался ударить меня – кто палкой, кто клюкой, кто просто голой рукой, кто хлыстом или железным прутом… Но больше всего изумило меня другое: в конце двух параллельных рядов стоял мой детский учитель математики. Он был вооружен ножом с широким и длинным лезвием, сверкавшим в лучах утреннего солнца. Я подставил ему для удара живот – и проснулся. Мне редко удается вспомнить днем то, что приснилось ночью. Этот свой сон про крышу я объясняю тем, что после ужина принял капсулу мелатонина.

13.

С берега водохранилища я смотрел, как они идут в сторону леса. Никита кидал юной и неугомонной Пепе резиновый мячик, за которым она неслась со всех ног. Амалия отставала от них на несколько метров и шла, как всегда, чуть покачиваясь, что мне в ней особенно нравилось. Тело – лучшее, что было и есть у Амалии, хотя непонятно, как долго оно будет таким оставаться. Ее характер никогда не соответствовал телесной оболочке. Вот мое мнение. А если кто со мной не согласен, ваше дело. Еще я думаю, что она рискует превратиться в совершенно несносную персону, когда старость лишит ее физической привлекательности. Ну и хватит об этом, для меня такие мысли – чистый уксус. Сегодня вечером я хочу вспомнить кое-что другое.

Воскресный день катился к вечеру. Я остался сторожить наши вещи, а заодно, сидя на камне, проверял домашние задания своих учеников. Чтобы дать мне спокойно поработать, а еще потому, что мы совсем недавно чуть не разругались, Амалия уговорила Никиту пойти с ней прогуляться. Вернулись они пару часов спустя, когда солнце опустилось уже совсем низко, и с той же стороны, куда уходили. Переполошенный Никита кинулся ко мне, громко выкрикивая что-то бессвязное, но я разобрал его слова, только когда он оказался совсем рядом.

Амалия без особого волнения подтвердила: Пепа убежала от них.

– Думаю, она чего-то сильно испугалась, наверное, ее укусил скорпион.

Амалия сразу же бросилась на поиски, но Пепу не нашла. То, что жена сказала следом, вселило в меня некоторые подозрения:

– Уже поздно, пора ехать домой. Надо смириться с фактом: мы ее потеряли.

На самом деле насторожили меня не столько эти слова, сколько выражение лица Амалии. На нем не было даже намека на тревогу или огорчение.

Видимо, жена, которая никогда не была дурой и, кроме того, умела читать по моей физиономии, что у меня на уме, как и я умел читать по ее физиономии, что на уме у нее, быстро сообразила: она слишком поспешно объявила потерю собаки делом непоправимым. Поэтому не стала возражать против моего предложения снова попробовать поискать Пепу – думаю, почувствовала, что надо действовать хитрее, чтобы рассеять мои подозрения. Я велел Никите идти со мной. Кто, если не он, покажет мне дорогу? Мальчишка согласился без особой охоты. Мы договорились, что Амалия тем временем соберет наши шмотки и погрузит все в машину, и как только мы вернемся, немедленно тронемся в путь. Она довольно настойчиво попросила нас не уходить слишком далеко, напомнив, что скоро начнет темнеть, а завтра – рабочий день. Четверти часа, на ее взгляд, нам вполне хватит. Я кивнул, но только чтобы не терять время на пустые разговоры, хотя вовсе не собирался выполнять это обещание. Иными словами, был готов ночь напролет, если понадобится, бродить по лесу вокруг водохранилища Вальмайор, пока не отыщу Пепу.

Когда мы остались с Никитой вдвоем, я попросил его вести меня точно тем же путем, каким они шли с матерью. Он сразу начал увиливать. Якобы плохо запомнил маршрут.

– Вы шли здесь?

– Да!

Я тотчас указывал ему другое направление, и он опять говорил «да». Мы забрели невесть куда, и тогда я решил поподробнее расспросить его про Пепин приступ паники. Не всегда, конечно, но иногда все-таки выгодно иметь не слишком сообразительного ребенка, поскольку такие плохо умеют врать.

– Мама мне сказала…

– То, что сказала мама, я уже знаю, теперь мне нужно узнать, что ты видел своими глазами.

Так выяснилось, что сам он не присутствовал при бегстве собаки. Мать велела ему спокойно постоять на тропинке. Она исчезла в зарослях, а вскоре вернулась уже без Пепы. Продолжая расспросы, я вытянул из Никиты одну подробность, показавшуюся мне очень полезной. С того места, где он ждал Амалию, были видны дома какой-то деревни.

– Кольменарехо?

Никита пожал плечами. Ну, не важно. Если гулять по этим тропинкам, другой деревни тут не будет, поэтому мы с ним зашагали именно туда, пока еще не совсем стемнело. Каждые две-три минуты я свистел. Потом несколько секунд прислушивался и продолжал путь. Ноющий сын тащился следом.

– Если не хочешь идти со мной, возвращайся к матери.

– Один я потеряюсь.

Пепа, как и положено, была чипирована. Не исключалась возможность, что позднее гражданские гвардейцы нам ее вернут. Но был возможен и другой вариант: какой-нибудь шустрый тип, найдя такую красивую и послушную собаку, не пожелает с ней расставаться. Я снова свистнул. Тишина. Уже прошли четверть часа, о которых мы договорились с Амалией. Никита своим нытьем действовал мне на нервы. Впереди появились огни, и они могли быть только огнями Кольменарехо. Я уже был готов признать свое поражение, когда решил влезть на маленькую каменную ограду у края дорожки. И, теряя последние надежды, снова свистнул, свистнул очень мощно, как когда-то научил меня отец и как я так и не сумел научить свистеть собственного сына. На этот раз ответом мне стал далекий лай, в котором я поначалу не узнал голоса Пепы. Может, мое присутствие насторожило какого-то пса на одной из окрестных ферм. Я снова свистнул, и на сей раз ответный лай прозвучал жалобно. Я свистел, Никита кричал, и таким образом Пепа через несколько минут нашла нас, хотя все эти минуты не подавала признаков жизни. И вскоре я понял почему. Она бежала к нам, держа в пасти резиновый мячик.

По дороге в город Амалия всячески демонстрировала, как она рада, что Пепа нашлась. Она даже не возмущалась тем, что мы с Никитой потратили на поиски больше часа. И, сидя рядом со мной, тянула руку к заднему сиденью, чтобы погладить тяжело дышавшую, как всегда, собаку. Амалия выказывала к ней такую нежность, что на миг мне почудилось, будто в машину к нам случайно села чужая женщина.

После ужина я пошел выгуливать Пепу. И при свете фонаря присел перед ней на корточки:

– Она хотела тебя там оставить? Правда? – Ответ я прочитал в глубине собачьих глаз. – Обещаю тебе, что впредь буду вести себя внимательнее.

14.

Старуха предсказала, что я попаду в ад. Вернее, пожелала мне попасть в ад. Она буквально накинулась на меня. Еще хорошо, что не ударила своей сумкой. И твердо пообещала, что всемогущий Господь накажет меня, во-первых, за то, что я испортил жизнь ее девочке, а во-вторых, за то, что нарушил священное таинство брака. Как она утверждала, семью погубил именно я. И справедливая кара за этот смертный грех будет ужасной. Потом она повторила с бешенством во взгляде, что в иной жизни меня ждут муки, которые даже трудно себе вообразить.

Говорила моя бывшая теща сбивчиво, стародедовским языком, но вполне грамотно. Ее словарный запас был весьма богат – многие годы она накапливала его и шлифовала перед амвоном. Думаю, большинству нынешних телеведущих и политиков хотелось бы выражать свои мысли так же складно, как это получалось у проклятой ханжи.

Стало понятно: Амалия сообщила родителям, что мы начали процедуру развода. Я же, напротив, решил не расстраивать маму, ведь было непонятно, долго ли еще она сохранит остатки ясного ума. И до сих пор уверен, что поступил правильно.

Мой тесть во время описанной выше отвратительной сцены держался на заднем плане. Псориазный старик злобно молчал, решив, что я даже взгляда его не заслуживаю, и, видимо, мечтательно воображал, как расстрельный отряд поведет меня к стенке, а потом, изрешеченного пулями, волоком доставит пред очи Господа Бога.

В буйстве и наскоках тещи было что-то такое, что доставляло мне неподдельное удовольствие. Поэтому я решил не мешать ей. Кроме того, было приятно лишний раз убедиться в ее глупости. За свою жизнь я видел куда менее увлекательные фильмы и театральные спектакли. Меня просто завораживала смесь фанатизма и наивности, бушевавшая в ней и действовавшая подобно наркотику. Достаточно было понаблюдать, как расширялись у нее зрачки и как она сжимала челюсти, глядя на своего врага.

Я никогда не бил старух. Но в тот день едва сдержался, чтобы не сломать теще искусственную челюсть и не разбить нос, а уж затем отправиться домой, неся на рубашке пятна ее праведной крови.

Вечером Амалия позвонила мне, чтобы принести свои извинения и поблагодарить за то, что я вел себя с ее матерью так вежливо.

– Ты ведь сам знаешь, какая она, – добавила Амалия, тем самым словно снимая с нее всякую вину.

15.

Моего тестя уже успели похоронить, когда я услышал о его смерти. Никита забыл сообщить мне об этом. Почему? А нипочему. И вообще, с какой стати мальчишка должен исполнять роль гонца, приносящего дурные вести? Хотя, возможно, его мать желала омрачить те немногие часы, которые нам с ним позволялось провести вместе. Правда, я знал, что дни страдающего раком старика сочтены. Иногда Никита делился со мной какими-нибудь деталями:

– Дед Исидро классно облысел.

В свойственной Никите неформальной манере он упоминал о неприятном запахе, окружавшем больного, и касался других физиологических подробностей, от которых меня, если честно, выворачивало наизнанку.

Однажды я спросил сына, с какой стати он так обстоятельно рассказывает мне о болезни деда, если прекрасно знает, что после развода я не поддерживаю никаких отношений ни с ним, ни с его супругой.

– Это мама мне велит.

Тестя поместили в больницу, потом подключили ко всяким трубкам, потом он отдал Богу душу, его похоронили, но я ничего об этом не ведал. Смерть его – к чему скрывать? – не слишком меня огорчила, как, впрочем, и Никиту, если судить по его поведению.

– Ты, наверное, переживаешь, – сказал я ему. – Хочешь, в воскресенье пойдем в парк «Ретиро» и покатаемся на лодке?

Никита ответил не задумываясь:

– Ой, пап, не гони фуфел.

Короче, я не знал о смерти тестя, поэтому не явился ни на прощание, ни на кладбище и не выразил его близким своих соболезнований. Какое-то время спустя Амалия позвонила мне и стала выяснять, почему я так поступил. Неужели по злобе? Должен добавить, что Амалия, ставшая инициатором официального развода, надеялась, как и я, что мы сохраним наши семейные связи. Поэтому такой упрек с ее стороны показался мне настолько нелепым, что я решил не выдавать расчудесного безбашенного сынка, который просто-напросто забыл сообщить мне о смерти деда. Я объяснил свое отсутствие на похоронах неотложными делами. Она была этим искренне огорчена, разочарована и даже не удержалась от эмоциональных всплесков – совсем как в былые времена, когда мы с ней то и дело и по любому поводу ссорились. Сейчас Амалия, конечно, понимала, что, коль скоро мы разведены, она не имеет права что-то требовать от меня в личном плане, однако, по ее словам, все-таки лелеяла надежду на остатки хотя бы дружеских чувств или приязни. И даже если ничего подобного не сохранилось (тут она пустила в ход лучший из вариантов своего профессионального голоса), я мог бы как минимум отправить им несколько строк с соболезнованиями – это ведь элементарный жест вежливости со стороны хорошо воспитанного человека.

– Соболезнования я могу принести тебе и сейчас, выразить их никогда не поздно.

– Мне твои соболезнования не нужны, но ты должен был принести их моей матери, которая никогда ничего плохого тебе не сделала.

На это я ответил, что мой альбом с собранием упреков уже давно переполнен и туда не влезет больше ни одного. Амалия обозвала меня циником и добавила с плохо скрываемым презрением, что, пожалуй, тоже не станет задавать вопросы о здоровье моей матери.

– Обойдемся! – отрезал я, но она меня уже не слышала, так как успела повесить трубку.

16.

Вчера ночью мне приснилось, будто я снова поднялся на крышу. И теперь я раздумываю: что же с некоторых пор стало твориться у меня в голове? Может, от скуки мой мозг испытывает потребность в нелепых историях? Или это действие мелатонина? На сей раз на сушилке для белья были развешены одни только трусы – каждая пара со своей прищепкой. Очень много трусов разного фасона и разного цвета, и трудно было сказать, кому они принадлежали – только Амалии или также одной из ее любовниц. В сновидениях не бывает справочных бюро. Так что спросить было некого.

Я хорошо запомнил одну подробность: в небе не было стрижей. Кажется, они уже знали, что на сей раз, поднимаясь на крышу, я не собирался бросаться вниз. То есть не собирался покончить с жизнью таким вот быстрым способом. Вместо этого я подошел к сушилке и наугад выбрал красные трусы с кружевами. Судя по всему, дорогие. Я очень осторожно снял их, чтобы ногтями не повредить тонкую ткань. Потом, натягивая на себя, убедился, что они уже высохли. Правда, я надел бы и мокрые, иначе зачем было подниматься на крышу? Трусы были мне немного малы, но не слишком, поскольку Амалия, конечно, ниже меня ростом и худее, но у нее широкие бедра.

Однако прежде я взял освободившуюся прищепку и с ее помощью повесил на сушилку собственные трусы. Стягивая их с себя, я почувствовал на ткани тепло детородных органов. Трусы были старые и самые обычные, из хлопка, чуть потрепанные понизу, то есть далеко не самые лучшие из тех, что у меня имеются. К тому же не совсем чистые. В любом случае контраст с висевшим на сушилке бельем оказался разительным.

Непонятно, каким образом – ведь ключа у меня не было – я попал в квартиру Амалии. И быстро спрятался за штору. Все вокруг осталось таким же, как во времена нашей совместной жизни: та же мебель, та же люстра под потолком, те же картины на стенах. Тут в гостиную вошла Амалия, умоляя свою подругу поверить: она не стирала и не вешала сушиться никакого мужского белья. Подруга по имени Ольга, бесясь от ревности, объявила, что разрывает с ней всякие отношения, а потом назвала изменщицей и грязной шлюхой. Стоит ли добавлять, что все это говорилось на повышенных тонах – к негодованию соседей.

И вдруг я оказываюсь у себя в школе, где веду урок, посвященный Канту и категорическому императиву. От моего внимания не укрываются смешки и перешептывания учеников. Не знаю, каким образом, но эти негодяи догадались, что под брюками у меня женские трусы, мало того, они вот-вот могли узнать, какого те цвета, поскольку нынешние ребятишки со своими мобильниками и безвылазным сидением в социальных сетях в мгновение ока обмениваются информацией – стоит кому-то одному сделать некое открытие, как оно становится всеобщим достоянием.

Я прерываю объяснения и, застыв в центре класса, приказываю ученикам немедленно поменяться нижним бельем.

– Мальчики должны надеть девчачьи трусы, – говорю я непривычным для них строгим голосом, – а девочки – мальчишечьи.

Я даже прикрикиваю на этих оболтусов, чтобы никто не вздумал мне перечить. Я хочу добиться своего любой ценой, поэтому достаю из портфеля пистолет 22-го калибра и недолго думая стреляю в окно, вдребезги разбивая стекло. Напуганные ученики молча начинают раздеваться. Некоторые прикрывают срамные части руками, другие – учебниками или тетрадями. Я вижу маленькие члены и безволосые лобки. Девочки и мальчики меняются нижним бельем, вокруг стоит тишина, изредка нарушаемая всхлипами. Сперва дело идет медленно и как-то лениво, но после моего второго выстрела они начинают шевелиться быстрее.

И тут открывается классная дверь. Входит директриса. Привычным злым голосом она приказывает мне убрать пистолет и тут же хвалит за умение наладить дисциплину. Потом поворачивается к ученикам, большинство из которых еще стоят с голыми ногами, и, чтобы успокоить их, а может, чтобы подбодрить собственным примером, спускает брюки и показывает, что на ней надеты мужнины трусы.

17.

Вечером я гуляю с Пепой по улице Картахена – это наш любимый маршрут. Иду медленно, предаваясь воспоминаниям и обдумывая, что может лечь в основу сегодняшней порции моих ежедневных заметок. Я не обращаю внимания на собаку, которая бежит чуть сзади, приноравливаясь к ритму хозяйских шагов. Мне кажется, будто я держу в руке парящий в воздухе поводок. Дойдя до поворота на улицу Мартинеса Искьердо, останавливаюсь перед глухой стеной углового дома – без окон и дверей. Тротуар здесь узкий. На нем, перегораживая дорогу пешеходам, высятся столб с дорожным знаком и светофор с привешенной к нему внизу урной. Цоколь со следами собачьей мочи привлекает внимание Пепы, которая начинает принюхиваться к меткам, оставленным ее сородичами. Замерев на углу, я раздумываю, по какому тротуару идти дальше – налево или направо. Так как у меня нет определенной цели, мне все равно, какой выбрать. Пепа, пометив территорию обильной струей, садится и ждет, куда ее в конце концов поведут. Я смотрю на нее, она смотрит на меня. Не то чтобы меня раздирали сомнения, нет, просто в любом случае мой выбор не имеет абсолютно никакого значения. «Какая разница, куда ты повернешь, – думаю я, – если сам не знаешь, куда направляешься и если никто тебя нигде не ждет?» В итоге вопрос решается легко: мы поворачиваем назад и идем туда, откуда только что пришли.

18.

Ну вот, дождались: в нашем Конгрессе все – левые, правые и центристы – единодушно выступили за то, чтобы сделать философию обязательным предметом в трех последних классах средней школы. Отлично! Даже Народная партия поддерживает это предложение, хотя оно и противоречит реформе, проведенной по ее же инициативе в 2013 году. Сообщение я прочитал сегодня утром в учительской – кто-то кнопками приколол вырезку из газеты к доске объявлений. Некоторые учителя обсуждали новость. Я дождался, пока они отойдут, чтобы прочитать статью спокойно, не отвлекаясь на вопросы, что по этому поводу думаю. Неужели я стал бы возражать против того, что моему предмету хотят придать особую важность? Но нынешнее правительство у нас слабое, вряд ли долго продержится, и, боюсь, эта инициатива будет положена под сукно.

Лично мне испанское образование напоминает мяч для регби. Тот, кто им завладел, мчится с ним в зону своих интересов, а противники его преследуют. И я не могу отделаться от мысли, что те и другие изо всех сил пытаются завладеть мячом. Возникает естественный вопрос: а что знают наши политики о педагогике и реальной ситуации в школах? Если бы это зависело от меня, я бы учредил специальный парламент, который занимался бы исключительно вопросами образования, и чтобы туда вошли избранные демократическим путем педагоги, а они, в свою очередь, выбирали бы особое правительство, отдельное от правительства страны.

С момента начала моей работы в школе я пережил несколько законов, которые, как предполагалось, должны были улучшить качество образования. Жалкая ложь! Все перемены были направлены на то, чтобы что-то убрать, а что-то ввести, но в первую очередь – убрать введенное предыдущими законодателями. В большинстве своем все реформы сводились к набору административных мер и предписаний, которые лишь связывали руки учителям, а ученикам отводили роль машин для усвоения материала. Любая из этих реформ уже в момент ее одобрения теряла всякую силу из-за непреодолимых бюрократических барьеров и стабильного отсутствия денег.

Итак, я прочел статью, которая завершалась трогательными откликами ряда наших интеллектуалов, горячо поддержавших это предложение – в полном объеме восстановить философию в старших классах. Некий эксперт рассуждал о том, что очень важно подготовить нашу молодежь так, чтобы «она была способна осмыслить серьезнейшие проблемы, стоящие перед человечеством, и принять этот вызов». Еще одна ученая дама превозносила историю философии как «багаж, без которого не построить думающего общества». Читая подобную чушь, я представил себе лица своих учеников. Представил, как они будут тупо смотреть на меня, пока я стану втемяшивать им эти фразы, словно они пришли в голову мне самому. Тут коллега, только что вошедшая в учительскую, спросила, что меня так рассмешило.

19.

Сегодня утром в коридорах школы и в учительской все обсуждали смерть ученицы второй ступени ESO[16], которую лично я не знал. Всем хотелось услышать подробности. Кое-кто из учителей искренне переживал. Думаю, те, у кого эта девочка училась. Директриса сказала нам:

– Ничего тут не поделаешь, такие вещи случаются. И мы как профессиональные педагоги должны уметь с этим смиряться.

Неужели она полагала, что ее бестактная и неуместная речь поднимет кому-то настроение? Кое-кто за спиной начальницы упрекнул ее за «черствость, которую можно объяснить лишь тем, что у нее самой нет детей». Как я узнал, девочке было тринадцать лет, какое-то время она лежала в больнице, но тяжелую болезнь победить не удалось. Отпевание состоится в понедельник в церкви Богоматери Пилар. Но я туда не пойду.

В мире ежедневно умирают люди разного возраста. Так что, если судить честно, наша директриса права. Такие вещи случаются, и они никак не противоречат законам природы, однако это, уж простите, не мешает нам видеть очевидную жестокость в смерти маленького человека. Сегодня вечером я стал перебирать в памяти своих учеников, умерших за то время, что я преподаю в школе. Помню три случая, и все три задели меня за живое – одни больше, другие меньше, и по разным причинам.

Первой была девчушка, страдавшая муковисцидозом. Звали ее Росио. Я был тогда начинающим учителем с неуемной энергией, твердо решившим стать хорошим педагогом. С самого начала мне хотелось помочь бедному ребенку, о чьей болезни никто меня заранее не предупредил. Чтобы выяснить, что же с ней происходит, я назначил встречу ее матери, и та объяснила ситуацию. А заодно со слезами на глазах попросила, чтобы я – пожалуйста! – сажал Росио в самый задний ряд, подальше от других ребят, тогда случавшиеся у девочки приступы кашля будут не так им мешать. Она призналась, что боится повторения прошлогодней истории, когда родители и учителя начали жаловаться на этот кашель. А я видел страдания девочки, и мне хотелось бежать куда угодно и делать что угодно. Казалось, в ее худеньком тельце каждый орган располагался отдельно от других и все они вдруг начинали сталкиваться между собой. Из жалости и особой симпатии к этой ученице я делал в объяснениях паузу, но минуты шли, а кашель, глубокий и неотвязный, не прекращался. Ученики начинали вертеться, перебрасываться шуточками и безобразничать. Росио сидела с пунцовым лицом и прижимала к губам платок, чтобы удержать мокроту. Иногда она из последних сил извинялась. Я говорил, чтобы она не волновалась, что может кашлять сколько угодно, что мы всё понимаем. Видимо, другие учителя не обладали таким терпением, как я. Про одного точно знаю, что он предлагал ей выйти из класса, как только у нее начинался приступ. Росио посещала мои уроки всего несколько месяцев. В первые же рождественские каникулы ее срочно положили в больницу, так как начал развиваться связанный с болезнью инфекционный процесс. Когда в январе мы снова приступили к занятиям, я в первое же утро заметил, что ее место пустует.

Я начал урок, и тогда меня перебила одна девочка и при напряженном молчании класса сообщила о том, что все, кроме меня, уже знали.

Второй случай произошел несколько лет спустя. Нагрузка у меня выросла, и теперь главной моей задачей было не столько провести образцовые уроки, сколько в конце рабочего дня вернуться домой по возможности не слишком измотанным. В отличие от смерти первой девочки, эта смерть вызвала у меня бурную радость, и я даже выпил тайком бокал вина, чтобы отпраздновать такой подарок судьбы. На самом деле радовался я вовсе не смерти ученика по имени Дани, а неожиданному избавлению от паршивца, который раз за разом срывал мне уроки своими безобразными выходками. Он был совершенно неуправляемым и откровенно ненавидел меня и мой предмет. Именно ему я обязан грубым и оскорбительным прозвищем, от которого не мог отделаться еще долго после воистину своевременной гибели этого самого Дани. Я ненавидел его не меньше. И испытывал к нему физическое отвращение, почти омерзение. Я был уверен, что в положенный час недрогнувшей рукой поставлю ему неуд, который он, разумеется, заслужил, но в котором будет присутствовать и доля мести с моей стороны. В новостях по телевизору я увидел разбитую машину. Кроме Дани погибли водитель и девушка. В первый учебный день после смертельной аварии я шел в класс со страхом – боялся, что товарищи погибшего станут смотреть на меня с укором. «Они ведь понимают, что моя скорбная мина – чистый театр, маска, за которой скрывается мстительное злорадство». С такими мыслями я прохаживался между рядами, чувствуя себя настоящим убийцей, у которого на лице каленым железом выжжено признание в совершенном преступлении.

Третьим умер мальчик, учившийся во втором классе бакалавриата. Звали его Луис Альберто, и он был венесуэльцем. Просто замечательный парень. Воспитанный, старательный, симпатичный… Но, к несчастью, как это часто случается, ему недоставало внутренней стойкости и силы духа, без которых трудно выжить в нашем подлом мире, где вперед можно пробиться, только орудуя локтями. За несколько недель до смерти ему исполнилось семнадцать. И если многие его товарищи по классу еще не выбрали себе будущую профессию, то он твердо решил изучать медицину. Но судьба решила иначе. Кураторша их курса рассказала нам, что в семье Луиса Альберто постоянно случались скандалы и сам он лечился у психиатра. Мне же двое ребят, парень и девушка из его класса, по секрету сообщили нечто иное. Совсем недавно парень пережил любовную травму. Кроме того, по их словам, над ним издевались в соцсетях, и делал это, разумеется, кто-то из нашей школы. Кто? Я понял, что мои собеседники не хотели называть виновных, поэтому ответили расплывчато. Позднее девушка подкараулила меня на школьной стоянке и шепнула, что любовная история Луиса Альберто носила гомосексуальный характер:

– Кажется, он был геем.

– Кажется?

– Ну хорошо, он был геем.

Короче, по той или иной причине в субботу на рассвете парень бросился в тоннель Ла-Менина на бульваре Чопера в Алькобендасе, довольно далеко от своего дома и от нашей школы. При нем нашли написанную от руки записку, которая позволила полиции исключить возможность как несчастного случая, так и убийства. В одной популярной газете было высказано предположение, что мальчишка стал жертвой травли, и была названа наша школа. Но журналист не удосужился указать источник информации.

20.

Я вернулся с работы в обычное время. В почтовом ящике лежали два конверта: в первом было уведомление от банка, во втором – какой-то счет. Оба на мое имя. Когда я их доставал, на пол упала очередная анонимка. Не уверен, что смогу сейчас вспомнить ее дословно, но смысл был такой: «Твоя жена тебя обманывает (наставляет тебе рога). И ты даже не представляешь, каким образом». В первое мгновение я решил добавить и эту записку к своей коллекции. И уже шагнул было к лифту, но вдруг передумал. Как отнесется Амалия к такому позорному обвинению, если узнает о нем? Ведь это послание ни в какое сравнение не шло с предыдущим, которое она могла спокойно мне показать, поскольку оно касалось всего лишь моей манеры одеваться. Я быстро сунул оба конверта обратно в ящик, заложив между ними записку. Потом поднялся в квартиру, взял Пепу, долго гулял с ней, а когда вернулся, нашел почтовый ящик пустым. Оба конверта лежали на кухонном столе. Сперва я сделал вид, что не заметил их. И только какое-то время спустя распечатал в присутствии Амалии. Анонимки между конвертами не было. Воспользовавшись тем, что Амалия вышла из кухни, я заглянул в мусорное ведро, но и там листка не обнаружил. То обстоятельство, что Амалия не показала мне записку и даже не упомянула о ней, убедило меня в справедливости обвинения.

21.

Сначала я решил стать другим. Таким человеком, который у всех будет вызывать удивление, а возможно, даже внушать страх. Человеком, способным поразить даже себя самого. И чтобы испробовать разные варианты, вечером я сунул в холодильник полдюжины книг. Утром Амалия увидела их, но ничего не сказала и вообще никак не отреагировала. Из чего я сделал вывод, что ей нет до меня ни малейшего дела. И это лишь усилило ненависть, которую я испытывал к жене.

Неприятно было убедиться, что тебя обманули, нарушили договор. «Зачем идти на работу? – спрашивал я себя. – Почему бы мне не взять свои накопления и не отправиться на пару лет в Новую Зеландию, никому ничего не объясняя и оставив Амалию с носом?»

– Ты сам виноват, незачем было жениться, – сказал мне Хромой, к тому времени уже оправданно носивший это прозвище.

Я вошел в «Корте инглес» на улице Гойи, чтобы примерить шляпу. Я увидел ее в витрине, проходя мимо, и купил, хотя она была дорогой, – купил именно потому, что она была дорогой, старомодной и вульгарной. А еще потому, что, примерив шляпу перед зеркалом, понял, что она совершенно мне не идет. В этой шляпе я и отправился домой. На улице мне чудилось, будто люди улыбаются, глядя на меня. Остановившись перед какой-то витриной, я почувствовал себя клоуном. Амалия мою покупку похвалила. В шутку или всерьез? Не знаю. Но ее похвалы оказалось достаточно, чтобы я никогда больше эту шляпу не надевал.

– Ну и что мне теперь делать? – спросил я Хромого.

– Убей ее, – ответил он.

– Ты с ума сошел?

– Тогда чего спрашиваешь?

22.

У меня никогда не было чувства собственника по отношению к жене. Точно так же я не ощущал, что Никита принадлежит мне, даже когда он был беспомощным младенцем. Моя жена, мой сын, моя мать – это люди, которые находятся где-то рядом и с которыми я часто имею дело, испытывая к ним в зависимости от обстоятельств то любовь, то ненависть, хотя никогда достоверно не знаю, что они думают, чувствуют и какое варево бурлит у них внутри. Я умру 31 июля 2019 года, умру с убеждением, что нам не дано узнать до конца ни одно человеческое существо.

А вот мой отец, наоборот, был склонен к ревности. И словно боялся, как бы у него не украли то, что, по его мнению, принадлежало только ему. Мне кажется, он говорил «моя жена», «мой сын» в буквальном смысле, как сказал бы «мои брюки» или «мои часы». Мы принадлежали ему, как стадо овец принадлежит пастуху, ведущему их на водопой или на пастбище. Напомню, что при этом у мамы имелся собственный заработок. Ревность была тем сторожевым псом, с помощью которого папа держал под контролем свое стадо.

Не стану отрицать, что после этой анонимки любопытство меня все-таки мучило. Да, мучило. Я чувствовал острую потребность докопаться до правды.

И был уверен, что не успокоюсь, пока не увижу физиономии типа, с которым спала Амалия. Ночью, лежа в постели, я перебирал в уме разных кандидатов на эту роль. Искал подходящих в кругу наших друзей. Подозревал всех подряд. Терзал себя, воображая любовников голыми в интересных позах. Я как будто стоял у гостиничной кровати и смотрел на затылок своего соперника, на его спину, на задницу, которая то поднималась, то опускалась в определенном ритме, но вот лицо, черт возьми, лицо мне увидеть никак не удавалось.

Я со стыдом думал, что суть моей нынешней жизни можно свести к тексту какого-нибудь пошлого танго, вернее, к одной его строке: «Жена изменяет мне с моим лучшим другом». И я решил, что остатки мужской гордости требуют придумать способы мести. Я целился Амалии в грудь из пистолета, который принес с кладбища отец – он же учил меня с ним обращаться. Потом я начал стрелять, но вместо пуль из пистолета вылетали потешные водяные струи, и Амалия твердила издевательским тоном: «А мне не больно! А мне не больно!» Тогда я попытался воткнуть ей в живот мясницкий нож, тоже принесенный отцом, но в решительный момент лезвие гнулось, потому что становилось резиновым. У отца кончилось терпение:

– Я не могу тебя ударить, потому что я скелет. – И он возвращался обратно к себе в могилу, шепча сквозь зубы: – Еще при моей жизни он был размазней, таким и остался. Вот в чем беда!

И подобные сцены мелькали у меня в голове каждую ночь – пока не начинало действовать снотворное.

Изо дня в день после занятий я спешил домой, чтобы опередить Амалию и первым проверить почтовый ящик. По дороге сердце мое колотилось все сильнее, и, подходя к подъезду, я боялся, что оно вот-вот выскочит из груди. До таких крайностей доводило меня безумное желание узнать подробности об измене жены. В результате получалась странная история: теперь, не находя анонимок, я чувствовал разочарование, хотя еще совсем недавно их содержание приводило меня в бешенство.

Кончилось тем, что я решил собственноручно написать записку, чтобы посмотреть, как поведет себя Амалия. Большими буквами, начерченными так, что ни один эксперт-графолог не смог бы определить автора, я вывел:

ВОНЮЧИЙ РОГОНОСЕЦ. ЕСЛИ БЫ ТЫ БЫЛ УМНЕЕ, ДАВНО БЫ ПОНЯЛ, С КЕМ ОБМАНЫВАЕТ ТЕБЯ ЖЕНА. НЕ ВОЛНУЙСЯ, СКОРО МЫ ТЕБЕ ЭТО СООБЩИМ.

Записка мало чем отличалась от предыдущих, тоже написанных от руки. Я сунул ее в почтовый ящик. Признаюсь, что выражение «вонючий рогоносец» казалось мне не слишком удачным. Это меня беспокоило. Слишком грубо и пошло. Поэтому я повторил на клочке бумаги тот же текст, но без оскорбительного начала, заменил им первоначальный вариант и отправился гулять с Пепой. Когда мы вернулись, ящик был пуст. Ни словом, ни жестом Амалия не выдала, что случилось нечто необычное. Ни намека на записку. По всей видимости, анонимку она спрятала или порвала. Редко я ненавидел кого-то так, как ее.

23.

Мы с Хромым сидели в баре в нашем обычном углу, Пепа лежала под столиком, и я рассказал ему, какую подлянку кинул Амалии. Он назвал меня паршивцем, но при этом одобрительно похлопал по спине:

– Это ты хорошо придумал. Можешь и дальше поиграть с женой в эту игру, поразвлекись за ее счет.

Хромой имеет склонность к суждениям, которые можно было бы назвать грубыми и жестокими, но за это я их и ценю: они помогают взглянуть на некоторые обстоятельства моей жизни под необычным углом, без сентиментального флера. А еще важно то, что я вовсе не обязан принимать их как руководство к действию.

Начав откровенничать, для чего мне всегда приходится преодолевать внутреннее сопротивление, я рассказал ему, что накануне Амалия после долгого перерыва вдруг проявила интерес к сексу. И ведь случилось это – какое совпадение! – сразу после получения анонимки.

– Вот видишь, все подтверждается. – Хромой аж подпрыгнул на стуле. – Конечно, она виновата.

Я попросил его более внятно объяснить свое заключение, поскольку голословные обвинения меня не убеждали. Он согласился при условии, что я закажу нам обоим еще по пиву. Мой друг обожает наблюдать за чужим поведением, въедливо разбирать его причины и следствия, а также обнаруживать душевные расстройства, которые кроются за самыми вроде бы обычными поступками.

Он честно признался, что ему хотелось сбить с меня спесь. Поэтому, надо полагать, он и спросил, какие такие перемены произошли во мне, чтобы моя жена вдруг ни с того ни с сего почувствовала, так сказать, «физическое влечение к моей незадачливой персоне».

– Может, сменил одеколон? Или выиграл в лотерею?

Хромой прекрасно знал, что ни того ни другого не было. Поэтому обозвал меня наивным идиотом, полным придурком и другими приятными словами, а потом высказал догадку, что моя жена решила «подставить мне свою дырку отнюдь не ради собственного удовольствия», нет, за этим крылся некий тайный смысл, некая старая женская хитрость.

Иными словами, сам собой напрашивался вывод: моя записка сильно встревожила Амалию. Видимо, «неверная жена», совсем как кальмар, попыталась выстрелить мне в глаза струей чернил, если под чернилами в данном случае понимать краткую вспышку сексуальной активности.

– А ты ведешь себя как слепец, гормоны у тебя, видишь ли, взыграли, член торчком встал… И ты совсем обезумел от радости, что жена тебя любит, просто обожает и лезет из кожи вон, лишь бы тебя ублажить. Не смеши меня…

С другой стороны, по мнению Хромого, Амалия пыталась таким образом заглушить собственное чувство вины (материнский инстинкт, угроза разрушения семьи) или по крайней мере смягчить его, ради чего цинично «подкупила своего мужа-простофилю, изобразив вспышку страсти». То есть дала мне то, что и должна давать жена согласно традиционным устоям семейных отношений, и таким образом – свободная от любых долгов – могла смотреть драгоценному супругу в глаза с чистой совестью.

– Хорошо, допустим, твои мудрые рассуждения не лишены оснований, и что, по-твоему, я должен теперь делать?

– Пока справляй свое дело сколько можешь. Пользуйся на дармовщинку. А потом… Потом как Бог повелит.

24.

Пару дней после появления в почтовом ящике анонимки (потом лафа для меня кончилась) Амалия не возражала даже против того, чтобы я заходил в нее с черного хода – и при этом без всякой предварительной подготовки, что мне нравилось больше всего.

Было время (в самом начале нашего брака), когда она считала эту позу годной только для животных, а для себя к тому же и оскорбительной. Вернее, не только для себя, но и для всего женского рода в целом – везде и всегда, поскольку ей казалось, что она символизирует мужскую власть.

Напрасно я убеждал жену, что у меня и в мыслях не было подчинять ее своей воле. Просто хотел получить максимум удовольствия. Позднее, возмечтав о беременности, она прочитала в каком-то журнале, что эта поза помогает сперме проникнуть гораздо глубже в половые пути, и поэтому изменила свое мнение. На самом деле именно так произошло зачатие Никиты, о чем он, разумеется, не знает, да и незачем ему об этом знать. Если только однажды, когда я уже буду лежать в могиле, он не прочитает мои записки или мать не расскажет ему такого рода подробности, в чем я очень сомневаюсь.

Такая поза вообще-то имеет свои преимущества, которые Амалия в конце концов признала. Женщине не приходится терпеть на себе тяжесть мужского тела, как и его дыхание на своем лице. Мужчина не испортит ей макияж, не помешает правильно дышать, не будет колоть бородой, не обмусолит своим потом. Немаловажно и то, что ее затылок не будет прижат к подушке, валику или ковру, а значит, не пострадает прическа. Короче, все это мы с ней вполне откровенно обсудили. Добавлю, что, за исключением самого первого периода нашей совместной жизни, когда расстановка сил еще не была определена, Амалия, как правило, не возражала против этого способа.

И теперь, во время двух наших соитий, последовавших за анонимкой, она сама поспешно подставляла мне нужную часть тела. Наш секс отличался гимнастической сноровкой, к тому же можно было не тратить время на любовные игры. А ведь кроме перечисленных выше преимуществ, были и другие, куда более важные: Амалия знала, что в такой собачьей позе я быстрее извергну семя, и это ее очень устраивало. Я же мог сколько угодно предаваться восхитительным фантазиям, будто эта женщина находится в полной моей власти, будто я покорил ее и подчинил себе… К тому же, вздумай она сопротивляться, не могла бы пустить в ход ни руки, ни ногти, ни зубы, а ее глаза не могли бы наблюдать за мной и контролировать мои действия. Чего же еще желать?

25.

Двенадцатый час ночи. В квартире царит тишина. От тринадцатилетнего Никиты мы освободились под тем предлогом, что ему давно пора отправляться в постель. Парень спит, свет, во всяком случае, в его комнате погашен, хотя, возможно, он тайком курит в окно, убедив себя, что родители ни о чем не догадываются.

Пепа тогда была еще щенком, и мы оставили ее в гостиной, привязав к ножке стола. Собака привыкла бегать за нами повсюду и, если находила дверь закрытой, начинала царапаться в нее. Амалию коробило от одной только мысли, что Пепа проскользнет в спальню и будет наблюдать за нами, когда мы станем заниматься сексом. Жена говорила, что у Пепы слишком человеческий взгляд, а еще – что щенок может решить, будто мы деремся, и начнет тявкать или, чего доброго, кинется кому-то из нас на помощь и пустит в ход зубы. Правда, уже тогда Пепа была воплощением добродушия (в собачьем варианте). Думаю, Амалия преувеличивала, но момент был неподходящим для споров. Я уже успел как следует вспетушиться и рвался поскорее приступить к делу.

В таких ситуациях Амалия обычно старалась вести себя как можно тише, поэтому наши постельные сцены напоминали кадры из немого кино. Мы не позволяли себе ни переговариваться, ни стонать или вскрикивать. Все действо обретало, на мой взгляд, черты чего-то запретного и механического, хотя, честно признаюсь, меньше всего в эти краткие мгновения мне нужна была беседа с Амалией. Из-за того, что наша схватка была беззвучной, иногда слышались легкие шлепки тела о тело – и они напоминали звуки, с какими мясник отбивает вырезку тупой стороной топора.

В такие моменты мне на язык лезли разные остроумные комментарии. Но я, разумеется, помалкивал. Амалия – женщина обидчивая, ее могло оскорбить любое неосторожное слово, и тогда я лишился бы уже близкого оргазма. К тому же я с давних времен придерживаюсь твердого убеждения, что ни сакральное переживание, ни поэтический восторг или чувственный порыв не выдержат разрушительного воздействия острой шутки. Достаточно прочесть глупость про топор мясника, которую я только что выдал, чтобы описанные выше «супружеские отношения» разом лишились малейшей привлекательности. Слава богу, что я пишу без всяких литературных претензий.

Итак, Амалия две ночи подряд соглашалась спать со мной, в чем отказывала в последние годы нашего брака. Как я подозреваю, ее толкнуло на это чувство вины. И Хромой со мной согласен. Но у меня все-таки остались сомнения. Не хотелось бы исключать и другую возможность: возбуждение ее и вправду вызвано муками совести, но оно не поддельное. Я, конечно, не стану спрашивать об этом Амалию. Да и какая разница? У меня тут свой интерес – получить удовольствие, у нее, наверное, тоже. Как и вчера, она надела соблазнительное белье, ловко притворилась, будто уступает инициативу мне, хотя сама сгорает от страсти и не может совладать с собой. Мало того, она безропотно уступила моей просьбе не снимать туфли на высоком каблуке. Ну и капризы у тебя, сказала она снисходительно и льстиво, а потом улыбнулась, словно давая понять: «Какой ты еще мальчишка!» А я подыгрывал ей, повторив ее улыбку, но моя означала вовсе не то, что она думала или изображала, что думает, и уж тем более не кайф ублаженного фетишиста. Нет, я испытывал победное чувство, добившись, что моя жена ведет себя как проститутка.

То, что я не видел лица Амалии, совершая ритмичные движения, тешило мое самолюбие. Думаю, после стольких лет супружеской жизни, стольких ссор и каждодневных потоков ненависти у меня прекратилась бы эрекция, если бы я видел перед собой лицо, отражающее ее личность, настроение и чувства. Но сейчас мне не было до этого дела. Я всего лишь хотел обладать женским телом, живой куклой с красивой фигурой, сохраненной несмотря на то, что молодость осталась позади, прекрасной куклой из плоти, пахнущей вагинальными соками, пылкой куклой в туфлях на высоком каблуке.

Тогда мы с ней в последний раз занимались любовью, но я этого не знал.

Я обратился к своему детородному органу с просьбой: расскажи, что ты чувствовал?

– Сперва сухость, хотя этот путь был мною пройден множество раз. Правда, в последнее время я попадал туда все реже и реже. И мне даже подумалось, что здесь меня встречают без особой радости, так что пришлось применить известную силу, словно я толкался в не желающую открываться дверь, – точно так же, кстати сказать, как и предыдущей ночью. Не могу понять, с чем была связана эта сухость – с климаксом или отсутствием желания у хозяйки. Не было радушной влаги, как в первые времена, но не стану отрицать и того, что, преодолев изначальное сопротивление плохо смазанных половых губ, я попал-таки в желанную женскую влажность, и уже ничто не мешало мне проделать то, что от меня и ожидалось. Я без труда проник настолько глубоко, насколько позволял мой размер. И на ощупь узнал место, где столько раз бывал. А там, во мраке, пропитался его соками, с восторгом терся о горячие и нежные стенки и закончил бурным извержением, после чего мне не осталось ничего иного, как убраться восвояси – без проволочек пройти назад той же дорогой и вернуться в открытый всем ненастьям мир.

26.

Я не пошел отмечать свой день рождения с Хромым, хотя и обещал, а время нашей с Пепой главной прогулки сократил, чтобы не упустить Никиту, если он вздумает явиться с поздравлениями. Правда, без советов матери парень не способен купить мне подарок, но я от него ничего такого и не требую. На самом деле меня порадовала бы любая мелочь – ну, не знаю, скажем, простая плитка шоколада, а потом я бы с лихвой компенсировал ему затраты, как столько раз щедро добавлял что-то к установленной ежемесячной сумме.

Еще до развода мы с Амалией договорились напоминать сыну про наши с ней дни рождения. Иначе он забывал бы про них, как сегодня забыл про мой. Амалия брала на себя труд от его имени покупать для меня подарки на день рождения, на День волхвов, на День отца, а я, соответственно, покупал вместо него подарки для Амалии, если только она сама не покупала себе тайком что-то и не отдавала мне, а я потом вручал Никите, чтобы в нужный день наш звереныш вроде как устроил бы матери сюрприз. Он с потрясающим равнодушием совал нам пакеты, даже не скрывая, что понятия не имеет об их содержимом, а мы обнимали его, бурно выражая свою благодарность, и сцены эти были достойны лучших испанских театров.

Мне не нужно от Никиты никакого подарка, но я был бы рад, черт возьми, если бы он просто обнял меня в мой последний в жизни день рождения. Неужели я так много прошу? Ведь хватило бы нескольких слов: «Привет, пап, как дела?» Даже если он очень занят, мог бы позвонить по мобильнику, за который, кстати сказать, каждый месяц плачу именно я. Уже вечером, сидя дома один, я понял, что не могу думать о Никите без чувства острой неприязни. Но в этом не было ничего нового. И раньше я тысячи раз точно так же злился на него. А потом, когда мы встречались, жалел и прощал.

Настроение у меня стремительно падало, так что после ужина я позвонил ему сам:

– Ты где? Что делаешь?

И тут я узнал о великом событии: на прошлой неделе он установил на своем компьютере новую игру. Никита произнес мне ее название на доступном ему примитивном английском и спросил, слышал ли я про такую. Что-то слышал, ответил я. Разумеется, ничего я не слышал, но мне показалось неуместным объяснять сейчас, что то, что приводит в восторг его, не обязательно должно приводить в восторг и все остальное человечество. По словам сына, он может играть в нее с партнерами из других стран. Суть игры состоит в том, чтобы поубивать из автомата, или с помощью ручных гранат, или, как мне послышалось, с помощью мачете врагов из некой религиозной секты, а главное – уничтожить главу секты в тайном убежище.

Я хорошо представляю, как Никита часы напролет сидит перед компьютером, ест пиццу, картофельные чипсы и бутерброды, запивая все это сладкими напитками, как он портит себе зрение, набирает вес, движется к диабету… А может, дело не обходится и без наркотиков.

Вот такой у меня сын. Двадцатипятилетний раздолбай, который уверен, что явился в этот мир с важнейшей миссией – перебить побольше движущихся на экране компьютера фигурок.

Я спрашиваю, помнит ли он, какой сегодня день.

– Кажись, пятница.

Поблагодарив за полезную информацию, я пожелал сыну спокойной ночи и повесил трубку.

27.

Должен признаться, что слишком долго ни о чем не догадывался. Не догадывался – и все. Такой я человек. То, что когда-то давно накрепко засело в мозгу – иногда это называют предрассудками, – мешает мне разобраться в некоторых вопросах, если, конечно, я за всю свою жизнь вообще сумел как следует разобраться хоть в чем-нибудь. Порой я думаю, что Хромой был прав.

– Твоя проблема, – сказал он однажды в баре, когда еще не был искалечен, – заключается в том, что ты из-за кучи прочитанных книг перестал понимать простые вещи, а уж про сложные и говорить нечего.

Тут будет кстати вспомнить, как один раз Никита назвал меня дураком. Это вылетело у него как-то непроизвольно, при дедушке с бабушкой и при Амалии, когда он безуспешно пытался объяснить мне правила видеоигры, которую тесть с тещей только что купили ему в торговом центре.

Я покину сей мир в убеждении, что здесь все всегда правы – все, кроме меня. Зато мои воспоминания, они уж точно только мои, и в них я никому не позволю вмешиваться.

То, что случилось тем вечером, я записываю, как запомнил.

С прогулки мы с Пепой вернулись промокшие до костей. Ливень застал нас далеко от дома. Он был такой сильный, что над самой землей висела влажная пелена. Мы поспешили спрятаться под какой-то козырек, но время шло, уже начало смеркаться, завтра меня ждал новый рабочий день и новая пытка в школе. В те времена в метро с собаками не пускали, и вряд ли хоть один таксист посадил бы меня к себе в машину с Пепой. Дождь не унимался. Я твердо надеялся, что и в эту ночь, третью подряд, мне опять улыбнется удача и Амалия допустит меня до своего тела. Поэтому не стоило слишком задерживаться. Как тут быть? Я спросил Пепу, не будет ли она возражать, если мы немного помокнем. Немного? Я, конечно, бессовестно хитрил. Она кротко смотрела на меня, высунув язык, и не сказала нет. Так что мы с ней пустились в долгий обратный путь под тропическим ливнем.

Когда мы явились домой, вид у нас был такой, словно мы побывали в реке. Я оставил собаку на лестничной площадке, привязав к перилам, а сам пошел за полотенцем. Но первым делом скинул в прихожей ботинки. Я уже собирался снять и всю остальную одежду, но тут из гостиной до меня донеслись женские голоса и смех. Один из голосов был мне незнаком. Наверное, к Амалии пришла гостья, что, правда, случалось нечасто, но исключать такую возможность тоже не следовало.

Мы с ней не слишком любили принимать кого-то у себя дома. Почему? Потому что не могли похвастаться порядком и чистотой в квартире, не говоря уж о комнате сына, которая больше напоминала поле боя. Мы, конечно, старались воздействовать на него, но сами же и подавали Никите дурной пример.

Итак, раздеваться я не стал. Амалия, услышав, что я пришел, весело крикнула:

– Мы тут.

Как я догадался, за шутливым тоном крылось предупреждение: «Не вздумай войти в гостиную в одних трусах, совсем голый или босиком». Я снова натянул мокрые ботинки, но свитер поднимать с пола не стал и в весьма непрезентабельном виде, прямо в футболке, вошел в гостиную, чтобы поздороваться…

– Хочу познакомить тебя с Ольгой.

Ах так, значит, высокую и стройную женщину, коротко подстриженную и вполне симпатичную, звали Ольгой. В отличие от Амалии, продолжавшей сидеть, Ольга вежливо встала и подошла ко мне с протянутой рукой. Я посмотрел на нее, сравнивая наш рост. Она была выше меня, не намного, но выше. Я понадеялся, что в ее ритуал вежливости не входит обычай касаться щекой щеки промокшего насквозь мужчины. Если судить по первому впечатлению, ей было ближе к тридцати, чем к сорока. Пахло от нее чудесно.

На столе были разложены бумаги, похожие на документы, и я решил, что эта женщина пришла к Амалии по служебным делам. Меня совсем не удивило, что они, занимаясь какой-то общей работой, пусть в необычное время и в необычном месте, пили при этом шампанское. Амалия, как и я, не любила звать гостей в дом, потому что у нее не хватало времени на уборку и наведение порядка; но, к чести ее, должен добавить, что если уж кто-то у нас появлялся, то принимала она гостей как следует. Итак, меня вовсе не обидело, что она угощала эту самую Ольгу шампанским, моим шампанским, которое я берег в холодильнике для особого случая. Эту бутылку, кстати сказать, подарила мне на день рождения сама Амалия. И вот сегодня, как я догадался, к ней неожиданно пришла гостья. Не угощать же ее водой из-под крана? Зная Амалию, я подумал, что она, скорее всего, решила на следующий же день купить мне другую бутылку той же марки. Хотя я, понятное дело, ничего подобного от нее не потребовал бы. Надежда на третью ночь в постели Амалии делала меня покладистым, щедрым и каким угодно еще.

– Что, идет дождь?

Какая удивительная догадливость – вопрос прозвучал откровенно глупо… Или удивительно глупо?.. Нет, просто Амалия попыталась навести меня на разговор о погоде, давая Ольге – дивные бедра, стройная фигура – время вернуться на свое место. Я сразу понял посланный мне сигнал: «Здесь не следует говорить ни о чем серьезном или личном. Можешь сказать пару банальностей – и уходи». Поэтому пару банальностей, которые от меня ждали, я и сказал, добавив тоже вполне очевидную вещь: мне нужно вытереться и вытереть собаку. Амалия спряталась за одной из тех улыбок, которые светские люди приберегают для светского же общения, в мгновение ока смягчила выражение лица и придала голосу радиовещательную звонкость:

– А мы еще посидим здесь!

Ее слова звучали как намек, что мне лучше к ним не возвращаться. Ну и ладно. Я спросил:

– Ничего, если я закрою дверь?

– Да, закрой, пожалуйста. А еще проследи, чтобы Николас поужинал.

Я был уверен, что Амалия и Ольга встретились, чтобы решить какие-то срочные вопросы, может, чтобы написать сценарий очередной программы или для чего-то в том же роде, и меньше всего мне хотелось мешать им. К тому же мои сексуальные надежды подсказывали, что я должен вести себя хорошо.

Мы с Никитой вместе поужинали на кухне. Он тоже не знал, кто такая эта женщина. Не знал и не особенно хотел знать. После ужина сын отправился спать, во всяком случае, так он сказал мне. Несколько минут спустя я, моя посуду, почувствовал, что в открытое кухонное окно ветер заносит табачный дым. Но я решил не лишать парня этого подпольного удовольствия. В его возрасте я тоже тайком покуривал, хотя, если уж продолжать сравнения, притворялся, кажется, половчее.

По просьбе Амалии, которой не хотелось, чтобы Пепа оставалась в гостиной, я перенес ее лежанку к себе в спальню. А в самом начале одиннадцатого решил хотя бы мельком просмотреть конспекты завтрашних занятий и потом почитать. Пробило одиннадцать – для моих постельных ожиданий это был крайний срок, поскольку, как мне казалось, вероятность нашего с Амалией коитуса теперь стремительно сходила на нет.

Через стену до меня доносились их голоса, внезапные приглушенные смешки, которые легко объяснялись воздействием шампанского, моего шампанского. Я не спешил надеть пижаму, так как ждал, что Амалия вот-вот зайдет и сообщит об уходе этой самой Ольги. Время близилось к двенадцати, и я понял, что пора ложиться спать, иначе назавтра, не выспавшись, буду бродить по школьным коридорам, пошатываясь как зомби.

Утром настырный, ненавистный, неумолимый будильник вытащил меня из того, что можно считать заменой материнскому лону и что обычно называют постелью. Я прямо в пижаме двинулся на кухню, чтобы включить кофемашину. Именно таков мой утренний ритуал: я умываюсь и одеваюсь, пока чашка наполняется ароматным кофе. Если бы мне было известно, что на кухне уже находится Ольга, я изменил бы порядок действий. Что она могла подумать обо мне? Накануне вечером я предстал перед ней промокший до нитки, сегодня утром – неумытый и небритый. Правда, она выглядела не лучше: расхаживала по кухне босиком, как и я, и рылась в ящиках. У нее были длинные, стройные и очень красивые ноги с покрытыми ярко-красным лаком ногтями. Банный халат Амалии она накинула, судя по всему, на голое тело. Гостья попросила показать, где мы храним пакетики с чаем. Я не сразу вспомнил, как ее зовут. Наверное, подумалось мне, она спала на диване в гостиной. А еще у меня мелькнула мысль, что эта женщина очень хороша собой, и, будь на то моя воля, я бы с большим удовольствием отмахал ее прямо здесь.

28.

По словам Амалии, если бы я не противился ее отношениям с Ольгой, наш брак можно было бы спасти.

Она бросила мне этот упрек, когда мы уже бесповоротно решили разводиться, и тон у нее был вполне спокойный – таким обычно обсуждают фильм, выходя из кинотеатра. Я ничего не ответил, потому что знал: встречаться мы с ней будем редко – и только по вопросам, связанным с воспитанием сына. Главной моей задачей было забыть о ее существовании, и, судя по всему, я с этой задачей быстро и успешно справлялся.

– Хотя трудно поверить, будто ты хотел сохранить семью, как бы меня в этом ни уверяли, – добавила она.

Я не удостоил ее даже взглядом. Я считал, что остались в прошлом разного рода провокации, подначки, споры, обмен колкостями и разговоры на повышенных тонах. Я развернулся и пошел прочь, сунув руки в карманы и уставившись в голубое утреннее небо – в надежде увидеть там стрижей.

А до их с Ольгой «ковырялистой любви», как называл ее Хромой, мне, честно говоря, не было никакого дела.

– Это нельзя считать ни изменой, ни наставлением рогов, – рассуждал мой друг, – потому что лесбиянство – просто техника массажа, допускающая еще и совместное проживание.

Он уговорил меня посмотреть несколько порнофильмов, чтобы я сам в этом убедился.

– Ну, оглаживаются они, лижутся, трутся друг о дружку… Где тут секс-то? – И с ехидной улыбкой припечатал: – Медленная гимнастика, только и всего.

В те дни, когда я узнал то, что рано или поздно должен был неизбежно узнать, я опять обнаружил анонимку, которую сам же недавно и написал. Значит, Амалия не порвала ее и не выбросила. Теперь, когда все и так выплыло наружу, она снова кинула бумажку в почтовый ящик. С какой целью? Вряд ли Амалия догадалась, что записку состряпал я.

Я принес находку домой и показал ей, прикинувшись дурачком.

Она пожала плечами, прикинувшись дурочкой.

Я еле сдержался, чтобы не врезать ей по физиономии.

Она, вне всякого сомнения, еле сдержалась, чтобы не выколоть мне глаза штопором.

29.

Возможно, ненависть, которую мне доводилось испытывать на протяжении жизни, была далеко не лучшего качества. Я ненавидел часто, но вспышками, иногда даже с ленцой, хотя, если уж говорить честно, то и не без удовольствия. Наши современные законотворцы изобрели так называемое преступление на почве ненависти. Скорее всего, они имели в виду терроризм или нечто подобное, но судите сами, можно ли провести четкую границу между общественной и частной сферами? Не хватает только, чтобы закон, принятый Конгрессом депутатов, запрещал мне ненавидеть директрису школы. Уже на следующий день я взял бы плакат и в знак протеста цепью приковал бы себя к колеснице богини Кибелы[17]. Сегодняшние правители пытаются принимать ограничительные меры, чтобы управлять нашими чувствами, как если бы речь шла о правилах дорожного движения. Поэтому к сегодняшним временам я отношусь с долей брезгливости.

Моя ненависть, за некоторыми исключениями, напоминала угли, тлеющие на поверхности, когда внизу еще ярится пламя. Сомневаюсь, что ненавистные мне люди знали, как сильно я их ненавижу и за что именно. Иногда внезапный приступ ненависти обрушивался на меня, даже если я находился с кем-то из них во вполне мирных отношениях, – скажем, в тот миг, когда целовал кого-то в щеку или дружески обнимал. Я выдавливал из себя улыбку, хотя по моим венам уже несся поток раскаленного металла. Но мне так и не удалось окончательно определить для себя: а вдруг то, что я чувствую, это больше обида, чем ненависть? В любом случае ненавижу я молча, вдумчиво и скрытно. Такая ненависть выполняет функцию самозащиты, по мысли Фрейда, который считал, что ненависть опирается на инстинкт сохранения собственного «я». Иными словами, я никогда не позволю себе выкрикивать оскорбления, швырять тарелки в стену или размахивать ножом.

Оглядываясь назад, хочу признаться, что на протяжении своей жизни вроде бы должен был испытывать ненависть куда чаще – или, по крайней мере, более остро. Неправда, будто ненависть унижает ненавидящего, роняет его достоинство, угнетает или нагоняет тоску и лишает сна. Надо отличать одни виды ненависти от других. Есть, безусловно, такие, что грызут тебя изнутри. Но есть и такие, что доставляют удовольствие, если ты осмотрительно и чутко управляешь ими. Именно их в моем случае я старался культивировать с тихим упорством – и себе во благо.

Теперь, когда я принял решение добровольно уйти из жизни, хотелось бы раз и навсегда объяснить: поводов для ненависти у меня было очень много, но я их игнорировал, поскольку проблема тут носила не количественный, а качественный характер. Я никогда не умел держать в узде эмоции. Поэтому бурные страсти быстро утомляют меня – как собственные, так и чужие. Некоторые коллеги по школе считают меня интровертом. Они просто не желают понять, что мне с ними скучно – вот почему мое лицо редко выражает живой интерес, и я, может и невольно, веду себя слишком замкнуто, а также избегаю лишних разговоров.

И вот еще что надо добавить: я не могу ненавидеть незнакомых людей. Хромой, например, люто ненавидит кучу разных политиков, спортсменов, актеров и знаменитостей обоих полов, о существовании которых ему рассказала пресса. Он с дикой злобой разносит их в пух и прах и желает им всяческих бед. Я так не умею. Мне для настоящей ненависти необходимо человека видеть. Когда мой друг заявляет, что не выносит нынешнего председателя правительства, с которым лично никогда не встречался и который, по его же словам, «в близком общении может оказаться вполне приятным парнем», я Хромого не понимаю. Для меня не существует и той абстрактной ненависти, о которой писал Франсиско Умбраль[18], то есть беспричинной ненависти ради ненависти. У моей всегда есть реальный повод. Она начинается со взгляда, или запаха, или слова, а потом развивается до соответствующих лично мне размеров. В Испании есть люди, ненавидящие Испанию. Такая ненависть (или любовь) была бы мне чересчур велика, она сползала бы с меня со всех сторон или накрыла бы как огромный колокол.

30.

Своего отца я по-настоящему возненавидел после его смерти. Раньше мне не хватало на это смелости, ее не хватало даже на тайную ненависть, поскольку чудилось, будто он способен читать мои мысли. Главным было держаться от него на должном расстоянии, но я боялся его не как деспота, от которого ждешь беспредельной жестокости. Нет, рядом с ним меня переполняло сознание собственной никчемности и невезучести. Это чувство разъедало душу и только крепло, когда отцу вдруг случалось проявить ко мне дружелюбие. Я терзался мыслью, что он может подумать, будто я готов притворяться, чтобы заслужить его улыбку, одобрительный хлопок по плечу или доброе слово. Я испытывал к отцу страх с прожилками восхищения и, пожалуй, любви. Пока мы не похоронили его, мне трудно было понять, сколь пагубную роль он сыграл в моей судьбе. До сих пор я стыжусь не того, что боялся отца, а того, что не сумел перенять у него приемы, которыми он внушал страх окружающим. Больше всего я ненавижу отца за то, что я не такой, как он. Мне никогда не удалось бы ни занять его место, ни распространять вокруг такую же плотную и мощную тень. Это очевидно. Но тут надо пояснить: я хотел бы быть не таким, как он, а стать им самим, в точности им самим – носить его вельветовый пиджак, иметь такие же желтоватые усы, так же презирать всякие нежности, и чтобы от меня исходил тот же запах – тогда он мне не нравился, а теперь я горько тоскую по нему. Я был старшим сыном в семье, и, видимо, мне вменялось в обязанность заполнить пустоту, которая образовалась в нашем доме после смерти папы. У меня это не получилось. У Раулито, по счастью, тоже, иначе я оскорбился бы до глубины души.

Ни я, ни брат не обладали личностью нужного масштаба, чтобы хотя бы примерить на себя роль нашего отца. В его присутствии мы никогда не отважились бы даже на робкую попытку бунта. Моя ненависть к отцу – это посмертная ненависть, она помогает вообразить, будто я наконец-то вскарабкался на заданную им высоту – и он не может сбросить меня вниз одним своим взглядом или суровым молчанием. На самом деле себя-то мне обманывать незачем: ненависть к отцу – это чистая и благородная ненависть, какая бывает между мужчинами разного возраста и разного положения. Такое вот воздаяние по заслугам со стороны приниженного создания по отношению к человеку, который и сам себя ненавидел. Иногда, когда я принимаюсь раздумывать о всякой ерунде личного свойства, мне начинает казаться, что папа гордился бы этой ненавистью, ведь она очищает мои воспоминания о нем от горечи и, на взгляд более или менее доброжелательных судей, могла бы считаться свидетельством психической устойчивости его старшего сына. Одним словом, из всех моих ненавистей именно эта, обращенная на покойного отца, вне всякого сомнения, доставляет мне наибольшее удовольствие. И сейчас, трудясь над этими заметками, я наливаю себе рюмку коньяку, чтобы выпить за нее. Ведь обычно случается так: умирает кто-то из членов нашей семьи, и мы сокрушаемся, что позволили ему уйти, не успев высказать, как сильно его ненавидели или любили. Или ненавидели и любили по очереди. Мне жаль, папа, но я ни разу не отважился посмотреть тебе в глаза, положить руку на плечо и сказать спокойным и твердым голосом, что ты очень странный тип – наполовину бог, наполовину скотина.

31.

Самая закоренелая ненависть в моей жизни – это ненависть к брату. Самая последовательная или ортодоксальная, если воспользоваться определением Кастильи дель Пино[19], который в своем исследовании, попавшем мне в руки несколько лет назад, отождествляет ненависть с желанием уничтожить ее объект.

Почему мы ненавидим того или иного человека? Потому что он нам противен, или он становится нам противен, потому что мы его возненавидели? Что касается моего брата, то тут для меня такой дилеммы не существует. Скорее всего, речь идет о случае, когда следствие порождает собственную причину. Иначе говоря, следствие, вероятно, и является причиной причины, как причина является следствием следствия. Выражая свои мысли с помощью таких вот словесных кульбитов, типичных для философов-любителей, я вдруг чувствую себя так, словно веду урок в школе.

В своей работе Кастилья дель Пино приходит к выводу, с которым я не могу согласиться, хотя не исключаю, что просто плохо запомнил ход его рассуждений. Он пишет, что человек не должен ненавидеть того, кого считает ниже себя, иначе это поставит под угрозу цельность его собственной личности. Так вот, за всю свою жизнь я ни на секунду не переставал видеть в брате существо ниже меня самого и при этом ненавижу Рауля до такой степени, что готов радоваться его несчастьям. В детстве я постоянно желал ему смерти. Просто мечтал, чтобы он навсегда исчез из моей жизни. Чтобы родители определили его в интернат или отдали на усыновление в другую семью. Но предпочтительной мне до сих пор видится все-таки смерть, и как можно более мучительная.

Помню, в детстве я молился ночами, чтобы Раулито умер от лейкемии, как, по слухам, умер один мальчик из нашего района. Мне бы доставило тайное удовольствие присутствовать на похоронах маленького брата, подойти к краю могилы и бросить на гроб горсть земли с мелкими камешками. Я часто говорил ему примерно следующее:

– Ты скоро умрешь. Может, через неделю тебя уже положат в гроб. А гроб, он такой тесный, что ты не сумеешь там даже пошевелиться, и маму с папой звать будет бесполезно – твоих криков все равно никто уже не услышит.

И я продолжал стращать его, пока он не пускался в рев.

Разумеется, сегодня моя вражда к нему поутихла, и это, как я уверен, объясняется тем счастливым обстоятельством, что мы с ним редко видимся. По негласному соглашению мы стали друг друга избегать.

Ненависть, которую я испытываю к брату, корнями уходит в природу. Я ненавижу его за то, что он родился, что своим присутствием и своим плачем отнимал у меня внимание родителей. Нельзя сказать, чтобы между нами произошел какой-то конфликт, после которого мы невзлюбили друг друга. Я никогда не прощу Раулю главную обиду – то, что он стал моим братом. Я бы запросто мог почувствовать симпатию к такому человеку, как он, будь Раулито моим соседом или коллегой по работе, а не появился на свет из того же материнского лона, что и я.

Позднее его полнота, очки, писклявый мальчишеский голос лишь усиливали ту бессознательную ненависть, которую я почувствовал, как только увидел брата в первый раз. Мама позволила мне подержать младенца на руках, и я тотчас подумал, как хорошо было бы его уронить. Иначе говоря, отнюдь не внешний вид явился главной причиной моей неприязни. Я наверняка относился бы к нему не лучше, будь он худым и красивым. Все дело тут в наших кровных узах.

Мне хотелось залезть к нему в колыбельку и удушить его. Годы спустя я воспользовался тем, что остался дома один, достал альбом с семейными фотографиями и ножницами изрезал все, где присутствовал Раулито. Мама с папой только через несколько месяцев обнаружили следы моего преступления. И сразу поняли, чьих это рук дело. Папа пустил в ход свой устрашающий взгляд и быстро вытянул из меня признание. Этот взгляд подействовал сильнее, чем три материнских затрещины. Я был отправлен в постель без ужина. Думаю, ни мать, ни отец не поняли смысла моего поступка, не поняли, какой бедой могло обернуться наказание. В ту ночь я обдумывал, как бы перерезать Раулито горло нашим кухонным ножом с зазубренным лезвием. Иногда больное самолюбие подкидывало мысли о самоубийстве, чтобы таким образом отплатить родителям за обиду – за то, что навязали мне братца. И я не столько думал о том, огорчит их или нет моя смерть, сколько хотел создать им проблемы.

Шли годы, и ненависть к Раулито приняла новые формы – злобы там заметно поубавилось. Я обнаружил в нем ответную ненависть, и с тех пор ненавижу брата за то, что он ненавидит меня. Как правило, свои чувства он выплескивает, с возмущением принимаясь перечислять мои давнишние прегрешения.

Однако по выражению лица Рауля можно догадаться, что ему этого мало. Я читаю на нем страстное желание увидеть, как сама жизнь накажет меня, послав на мою голову разного рода несчастья, беды и напасти…

И тем не менее в последние годы – возможно, под влиянием жены и дочерей – он предпринял кое-какие попытки к сближению. Всякий раз они сводились к вялым проявлениям натужной сердечности, что меня сразу настораживало и в результате лишь укрепляло мою ненависть, поскольку я отказывался поверить в его искренность.

Я знаю, что причинил ему немало – или даже много – зла. Он не раз спрашивал, почему я так обходился с ним в детстве. В ответ я просил у него прощения и ссылался на то, что был тогда слишком мал, но потом сам же называл брата злопамятным.

В душе я считаю, что Рауль вел себя неумно. Если бы он не мешал мне отненавидеть себя, когда мы были детьми, – всласть и в полную силу, – рано или поздно я бы устал от этой ненависти, и потом мы бы с ним до конца наших дней сохраняли сравнительно нормальные отношения. Иногда я вдруг воображаю, что ему, пожалуй, даже нравилось, что я его ненавижу.

Ноябрь

1.

Ненависть, которую я на протяжении всей своей жизни испытывал к маме, обычно вспыхивала внезапно и быстро исчезала. И еще эта ненависть не была для меня приятной, а вернее, была совсем неприятной. Она напоминала башмаки, которые тебе слишком велики или слишком малы и в которых далеко не уйдешь.

Самую жгучую ненависть к маме я питал в детстве, но потом, с годами, она стала слабеть, пока почти совсем не притупилась. Во всяком случае, когда я повзрослел, все реже и реже давала о себе знать. Если честно, то и само слово «ненависть» применительно к маме кажется мне перебором. Пожалуй, следовало бы назвать это раздражением, всплесками досады или гнева – и не более того. Хотя, надо признать, мама, преследуя какие-то свои цели, иногда становилась человеком невыносимым – и довольно легко становилась.

Теперь той прежней мамы больше нет. Я бы сказал, что теперь она уже вообще никто. Иными словами, есть лишь состарившаяся телесная оболочка, в которой невозможно угадать умную и красивую женщину, какой мама была раньше. И она вызывает у меня глубокое сочувствие. Если в детстве я в минуты озлобления желал смерти брату, то сейчас искреннее сострадание заставляет желать смерти маме – смерти, естественно, легкой, безболезненной и мгновенной.

Когда я был маленьким, мне было невыносимо видеть, как она нянчится с Раулито: берет его на руки, кормит грудью, целует с отвратительной нежностью, поет песенки и строит гримасы, пытаясь рассмешить… А меня терзала ревность, и хотелось колотиться головой о мебель.

Даже на пороге юности я продолжал цепко следить за мамой, чтобы проверить, поровну ли она делит свое внимание и свою любовь между нами. И если замечал, что брату повезло больше, начинал ненавидеть мать всеми силами своей души. Конечно, я скрывал эти чувства, так как боялся прогневить ее, ведь тогда она навсегда сделает своим любимцем Раулито.

Мама лупила нас по любому поводу. Но не потому, что была злой. Да и била небольно, мне иногда даже нравилось получать от нее затрещины – они как будто доказывали, что она переживает из-за моего поведения или сердится, а значит, я ей не безразличен. В маминых приступах гнева была своя красота. Часто они сопровождались причитаниями или даже слезами, как если бы кто-то ударил ее саму. Только со временем я стал замечать, что она подозрительно часто, хоть и не всегда, била нас с братом на глазах у папы, словно желая доказать тому, что вовсе не балует нас, как он утверждал. Отец был уверен: всякие там нежности только портят мужчин. Не раз случалось, что после взбучки мама тайком от мужа прижимала нас к груди или гладила по голове.

Во время вспышек ненависти я считал, что мама заслуживает наказания. И папа, сам о том не подозревая, брал на себя роль карающей руки. Наверное, еще и поэтому мне становилось с каждым днем все труднее ненавидеть мать, ведь у меня крепло убеждение, что рано или поздно она получает по заслугам, а это в моих глазах значило: недавно она повела себя неправильно, и папа, который нередко доводил ее до слез и которого она боялась не меньше, чем мы с братом, поквитался с ней за меня. Таким образом справедливость торжествовала, а моя ненависть таяла.

Маму никто не назвал бы святой. Недостаток физической силы она компенсировала изощренной склонностью к тайной мести. Все свидетельствовало о том, что она жила богатой внутренней жизнью, к которой никого не подпускала. И думаю, не лишала себя некоторых удовольствий, разумеется втихую. Я ее не осуждаю. А может, все-таки осуждаю, но у меня не хватает духу бросить в нее камень, это было бы низко, поскольку, каким бы суровым ни оказался мой приговор, он вряд ли будет более жестоким, чем выпавшая на мамину долю судьба.

Едва успев овдоветь, она ошарашила нас с братом откровенным признанием, что никогда не испытывала к отцу ничего похожего на любовь, даже в самом начале их супружеской жизни. Она вышла за него, не питая никаких иллюзий, а позднее очень сокрушалась и злилась, что в годы их молодости у нас в стране были запрещены разводы.

2.

Взявшись писать дневниковые заметки, я все-таки не чувствую полной свободы. Вот ты, мой сын, прочитаешь ли их, когда меня не будет на белом свете? Хватит ли у тебя ума и терпения, чтобы дойти хотя бы вот до этих строк? Да и поймешь ли ты что-нибудь?

Думая о тебе, я просто не могу не вспоминать, сколько раз ты срывал меня с резьбы.

Мне приходилось вести с самим собой титаническую борьбу, чтобы не возненавидеть тебя. И даже в самых трудных ситуациях я находил тебе всякого рода оправдания: бог не наградил нашего Никиту умом, мы с Амалией, как стало потом очевидно, не нашли верного подхода к его воспитанию и сами служили для сына не лучшим примером.

Но скажу откровенно: только совершенно непрошибаемый человек смог бы не возненавидеть тебя. Почему? Да потому, что трудно найти более отвратительное создание среди тех, кому выпало дышать воздухом нашей планеты. Заметки, которые я пишу ежедневно, должны содержать всю правду обо мне, и это будет печальная правда, горькая и отталкивающая. А моя правда о тебе заключается в следующем: переворошив как следует свою память, я не отыщу там ни одного дня, ни одного-единственного дня, когда бы ты не дал мне повода для ненависти. Я мог бы уже давно отмахнуться от сына, но не сделал этого. Потому что с самого начала твердо решил смириться с бременем отцовства, как смиряются с горбом за спиной.

Если ты даже не заметил моей ненависти, меня это ничуть не удивляет. К тому же ты не понимаешь иронии. Однажды я обнял тебя и сказал, что люблю. И ты поверил. Если не считать тех многочисленных случаев, когда тебя следовало взять и удушить, ты вызывал у меня очень частые, но короткие приступы ненависти. Они были похожи на вспышки искр с примесью разных добавок – смирения, педагогической ответственности и легкого сочувствия. Признаюсь, что ненавидеть такого сына, как ты, – дело утомительное, хотя куда более утомительно любить подобного тебе. Я испробовал и первое и второе и всякий раз терпел неудачу.

Однажды мне вдруг пришло в голову, что я попросту не являюсь твоим биологическим отцом, что жена забеременела, проведя ночь с каким-то другим мужчиной – ну, не знаю, скажем, с бандитом, который встретился ей в темном переулке. Это предположение могло бы утешить меня в горьких раздумьях, но оно рассеялось как дым, едва я вспомнил, что у нас с тобой одна группа крови, одной формы нос, одного цвета глаза и волосы.

Чем больше я тебя ненавидел, тем больше жалел. Чем больше я сочувствовал тебе, тем больше, как мне казалось, ты заслуживал мою ненависть. И сколько раз, дойдя до полного отчаяния, я воображал, что мог бы сделать величайшее одолжение и твоей матери, и себе, и всему миру, и тебе самому, если бы взял палку и стал лупить тебя, пока не превратил бы в беспомощного калеку. При этих мыслях на лице моем невольно появлялась улыбка, смысла которой я не понимаю.

Как сказал один поэт, которого ты не знаешь и никогда не узнаешь, я ненавидел тебя, любя, и любил, ненавидя, а вообще-то, ты был мне безразличен[20], и все это одновременно – так искры, внезапно вылетающие из пушки, мечутся туда-сюда в эмоциональном хаосе.

3.

Прежде чем познакомить меня со своими родителями, Амалия предупредила, что они люди своеобразные. «Как и все мы», – подумалось мне. Кроме того, в те дни я был так влюблен и настолько зависим от своего либидо, что на все прочее не обращал никакого внимания; и я согласился бы на любые налоги, пошлины, таможенные сборы, вообще на любые условия – лишь бы остаться рядом с этой женщиной, которая была не только красивой, элегантной, обаятельной, имела чудесные губы, глаза, ноги, грудь, талию, но еще и умела вести себя в постели как ласковая и упоительно бешеная кошка. От меня, конечно же, не укрылось, что моя мать, с которой отношения у Амалии явно не складывались, не могла считаться для нее завидным жизненным приобретением, поэтому решил помалкивать и про ее родственников.

То обстоятельство, что Амалия не спешила познакомить будущего мужа с родителями, насторожило бы любого. Но ведь обычно горькое лекарство дают маленькими дозами, так и Амалия осторожными намеками постепенно готовила жениха к неизбежной встрече. Напрасно старалась. Ясно, что в некоторых ситуациях я веду себя как круглый дурак. Но, с другой стороны, почему меня должна была волновать ее родня? Меня волновала только Амалия. К тому же она очень часто повторяла, что ее отец с матерью – хорошие люди, поэтому дурных предчувствий я не испытывал и, когда подоспел час знакомства, шел к ним с самыми добрыми надеждами.

Поначалу перед нашими визитами туда Амалия всякий раз просила – ради всего святого! – чтобы я проявлял чуткость и слушал их, как слушают детскую болтовню, не применяя это к себе, ведь мы с ней, в конце-то концов, собираемся жить своей жизнью, независимой от чьих-то мнений и желаний.

– Они немного старомодные, – оправдывала родителей Амалия, а в качестве примера неразумного поведения приводила свою сестру Маргариту.

Совсем юной Маргарита решила быть самостоятельной и, едва ей исполнилось восемнадцать, ушла из дома и надолго порвала всякие отношения с отцом и матерью.

– И тогда они, надо полагать, лишили ее наследства.

– Ничего подобного! На самом деле оба они добрейшие люди: сначала много шума – а в итоге все как-то само собой рассасывается.

На пятой минуте знакомства со своими будущими тестем и тещей я их возненавидел. Через час у меня вспыхнуло желание долго чем-нибудь колотить обоих. Я до сих пор не понимаю, как мне удавалось столько лет держать себя в руках.

Тесть был более предсказуемым, хоть и зацикливался на одних и тех же темах, поэтому его я переносил легче, чем старуху. Иначе говоря, он цеплял меня не так глубоко. Просто в разговоре с ним надо было избегать политических вопросов. Я приучил себя изображать интерес к той мракобесной чуши, которую он нес. И только кивал, вроде бы следя за ходом его рассуждений, и никогда не возражал. Таким образом удавалось соблюдать нужную дистанцию и скрывать отвращение, которое внушали мне как его мнения, так и физический облик, поскольку из-за псориаза кожа у старика шелушилась и белые чешуйки вечно летели во все стороны.

Он оправдывал диктатуру Франко. И тосковал по ней. Любил повторять лозунги франкистского режима, который считал прежде всего периодом благополучия и порядка. Моя позиция была очевидна, поэтому я ни в коей мере не мог заразиться от него этой обветшалой идеологией. Хотя я бы с куда большим трудом выносил подобные бредни, будь он хорошим человеком. Добрым и приветливым, но страдающим некоторыми заблуждениями. Нет, хорошим он не был.

– Ну что, небось станете голосовать за Народную партию? – приставал он к нам с Амалией перед выборами, пытливо заглядывая то мне, то ей в глаза.

Его разговоры бесили меня, но, к счастью, мы виделись довольно редко.

Старуха оказалась куда противнее. У нее была мерзкая привычка вмешиваться в чужую жизнь. Ей нравилось всем навязывать свое мнение. Она обругивала нашу с Амалией манеру одеваться, нашу мебель, наши прически, выбор места для летнего отпуска, а однажды даже принялась распекать за номер купленного нами лотерейного билета:

– На что он оканчивается, на пятерку? Именно такой выиграл неделю назад. Два раза подряд пятерка на конце никогда не выпадает.

И еще она вечно делала из мухи слона.

Моя теща обычно вещала от лица самого Господа Бога, роль которого вполне готова была взять на себя, когда наступал час кого-то карать или миловать. Она была жадной, злоязыкой, властной и всюду совала свой нос – короче, была совершенно невыносимой. Людей отвратительней я в жизни не встречал. С немыслимым гонором. Брюзга. Вампирша. Фанатичка по части порядка и чистоты. Уже один только ее визгливый голос, суровый фальцет старой ханжи, доводил меня до белого каления. Я никогда не слышал от нее ничего интересного, доброго или хотя бы забавного. Седина, покрашенная в бледно-фиолетовый цвет, четки, скелетоподобная худоба, боязнь сквозняков, вставная челюсть, ханжество, кисти рук с фиолетовыми венами, затхлый запах одеколона, холодные щеки, которые мне приходилось целовать из вежливости, будь она проклята, – и многое-многое другое, что не буду перечислять, чтобы не стошнило, составляли облик этого существа. Она вызывала у меня утробную ненависть – такую мощную, что иногда после общения с ней и со старым фашистом, но особенно с ней, я физически расклеивался и, вернувшись домой, с порога мчался в душ.

4.

Амалия. Это имя обрело для меня высочайший смысл. В каждой его букве я видел отражение очаровательной женщины. Если кто-то произносил имя Амалия, я чувствовал счастливый трепет. А если при этом присутствовала и она сама, восторг был полный. Оно казалось мне синонимом красоты, нежности, ума и душевного сродства. И то, что она отвечала на мою любовь и была готова жить со мной, деля радости и невзгоды, я воспринимал как самый щедрый подарок судьбы.

Хорошо известно, что любовные чувства, какими бы прекрасными и гармоничными они ни были, могут угаснуть, и часто это бывает следствием постепенного охлаждения, не всегда заметного до тех пор, пока некое событие, некая сцена или опрометчивая фраза вдруг все не обрушат.

День за днем мы с Амалией с общего согласия поднимали шарик воображаемого маятника выше и выше в сторону любви – и перешли допустимый предел. Но я не мог предвидеть – и она, наверное, тоже, – что, когда мы этот шарик отпустим или он выскользнет у нас из рук, его очень быстро метнет к противоположному краю; и в результате то, что притягивало нас друг к другу, внезапно станет отталкивать. Это было непоправимо. За очень короткий срок симпатия сменилась презрением, поцелуи и шутки – безоглядной ненавистью. И сейчас, когда я пишу эти строки, чувствую, как при одном только упоминании имени Амалия внутри у меня все переворачивается.

Но я извлек из нашей истории правильный урок и больше никогда никого не идеализировал. Время от времени, как и любой мужчина, я испытываю сексуальный голод. И тогда готов платить сколько положено за то, чтобы мне помогли его утолить. После чего чувствую себя свободным. Порвав с Амалией, я поклялся себе, что впредь ни одной капли энергии, или искреннего чувства, или иллюзий не потрачу на любовные отношения. И Бог свидетель, если Он может быть свидетелем: клятву я неукоснительно выполнил.

Амалии было далеко до идеала. Это я идеализировал ее как в физическом, так и в интеллектуальном плане, чтобы мне было еще приятнее находиться с ней рядом и, возможно, чтобы убедить себя самого, будто я люблю существо необыкновенное. А когда жизнь с ней вдруг стала непереносимой, сразу обнажились ее недостатки – дурной характер, мстительность, провалы в образовании и все то, что я не желал видеть в течение многих лет, пока старался придать романтическую возвышенность пошлому минету в лиссабонской гостинице.

5.

Они обе унижали меня, но я этого словно не понимал. Одна из трусости не могла собраться с духом и сказать мне прямо в лицо: «Да, ситуация сложилась вот такая и такая, а как ты теперь поступишь, решай сам». Поведение второй осталось для меня загадкой, но я не собираюсь в этом копаться, хотя допускаю, что тут важную роль сыграл эгоизм, то есть желание отвоевать у соперника объект своей страсти. Если взглянуть на дело с точки зрения обеих, то, видимо, для осуществления их плана надо было, чтобы я отнесся к этой ситуации как к данности. А какое решение я в конце концов приму, если вообще его приму, не волновало их ни в малейшей степени. Кроме того, у них был козырь, поскольку они знали, что я не способен на бунт. В крайнем случае, по их прикидкам, мог немного поорать, но это послужило бы лишним доказательством моего бессилия и мало бы их задело.

Я насторожился, когда, вернувшись из школы, застал Ольгу одну в нашей квартире. Хотя слово «насторожился» не совсем точно передает мою реакцию. Лучше сказать: «меня это сбило с толку» или «смутило». Она, как и утром, разгуливала по дому босиком, и я снова подумал, что гостьей Ольга себя здесь не чувствовала. Не стану скрывать: мне понравилось, когда при встрече она потерлась своими щеками о мои – чмок-чмок, – положив руки мне на плечи и выдвинув вперед живот. Правда, такую фамильярность я счел чрезмерной и вряд ли мною заслуженной. В конце концов, я ведь эту женщину почти не знал и только накануне увидел в первый раз. Мало того, утром на кухне с трудом вспомнил, как ее зовут.

Во всех движениях и выражении лица Ольги сквозила врожденная сексуальность, делавшая ее весьма соблазнительной, хотя сама она вроде бы к этому не стремилась, если, конечно, не была мастерицей ловко изображать случайную небрежность. Кроме того, улыбаясь, она показывала великолепные зубы, рот у нее был большой, губы пухлые, но не слишком, и кривила она их так, что тотчас приобретала особую миловидность. Такие улыбки словно выражают одновременно и радость и боль, как бывает, когда человек втягивает воздух со сжатыми зубами. Если честно, я с трудом отыскиваю слова, чтобы описать Ольгу. Хотя тут можно, конечно, воспользоваться и вульгарным языком: телка зашибись!

Мне было приятно, что она обратила внимание на Пепу. Ольга стояла рядом со мной, когда я, присев на корточки, надевал собаке ошейник с поводком и воспользовался этой позой, чтобы тайком бросить взгляд на ее красивые лодыжки. Она задавала какие-то вопросы про уход за собакой. Я охотно отвечал и, пожалуй, даже злоупотреблял деталями. И вдруг она погладила Пепу по голове, чего никогда бы не сделала Амалия. Тихая, ласковая Пепа поспешила на свой манер выразить ей благодарность и стала лизать Ольге руки, а та рук не отнимала и не показала даже намека на брезгливость.

Я оставил эту самую Ольгу одну – босую в нашей квартире. И, гуляя по улице, строил догадки. Если они вместе с Амалией готовили передачу и были коллегами, то почему утром не отправились вместе в редакцию? Вывод напрашивался сам собой: возможно, эта женщина приехала из другого города и Амалия по доброте душевной пригласила ее пожить несколько дней у нас. Непонятно только, почему жена не предупредила меня заранее. Возможно, в последние дни на радио возникли финансовые проблемы и назрела опасность резкого сокращения сотрудников или даже закрытия, поэтому Амалия не нашла времени для разговора со мной на куда менее важную для нее тему. С другой стороны, мы с ней не виделись с прошлого вечера, и у нее не было случая объяснить мне, что это, черт побери, за женщина и что она, черт побери, делает в нашем доме.

В душе у меня росло смутное беспокойство, поэтому я вернулся с прогулки раньше обычного. Войдя в квартиру, я спросил Ольгу самым дружеским тоном и словно между прочим, где она живет. Она весело ответила, что это меня не касается, а потом с кокетливой ухмылкой упрекнула в излишнем любопытстве. Я не хотел признавать свое поражение и решил все-таки добиться от нее ответа, но тут увидел такое, от чего буквально остолбенел. Эта самая Ольга встала на стул и начала переставлять с места на место безделушки, которые мы с Амалией держали в гостиной на полке за стеклом. Среди них была и латунная Эйфелева башня, купленная мне родителями в Париже в тот самый день, когда я сиганул с моста в реку. Брату тогда купили точно такую же. Вряд ли она стоила больше нескольких тогдашних франков. Я до сих пор ее храню, поскольку она для меня бесценна. И по-настоящему разозлился, заметив, что эта женщина трогает мою башню. Но я сумел сдержаться, утешившись мыслью, что еще до конца дня башня вернется на свое обычное место. Но мне все это ужасно не понравилось. – Что ты делаешь? – спросил я. – Сам видишь. Хочу навести здесь хотя бы мало-мальский порядок.

На этом наш разговор закончился. Я решил до поры до времени забыть эту историю, понадеявшись, что позднее получу от Амалии объяснения. Оставив любительницу хозяйничать в чужом доме одну, я ушел на кухню, чтобы приготовить еду для Пепы, а заодно и для Никиты, который вскоре должен был вернуться из школы. Но тут в дверном проеме возникла Ольга и совершенно неожиданно попросила меня тоном, если не приказным, то, безусловно, твердым и сухим, никогда больше не заниматься любовью с Амалией. Точных слов не помню, но смысл был именно такой, и выражен он был без всяких смягчающих преамбул.

– Ты считаешь, что можешь запретить мне спать с женой?

– Ей это не нужно и, насколько я знаю, не нравится.

Вранье, будто я заорал на Ольгу, как потом станет утверждать Амалия. Клянусь, что это вранье. Я заговорил спокойно, взвешивая каждое слово, которых, кстати замечу, было не так уж и много. Я просто дал этой самой Ольге три минуты на сборы и велел убираться из моего дома.

Сжатые губы, гордо вздернутый подбородок. Мне показалось, что наконец я увидел ее истинное лицо.

– Хорошо, я уйду, – сказала она, скривив рот, – но это ничего не изменит.

И она ушла, оставив дверь распахнутой настежь. Ольга еще не успела спуститься на улицу, как я уже поставил свою Эйфелеву башню на прежнее место.

6.

Мы отослали Никиту в его комнату, а сами поднялись на нашу плоскую крышу, чтобы выяснить отношения без свидетелей. И это был единственный пункт, по которому мы с Амалией в тот предвечерний час не спорили. Солнце уже село, но на улице все еще было жарко. Не знаю, то ли у Амалии случился приступ храбрости, то ли от отчаяния она утратила над собой контроль. На ее месте я вел бы себя осторожнее. Мне ведь ничего не стоило сбросить жену вниз, а потом оплакивать эту трагическую гибель как самоубийство! Я не раз вспоминал об этом, когда Амалия старалась выставить меня злодеем, а себе и своей подруге отводила роль жертв самодура-мачиста.

Амалия говорила и говорила. Мне она не давала открыть рта.

Я же, погребенный под словесным камнепадом, время от времени переставал ее слушать и думал о чем-то своем или принимался самозабвенно разглядывать ближайшие дома. Потом вспомнил возражения, выдвинутые Фридрихом Ницше против морали рабов, основанной на озлобленности слабых. А еще вспомнил утверждение Хромого: «Женщины физически слабее мужчин, поэтому, чтобы защититься, они, воюя с нами, используют кучу всяких законов, с помощью которых делают сильный пол слабее и вроде бы встают с ним вровень».

Напрасно я доказывал, что не кричал на ее любовницу. Слово «любовница» я употребил вполне сознательно, давая Амалии понять: притворяться не имеет смысла. Она мне не верила, а верила своей подруге, как предпочитала называть Ольгу. Меня же упорно называла грубияном, дикарем и серятиной, снова и снова с возмущением повторяя, что я наорал на бедную Ольгу, как будто именно это было главным поводом для нашей ссоры.

Выйдя из себя, я и на самом деле закричал, что «и не думал кричать на эту бабу». И, как ни странно, получил истинное удовольствие, примериваясь к роли человека с бурным темпераментом, который не умеет сдерживать свои порывы.

– Вот видишь? – тотчас вставила Амалия. – Ты и на меня кричишь. Очень трудно жить с таким типом, как ты.

7.

Там же, на крыше, я спросил Амалию, зачем она вышла за меня замуж. Неужели столько лет лишь притворялась, будто испытывает ко мне какие-то чувства? Или видела во мне исключительно самца-производителя, который потом внесет свой денежный вклад в содержание ребенка? Она опустила глаза. Поначалу я увидел в этом признание вины, но не из-за лесбийства (эту кашу пусть расхлебывает сама), а из-за того, что втянула меня в семейную авантюру, чтобы потом бросить ни с чем, вернее, с кучей досадных и отнюдь не дешевых обязанностей, повесив на шею еще и сына, не более приятного, чем зубная боль.

По сути, Амалия была зачинщицей нашего брачного союза. За ее спиной стояла моя теща, которая боялась, что и эта дочь, вроде бы разумная, будет жить в смертном грехе, как старшая, Маргарита. Во всяком случае, проклятой ханже пришлось поневоле проявить редкое для нее великодушие и согласиться на то, что мы заключим только гражданский брак. А что ей еще оставалось делать? Должен признаться: я женился вопреки советам своей матери. Чем я был так ослеплен? Ожиданием бесконечных ночей с любимой женщиной? Возможно.

Во время нашей ссоры на крыше я без колебаний объявил себя жертвой обмана, мало того, в моем же собственном доме меня пытались отодвинуть на задний план. Ведь эта самая Ольга потребовала, чтобы я перестал спать с собственной женой.

– Согласись сама, это вещь неслыханная! – сказал я. – И не только неслыханная, но еще и постыдная, подлая…

По лицу Амалии я видел, что каждое мое слово причиняет ей боль. Едва сдерживая слезы, она спросила, неужели я действительно решил уничтожить ее. Глагол «уничтожить» показался мне чрезмерным. Он сразу вызывал в памяти динамитные шашки, привязанный к крану шар для сноса зданий или атомную бомбу, но никак не подходил к словесным упрекам и обвинениям. Потом Амалия сказала, что ее удивила моя мстительность. Тут я несколько отвлекся от сути нашей ссоры, глядя на то, какой красивой она была с мокрыми глазами на простодушном лице, словно говорившем: «Я же не виновата, что влюбилась. Представь себе, что ты заразился оспой или простудился…» Тем временем сам я разрывался между жалостью и отвращением. Жалость вроде бы смягчала ненависть, однако ненависть перечеркивала жалость. Амалия продолжала разыгрывать свой спектакль с бьющей на эффект красивой печалью.

Наблюдая, как она говорит, как шевелятся ее губы, как морщится лоб, я снова вообразил, что хватаю ее в охапку и бросаю с крыши вниз. И тут же в порыве раскаяния мчусь по лестнице на улицу. Ждать лифта я не могу. Бегу, перескакивая через ступени, и так быстро, что успеваю оказаться на тротуаре еще до того, как туда упадет Амалия. Я вытягиваю руки и в самый последний миг ловлю ее, не дав разбиться.

Между тем Амалия принялась рассуждать о любви, но не в общем или теоретическом плане, а применительно к себе, и наговорила кучу ерунды, пытаясь подвести нравственную базу под свои поступки. Сперва мне показалось, что она вещает на каком-то придуманном ею самой языке и ей интересней слушать себя, чем достучаться до меня. В связи с чем я вспомнил фразу из письма Ханны Арендт, которую скопировал в тетрадь фирмы «Молескин» в черной обложке, ту, что и по сей день должна лежать где-то здесь, среди книг. Цитирую по памяти: «Я с детства знала, что по-настоящему могу существовать только в любви». Приблизительно ту же мысль старалась внушить мне Амалия, хотя и в более примитивной форме. Я ответил ей банальностью: всем на свете нравится, когда их любят; но после этого краткого вступления принялся объяснять, что, на мой взгляд, ее историю с Ольгой следует рассматривать всего лишь как пример польщенного самолюбия. Она возразила: ей безразлично, любят ее или нет, она должна любить сама. И не имеет значения, ответят на эту любовь или нет, она хочет восхищаться другим человеком, хочет испытывать желание. Именно так получается у нее с Ольгой, а не со мной, как бы обидно это для меня ни звучало.

Я не без ехидства спросил, знают ли родители про наклонности их дочери. В глазах Амалии метнулась тревога, а может, и ужас. Готов поклясться, что сердце у моей жены забилось с бешеной силой. И я со злой радостью стал наблюдать, как менялось выражение ее лица.

– А наш сын? Никита знает, что ты спишь с бабой, которую вчера привела к нам в дом?

Амалия долго молчала. Но у нас было сколько угодно времени, и я стал ждать ответа, он прозвучал приблизительно так:

– Ты можешь испортить мне жизнь, это в твоей власти, но шантажировать себя я не позволю. Ты причинишь боль моим родителям и нашему сыну. Если это сделает тебя счастливым – вперед!

Конечно, отвечать ей не следовало, но словесная перепалка, увенчанная моей маленькой победой, пробудила во мне жажду полного триумфа. Однако я ошибся в расчетах, слишком понадеялся на свои силы и, заговорив с неоправданной бойкостью, сказал то, чего говорить не стоило:

– Ладно, ты меня убедила. Я тоже заведу себе любовницу.

Глаза Амалии потемнели от презрения.

– Знаешь, – бросила она совершенно спокойно, – ты ведь всегда был второго сорта.

Потом развернулась и пошла к двери, ведущей внутрь здания. А я еще долго простоял на крыше, смотря на вечернее небо, на силуэты кранов и на стрижей. И на фасад дома напротив, покрытый строительными лесами. Я понял, что очень скоро нам с Амалией предстоит заняться бракоразводными делами. «Чем раньше, тем лучше». Однако наш брак продлился еще два года, и это время мы использовали, чтобы отравлять друг другу жизнь, и занимались этим упорно и с большим успехом.

8.

Я продолжаю начатое дело – раскидываю по всему городу свои книги. На полках уже появились заметные пустоты. Как выяснилось, по мере того, как тает моя библиотека, мне становится все легче расставаться с книгами, даже с теми, которые в определенные моменты сыграли особую роль в моей жизни и оставили в ней глубокий след, по которым я учился, которыми наслаждался, которые меня потрясли. Среди них были ценные экземпляры, стоившие немалых денег, или подарки мамы и папы, или подарки еще любившей меня Амалии. Были и первые издания, и книги на французском, и книги, подписанные авторами во время книжной ярмарки, куда я каждый год с удовольствием хожу – в том числе и за автографами.

Зачем я столько читал? От чего меня спасли книги? Уверен, что ни от чего они меня не спасли, но ведь надо было чем-то занять время, к тому же я надеялся что-то понять, набраться каких-то знаний и, если немного повезет, расширить свои жизненные горизонты.

Сегодня ближе к вечеру, воспользовавшись перерывом в дожде, я совершил вместе с Пепой долгую прогулку до улицы Куэста-де-Мойяно. И по дороге то тут, то там оставлял книги. Я не всегда кладу их на заметные места. Иногда прячу под скамейки или ставлю в какие-нибудь углубления. При этом непременно стараюсь уберечь от уличной грязи.

Пока мы добрались до улицы Куэста-де-Мойяно, пройдя насквозь парк «Ретиро», я успел избавиться от всех взятых с собой книг, кроме «Постороннего» Камю. Это было дешевое издание, которое я за свою жизнь прочел раза три или четыре. Томик был маленький и поэтому легко поместился в карман плаща.

Пепа бежала рядом и так подладилась под ритм моих шагов, что я практически не замечал ее. На расставленных вдоль улицы столиках лежали кучи старых книг, среди них много соблазнительных. Я неспешно рассматривал их, но теперь легко справлялся с любым искушением. Ради того срока, который мне осталось прожить, не стоило пополнять библиотеку. Еще не так давно выглядело бы странно, если бы я прошел улицу из конца в конец – в ту или другую сторону – и не купил хотя бы одну книгу. Но одной, как правило, дело не ограничивалось – моего улова хватало на долгое время.

Однако пора вернуться к прерванному рассказу. Рассматривая книги, я незаметно засунул томик Камю между сложенными стопкой романами по три евро за штуку (или пять евро за пару). Потом невозмутимо двинулся вниз по улице, задерживаясь у каждого столика, и, когда дошел до последнего развала, вернулся назад, отыскал своего Камю и купил за указанную на плакатике цену. Букинист спросил, не нужен ли мне пакет. Я отказался, объяснив, что роман легко уместится у меня в кармане.

Домой я возвращался по бульвару Прадо. При виде вывески незнакомого мне бара «Ла Таперия» я понял, что умираю от жажды, и вошел туда. Официантка, говорившая с каким-то латиноамериканским акцентом, принесла мой заказ. За соседним столиком тип лет тридцати пяти, а может сорока, седой и в очках, во всю глотку заорал в телефон, мотая головой от возмущения. – Какая же ты дрянь! – Эту фразу он повторил несколько раз. – Можешь засунуть себе этого ребенка в задницу! – Он то и дело хватался за лоб и просто задыхался от ярости. – Что? Ты меня убьешь? Давай, спускайся, если хватит духу, мерзавка.

Официантка попросила его не кричать, при этом она положила руку ему на плечо и назвала по имени. – Простите, это у меня вышло против воли, – извинился он, выходя из бара.

А я подумал: «Как хорошо я тебя понимаю, друг!» И мне страшно захотелось выйти следом за ним, рассказать ему всю мою жизнь и в ответ услышать его историю. Чтобы мы вдвоем напились, а потом плакали и смеялись до рассвета… Под конец я подарил бы ему роман Камю, который вместо этого оставил на столике, заложив между страницами меню. И сделал это скорее от лени и усталости, чем по какой-то другой причине.

9.

Я беру в руки следующую из анонимок, найденных в почтовом ящике. Она больше похожа не на записку, а на короткое письмо. Вот она:

Не вздумай поднять руку на жену. Больше сотни глаз следят за тобой, хотя ты этого не замечаешь. Но мы не простим тебе и словесного насилия. Больше сотни ушей слышат тебя. Будь уверен, что за любое насилие против нее – физическое или словесное, ты заплатишь сторицей. Так что будь осторожен. И еще: стриги почаще волосы на загривке. Если посмотреть сзади, они похожи на ослиный хвост.

Вернувшись домой, я расправил листок на кухонном столе и спросил Амалию:

– Это ты написала?

Она твердо заявила, что нет. И вообще, если бы она хотела высказать мне что-то подобное, высказала бы, как всегда, в лицо.

– Но ты ведь прочитала записку, когда шла домой.

Амалия без малейших колебаний признала, что да, прочитала, но признала с таким видом, будто ее это никак не касалось.

– А почему же ты не принесла анонимку домой?

Жена раздраженно ответила, что занимается только своей корреспонденцией. Я смолчал. Итак, получается, что сотня глаз и сотня ушей следят за мной вроде бы прямо из стен.

10.

Еще в подъезде, едва просмотрев послание, написанное с явным желанием оскорбить меня и запугать, я провел рукой по своему загривку и убедился, что волосы там действительно слишком длинные. Я вспомнил отца. В последние годы он пережил много огорчений и почти перестал следить за собой. Даже когда шел на занятия в университет, вид у него был неряшливый. И я вдруг понял, что, сам того не желая, могу повторить его историю, если поддамся лени и апатии.

После нашей с Амалией ссоры на плоской крыше не осталось никого на свете, кому я хотел бы нравиться, нет у меня теперь и жены, которая заботилась бы о моей внешности, подстригала бы мне волосы на затылке, ругала бы за пятна на одежде, за волосы, торчащие из ушей и носа, и предупреждала бы, что от моего тела дурно пахнет и мне пора сменить нижнее белье, которая стригла бы мне ногти и мыла в душе.

В принципе, к легкой неопрятности я отношусь вполне терпимо, поскольку числю за ней в известных пределах защитные функции. Тем не менее я решил не следовать примеру отца по части личной гигиены, чтобы не стать объектом шуток и перешептываний в школе, но в первую очередь, чтобы не дать Амалии повода для злорадства, как и повода почувствовать себя победительницей, раз без ее забот я вроде бы не в состоянии обойтись.

В тот же самый день, когда я прочел анонимку, мне в голову пришла странная мысль попросить Никиту – как товарища, а не как сына – побрить мне загривок безопасной бритвой. Сперва я объясню ему, что сам вряд ли сумею как следует побрить место, которого не вижу. А потом скажу, что отныне не могу рассчитывать на помощь его матери. Я наивно полагал, что парень в тринадцать лет вполне способен освоить азы парикмахерского дела. Войдя к нему в комнату, я застал сына за странным занятием: он стрелял из игрушечного пистолета по собственному отражению в зеркальном шкафу. И сразу стало понятно, что просить Никиту об услуге не имело смысла. За несколько евро наш местный парикмахер привел мой затылок в идеальный порядок, и не только затылок. Я до сих пор регулярно посещаю эту парикмахерскую, хотя, с тех пор как переехал в Ла-Гиндалеру, добираться сюда мне стало далековато. Иногда я иду к нему бриться – потому что мне нравится, как добряк намыливает мне щеки, как ловко касается моего лица, докучая болтовней о разных интересных для него самого вещах, главным образом о футболе.

11.

В тот раз, когда я вернулся из школы, мама устроила выволочку Раулито. Крики я услышал еще на лестнице. Брат, по своему обыкновению, орал как резаный или как поросенок на бойне, по выражению отца. Мама в бешенстве накинулась на меня, не дав мне не только разуться, но и опустить портфель на пол. Она спросила, уже занеся руку для первой оплеухи, не читал ли и я тоже ту самую тетрадь. Но я не знал, о какой тетради идет речь.

– Прекрасно знаешь.

Надо сказать, я и вправду услышал про тетрадь в первый раз. Глянув на мое изумленное лицо, мама, кажется, поверила, что я не вру, и добавила, исключительно чтобы припугнуть меня:

– Смотри, если я узнаю… – И опять занялась Раулем.

Перед ужином, когда папы не было дома, она с остервенением порвала на мелкие кусочки тетрадь, которую я никогда раньше не видел, потом собрала обрывки, швырнула в раковину и подожгла. В языках пламени гибло что-то такое, чего я не мог понять. Я не понимал ничего, ну ничегошеньки – ни причины маминых слез, ни ее бурчанья, ни того, почему она опять вдруг принялась таскать Раулито за вихры. Но любопытство уже завладело всем моим существом – аж тело зудело, требуя немедленно что-то предпринять. Поэтому, как только мы с братом легли спать и погасили свет, я подскочил к его кровати, двумя руками сжал ему горло и сказал:

– Говори, что это была за тетрадь и что там в ней было.

Раулито хотел позвать маму, но я, заметив это, сжал руки еще сильнее, он стал задыхаться, после чего тихим голосом пересказал кое-что из прочитанного. Так я узнал, что мама вела дневник. Раулито, будучи любителем рыться по ящикам, наткнулся на него, и мама застала сыночка за чтением. Он стал клясться, что делал это в первый раз.

– Надо было действовать поосторожней, – бросил я.

В темноте не стоило труда притвориться, будто меня совершенно не удивило, что мама не желала больше выносить такую жизнь и собиралась вот-вот выпить бутылку щелочи. Раулито был напуган:

– Папа нас не любит, а мама хочет себя убить. – И тут же предложил поскорее выбросить щелочь, хранившуюся в шкафчике под раковиной.

На что я сказал:

– Ты дурак или что? Ну выбросим мы бутылку, а она сразу же пойдет в магазин и купит другую.

Я вернулся в свою постель и долго не мог заснуть. Мы были еще слишком юными, и мой глупый брат заразил меня своим страхом.

12.

Мы похоронили папу. Приехали родственники, которых мы долго не видели до этого и никогда больше не увидели потом. Наряженные в черное, они вяло выразили нам свои соболезнования – кто-то более многословно, кто-то менее, но все равно многословно, а потом вернулись туда, откуда приехали. Когда мы остались дома втроем, мама сказала нам с братом, кивнув на супружескую спальню: – Там остались вещи отца. Возьмите, что вам хочется. Остальное я завтра же отправлю на помойку.

Слегка напуганные, мы переступили порог запретной территории, чтобы спасти какие-то предметы, которые будут напоминать нам о папе. При этом мы словно боялись, что он, воскреснув, вдруг вернется домой и застукает нас на месте преступления.

Честно говоря, я не обнаружил там ничего, что показалось бы мне полезным или ценным, но увидел, как Раулито вытаскивает оттуда и отсюда прорву всяких вещей, сваливая их на кровать, и решил от брата не отставать. Краем глаза оценив его добычу, я взял несколько галстуков, хотя был уверен, что никогда их не повяжу, а также зажигалку (ее я извлек из кучи брата, рассудив, что она не должна достаться ему лишь по той простой причине, что он первым ее увидел), наручные часы, авторучку и что-то еще в том же роде. Не знаю, как Раулито, но я чувствовал себя неловко, будто воровал в собственном доме. А вот маму, которая ушла на кухню, все это совершенно не интересовало.

Тут Раулито указал мне на содержимое одного из ящиков комода. По его гримасе сразу можно было догадаться, что эта находка не заставит нас скакать от радости. Ящик был набит белыми отцовскими трусами. Но белыми они были только в первый день. А потом не знали стирки. И мне стало грустно, грустно и противно, что вся эта мерзость (и дырявые носки из другого ящика, и сваленные как попало в шкафу рубашки) замарает нашу память о папе.

Меня больше не тянуло продолжать этот обыск или грабеж – назови как угодно то, чем мы там занимались. Я не мог заставить себя дотронуться до предметов, собранных на стуле, и взял только авторучку и один галстук, а зажигалку, которая выглядела дорогой, вернул Раулито, махнув на все остальное рукой. И вдруг мне захотелось спросить у мамы, почему одежда отца хранилась в таком ужасном состоянии, особенно нижнее белье, но, подумав, решил не лезть куда не надо, потому что на самом деле заранее знал, какой ответ могу от нее получить.

13.

Хромой, с которым вечером в баре я заговорил на эту тему, заявил:

– Грязь – последний гордый поступок человека, потерпевшего полный жизненный крах. Своего рода сведение счетов. Вы меня не любите? Вы меня ни во что не ставите? Так вот вам – терпите мою грязь, мою четырехдневную щетину, мой тошнотворный запах.

При этом Хромой твердо убежден, что женщин инстинкт обычно заставляет вести себя совершенно иначе. Для примера он рассказал мне такую историю. Их коллега по агентству недвижимости развелась с мужем, и на работе об этом узнали раньше, чем услышали новость от нее самой, потому что она вдруг стала являться туда с ярко накрашенными губами, с вырезом до пупа, в юбках выше колен, а от ее духов перехватывало дыхание. Короче, она как будто давала понять, что готова к новой встрече. А какое-то время спустя стал разводиться один их товарищ – так вот, бедняга приходил на службу если не как нищий с паперти, то в очень и очень похожем виде.

Надо сказать, что наш отец, когда мы с Раулито были маленькими, изо всех сил старался привить нам самые строгие правила личной гигиены и сам эти правила неукоснительно соблюдал. По его словам выходило примерно так: чтобы стать настоящими мужчинами, то есть такими, как он, поскольку отец без малейших колебаний объявлял себя образцом для нас, мы должны, нравится нам это или нет – и особенно если не нравится, – без лишних вопросов следовать определенным нормам или ритуалам, к которым относил и совместное купанье.

Папа настаивал, что мужская часть нашей семьи должна купаться вместе, особенно во время отпуска, когда он мог проводить с нами больше времени. Мы шли на пляж, надевали плавки, и он произносил одну и ту же фразу:

– Ну, удальцы, идем штурмовать море.

Она, видимо, имела для него некий литургический смысл. Сейчас мне кажется, что так он открывал для себя отпуск. Все, что было до того (ранний подъем дома, путь на машине до моря, не всегда триумфальное заселение в апартаменты, потому что мы добирались туда усталые, к тому же по дороге не обходилось без ссор), папа воспринимал как пролог. Отпуск в собственном смысле слова начинался только в тот миг, когда он вместе с сыновьями бросался в воду.

И ведь нельзя сказать, чтобы мы с братом, выросшие далеко от моря, не горели желанием с головой окунуться в первую же волну. Для укрепления нашего характера было бы, пожалуй, полезнее после приезда на курорт – а с этим у нас было связано столько чудесных ожиданий – позволить нам самим войти в воду и избавить от ощущения, будто мы выполняем приказ. Начиная со второго дня дисциплина немного слабела, но это всегда зависело от отцовской воли, а ему в любой момент могло взбрести в голову, что мы опять должны идти купаться непременно втроем, словно участвуя в военных маневрах.

Маме, в отличие от него, не был свойствен дисциплинарный раж. Она могла часами загорать или пряталась под зонт, чтобы молча бороться со своими мигренями. И в нужный час шла готовить обед. А папа вдруг откладывал в сторону газету и объявлял не терпящим возражений тоном, что сейчас нам надо еще раз искупаться, или дойти вон до того места, или построить крепость из песка. Иногда мы купались не в море, а в общем бассейне, однако ритуал в любом случае следовало соблюдать.

А еще папе очень нравилось, чтобы после возвращения с моря мы втроем принимали душ. Он всегда пускал холодную воду, и мы с Раулито дрожали, ежились и вскрикивали, потому что нам было и весело и страшновато. А папа красовался перед нами – сильный, волосатый, с мощным атрибутом своей мужественности, который, как я помню, болтался у него между ног покрытый мыльной пеной.

Однажды, когда мы втроем влезли в узкую душевую кабинку, он объявил, указав на свой фаллос, что мы вышли именно отсюда. А потом по приказу отца сначала я, потом Раулито должны были поцеловать его член в знак благодарности.

14.

Если бы отец прожил еще десять или пятнадцать лет, я бы мог задать ему кое-какие вопросы. К тому времени он уже перестал бы подавлять меня своим интеллектуальным и физическим превосходством. И тон нашего разговора не определялся бы тем, что я нахожусь на его иждивении, а ведь это непременно помешало бы мне, вздумай я потребовать от него отчета или поспорить с ним.

Возможно, тогда бы я в первый раз в жизни доставил себе удовольствие поговорить с ним на равных, и мои глаза были бы наконец на уровне его глаз. Если бы мне сопутствовала удача, я бы незаметно для отца вытянул из него математически точные законы его личности. И сразу стал бы сильным, а он – слабым, я бы превратился в него, а он – в меня или в кого угодно, но перестал бы быть тем человеком, каким казался всю свою жизнь.

Сегодня я сомневаюсь даже в том, что папа обладал настоящим характером, как думал в детстве. Уже через несколько месяцев после похорон мама открыла нам с Раулем тайну его жизни, которая сильно меня смутила, и не столько значительностью самого факта (на мой взгляд, мелкого), сколько несоответствием между его очевидной банальностью и влиянием на отца.

Поначалу я немного растрогался, узнав, что в этом мире существует некая вещь, способная заставить страдать или стыдиться нашего папу, некое позорное пятно в семейной истории. Но, справившись с первоначальным изумлением, я почувствовал разочарование: почему он не решил эту проблему открыто, допустим описав нам все с иронией, которой природа наградила его, пожалуй, даже слишком щедро? Почему так и не отважился поговорить с нами об этом?

Он редко упоминал своего отца, от которого осталась только одна фотография. Сейчас я не исключаю, что были и другие, но он их прятал. Во всяком случае, мы их никогда не видели. Про деда Эстанислао было известно лишь то, что он погиб в Гражданскую войну, когда ему не исполнилось и тридцати. При каких обстоятельствах? От вражеских пуль в битве при Брунете, недалеко от деревни Кихорна – летом 1937-го. Такова была скупая информация, полученная нами от папы. Нас с братом судьба деда не очень интересовала отчасти и потому, что папа обрывал наши попытки узнать подробности, объясняя, что сам знает мало, поскольку в тот момент ему было всего четыре года, а бабушка Росарио, умершая вскоре после моего рождения, не любила ворошить жестокое прошлое.

В основном под влиянием папы, но в немалой степени и храня верность расплывчатому образу человека с черно-белой фотографии, я в школьные годы сочувствовал тем, кто защищал Вторую Республику[21]. Смотря художественные или документальные фильмы, читая книги, а также на уроках истории я всегда был на стороне республиканцев. Республиканцы были хорошие, и за ними не числилось никакой вины. Армия националистов была плохая, и хуже всех – Франко, потому что именно он был виноват во всем, в том числе и в гибели моего деда Эстанислао, который, вне всякого сомнения, сложил голову как герой, отстаивая справедливость.

В подростковом возрасте я пережил период, когда мне нравилось рисовать республиканский флаг в школьных тетрадях и на полях учебников. Иногда я писал внизу: No pasarán.

Я повзрослел, папа умер, и однажды мама как бы между прочим сообщила нам с братом, что наш дед Эстанислао на самом деле был фалангистом и добровольцем пошел воевать на стороне Франко.

Возможно, отец именно поэтому – чтобы искупить родительскую вину – и приобщился к коммунизму. Возможно, его убеждения, от которых он потом отошел, не сменив на другие, были не более чем актом покаяния. Возможно, он считал, что пребыванием в пыточных камерах Генерального управления безопасности заплатил за грех своего отца-фашиста.

Эти вопросы и другие похожие я хотел бы задать папе, проживи он подольше, – задать спокойно, скажем, за бокалом вина.

Если в этой игре рикошетов и унаследованной вины мой отец стал коммунистом, потому что его отец был фашистом, то что должно было выпасть на мою долю? Роль человека, не верующего ни во что? Роль выхолощенного либерала? Роль благодушного социал-демократа – самая сейчас распространенная, самая удобная, определяющая общее движение, которое всех нас увлекает за собой? Но тогда какая судьба ждет Никиту, моего наследника? Возврат в точку отправления? Реинкарнация моего деда Эстанислао?

Хотя, если честно, меня совершенно не волнуют поиски ответов на эти вопросы, я считаю их пустой и бессмысленной тратой времени. Испанская Гражданская война теперь, восемьдесят лет спустя и через сорок лет после установления демократического режима, представляется мне пузырьком пены в реке столетий. Когда какой-нибудь зануда в разговоре ни к селу ни к городу приплетает войну, я пропускаю его слова мимо ушей. Но и настоящее навевает на меня не меньшую скуку. А завтра наступит уже без меня. Ладно, пора завязывать с этими бездельными рассуждениями и отправляться в постель, ведь это моя единственная родина. Да здравствует подушка! Слава матрасу!

15.

Мама с Раулито взялись освободить отцовский кабинет в университете. Брат был слишком послушным, чтобы отказаться, а я решительно проигнорировал это дело, воспользовавшись своим новым положением, поскольку после похорон папы стал главным мужчиной в доме. Меня больше интересовали друзья и развлечения, чем вещи покойного, включая сюда и его книги, к тому же далекие от моих учебных предметов и моих вкусов.

Так что в университет они отправились вдвоем – Рауль со скрежетом зубовным, мама по обязанности. Но выхода у них не было – кабинет требовалось освободить. Что-то они раздали, что-то выкинули. В награду за помощь Раулито получил пишущую машинку Olivetti Lettera 32, совсем разбитую, годившуюся скорее для музея, чем для выполнения своих изначальных функций.

Я сразу их предупредил, что ничего из отцовского хлама брать себе не намерен, но мама все-таки всучила мне картонную коробку, найденную на полках среди книг. Коробка была набита рукописями и текстами, напечатанными на машинке. По маминой настоятельной просьбе я должен был посмотреть, нет ли там чего-нибудь ценного. Я решил, что речь идет о каких-то научных работах. Потом из-за лени и занятости несколько недель откладывал разборку, которая заранее нагоняла на меня скуку смертную.

Неожиданно выяснилось, что в коробке хранились не научные статьи, а литературные опыты. Напрасно я искал хотя бы одну датированную страницу. Но судя по тому, что бумага успела пожелтеть, а чернила выцвести, писалось все это очень давно. Я решил отчитаться.

– Ну и как оно? – спросила мама.

– Очень плохо.

В коробке лежали две неоконченные пьесы. Названий не помню, зато помню, что в одной было около семидесяти страниц, а вторая представляла собой лишь набросок и занимала не больше пятнадцати. Диалоги показались мне топорными, многословными и растрепанными. Поэтому я читал пьесы, радуясь, что получил повод позлорадствовать над скудным талантом человека, который жаловался на семейные заботы, помешавшие ему исполнить свои мечты. Отдельные монологи звучали слишком пафосно. В первой пьесе героями были астурийские шахтеры во время революции 1934 года, во второй, где события практически не развивались, – действовала группа бойцов накануне сражения, и среди них некий Эстанислао.

Обнаружил я в коробке и первые главы вроде бы романа, а еще – около трех десятков рассказов, коротких и подлиннее, написанных сухим, канцелярским языком, без малейшей эстетической выпуклости, без намека на иронию и тонкость, которые могли бы уравновесить деревянный стиль и нехватку увлекательности. Эта проза ничем не цепляла, и я так и не смог дочитать до конца большинство рассказов – за исключением самых коротких.

Но в основном коробка содержала стихи, многие на отдельных листах, другие – собранные вместе под заголовком «Песни для Биби». В написанном от руки посвящении эта женщина была названа «главной звездой моих ночей».

Я спросил у мамы, обращался ли к ней отец каким-нибудь особым образом, когда они оставались наедине.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто любопытно.

Я, разумеется, не стал выяснять, кем была адресатка этой кучи рифмованной пошлости. И вообще не хотел затевать нечестную игру с отцом, когда он уже не имел возможности защититься. Коробку со всеми бумагами я отправил на помойку. Мама ни разу не спросила меня про нее.

16.

Помню одну из обычных его сентенций: «Надо лишить индивида индивидуальности». Эту и подобные ей фразы он обрушивал на нас с Раулем, когда мне еще не исполнилось и десяти лет, а брату было гораздо меньше. Папа не переносил, чтобы какой-нибудь гражданин нашей страны выделялся на общем фоне. Как правило, он критически оценивал успех тех, кто стремился вырваться вперед сам по себе, вне рамок каких-то групп или организаций.

Вызывающее поведение, экстравагантные наряды, лица с кричащим макияжем будили в нем глубокое презрение, и он нередко выражал свое отношение с помощью оскорбительных эпитетов. Самые убойные он приберегал для певцов и рок-групп.

После долгих размышлений я пришел к выводу, что коммунистические идеи нашего отца были производным от его нежелания признать человеческое существо как нечто самодостаточное. «Человек – ноль, если он один», – часто повторял отец. Человек существует, завися от общества в целом, в которое он интегрирован, и поэтому только общество в целом определяет его ценность и смысл его жизни. Хромой излагал мне те же идеи, но увиденные под другим углом:

– Коммунист – это тот, кто желает, чтобы общество организовало себя как семья, где все обязаны любить друг друга. А уж коли откажешься, пеняй на себя.

Отец любил повитийствовать. Особенно ужасными – потому что долгими и скучными – были рассуждения, которыми он пичкал нас летом в машине по дороге к морю или обратно домой. Даже мамины мигрени, когда она, съежившись от боли, сидела рядом с ним, не могли заставить его помолчать.

По выходным мы часто ездили в парк Каса-де-Кампо или в горы, и, когда добирались до места, папа первым делом оглядывал землю, отыскивая своих любимых муравьев. Как сейчас вижу: он сходит с тропинки, наклоняется над густой травой и вдруг в порыве неописуемого восторга начинает энергично размахивать руками, подзывая нас к себе.

– Видите? – говорил он, указывая на цепочку трудолюбивых насекомых. – Ни один муравей не отличается от своих собратьев, все трудятся ради общей цели, стремясь обеспечить процветание муравейнику.

Точно так же он объяснял жизнь пчел. И в обоих случаях подчеркивал важность роли матки или царицы – для него это был образец лидера, посвятившего жизнь некой миссии, хотя они никогда не покидали свое гнездо или свой улей. Отец считал, что так же должно быть построено и человеческое общество. Что все должно быть поделено поровну, а частная собственность сведена к самому необходимому.

– А если кому-то это не по вкусу, скатертью дорога. Ничто не заставляет муравья жить со своими собратьями. Он всегда волен уйти. Только надо посмотреть, как долго он продержится в одиночестве.

Еще одним из его принципов был следующий:

– Нельзя слишком раздувать собственное «я».

Обихаживать некое внутреннее пространство, недоступное для посторонних, – это казалось отцу непродуктивной роскошью. А развивать на практике личные качества, которые не принесут пользы той или иной группе, – чистым эгоизмом, хуже того, предательством по отношению к себе подобным.

– Как по-вашему, хорошо было бы, если бы один какой-нибудь муравей взял бы да и улегся загорать, пока остальные трудятся в поте лица?

В соответствии со своими убеждениями отец не упускал случая, чтобы подрезать под корень малейшие ростки своеобразия, если они проявлялись у меня или брата, как и ростки личной инициативы. Трудно даже вообразить, насколько пагубно это сказывалось на развитии нашего характера. Маме он запрещал красить губы и делать маникюр. Как она рассказывала нам позднее, в некоторой мере даже польщенная, причиной тому была ревность. А я склонен объяснить это желанием проявить свою власть.

Отец был верховным вождем. Правителем нашей семьи.

А потом выяснилось, что тайком он писал дурацкие стишки и посвящал их неведомой Биби, «главной звезде его ночей».

17.

Мы решили провести воскресенье на природе, в одном приятном месте, где бывали и раньше, рядом с неглубокой заводью у реки Лосойя, идеальной для купания. Стояла безумная жара, неумолчно стрекотали цикады, а по телевизору постоянно предупреждали, что надо соблюдать осторожность во избежание лесных пожаров. Именно в то лето поползли первые слухи о плохом состоянии здоровья диктатора. Папа пообещал сводить нас в ресторан и угостить чуррос с шоколадом, как только прозвучит сообщение, о котором он так мечтал. В надежде услышать его он включал транзистор и приказывал нам замолчать. Как известно, событие это заставило себя ждать до ноября. И папа действительно угостил нас чуррос с шоколадом в кондитерской «Сан Хинес», хотя маме пришлось напомнить ему о летнем обещании.

Итак, мы расставили стулья, складной стол и складной гриль за каменными глыбами – достаточно далеко от дороги. Место было не совсем уединенным, но имело то преимущество, что мы чувствовали себя там скрытыми от посторонних глаз. Налюбовавшись на муравьев, папа позвал нас с Раулито купаться, и даже мама какое-то время посидела на берегу, опустив ноги в воду. В ту пору мы представляли собой семью если и не счастливую, то уж точно дружную, и такие пикники по воскресеньям позволяли нам скромно и незатейливо подражать отдыху богачей.

После купания мы с братом принялись ловить ящериц, кузнечиков и других безобидных тварей, присоединившись к мальчишкам примерно нашего возраста, которые тоже приехали к реке со своими родителями. Папа и мама вернулись туда, где мы оставили наши вещи, чтобы разжечь огонь – естественно, соблюдая все предосторожности, поскольку в этом смысле они всегда были очень аккуратны. А мы им пообещали, что, как только они позовут нас обедать, тотчас прибежим.

Минут двадцать мы резвились и исследовали берег, но тут я сунул руку между вросшими в сухую грязь камнями и, вытащив ее, с изумлением увидел, что она вся в крови, хотя боли не почувствовал. То ли порезался о какой-то острый предмет, то ли меня кто-то укусил. Я быстро окунул руку в воду, но это не помогло. Кровь текла так сильно, что я испугался. А заметив ужас в глазах Раулито, понял, что дело действительно серьезно. Надо было со всех ног мчаться к маме с папой. Брат остался на берегу с новыми приятелями.

Вскоре я стал свидетелем сцены, которая полностью выходила за рамки моего понимания, и даже теперь, когда я научен куда лучше разбираться в некоторых особенностях человеческого поведения, не избавился от сомнений на этот счет. Я хотел как можно быстрее добежать до родителей, поэтому свернул с тропинки и двинулся прямо через кусты. Выглянув из густых зарослей, я увидел уже пылающие поленья. А еще я увидел папу – голый по пояс, он стоял на коленях, и мама хлестала его ремнем.

На миг я забыл про свою окровавленную руку, настолько меня поразило, что слабый бьет сильного, а тот даже не пытается защититься. Удары были нечастыми и, насколько я различил из своего укрытия, довольно вялыми. Они не мешали родителям тихо переговариваться. Интуиция подсказывала, что я не должен вмешиваться в происходящее, что бы оно ни значило. Но я терял слишком много крови, поэтому вернулся на тропинку и, подходя к нашей стоянке, изобразил громкий плач, чтобы дать знать о своем приближении. Родители в тревоге выскочили мне навстречу. Папа все еще был с голым торсом. При виде моей окровавленной руки мама кинулась к машине за аптечкой.

18.

Было воскресенье, в кармане у меня лежали билеты на сегодняшний вечер в Испанский театр на спектакль «Праздник, праздник, праздник». Еще неделю назад мне задешево предложил их коллега по школе – что-то у них в семье не сложилось, и сами они пойти не могли. Во время перемены я позвонил Хромому на работу и спросил, не хочет ли он составить мне компанию. С удовольствием, ответил он, и я купил билеты.

Ближе к вечеру, придя в бар Альфонсо и увидев лицо Хромого, я понял, что наш поход в театр может не состояться. Так оно и вышло. Минуло уже три месяца после появления у него первой язвы, и вот теперь обнаружилась вторая – на боку выше талии. Но Хромой не сразу сообщил мне об этом. Поначалу он заговорил о своем одиночестве, о равнодушии людей, с которыми ему приходится ежедневно иметь дело, и о крепнущем с каждым разом желании выйти из игры.

– Как видишь, день у меня сегодня хлипкий, ты уж прости.

Мы пошли в туалет. Ему было просто необходимо кому-то показать рану. Очень важно, чтобы я ее увидел. Расстегивая рубашку, Хромой грозным тоном предупредил, что, если я посоветую ему обратиться к врачу, он стесняться в выражениях не станет.

Короче, судьба подстроила мне ловушку: Хромому нужна мать-утешительница, и никого, кроме меня, у него на эту роль нет. Он рассказал, что язва появилась пару дней назад, но она не болит. Я не понимал, как может не болеть такая дырища, похожая на след от пули.

– Либо что-то венерическое, либо рак, – рассудил он.

Думаю, Хромой сказал это в надежде, что я стану с ним спорить и уверять, что его болезнь называется так-то и так-то, в ней нет ничего опасного и ее можно вылечить простой болтовней.

Мой друг был страшно расстроен, и мы решили в театр не идти. Кроме того, я не смог отказать, когда он попросил оставить у него на ночь Пепу. Близость собаки производит на Хромого целебное действие, а вот меня после расставания с ней охватило уныние. «А если мне одному пойти в театр?» Времени до начала оставалось достаточно, но я почему-то не хотел наслаждаться спектаклем, сидя рядом с пустым креслом Хромого. Однако быстро решил, что ничем не помогу другу, если тоже распереживаюсь, и будет даже лучше для нас обоих, если я немного отвлекусь и на нашу следующую встречу приду в хорошем настроении, а не стану подпевать его жалобам.

Одолев сомнения, я взял такси и успел в Испанский театр точно к началу спектакля. Героями пьесы были учителя и ученики школы второй ступени, а также люди, к преподаванию отношения не имевшие. Они делились мнениями о нашей нынешней жизни, каждый рассказывал о себе и своих чувствах. Короче, следя за чужими невзгодами, я на этот час почти позабыл о своих собственных. И подумал: незачем сообщать Хромому, что я все-таки сходил в театр.

19.

После уроков я зашел к Хромому, чтобы забрать Пепу. Она была непривычно вялой и равнодушной ко всему. Даже не подбежала поздороваться со мной. Уши опущены, хвост поджат – плохие знаки. Она словно копировала настроение Хромого, который выглядел таким же подавленным, как и вчера, и распространял вокруг себя отрицательную энергию. К нему не хотелось приближаться.

Когда мы вышли на улицу, я окончательно убедился, что с собакой не все в порядке. Мы еще не успели дойти до первого дерева, как она выпустила прямо на тротуар жидкую струю, и тут не помогли бы пакеты, которые я всегда ношу в кармане. Какая-то дама остановилась и посмотрела на нас с осуждением. Я сделал вид, что стараюсь убрать эту мерзость, но, как только избавился от наблюдения, пошел своей дорогой. По тому, как натягивался поводок, я понял, что Пепе трудно поспевать за мной. И последние пятнадцать минут нес ее на руках.

Едва мы вернулись домой, как она забилась в свой угол и не переставала дрожать. Однако страдала молча, стараясь меня не беспокоить, в отличие от вечно ноющего Хромого. Я положил руку собаке на спину и почувствовал, что трясет ее основательно. Она не ела, не пила и прятала взгляд. Если ей не станет лучше, завтра придется везти в ветеринарную клинику, то есть потратить на это кучу времени и кучу денег.

Я не сомневался, что Хромой позвонит мне, чтобы поинтересоваться состоянием собаки. Но была уже половина двенадцатого, а он так и не позвонил. И это при том, что вчера я оставил ему Пепу живой и здоровой, а сегодня получил полумертвой. Какой гадостью он ее накормил? Небось какой-нибудь дрянью с сахаром, хотя я не раз его предупреждал, что это вредно.

Ох и врезал бы я ему сейчас, но он, по всей видимости, ничего даже не заметил, поскольку занят только самим собой…

20.

Я охладел к друзьям юности, как и они охладели друг к другу, – просто так, без всяких ссор. Женитьбы, переезды, работа, дети, разные жизненные дороги. Сегодня один, завтра второй выпадали даже из телефонного общения. Время от времени я случайно с кем-то из них сталкивался, и мы обменивались парой слов. Вспоминали какие-то старые истории, но тема быстро иссякала, и было ясно, что говорить-то нам не о чем. Единственный из старых друзей, с кем я до сих пор поддерживаю отношения, это Хромой.

Отчетливо помню нашу первую с ним встречу. Кто-то привел его в бильярдную при Обществе изящных искусств, где обычно проводила время наша компания. Случалось, что один из нас знакомил остальных со своим двоюродным братом, товарищем по учебе или приехавшим из другого города знакомым – как правило, мы этих ребят больше никогда не видели. А вот с Хромым – тогда он, естественно, еще не носил эту кличку – все получилось иначе. Он продолжал приходить в бильярдную, а вскоре стал присоединяться к нам и за ее пределами. То есть как-то незаметно сделался полноправным членом нашей компании.

Помнится, поначалу Хромой проигрывал все партии. И я думал: «До чего же плохо играет этот парень! Лучше бы занялся чем-то другим». Но дня через три-четыре он уже легко обыгрывал нас всех, ловко орудуя кием, из чего я вывел, что прежде он поддавался нарочно – может, из вежливости, может, не хотел с ходу пробудить в новых приятелях недобрые чувства. Теперь, зная его как облупленного, я вполне допускаю, что он был способен пойти на такую хитрость. Когда мы вспоминали старые времена, я признался в своих подозрениях. Он засмеялся.

21.

Однажды вечером во время праздников Сан Исидро мы отправились на ярмарку, и Хромой втянул нас в историю, которая едва не закончилась трагически.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он присоединился к нашей компании. Он был неустанным выдумщиком, любил широкие жесты – и мы быстро стали держать его за своего. Но была у него одна особая черта… Вернее, особых черт у него было много, но именно эта мощно притягивала меня к нему – не знаю, наверное, и остальных тоже. Правда, я никогда с ним это не обсуждал. Дело в том, что Хромой любил необычные книги. Иногда, еще находясь под впечатлением от недавно прочитанного, он без намека на хвастовство обрушивал нам на головы ворох занимательных подробностей про средневековых еретиков, тропических насекомых или про детские годы какого-нибудь джазового музыканта, которые тот провел в пригороде Бостона или Чикаго, хотя мы и о таком музыканте-то никогда ничего не слыхали.

Не раз я покупал книги по ботанике, оккультным наукам и другим новым для меня предметам только потому, что Хромой своими комментариями и толкованиями пробудил во мне страшный интерес к ним. Он учился тогда по настоянию родителей в Политехе, готовясь стать инженером дорог, каналов и портов, хотя в дальнейшем по этой специальности не работал и не собирался работать. У него, кстати сказать, был (есть и сейчас) брат-близнец, учившийся там же, однако с ним мне тогда познакомиться не довелось.

Но пора вернуться к истории, которую я начал рассказывать.

Уже под вечер мы доехали на метро до парка «Прадера де Сан Исидро». Нас было пятеро – вся наша компания плюс Хромой. Между прочим, о его щедрости говорило то, что он на свои деньги купил нам несколько доз зелья – и весьма хорошего качества, которым мы зарядились, прежде чем тронуться в путь.

Добравшись до парка, мы начали откалывать всякие шутки и прикладываться к бутылкам с джином, привезенным с собой в пакетах из супермаркета вместе с лимонадом и колой, чтобы их смешивать. Выпитое мы взбалтывали у себя внутри как живые смесители для коктейлей и переходили с одного ярмарочного аттракциона на другой. Потом расселись на траве и пригласили выпить и покурить с нами девушек, с которыми какое-то время дурачились, не переходя известных границ. Наконец они собрались уходить – то ли пришла пора возвращаться домой, то ли мы им надоели (скорее второе).

Около десяти вечера я съел бутерброд с кальмарами в масле и запил его пивом. И тут же почувствовал себя плохо. Не знаю, винить ли в том бутерброд, пол-литра холодного пива или то и другое вместе. Короче, пришлось отойти в сторону, чтобы сунуть два пальца в глотку. Стоя под деревом, я выблевал все содержимое желудка, после чего почувствовал себя чуть лучше, но теперь мне больше хотелось лечь в постель, чем продолжать веселиться.

Почти целый час мы не слезали с машинок на автодроме. Меня все еще подташнивало, и я отошел к решетке аттракциона, где можно было подышать свежим воздухом. Джумба, джумба, джумба – грохотала у меня в голове запущенная на полную мощь музыка, которую прерывал вой сирены, оповещавшей о конце очередного заезда. Иногда ветер доносил сюда запах от жаровен, и это возвращало мне неприятное воспоминание о кальмарах. Мои друзья радовались как дети, сталкиваясь между собой или с кем-то другим – главным образом с девушками, которые умудрялись втиснуться по две в тесную машинку. Эти столкновения очень смешили как парней, так и девушек. Кроме того, сверху от центральной колонны то и дело бежали вниз, рассыпаясь искрами, огоньки. Я несколько минут поболтал со случайно встреченной сокурсницей. Предложил ей сигарету. Она пожаловалась, что несколько дней назад ее тест на беременность показал положительный результат, и теперь она не знала, как сообщить об этом родителям. Тут подошла ее подруга с потеками черной туши на лице, словно она только что плакала. Девушки взялись за руки и стремительно затерялись в толпе.

Когда мы собирались уходить с автодрома, Хромой повздорил с каким-то типом, но тогда я не понял причины ссоры, хотя часто бывает, что и не нужно никакой причины, чтобы два мужика сцепились, особенно если они уже как следует клюкнули. Тут достаточно одного взгляда, гримасы или резкого жеста… Мы поспешили растащить их. Тип матерился с акцентом, который выдавал в нем латиноса. Так мы тогда презрительно называли выходцев из Латинской Америки. Оказалось, что он был не один, но его приятели выглядели моложе нас. Они не поняли или не пожелали понять нашего мирного настроя и полезли в драку. Один из них, приземистый, похожий на индейца, плюнул в меня, я его отшвырнул, он, пятясь назад, упал. Трудно было не поддаться соблазну и, воспользовавшись случаем, не пнуть его ногой, если он как будто сам на это напрашивался.

Наш приятель Начо вмешался – раскинув руки, он попытался остановить драку. И тут я, отыскивая взглядом, кому бы еще врезать, чтобы выплеснуть обиду за историю с кальмарами, заметил, как бедный Начо, наш толстый, добродушный Начо, вдруг резко согнулся пополам. Чья-то коварная рука нанесла ему удар в спину. Он обернулся, чтобы посмотреть на нападавшего, и мы увидели красное пятно на его белой рубашке. Начо продержался на ногах лишь до того, как банда латиносов, поняв, что дело может закончиться в полиции, убежала с места преступления. Хромой вытащил платок и прижал к кровоточащей ране Начо, который всхлипывал, лежа на земле, уверенный, что пришел его последний час. На самом деле, когда его грузили в скорую помощь, мы, все остальные, думали так же.

Некоторые газеты упомянули о драке с применением холодного оружия во время праздников Сан Исидро. Про Начо я сейчас редко что-то слышу, знаю только, что он занимает высокий пост в консалтинговой компании. На память о той драке у него остался шрам, а Хромой, по вине которого все и началось, почти две недели хвастался синяком под глазом – пока тот не исчез.

22.

Настроение у Хромого немного поправилось. Он встретил меня в баре с улыбкой в пол-лица, потом заказал для нас обоих жареные анчоусы и спросил про Пепу. Я ответил, что она все еще слаба и надо пореже выводить ее из дому, чтобы не случилось рецидива. На самом деле с ней уже все было в порядке, просто я решил из осторожности не оставлять ее снова на ночь у моего друга.

Хромому прижгли его рану, которую он теперь в шутку называет noli me tangere[22], и прописали те же антибиотики, что и в прошлый раз. Я поинтересовался диагнозом. Он молча пожал плечами. А может, спросил я, следовало взять небольшой фрагмент пораженных тканей и отдать на анализ? Нет, он даже слышать ни о чем таком не желал. Он сыт по горло тоскливыми ожиданиями, уколами, разрезами и белыми халатами. И мечтает только об одном – чтобы побыстрее затянулась дыра, побыстрее и любым способом. Но Хромой, конечно же, не мог не позубоскалить, описывая, как лежал на кушетке и видел поднимавшийся от собственного торса дым. А врач дул на рану, словно доисторический человек, который пытается разжечь огонь.

Хромой считает, что его наградили живописным шрамом. Я тут же напомнил ему о другом шраме, о том, что наверняка остался на спине у нашего бывшего приятеля Начо. И рассказал Хромому, как накануне восстанавливал в памяти драку с латиносами, случившуюся тридцать с лишним лет назад на празднике Сан Исидро. Потом признался, что так до конца и не понял, с чего завязалась свара, в результате которой и Начо, и все мы могли угодить на кладбище. Как я и догадывался, причиной было чисто мужское соперничество. Хромой на большой скорости врезался в машину латиноса, а тот, видимо, решил, что тем самым было унижено его мужское достоинство – да еще на глазах у товарищей, а возможно, и в присутствии девушки, которая ему нравилась. Задетый за живое парень поджидал Хромого у выхода. Они обменялись взглядами и оскорблениями. В ход пошли кулаки, а в спине у Начо оказался нож. Вот и все.

Хромой, набив рот анчоусами, высказал предположение, что Начо вспоминает нас всякий раз, когда чешет спину.

Я спросил, знает ли он что-нибудь о нем.

– Почти ничего, только то, что он работал в консалтинговой фирме, женился и развелся. Обычное дело.

23.

Сегодня утром на уроке я повторил вчерашние рассуждения Хромого о насилии. Изложил их, само собой разумеется, в форме вопросов или приписал придуманным мною по ходу дела мыслителям и интеллектуалам. Не хочу, чтобы ученики потом сообщали дома, что их учитель считает так-то и так-то.

Странный учитель. Несколько лет тому назад, идя по коридору, я услышал, что за моей спиной именно так назвал меня шепотом нежный юный голос.

Тезис о естественных корнях насилия возражений ни у кого не вызвал.

– Как сказал Браун, – это имя совершенно случайно пришло мне на ум, – насилие не является исключительным свойством рода человеческого.

Соглашаясь с этим утверждением, ученики тотчас привели в пример акул, леопардов и множество других хищников. Девочки вспомнили пауков и богомолов, чьи самки сильнее самцов. Так же все дружно сошлись во мнении, что хищник, каким бы кровожадным он ни был, не совершает преступлений, а вот люди, живущие под властью законов, совершают.

В любом классе дело никогда не обходится без идиота (в 99,9 % случаев это бывает парень), который своим дурацким остроумием непременно нарушит нормальный ход дискуссии. Но сегодня тема так заинтересовала ребят, что они сами одернули доморощенного юмориста и велели ему заткнуться, употребив при этом не самые вежливые выражения, хотя, поступи так я, это повлекло бы за собой официальную жалобу родителей нашего придурка.

Для чего служит насилие?

Якобы так назывался известный трактат итальянского философа Пантани из воображаемой Монологической школы Флоренции. Названное мною имя знаменитости я, разумеется, позаимствовал у великого велосипедиста девяностых годов, о котором мои ученики вряд ли когда-нибудь слышали. Sic transit gloria mundi[23]. В этой части дискуссии хотели поучаствовать почти все. И я едва успевал давать слово то одному, то другому.

Я написал на доске два противоположных тезиса, чтобы каждый ученик выбрал тот, который больше соответствует его представлению о справедливом мире. Первый обобщал теорию немецкого антрополога Уве Зеелера – это имя я запомнил, потому что в детстве мы с Раулито собирали цветные фотографии футболистов. По мнению Зеелера, род человеческий за долгие века должен был избавиться от сходства с животными. Иначе говоря, человек очеловечивается, простите за тавтологию, потому что учится контролировать свои инстинктивные импульсы благодаря воспитанию, искусству, морали и т. д., а выживание обеспечивается за счет рациональной организации, а не за счет грубой силы, в результате чего (если, конечно, не случаются отступления назад) государства становятся все более цивилизованными.

Этой вполне оптимистической программе противостоит другая, которую защищает некий Чичиков, учитель и вдохновитель Ницше, «которому мы посвятим отдельный урок». Чичиков, русский мыслитель девятнадцатого века, утверждал, что именно слабые изобрели мораль, законы, суды, равные права и так далее, чтобы удерживать в нужных границах сильных, поскольку боялись насилия с их стороны.

Одна ученица, которая всегда заводится с пол-оборота, заявила, что это мачизм, фашизм и вообще вещь, несовместимая с демократией.

Все ученики, включая остряка, проголосовали, подняв руку, за вариант Уве Зеелера.

И теперь меня распирает желание рассказать об этом Хромому, который вчера, уплетая анчоусы, горячо одобрял «тезис Чичикова».

24.

Я получил новую анонимку:

I’m a loser and I lost someone who’s near to me[24]. Узнаешь? Тебя ждут годы одиночества, неудачник. Наслаждайся, пой, не грусти. В конце концов, всегда можно заняться онанизмом.

Поднимаясь к себе, я поднес листок к носу, стараясь узнать остатки запаха, который помог бы мне выйти на след автора или авторши. Ничего. Я стал обдумывать возможность заказать установку скрытой камеры в подъезде. Постарался вспомнить тех людей из моего окружения, которые знали английский или владели им настолько, чтобы без ошибок процитировать фразу из песни «Битлз» и понять ее.

Дома я решил, что подобные умствования – пустая трата времени и ради собственного спокойствия надо просто-напросто выкинуть эту историю из головы. А лучше всего будет сделать вид, будто я не обращаю на анонимки никакого внимания.

На самом деле они меня сильно задевали, и я до смерти хотел отыскать того, кто бросал их в мой почтовый ящик. Каждый день я призывал на его голову проклятия и желал ему всяческих бед.

25.

Я прочел в газете репортаж, посвященный квартирам проституток, рассыпанным по бульвару Делисиас и его окрестностям. Поскольку доступа к телу Амалии я не имел, в моем распоряжении не было щели, куда бы я мог бесплатно, то есть пользуясь супружескими правами, изливать свою семенную жидкость. Где-то я слышал, что регулярный выброс спермы снижает риск рака простаты. Не знаю, есть у такого мнения научное обоснование или это просто легенда. Про себя могу сказать, что у меня случаются непроизвольные ночные эякуляции, если я дольше определенного времени не занимаюсь сексом. И я всерьез беспокоюсь, как бы этот вид недержания не был предвестником других, гораздо худших. Кроме того, мне неприятно чувствовать на пижаме клейкую массу, особенно когда она через некоторое время остывает. Для нас, одиноких и покинутых, выходом может считаться мастурбация. Именно об этом предупреждала давняя злая анонимка. Но надо отличать мастурбацию, которой занимаются в одиночестве, даровую и лечебную, от той, которая требует использования другого тела в качестве эротического инструмента. Хотя на самом деле это все равно онанизм, если судить с мужской точки зрения, то есть единственной, которая меня касается и занимает.

Я незадачливый рационалист. Рационалист со своими естественными потребностями – и ничего с этим не поделаешь.

Однако вернусь к тому, о чем начал рассказывать. Газетный репортаж в самом неприглядном свете изображал специально оборудованные для продажной любви апартаменты. Журналист очень подробно говорил об отсутствии должной гигиены на этих сексодромах и о том, как некие мафиозные организации эксплуатируют женщин, главным образом латиноамериканок и румынок, хотя встречаются там и представительницы других национальностей. Текст приятно удивлял обилием информации. Сейчас объясню, что я имею в виду. Там настолько обстоятельно описывалось устройство этого бизнеса, цены, мебель, а также поток клиентов, что автор намеренно или против воли пробудил во мне неодолимое желание посетить тамошние заведения.

А еще я сразу же понял, что подвернулся удобный случай добавить к своей биографии скучного, но, возможно, не совсем глупого человека опыт посещения дома разврата без опеки и присмотра Хромого, который не только тащил меня время от времени в выбранный им самим бордель, донимая бесконечными предупреждениями, советами и тактическими наставлениями, совсем как тренер футболистов, но, по сути, превратился еще и в управляющего моими блудными делами.

Я переписал номера нескольких квартир из упомянутого в статье дома, принял душ, попрыскал на себя одеколоном, попросил Пепу пожелать мне удачи и вышел из дому. Вечером? Еще чего! В воскресенье в одиннадцать утра, когда приличные люди отправляются к мессе. Из той же газеты я узнал, что пункты торговли вагинами открываются в девять.

26.

Я вышел из метро у бульвара Делисиас с таким ощущением, будто собрался наставить рога своему другу Хромому. Темные очки слегка приглушали утренний свет, хотя он и так был не слишком ярким из-за облаков, почти целиком затянувших небо. Я решил усилить меры предосторожности – из трусости? – и пошел по стороне улицы с четными номерами. Меня терзали недобрые предчувствия: а вдруг в этих краях случайно окажется кто-то из учеников и заметит, как я вхожу в дом, пользующийся дурной славой? Или коллега по школе (а то и директриса), увидев меня в темных очках, сразу догадается о постыдной цели визита в район, расположенный достаточно далеко от моего собственного?

То, что я шел в бордель один, без пригляда Хромого, помогало мне почувствовать себя взрослым. И это, кажется, было даже важнее, чем все остальное.

Я остановился напротив подъезда, который искал, под номером 127. И с противоположного тротуара стал рассматривать распахнутую настежь дверь с черной решеткой. Никакого громилы, вооруженного бейсбольной битой и выполняющего роль охранника, как писалось в статье, я там не заметил. Дверь показалась мне пастью, готовой всосать распутников. За несколько минут их туда вошло несколько. Один был в костюме с галстуком, его отличали энергичная стремительность и уверенность движений, какие бывают только у завсегдатаев, хорошо знающих, куда и зачем они идут. А вот выходившие из подъезда двигались, наоборот, неспешно, с невозмутимыми лицами, при этом выглядели они целыми и невредимыми, что внушало мне все больше надежд на успех.

И я все-таки вошел туда, правда, сперва выпил для смелости рюмку виски в ближайшем баре. В лицо сразу ударил резкий запах освежителя воздуха. Слышалась женская ругань. Откуда? Скоро я это понял: с лестничной площадки второго этажа. Там я наткнулся на скандаливших полуодетых теток. Они преградили мне путь и визгливо кричали на смеси языков. Потом самая грубая из четырех, самая сильная, толстая и накрашенная, вдруг вывалила передо мной свои огромные груди, что-то заорала на языке, который я не мог определить и уж тем более понять, и схватила меня за руку, как муравьиный лев добычу, решив во что бы то ни стало затянуть к себе в нору. Я освободился едва ли не силой. В спину мне полетели оскорбления, почему-то вдруг ставшие понятными, хотя произношение и оставляло желать лучшего. Я устремился вверх по лестнице, чтобы попробовать найти даму с более приятными манерами, которая занималась бы своим ремеслом если и не приветливо, то хотя бы молча.

На четвертом этаже в дверном проеме стояла проститутка, выглядевшая моложе тех, что были внизу, и расчесывала щеткой волосы. Увидев незнакомого мужчину, она улыбнулась, но с места не сдвинулась и даже не вынула заколку из своих не слишком здоровых зубов. Потом заколола волосы, подняв руку и показав свою бритую подмышку. Она была в очень коротких и очень узких шортах, открывавших длинные и красивые ноги.

– Значит, решил навестить парагвайку? – Голос у нее был мягкий и журчащий. – Я тебе все-все сделаю – за двадцать пять евро.

Она изображала робость и угодливость, однако сразу же взяла быка за рога. И жестом выразила свое презрение к тем, что продолжали собачиться ниже. После чего предложила потрогать одну из своих грудей, которую вытащила из-под футболки. Грудь у нее была совсем небольшая, как у малолетки, и, на мой вкус, слишком холодная.

– Ну, пошли, любовь моя.

Девушка двинулась в квартиру, а я последовал за ней.

27.

Парагвайка сказала, что зовут ее Ирис. Хотя я и не спрашивал. Я вообще не собирался вникать в подробности ее жизни. Но едва мы принялись за дело, как девушка начала болтать и больше уже ни на миг не умолкала. Хромой, считающий себя экспертом как в этой, так и во многих других сферах, утверждает, что шлюхи с помощью такого словесного недержания дают знать своим товаркам, находящимся за перегородкой, что с ними все в порядке и они живы, а заодно пытаются выведать, что у клиента на уме, то есть по его реакциям и готовности к участию в беседе угадать, не таит ли он в себе какой-либо опасности.

А вот мне совершенно не нравится разговаривать во время секса.

Половой акт – это музыка, поэтому, пожалуйста, помолчите.

К болтливой парагвайской проститутке я снова пришел две недели спустя. Правда, после некоторых колебаний, но не из-за нее самой – она была достаточно симпатичной, – а из-за необходимости проходить через второй этаж, где лестничную площадку оккупировали ее крикливые соседки. Однако на сей раз они, судя по всему, прочитали твердость и решительность то ли в моем взгляде, то ли в моей походке и спокойно пропустили меня. Нужная мне дверь на четвертом этаже была закрыта. Пришлось позвонить. Открыла ее незнакомая женщина – в халате, растрепанная, с черными кругами под глазами, словно после нескольких бессонных ночей. Дома ли Ирис? Это имя ей ни о чем не говорило. Она повернулась вглубь квартиры и крикнула: «Детка!» Оттуда появилась парагвайка – босиком и с сигаретой во рту.

На сей раз Ирис, раздеваясь, назвала себя Арами и, кажется, не вспомнила меня, но мне на это было плевать. Зато оба ее имени я вспоминаю до сих пор, настолько необычно они звучали.

Видимо, чтобы завоевать мое расположение, пробудив сочувствие, она рассказала, что в Парагвае у нее есть сынок двух лет от роду и она любит его больше всего на свете, а в Испанию приехала, чтобы попытать счастья и скрыться от угроз какого-то мужчины. Дела у нее идут не так уж и плохо, прежде она работала в баре в Вальекасе – по десять и больше часов в сутки за нищенскую плату; к тому же хозяин был настоящей свиньей, начал к ней приставать и даже ударил, потому что она вела себя как женщина порядочная и требовала к себе уважения. Пришлось искать другое место, и тогда одна ее соотечественница сказала, что сексом можно заработать гораздо больше и накопить достаточно, чтобы вернуться в Парагвай и открыть там цветочную лавку или швейную мастерскую, уж это как получится, и она будет жить со своим сыночком, своим дорогим ребеночком, о котором ни на минутку не перестает думать, и только ради того, чтобы обеспечить ему хорошую жизнь, занимается тем, чем занимается, и уверена, что Господь непременно ее простит.

Все это она рассказывала мне, пока я занимался тем, за чем пришел. На ее спине, усыпанной родинками, были отчетливо видны все позвонки. Но из-за безумной болтовни парагвайки я никак не мог кончить и даже решил, что ничего у меня не получится.

Я и в третий раз пришел в дом номер 127 по бульвару Делисиас, но ту девушку не нашел. Расспросы не помогли. Возможно, я вел себя слишком настойчиво или не сумел подобрать нужный тон. На меня уже смотрели с подозрением: а вдруг я полицейский или журналист? Потом пригрозили, что позовут на помощь эквадорцев.

28.

Я уже давно не доставал из шкафа Тину. По ее невозмутимым и не знающим обиды глазам я догадался, что она прощает мне месяцы забвения. А разве хоть одна женщина, способная дышать и говорить, не закатила бы на ее месте скандал?

Тина, как всегда, прелестна: тонкие, красивые черты лица, мягкие выпуклости юного тела, слегка прикрытые бельем. Мы с ней неспешно занимались любовью прямо на ковре и в моей излюбленной позе – под сонным и одобрительным взглядом Пепы. Могу признаться, что в последние ночи воспоминания о парагвайке пробудили во мне острую потребность в сексе.

И вот я пишу эти строки в состоянии близком к блаженству. Давно мне не было так хорошо. Наверное, потому что я сбросил напряжение и теперь могу поразмышлять.

Итак, с одной стороны, мы имеем никому не нужного мужчину, от чьего жалованья больше не зависит бывшая жена, которая теперь обрела свободу; с другой стороны – не требующую внимания женщину, которая является не объектом наслаждения, а орудием наслаждения, и это, милые девушки, отнюдь не одно и то же. Как следствие само собой отпадает и все остальное: общение, разговоры, постоянные упреки, постоянные ссоры, мачизм, феминизм, несходство характеров и разные жизненные цели.

И что же, наконец-то наступили мир и покой на земле?

Женщинам теперь доступны любые рабочие места, они могут принимать решения и быть экономически независимыми. Одни, естественно, больше, другие меньше, как и мужчины, их вечные враги и угнетатели, созданные лишь для того, чтобы не слушать и не понимать женщин. Отлично, просто отлично. Они это заслужили. Да здравствует демократия. Зато теперь у нас есть love dolls[25]. Подозреваю, что, если бы их придумали раньше, история человечества пошла бы менее кровавыми путями. Вряд ли бы вспыхнула Троянская война; не повторялись бы из века в век нежелательные беременности, супружеские измены, изнасилования и преступления на почве страсти. Вряд ли сифилис довел бы до могилы Франца Шуберта, под чью «Неоконченную симфонию» я делаю эти записи. И вряд ли миллионы ревнивых Отелло, раскиданных по лицу Земли, убили бы столько же Дездемон. Перечислять можно долго. Как мне кажется, вид, подобный человеческому, получи он возможность удовлетворять свой сексуальный инстинкт в любое время, сразу стал бы спокойнее, возможно даже добродушнее. Мы наконец почувствовали бы себя братьями и сестрами.

29.

Тину изготовили в Японии. Не помню, сколько в свое время заплатил за нее Хромой, но, кажется, едва ли не тысячу евро.

У нее чудесные длинные черные волосы, хотя парик легко меняется. Мне она нравится такой, какая есть: с чертами лица как у средиземноморской женщины и с нежной улыбкой. Более красивых и лицом и телом женщин я в жизни не видел. Тина несравнимо красивее Амалии, даже если вспомнить, какой та была в свои лучшие годы, пока у нее не появился целлюлит и не начал портиться характер. Короче, их нельзя даже сравнивать, хотя Амалия, отдадим ей должное, была очень даже ничего. В Тине все изящно, гармонично, нежно и в то же время так похоже на настоящее, что достаточно придать ей нужную позу, чтобы у меня сразу же возникла эрекция.

С какого бока ни глянь, Тина обладает преимуществами перед любой живой женщиной. И сразу же хочу подчеркнуть, что не отношусь к ней как к вещи. Ни холодильник, ни телевизор, ни мебель не могут составить мне компании, они не общаются со мной; а вот Тина – да, ведь у нее, как и у Пепы, есть собственное имя, есть лицо и тело. Тина не стареет, не оценивает мои поступки, не отравляет мне жизнь упреками, ей не свойственны резкие перемены настроения, у нее не бывает месячных, она не притворяется, будто испытывает оргазм, не требует денежной или какой-либо другой компенсации за то, что удовлетворяет мои желания. Тина не может заразить венерическими заболеваниями. Не затевает за мой счет революционные перемены. С ней я не обязан притворяться добрым, понятливым и щедрым только ради того, чтобы в конце рабочего дня она на краткий срок предоставила в мое распоряжение свою срамную щель. Назвать Тину игрушкой я считаю оскорбительным, а утверждать, что создание вроде Тины не дает человеческого тепла, – просто глупостью. Скажите, от кого я получал человеческое тепло в этой гребаной жизни? От родителей, сына, Амалии или Рауля?.. Однажды вечером Хромой рассказал мне, заходясь от гнева, что прочитал где-то заявление британской женщины-психолога, по мнению которой, секс-куклы обесчеловечивают «их пользователя». Пользователя? Да такие эякуляции, какие у меня получались с Тиной, никогда не получились бы с этой ученой идиоткой, даже если бы она заплатила мне золотыми слитками. Тина – в большей степени человек, чем иные люди. Я знал проституток, которые вели себя как роботы и были холоднее, чем она. Для меня Тина – идеал женщины. Ни одна не дала мне столько, сколько дает Тина. Тина куда достойнее моей любви, чем все вместе взятые женщины, которых я знал… и терпел. Тина никогда не возражает. Не обижается на мою власть над ней. Не шантажирует слезами. Она принимает меня таким, каков я есть. А когда мне плохо, утешает, успокаивает, врачует. Возможно, та привязанность, которую я к ней испытываю, это и есть любовь, или, по крайней мере, некая разновидность любви.

Именно Хромой придумал ей имя и первым наслаждался ею. – Тине я не должен объяснять, как другим женщинам, почему у меня нет ноги, – однажды сказал он.

Мой друг долго не признавался, что купил секс-куклу, – наверное, боялся, как бы я не попросил уступить ее мне на время, или не начал над ним смеяться, или не принял его за больного на голову. Ведь если я иногда разрешаю Пепе ночевать у него, то почему бы Тине не остаться на ночь у меня? Я напрямую упрекнул Хромого в скрытности, которой между добрыми друзьями быть не должно. И понял, что мои слова его задели. Несколько дней спустя он сообщил, что решил купить новую куклу. В каталоге он обнаружил мулатку последней модели – с голосом и датчиками движения, а еще она способна отвечать (по-английски) в соответствии с ситуацией. И Хромой, несмотря на цену, вознамерился сменить подругу. Тину он предложил мне за четыреста пятьдесят евро. – Ага, теперь, когда самому тебе она надоела… Можешь засунуть ее себе в задницу. – Я позволяю себе так с ним разговаривать, потому что он и сам так со мной разговаривает. Мы ведь друзья.

Хромой решил все-таки впарить мне куклу и снизил цену до трехсот евро, а через несколько секунд – и до двухсот. Я послал его куда подальше. Назвал мерзким торговцем белыми рабынями. И в конце концов он мне ее подарил.

То, как мы доставляли Тину от Хромого ко мне, можно назвать настоящим приключением, особенно на последнем этапе – когда надо было донести ее из гаража до моей квартиры. Приключением, хочу добавить, с элементами кинокомедии. Я вытащил Тину из багажника, едва начало светать, и старался вести себя предельно осторожно. Пришлось подождать, пока из гаража выйдет сосед, и только потом я взвалил на плечо закутанную в простыню куклу, как убийца труп своей жертвы.

К счастью, тот человек, который писал мне анонимки, в ту ночь свой пост, видимо, покинул.

30.

Трудно посчитать, сколько раз Тина дарила мне наслаждение. Иногда я, сидя на диване, смотрел какой-нибудь фильм по телевизору, а Тина при этом сжимала в руке мой член, ведь у ее пальцев есть суставы, и я могу сгибать их по своей воле. Как-то раз ко мне без предупреждения завалился Никита – он надеялся, что я помогу ему выпутаться из финансовых затруднений. Едва услышав его голос в домофоне, я бросился прятать Тину в шкаф и вот уже несколько месяцев не достаю оттуда. Пожалуй, мне просто надоели ее покорность и бессловесность, а может, голова была слишком занята проблемами, связанными с последним отрезком моей земной жизни. Скорее всего так.

Тина сделана в основном из латекса, винила и силикона. Ее губы, глаза и груди не так похожи на настоящие и не так совершенны в этом смысле, как у новой мулатки Хромого, но все равно хороши. Я могу повернуть ей голову, или открыть рот, или поиграть пальцами ее ног, мягкими и нежными на ощупь. А поскольку губы у Тины подвижны, могу соединить их со своими, не чувствуя большой разницы между таким поцелуем и поцелуем живой женщины.

Тина не кажется мне менее реальной или менее человечной только потому, что сделана не из плоти и крови. Сейчас объясню свою мысль. Человечность действительно не заложена в нее при изготовлении на заводе, человечность в нее надо привносить. Что я и делаю, и таким образом Тина становится для меня персоной с приятными мне свойствами. Не стану отрицать: я спроецировал на Тину собственные фантазии, а разве не так же я поступал по отношению к другим женщинам, в которых влюблялся? А разве мужчина не идеализирует женщину, желая сделать ее лучше (как и женщина мужчину, если это любовь, а не сделка), хотя потом постепенно – а иногда и внезапно – наружу вылезает огорчительная правда?

Как объяснялось в инструкции, Тина имеет металлический каркас, который вроде бы должен имитировать скелет живого существа. Волосы у нее натуральные, белье отличного качества. И все это, включая косметику и разные аксессуары, можно менять, покупая что-то новое через интернет, как советует Хромой. Я до этого не дохожу, поскольку вижу Тину счастливой и с тем, что у нее есть, – с комплектом одежды и предметов личной гигиены, которые я получил вместе с ней в подарок от Хромого. Тина была спесивой и довольно расточительной, пока жила с ним, а у меня стала привыкать к более скромному и строгому образу жизни.

Поначалу я купил ей духи, какими пользовалась Амалия в годы нашего супружества. Просто я еще не слишком умело выбирал для Тины косметику и предпочитал действовать наверняка. Однако не буду скрывать, что в этом был и злой умысел. Одинаковые с куклой духи ставили Амалию в положение отвергнутой женщины, место которой заняла другая. Когда флакончик опустел, я купил духи новой марки и пользуюсь ими по сей день – они дороже и, кажется, лучшего качества.

Декабрь

1.

Не прошло и месяца со дня смерти папы, как в доме не осталось почти ничего, что напоминало бы о нем, словно он никогда и не жил с нами. Как легко оказалось стереть следы пребывания человека в этом мире. Мама избавилась практически ото всех его вещей. Раулито сохранил кое-что, чем еще мог попользоваться, но скорее чтобы тайком подпитывать маленький костер тоски. Ну, пусть его. Что касается меня, то наша квартира была не более чем местом, куда я приходил поесть, поспать и где мне стирали одежду. Большую часть дня я проводил на факультете и с друзьями. Иногда и ночевать оставался то у одного, то у другого. А маму даже не предупреждал. Но она этого и не требовала.

Смерть папы для всех нас явилась освобождением. Понятно, что вслух мы об этом между собой не говорили. Как не говорили и о многом другом. И вообще почти ни о чем не говорили. Просто по инерции жили вместе, соблюдая дистанцию. Пожалуй, это лучшее, что мы могли сделать, чтобы окончательно не потерять друг к другу уважение.

Брату смерть отца помогла мгновенно повзрослеть. Ему тогда было семнадцать. Он потребовал себе отдельную комнату. «Ну, если только ты устроишься в гостиной…» – ответили мы с мамой в шутку, потому что не видели, как иначе можно решить эту проблему. Но он все-таки устроился в гостиной, хотя комната была проходной. Предпочел терпеть нашу беготню туда-сюда, а не делить маленькую спальню со мной.

Вскоре он очень серьезно заявил нам:

– Больше не зовите меня Раулито.

– Хорошо, Раулито, – ответил я.

Он бросил на меня полный ненависти взгляд. Я, не говоря ни слова, ответил ему таким же, и мама поспешила предупредить нас, но уже не слишком властным тоном, что не желает терпеть наши ссоры.

В начале четвертого курса я ушел из дома и поселился на съемной квартире вместе с другими студентами.

2.

Раулито, Рауль, любимец родителей, толстяк и очкарик, после избавления от отцовской власти стал все больше и больше входить в роль материнского покровителя, хотя никто его об этом не просил. Он тревожился о ней, боялся, как бы с ней не случилось какой беды, как бы ее не обманули и не втянули в какую-нибудь неприятную историю. Иными словами, начал за ней присматривать. Однажды утром брат воспользовался тем, что я шел через гостиную, и подозвал меня в свой угол, где лежал на установленной там раскладушке. Вид у него был загадочный, он явно хотел посекретничать. – Что случилось? – спросил я, тоном давая понять, что очень тороплюсь и не расположен к долгому разговору.

Рауль шепотом спросил, не заметил ли я, что мама в последнее время стала сильно краситься и занимается не только своим лицом («У мамы есть лицо?» – с удивлением подумал я), а еще покрывает лаком ногти на ногах («У мамы есть ноги?»), чего никогда раньше не делала. Честно сказать, я этих деталей не заметил, может, потому что редко бывал дома или такими вопросами не особенно интересовался.

Раулито, то есть, извиняюсь, Рауль, подозревал, что мама встречается с каким-то мужчиной либо занята поиском мужчины, чтобы потом ввести его в нашу семью. А вдруг он окажется неприятным типом, или алкоголиком, или просто занудой?

– Лучше будем жить, как живем. Зачем пускать в дом незнакомого человека?

Меня, после того как я выслушал брата, сильнее встревожило совсем другое. В голове мелькнула фантастическая мысль, что папа может воскреснуть – с другим лицом и под другим именем, но сохранит свою прежнюю власть, снова станет хозяином нашей жизни и ограничит свободу, которой я начал пользоваться с самого часа его смерти. Что касается Раулито, то есть Рауля, то он был другим. Более юным, более мягким, более склонным чувствовать себя беззащитным и терзаться ревностью, представляя, что какой-то дядя явится к нам в дом и отнимет у него маму.

Короче, чтобы избавиться от сомнений, мы с ним договорились последить за ней на улице. Незаметно. Брат знал, что она часто уходит из дому по вечерам, около семи. Он воображал, будто может с закрытыми глазами отыскать маму в любой точке города – просто идя на запах ее духов. Рауль пару раз успел перехватить маму в гостиной и поинтересоваться, словно между прочим, куда она собралась. Оба раза мама отвечала, что хочет пройтись по магазинам, но домой возвращалась довольно поздно – без сумок и пакетов, и не ужинала.

– Тебе не кажется, что это очень подозрительно? – спросил брат.

Я смотрел на него, пораженный его сыщицким даром, способностью видеть, понимать и угадывать такие вещи, которые мимо меня пролетали незамеченными. И мне стало чуть-чуть больно и обидно: я почувствовал, что, несмотря на гулянки, девочек, музыку и легкомысленные эксперименты с наркотиками, моей жизни не хватало стимулов, не хватало приключений. Я-то думал, что выжимаю из молодости все по максимуму (это были времена знаменитой Мовиды[26]), но вдруг, слушая брата, четко осознал, что трачу свои лучшие годы на сущую ерунду.

Однажды вечером мы вышли, перешли дорогу и спрятались за киоском ONCE[27]. Был именно тот час, когда мама, по словам брата, обычно отправлялась неведомо куда. И действительно, в самом начале восьмого она показалась из подъезда.

Для своего возраста – ей недавно исполнилось пятьдесят – выглядела мама более чем хорошо. Платье, которого я раньше не видел, подчеркивало отлично сохранившуюся фигуру, она явно побывала в парикмахерской, где ей покрасили и уложили волосы, а неизбежные следы возраста были умело скрыты с помощью косметики. Я подумал, что при папе никогда не видел ее такой ухоженной.

– Ничего себе! С каких это пор наша мать стала блондинкой?

Раулито, то есть Рауль, шикнул на меня и велел вести себя потише. Насколько могу припомнить, это был первый раз, когда брат что-то мне приказывал.

И еще одну вещь я заметил, когда мама вышла из подъезда: у нее были накрашены глаза. А ярко-красная помада с расстояния в двадцать метров делала губы похожими на цветок, стебель которого зажат в зубах. Я видел в ней женщину, а не мать, и женщину, не лишенную привлекательности, женщину, которая считала себя красивой и, возможно, желанной, которая шла по тротуару слегка покачиваясь, изящной и кокетливой походкой, говорившей об уверенности в себе. Даже этого было бы достаточно, чтобы убедиться: что-то меняется или уже изменилось в ее жизни. Тут я глянул на высоту маминых каблуков и окончательно признал очевидное: мама, совсем недавно овдовевшая, обрела сексуальность. Значит, Раулито, то есть Рауль, был прав, и внутри у меня завыли все тревожные сирены, когда мы двинулись следом за ней.

– Раулито, давай зайдем спереди. Надо увидеть лицо этого прохвоста.

– Будь добр, зови меня Раулем.

– Мне трудно вот так сразу к этому привыкнуть.

Вскоре мама повернула на улицу Бласко де Гарая. Она шла неспешно, но в ее походке была решительность женщины, которая идет на свидание, а не просто прогуливается. По сторонам она не смотрела. На углу улицы Родригеса Сан Педро мама остановилась поговорить с сеньорой, несшей под мышкой батон.

– Ты ее знаешь?

Раулито, то есть Рауль, мотнул головой. Мне показалось странным, что мама больше десяти минут проговорила с незнакомкой, если действительно направлялась на свидание. Но подозрение слишком крепко засело в голове брата, и он со мной не согласился. Мы укрылись за стоящим на дороге пикапом. Я сказал, что, кажется, мы ведем себя гнусно. Раулито, то есть Рауль, возразил: мы не можем допустить, чтобы с мамой случилось что-то плохое.

– По-моему, ты делаешь из мухи слона.

– Если ты так считаешь, возвращайся домой.

Мама распрощалась с сеньорой и спокойно пошла дальше, повернула на улицу Гастамбиде, и тут мы поняли, что направлялась она в универмаг «Корте инглес» на улице Принцессы. Что делать дальше? Было бы рискованно искать ее по всем этажам. Особенно трудно спрятаться на эскалаторах, поэтому мы решили воспользоваться лифтом. И очень быстро обнаружили маму в кафетерии – она сидела за столиком с двумя другими дамами примерно такого же возраста.

Мы ее увидели, не заходя внутрь, и были уверены, что она нашего присутствия не заметит, так как смотрит в другую сторону, да и пробыли там минуту или полторы, не больше. На улицу я вышел с убеждением, что мы вели себя как два идиота, поэтому высказал брату не в самых любезных, разумеется, выражениях, что он заставил меня угрохать кучу времени из-за его страхов, подозрений и замашек сыщика-любителя.

Вечером мама устроила нам жуткий скандал. Что за сыновей ее угораздило родить? Кто позволил нам шпионить за ней? Только наш возраст мешает ей отхлестать нас по щекам… Пока она кричала, я не мог отвести взгляда от ее прелестных накрашенных губ. Не меньшее впечатление, к которому примешивалось изумление, произвели на меня тушь на ресницах и тени на веках. Я не знал, что ей ответить, и время от времени с угрозой смотрел на брата. Раулито, то есть Рауль, честно рассказал маме о своих тревогах и пообещал, что мы никогда больше не станем за ней следить. И она немного успокоилась.

Именно так я обнаружил, что у моей матери есть тело, к тому же привлекательное, и что брат не такой дурак, каким я его всегда считал.

3.

По совету приятельницы мама стала клиенткой брачного агентства, у которого был свой офис – или что-то вроде офиса – на площади Санто-Доминго. И нам с братом ничего не пришлось вынюхивать. Она сама нам обо всем рассказала. Позвала нас на кухню и с ходу заявила:

– Я всю жизнь прожила с одним мужем и всякого натерпелась. С меня хватит. Мне нужно только общение. Если вы поймете это, хорошо. Если нет, дело ваше.

Она хотела, чтобы между нами все было начистоту, а заодно, подозреваю, и чтобы мы оставили ее в покое. Наедине с братом мы договорились не мешать маминым попыткам найти лекарство от одиночества. Это ее право и так далее… К тому же она заверила нас, что никого чужого в дом не допустит.

С той поры она заводила недолгие знакомства с разными мужчинами. С кавалерами, как она предпочитала их называть. Это были люди зрелых лет, в меру культурные, с прочным положением, безупречно опрятные (последний пункт был для мамы невероятно важен), по большей части вдовцы или разведенные. Она принимала приглашения на частные вечеринки, в рестораны, в театр и на художественные выставки, а как-то раз даже сходила на бой быков. В обмен они получали приятную собеседницу в платье с легким декольте и надушенную хорошими духами. Вместе с очередным кавалером она посещала места, где можно неплохо провести время; кроме того, они гуляли, иногда даже взявшись за руки, и, если мужчина обладал чувством юмора, могли от души посмеяться. Чего между ними не было, так это секса.

– При первом же намеке на что-то большее я с таким прощаюсь.

Маме хотелось нравиться. Как и любой женщине, возразят мне. Да, разумеется, но у нее, надо добавить, эта потребность обрела характер чего-то жизненно необходимого, даже мучительно необходимого. И тут играло свою роль не столько желание наверстать упущенное за время неудачного замужества, сколько желание использовать на всю катушку последние всплески женской привлекательности. Что она в первую очередь обрела после смерти мужа, так это реальную возможность гордиться своей внешностью, что, безусловно, пошло ей на пользу.

Она упивалась сознанием, что окружающие восхищаются ею и уважают ее. Обожала, когда ей открывали дверцу такси, пропускали вперед у дверей какого-нибудь заведения и дарили цветы. Она не без злобного удовольствия рассказывала нам с братом смешные истории про своих кавалеров – например, про биржевого маклера, у которого во время ужина в дорогом ресторане выпала вставная челюсть. Порой, когда отношения становились более доверительными, мама могла пойти с кем-то потанцевать и как-то раз во время вальса на глазах у публики влепила низенькому ухажеру в костюме с галстуком пощечину за то, что он, как она сочла, положил руку туда, куда без позволения дамы класть ее не следует. Мы с братом умирали со смеху, слушая эти рассказы.

4.

Когда мы пришли в ресторан, мне страшно хотелось спать, а рот с похмелья был словно набит песком. После веселой ночи я вернулся домой только на рассвете, и единственным моим желанием было трупом рухнуть на постель и проспать до скончания веков. Но мама уже несколько дней с непонятной настойчивостью предлагала нам с братом пойти в воскресенье обедать в ресторан, расположенный неподалеку от площади Чамбери, куда раньше ни разу нас не водила.

Всю неделю она то и дело напоминала, что уже заказала столик.

– Мама, мы это уже слышали, – не выдержал наконец Рауль, а потом то же самое повторил и я.

Она так часто заговаривала о предстоящем обеде, что мы поинтересовались, не связан ли он с каким-то особым событием. Она сказала, что нет, просто ей хочется узнать наше мнение по одному чрезвычайно важному для нее вопросу, и сделать это можно только в соответствующем месте, но никак не дома. Короче, в воскресенье мама безжалостно разбудила меня около часа дня. Они с Раулем уже были одеты для выхода, а мне не дали времени даже принять душ.

К моему удивлению, в ресторане маме не пришлось называть метрдотелю своего имени. Та сразу же узнала ее, пожала руку и по-свойски заулыбалась, из чего я вывел, что мама пришла сюда не в первый раз. Метрдотель велела гардеробщику взять нашу верхнюю одежду, а сама повела нас к столику в глубине зала, в той его части, которая была отгорожена от основного помещения рядом растений в горшках и за счет этого избавлена от лишнего шума. Там стояло три столика: у самой стены наш, за вторым сидел сеньор, наклонившийся над своей тарелкой, так что мы видели только его спину, за третьим – в некотором отдалении – две девушки, когда мы садились, сосредоточенно чистили креветки, не обращая ни на что внимания.

За пределами нашего уголка сновали туда-сюда официанты, а посетителям приходилось чуть ли не кричать, чтобы услышать друг друга. Я совершенно не хотел есть. Вот жажда меня мучила, сильно мучила, но больше всего я мечтал улечься прямо под столом и поспать.

Итак, что мы узнали? Мама через брачное агентство познакомилась с человеком по имени Эктор Мартинес, к которому стала испытывать нечто большее, чем просто симпатию. Вдовец шестидесяти одного года, он отличался от всех, с кем она проводила время прежде, и обладал весьма приятными достоинствами, выделявшими его из общего ряда. В отличие от меня, умиравшего от недосыпа, Рауль среагировал тотчас:

– Ты что, хочешь сказать, что влюбилась?

Брат посмотрел на меня взглядом всполошившейся совы, словно ожидая, что допрос продолжу я, но единственное, что пришло мне в голову, это спросить, почему, черт возьми, мы не могли обсудить ее нового знакомого дома.

Кажется, мама как следует приготовилась к любым вопросам, упрекам и обвинениям, которые могли обрушить на нее сыновья, и когда Рауль высказал сомнение, не является ли это предательством по отношению к отцу (или к памяти отца, сейчас точно его слов не припомню), она ничуть не смутилась. Сказала, что пока не может с уверенностью судить, действительно ли влюбилась, но исключить такой вариант не готова. Время расставит все по своим местам, если, конечно, мы с Раулем не воспротивимся ее планам, и в таком случае она будет вынуждена – не без огорчения – распрощаться с этим человеком, хотя встречаются они уже около месяца.

Рауль, набив рот иберийским хамоном с сухариками (он был ненасытным обжорой), казалось, уже собирался закатить истерику, а я чувствовал себя уставшим, очень уставшим, просто полумертвым от усталости, поэтому в миг просветления, решив завершить наконец этот разговор, вдруг открыл рот и сказал маме, что желаю ей большого счастья, что пусть она считает это моим мнением и мне нечего к этому добавить. Мама ласково ущипнула меня за щеку словно в знак благодарности. Потом мы с ней одновременно уставились на Рауля, и тот, так и не перестав жевать, изобразил на лице гримасу покорности и смирения.

– Хотите, я познакомлю вас с человеком, о котором только что говорила?

Мы кивнули.

– Точно? Только потом не придумывайте ничего лишнего.

Мы снова закивали, на сей раз увереннее.

И тогда мама неожиданно громко, так что я даже вздрогнул, обратилась к мужчине за соседним столиком: – Эктор, можешь повернуться.

Он оглянулся и по просьбе мамы – вернее, по ее приказу – перенес на наш стол свои тарелку с приборами, бокал и бутылку минеральной воды, а потом, заметно смущенный, сел к нам и сам.

5.

Эту фотографию мы нашли в ящике комода, под грудой лифчиков, чулок, носков и тому подобного. У Рауля снимок двадцатипяти- или даже тридцатилетней давности не вызвал никакого интереса. Поначалу я тоже был сторонником того, чтобы отправить его на помойку вместе со всем содержимым ящика, но в последний миг передумал, так как мне было любопытно проверить, сумеет ли мама узнать высокого мужчину в костюме и при галстуке, который стоял с ней рядом, обняв за плечи.

Они улыбались, казались счастливыми, по-летнему раскованными, может, даже влюбленными, а фоном служил деревенский пейзаж с цепочкой оливковых деревьев. Насколько помню, мама с Эктором постоянно куда-то вместе ездили, он был человеком весьма обеспеченным, к тому же невероятно щедрым, поэтому все расходы обычно брал на себя. Я перевернул карточку и посмотрел, нет ли на обороте даты или названия места, где это происходило, но ничего не обнаружил.

Настал день, когда нам предстояло перевезти маму в пансионат для престарелых. Нужные бумаги были оформлены, и все подготовлено для того, чтобы нас приняли там в назначенный час. Мы с Раулем договорились ничего не объяснять маме. Сделали вид, что просто везем ее на прогулку, но прежде жена Рауля под каким-то выдуманным предлогом дала ей успокоительное. Мы сдали маму на руки медицинскому персоналу и директору пансионата, которая вышла поздороваться и с профессиональной пылкостью выразила свою радость от встречи. Мама вела себя послушно, и мы с братом, приободренные этим, вскоре покинули заведение. Выйдя на улицу, Рауль не смог сдержать слез. Готов поклясться, что его одолевали те же муки совести, что и меня.

Я навестил маму уже на следующий день. Мне было необходимо обнять ее, поцеловать и убедиться, что за ней хорошо ухаживают. Приехав, я заметил на стоянке машину брата и, дожидаясь, пока он уедет, пошел в ближайшее кафе перекусить, а заодно почитал газету и час спустя вернулся в пансионат.

Я обрадовался и тому, что мама улыбнулась при встрече, и тому, что назвала меня по имени. Во всяком случае, мне показалось, что она не совсем для нас потеряна и с ней можно будет беседовать, правда, не о самых недавних событиях, так как их ее ослабевшая память не удерживала. Зато она помнила песни времен своего детства и разные давнишние происшествия. Я пребывал в хорошем настроении до тех пор, пока не достал фотографию, запечатлевшую ее с Эктором Мартинесом. Мама взяла ее слегка дрожащими руками, а я спросил, узнает ли она этих людей. Эктора она приняла за папу, а про собственное изображение сказала с явным раздражением, что это, наверное, «любовница Негодяя». И почти сразу же начала нервно нащупывать рукой стоявший на тумбочке будильник, но я не сразу понял, что она собралась позвонить папе, забыв, что он умер почти тридцать лет назад.

6.

Не так давно я прочел несколько книг про болезнь Альцгеймера, правда, меньше, чем Рауль, который при каждом удобном случае упоминает новые названия и демонстрирует, как много всего сумел узнать про этот недуг. К счастью, мы с ним редко видимся.

Брат легко впадает в панику, когда ему кажется, что он унаследовал альцгеймер. Стоит ему забыть чье-то имя, какую-нибудь дату или слово, как в мозгу у него вспыхивает красный сигнал тревоги. Про красный сигнал я слышал два или три раза от моей невестки. И это не было похоже на шутку. Брат с женой вообще никогда не шутят. А еще Рауль боится умереть от остановки сердца, как отец. Он, конечно, спорит, когда его упрекают в чрезмерной мнительности, однако то и дело проходит медицинские обследования.

Должен признаться, что после того, как я увидел тело отца на полу в гостиной, меня тоже стала преследовать боязнь умереть, не дожив до старости. Но теперь страх исчез. Я перестал думать о подстерегающих нас болезнях, как только сам назначил себе точную дату смерти. Начнет изменять память? Пусть изменяет. У меня могут появиться такие же язвы, как у Хромого? Плевать, раз уж дни мои все равно сочтены, раз их осталось совсем немного и долго моя болезнь не продлится. Если внутри размножатся злокачественные опухоли, просто ускорю свой уход. В этом смысле я спокоен.

Был период, когда мне было горько сознавать, что я постепенно стираюсь из материнской памяти. Но со временем пришлось смириться с мыслью о тщетности любых попыток занять прочное место в чужих воспоминаниях. Мы, не совершившие за свою жизнь ничего выдающегося, будем растворяться в небытии по мере того, как будет угасать разум тех немногих людей, которые способны вспоминать о нас. После смерти мы останемся лишь именем на могильной плите, и наступит день, возможно не слишком далекий, когда это имя ни для кого ничего не будет значить, да и оно тоже исчезнет, чтобы освободить место на кладбище для других покойников. История, конечно, щадит некоторые имена, и это вроде бы внушает нам иллюзию, будто что-то от человека все-таки может уцелеть. Глупости. Очень сомневаюсь, чтобы после смерти сохранилась хотя бы крупица нашей настоящей жизни только благодаря тому, что нас станут изучать, назовут нашим именем улицу или поставят памятник в парке.

Я размышляю о единственной фотографии моего деда Эстанислао. Она не трогает меня и ни о чем мне не говорит. Не будит ни малейших чувств, ни добрых, ни злых, к этому человеку, чьего голоса я никогда не слышал и без которого не родился бы на свет. Мне безразличны его поступки, его убеждения, как и то, что мы с ним носим одну и ту же фамилию.

Образ моего собственного отца, который умер, когда мне было двадцать, становится все более расплывчатым в моих воспоминаниях и исчезнет вместе со мной.

Предел тщеславия – верить, что можно обрести бессмертие в хрупкой людской памяти.

Слава забвению, которое всегда выходит победителем!

7.

По прошествии стольких лет я не могу без доли жалости вспоминать Эктора – или, как называл его мой брат с презрительной гримасой, сеньора Эктора. У меня есть все основания считать, что он был хорошим человеком, в котором сердечность и мягкость сочетались с образованностью и более чем основательной культурой. Овдовев, он мучительно страдал от одиночества, и общество нашей матери приносило ему утешение. Вряд ли он преследовал какие-то порочные цели, в чем обвинял его Рауль. Поначалу Эктор мне тоже не нравился, хотя я не испытывал к нему такой ненависти, как брат, который, казалось, только и ждал случая, чтобы перегрызть ему глотку. На самом деле вся вина его сводилась к тому, что он отодвинул нас на второй план в глазах матери, а нам с Раулем не хватило душевной щедрости, благородства и всего прочего, чтобы простить это. Бедный Эктор.

В день нашего с ним знакомства он вышел из ресторана, держа мать за руку. Мы с Раулем не были к такому готовы. Глядя на их соединенные руки, я почувствовал острый стыд. Брат, который заметил это чуть раньше и поспешил незаметно толкнуть меня в бок, с первого же момента воспылал бешеной ненавистью к пожилому человеку, которого мать так неожиданно ввела в нашу жизнь.

Мы еще не успели привыкнуть к его присутствию, когда узнали, что эти голубки договорились вместе ехать в Иерусалим, воспользовавшись маминым отпуском. Мы могли бы порадоваться, что ей с ее скромным жалованьем и вдовьей пенсией только благодаря щедрости Эктора Мартинеса выпала возможность совершить такое путешествие. Но мы с братом всполошились и чуть не впали в истерику. Еще в ресторане Рауль увидел, как Эктор, то есть сеньор Эктор, ел хамон с креветками, а позднее брат узнал, что в молодости тот венчался в церкви Святого Иеронима, и Рауль заподозрил, что Эктор – иудей, не ультраортодоксальный и даже не ортодоксальный, а из тех, что маскируются. После этого враждебность Рауля к Эктору только усилилась, в то время как мне его происхождение и убеждения ни в коей мере не мешали спать спокойно. На самом деле меня мучило, или расстраивало, или вызывало ревность лишь то, что он делал счастливой нашу маму.

Брат опасался, как бы Эктор не уговорил ее навсегда остаться в Израиле и как бы отряд палестинцев не превратил нас в круглых сирот. Он упоминал также угон самолета, бомбу у входа в гостиницу и другие ужасы, порожденные его горячечным воображением, и описывал мне их в самых ярких красках.

– Ты смотришь слишком много фильмов, – сказал я.

По настоянию Рауля (теперь уже не Раулито) и с одобрения улыбавшейся матери, прежде чем они уехали в Израиль, я в качестве старшего сына в семье попросил Эктора встретиться со мной и братом для более обстоятельного знакомства. Мама объяснила своему романтическому поклоннику, что ее сыновья все никак не могут свыкнуться с мыслью, что она встречается с мужчиной, настолько непохожим на их отца, и посоветовала во время предстоящего мужского разговора убедить нас, что никакого повода для ревности тут нет и быть не может. Эктор, будучи человеком покладистым и миролюбивым, согласился.

8.

Я попытался выяснить истоки предполагаемого антисемитизма Рауля. Но в действительности никаким антисемитизмом там и не пахло. Просто этот дебил в силу своего дикого невежества выстроил в уме некую цепочку: Иерусалим, Израиль, евреи, губители Христа, крючковатые носы, беспощадные ростовщики, отравители городских фонтанов – и прочие штампы и бредни. Все это, как я понял, он услышал где-то за стенами нашего дома и теперь тупо повторял.

На самом деле его одолевал страх – вот и все. Страх, что мама не вернется из своей поездки. Поначалу я не мешал ему нести эту чушь. Меня она даже развлекала. Потом стал над ним издеваться:

– Ты хуже малого ребенка, без мамочки шагу ступить не можешь.

А так как ростом он был уже почти с меня, но, пожалуй, поздоровее и, безусловно, потолще, мы чуть не подрались. Мама нас разняла.

По дороге в бар Рауль попросил, чтобы я в разговоре с сеньором Эктором про евреев не упоминал. Кажется, он уже раскаивался в том, что успел наболтать дома. Но как только мы втроем сели за столик, я его выдал:

– Брат считает тебя евреем и говорит, что ты решил увезти маму в Иерусалим навсегда.

Эктор рассмеялся смехом доброго дедушки, при этом как-то очень подкупающе поводил плечами, а Рауль сидел напротив меня с пунцовыми от стыда щеками и сжимал зубы, мечтая, судя по всему, вонзить их мне в самое больное место.

Эктор, который, как мы и рассчитывали, оплатил наши заказы, объяснил свои намерения, подробно рассказал о своих корнях, ответил на все вопросы, хотя порой они звучали настолько бесцеремонно и нагло, что я не знаю, чего ему стоило держать себя в руках. Думаю, как и положено благоразумному человеку, он все еще питал надежду смягчить нас своим красноречием. Он так и не понял, что в данном случае был всего лишь объектом заведомой и безоговорочной враждебности. Час спустя Эктор спросил счет и удалился, печально сдвинув брови и окончательно уверившись, как нам стало известно чуть позже, что мы решительно не одобряли его отношений с нашей матерью.

9.

Эктор Мартинес до выхода на пенсию был дантистом, и у него имелся собственный кабинет в районе Саламанка. Сразу бросалось в глаза, что он человек денежный. Его единственный сын жил в Канаде и женился на тамошней уроженке. О сыне Эктор говорил редко – только если его спрашивали напрямую, и ответы всегда были лаконичными. Мама нам объяснила, что они порвали отношения после какой-то серьезной размолвки.

Мне Эктор казался человеком вялым, добрым и, что называется, без изюминки. Он очень много читал и очень много путешествовал, но, видимо, испытал душевный надлом после смерти жены, а также из-за бесповоротного разрыва с сыном.

Обычно он носил костюм с галстуком, и не только по праздникам. Его маленькие седые усики не понравились нам с первой же встречи. И мы были уверены, что по взглядам своим он консерватор. Поэтому во время встречи в ресторане стали интересоваться его прошлым, и я имел наглость спросить, уплетая котлеты из трески с жареным картофелем в остром соусе, которыми он нас угощал, не был ли он раньше франкистом. Наверняка был. И мне казалось, что мой вопрос поможет разоблачить его лицемерие. Неужели он думал, что сумеет нас обдурить? Я вообразил, как призрак папы одобрительно похлопывает меня по плечу. Лицо брата выразило разом изумление и восхищение.

Между тем Эктор невозмутимо ответил, что его отношения с режимом определялись следующими обстоятельствами: он был сыном репрессированного республиканца и братом члена Всеобщего союза трудящихся, расстрелянного фалангистами в годы войны, когда тому было двадцать девять лет. Потом добавил, что отца поначалу приговорили к смертной казни, но потом этот приговор был ему заменен работой на строительстве Долины павших. Мне стало по-настоящему стыдно, когда я выслушал спокойные объяснения Эктора и уловил в его глазах застарелую неизбывную грусть. Я весьма неуклюже попытался сгладить неуместность своей выходки и сообщил, что нашего отца пытали в Главном управлении безопасности. После чего почти до конца встречи я предпочел заниматься котлетами с картошкой, взвалив бремя неудобных вопросов на страдающего паранойей брата.

Что еще? Насколько помню, Эктор был большим любителем театра, особенно музыкального, и у него даже был абонемент в Театр сарсуэлы. От мамы мы узнали, что он хранил дома почти три тысячи грампластинок, в основном с записями классической музыки, но также с фламенко и джазом. Он немного играл на фортепьяно и время от времени решался сочинять маленькие пьесы, хотя у меня никогда не было случая убедиться в его таланте.

В тот же день в баре Эктор объяснил нам, какие намерения у него были в отношении нашей матери. Он всего лишь хотел сделать ее счастливой, а взамен наслаждаться ее обществом. И не более того. Просто ходить с ней куда-то, водить в рестораны и на концерты и дарить, если она согласится, немного любви. А еще Эктор сказал, что иметь такую мать – большое везение.

Считаю маловероятным, чтобы к концу встречи он не понял, что не сумел перебороть нашу вражду, несмотря на котлеты с жареным картофелем в остром соусе и свои добрые намерения.

10.

Из Иерусалима мама привезла каждому из нас коробку фиников, латунную менору и подставку под бокалы с надписью Shalom латинскими буквами. Мы с Раулем холодно поблагодарили ее за подарки. Он сунул свои в ящик, я свои – в другой, и мы спокойно забыли про них, если не считать фиников.

Мама оставила нас одних на одиннадцать дней, заполнив холодильник продуктами, а морозилку набила жутким количеством готовой еды, разложенной по контейнерам и снабженной наклейками. Пока она отсутствовала, мы беспощадно ссорились, и скорее всего, не по каким-то реальным причинам, а словно сговорившись продемонстрировать маме, к каким ужасным последствиям может привести ее отъезд.

Я просто не мог не надавать пенделей Раулю, когда он пригрозил пожаловаться ей, что я не ночевал дома. И дело не в том, что никто не мог запретить мне в моем возрасте уходить и приходить, когда вздумается, а в том, что за этим крылись подлость, желание напакостить и мерзкая натура прирожденного доносчика – вот отчего я взбеленился и кинулся на него с кулаками. Между тем у Рауля кончились запасы терпения и покорности, поэтому он решил постоять за себя. Для меня это явилось неожиданностью. Маме я потом сказал, что оцарапал лицо, упав на живую изгородь на кампусе.

Ни Рауль, ни я не проявили особого интереса к ее отчету о поездке в Иерусалим. Несколько раз мама принималась – отнюдь не по нашей просьбе – перечислять те места, где они с Эктором побывали, описывать гостиницу, где они остановились, путешествие к Мертвому морю или в Акру, а также другие туристические развлечения, которые, на мой тогдашний взгляд – про мнение брата не знаю, – выглядели буржуазными и попахивали обскурантизмом, одним словом, заслуживали презрения. Мама то и дело хвалила Эктора за щедрость. Но добивалась этим только того, что мы с братом кривились и закатывали глаза.

И наконец мама взорвалась. Сейчас я лишь удивляюсь, как этого не случилось раньше. Терпение ее иссякло в тот день, когда я позволил себе по отношению к ней изощренную жестокость. А дело было так. Вопреки своему обещанию, мама позволила Эктору зайти за ней вечером – перед спектаклем в Театре сарсуэлы. Меня раздосадовало, что этот человек, каким бы святым он ни был, переступил границы нашей территории. Едва услышав, что он вошел, я в знак протеста мигом сбегал за отцовским галстуком, который хранил у себя, и нацепил его. Мама сочла за лучшее до поры до времени обиду затаить, то есть подождать до следующего утра, когда мы останемся вдвоем, чтобы устроить мне грандиозную выволочку. Заодно она призвала на кухню Рауля, а кухня была обычным местом для материнских разборок. Его она тоже обвинила в недопустимом и ребяческом отношении к Эктору. Как она сказала, ее возмущало наше неумение себя вести, но особенно наша слепота, мешавшая принять к сведению, что единственная реальная возможность оплатить нам учебу в университете зависела в немалой степени от великодушия этого сеньора, который был безупречно добр к ней и вполне готов распространить свое отношение и на нас, если позволим, хотя мы этого и не заслуживаем. А все почему? Потому что два сопливых юнца очень много о себе возомнили и не только плохо воспитаны, но выросли еще и безмозглыми идиотами. Мама страшно раскричалась и много чего сообщила нам про нас самих, но всего я сейчас не припомню. Дойдя до полного исступления, она заявила, что не является собственностью своих сыновей и не желает ждать от нас одобрения своим решениям, поскольку единственный мужчина, который имел право ей что-то приказать, лежит в могиле. Мама не утихала до тех пор, пока мы с братом не пообещали в дальнейшем не бойкотировать ее отношения с Эктором. Но маме было мало того, что под таким натиском мы признали свою вину и свою зловредность, она хотела, чтобы мы извинились перед человеком, который вносил в ее жизнь столько приятного, а еще пригрозила, что не станет готовить нам еду, если мы немедленно не позвоним Эктору. Нам такое требование показалось чрезмерным. Кроме того, оно было унизительным, о чем мы ей и сказали. Понемногу нам удалось маму успокоить. В конце концов ради мира в семье она согласилась удовольствоваться нашим обещанием относиться к Эктору с уважением, в котором мы и прежде не должны были ему отказывать.

11.

Будь у меня на руках сотни пальцев, их все равно не хватило бы, чтобы пересчитать все те случаи, когда мне хотелось как следует вздуть сына. Но я никогда его не бил. Ну, может, в каких-то совсем крайних случаях, когда терпеть уже не было сил, слегка сжимал ему плечо или чуть толкал, но ни разу по-настоящему не ударил.

А еще я никогда не поднимал руку на жену. Ни ее, ни мой отец не могли бы сказать про себя то же самое. Покойный фашист и покойный коммунист придерживались одинаковых взглядов на свое место в семейной иерархии – патриархальных и авторитарных. Чтобы окончательно сложился пазл, в котором Амалия предстала бы очевидной жертвой, ей не хватало одной очень нужной детали – жестокого мужа. Поэтому к фейерверку выдвинутых против меня обвинений она по необходимости добавляла еще одно – психологическое насилие, и я просто уверен, что судья исключительно из чувства женской солидарности поверила в эту сказку, не требуя никаких доказательств.

Я бы с огромным удовольствием двинул в рожу многим своим ученикам за их поведение. Годы работы в школе давали для этого немало поводов. Но даже если бы физические наказания были разрешены, я бы их не применял. Правда, время от времени в мечтах воображал, как хлещу самых мерзких плетью, рассекая им кожу до мяса.

Мальчишкой я никогда не присоединялся к компании задир и драчунов. А если изредка и участвовал в каких-нибудь не слишком серьезных драках, то отбивался, а не нападал. Когда кто-то особенно изводил меня, я мог поквитаться едкой издевкой или каким-то другим словесным способом, что помогало показать как самому обидчику, так и свидетелям сцены его умственную неполноценность. Я был злым на язык, поэтому те одноклассники, которые были поумнее, старались со мной не ссориться, а остальные, видимо, следовали их примеру.

Исключением можно считать тот случай, когда я пнул ногой лежавшего на земле латиноамериканца во время драки, в которой наш приятель Начо получил удар ножом.

И тем не менее, несмотря на свое отвращение к насилию, я жестоко мучил брата и лупил его нещадно. Почему? Скажу правду: сам не знаю. Возможно, потому, что он постоянно находился дома рядом со мной и был моложе. Возможно, мне нравился сам звук шлепков по его пухлому телу, или потому, что он оспаривал у меня внимание и любовь мамы. Наверное, и по всем этим причинам, вместе взятым, и безо всякой причины. Когда мы повзрослели, можно было надеяться, что время вытравило из его памяти гадости, которые я ему сделал. Но мерзавец ничего не забыл.

Я всерьез обдумывал, не стоит ли перед самоубийством положить в один из своих карманов адресованную Раулю короткую записку. Я мог бы письменно попросить у него прощения, но слишком хорошо знаю брата и не удивился бы, если бы он воспринял такой поступок в штыки. Он ведь заподозрит, будто я решил, прощаясь с жизнью, избавиться от мук совести или в последний раз поиздеваться над ним. Хорошо представляю себе следующую сцену. Вспыхнув, он рвет записку, как охотно разорвал бы и меня самого.

12.

Стук, стук – стучат ложки о дно тарелок. Мы ужинаем. Тут выясняется, что семилетний Рауль больше не хочет идти в школу. Дрожащим голосом, потупив глаза, он рассказывает, что над ним там каждый день издеваются, а один мальчик из их класса часто бьет его просто так, потехи ради.

– И учительница ничего не может сделать?

– Она не знает.

– А ты скажи ей, ты ведь умеешь говорить.

– Я боюсь.

Сегодня это назвали бы школьной травлей. В ту пору подобных слов не употребляли и, наверное, поэтому не придавали такого значения, как нынче, и самой проблеме. Раулито был для всего класса «жирнягой» и при этом считался добрым и послушным – то есть стал идеальной мишенью для остальных. Что-то в нем вызывало у них слепую агрессию. Как, впрочем, и у меня самого.

Во время того ужина папа не только не посочувствовал ему, но еще и назвал трусом. Мол, что он за мужчина, если не способен постоять за себя. Мама вмешалась и хотела помирить их. Папа велел ей помалкивать: хватит нянчиться с мальчишками, черт побери, вот из-за этого они и становятся рохлями и слюнтяями. Мама притихла, а папа своим зычным голосом заявил, что не желает больше ничего слышать про школьные проблемы Раулито. Пусть берет палку и защищается. А когда тот ответил, что, если возьмет палку, учительница его накажет, папа пообещал:

– Не беспокойся, я найду на нее управу, как и на любого другого.

После ужина отец заперся со мной в ванной. Он положил свою огромную лапищу мне на плечо, что означало большую честь, приблизил желтые усы к моему уху и шепотом спросил, не могу ли я припугнуть того парня, который гнобит нашего Раулито.

– Разузнай, кто он такой, и дай ему пару затрещин. Чтобы в штаны наложил.

На следующий день я открыл для себя одно обстоятельство, которого папа знать не мог. На беду, у того мальчишки тоже имелся брат, и учился он на класс старше меня. И брат этот был, между прочим, парнем плечистым и крепким, так что я, хорошенько оценив ситуацию, попросил пойти вместе со мной двух надежных одноклассников – втроем мы выглядели повнушительнее. Я решил, что достаточно будет затащить мальца в какой-нибудь угол на школьном дворе и припугнуть – но исключительно в словесной форме. Итак, я просто схватил его за грудки, назвал имя моего брата и объяснил, что станет с тем, кто еще хоть раз посмеет Рауля обидеть. Понял? Он ответил, что да, понял. И я его отпустил.

Годы спустя, когда Рауль снова взялся перечислять свои паскудные обиды и жаловаться на то, как я обходился с ним в детстве, я спросил, помнит ли он, что однажды мне довелось защитить его в школе – после чего на какое-то время он был избавлен от издевательств одноклассников. Но брат этот эпизод начисто забыл. Разумеется, он ведь помнит только то, что ему выгодно.

13.

Сегодня вечером я чувствую усталость, у меня слегка болит голова, поэтому мне не хочется копаться в воспоминаниях. Лучше вернусь к своей коллекции анонимок. Беру следующую из пачки, в ней говорится:

Ходят слухи, что ты потерял всякий интерес к своим урокам в школе: плохо к ним готовишься, и ученики помирают со скуки. Можно догадаться, что ты катишься под откос, теряешь интерес и волю к жизни, поэтому настроение у тебя хуже некуда, но ученики-то в чем виноваты? Если ты не в силах должным образом выполнять свою работу, увольняйся и освободи место для кого-то другого. Ты уже ни на что не годишься.

Записка меня расстроила.

Амалия написать ее не могла. Как раз тогда она уехала с Ольгой за границу. И не стала от меня это скрывать:

– Мы с Ольгой едем в Лондон. Хотим походить по магазинам, а заодно и узнать друг друга получше.

Вот так прямо – без обиняков.

Правда, у меня мелькнула мысль, что Амалия могла написать анонимку заранее, до отъезда, ведь записка не имела привязки к конкретному времени, и попросила кого-то из друзей бросить ее в почтовый ящик, пока будет в отъезде. Могла даже снабдить этого человека ключом от нашего подъезда. Нет, как-то это слишком сложно. И потом: зачем?

Вывод получается однозначный: кто-то за мной следит. Может, этим занимается частный детектив. А еще я подумал о Джордже Оруэлле, о Большом Брате, о тайном заговоре недоброжелателей, решивших испортить мне жизнь. Но в любом случае всплывал все тот же вопрос: зачем?

На какую выгоду, награду или удовольствие мог рассчитывать этот некто, тратя время и силы на слежку за такой мелкой сошкой, как я?

А может, у меня развивается мания преследования?

14.

Я сразу же оценил все преимущества того, что Рауль стал спать в гостиной, оставив в полном моем распоряжении комнату, которую мы с ним прежде делили. Теперь я мог приглашать к себе друзей. Не скажу, что раньше этого не делал, но когда брат сидел рядом, готовя уроки при свете настольной лампы, нам приходилось понижать голос, да и возможностей для развлечений было маловато. Кроме того, толстяку якобы следовало рано ложиться спать. Рауль, конечно, в первую очередь хотел подгадить мне, ведь ему было уже семнадцать лет, почти восемнадцать, а он твердил, что должен непременно спать восемь часов в сутки.

Теперь я часто и с удовольствием приглашал приятелей, мы запирались у меня в комнате и не расходились до поздней ночи. Сидели на полу или на кровати, потому что стул был только один, часами слушали пластинки, обсуждали книги, смотрели фильмы, взятые в видеоклубе, играли в карты и курили травку. Это была моя личная территория. Где командовал я. Где никто не говорил мне, как надо себя вести и когда надо погасить свет.

Иногда я запирался там с девушкой. Сегодня с одной, завтра с другой. В этом смысле восьмидесятые годы были эпохой полной свободы, когда главным лозунгом стало: живи в свое удовольствие. А потом грянул СПИД – эта мрачная история могла затронуть и меня тоже, но не затронула, болезнь не постучала в мою дверь.

Сегодня у меня оставалась ночевать однокурсница, завтра – девчонка, с которой я несколькими часами раньше познакомился в баре в Маласанье и у которой я, кажется, даже забыл спросить имя. Как-то в субботу в моей постели очутилась женщина лет тридцати-сорока. Я не видел ее никогда раньше, ни разу не встречал и потом. Она подошла ко мне в любимом мной тогда баре «Млечный Путь», сразу взяла быка за рога и даже сама заплатила за такси. Женщина легла на меня, и мне показалось, что она очень торопится, словно от кого-то убегает. Вообще говоря, мир в ту пору, казалось, наполнился отчаявшимися людьми, людьми, которые выпрашивали наслаждение как милостыню, людьми, у которых дрожали от нетерпения руки. Когда мы закончили, я полуголый пошел ее проводить до двери, где она простилась со мной со слезами на глазах и при этом благодарила с непонятной мне пылкостью.

Однажды мама, не говоря ни слова, положила на мой письменный стол упаковку презервативов, из чего я сделал вывод, что она не осуждала мой образ жизни.

– Единственное, о чем я тебя прошу, – сказала она несколько дней спустя, – это чтобы ты окончил университет.

15.

Тогда же, в годы моей молодости, случилась забавная история, вспоминая которую, я не могу слегка не пожалеть брата. Я предпочел бы выкинуть ее из головы, но вот уже три вечера подряд она всплывает у меня перед глазами, и боюсь, что если не опишу тот случай, он будет преследовать меня до конца моих дней.

Коротко говоря, на ночь я привел к себе Пилуку. Пилука была моей сокурсницей, не скажу чтобы очень красивой, но здоровой и веселой. Кроме того, я в жизни не встречал более раскованной девушки. В университетские годы она крутила роман с парнем, который позднее стал ее мужем и отцом, смею предположить, ее детей. Пилука предлагала тебе переспать с ней, как приглашают на чашку кофе. Но при непременном условии: между вами должна существовать взаимная симпатия, и ты обязан обеспечить ей положенную долю удовольствия. Она явно испытывала некий сексуальный голод, который не мог удовлетворить рохля жених, поэтому мы с ней время от времени договаривались о тайном свидании – исключительно ради плотских утех. Достаточно было короткого вопроса: «Тебе хочется?» – заданного одним из двоих, чтобы без лишних проволочек и лишних церемоний устроить восхитительный перепих.

Так вот, однажды среди недели, когда на улице стоял жуткий холод, Пилука решила заглянуть ко мне. Никто не слышал, как мы пришли, во всяком случае, никто не вышел с нами поздороваться. Следуя инструкциям подруги, я обеспечил ей вожделенный оргазм, для чего требовалось на время забыть про собственный интерес, а потом уж и она занялась мною, щедро отдавая свое тело – совсем как Тина, только куда более темпераментно, за что ее можно было только поблагодарить. Из-за позднего часа и холода снаружи мы решили не расставаться до утра. Одеваться не стали, погасили свет и крепко прижались друг к другу, так как кровать была совсем узкой. Мы молча лежали в темноте, оба ублаженные, еще не остывшие, и тут медленно открылась дверь, которую я уже перестал запирать на ключ, поскольку все в доме усвоили, что мешать мне нельзя. В скудном свете, шедшем из коридора, обрисовался силуэт довольно толстого юноши, тихонько направлявшегося к моей кровати. Он шепотом произнес мое имя, словно хотел проверить, не сплю ли я, а потом, не зная, что его слышат две пары ушей, так же тихо сказал:

– Мне кажется, сеньор Эктор явился к нам и спит с мамой. Под дверью не видно света. Что будем делать?

Я ничего не ответил, а Рауль талдычил свое, так как был уверен, что мы должны срочно придумать для незваного гостя какую-нибудь кару:

– Ну ведь надо же что-то сделать!

Он-то думал, что я один, тогда как на самом деле нас под одеялом было трое: я, Пилука и отчаянный стыд, который мне из-за этого дебила приходилось терпеть. Он замолчал в ожидании ответа, но тут раздался женский голос, и довольно суровый:

– Да оставь ты свою мать в покое, пусть потрахается!

В темноте послышалось бормотанье Рауля:

– Разве ты не один?

И толстая фигура на цыпочках быстро покинула комнату. Несколько дней брат не разговаривал со мной – может, злился, может, был сконфужен, может, и то и другое вместе.

16.

Едва получив диплом, я потерял из виду всех своих университетских приятелей. За исключением самых близких друзей. Освободившись от обязанности ходить в аудитории, они разбежались кто куда, и время сразу же занялось тем, что оно прекрасно умеет делать, – кропотливой задачей всех нас состарить.

Я изредка сталкивался с кем-то в ресторане, магазине, у входа в кинотеатр или просто на улице – и порой не сразу узнавал бывшего сокурсника в лысом мужчине с брюшком или бывшую сокурсницу в расфуфыренной даме, давно забывшей о былой стройности. Про кого-то знаю из газет или по рассказам, что он работает и живет за границей, кто-то преподает в том же университете, где мы учились. Кажется, по крайней мере двое уже лежат на кладбище.

Среди тех немногих студентов нашего выпуска, о которых до меня регулярно доходят какие-то известия, можно назвать и Пилуку. Она стала довольно известной журналисткой и пишет не только для газет и журналов, но и сочиняет романы, имеющие средний успех.

Где-то пару десятков лет назад я узнал, что она при поддержке одного знаменитого автора будет участвовать в презентации собственной книги в книжном магазине «Альберти». Мне стало любопытно, хотя, может, сыграла свою роль и ностальгия по прошлому, во всяком случае, я решил, ни слова не говоря Амалии, отправиться на это мероприятие. Пилука вела себя, я бы сказал, робко, сидя рядом со знаменитостью, и выражала слишком много благодарностей: благодарила пришедших на презентацию читателей, которых собралось человек сорок, благодарила хозяйку книжного магазина, благодарила пришедшую туда директрису издательства, благодарила популярного писателя, ради которого, думаю, публика в основном и собралась.

По окончании презентации я купил книгу. И, отстояв очередь, попросил Пилуку надписать ее. Она сразу меня узнала, вернее, как призналась с широкой улыбкой, уже давно заметила меня в зале. Пилука встала, чтобы потереться щеками о мои щеки, потом с похвалой отметила, что я хорошо выгляжу. От нее исходил запах какой-то косметики, который меня разочаровал, потому что ничего общего не имел с нежным запахом Пилуки-студентки. А ведь именно это, наверное, и привело меня в книжный магазин – желание отыскать хотя бы самый крошечный материальный след нашей навсегда утраченной юности.

Пилука в нескольких словах описала, как живет сейчас, сообщила про близкий к завершению бракоразводный процесс и про двух дочек, которые своими выходками «доводят ее до полного отчаяния», потом из вежливости поинтересовалась моими делами. Мы с ней проговорили минуты две, не больше. – А ты помнишь? – спросила она, не уточняя, о чем я должен помнить.

Пока она надписывала мне книгу, я обратил внимание на кисть ее руки с проступившими венами. Ах, возраст-возраст! За мной стояли другие люди, желавшие получить автограф писательницы. Я простился с Пилукой, пожелав ей большого успеха. Она в ответ пожелала, чтобы мне понравилась ее книга, а еще пожелала счастья.

На следующий день я взялся за роман. Начал с интересом, но выдержал не больше дюжины страниц. Скорее всего, виной была моя полная неспособность получать удовольствие от такого рода литературы. От романов с претензией на исследование глубин человеческой души, где рассказываются мрачные и горькие, но высосанные из пальца, а потому безнадежно пошлые истории. Такие романы не трогают меня, кажутся легковесными из-за замаха на психологизм и чрезмерного внимания к душещипательным проблемам.

Удивительно, как мало пользы для своего романа извлекла Пилука, такая пылкая в юности, из былых любовных похождений. Эротические сцены она почему-то описывала сухим, казенным языком. Теперь моя бывшая подружка перекрасилась в феминистку и публикует довольно свирепые статьи, в которых весьма скептически оценивает роль материнства и его последствия, видя в них злой умысел природы, сделавшей своим орудием и палачом мужчину или, по крайней мере, определенный тип мужчин.

Сегодня вечером я потолковал о Пилуке с Хромым, который знает ее по газетам и совершенно не выносит.

– Проблема этой сеньоры, – сказал он, – как и многих других авторов подобного сорта, заключается в том, что она пишет плохо, что она некрасива, что у нее, черт возьми, нет ни одной собственной мысли… И она сама это прекрасно знает. Почему и поспешила присоединиться к лагерю пустоголовых идиоток – в надежде, что в общем хоре ее серость будет не так заметна.

Я не стал признаваться Хромому, что до сих пор, по прошествии стольких лет, Пилука очень много значит в пространстве моих персональных мифов, что я продолжаю очень тепло к ней относиться и желаю ей только добра. Кроме того, мне не кажется, что она пишет хуже других нынешних писательниц – тех, что срывают аплодисменты и получают премии.

17.

В тот день я хотел не только чем-то порадовать маму, но и еще раз проверить, сохраняются ли в ее гаснущей памяти хоть какие-нибудь воспоминания. Это было все равно что кинуть камень в глубокий колодец и надеяться по звуку определить, есть ли еще на дне вода. Боюсь, однако, что в мамином случае колодец окончательно высох.

Я не смог вспомнить слова той песенки, потому что так их и не выучил. И даже не уверен, что кусочек мелодии, которую я насвистел в саду пансионата, похож на оригинал. Мамино лицо осветила легкая улыбка. Честно сказать, она улыбалась и до того, как я принялся свистеть, и эта улыбка, которая ничего не значила, ничего не выражала, оставалась у нее на губах еще несколько минут после того, как я закончил. Не исключаю, что ее просто позабавил или доставил удовольствие сам факт, что она услышала свист. Еще несколько попыток оказались столь же безрезультатными, и я признал свое поражение.

Тридцать с лишним лет назад, когда голова у мамы была в полном порядке, она нередко напевала эту песенку, занимаясь домашними делами или сидя перед зеркалом и готовясь к выходу. Иногда просто выводила рулады на манер стародавних шансонеток. Знаю, что речь там шла о влюбленном, который отпускает предмету своей любви комплименты, но ни одной строки не помню. Меня удивило, что мама вдруг так привязалась к незнакомой для меня песенке, ведь по радио она в те времена не звучала, да и мама, не отличавшаяся музыкальностью, раньше никогда ее не пела. Поэтому я спросил, что это за песня. Поначалу она отвечала уклончиво, но я не отставал. Наконец мама призналась, что Эктор сочинил песню специально для нее. И попросила: только ради бога, не рассказывай ничего своему брату.

Бедная мама. Как жаль, что она не сохранила хотя бы этого воспоминания – о мелодии, сделавшей ее на несколько дней счастливой.

18.

У Хромого все никак не затягивается язва, которую ему прижгли месяц назад. Врач сказал, что на это требуется время. Еще в начале осени мой друг купил билет на самолет, решив провести новогодние праздники в Мексике, хотя и не был уверен, что здоровье позволит ему совершить такое далекое путешествие. Кажется, туристическое агентство бралось заказать номера в гостиницах разных городов и экскурсию на Юкатан.

По словам Хромого, у него ничего не болит. Тогда в чем проблема? Время от времени он встает перед зеркалом – дома или в туалете у себя на работе, – оттягивает краешек повязки, смотрит на свою noli me tangere, как он порой называет язву, и его вновь одолевают самые мрачные мысли.

Когда у Хромого появляется повод для тревоги, он блистает красноречием. Это типичный пример человека, которого любые горести делают гораздо интереснее. Если его что-то заботит, или преследуют напасти, или он чего-то боится, наши с ним беседы становятся более глубокими и доверительными. Если я вижу, что у Хромого тяжело на душе, я решаюсь поделиться с ним соображениями, которые предпочитаю держать при себе в периоды, когда он щеголяет цинизмом и остроумием.

И вот совершенно неожиданно, вроде бы ни с того ни с сего, мы заговорили о моем запланированном самоубийстве. Наконец-то и только теперь (а ведь пора бы уже!) оно показалось моему другу делом, которое действительно может осуществиться в назначенный срок.

– Ты, насколько я понимаю, настроен решительно.

– А почему тебя это удивляет?

Хромой тоже раздумывает над возможностью покончить с собой, если на теле у него и дальше будут появляться язвы. Он перечисляет и другие причины: полное отсутствие стимула к работе, одиночество, которое обрушится на него, когда рядом не будет меня, а также тошнотворное впечатление от современной испанской политики, усталость от жизни, ненависть к собственному телу, после того как оно утратило молодую силу… Это последнее он произнес с нарочитой гримасой отвращения, уставившись в огромное окно, и у него был вид человека, который презирает мир и все, что в нем есть, не делая различий между красивым и уродливым, благородным и подлым. И тут я подумал: пожалуй, не будет таким уж абсурдом предположить, что нас с ним действительно в один и тот же день отнесут на кладбище.

Стоит ли удивляться, что следом мы принялись обсуждать, каким образом мне лучше всего уйти из жизни.

– Надеюсь, этот вопрос ты уже решил для себя? Может, тебе нужна логистическая помощь?

Пришлось сказать правду: таких деталей я еще не обдумал. И пока твердо знаю только одно: хочу проделать все быстро и без боли.

Хромой понял мои слова неправильно и поэтому вызвался добыть для меня огнестрельное оружие. Легкое в обращении. Потом стал уверять, что труда это ему не составит и цена будет сходная.

Нужных людей в его окружении сколько угодно. Тема показалась мне не самой подходящей для обсуждения в баре, где в тот час было немало народу, и я предложил немного прогуляться. Пока мы гуляли, Пепа бежала рядом, а я объяснил другу, почему исключаю такой вариант и не желаю, чтобы выстрелом мне разнесло мозги. Причина крылась в одной истории, случившейся в середине восьмидесятых, когда я проходил военную службу в Тетуане-14 в Кастельон-де-ла-Плата. Вечером я должен был заступить в караул, тогда и произошло трагическое событие, которое я до сих пор не могу вспомнить без ужаса. И не хочу, чтобы кто-нибудь пережил что-то подобное по моей вине.

Моя смерть должна быть тихой и чистой, она должна наступить не дома, а, скажем, на скамейке в парке и желательно ночью. Я ни в коем случае не должен остаться изуродованным. Что подумают мои родственники или ученики, увидев отвратительные кадры в какой-нибудь скандальной телепрограмме либо в социальных сетях? Не желаю, чтобы журналисты использовали лужу моей крови для увеличения числа зрителей или подписчиков и привлечения рекламы. Они ведь вечно стремятся чем-нибудь поразить публику и сделать на этом деньги…

19.

Хромому я рассказал давнюю армейскую историю лишь в общих чертах. Я видел, насколько он озабочен своей язвой, и боялся еще больше испортить ему настроение жуткими подробностями, тем более что они никаким боком его не касались. Да и вряд ли моего друга могут интересовать такие вещи. Во всяком случае, меня самого они раньше точно не интересовали. Мало того, при одном лишь поползновении кого-то из знакомых предаться в моем присутствии воспоминаниям о службе в армии я испытывал неодолимое желание бежать куда подальше.

Дело в том, что один парень из нашей роты, уроженец Канарских островов, вдруг свел счеты с жизнью, и никто не знал почему, даже солдаты, с которыми он дружил. Может, ему не дали увольнительную, может, девушка написала в письме, что решила с ним порвать и нашла себе другого. Много было всяких домыслов, слухов и болтовни. По армейской табели о рангах канарец был тогда уже «дедом», а я – «салагой», недавно прибывшим из учебного лагеря № 8 в Рабасе.

К слову сказать, тот год можно считать выброшенным из моей юности, и единственное приятное воспоминание о нем – теплая зима. И вот в одну из зимних суббот перед самым рассветом у канарца, которому до дембеля оставалось несколько месяцев, видно, поехала крыша. Я его плохо знал. Однажды, когда мы, как всегда утром, занимались боевой подготовкой в сельской местности под названием Черная Гора, во время отдыха он попросил у меня сигарету, и я дал, в другой раз уже я попросил у него сигарету, и он дал. Парень производил впечатление человека замкнутого и необщительного.

В ту ночь мне, как и ему, выпало идти в караул. Правда, у нас были разные смены. На мою долю пришлась самая худшая из всех – та, что делит ночь пополам. Полуночная смена была тоже дерьмовой, как и предрассветная, но они позволяли хоть немного без помех поспать на длинной скамейке, тянувшейся до дверей гауптвахты. Дневные смены (кроме воскресных, равнозначных наказанию) я любил больше, чем боевую подготовку, – в первую очередь потому, что часами мог читать, сидя в караульном помещении. К тому же при солнечном свете был не так заметен огонек сигареты. Ночью приходилось быть осторожнее.

Я заступил в караул в ночь с пятницы на субботу и был отправлен на единственный пост, который не выходил на внешнюю часть нашего лагеря: он располагался прямо у склада боеприпасов. Небо было звездное, я выкурил несколько сигарет, меня сменили. И когда я, засыпая на ходу, добрел до караулки, в ночной тишине раздался громкий звук, чуть приглушенный расстоянием, который поначалу никого не встревожил, поскольку никто не принял его за выстрел. Но какое-то время спустя дежурному офицеру показалось подозрительным, что никто из караульного помещения, смотревшего на шоссе, не отвечал на звонки.

К счастью, меня не отправили вместе с другими солдатами переносить тело канарца. Один из тех, кто вытаскивал покойного из караулки, рассказывал, что лицо у бедняги было сильно изуродовано. Зато я видел винтовку, из которой он в себя выстрелил. Уже начинало светать, когда сержант приказал нам, двум солдатам и капралу – «вот ты, ты и ты», – взять тряпки и пару ведер воды и вымыть в караулке стены. Но капрал и второй солдат от этой работы увильнули – первый, потому что был старше нас по званию, второй – потому что был «дедом», и мне, «салаге», пришлось одному подниматься в тесное кирпичное помещение и выполнять эту омерзительную работу – без перчаток или какой-либо другой защиты.

Прошло много лет, но до сих пор при воспоминании об этом меня выворачивает наизнанку. До самого последнего дня моей службы я держал зло на проклятого канарца. Неужели он не мог пальнуть себе в голову где-нибудь в другом месте… Ну, не знаю, на Черной Горе или, скажем, под соснами рядом с караулкой.

20.

По телефону доверия я позвонил из любопытства, возможно нездорового. Номер дал мне накануне Хромой. Сказал, что однажды и сам им воспользовался, когда его только-только выписали из больницы. Возвращение домой без одной ноги, необходимость пользоваться протезом, ограниченность в движениях, боли и страх потерять работу – все это вместе он воспринимал как безграничное унижение. И как-то вечером заметил, что одиночество буквально душит его. Пожалуй, я понимаю, что он имел в виду, хотя и не уверен в этом. Вихрь самых горьких чувств вдруг поднялся в груди у моего друга, еще хуже ему становилось от мысли, что теперь он стоит гораздо меньше, чем до несчастья, что на самом-то деле теперь он и вовсе ничего не стоит. Он ощутил себя жалким инвалидом в безжалостном обществе. Инвалидом на всю жизнь. Под утро Хромой впал в бешенство, схватил костыли и принялся крушить мебель. Кто-то из соседей пригрозил, что вызовет полицию. С ним, как теперь кажется Хромому, случилось то же, что и с канарцем из моей роты, но с одной разницей: Хромой не выстрелил себе в голову, а позвонил по телефону доверия. Медсестра из больницы «на всякий случай» записала этот номер ему в блокнот.

Женский голос на другом конце провода сразу понравился моему другу, как и серьезный, но одновременно сердечный тон, а также готовность собеседницы выслушать его. Она и не думала пичкать звонившего советами и уж тем более не читала нотаций, а после довольно долгой беседы велела позвонить ей же на следующий день в определенный час, чтобы можно было решить, какая конкретная помощь ему требуется. А еще спросила, есть ли у него под рукой снотворное. Снотворное было. Женщина велела: пожалуйста, немедленно примите одну таблетку. Мой друг послушался и мгновенно уснул, а на следующий день не стал туда звонить, хотя и обещал. Во-первых, как он утверждает, потому что уже начал лечиться у психиатра. Во-вторых, потому что, как сам решил, сумел обуздать свои нервы.

Я позвонил по этому телефону в тот же день, не будучи уверенным, что поступаю правильно. К сожалению, природа не наградила меня способностью правдиво изображать отчаяние. Наверняка тот, кто там ответит, примет меня за шутника, захотевшего поразвлечься, притворяясь человеком, дошедшим до края. С другой стороны, мне это было нужно как своего рода репетиция, как инсценировка, вполне искренняя, хотя и преждевременная, а потому, вероятно, непростительная.

Я долго слушал звонки в трубке, но отвечать никто не желал. Десять минут спустя я предпринял вторую попытку – с тем же результатом. Я отправился на прогулку с Пепой, вернулся и снова позвонил по телефону надежды.

– Я решил в следующем году покончить счеты с жизнью, – сказал я.

Взявший трубку тип начал странно похрипывать, словно пытался откашляться, но что-то застрявшее в горле мешало ему.

– Что вы сказали?

Так обычно разговаривают завзятые курильщики. Его резкий голос царапал мне слух. Можно было подумать, что мой собеседник с треском жует кофейные зерна и одновременно говорит; в итоге вскоре после начала нашей беседы мне ничего не оставалось, как повесить трубку. «Нет, это не для меня», – решил я.

21.

Тема самоубийства так часто всплывает в наших с Хромым разговорах, что мне это надоело. Однако он, даже чувствуя мое раздражение, вроде как его не замечает. Я не грешу излишней мнительностью, но иногда начинаю подозревать, что друг прибегает к тонкой уловке: старается выставить в карикатурном виде то, что он называет добровольной смертью, и превратить ее в моих глазах в пародию. Правда, делает это очень осторожно и почти незаметно – шаг сегодня, еще шажок завтра. У него, видимо, появилась тайная цель – заставить меня отказаться от моего замысла. Однажды я уже заявил ему (о чем сожалею), что не хотел бы для себя комедийной развязки.

Я знаю, что, как только станет известно о каком-нибудь новом самоубийстве, Хромой непременно явится в бар Альфонсо с дополнительной информацией, вырезками из газет и журналов и так далее. Едва мы занимаем свои обычные места за столиком в углу, как он вытаскивает то одну, то другую вырезку и начинает со смаком читать сообщения, где обычно уже подчеркнул какие-то строчки, из чего следует, что все их заранее хорошо изучил. В общем, чем бы дитя ни тешилось… И можно сколько угодно твердить, что эту новость я уже слышал.

Его бурные комментарии бесят меня не меньше, чем то, что он без лишней скромности объявил себя большим специалистом в этом вопросе. Спорить с ним? Пустое дело. Напомнить ему, что совсем недавно мы уже обсуждали похожие сюжеты? Бесполезно. На любое возражение или упрек с моей стороны Хромой заявляет в свое оправдание, что снова и снова касается этой темы потому, что видит во мне не столько будущего самоубийцу, сколько преподавателя философии. Он жонглирует аргументами, процентами, цифрами, цитатами, чтобы показать, что подготовился к беседе с научной основательностью. И меня не удивляет, когда по ходу разговора, уподобляясь курильщику, который с наслаждением выпускает облако дыма, он приводит знаменитую фразу Альбера Камю: «Существует только одна по-настоящему серьезная философская проблема – самоубийство».

Это утверждение легко опровергнуть, с какого бока ни посмотри, и в первый же раз, как я его прочитал, мне оно показалось совершенно беспочвенным. Никогда не соглашусь воспринимать жизнь просто как идею, или как краеугольный вопрос, или как что-то в том же роде. И для меня самого, и для многих других людей жизнь может значить что угодно, но только не решение философской задачи. Кто же станет убивать себя из-за того, что не сходятся части силлогизма?

Готов поклясться: жизнь начала мне нравиться с того часа, как я понял, что могу сам положить ей конец. Только благодаря этому нет в ней больше незначительных моментов. Сейчас каждый мой поступок воспринимается как прощальный и как допинг. Внезапно все стало обретать смысл (да, Хромой, да, Камю), поскольку отныне сориентировано на одну контрольную точку. Теперь, и только теперь, я и вправду считаю, что жизнь (семь оставшихся мне месяцев) действительно стоит того, чтобы ее прожить. Моя уверенность в собственной решимости делает жизнь привлекательной – кажется, потому что, познав сладость готовности к этому шагу и душевного спокойствия, я почувствовал себя свободным от так называемого трагического чувства жизни[28]. Меня ничто больше не связывает. Меня больше не связывают ни идеи, ни вещи. Не знаю, был бы мир более прекрасным, но он точно был бы менее агрессивным, если бы все люди с детства знали час, когда они в последний раз глотнут кислорода.

Нет худшего этического надувательства, чем отрицание смерти. Я все больше укрепляюсь во мнении, что именно иллюзия бессмертия лежит в основе самых страшных коллективных трагедий. Жизнь, зависящая от Идеи, – какой это ужас, даже если он способен дать утешение. Принести в жертву своих соплеменников ради процветания Идеи и обессмертить себя в ней – какая мерзость! Хорошая книга, собака, ласково лижущая мои руки, наблюдение за полетом стрижей в предвечернем небе – этого мне достаточно. А потом все кончается, как кончается день. И довольно, и не о чем тут больше болтать.

22.

Сегодня начались последние рождественские каникулы в моей жизни. Весь день я от чего-то убегал и до самого вечера так и не понял, от чего именно.

Утром я подбирал новую порцию вещей, чтобы разбросать их по городу. В это время у меня довольно громко работал телевизор, но я не обращал внимания на детские голоса, которые уже не один час выкрикивали номера выигравших лотерейных билетов.

Главный выигрыш выпал на билет, оканчивавшийся на семерку. В трехчасовых новостях я увидел несколько счастливцев, изображавших перед камерами бурную радость. Им суют под нос микрофоны. Но ни один не способен родить связную фразу. Они вообще не говорят ничего интересного, оригинального, что дало бы пищу для размышлений. Все в этих людях примитивно и обезьяноподобно. Они скачут от радости у дверей лотерейного офиса, размахивают бутылками кавы, потом откупоривают их и пьют прямо из горлышка, словно демонстрируя, что дуриком полученные деньги сразу освобождают от необходимости вести себя прилично. Видимо, они убеждены, что хорошие манеры – это удел невезучих и бедных.

Я родился и жил в стране, где царит бульварщина.

В стране, которая издевается над словом.

Я шел с Пепой по улицам, неся с собой чемодан, как путешественник, который не путешествует, а оставляет тут чашку, там тарелку или бокал. Слава богу, что не было дождя. Таким образом я избавился от части своей посуды, хотя нельзя сказать, чтобы ее у меня было много. И с каждым выброшенным предметом внутри росло чувство, что приближается миг, когда я воспарю над землей.

На улице я поговорил с какими-то незнакомцами. К торговке жареными каштанами, которая стоит на углу улиц Мануэля Бесерры и Рамона де ла Крус, я пристал с совершенно дурацкими рассуждениями по поводу нынешней рождественской иллюминации, пока добрая сеньора в почерневших митенках сыпала мне в пакетик свой товар. Потом я несколько раз останавливал прохожих, спрашивая, как пройти к тому или иному учреждению, которые существовали только в моем воображении. Почему я так себя вел?

Думаю, Хромой, которого можно считать ходячей энциклопедией, растолковал бы мне это, но мы с ним сегодня не виделись, так как он занят подготовкой к путешествию в Мексику.

Я вернулся домой около восьми вечера и тотчас включил радио. И только тут понял, что весь день убегал от тишины. Каникулы только-только начались, а я уже скучаю по школьному шуму и суете. Скучаю по тем глупостям, которые говорят мои коллеги в учительской, и по невыносимому галдежу учеников. Кто бы мог подумать. А ведь я так мечтал, чтобы они поскорее исчезли с моих глаз долой.

Наконец-то я понял, почему буду вести уроки до последнего дня этого учебного года, хотя ничто не мешает мне сидеть дома и отказаться от жалованья, без которого я легко обойдусь, поскольку в банке у меня есть сбережения, и с их помощью можно, ни в чем не нуждаясь, протянуть последние месяцы жизни.

В давящей тишине я пробегаю глазами по строкам, написанным вчера вечером. И вдруг понимаю, что уже успел переменить свое мнение и сегодня думаю совершенно иначе.

23.

Я достаю следующую анонимку из пачки. Она написана с какой-то изуверской грубостью и оскорбительна до последней степени, но именно поэтому в свое время вызвала у меня всего лишь улыбку. Цель записки была столь очевидна, а сочинена она столь неуклюже, что мне было легко никак не связывать ее содержание с собственной персоной. Приведу пример: если человека называют сукиным сыном, то и оскорбитель, и оскорбленный, и возможные свидетели прекрасно знают, что это ругательство может преследовать любую цель, кроме характеристики чьей-то конкретной матери.

Тот квадратик бумаги я все равно решил сохранить, чтобы не нарушать полноты коллекции. Там было написано следующее:

Твоя жена умотала в отпуск со своей любовницей, и пока две эти бабы наслаждаются жизнью, лапают друг дружку и кувыркаются на ковре в гостинице, как течные кошки, ты занимаешься сыном, собакой и домом, убираешься, готовишь, ходишь в магазин, да еще и работаешь. Ты просто мудак. И заслужил то, что с тобой происходит.

24.

Мы уже давно обо всем договорились, но так как я не привык на него полагаться, то несколько раз напоминал по телефону: – Не забудь, что в сочельник мы должны навестить бабушку.

Меня порадовало, что он не стал отнекиваться и не придумывал отмазку, чтобы избежать этой нудной обязанности, но утром я всерьез забеспокоился, когда прошло десять минут сверх назначенного часа, потом пятнадцать, двадцать, а он все не приходил.

Никита уже не ребенок. Ему двадцать пять, и я должен был бы питать к нему больше доверия, хотя бы этим компенсируя то, что так мало ценю его интеллектуальные способности.

Наконец сын явился – неуклюжая походка, опухшая морда и бледная, как всегда, кожа, словно он был болен, страдал от недосыпа и нехватки витаминов. Он не читает книг, не думает о будущей профессии, не занимается спортом. В годы моей юности таким парням могли вправить мозги только в казарме. Но теперь в Испании отменена обязательная военная служба, и часто, как в нашем случае, когда отец, то есть я, не является для сына достойным образцом, уже нет никакой возможности приучить этих оболтусов к дисциплине, порядку, пунктуальности, умению подчиняться, преодолевать трудности, проявлять характер… короче, быть мужчинами. Теперь все они страдают хронической усталостью, апатичны и напичканы сахаром и углеводами. Я ведь работаю с молодежью. И знаю, о чем говорю.

– Ну что, старик, как дела?

Это говорит мой сын.

Он опоздал на двадцать пять минут, но ему и в голову не приходит извиниться или объяснить такую задержку. Ладно, слава богу, что вообще пришел. Сначала он по-дружески бьет меня кулаком в грудь, словно я его приятель, потом заключает в свои крепкие объятия. Про себя я думаю, что, сойдись мы с ним в рукопашной, он без труда одержит верх. От него пахнет чистотой. Значит, недавно принял душ, и я радуюсь при мысли, что именно этим объясняется его опоздание.

Очень гордый собой, сын показывает мне правую руку, от запястья до плеча покрытую татуировками – картинками, ни одна из которых, к счастью, не служит политическим символом. Я его поздравляю. А что еще мне остается? Потом я ему вру:

– Красиво, черт подери!

На самом деле рука выглядит кошмарно. Впечатление такое, будто она покрыта ожогами от какого-то едкого синего вещества. Потом уже притворно строгим тоном я спрашиваю про свастику на спине. Сын с лихорадочным восторгом поворачивается, задирает одежду и сообщает, что месяц назад замаскировал свастику, попросив сделать поверх и вокруг нее другие рисунки. И действительно, свастика исчезла под дурацким цветочным орнаментом. На уровне почек я замечаю две красных точки, но, решив, что это лопнувшие прыщи, ничего не говорю. Никита между тем рассказывает, что мать дала ему денег, чтобы он спрятал свастику на спине, и еще сто евро – в награду, и сказала, явно желая меня подставить, что «отец тоже тебе что-нибудь за это отстегнет». В ответ я одобрительно отзываюсь о поступке матери. А что касается денег, то «мы к этому разговору вернемся позже».

Я предвижу, что в пансионате нас ждет не слишком радостная картина, и обещаю Никите надолго там не задерживаться. Я по-настоящему растрогался, когда увидел, как он обнял бабушку. Не ожидал ничего такого от сына. Я-то считал, что он едет со мной по принуждению, выполняя положенный ритуал, а заодно надеется своим хорошим поведением сделать отца более щедрым. Когда Никита наклонился над бабушкой, до подбородка укрытой одеялом, он стал похож на огромного осьминога, схватившего в щупальца добычу. Мама, разумеется, его не узнала. Ни его, ни меня. Сегодня я нашел ее как никогда вялой, она не смогла даже встать с постели или хотя бы каким-то способом пообщаться с нами. У нее постоянно течет слюна, и ее начали кормить через зонд. Я умилялся, глядя, как Никита, сев с ней рядом, говорит какие-то милые, даже ласковые слова, делится подробностями своей нынешней жизни, хотя бабушка не способна его понять. А я-то боялся, что парень почувствует отвращение и поэтому будет держаться от нее на расстоянии.

Вскоре Никита жестом показал, что пора сматывать удочки. Он поцеловал бабушку в лоб, потом то же самое сделал я, и мы окончательно распрощались с ней уже от двери, притворяясь веселыми и беспечными. Мама ни на миг не отвела взгляда от потолка.

Пока мы шли к стоянке, Никита, который все утро казался мне воплощением доброты и сердечности, вдруг сообразил, что никакого подарка мы бабушке не привезли. Я ответил, желая успокоить его совесть, что в этом не было необходимости, так как она ничего не понимает. Сидя в машине, Никита вдруг заявил:

– Похоже, она до весны не доживет.

– С чего ты взял?

– Чуйка подсказывает: от бабушки пахнет смертью.

Я пользуюсь тем, что машина остановилась на красный свет, чтобы глянуть на сына. И думаю: «А ведь, пожалуй, этот обормот прав». В ушах у него черные пластмассовые плаги. Когда он их снимет, в каждой мочке останется по дыре, в которую легко пройдет палец. Я делаю вид, что не заметил их, как будто это самая обычная вещь на свете.

25.

Около часу дня мы из пансионата приехали ко мне, о чем договорились по телефону еще накануне, так что я вовремя успел спрятать Тину в шкаф. Мы с Никитой решили вместе пообедать, ведь, скорее всего, в уходящем году увидеться нам больше не доведется. Я бы с удовольствием пригласил его в ресторан, но поскольку Никита теперь работает помощником повара в баре (а также выполняет там всякие другие поручения), он пожелал продемонстрировать мне, как ловко управляется с кастрюлями и сковородками, для чего я должен был закупить все нужное по его списку. Не буду скрывать: поняв, что ему очень важно услышать одобрение из моих уст, я слегка растаял. И настроился хвалить все, что бы он ни приготовил. Любую бурду, полученную из его рук, я без колебаний назову изысканным блюдом.

Насмешничать над сыном я не собираюсь. Он постарался – это главное, да и встреча с ним после долгого перерыва сильно поправила мое настроение. А то, что в салат он перелил уксуса, не помешало мне умять свою порцию. Макароны с томатным соусом из банки, консервированные мидии, тертый сыр и мелко порезанный базилик показались мне пресноватыми, но вполне съедобными. Отбивные, обвалянные в жареном перце, были самым сложным блюдом в нашем меню и получились у Никиты лучше всего остального, что я не преминул отметить, к большой его радости. Я снова и снова хвалил приготовленный им обед, а сам не мог отвести глаз от татуировки в виде дубового листочка у него на лбу. И вдруг мне стало так жалко сына, что я чуть не кинулся его обнимать, хотя тут сыграла свою роль и благодарность за то, что он уделил мне несколько часов своей жизни.

Никита рассказывал всякие истории, связанные с новой работой, некоторые касались чистоты в баре, где, по его словам, нередко можно услышать под ногами бегающих туда-сюда поваров и официантов хруст раздавленных тараканов. Ему явно хотелось посмешить меня, и я не стал говорить, что лишаюсь от всего этого аппетита. Ничего смешного ни в тараканах, ни в прочем свинстве я не находил, но, чтобы не разочаровать сына, изо всех сил старался изобразить на лице улыбку.

Я спросил, сколько ему платят. Как и следовало ожидать, очень мало. В любом случае, сказал я, «у тебя есть источник дохода и работа». График тоже был не таким, чтобы визжать от счастья. Никита знает, что хозяин его эксплуатирует, но ему на это плевать. Он ведь из «окупас» и не платит за жилье, свет и воду (душ он принимает в квартире каких-то друзей-студентов). Мало того, они с приятелями копят деньги, чтобы открыть собственный бар. И когда он объяснил, что каждый кладет часть заработка в общую коробку, я поинтересовался, доверяет ли он своим друзьям.

– На все сто!

А какие у него планы на будущее?

– Работать и жить кучеряво.

– А с матерью ты часто видишься?

– Интересное кино: ты задаешь те же вопросы, что и она. Почему бы вам не встретиться и не обсудить это вдвоем, я-то тут при чем?

Я извинился. Ладно. В последний раз он виделся с ней из-за татуировки на спине, но обычно они пересекаются очень редко. А у своей другой бабушки он бывает?

– У той? Нет, даже не знаю, жива она или нет.

Перед самым уходом он стал дурачиться с Пепой на полу в прихожей, хотя до этого почти не обращал на собаку внимания. А теперь изображал, будто нападает на нее. Хватал за лапы и хвост, прижимал к груди, теребил шерсть на голове. И Пепа охотно участвовала в игре. Она в полном восторге лизала его и делала вид, что кусает.

Именно этого момента я ждал с самого утра, чтобы спросить, сможет ли Никита сделать мне одолжение и примерно с 1 августа взять к себе Пепу на какое-то время, пока я буду в отъезде. По его лицу сразу стало понятно, что ни малейшего энтузиазма моя просьба у него не вызвала. Он сказал, что сейчас не готов ничего ответить: а вдруг и сам тоже уедет в отпуск? Все зависит от того, когда хозяин решит закрыть бар на летние каникулы. Кроме того, такие вещи следует обсудить с товарищами.

– Не могу же я просто так, за здорово живешь, привести в квартиру такую вот псину. А если к тому времени полиция вышвырнет нас на улицу?

Потом, уже у распахнутой двери, он на прощание так обнял меня, что чуть не сломал ребра (в буквальном смысле), да еще и похлопал по плечу. После чего кинулся вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Он остался таким же, каким был всегда. А я пребывал в сомнении: искренним было внезапное пылкое дружелюбие Никиты или тут сыграли свою роль четыре купюры по пятьдесят евро, которыми я решил порадовать его напоследок?

А вдруг он тоже испытывает ко мне жалость – такую же, как та, что я испытываю к нему. Или даже более сильную.

26.

Будь я чуть подозрительнее, меня бы сразу насторожили слова, мимоходом брошенные маминой колумбийской сиделкой. Но я не придал им особого значения, как если бы речь шла о ерунде вроде погоды или проблем с городским транспортом. Всем нам свойственно болтать о пустяках, когда мы из чистой вежливости вступаем в разговор с малознакомым человеком. По причине такой вот досадной невнимательности я несколько недель ничего не знал о довольно безобразной истории и поэтому не мог вмешаться, пока брат по телефону не сообщил мне о ней самым гнусным тоном. Разумеется, он мог позволить себе и упреки, и язвительные комментарии, так как понимал, что я попал в постыдную ситуацию.

Сиделка похвалила Никиту за то, что он очень нежно относится к бабушке и часто ее навещает. Это он-то? Часто?

– Ну да. Я много раз заставала мальчика у вашей матушки, но он, завидев меня, всегда говорил, что «не хочет мешать», и быстро уходил, а ведь такой скромной персоне, как я, помешать никто не может.

Почему меня не удивило, что Никита, никогда не отличавшийся чуткостью и отзывчивостью, вдруг ни с того ни с сего так возлюбил бабушку, хотя еще совсем недавно его приходилось чуть ли не силком тянуть к ней в гости, а оказавшись там, он даже не старался скрыть, как ему тошно и как хочется поскорей дать деру? Пока он был маленьким, все было иначе. Тогда стимулом служила денежная награда, однако с некоторых пор он перестал ее получать, или почти перестал, – то ли бабушка просто забывала дать внуку денег, то ли стала совсем плохо соображать, то ли еще почему.

Выходит, что-то изменилось? Может, Никита вдруг ощутил потребность в любви или даже потребность самому проявлять любовь, если вспомнить, что его родители только что развелись и для нашего ангелочка, как легко догадаться, наступили не самые лучшие времена. А может, в общении с бабушкой он находил некую эмоциональную поддержку. Мне трудно судить, ведь мы больше не жили вместе, и он – как я подозреваю, не без материнских накачек – был со мной не слишком откровенен в те короткие часы, которые по решению суда отводились нам для свиданий. Конечно, сам факт явно заслуживал внимания: еще несколькими месяцами раньше он навещал бабушку со скрежетом зубовным, а теперь вдруг зачастил к ней. Было в этом что-то ненормальное. Хотя трудно ждать нормального поведения от пятнадцатилетнего мальчишки, на глазах у которого разрушилась семья.

И тут мне позвонил Рауль. Брат застал меня в квартире в Ла-Гиндалере, где я только что поселился. Передо мной лежала убийственная куча контрольных работ – я проверял их, сидя среди коробок, которые еще не успел разобрать после переезда. И сразу уловил в голосе брата злорадство. Судя по всему, мои несчастья и неудачи укрепляют Рауля в убеждении, что вся его жизнь – это непрерывная цепочка правильных решений. На сей раз он говорил слащавым тоном, притворяясь встревоженным. Не обвинял меня напрямую, однако каждое его слово звучало как обвинение. В чем? Легко догадаться: в том, что я пренебрегаю отцовскими обязанностями, плохо воспитываю сына и не сумел создать столь же безупречную семью, как у него, у Рауля, – одним словом, в том, что я не брал пример с брата и его жены, не учился у них растить детей, любить их, делать из них правильных людей и так далее. Я слушал, и мне хотелось пару часов без перерыва блевать ему в лицо.

От Рауля я узнал, почему в последнее время сын зачастил к бабушке и стал проявлять к ней такую любовь. Во время нашего телефонного разговора брат использовал разные эвфемизмы, но все они подводили к единственному слову, которого хитрый мерзавец вроде бы избегал, но которое тотчас всплыло у меня в мозгу – «воровство». Итак, Никита несколько раз в неделю ходил к бабушке, чтобы таскать деньги у нее из кошелька, а также прихватывал какие-то вещицы – никто не знает, какие и сколько, – из шкатулки с драгоценностями. Шарил он и в ящиках, беря все, что можно было потом обменять или продать. Когда преступление было раскрыто, я допросил его с напускной суровостью, поскольку наказывать не собирался. Ведь я виделся с ним только в дни, назначенные судом, и мне меньше всего хотелось рисковать: а вдруг он откажется приходить сюда, чему будет страшно рада его мать? Я редко испытывал такое сильное желание врезать ему между глаз, но сдержался, как сдерживался всегда, – с той лишь разницей, что к обычным причинам добавлялась еще и боязнь: он мог на меня пожаловаться.

Никита бормотал какие-то объяснения, но они рассеяли последние мои сомнения. Мальчишка решил, что бабушка совсем лишилась рассудка. У него была оригинальная логика: он не считал себя вором, поскольку хозяйка украденного ничего не замечала, хотя, как в конце концов выяснилось, это было не так. А еще потому, что украденным у нее сама бабушка вроде бы уже не могла воспользоваться. Для Никиты она все равно что умерла или превратилась в растение, и все, что он успел прикарманить, как будто бы валялось по всему дому в ожидании, пока кто-нибудь найдет ему применение. Дуралей не догадывался, что у бабушки порой случались просветления. Да, она много чего не понимала и о многом забывала, однако окончательно разум не потеряла. Хотя надо признать, что мой сын не так уж сильно заблуждался.

Как бы там ни было, но в голове у мамы вспыхнул свет, совсем маленький лучик света, стоило ей увидеть, как Никита лезет к ней в сумку. Оставшись одна, она убедилась, что несколько купюр оттуда испарились. И тотчас связала пропажу со своим любимым и обожаемым внуком, а не с колумбийской сиделкой, которую уже успела несправедливо заподозрить раньше, когда обнаруживала исчезновение денег и каких-то вещей. Но разум ее то включался, то снова туманился, и мама решила, что Никита – сын Рауля, поэтому и рассказала о своем открытии именно ему. Она была скорее опечалена, чем рассержена. Брат сразу сообразил, что теряет часть своего наследства, и позвонил мне. Мы договорились, какую сумму я должен вернуть, покрывая грехи Никиты. Кроме того, я обещал попытаться узнать местонахождение тех предметов, которые он, судя по всему, украл.

27.

Много лет я собирал в тетрадь фирмы «Молескин» в черной обложке, подаренную мне Амалией, когда мы еще не начали ссориться, цитаты из книг, и не только философских. Я выискивал их и переписывал, если они казались мне не только яркими и убедительными, но хотя бы занятными. Так как я не видел у себя способностей, нужных для развития собственных философских воззрений, то заимствовал разрозненные идеи в произведениях великих авторов, словно сооружая себе из лоскутов интеллектуальный наряд. Еще несколько лет назад эти цитаты здорово мне помогали на уроках в школе, а также помогали защищаться и атаковать в разного рода спорах и дискуссиях. Кроме того, я мог щегольнуть культурой при каждом удобном случае. Но вот наступил день, когда я забыл заглянуть в тетрадь, а потом перестал пополнять ее и вообще потерял из виду.

И вот сегодня утром она неожиданно нашлась среди книг, которые я собрался «потерять», гуляя по улицам в районе Вальекас. Да, это довольно далеко от моего дома, но погода не очень холодная (одиннадцать градусов) и нет дождя. Я полистал тетрадь и решил до поры до времени с ней не расставаться. Да и вряд ли эти плотно исписанные страницы, которые трудно расшифровать из-за моего плохого и мелкого почерка, вызовут у кого-то интерес, поэтому куда разумнее будет в нужный час просто выбросить тетрадь на помойку.

Я открываю ее под конец дня, перед тем как лечь спать. И читаю на двенадцатой странице: «Желание же делать добро, зарождающееся в нас вследствие того, что мы живем по руководству разума, я называю уважением к общему благу»[29].

Я очень даже одобряю такую попытку обосновать объективную этику, которая одинаково годится для всех – в любое время и в любом месте. Этику, которая не довольствуется крошками, упавшими со стола религиозных заповедей. Но и Спиноза, когда-то объявленный еретиком и изгнанный из синагоги, не мыслит человека отделенным от Бога, и это меня не устраивает; хотя было бы глупостью с моей стороны требовать справку об атеизме у европейца XVII века, каким бы рационалистом он ни был и как бы ни оспаривал саму идею Бога.

Бог – главная причина, по которой человек так и не достиг зрелости.

Человек, хочет он того или нет, – это продукт химический, и он одинок. Я одинок, но существуют еще звезды, туманности и планеты. Это не помешает мне вести себя как существо нравственное до конца своих дней, уже близкого конца, пусть даже из особого понимания душевной тонкости. Или из уважения к поэтической оболочке мира. Или из чувства гордости, когда человек, подведя итог всему им совершенному, не ждет кары и не надеется на награду.

Вывод: я буду честно выполнять свои преподавательские обязанности, воспользуюсь своим правом голоса, когда нас призовут к урнам, хотя на самом деле мне совершенно безразлично, кто победит, и буду по-прежнему отвечать на приветствия соседей; буду столько раз, сколько смогу, обнимать маму, или моего единственного друга, или мою собаку, а может, и сына. Я уйду без шума и жалоб в час, избранный мною по доброй воле.

28.

Хотя я сотни раз проходил пешком или проезжал на машине по этому отрезку улицы Алькала у поворота на Гран-виа, никогда до свадьбы Рауля не замечал, что там стоит церковь, потому что ее плотно обступили другие здания.

Мы с мамой попросили таксиста высадить нас чуть подальше, потому что не имели ни малейшего желания смешиваться у входа с родственниками невесты, с целой толпой расфуфыренных по этому случаю арагонцев (как мы потом узнали, многие из них жаловались, что свадьбу не сыграли в Сарагосе). Со стороны жениха присутствовали только мы двое: мама в фиолетовом платье с сумкой в тон и я.

– Что бы сказал на это папа?

Когда мы выходили из дому, вид у нас был такой, будто мы шли на похороны. Мама пожаловалась, что всю ночь не могла сомкнуть глаз, терзаясь этим вопросом. Она с трудом скрывала свое настроение, хотя и твердила, что «ради сына мать должна сделать все что угодно». Кажется, я тоже давал ей немалый повод для тревоги, так как не переставал язвить с того самого дня, как узнал об ожидавшем нас счастливом событии, поскольку раньше ни о чем таком даже не догадывался. Накануне венчания мама вдруг испугалась, что я откажусь идти на церемонию, о чем я действительно подумывал, и ей придется одной ехать в церковь Сан Хосе, а потом и на свадебный обед. Чтобы успокоить ее, я сказал примерно следующее:

– Не переживай. Весь этот театр меня нисколько не волнует. Мы поедем вместе, только пусть наш святоша не надеется, что я нацеплю галстук.

От каких-то родственников Марии Элены мы узнали, что Рауль нас ищет. А мы уже сидели на краю скамьи, не близко и не далеко от алтаря, среди незнакомых нам людей. И тут в центральном проходе появился Рауль – с озабоченным лицом, в сером костюме, подчеркивающем его тучность. Он озирался по сторонам, потом увидел нас и знаками велел пересесть в первый ряд к родителям невесты. Мы согласно кивнули: мол, да, сейчас пересядем, но с места не двинулись – из уважения к памяти отца, который враждебно относился к любым религиозным церемониям.

Мама не видела ничего плохого в том, что один из ее сыновей женится в столь юном возрасте: «Каждый сам выбирает себе судьбу». Этот потрясающий философский мыльный пузырь был бы достоин моей тетради, если бы я не считал его величайшей ложью. Мне, честно говоря, судьба брата была по барабану, если бы не одна деталь: начав встречаться с этой девушкой, такой же толстой, как и он, Рауль стал ревностным католиком. Вот в чем беда. Больше всего нас с мамой выводили из себя его нескончаемые проповеди, когда он окроплял нас своим назойливым восторгом, словно кто-то возложил на него миссию спасти близких от заблуждений и обратить в католическую веру. И это, как мы полагали, шло от невесты – она была первой его девушкой, и ей предстояло стать его единственной супругой – на всю жизнь, пока смерть их не разлучит. Мария Элена не сомневалась в существовании Бога, в Его необходимости и в том, что не может быть другой морали, кроме основанной в первую очередь на служении Богу.

Моему брату, этому дурачку, в день свадьбы было двадцать два года. Ей – на три года больше. В тот день он слепо слушался священника: иди туда – и он шел туда. Иди сюда – и он шел сюда. А потом принял причастие и стоял, молитвенно сложив руки на груди, при этом из-под жилета у него выпирал толстый живот. Интересно, закроет он или нет глаза, чтобы лучше проникнуться мистическим экстазом? Но проверить этого мы не могли – Рауль повернулся к нам спиной. Он проглотил гостию, а я подумал: «Вот сейчас из-за колонны выйдет наш папа и даст тебе подзатыльник». Но папа не вышел, а Рауль, сделавшись отныне святым, да еще и пожизненным мужем, снова сел на стул перед алтарем – рядом со своей белой невестой.

Я шепнул маме:

– А все из-за того, что вы нас крестили.

Она приблизила губы к моему уху:

– Да, а еще из-за того, что каждое Рождество мы ставили в коридоре на комоде белен.

Мы посмотрели друг на друга – сперва серьезно, испытующе, потом с улыбкой, и оба едва-едва удержались, чтобы не расхохотаться – прямо во время церемонии венчания.

29.

До свадьбы я только один раз видел девушку, которой предстояло в самом скором времени, всего через несколько месяцев, стать моей невесткой, и, судя по всему, навсегда. «И прахом станут – прахом, но влюбленным»[30]. И самому Господу не удастся разлучить их, даже вздумай Он пустить в ход свою секиру.

Мама сказала мне спокойно, как сообщают самые обычные вещи:

– Рауль женится.

Я решил, что она шутит, и тем не менее, будучи человеком любопытным, спросил, на ком же он женится.

– На девушке, с которой познакомил нас в начале года.

Мне пришлось слегка напрячь память. Я даже имени ее не запомнил.

– На той толстой, что ли?

Мама кивнула, изобразив на лице притворное негодование.

Ни мама, ни я долго не слышали, чтобы Рауль ухаживал за какой-нибудь девушкой. Мама, понизив голос, призналась, что было время, когда у нее даже зародилось подозрение: а вдруг наш Раулито – «с другой стороны улицы», но она готова была принять и это, потому что сын есть сын, что бы ни нарисовалось. Я же в ответ посоветовал ей называть его Раулем, а не Раулито, иначе он опять взбеленится.

Но к ее подозрению я всерьез не отнесся. По-моему, под влиянием материнских чувств она стремилась приукрасить младшего сына, приписывая ему достоинства, которых он был начисто лишен. Ей проще было поверить в его нетрадиционную ориентацию, чем открыть глаза и увидеть то, что видели все мы. На самом деле парень с такой физиономией и такой фигурой, с писклявым голосом, да еще сутулый, не уверенный в себе и робкий, вряд ли имел шанс кому-то понравиться. Подобный набор качеств любому отравит юные годы. Готов спорить, что к моменту венчания в церкви Сан Хосе он не знал настоящего секса и спасался исключительно онанизмом. Короче, брат женился, чтобы поиметь женщину, а его невеста, в свою очередь, вышла замуж, чтобы ее поимел мужчина. Это был пакт между двумя прагматичными людьми, стопроцентно уверенными в том, что при их внешней непривлекательности им будет трудно – если вообще возможно – найти себе пару.

Подозреваю, что природа – из-за усталости или по лени – порой работает спустя рукава и создает людей низкой пробы, не брезгуя использовать для них бракованные детали, оставшиеся лишними после сборки других индивидов. Именно так случилось с Раулем и Марией Эленой. Природа отказала им даже в скудной доле обаяния. Но не зря ведь щедрость природы вошла в поговорку, а может, она просто почувствовала угрызения совести и поэтому наградила их хорошими мозгами – правда, больше жену, чем мужа, а также дала двух дочек, которые, к счастью, получили не худшие черты от каждого из родителей.

Со временем у меня сложилось впечатление, что католицизм, практикуемый моей невесткой и безоговорочно принятый моим братом, носит чисто утилитарный характер. Они вдвоем основали предприятие под названием «семья», в результате чего образовалась группа из четырех членов, которая руководствуется строго определенными принципами, и главный из них – соблюдение религиозных обрядов. Это люди, приученные к порядку, косные, непрошибаемо консервативные, осмотрительные, несклонные к риску, до крайности бережливые и начисто лишенные воображения. Но дела у них идут хорошо, а значит, они все делают правильно. Тут их упрекнуть не в чем. Они пустили глубокие корни в почву среднего класса, от них пахнет одеколоном, они воспитали дочек в благочестии, дали им возможность учиться в частных школах и ездят на уже снятом с производства автомобиле. А еще я легко представляю, как брат с женой благословляют пищу перед едой и совокупляются раз в неделю в заранее установленный день, всегда в одной и той же позе, на чистых простынях, пользуясь купленными со скидкой презервативами.

У меня не было ни одного конфликта с Марией Эленой, а знакомы мы около тридцати лет. Но, насколько помню, между нами ни разу не случилось и более или менее содержательного разговора. Мы вели себя друг с другом вежливо, иногда вдруг невесть откуда появлялась даже искра сердечности. У меня нет ни малейших сомнений, что для моего брата Мария Элена – вполне подходящая пара, да и человек она неплохой. Так же считала наша мама, хотя испытывала к невестке стойкую неприязнь. Я никогда не слышал, чтобы брат с женой ссорились. Она умеет рулить им, не прибегая к убийственной язвительности, которая обычно в ходу у властных женщин, и сразу видно, что они великолепно ладят между собой – во многом благодаря тому, что при малейших расхождениях он спешит присоединиться к ее мнению или, наоборот, она присоединяется к его мнению, словно они соблюдают некий договор о мирном сосуществовании, который предполагает набор тонких акустических и мимических сигналов и требует глубокого взаимного понимания, хотя мне, полному профану в этой науке, заметить такие сигналы невозможно.

30.

В заключение вчерашнего сюжета я забыл написать, что Рауль и Мария Элена счастливы. Счастливы, подозреваю, в том смысле, какой сами придают этому понятию, не слишком о нем задумываясь. Оба они одинаково толстые, действуют всегда с общего согласия и имеют обо всем схожие суждения, а также схожие антипатии и пристрастия. Бертран Рассел (страница 22 в моей черной тетради) думал, скорее всего, именно о подобных людях, когда писал: «Наверное, главное для счастливой жизни – это способность терпеть скуку»[31].

Скука, если не ошибаюсь, является неотъемлемой частью образа жизни брата с женой и самой природы их семейных отношений. Но тут надо судить с оглядкой! Возможно, мне так только кажется. Возможно, эти двое чувствуют себя на седьмом небе, постоянно скучая и нагоняя скуку на нас, на всех остальных. Но результатом в любом случае является счастье. Счастье, которое долго вываривается на медленном огне и которого они сами не сознают. Для них быть счастливыми – то же самое, что быть толстыми. Они наслаждаются жизнью, потому что никогда, с самого момента знакомства, не испытывали никаких соблазнов или острых ощущений, и это, по их мнению, можно считать потрясающим жизненным опытом. То, чем для свиней является грязная лужа, где можно вволю поплескаться, тем для моих родичей является скупость. Если один из двоих вдруг изрекает некую глубокую мысль – это чистая случайность. А если в них проклевывается что-то незаурядное, тонкое, поэтичное или хотя бы намек на чувство юмора, это происходит против их воли и убеждений.

Однако счастье брата и его жены заставляет меня самого страдать, поскольку высвечивает некую прореху в моей собственной душе, где должно помещаться счастье, ведь мне так и не было дано его изведать.

Хорошо, ну был бы я счастлив, и что? А ничего.

«Не думаю, что существует некое умственное преимущество в том, чтобы быть несчастным». Эта мысль тоже принадлежит Бертрану Расселу. Страницу в книге я не записал.

Мне самому думается, что жизнь в несчастье – не повод для гордости, а уж об интеллектуальном превосходстве тут не может быть и речи.

31.

Я пошел с Пепой на улицу Серрано, чтобы посмотреть на забег, называемый Сан Сильвестре, с финишной лентой на стадионе Кампо-де-Вальекас. Это соревнования международные. Толпа любопытных волнует меня мало. Потом по радио я слышал, что первое место занял парень из Уганды. Стройные тела, легкие ноги, молодость и общая уверенность, что жизнь течет в одном направлении и заканчивается в определенной точке, маня возможностью победы и награды.

Поскольку лучшего занятия у меня не было и никто нигде меня не ждал, я простоял на краю тротуара, пока не пробежал последний участник. Некоторые спортсмены дышали, издавая какие-то странные звуки. К тем, кто бежал последними, я испытал особую симпатию. «Вот это мои люди, – подумалось мне, – те, что проигрывают».

Потом я спокойно вернулся домой и доел оставшуюся с обеда чечевицу, йогурт с весьма скромным вкусом и кусочек туррона на яичном желтке. Вот и весь мой новогодний пир. Я написал Никите и поздравил его с Новым годом. Этому чертову парню понадобился целый час, чтобы ответить. Я уже начал волноваться и злиться. Наконец получил ответ: фразу из шести слов с пятью орфографическими ошибками – несколько наночастиц любви, а это самое главное – и целую серию смайликов.

А еще мне написал из Мексики Хромой, по-дружески, шутливо, и пожелал – вот сволочь! – «счастливого года с самоубийством в придачу». С нескрываемой радостью он также сообщил, что избавился от своей noli me tangere.

Рауль не написал мне и не позвонил. Я не написал и не позвонил Раулю. Ничья: ноль – ноль.

Амалия для меня все равно что умерла.

Маму я навестил утром и поцеловал.

После ужина у меня был соблазн пойти в центр и в каком-нибудь баре съесть традиционные виноградины, согрешить слиянием с толпой, потолкаться среди празднично настроенных, пьяных и незнакомых людей, но зачем? У себя дома мне будет гораздо лучше – с Тиной, раскинувшейся на диване в соблазнительной позе, и с Пепой, напуганной взрывами петард на улице. А еще я буду смотреть по телевизору какую-нибудь программу, сделанную слабоумными для слабоумных.

Да и кисть винограда лежит у меня в вазе, хотя, если честно, как-то мне уже не до традиций. Зато я не отказал себе в том, чтобы послушать по телевизору удары колокола, провожающие 2018 год. Но эти удары колокола и плотная толпа вопящих людей у Пуэрта-дель-Соль меня доконали. Я хотел испытать что-то вроде новой встречи с папой, увидев на экране фасад Королевской почты. «А вот сейчас покажут здание, где меня пытали». Думаю, человек, который его пытал, еще жив и наверняка тоже слушал по телевизору колокольный звон, удобно сидя в кресле у себя дома, дряхлый, в тапочках, слушал и говорил: «Вот здесь я пытал». Или: «Как хорошо я пытал там внутри! Не зря же я получал награды даже при демократии».

Я спрашиваю себя, что бы я сделал, узнав его на улице. «Простите, а это не вы пытали моего отца?» Он ведь уже старик, которого легко отхлестать по физиономии… Но и осторожность не помешает. Меня бы не удивило, если бы он сохранил привычку носить с собой пистолет в кармане пальто.

Итак, только что начался последний в моей жизни год. «О, темная ночь. Я уже ничего не жду»[32]. На самом деле этот сонет Висенте Алейксандре – один из немногих, которые я знаю наизусть, но применить к себе его слова не могу. Стихотворение слишком печальное, слишком пронзительное. А я совершенно хладнокровно пишу эти строки и констатирую, что больше никогда не услышу колокольного звона на Новый год. И моего отца наконец-то прекратят пытать.

Я иду в постель, чтобы заняться известным делом с Тиной, но прежде все-таки успеваю загадать самое главное желание в наступившем году. Миллионы людей, разбросанных по всей планете, в этот миг обещают бросить курить, перейти на более здоровую пищу, похудеть или по мере возможности отказаться от пластиковых упаковок…

Мой план на 2019 год таков: я лишу себя жизни в ночь с 31 июля на 1 августа, хотя пока не знаю, где и каким образом. В нужный момент я приму нужное решение.

Интересно, что делает сейчас угандец, выигравший забег?

Январь

1.

Ну вот опять. Сегодня утром. Как и вчера. А на самом деле каждый день я вдруг замечаю, что Пепа пристально смотрит на меня. Несколько лет назад я прочитал в каком-то журнале, посвященном домашним животным, что у собак такой взгляд может выражать любовь.

Выписываю из своей тетради «Молескин»: «Тот, у кого никогда не было собаки, не знает, что значит любить и быть любимым». Фраза принадлежит Артуру Шопенгауэру. Вздор, конечно, но вздор красивый.

Среди царящей у меня дома тишины глаза Пепы часто блестят тревожным блеском. Когда они так внимательно всматриваются в меня, мне чудится, будто я улавливаю в них что-то, отличное от любви, – не знаю, возможно, смесь жалости, равнодушия и упрека. Словно собака никак не может решить, продолжать обвинять меня или проявить сочувствие и простить, после того как мы столько лет делили с ней одиночество. Иногда мне кажется, что Пепа молчит из корысти, зная, что от меня зависит, будет ли она накормлена и сможет ли и дальше спать в мягкой постели, а не на улице, но в глубине ее собачьей души нет прощения. Иными словами, ее ласка и покорность – всего лишь притворство, желание задобрить хозяина, чтобы гарантировать себе комфортную жизнь.

Что ж, видимо, нужно все-таки вспомнить и описать (но только не сегодня, сегодня я слишком устал) один из самых позорных поступков в моей жизни. Смягчающим обстоятельством можно считать лишь мое тогдашнее душевное состояние. Я только что развелся, хотя лишь отчасти считал это жизненной неудачей. Развод принес мне освобождение, правда, оно, пожалуй, было отравлено острым ощущением личного поражения и уверенностью, что я зря потерял столько времени, а еще столько иллюзий и сил отдал заведомо обреченной на провал затее.

Развод с Амалией глубоко меня ранил. С Никитой я мог видеться лишь по выходным два раза в месяц. Судья обошлась со мной как с опасным зверем, каким напористо изображала меня адвокатша моей бывшей жены. Я ушел из дому, взяв только книги и одежду, а также Пепу и мало что еще. Мне пришлось несколько недель пользоваться гостеприимством Хромого и жить в квартире, которую сегодня я не могу воспринимать иначе как преддверие кладбища. В ту пору у меня не было самого необходимого. А потом, пока в съемное жилье не привезли кровать – не самую дорогую, но и не самую дешевую из тех, что можно было присмотреть в магазине, – я спал на полу на ворохе одежды. В чем я не испытывал недостатка, так это в книгах, которые были распиханы по всем углам в пластиковых пакетах и картонных коробках. Я был одинок, я был удручен, я был в отчаянии, и меня не отпускало желание покончить со всем этим раз и навсегда. Но посреди развалин моей жизни существовала еще и Пепа, такая же растерянная, как и я сам, так же изгнанная из родного дома, поскольку Амалия и Никита ничего не хотели о ней слышать.

2.

Да, Пепа. Ты им мешала. Ты нам мешала. Ох, ты мешала и мне тоже.

Еще не рассвело, когда я спустился вместе с тобой в гараж. Как всегда послушная, ты свернулась калачиком на одеяле, расстеленном на заднем сиденье. Ты выглядишь веселой и облизываешь себе кончик носа. Как ты думаешь, куда я тебя везу?

Дело было в воскресенье. Холод давал о себе знать, и на дорогах почти не было машин. Я включил радио. Мне нужны были музыка и голоса, которые отвлекли бы меня от натиска разных мыслей, а еще от прерывистого дыхания собаки, которая всегда нервничала, когда ехала в машине. Я не знал, куда двинуться. У меня было только одно очевидное желание – выбраться из города и отыскать какое-нибудь лесистое место.

Когда начало светать, я съехал с шоссе недалеко от поселка Торрелодонес. Эти края были мне немного знакомы, так как когда-то давным-давно мы наезжали сюда с родителями. Я проехал поселок насквозь и двинулся по дороге М-618 в сторону Кольменар-Вьехо. Последние дома остались позади. Просыпались покрытые инеем поля. На небе не было видно ни облачка, и оно обещало стать ярко-синим. Редкие клочья тумана прятались в укромных впадинах. Все рождало ощущение одиночества и чистоты. Именно то, что я искал. Я сбавил скорость. И Пепа, вроде бы заснувшая, стала дышать ровнее.

За очередным поворотом я увидел слева от дороги каменную стену с большим проломом. Остановил машину у начала боковой дороги, недалеко от разрушенной части стены. Вокруг не было ни души, не было слышно птичьего гомона или стрекота цикад и сверчков, как бывает в теплое время года. Проехала машина, потом опять наступила тишина. Пепа поколебалась, прежде чем выпрыгнуть на землю. Понятно, что она предпочла бы свое теплое место на заднем сиденье уличному холоду. Я надел на нее шлейку. Мы шагнули в пролом в стене, осторожно ступая по валявшимся повсюду камням. У меня изо рта, а у собаки из пасти шел пар. Мы как два браконьера вторглись на территорию заросшей сорняками усадьбы. Я поднялся на холм, собака бежала рядом. Оттуда уже не было видно шоссе. Мы добрались до густых зарослей – теперь я был уверен, что мы надежно скрыты от чужих глаз, и привязал собаку несколькими узлами к кусту.

Я не хотел, не мог, не смел посмотреть ей в глаза.

И ушел один, без тебя, вниз по тому же холму. И только отойдя на приличное расстояние, обернулся – наверное, в первую очередь чтобы убедиться, что ты находишься на том же месте, где я тебя оставил, а не для того, чтобы узнать, что ты делаешь. Ты спокойно сидела и, судя по всему, ждала, когда я тебя позову, или пыталась угадать своим собачьим умом смысл затеянной хозяином новой игры. Но это не было игрой.

Я уже снова въезжал в Торрелодонес, когда вдруг вспомнил про микрочип, который поможет полицейским отыскать хозяина брошенной собаки, возможно уже погибшей от жажды и голода, что запросто обернулось бы для меня штрафом или даже судом. Одно дело, если бы я оставил тебя без привязи, тогда можно было бы сказать, что ты убежала, – так сделала Амалия у водохранилища в Вальмайоре. Помнишь? Ты была еще совсем молодой и резвой.

И на первом же развороте, уже в деревне, я повернул назад и опять поехал по дороге вверх – до провала в стене. Ты встретила меня, радостно виляя хвостом. А когда я отвязал тебя, стала бурно облизывать меня в знак благодарности. Ты вся дрожала то ли от холода, то ли по какой-то другой причине. И только вечером в моей безрадостной одинокой квартире я в первый раз уловил в твоем взгляде упрек. Именно таким взглядом ты смотришь на меня из своего угла и сейчас.

Это были тяжелые дни, Пепа. Поверь мне.

3.

Следующая фраза тоже принадлежит Артуру Шопенгауэру: «Человек превратил Землю в ад для животных». Она не записана в мою черную тетрадь, но это и не нужно. Такие фразы сразу врезаются в память. С момента смерти философа в 1860 году и до наших дней ситуация с биологическим разнообразием не переставала ухудшаться. Виды исчезают. На полюсах тает лед. Моря превратились в скопища пластика. Бензопилы орудуют в тропических лесах, вернее, в том, что осталось от тропических лесов. Что еще? Все чаще наблюдаются опаснейшие атмосферные явления, и, возможно, это лишь прелюдия к жестокой каре, которую приготовила нам природа.

На следующий день после попытки избавиться от Пепы, едва войдя в класс, я без преамбул и объяснений, даже не поздоровавшись с учениками, написал на доске цитату из Шопенгауэра. И сразу повисла тишина. Я должен был посвятить этот урок зарождению рационализма, но в самый последний миг, уже поднимаясь по лестнице на свой этаж, передумал. Мне показалось, что отношения людей с животными могут больше заинтересовать учеников. И я не ошибся.

Чтобы завести их, я рассказал историю про человека, которого гражданские гвардейцы задержали за то, что он бросил свою собаку в лесу в провинции Авила. Он привязал ее к дереву в гористой местности, чтобы она не могла прибежать домой. Я упомянул Авилу, решив придать выдуманной истории правдоподобие. Как якобы писала одна из газет, какие-то туристы стали свидетелями этой сцены и тотчас обратились в полицию.

Я попросил ребят высказать свое мнение. Сразу поднялось много рук. Все резко осудили человека, бросившего собаку. Ни один не высказался иначе. Не было и привычного дурачества. Какая-то девочка подвела итог, назвав хозяина пса мерзавцем. Я с огромной радостью слушал подростков, которых возмутил поступок человека, сделавшего то же самое, что и я. И меня самого удивило, с какой легкостью я воспользовался их прямотой и острым чувством справедливости, чтобы высечь себя.

Следом я предложил каждому сыграть роль судьи и вынести обвиняемому приговор, соответствующий его вине. Некоторые из предложенных наказаний оказались такими суровыми, даже садистическими, что мне стало страшно за нашу демократию: что с ней будет, когда поколение моих учеников придет к власти? Стоя у окна, я с удовольствием примерял на себя каждый из приговоров, в большинстве своем совершенно неприемлемых с точки зрения уголовного кодекса, действующего в правовом государстве.

Но я утратил контроль над дискуссией, когда речь как-то сама собой перешла на больной вопрос, касающийся боя быков, который я затрагивать не собирался. Тема возникла неожиданно во время одного из выступлений. И тотчас класс разделился на два непримиримых лагеря: большинство было против этого зрелища, но его сторонники вели себя гораздо эмоциональнее и агрессивнее, и в эту последнюю группу входили исключительно мальчишки. Все говорили одновременно, некоторые сильно горячились. Посыпались взаимные обвинения и даже оскорбления. Мне пришлось прекратить споры, и я велел ученикам открыть учебник на той теме, которую мы начали проходить на предыдущем уроке.

Несколько дней спустя директриса вызвала меня в свой кабинет. Увидев ее лицо, я сразу понял, что ждать поздравлений и похвал не следует.

– Садитесь, – сказала она вместо приветствия, не удостаивая меня взглядом.

Родители одного из учеников пожаловались, что я на своих уроках неодобрительно отзываюсь о тавромахии. Она не назвала ни имени ученика, ни имени родителей, но дала понять, что это люди влиятельные. Неужто она намекала, что я могу потерять работу?

– Знаете, я с детства увлекаюсь боем быков. Отец даже несколько лет покупал мне абонемент на арену «Лас-Вентас».

Я соврал, чтобы защититься от этой дамы, которая и не пыталась скрыть глубокое презрение, которое я ей внушаю.

Мои слова не произвели на нее ни малейшего впечатления. – Вы здесь для того, чтобы преподавать философию, а не для того, чтобы рассуждать о бое быков. Идите, и чтобы больше такое не повторялось.

Я стерпел унижение и вышел из кабинета. Большего я не мог сделать ради тебя, Пепа. Надеюсь, ты это поймешь.

4.

Теперь у меня дома хранится смерть. Белая смерть. Хромой привез мне ее из Мексики в пластиковом пакетике. И чтобы вручить подарок, пригласил вечером к себе. Он прилетел в среду на рассвете, но ждал до сегодняшнего дня, потому что хотел как следует отоспаться после путешествия. Только ему одному ведомо, насколько его усталость связана с кутежами и загулами, которым он предавался на другом краю океана.

– Я тебя угощаю – теперь можешь помирать, – с хитрой усмешкой сказал мой друг.

Под глазами у него все еще были черные круги. Он отказался взять с меня деньги. И вместо этого с удовольствием во всех подробностях стал описывать свои похождения. В конце концов мы договорились, что за ужин в баре заплачу я. Вернее, это было его предложение, я же лишь машинально кивнул в ответ, стараясь одолеть приступ страха.

А еще я получил от него в подарок коробку с сахарными черепами, и Хромой не преминул воспользоваться случаем, чтобы прочитать мне целую лекцию об особом отношении мексиканцев к смерти. Из Мексики он вернулся в полном восторге и, по его признанию, с желанием умереть. И чтобы доказать, что это не пустые слова, продемонстрировал мне второй пакетик – такой же, как у меня, и с тем же содержимым.

Потрясенный, я мог лишь молча слушать друга, то и дело поглядывая на стол, где лежали две порции белого порошка. Я чувствовал ком в груди – от ужаса? – из-за физической близости смерти. А ведь полагал, что убить себя – это не более чем философский маневр, просто переход от бытия к небытию! В Мексике к этому относятся как к событию более будничному и менее умозрительному: ты избавляешься от плоти, словно скидываешь с себя одежду, и от тебя остаются не кожа да кости, а одни только кости.

Хромой, будучи не только большим любителем похоронных ритуалов и траурного антуража, но и знатоком в этой материи, посетил несколько кладбищ, которые в Мексике называют пантеонами. Его мобильник набит фотографиями. На некоторых запечатлены могилы знаменитостей (например, Марио Морено Кантинфласа[33]). Специально для меня он сделал несколько снимков могилы поэта Луиса Сернуды[34]. С восторгом показывал фотографии кладбища на Юкатане, где надгробия красят в яркие цвета – зеленый, красный, бирюзовый… На других, сделанных непонятно где, я увидел двух женщин, играющих на струнных инструментах у детской могилы, усыпанной плюшевыми игрушками и разноцветными шариками.

– Чудесные люди эти мексиканцы. Они отрицают смерть. Ты умираешь, но и в могиле остаешься вроде как живым. Мать приходит и поет тебе песню.

– Небось поэтому там и случается столько убийств.

– Знаешь, я тоже об этом подумал. Если покойник продолжает жить, то и убивать легко.

Цианистый калий – именно так, скорее всего, называется моя смерть. Увидев пакетик в первый раз, я занервничал, но сейчас, в полночь, сидя за этими заметками, чувствую благостное умиротворение.

Хромой, который, кажется, не слишком мне доверяет, несколько раз предупредил, чтобы я не открывал пакетик раньше времени и уж тем более не вздумал совать нос внутрь, ведь этот похожий на соль порошок наверняка выделяет ядовитый газ. А еще мой друг рассказал, что приобрел порошок без малейшего труда и мог бы при желании купить гораздо больше. Достаточно было по телефону договориться о встрече с продавцом. Да и цена показалась ему приемлемой, хотя по всем правилам требовалось непременно поторговаться. Конечно, существовала опасность обыска на таможне. Поэтому он завернул пакетики в фольгу, потом – еще в один целлофановый пакетик и засунул во флакон из-под шампуня. Так что все проверки в аэропорту удалось проскочить благополучно.

5.

Устав ворочаться с боку на бок, я поднялся в четыре утра, чтобы переложить пакетик с ядом в другое место. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз, страшно злясь на себя за то, что согласился принять от Хромого смертоносный подарок. Я ведь не просил его ни о чем подобном и не ждал ничего подобного.

– Ну что, удивил я тебя, а? – спросил он самодовольно, и это меня покоробило, о чем он даже не догадался.

Почему я должен позволять кому-то выбирать, каким образом мне умереть? Разве сам я вот уже несколько месяцев не рассматривал самоубийство как высшее проявление свободы? Разве мысль о том, что я являюсь хозяином и господином своего последнего мига на земле, не давала мне повод, стоя перед зеркалом, наслаждаться собственным гордым видом?

– Я тебе ничего не сказал заранее, так как не был уверен, что это дело у меня выгорит. Но, отправляясь в Мексику, я уже раздобыл нужную информацию и целых два телефонных номера.

Неуместное вмешательство друга, которого я при этом не могу обвинить в дурных намерениях, было не единственной причиной бессонницы. Меня мучила мысль, что яд плохо спрятан. Вернувшись домой, я в первую очередь озаботился тем, чтобы убрать его подальше от Пепы. И поэтому сунул на самую верхнюю книжную полку, не подумав, что рано или поздно очередь дойдет и до выстроившихся там книг: я начну доставать их, чтобы «забыть» в городе, и тогда пакетик окажется на самом виду; да мне еще придется прикасаться к нему – без малейшего удовольствия, или он упадет на пол, и собака может его проглотить, приняв за лакомство.

Пока я лежал в постели, мне чудилось, будто вокруг в темноте кружит какое-то ядовитое насекомое. В четыре утра я не выдержал и включил ночник. Потом поспешил перепрятать злополучный пакетик. Однако новое место тоже меня не устроило. Я долго обдумывал разные варианты и наконец нашел приемлемое решение: скотчем приклеил его с обратной стороны к фотографии отца, висевшей в коридоре. Каким бы суровым человеком ни был отец при жизни, на черно-белой фотографии, которую несколько лет назад я отдал вставить в рамку, он улыбался очень доброй улыбкой. А вчера вечером мне даже показалось, что выражение его лица означало: «Ты хорошо придумал, сынок. Я пригляжу за ядом. Можешь спокойно идти по своим делам».

Весь день воображение рисовало мне самые жуткие картины. Будто я слышу громкий звонок в дверь. Странно. Я никого не ждал. Открываю дверь. Сын. Но узнать Никиту трудно: на нем надето что-то вроде сутаны или бурнуса, и все лицо покрыто татуировками в виде маленьких дубовых листиков – таких же, как тот, что прежде был у него только на лбу. И поэтому он выглядит как человек, пораженный жуткой болезнью. Никита просит воды, я иду на кухню, а он быстро крадет пакетик с цианистым калием, решив, что там кокаин. Непонятно, как он обнаружил тайник. Сын вдруг начинает торопиться и прощается, словно забыв про воду. Мало того, он сообщает: ему пора идти, так как Конгресс депутатов вот-вот назначит его председателем правительства Испании. Час спустя Никита вместе с товарищами по жилью нюхает белый порошок, и все они умирают. Вечером в мою дверь звонит полицейский. Похохатывая, он говорит, что принес мне плохие вести.

Пока мы с Пепой гуляем по парку «Кинта-де-ла-Фуэнте-дель-Берро», за несколько метров до памятника Беккеру у меня зарождается подозрение: а вдруг Хромого попросту обманули? А вдруг в двух пакетиках, привезенных из Мексики, находится обычная соль, или рафинированный сахар, или какое-нибудь другое вполне безобидное вещество? Рассеять сомнения можно одним-единственным способом – надо порошок испытать. Ничего иного мне в голову не приходит. «Ну а ты, Беккер, как думаешь?» Поэт не отвечает и по-прежнему молча стоит на своем пьедестале. А я прекрасно представляю себе наши с Хромым дурацкие рожи, когда в последний июльский вечер мы с ним принимаем якобы цианистый калий и вдруг обнаруживаем, что ожидаемого эффекта он не произвел. На лицах Беккера и трех сопровождающих его каменных персонажей я замечаю легкий, совсем легкий, знак одобрения или, пожалуй, понимания, после того как шепотом сообщаю им, что не вижу другого выхода, кроме как дать небольшую часть порошка какому-нибудь живому существу. Кто послужит мне подопытным кроликом? В качестве первого кандидата мне на ум приходит Хромой, следом за ним – Амалия, потом – теща, сын, директриса школы… И даже мама.

Я долго взвешиваю все «за» и «против», перебирая возможных и вынужденных участников эксперимента, и в конце концов решаю попробовать яд на Пепе. Это будет, во-первых, удобно, так как не придется никуда выходить из дому, а во-вторых, собака не сможет донести на меня в полицию. И я сразу представляю себе, как достаю из холодильника сыр «Тетилья», отрезаю кусочек, ножом делаю в нем углубление, надеваю резиновые перчатки и засыпаю в щель чуть-чуть порошка. Именно так я поступаю всякий раз, когда надо дать собаке лекарство от паразитов, которое периодически прописывает ветеринар. Сперва обманываю ее кусочками сыра, и она жадно их сжирает. Подкидываю сыр в воздух, Пепа ловит его и тотчас проглатывает, не успевая распробовать. Завоевав ее доверие, я наконец даю ей сыр с цианистым калием, она в мгновение ока хватает его, но то ли нюх, то ли небо, то ли инстинкт посылают ей нужный сигнал, и Пепа ядовитый сыр выплевывает. Так повторяется несколько раз. Наконец терпение мое иссякает. Тогда я силой разжимаю ей челюсти и заставляю проглотить яд. Она почти сразу же теряет равновесие, падает и умирает с открытыми глазами. А я опять приклеиваю пакетик с порошком к обратной стороне отцовской фотографии. Мне очень хочется немедленно позвонить Хромому и сообщить, что он купил качественный товар.

6.

Поздним утром Никита является за подарком. Он явно не выспался, вид у него помятый и вялый, и я решаю подшутить над ним:

– Как, разве сегодня День волхвов? Надо же, а я совсем забыл.

Ему не до шуток, он даже забыл обнять отца при встрече. Сегодня его голова кажется мне слишком маленькой по сравнению с телом, но, возможно, я стал жертвой оптического обмана. Обычно у меня складывается противоположное впечатление: я воображаю, как бедный парень живет с огромной головой на тощих плечах, которые с трудом ее удерживают.

В качестве подарка Никита вручает мне аптечный пакет с какой-то мелочью, потом, не дожидаясь моей реакции и пропуская мимо ушей слова благодарности, спешит в гостиную, где, как предполагается, волхвы дружно решили оставить ему что-то неожиданное. Он обегает взглядом комнату, но не обращает никакого внимания на Пепу, которая напрасно ждет от него ласки. Скорее всего, Никита надеется увидеть целое сооружение вроде того, что обычно готовит ему мать, – из обернутых в цветную бумагу коробок, обвязанных красивыми лентами с бантом, и к каждой пришпилена записка с изъявлениями материнской любви. Но сын уже усвоил, что у меня отсутствует вкус к подарочным ритуалам. Я знать не знаю, что ему нравится и что ему хочется получить, как не знаю размеров его одежды. Мало того, мне это безразлично. Я предпочитаю действовать наверняка – дарить ему живые деньги, и пусть потом сам покупает себе, что считает нужным.

Между делом он с простодушной бравадой велит мне не спрашивать, что ему принесли волхвы в материнском доме. Разумеется, это она посоветовала ему помалкивать. Но не проходит и пяти минут, как Никита по собственному почину перечисляет все, что получил от Амалии. Много качественных и дорогих вещей. Где же они? По дороге ко мне он зашел в свое обиталище и оставил подарки там. Догадываюсь, что неслыханная щедрость Амалии объясняется в первую очередь желанием выставить меня в неприглядном свете, то есть в роли жадного отца, который не испытывает к их общему сыну даже половины материнской любви. Неужели парень это понимает и ловко использует, чтобы давить на меня? Должен признать, что в таком случае он своей цели добился. Я собирался дать Никите двести евро, но, узнав про подарки матери, решил отстегнуть четыреста плюс сто, которые каждый год в эти числа вручаю ему от имени бабушки по случаю его дня рождения. Он прячет деньги и тут же бьет меня кулаком в бок – это его манера выразить благодарность.

Я спрашиваю, заведомо зная ответ, не хочет ли он пообедать со мной в ресторане. У него, естественно, другие планы. Какие именно? Сперва сходить к старухе и забрать подарки, а вечером он работает. Старуха – это, надо понимать, матушка Амалии. Я шучу:

– Наверное, подарит тебе ладанку.

– Все, кроме наличных денег, я выкину на помойку.

Во время нашего с ним разговора я останавливаюсь перед фотографией отца. И начинаю что-то рассказывать про деда, которого Никита не знал. Вижу, как сыну не терпится улизнуть, но стараюсь удержать его еще на несколько минут рядом с тайником. Он обнимает меня, уже стоя у распахнутой двери, и на сей раз это было искреннее и честное объятие, оставившее у меня в душе горький осадок, схожий со злостью на самого себя. «Ты должен с чуть большим уважением относиться к собственному сыну».

7.

Случаются мгновения – не знаю, скажем, как вот это, когда уже глубокой ночью я вдруг твердо понял, что больше не боюсь смерти. Но речь идет не о любой смерти, а о смерти с помощью надежного белого порошка, который для меня связан с представлением о гигиене и одновременно внушает надежду на быстрый, спокойный и безболезненный уход. Чуть не написал: «на идеальную смерть». Однако относительно последней у меня возникли тревожные сомнения после совсем недавнего (сегодняшнего) разговора с Хромым. Он предупредил об ужасной агонии, которую может вызвать цианистый калий, если не соблюдать должных мер предосторожности. Иначе говоря, все не так просто, как мне казалось. Вернувшись домой, я решил расширить свои скудные познания с помощью интернета и быстро понял, что Хромой прав.

А заодно я поискал фотографии, связанные с самоубийством Слободана Праляка, которое мы с другом тоже обсуждали. Отставной боснийско-хорватский генерал в ноябре 2017 года был приговорен в Гааге Международным трибуналом по бывшей Югославии к двадцати годам тюремного заключения. После оглашения решения суда, оставившего приговор в силе, этот высокий крепкий человек со свирепым лицом, морщинистым лбом, седой головой и седой бородой встал и заявил о своей невиновности, потом достал флакон с цианистым калием, растворенным в какой-то жидкости, и на глазах у присутствующих принял яд, тайком переданный ему сообщником. Эти телекадры обошли весь мир. Но я не знал, пока не прочел в интернете, что Праляк, обвиненный в военных преступлениях против гражданского мусульманского населения, а также среди прочего в разрушении Старого моста, не умер сразу же. Судя по газетным репортажам, смерть его была крайне мучительной и агония длилась около двадцати минут. На самом деле Праляка даже успели доставить в ближайшую больницу, где у него и остановилось сердце.

Двадцать минут страданий (трудности с дыханием, конвульсии, внутренний жар…) – это много минут, слишком много. По мнению экспертов, нельзя исключить, что агония у человека, принявшего цианистый калий, иногда может растянуться и на целый час. Чтобы я не терял надежды, Хромой сегодня вечером твердо заявил, что того количества порошка, которое есть в наших пакетиках, достаточно, чтобы смерть была мгновенной. Такая доза за секунды свалит слона, пояснил Хромой.

Перед моим мысленным взором так и стоит лицо Слободана Праляка в момент, когда он с безумным взглядом подносит решительным жестом яд к губам и выпивает его. Интересно, я поведу себя так же, когда придет мой час и когда я буду сидеть на скамейке в парке или на безлюдной улице? В любом месте, только не у себя дома. Не хочу, чтобы сюда нагрянули полицейские, чтобы рылись в ящиках, чтобы мое тело невесть сколько времени лежало на полу, пока отвратительный запах не распространится по всем этажам.

Двадцать минут мучительной агонии кажутся мне варварством.

8.

Визит в пансионат меня сильно удручил. Мама до такой степени обессилела, что даже трудно было сразу понять, жива она или нет. Она уже давно не встает с постели, и кормят ее через зонд. Разговариваю ли я с ней? Иногда она моргает, скашивает глаза, словно пытаясь показать, что слушает и даже поняла сказанное. Но напрасно было бы ждать, что на лице ее появится осмысленное выражение или с губ сорвется хотя бы одно слово. Как я узнал, ей дают лекарство, от которого она постоянно находится в сонном состоянии.

Трудно поверить, больно поверить, что когда-то эти черты, разрушенные возрастом, были красивы, что в этом угасшем мозгу жили воспоминания, чувства и здравый ум.

Сегодня от мамы исходил запах, заставивший меня усомниться в профессиональном уходе, о котором с такой гордостью сообщают рекламные проспекты пансионата. На моем месте Рауль немедленно потребовал бы объяснений. Пожалуй, еще и устроил бы скандал. Как уже случалось раньше. Я – нет. Я сделан из другого теста, а кроме того, мои импульсы тормозятся усталостью, которая теперь управляет моей жизнью. Подозреваю, что за претензии и требования родственников потом приходится расплачиваться старичкам, когда они остаются во власти обслуги пансионата.

Не меньше встревожило меня и мамино затрудненное дыхание. Сегодня это было как никогда заметно. Воспользовавшись тем, что нас с ней никто не видит, я приложил ухо к ее груди и послушал. До меня донеслось слабое, замедленное биение сердца. Иногда раздавался хрип, что испугало меня еще больше. Я отважился обратить на это внимание одной из сиделок. Кажется, эта суровая женщина не слишком удивилась. На мой вопрос, не является ли судорожное дыхание признаком агонии, она посмотрела на меня так, словно обнаружила слизняка в салате. Ваша матушка в таком возрасте, что в любой момент можно ждать конца, который рано или поздно настигнет и каждого из нас. Слова сиделки почему-то меня обидели, я нашел их бездушными, а объяснение формальным. Следовало как-то возразить, но зачем? Позднее я понял, что персонал пансионата нанимают не для того, чтобы они кого-то утешали милосердной ложью, – и жалованье платят не за это. У них и так достаточно работы, не хватает только вытирать слезы посетителям.

Я вспомнил Никиту. «От бабушки пахнет смертью». А еще он сказал, что она не доживет до весны. Я считаю настоящей жестокостью действующий в Испании запрет на эвтаназию. Здесь у нас человека вынуждают съесть всю боль до последней крошки. Хочешь умереть? Пожалуйста. Только сначала пострадай.

Я через пелену жалости смотрел на приоткрытые мамины губы и представлял, как с нежной осторожностью ввожу ей в беззубый рот ложку цианистого калия, хотя она и не способна ничего проглотить. «Мама, ты не заслужила такого горького конца. Моя сыновья любовь требует положить конец твоим страданиям». А потом руководство пансионата напишет заявление в полицию, и меня в наручниках доставят в ближайший комиссариат, где Малыш Билли, помолодевший ради такого случая, применит ко мне те же методы, какие когда-то применял к моему отцу. Та же судья, которая вынесла решение в пользу Амалии, приговорит меня к нескольким годам тюрьмы, а где-то в глубине зала будет сидеть брат, и он в бешенстве заорет, что отомстит мне, как только я выйду на свободу. Но ровно в тот момент, когда меня заталкивали в темную камеру с покрытыми плесенью стенами и полом, залитым фекальной, разумеется, жидкостью, эта воображаемая история разом стерлась из моей головы, словно там внезапно выключили свет.

Домой я вернулся в ужасном настроении.

9.

Судя по всему, кто-то повсюду следовал за мной или получал сведения о моей личной жизни у тех, кто поддерживал со мной отношения. Этот кто-то либо знал меня, либо нанял частного детектива и превратился в мою невидимую тень. И кто бы это ни был, он сводил меня с ума своими проклятыми посланиями.

Хромой снова посоветовал мне установить в подъезде скрытую камеру.

– Я не обладаю необходимыми для этого техническими навыками, – ответил я, – и к тому же не хочу тратить на такую ерунду время и деньги.

Кроме того, не уверен, что соседи одобрят мою инициативу. Чтобы они поняли, зачем все это нужно, я должен дать им соответствующие объяснения, весьма для меня постыдные; не говоря уж о том, что от такой меры не будет никакого толку, если автор анонимок живет в нашем доме, а значит, будет знать про камеру. По словам Хромого, был еще один вариант действий: не читая, бросать записки в мусор.

– Зачем ты себя изводишь? Не обращай на них внимания, и тому, кто старается позабавиться за твой счет, эта игра в конце концов наскучит.

По моему злому лицу Хромой понял, что я обнаружил очередной листок. Из любопытства он заставил меня показать ему текст. Сейчас эта анонимка лежит передо мной:

Ты еще не довел до конца историю с разводом, а уже закрутил новую интрижку. Торопишься повторить старые ошибки?

Неужели и вправду думаешь, что тебя сможет вынести рядом хоть одна женщина? Ничего путного из этого точно не получится. Вот уж мы повеселимся!

Закрутил новую интрижку? Хромой смотрел на меня удивленно, но с улыбкой.

И я стал рассказывать о перепадах настроения из-за нескончаемого бракоразводного процесса, о страхе одиночества, о потребности в нежной сексуальной партнерше, о потребности в приятной компании и приятных беседах. Кто знает, может, мне захочется связать жизнь с какой-нибудь милой женщиной. И я даже назвал Хромому имя: Диана Мартин, мать одной из моих учениц.

10.

Справедливости ради должен признать, что она выглядела гораздо моложе своих тридцати семи лет и была не просто красивой, а очень красивой. А еще она была стройной и одаривала собеседников прелестной улыбкой, показывая белые зубки из-под тонких губ. И эта улыбка на ее милом лице выражала что-то вроде грустного счастья или веселой печали, и это только добавляло ей привлекательности и очарования.

Она так часто и так охотно улыбалась, что я задался вопросом, не болят ли у нее к концу дня мускулы на лице.

Иногда мне казалось, что Диана Мартин стесняется своей красоты и поэтому, не будучи в состоянии скрыть ее совсем, старается хотя бы затушевать, для чего одевается скромно и неброско, не злоупотребляет косметикой, избегает ярких украшений, а также телодвижений или поз, которые подчеркивали бы великолепную работу, проделанную в ее случае природой.

Но я вполне допускаю и другое объяснение. Диана Мартин отказывалась держать себя красавицей не столько потому, что стеснялась своей чудесной внешности, сколько потому, что боялась вызвать ненависть других женщин. Рядом с ней их облик сразу бледнел. И она, само собой разумеется, это понимала, потому что глупой ни в коем случае не была и всеми силами старалась оставаться незаметной, чтобы ее судили не только по физическим данным. Правда, доказать это я не могу, вот и излагаю здесь свои рассуждения, облаченные в жалкий туман догадок.

Тем не менее, как я потом узнал, Диана Мартин тщательно заботилась о своей внешности и продумывала каждую деталь, чтобы выглядеть как обычная женщина (можно умереть со смеху!). Она очень скромно держалась на родительских собраниях (а на них являлись в большинстве своем мамаши) и, хотя могла стать центром внимания в любом обществе, предпочитала отходить на задний план и прятаться в своей улыбчивой крепости.

Ее дочка, ради которой Диана буквально из кожи вон лезла, принадлежала к группе лучших учеников в классе, с интеллектуальным коэффициентом (IQ) и оценками, достойными витрины ювелирной лавки (пока не разгулялись гормоны); но, в отличие от матери, девочка была говорливой и бесцеремонной. Добавлю, что ее явно подпортили гены отца, которого я никогда не видел: у нее было широкое и простоватое лицо, не сказать чтобы некрасивое, но до поры до времени усыпанное противными прыщами.

А мать была просто конфетка. Я отмечал это со строгой объективностью, как отмечают эстетические достоинства произведения искусства. Без всякой корысти, а только потому, что был готов преклониться перед ее совершенством. Я где-то читал, что некоторые мужчины именно так реагируют на женщин, более чем щедро наделенных красотой и умом. Мы уступаем им инициативу, хотя они могут увидеть за этим пренебрежение. Иногда мы даже избегаем общения с ними, но не из страха, как утверждают мнимые специалистки в области сексуального поведения, которые вечно стремятся вымазать мужчин черной краской, а из чистого желания как можно скорее убраться с их пути. Мы заранее уверены, что соперников будет пруд пруди, поэтому против желания придется тратить прорву сил на ухаживание и присмотр – чтобы не потерять их или, что одно и то же, чтобы они сами не сбежали с кем-то, кто превзойдет нас богатством и прочими качествами. И я бы назвал это не ревностью, а инстинктом бережливости и предусмотрительности. Желая избавиться в дальнейшем от головной боли, мы предпочитаем иметь дело с женщинами, которые ничем особо не выделяются, приятными на вид, здоровыми, добросердечными и которые не распаляют мужчин, где бы ни появились. Я нарушил это правило лишь однажды, и Амалия стала самой чудовищной ошибкой в моей жизни.

Вездесущие умники и особенно умницы, если им доведется прочитать эти строки, непременно мне возразят, что я, мол, пишу банальные вещи. Да, разумеется, банальные, но это не мешает им нести в себе великую истину. А так как я не мог не отдавать должное Диане Мартин всякий раз, когда она радовала меня своим присутствием – и всегда благодаря делам, связанным с дочкой, то я тайно восхищался ею, никогда ни на что не надеясь, и любовался, как любуются с тихим восторгом прекрасным пейзажем, пролетающей птицей или китайской вазой. Ну, надеюсь, понятно, что я имею в виду.

11.

Как-то раз я присутствовал на родительском собрании, хотя не был классным руководителем и на самом деле мне нечего было там делать. Но приходилось выполнять приказ директрисы. Как обычно, я выбрал место в самом дальнем углу, только чтобы не привлекать к себе внимания и скрыть скуку в ожидании, пока ко мне кто-нибудь обратится с вопросом, чего в подобных обстоятельствах никогда не случалось. Я ослабил ремешок на часах, теперь они выглядывали из-под рукава и можно было незаметно следить за временем, и при этом никто из окружающих не догадался бы, как мне не терпится поскорее отсюда сбежать. Этой и другим уловкам научила меня Марта Гутьеррес вскоре после моего прихода на работу в школу.

Ни один из затронутых на собрании вопросов не касался непосредственно моих уроков, но ведь всем известно, что директриса блаженствует, гробя наше свободное время под тем предлогом, что преподаватели всегда должны быть под рукой. Однако на том собрании я неожиданно обнаружил один привлекательный момент. Совсем близко от меня, буквально в паре метров, сидела Диана Мартин, и я мог в свое удовольствие любоваться ее ногами, которые высовывались из-под стола. Я не считаю себя фетишистом, но и не лишен способности наслаждаться созерцанием красоты, а эти женские ножки, маленькие и точеные, были воистину достойны восхищения. Не лишним будет пояснить, что Диана Мартин явилась на собрание в джинсах, доходивших до середины восхитительно гладких икр (депилированных). Обута она была в минималистские босоножки – иначе мне, плохому знатоку женской обуви, определить эту модель трудно, – которые состояли из подошвы на тонком каблуке, скорее высоком, чем низком, и двух черных ремешков – один обхватывал щиколотку, а другой стягивал то место, где начинались пальцы. К подошве также крепилась узкая полоска кожи, закрывавшая пятку. С того места, где я сидел, обмирая от удовольствия, казалось, что Диана Мартин босая – изысканно босая, ошеломительно босая. Она слушала выступавших, и на ее прекрасном лице ни разу не дрогнул ни один мускул. Святые небеса, как она была хороша! Или, говоря откровеннее: как она была соблазнительна!

С первых же минут я отключился от темы собрания. Впрочем, я всегда так поступаю, но на сей раз с куда большим основанием. С каким удовольствием я бы дотронулся – да что там дотронулся! – бережно погладил бы, поцеловал, лизнул каждый тонкий пальчик с ногтями, покрашенными темно-красным лаком. Второй палец был самым длинным, на несколько миллиметров длиннее большого, хотя большим его можно было назвать очень условно. Подъем стопы был у нее гладким и не слишком крутым, без малейших неровностей и видимых вен, которые могли бы его испортить. Казалось, эти лодыжки слепил искусный мастер из какого-то хрупкого материала – скажем, фарфора. Под одной из них виднелась маленькая причудливая татуировка в виде стрекозы, сделанная черной тушью.

Наконец Диана Мартин заметила, что я пристально рассматриваю ее ноги. С обычной для нее сдержанностью она подождала, пока я пойму, что и она тоже смотрит на меня, и, когда наши взгляды пересеклись, одарила меня очаровательной улыбкой.

12.

Директор пансионата для престарелых очень вежливо попросила меня по телефону, чтобы я сам сообщил брату о кончине нашей матери. Она звонила ему по домашнему номеру, который он когда-то им оставил, но трубку никто не взял. По ее заверениям, она звонила несколько раз. Сегодня суббота. Я сказал, что, скорее всего, Рауль с женой уехали на выходные за город. Раньше, когда их дочки были маленькими, у них это было заведено. Но я тотчас раскаялся, что так ответил. Откуда мне знать, как они теперь проводят свободные дни? И какое мне до этого дело?

Директор сослалась на то, что многочисленные обязанности не позволяют ей слишком много времени тратить на телефонные звонки. То же касается и других сотрудников пансионата. Но сам факт, что дама, занимающая столь высокую должность, в разговоре со мной вдается в слишком подробные объяснения, навел меня на мысль, что мой брат успел-таки от души потрепать им всем нервы. Видимо, директор, чей профессионализм я ни на миг не ставлю под сомнение, еще до этого нашего разговора решила, что и я не многим отличаюсь от Рауля.

Из дальнейшей беседы с ней я догадался о некой интриге, которую плел тут, судя по всему, брат. За моей спиной он несколько раз просил ее, чтобы о кончине матери первым сообщили ему. Что бы это значило? Готов поклясться: мое изумление пришлось по душе собеседнице, она сразу поверила, что я никак не связан с интригами брата, и стала со мной более откровенной. По ее словам, она не имеет права вмешиваться в семейные отношения пациентов, но мой брат «поддерживал очень мощную эмоциональную связь с матерью, часто ее навещал и выразил желание раньше других родственников увидеть безжизненное тело». Я счел уместным объяснить:

– С самых ранних лет брат считал маму своей собственностью. И никогда не хотел ни с кем делить.

– Понимаю.

За четыре минуты нашего разговора я ни разу не уловил в голосе директора похоронных ноток, скорее он звучал тепло и приветливо. Она спокойным тоном разъяснила мне некоторые обстоятельства маминой смерти и нашла слова соболезнования, звучавшие искренне. Она заверила меня, что смерть мамы не была мучительной. И под конец попросила, чтобы мы с Раулем в самое ближайшее время приехали в пансионат для оформления всех необходимых документов. И добавила доверительным тоном, имея в виду моего брата:

– В таком заведении, как наше, мы много чего повидали, и нас уже ничем не удивишь.

13.

После разговора с директором я долго смотрел в окно на синее небо, на крыши домов и на все прочее. Но не заметил ни одной птицы, кроме хилого на вид голубя, неподвижно сидевшего на карнизе. На память пришло начало «Постороннего» Камю: «Сегодня умерла мама. А может быть, вчера – не знаю»[35]. Сейчас мне во что бы то ни стало нужно было вспомнить какие-нибудь фразы, афоризмы, цитаты, которые стали бы лучом света во внезапно окружившем меня мраке круглого сиротства.

По моему твердому убеждению, смерть отца, во всяком случае в нынешние времена (в прошлом это, возможно, было не так, поскольку тогда семья зависела от патриарха, который обеспечивал ей пропитание), легче принять, чем смерть матери. Но это мое мнение. Я не большой специалист по человеческому поведению, хотя кое-что видел и кое-что знаю. Смерть отца – это удар по внешней стороне жизни: на тебя вдруг падают новые обязанности, ты должен принимать решения, которые прежде принимать был не вправе, – иными словами, должен занять место покойного. Мать незаменима. Смерть матери – это глубокая внутренняя боль, ты остаешься беззащитным, голым, словно новорожденный, даже если тебе, как мне сейчас, уже перевалило за пятьдесят. От таких мыслей сразу захотелось отыскать на полках роман Камю, но я тотчас вспомнил, что пару месяцев назад оставил его сначала на столе букиниста в Куэста-де-Мойяно, а потом, купив там же за несколько евро, «забыл» в баре.

Амалия была совершенно права, когда со злобой говорила, что я из числа людей, убегающих от реальности, чтобы потом узнавать ее через книги. Смерть мамы не оставила меня равнодушным, но должен признаться, что мне необходимы чьи-то чужие слова, которые объяснят ее и определят ее место в повседневном течении моей жизни. Не стану врать: когда директор пансионата сообщила о кончине мамы, я почувствовал облегчение. Она перестала дышать по естественным причинам в ночь с пятницы на субботу. Так для нее завершился долгий процесс унизительного существования. «Она угасла мягко, как пламя свечи», – сказала та дама. Фраза традиционная, однако любому человеку, уже только в силу того, что она обращена именно к нему, покажется необычной, точной и даже слегка поэтичной. То, что мама ушла из жизни без мук и в очень преклонном возрасте, помогло мне загнать эту потерю глубоко внутрь. Мама умерла только вчера, но кажется, что прошло уже лет двадцать.

Уперев локти в подоконник, я попытался пролить хотя бы одну слезу, глядя на небо, лишенное птиц, но у меня ничего не получилось. Я словно услышал голос отца: «Не смей сходить с места, пока не оплачешь мать». Мне стало бы легче, если бы я мог немного поплакать. Говорят, это верный способ избавиться от горя, боли, тоски и прочих токсинов. Прости, мама. Все знают, что я сухарь.

В половине второго я сел в машину и поехал в пансионат. Оказавшись там, попросил, чтобы меня на короткое время оставили наедине с мамой. Было видно, что ее вымыли и причесали. От нее пахло одеколоном, рот и глаза были закрыты, а застывшее на лице спокойное выражение действовало утешительно. Я малодушно наклонился, чтобы шепнуть ей на ухо слова благодарности. Говорю «малодушно», поскольку есть вещи, которые надо произносить или при жизни того, к кому они обращены, или – что было бы лучше – вообще не произносить. Я поцеловал холодные губы, руки и лоб, погладил маму по щеке и вышел.

На стоянке пансионата уже из машины позвонил брату. В трубке послышался гул голосов, словно Рауль находился в каком-то людном месте. Брат с женой обедали в ресторане в центре Сеговии. Он с надрывом зарыдал. Мне в голову пришла мысль: «Этот тип был бы весьма кстати в романе Камю». Я вообразил, как люди за соседними столиками спрашивают друг друга: «Что случилось? Сеньор ревет, как поросенок на бойне». Потом, немного успокоившись, он поинтересовался, был ли я уже в пансионате.

– А как ты думаешь, откуда я тебе звоню? Мама очень красивая. Жаль, что ты не сможешь ее увидеть.

Сам не знаю, почему мне хочется быть таким жестоким со своим братом.

14.

Когда я приехал в ритуальный зал, они уже находились там – одетые в черное. Рауль, Мария Элена и мои племянницы. Младшая, бедняжка, была в парике.

Они выглядели хмурыми и неразговорчивыми, но не убитыми горем. Мы вежливо поздоровались, невестка и племянницы приложились щеками к моим щекам. Я спросил Хулию, как она себя чувствует, и та ответила, что хорошо, что пока химиотерапию ей больше проводить не будут – до получения результатов новых обследований. Ее мать, как обычно, не могла не вмешаться в наш разговор и, словно оберегая дочь, добавила кое-какие подробности, и все они без исключения внушали надежду.

Кристине, как всегда молчаливой и вялой, я задал тот же вопрос, чтобы она не чувствовала себя обойденной вниманием. У себя в школе я не раз слышал истории про учеников с серьезными психологическими проблемами, возникшими по вине родителей, которые все свои заботы отдавали их брату или сестре, если те были инвалидами или часто болели, а другого ребенка, в принципе здорового, внимания лишали, считая, что он способен обойтись собственными силами. Один мой старший коллега, теперь уже пенсионер, сказал, что в его времена ничего подобного не наблюдалось, так как в семьях было больше детей, и поэтому, естественно, особой заботы не испытывал на себе ни один из них. Кажется, я был единственным, кто не понял (и сейчас не понимаю) предполагаемого остроумия его вывода.

Раулю я пожал руку так, словно это было наше прощание. Я посмотрел ему в глаза, он посмотрел мне в глаза. Мама была последней связывавшей нас ниточкой.

– Ну что, брат? – спросил он.

У меня мелькнуло ощущение, будто мы с ним играем финальную сцену в каком-то фильме. Я ответил, что мы остались круглыми сиротами, хотя это, в общем-то, и так было очевидно. Но Рауля захлестнули эмоции, и он кинулся ко мне с объятиями. Поначалу я даже подумал, что он хочет меня ударить. Вот оно, благотворное влияние смерти. Смерти, запускающей внезапные приступы доброты.

Я уверен, что сегодняшняя встреча – одна из последних наших с Раулем встреч. В ближайшие дни нам предстоит увидеться, чтобы выполнить необходимые формальности, связанные со смертью мамы и с ее наследством. А потом – прощай навсегда. Давно я не чувствовал себя так хорошо рядом с ним.

Неожиданно появился Никита, которому я вчера сообщил о кончине бабушки.

– Если смогу, приеду проститься, но пока обещать ничего не могу.

Я попросил его известить Амалию.

– Ладно.

Увидев сына, я чуть не упал. Он надел черную футболку с коротким рукавом, на которой был изображен огромный череп («Да ладно тебе, пап, не возникай, просто ничего другого черного я у себя не нашел!»). Такой наряд никак не годился ни для зимней поры, ни уж тем более для места, где мы находились. Руки в карманах брюк, короткий рукав не закрывает татуировки. Лучше бы он вообще не приходил. Никита явно был нездоров, но что именно с ним приключилось, я понятия не имел. Взлохмаченный, небритый, с черными кругами под глазами, он быстро поздоровался с дядей, теткой и кузинами, со мной он здороваться не стал и умчался в туалет. Мы слышали, как его там выворачивает.

– Видно, съел что-то не то, – с улыбкой объяснил мой сын, вернувшись и вытирая рот тыльной стороной ладони.

Затем решительным шагом направился к гробу, словно только что его заметил. Я молчал. Он уже взрослый. Знает, что делает. Несколько секунд Никита смотрел на лицо покойной, не выражая никаких эмоций. Почесал голову. Я бы хорошо заплатил за возможность прочитать в этот миг его мысли. Тут он повернулся к Хулии и внезапно спросил, начали ли у нее снова отрастать волосы. Не хватает только, подумал я, чтобы он сдернул с нее парик и проверил это собственными глазами.

Меня утешала лишь мысль: родственники достаточно хорошо его знают и заранее прощают все, что он может сделать или сказать. Сразу заметно, насколько этот разговор неприятен девочке, но она что-то ответила ему с вежливой улыбкой. Моя невестка, желая сменить тему, тотчас начала задавать Никите вопросы о его личной жизни и работе. Он отвечал весьма охотно и даже позволил себе какие-то шутки. А потом уверенно заявил, что через год они с друзьями откроют бар.

Вечером, когда я готовился вывести Пепу на последнюю за день прогулку, раздался телефонный звонок. По голосу Марии Элены было заметно, что она нервничает. Не буду ли я против, если Рауль оставит у себя урну с маминым прахом? Как объяснила невестка, для него это важно по сентиментальным причинам. В крематории нам сообщили, что кремация состоится завтра. Интересно, для чего брату понадобился прах мамы?

– Он что, собирается его где-нибудь развеять?

– Нет, будет хранить дома.

– И ты не против?

– Мне все равно, если урна не будет стоять на виду.

Я ответил, что с моей стороны никаких возражений не последует, и она – не знаю, с облегчением, или с радостью, или с тем и тем одновременно – поблагодарила меня, словно я сделал им величайшее одолжение.

15.

У дочки Дианы Мартин в табеле успеваемости изменились оценки, они были хоть и не плохие, но чуть ниже, чем обычно. На мой взгляд, не случилось ничего особенного, что требовало бы каких-то решительных мер, однако для ее матери это стало трагедией. В следующие недели девочка не улучшила ни своего отношения к учебе, ни поведения, некоторые задания выполнила небрежно, и однажды утром встревоженная мать явилась в школу, чтобы поговорить с учителями, в том числе и со мной.

Она вообразила, что ее шестнадцатилетняя дочь попала на тот виток спирали, который приведет к катастрофе. То, что ученица устремляется к гибели по виткам спирали, показалось мне очень меткой метафорой. Хотя любая метафора, слетевшая со столь красивых губок, показалась бы мне меткой. Слово «спираль» заставляло вспомнить горки-трубы в аквапарке города Сан-Фернандо-де-Энарес, которые доставляли неописуемую радость маленькому Никите. И я даже вообразил, как дочка Дианы Мартин на огромной скорости скользит по такой горке и падает в воду, поднимая кучу брызг.

Я по мере сил успокоил Диану Мартин, которая, сидя по другую сторону стола, с надеждой смотрела на меня расширенными от тревоги, а может и от ужаса, зрачками. Я с апломбом выдавал ей избитые истины. Само собой, объяснил перемену в поведении девочки «гормональным бунтом», характерным для периода созревания. Потом принялся неумеренно и не совсем искренне хвалить ученицу, злоупотребляя эвфемизмами. Привычку противоречить учителям я назвал склонностью к дискуссии, хамоватость, появившуюся в последнее время, – силой характера, так что в конце концов у меня получился вполне положительной портрет. Я поставил себе целью заставить прелестные губы Дианы Мартин сложиться в улыбку и добился своего. А от этой улыбки, как от воды, в которую попал камешек, волны пошли вверх по всему лицу, сделав его до невозможности красивым.

Я решил, что на этом и закончился один из многих разговоров с матерью девчонки, вдруг открывшей для себя, какую радость могут доставлять непослушание и сигареты, а также то, что на тебя поглядывают мальчики. Разве что эта мамаша была более взбалмошной, чем другие. Мы уже встали и собирались распрощаться, когда Диана Мартин попросила у меня ручку и клочок бумаги. Я увидел, что, держа ручку пальцами с покрашенными красным лаком ногтями, она записала номер телефона. Затем сказала, глядя на меня с очаровательной настойчивостью:

– Вот мой телефон, это на случай, если возникнут какие-нибудь проблемы с Сабриной. – Она немного помолчала, а потом добавила до невозможности нежным голосом: – Или если тебе захочется поближе со мной познакомиться.

Она в первый раз обратилась ко мне на «ты».

16.

Пока Амалия на кухне грозила привлечь меня к суду, размахивала сердитым кулачком, который вряд ли причинил бы мне больше вреда, чем пощечина, полученная от бабочки, и кричала, что испортит мне жизнь и для этого у нее есть совершенно беспощадная (или не знающая жалости и сочувствия – точных слов не помню, но за смысл ручаюсь) адвокатша, я тайком трогал – или, вернее, гладил – лежавший у меня в кармане брюк клочок бумаги, где Диана Мартин написала накануне номер своего телефона.

Амалию приводило в бешенство, что я только согласно кивал и вроде бы даже готов был помочь ей пустить меня по миру. Она назвала это гордыней. Она жаждала борьбы, надеялась, что я начну оскорблять ее, может, даже ударю и дам повод для оправдания ненависти, которую она ко мне испытывала и которая кипела у нее внутри. Она прибегала к обобщениям: «Вы, мужики…», «Все мужчины считают…» Ей показалось, что я, сунув руку в карман, глажу свои яйца, словно издеваясь над ее словами, и что моя улыбка означает дерзкий вызов и презрение, а моя невозмутимость – фанаберию. Ее слепил гнев, и она не понимала, что это было совсем не то.

Это было счастье.

За несколько часов до отвратительной сцены на кухне я набрал номер Дианы Мартин, которая сразу же взяла трубку, как будто ждала моего звонка. Не откладывая дело в долгий ящик, мы договорились встретиться на следующий день ближе к вечеру в кафе «Комерсиаль». Время и место предложила она. А я согласился бы отправиться ночью на кладбище или на дно пропасти, лишь бы увидеться с ней. Не припомню, чтобы со времен юности сердце у меня колотилось так же сильно.

Судя по всему, с Дианой Мартин происходило то же самое. По телефону она призналась, что «волнуется как девчонка». Решив, что за такой откровенностью таится просьба или желание услышать несколько слов, которые бы ее успокоили или, в крайнем случае, внушили доверие, я ответил весьма глупо, но, видимо, желая выглядеть остроумным: – А я не кусаюсь.

Уже секунду спустя мне хотелось самому себе выбить зубы за эту фразу. Правда, Диана Мартин неожиданно рассмеялась и тотчас сообщила, что чувствует себя неуверенно рядом с таким ученым человеком (ученым! – она назвала меня ученым! – меня!), а потом заранее извинилась за то, что во время нашей встречи я, возможно, буду разочарован. И хотя я промолчал, сам тоже побаивался. Я считал чудом, что такая красивая женщина согласилась провести время наедине со скучным учителем, который за всю свою жизнь не совершил ничего примечательного. Я явился на свидание в уверенности, что Диана Мартин не найдет во мне ничего стоящего внимания, в буквальном смысле слова ничего.

Когда я вошел в кафе «Комерсиаль», Диана Мартин сидела у стены, украшенной рядом зеркал, так что, направляясь к ее столику, я успел посмотреть на свое лицо и переменить улыбку, показавшуюся мне слишком широкой и слишком простецкой. Диана Мартин при виде меня вежливо встала. И довольно церемонно протянула руку, не глядя мне в глаза. Жест получился холодным, по крайней мере внешне, что я объяснил для себя ее смущением. И действительно, она поспешила сказать с робкой откровенностью и обычной своей немного болезненной улыбкой, которая так меня пленяла, что в какой-то миг ей показалось, будто я не приду. В знак особой учтивости я попросил официанта принести мне то же самое, что раньше заказала себе она, – чашку чаю, который я ненавижу и в который бухнул слишком много сахару, лишь бы как-то влить его в себя. Диана Мартин подарила мне роман Энрике Вила-Матаса[36].

– Хотя, наверное, ты его уже читал.

Мне стало стыдно.

– Прости, ради бога, а я и не догадался ничего тебе подарить. – И чуть не добавил, что уж такие мы, мужчины, несообразительные, но тотчас сам себе дал совет не заводить разговор в болото, из которого потом будет трудно выбраться.

С неподражаемыми простотой и деликатностью она возразила, что больше любит дарить, чем получать подарки.

Чудесная женщина.

Мы сидели друг против друга и разговаривали на разные темы, отхлебывая безвкусное темное пойло под названием чай. Не вдаваясь в подробности, я сообщил ей, что нахожусь в процессе развода. И не стал скрывать, какие тяжелые дни и еще худшие ночи мне пришлось из-за этого пережить. Сообщил специально, чтобы Диана Мартин не приняла меня за человека, который ищет развлечений тайком от жены. Мое присутствие в кафе «Комерсиаль» должно было означать что угодно, но только не похождение завзятого бабника. Я был готов с уважением отнестись к ней и ждать от нее любви. Ну а потом будет видно, куда приведут меня это уважение и эта любовь. Диана Мартин, как если бы мы встретились в школе, только и говорила, что о тревогах, связанных с дочерью. Поначалу я не увидел в этом ничего плохого, ведь мы с ней переживали лишь пролог того, что позднее, если нам удастся поладить, могло бы превратиться в более тесные отношения.

И вдруг, примерно через полчаса после встречи, когда между нами еще не успела установиться атмосфера настоящего доверия, Диана Мартин встала, протянула мне руку и сказала, словно извиняясь, что ей пора уходить. Она настояла на том, что сама заплатит за свой заказ.

– Я сказал что-то не то?

– Нет-нет, все в порядке.

И чтобы доказать искренность своих слов, она попросила меня, я бы даже сказал, что с особым нажимом попросила, позвонить ей через несколько дней.

Я остался один, удивленный, разочарованный, обозленный из-за того, что не могу угадать причину столь поспешного ухода Дианы Мартин. Я заказал порцию виски со льдом. «Ну и дурак же ты, парень. Опять у тебя под носом происходит что-то, чего ты не понимаешь». Я обзывал себя самыми нелестными словами, ведь наверняка свидание кончилось столь плачевно только потому, что я что-то не так сказал или сделал (но что, черт побери, что?), и тут заметил на ободке чашки, из которой она пила, пятно от губной помады. Подушечкой указательного пальца я аккуратно снял немного красной пасты и, убедившись, что за мной никто не наблюдает, растер ее по своим губам.

17.

Рауль счастлив. Рауль взволнован, он едва не плачет. Он позвонил мне домой, когда я ужинал, чтобы поблагодарить, голос у него дрожал, он рассыпался в любезностях. Из-за чего? Из-за оставленного нам мамой наследства, не такого уж и скромного, но и не такого, чтобы визжать от счастья? Нет. С сегодняшнего дня мама принадлежит только ему одному, и он может распоряжаться по своему усмотрению бесценной собственностью, заключенной в урну. Он растроган и считает, что я повел себя великодушно. «Зато ты повел себя как трус, – хотел сказать я, – когда велел жене попросить меня об этом – у самого-то, видать, не хватило духу». А еще мне хотелось добавить: «Я по-братски освобождаю тебя от обязанности присутствовать на моих похоронах летом нынешнего года. Наслаждайся, пока жив, материнским прахом. Обнимайся с ним, спи с ними или вытряхни в окно. Мне все равно».

Больше, чем поведение брата, в эти дни меня удивило то, что Амалия не позвонила мне и не послала эсэмэску, чтобы выразить соболезнования. Хотя сам я не присутствовал на похоронах ее отца и тоже не выразил соболезнований ни ей, ни бывшей теще. Возможно, смерть мамы дала Амалии повод, чтобы отыграться. Я раздумывал об этом утром, ведя урок, и вдруг меня озарило.

Выйдя из школы, я позвонил Никите:

– Послушай, а ты сказал матери, что умерла бабушка?

– Забыл. Знаешь, сколько работы у нас в баре? Но будь спок, сейчас я ей позвоню.

Я ответил, что поезд ушел, что я сам этим займусь. Но, разумеется, не позвонил ей и звонить не собираюсь. Рано или поздно новость до Амалии дойдет. А если и не дойдет, то какая разница?

18.

Я со все растущей тоской набирал номер Дианы Мартин, но она трубку не брала, и это лишь укрепляло мою уверенность, что она не желает меня видеть. Какое-то неуместное слово погубило едва начинавшиеся отношения. А жаль. Но мне нужно было услышать об этом от нее самой, и поэтому я названивал ей в течение всей недели. Правда, не больше двух раз в день, ну, иногда трех, чтобы она не сочла меня занудой или, хуже того, не решила, будто я ее преследую. Несколько раз я испытывал соблазн подойти в школьном коридоре к Сабрине и спросить ее про мать, но в последний момент внутренний голос предупреждал, что не стоит впутывать девчонку в такие дела.

Тем временем я читал книгу Энрике Вила-Матаса «Исследователи бездны», думая, что, возможно, Диана Мартин подарила мне ее, чтобы передать некое тайное послание. Книга оказалась хорошей, не слишком длинной, и в ней нашлись интересные рассказы. Мысль о том, что всякое человеческое существо живет на краю собственной пропасти, пропасти, сделанной по его меркам, как шьют костюм, я нашел глубокой. И даже выбрал из книги фразу для моей черной тетради. А так как я не веду указатель переписанных туда изречений, то сейчас не сразу смог отыскать нужные слова Вила-Матаса. Вот они: «Я сопротивляюсь смерти и хочу, чтобы продолжали петь птицы и чтобы им не было никакого дела до того, что я ушел».

А вот мне совершенно безразлично, будет мир существовать после меня или нет. Я не мечтаю стать последним разумным существом на планете. Рано или поздно все, что дышит, самым естественным образом распадется на атомы. Это можно сравнить с каруселью, где каждый круг – целый год. Ты садишься на нее и откатываешь столько кругов, сколько тебе отпущено. На мою долю выпало пятьдесят пять. Мог бы протянуть еще немного, но я устал. Хуже того: мне надоело. А когда наступает время покинуть карусель, ты сходишь, и освободившееся место занимает кто-то другой, родившийся много позже тебя. Если ты, катаясь на ней, потешился, слава богу, если нет, черт с тобой. Писатель, если признать, что он выражает собственные мысли через вымышленных персонажей, хотя это вопрос спорный и в любом случае недоказуемый, демонстрирует тем самым свою привязанность к жизни. Ему, как капризному ребенку, хотелось бы, чтобы карусель никогда не останавливалась и вечно носила его по кругу.

Раньше я под влиянием страха, внутренне присущего всему человеческому виду, мечтал о том же, теперь уже нет. И даже не верю, что пропасть, полагавшаяся мне по праву рождения, действительно глубока, поскольку и сам я не отличаюсь внутренней глубиной. Вот она, эта пропасть, совсем рядом. При свете дня она прозрачна, как чистая вода, и в назначенный мне час я позволю себе спокойно упасть туда. А потом наступит рассвет, будут стрижи, скорые помощи, облака и разные звуки. Будет все как обычно, и вскоре меня накроет забвение – и точка. А зачем нужно что-то еще? Зачем нужно столько философии, столько религии, столько тоски и столько суетливых кривляний, которые ничего не меняют?

19.

Когда я уже решил перестать ей звонить, Диана Мартин вдруг взяла трубку. На шестой день. Я попросил у нее прощения и сделал это, должен признаться, как-то слишком сбивчиво. Она не поняла, за что я извиняюсь. В ее тоне слышалась веселая мягкость, и я испытал приступ меланхолии, поскольку я вообразил, что эта веселость царит там, куда мне никогда не будет доступа. В первую очередь я подумал, что Диана Мартин хочет положить конец моим звонкам и послать меня куда подальше – но вежливо и изящно.

– Кажется, в «Комерсиале» я сказал что-то, что тебе не понравилось. Поэтому я и хочу извиниться.

Диана Мартин объяснила свой уход срочными делами и какими-то семейными проблемами, какими она была занята также и в последние дни. Правда, не уточнила, какого рода дела и проблемы имела в виду, а я счел, что было бы непростительной бесцеремонностью лезть в ее личную жизнь. Диана Мартин только и сказала, что, видимо, должна была это объяснить. И теперь уже она стала передо мной извиняться. Чтобы доказать, что моя компания нисколько ее не смущает, а даже наоборот, приятна ей, она внезапно назначила мне свидание на следующий день в том же месте. Однако предупредила, что времени у нее, к несчастью, будет не больше получаса, но в любом случае лучше несколько минут, чем ничего, потому что ей очень хочется со мной повидаться.

Очень хочется со мной повидаться.

Диане Мартин, красотке, с какой стороны ни глянь, хоть спереди, хоть сзади, очень хочется со мной повидаться.

– Мне тоже. И ты не можешь даже представить себе, как сильно.

Прежде чем попрощаться, я сказал ей, что прочел книгу Вила-Матаса с большим удовольствием. Потом поинтересовался, не было ли в этом подарке какого-то особого смысла. – Нет, я случайно увидела роман в книжном и решила, что, раз он только что вышел, у тебя его наверняка нет.

– И оказалась права.

В дальнейшем мы взяли за правило встречаться раз в неделю ближе к вечеру, всегда в барах или кафе и никогда не дольше тридцати-сорока минут. Я замечал, как Диана Мартин время от времени поглядывала на часы, стараясь – не слишком удачно – делать это незаметно. Потом вдруг вскакивала, упрямо сама оплачивала свой заказ, пожимала мне руку и пулей вылетала из заведения, унося свою улыбку и свое чудесное тело, а меня оставляя, что называется, с носом.

Еженедельные встречи с Дианой Мартин, похожие на некое ток-шоу для двоих, доставляли мне огромную радость. Я с нетерпением ждал их и не буду скрывать, что благодаря им легче переживал бракоразводный процесс и сохранял выдержку во время жестоких семейных сражений. Случались очень тяжелые моменты, я впадал в полное отчаяние и даже всерьез подумывал о том, что должен убить Амалию, а потом и себя самого. Но вскоре среди самых черных мыслей всплывал спасительный образ Дианы Мартин, и я понемногу успокаивался, мечтая о будущем, которое проведу рядом с ней, и о том, что мне будет принадлежать ее чудесное тело. С вялостью, близкой к апатии, я соглашался на любые требования, выдвинутые в те дни Амалией, которая вела себя все агрессивней, все истеричней и все больше желала прищучить меня. Она впадала в раж, воспринимая мое спокойствие как часть особой стратегии, близкой к провокации. Однажды она сказала примерно следующее:

– Тебе ведь на все наплевать, правда? Ты завел себе бабу? В этом все дело? Так знай, по мне, так можешь засунуть ее себе туда, куда она влезет, у меня есть свой план.

20.

О своем муже Диана Мартин никогда не говорила ни слова. Мало того, я так и не выяснил, есть ли у нее муж. Иногда она вскользь упоминала «отца Сабрины», не называя его по имени и не уточняя, был этот поставщик сперматозоидов, которые помогли дать жизнь ее наглой девчонке, ее мужем когда-то или до сих пор им остается. По правде сказать, эта проблема меня мало волновала. Я всего лишь желал узнать социальный статус женщины, с которой мечтал лечь в постель и с которой – если не будет серьезных препятствий – желал бы установить более прочные отношения. Как-то раз, не сдержав любопытства, я спросил, замужем ли она. Нахмурившись, Диана Мартин ответила, что предпочла бы не касаться этой темы. Впечатление было такое, будто у меня перед носом захлопнули дверь, и чтобы не ставить под удар наши дальнейшие встречи, я решил впредь такие вопросы не задавать.

И тут я обнаружил в почтовом ящике очередную анонимку: «Подружка у тебя очень даже красивая». Только и всего. И причин для тревоги я в ней не нашел. Просто, как обычно, добавил очередной листок к своей коллекции. Мне было безразлично, прочитала записку Амалия или сама же ее и написала.

Шли недели, мы продолжали встречаться, и я не мог выдавить из себя нужные слова, чтобы дать Диане Мартин понять, не оскорбляя ее чувств, что, находясь рядом с ней, испытываю бешеное желание, хотя сильно сомневаюсь, что выражение моего лица, мой голос и мои жесты не выдавали меня. Может, она просто потешалась надо мной? Или ей всего лишь нужно было раз в неделю коротко побеседовать с одним из преподавателей ее дочки? Однажды она явилась на свидание в белой блузке из тонкой ткани, у которой верхние пуговицы были расстегнуты таким образом, что можно было увидеть начало ее прелестных грудей. И я просто не мог не пялиться на них. И готов был протянуть руку, сунуть в вырез блузки и увенчать свои страдания крошечной наградой, которая, вне всякого сомнения, стала бы предвестием конца наших так и не переросших во что-то конкретное отношений.

– Мне бы страшно хотелось погладить твои груди.

– Всему свое время, – ответила она с улыбкой. – Но хочу предупредить, что ничего особенного в них нет.

И уже через несколько минут Диана Мартин простилась со мной – как всегда, поспешно.

21.

Утром, днем и вечером, в любое время, все СМИ сообщали о двухлетнем ребенке, упавшем восемь дней назад в горный колодец неподалеку от поселка Тоталан в провинции Малага.

Сразу было понятно, что целью сообщений являлась не столько передача информации, сколько желание произвести сенсацию, раздувая подробности, от которых не было никакой пользы. Эти подробности уже были хорошо известны, но их снова и снова повторяли и комментировали. Как только в редакции поступали новые сведения, все как безумные начинали их мусолить, обсуждать и выжимать из них что только можно и нельзя, доводя трагический накал до крайних пределов.

Примчавшиеся в горы репортеры с трудом скрывали радостное возбуждение. В их жестах и словах я, как мне казалось, улавливал нездоровую слащавость. Они говорили так, словно лично знали этого ребенка, словно тот, о ком они вещали в микрофон, был их сыном или племянником. А еще поражало безудержное коллективное любопытство: все желали знать, жив ли несчастный ребенок, который упал на глубину шестьдесят один метр через совсем небольшую темную дыру, – жив ли он спустя неделю после падения?

Сегодня нам рассказали, что вчера вечером спасателям удалось проделать вертикальный ход, параллельный колодцу. Несколько дней и ночей они сверлили твердейшую скальную породу. Черт, вот ведь и сам я не могу обойтись без превосходной степени! Некоторые новостные телевизионные передачи принялись давать зрителям уроки минералогии. Амалия привела вчера в свою программу какого-то врача, который долго рассуждал о шансах ребенка выжить. И главной тут была задача во что бы то ни стало удерживать внимание публики.

Хромой считает, что нынешние спасательные работы – пустая трата времени, если, конечно, их целью не является всего лишь достать тело мальчика. Мой друг в этом уверен. Зачем копать в спешке, даже ночами, если нет ни малейшей надежды спасти его после такого падения?

– Пресса разыгрывает перед нами позорнейший спектакль. Знаешь, с каждым днем я все больше и больше стыжусь нашей страны.

Сегодня у Хромого такой день, когда он злится и грустит. Обычно он или злится, или грустит. А когда на душу его давит что-то серьезное, по-настоящему серьезное, в нем соединяются, как он выражается (пародируя мои философствования), «два бурных потока бытия». В такие периоды он ходит хмурый, настроение у него портится, все ему противно, и невозможно заставить его улыбнуться или пошутить. Поэтому я без обиняков спросил, где на сей раз у него выскочила его noli me tangere. Он остолбенел:

– А ты откуда знаешь?

И прямо там, в закусочной, расположенной в районе Эмбахадорес, куда мы давненько не заходили, чтобы поесть куриные потроха с жареной картошкой, он отозвал меня в угол и задрал штанину. На волосатой икре ближе к лодыжке я увидел круглое красное пятнышко не больше монетки в один цент.

– Неужели ты так психуешь из-за этой ерунды?

Господи, как он взвился. Мне пришлось просить прощения.

Язвы у него с этого и начинаются – с красного пятнышка на коже, которое потом быстро увеличивается, и уже через несколько часов в центре пятнышка образуется дырочка, она начинает гноиться и углубляться. Как ни странно, это место не зудит и коркой покрывается только недель через пять-шесть, потом корка отпадает сама собой, и не остается никакого следа, но ее нельзя сдирать, потому что будет только хуже.

Хромой считает это какой-то разновидностью рака. Он не спит, не ест, теряет покой, ищет в интернете похожие случаи, но то, что он находит, приводит его в ужас. На работе ему порекомендовали известного дерматолога, которая принимает в другом городе – в Посуэло-де-Аларкон и прием у которой стоит больших денег. Хромого цена не волнует, он планирует в самое ближайшее время отправиться туда и заплатить что положено. До сих пор ни один из врачей, к которым он обращался, не смог поставить диагноз. Все, на что они способны, это прописывать антибиотики и с тем отправлять его домой.

Я посочувствовал Хромому, изобразил тревогу, предложил любую помощь, если она понадобится, и он, смягчившись, поблагодарил меня. После чего признался, что вчера вечером долго держал на ладони пакетик с цианистым калием.

А раз уж разговор принял такой откровенный характер, я рассказал, что в последние ночи постоянно думаю о Диане Мартин.

– Это та самая красавица, мамаша твоей ученицы?

– Я просто не могу выкинуть ее из головы.

– Считай, что ты дешево отделался. А мог бы уже и в могиле лежать.

22.

Мои свидания с Дианой Мартин, о которых мы обычно договаривались накануне, видимо, были не такими тайными, как я полагал. Во всяком случае, об этом свидетельствуют последующие события. Я часто задавался вопросом, не прослушиваются ли наши с ней телефоны. Что касается Дианы Мартин, то я могу вообразить себе, что некто (муж, если он у нее есть, любовник или, возможно, человек, которого она называла отцом Сабрины) готов был на что угодно, лишь бы удержать при себе такую потрясающую женщину, потрясающую во всех смыслах начиная с физической привлекательности, отлично сохранившейся и к тридцати семи годам. Да, но кому надо следить за таким пустоцветом, как я?

После резкого прекращения наших с ней отношений я ждал, что в самое ближайшее время получу очередную анонимку. И действительно получил – всего через три дня после инцидента в «Таверне солдата с алебардой». Я пишу «инцидент» потому, что не могу подобрать более точное слово, а еще потому, что в невесть какой раз попал в совершенно необъяснимую историю.

Записка была написана со злорадством. И чтобы придать издевке особую остроту, текст был сопровожден рисунком: уродец с улыбкой до ушей под красным клоунским носом.

Неужто ты и впрямь думал, что какому-то долбаному школьному учителю, какому-то нищеброду удастся заполучить женщину такого класса? Неужели не понимал, что она тебе не по зубам? Укутайся потеплее, придурок, – тебя ждут холодные годы одиночества, пока не придет тебе карачун.

Я был страшно зол на себя и почти себя ненавидел за то, что считал проявлением непростительной слабости. Когда наш несчастный брак с Амалией был уже на последнем издыхании, я поклялся, что больше никогда не влюблюсь ни в одну женщину. «Женщины нужны только для того, чтобы с ними трахаться», – часто повторял Хромой с обычной своей ухмылкой. И что же? Еще не расставшись окончательно с Амалией, я как пес припустил за первой же смазливой мордашкой, которая попалась мне на пути, и возмечтал бог знает о чем.

«Никогда, – сказал я себе, – слышишь? Никогда! И пусть все они идут к дьяволу в задницу со своей любовью».

23.

Мы с Дианой Мартин условились платить в кафе и барах пополам. Мне нравилось чувствовать на себе ее взгляд, нравились ее глаза с зеленоватым хрустальным отливом на улыбчивом лице. Я старался не проронить ни одного лишнего слова, чтобы не испортить первый наш совместный обед, который, как мне казалось, продлится не меньше часа. Естественно, я бы с удовольствием сам заплатил за все, но подчинился ее требованию, решив и в дальнейшем подчиняться ее воле и желанию.

Диана Мартин сказала, что сама закажет по телефону столик в «Доме у Сириако». Но позднее сообщила, что на нужный нам день в ресторане не осталось свободных мест. Поэтому она выбрала другой в том же районе. По ее словам, «Таверна солдата с алебардой» была заведением приличным, куда часто ходят политики, писатели, а также киношные и театральные люди и где она уже как-то раз была. Как мне ее идея? «Отлично». А что еще я мог ответить? Ради того, чтобы побыть рядом с ней, я готов был пойти в самую грязную забегаловку на земле.

Сделав заказ, мы чокнулись бокалами с красным вином. Она была ослепительна и прекрасна, сверкала белыми зубами, а волосы прелестными волнами окружали ее лицо. Она протянула руку к моей руке, ласково погладила и, не став убирать свою, нежную и мягкую, какое-то время смотрела мне в глаза. Я вглядывался в ее зрачки и думал: «Ну вот. Конечно, для этого понадобилось время, много встреч и черт знает сколько чашек чаю, но сейчас все указывает на то, что в самом скором времени наши тела сольются». Я еще некоторое время назад решил, что надо на всякий случай сунуть во внутренний карман пиджака пакетик с презервативами. То есть уже не в первый раз имел их при себе, отправляясь на свидание. «Никогда ведь не знаешь заранее…» – нашептывала мне на ухо надежда.

В качестве закуски мы разделили пополам блюдо с хамоном из Гихуэло. Мы сидели друг против друга, она жевала хамон и смотрела мне в глаза, словно желая прочесть мои мысли, и тонкими длинными пальцами аккуратно подхватывала полоски хамона и крокеты с маленькой тарелочки, которую мы тоже заказали на двоих.

И тут вошли они. Диана Мартин сидела к ним спиной и ничего не заметила, пока эти двое не встали у нее по бокам. Высокие и крепкие типы в костюмах с галстуком. У того, кто был в темных очках, из-под рукава выглядывали массивные часы. Типы не произнесли ни слова. Увидев их, Диана Мартин сразу встала, схватила свою сумочку и с серьезным лицом покинула зал, не простившись со мной и ни разу не оглянувшись. Один из типов последовал за ней. Второй спокойно вылил вино из моего бокала на остатки хамона. Он не обращал на меня никакого внимания, словно я был невидимкой. Затем так же невозмутимо пошел к дверям, догоняя Диану Мартин и своего товарища.

Больше я ни разу ее не видел. И не звонил по телефону, чтобы не навлечь на нее неприятностей. По той же причине не спрашивал про Диану Мартин у ее дочки. Сабрина закончила в тот год школу со вполне приличными оценками. Не знаю, что потом было с девчонкой, которая теперь уже стала взрослой женщиной. О матери я как-то раз разговаривал с моим коллегой Чемой Пересом Рубио по прозвищу Эйнштейн. И произошло это через несколько месяцев после инцидента – сцены или эпизода, назовите это как угодно, – случившегося в «Таверне солдата с алебардой».

24.

В те времена, когда я старался забыть прекрасную Диану Мартин, Эйнштейн, которого те, кто знал его лучше, чем я, считали отличным математиком, был болен. Несколько коллег отправились навестить его в клинику. От них-то в школе и узнали, что именно с ним случилось: перелом челюсти. Поначалу в учительской говорили о несчастном случае, позднее – о драке, но в драку было трудно поверить, зная мирный характер пострадавшего. И наконец – о нападении. Эйнштейна, мужчину тучного, дружелюбного, носившего очки с толстыми стеклами, избил какой-то незнакомец. Он долго лечился и наконец снова появился в школе. У меня его история не вызвала бы ни малейшего интереса, если бы как-то раз во время перемены один из преподавателей не упомянул, говоря о нем, мать Сабрины.

Это меня всерьез озадачило, и я в конце учебного дня словно бы случайно столкнулся с ним на школьной стоянке. Я спросил, не может ли он уделить мне немного времени, чтобы мы обсудили некое загадочное для меня дело. Не хотелось ставить его в неловкое положение, поэтому я предупредил, что, если тема его смущает или вызывает неприятные воспоминания, мы этот разговор тотчас прекратим. Эйнштейн, воплощенное добродушие, согласился пойти со мной в ближайший бар, где я без утайки рассказал ему свою историю: о том, как я был очарован Дианой Мартин, как раз в неделю мы с ней встречались, как в ресторан нагрянули два громилы в костюмах, как один из них вылил мое вино на хамон. Эйнштейн все это выслушал. Сначала на лице его отразилась тревога, потом брови печально поползли вниз.

– Ради бога, не упоминайте больше этого имени, иначе у меня случится инфаркт.

Выяснилось, что в моей и его истории, связанной с Дианой Мартин, было много похожего. Я честно признался:

– Я с ней ни разу не переспал.

Он с унылым видом сообщил, что и в этом тоже все совпадало. Они время от времени встречались в заранее назначенные дни (реже, чем мы с ней), были взгляды и улыбки – не более того. Пока однажды у выхода из отеля «Винчи», где они беседовали в баре, их не встретил здоровенный мужчина. Не говоря ни слова, он начал избивать Эйнштейна. Мой коллега остался лежать без сознания на тротуаре на улице Седасерос. Вероятно, кто-то из посетителей бара вызвал скорую из SAMUR[37].

В ответ я рассказал, что меня громилы в костюмах, явившиеся за Дианой Мартин, почему-то не тронули.

– Видно, тебя спасло то, что ты находился в ресторане, а не на улице, как я.

25.

Удивительное дело: ко мне явился Рауль. Правда, удивительным его визит был лишь отчасти, так как примерно часом раньше мне позвонила по телефону невестка. Была пятница, и она боялась, что я куда-нибудь уеду на выходные, а брату нужно было срочно со мной переговорить. Не понял я только одного: почему мне не мог позвонить сам Рауль?

Кроме того, откуда ей знать, как я обычно провожу выходные? Я мог бы ей ответить, что все мои нынешние путешествия направлены исключительно в глубины собственной души и они занимают очень много времени, однако ради них не надо выходить из дому.

Мне страшно хотелось спросить Марию Элену, не потому ли брат решил навестить меня, что это она ему так велела. Я ничего не могу поделать с тем, что, как только на моем горизонте появляется фигура Рауля, уровень агрессивности в моей крови тотчас повышается. К счастью, я вовремя прикусил язык. Оказалось, что совсем плохо обстоят дела у моей племянницы Хулии. Вся их семья, кроме старшей дочери, которая вышла замуж (наконец-то и мне об этом сообщили), решила перебраться в Сарагосу, поближе к родителям Марии Элены и к онкологу, который уже лечил девушку и на которого они возлагают последние крупицы надежды. Остальное, сказала дрожащим от волнения голосом невестка, мне сообщит Рауль.

Ради визита брата пришлось навести хоть какой-то порядок в гостиной. Не потому, что у меня в доме совсем уж полный бардак, но, когда ты живешь один, без пригляда властной и требовательной жены, чистота в квартире не обязательно становится твоей главной заботой. В первую очередь требовалось спрятать в шкаф Тину. На все прочее: устроить проветривание, включить пылесос, пройтись тряпкой по пыльным полкам, убрать грязную посуду, старые газеты, кожуру от фруктов и шелуху от арахиса – у меня ушло минут двадцать – двадцать пять.

Рауль пришел на четверть часа раньше условленного. Я как раз заканчивал свою авральную уборку. Он извинился, что явился преждевременно, и объяснил это тем, что боялся не сразу сориентироваться, отыскивая место для парковки в незнакомом ему районе. Он впервые попал в мое новое жилье, но оно его явно не заинтересовало. Он ни слова про него не сказал, не осмотрел мебель, стены, не обратил внимания на Пепу, а просто сел туда, куда я ему указал, не спросил, как у меня дела, отказался, когда ему было предложено что-нибудь выпить. И сразу взял быка за рога и сообщил о цели своего визита.

Под глазами у него залегли темные круги, он немного похудел, хотя все равно оставался толстым. Говорил прямо и ясно, отлично держал себя в руках, и я почувствовал, как против воли начинаю восхищаться им, что опасно, поскольку, если я быстро не выброшу подобную дурь из головы, это неизбежно вызовет новый приступ ненависти. По словам Рауля, фирма, где он служит, согласна перевести его в свой филиал в Сарагосу, но с понижением в должности, что в данных обстоятельствах его мало волнует. Марии Элене предоставляют двухгодичный отпуск за свой счет, если она не найдет в Сарагосе работу по профессии («но работа, конечно, должна позволить ей как следует ухаживать за девочкой»). Они продолжали называть ее девочкой, хотя Хулии уже исполнилось двадцать четыре года.

Я прошу брата поподробнее рассказать о состоянии дочери. Его объяснения подобны черным тучам: «опухоль», «рак», «химиотерапия». Я не решаюсь спросить, есть ли надежда на выздоровление. Мне очень хочется это знать, но в то же время я боюсь направлять разговор в трагическое русло, ведь Рауль запросто может и разрыдаться. Пока он крепится, и я, если честно, ему за это благодарен. Мало того, в груди у меня поднимаются волны сочувствия. Пепа наблюдает за нами сонным взглядом. Потом закрывает глаза, снова открывает, зевает. Иногда меняет позу, не вставая с места. Ее, судя по всему, мало трогают человеческие несчастья. Остается только позавидовать животным!

Спустя четверть часа Рауль решил, что сказал мне все, что должен был сказать. «Как только он уйдет, – думаю я, – надо будет снова проветрить квартиру, чтобы изгнать отсюда дух непоправимого несчастья». Он сидит перед фотографией отца, за которой спрятано то, что спрятано. Уже собираясь вроде бы распрощаться, брат говорит:

– Мне хотелось бы относиться к тебе теплее, но это не в моей власти, о чем ты знаешь.

Я ничего ему не отвечаю. А вдруг у этого болвана под одеждой спрятан какой-нибудь аппарат и он все записывает. Мы смотрим друг на друга. Сострадание, которое я чувствовал в душе еще несколько минут назад, рассеялось как дым. Рауль умолк, я тоже молчу. И думаю: «Значит, ты на какое-то время увозишь маму в Сарагосу? Или навсегда?»

Я смотрю на его седые волосы, и он вдруг спрашивает:

– Можно я обниму тебя?

– Конечно.

И мы молча и несколько картинно обнимаемся, но то, что могло стать братским прощальным объятием, он же сам и губит, откровенно признавшись, что Мария Элена велела ему непременно меня обнять перед уходом. Рауль словно предупреждает, что всего лишь выполняет поручение или даже приказ жены. Чтобы я не воображал, будто заслуживаю его любовь.

Через дверной глазок я слежу, как он входит в лифт. Но, дожидаясь лифта на площадке, он мотает головой, словно повторяя: «Нет». К чему относилось это «нет»? Ко мне? К прихотям судьбы? К шуму старых канатов в шахте лифта? Все указывает на то, что мы с братом больше никогда не увидимся. На самом деле, подумав об этом, я понимаю: мы уже много лет, встречаясь, видимся словно в последний раз.

26.

В понедельник Хромому будут делать биопсию. Он боится. И это человек, который беспечно болтает о войне в Сирии, как и о любом военном конфликте в любой точке земли; который с наслаждением описывает пейзажи, опустошенные по причине климатических изменений, и остановить их, по его мнению, невозможно; который шутливым тоном рассуждает о массовых катастрофах, словно это не более чем салонные развлечения, – так вот, этот человек панически боится уколов.

Слепой страх перед иглами идет у него из детства. Я высказываю предположение, что после ампутации ноги и во время лечения ему наверняка сделали десятки уколов.

– Ну и что ты хочешь этим сказать?

Сейчас он ненавидит их еще больше, чем в детские годы. И еле сдерживается, чтобы вслух не сравнить врачей и медсестер с пыточных дел мастерами. Не делает исключения и для дерматолога из Посуэло. Ее он описывает как даму холодную, не слишком любезную и не слишком разговорчивую, со сверлящим взглядом поверх сдвинутых на кончик носа очков. В оправдание докторше я напоминаю Хромому, что она согласилась принять его и осмотреть вне очереди, чтобы можно было как можно быстрее начать лечение. Он спешит мне возразить. Я, мол, пользуюсь любым случаем, чтобы с ним поспорить. И раздраженно поясняет: врачиха только и сделала, что осмотрела его икру через лупу, ничего не записывала и даже не пыталась поставить хотя бы предварительный диагноз.

– Не знаю, может, она и очень знающая, но в моем случае ни хрена не разобралась. Только сказала, что надо взять образец тканей и отправить в лабораторию. То есть пусть другие что-то делают, а она будет получать денежки. Так любой может называть себя врачом.

Подходя к бару, я еще с улицы увидел в окно, что Хромой поджидает меня за нашим столиком в углу. У него был вид узника, стоящего перед расстрельной командой, и я легко вообразил, что, едва я присоединюсь к нему, он кинется показывать мне свою язву. Хромой особенно не стеснялся. Ему было все равно, смотрит кто на него или нет. Он в каком-то исступлении, с театральной готовностью задирает штанину и с нетерпением и страхом ждет моей реакции. Друг будет счастлив, если я начну отрицать очевидное и, скажем, расскажу про моего родного дядю, у которого такие язвы появлялись одна за другой, и в такой же вечер, как нынешний, он выпил чашку бульона, потом рюмку орухо – и у него все болячки как рукой сняло.

Между тем я убеждаюсь, что его предсказания в точности исполнились. Недавнее красное пятнышко превратилось в отвратительную рану. Хромой осторожными пальцами приподнял край повязки и обнажил то, что он называл кратером. Этот кратер сейчас был покрыт дезинфицирующей мазью, которую Хромой сам же себе и накладывал, слегка окрашенной кровью. Увиденное вызвало у меня такое отвращение, что я просто не мог выдавить из себя ни слова сочувствия, хотя готов был сделать что угодно, чтобы подбодрить друга. – И ты говоришь, что она даже не щиплет? – Этот вопрос я задаю, чтобы он не подумал, будто мне плевать на его проблемы. А сам думаю: «Остается надеяться, что мы не имеем дела с началом какой-нибудь эпидемии и я не стану первым в цепочке зараженных».

Он отвечает сдавленным голосом: да, по ночам в постели немного жжет.

А я тем временем раздумываю, рассказать ему или нет про мою племянницу. И снова задаюсь вопросом, почему я так откровенно делюсь с этим человеком своими проблемами, а он со мной – своими. Может, мы друг для друга заменяем духовников? Но мне кажется, что обстановка в баре Альфонсо не слишком благоприятствует моему намерению. Я бы совершил непростительную глупость, если бы обременил Хромого еще и подробностями о болезни девушки, которую он знать не знает. Мало того, он может обидеться, решив, что я пытаюсь дать ему понять, что в нашей семье происходят более чем трагические события, а он пристает ко мне со своими язвами.

Вместо этого я упомянул о сегодняшних новостях, и, как и рассчитывал, разговор мгновенно свернул на тему, которую обсуждала в тот день вся Испания. Минувшей ночью, после тринадцати дней тяжелых работ, удалось поднять на поверхность ребенка, упавшего в колодец в Тоталане. Некий гражданский гвардеец в час двадцать пять ночи извлек тело малыша. В час двадцать пять или в час двадцать шесть. Было очевидно намерение прессы обеспечить публике возможность посмаковать мельчайшие подробности: ребенок падал ногами вниз, задрав ручки вверх, множественные ушибы, слои кварцита, более трехсот человек были задействованы в операции… Комментаторы опережали судей и даже брали на себя их роль, отыскивая виновных и возлагая ответственность то на тех, то на других, что выглядело почти непристойно.

Хромой:

– Тринадцать дней продолжался этот отвратительный спектакль, демонстрация варварского бескультурья, и все мы, люди, стали после этого гораздо хуже.

Он уверен, что уже через день никто не вспомнит об этом ребенке, за счет которого медиа заполняли часы и страницы, а публика получала тему для разговоров и две недели тешила себя выражением фальшивого сочувствия. Вскоре эти распылители кошмарных новостей снова начнут забивать нам головы душераздирающими преступлениями, дорожными авариями и природными катастрофами. А таких историй столько, что мы привыкаем к ним. Хромой говорит о такого рода информации как о вызывающем привыкание наркотике. Он считает, что на самом деле нам важна не сама новость, а то сладостное ощущение, которое она порождает. С каким облегчением мы узнаем, что несчастье произошло не с нами, а с нашим ближним! Эфемерная актуальность новости гаснет, новость умирает, и мы включаем телевизор или открываем газету в поиске новых раздражителей.

– Вот увидишь, скоро нам станут отдельными порциями подавать отцеубийство, мачистское убийство и что-нибудь в том же роде – и таким образом, с нашего же одобрения, будут день за днем отучать от искренних чувств.

Когда уже стемнело, я проводил Хромого до подъезда его дома. Если в баре он говорил без остановки, то теперь шел понуро, словно погрузившись в собственные мысли. Мне было неуютно шагать рядом с ним в полном молчании, поэтому я, чтобы не касаться болезни племянницы, рассказал, как вчера вечером вспоминал своего старого коллегу по прозвищу Эйнштейн, которому много лет назад некий тип, связанный с Дианой Мартин, сломал челюсть. – Вы с этим Эйнштейном вели себя как два наивных идиота. Эта баба прекрасно знала, как повысить школьные оценки своей доченьки.

– А я так думаю, что у нее была какая-то мутная тайна, которую мы так и не раскрыли.

– Мутным тут было только одно – ваши умственные способности.

Когда мы прощались у его подъезда, он спросил, не буду ли я возражать, если Пепа переночует у него. Я бросил взгляд на собаку, которая сидела на тротуаре между нами. Мне показалось, что глаза ее излучали мольбу: «Ты же не уйдешь и не оставишь меня одну с этим фашистом?..»

Но я просто не мог отказать другу. Поэтому, не сказав ни слова, вручил ему поводок. А потом шел по улице, пережевывая свою злобу и понося себя последними словами, худшими из тех, которые человек способен посылать в свой адрес.

27.

Утром по дороге к Хромому я оставил в парке в разных местах фарфоровую вазу для фруктов с сине-золотым узором, тостер, который много лет назад, как и вазу, мне подарила мама, и дюжину книг, в основном романов. По мере того как я избавляюсь от своих вещей, во мне растет ощущение легкости, ощущение, будто я постепенно набираю высоту и приближаюсь к исполнению своей мечты – превратиться в стрижа.

Разумеется, в эти серые зимние дни нельзя было увидеть их кружения над крышами. И понятно почему. Те стрижи, которые в положенное время не улетели в жаркую Африку, зимуют поближе к земле, маскируясь под человеческие существа. И они – это мы.

Вчера я лег спать поздно. Написав очередную порцию своего дневника, сидел и портил глаза перед экраном компьютера. В результате сегодня утром залежался в постели. И поэтому позднее, чем собирался, пришел к Хромому, а он забыл вывести Пепу перед сном и не вывел утром (не знаю почему, если он, по его словам, так ее любит). Бедная Пепа вид имела жалкий и вся дрожала от нетерпения справить нужду. Под этим предлогом я уже через пару минут покинул квартиру Хромого, который вознамерился было снова донимать меня своей чертовой язвой.

Едва мы вышли, Пепа со всех ног кинулась к ближайшему дереву. Я решил вернуться домой прежним путем и подольше погулять в парке, чтобы не выводить собаку в полдень. Я сел на скамейку, а так как у меня не было с собой ни книги, ни газеты, стал просматривать новости на экране мобильника, заглядывая время от времени в социальные сети. Иногда я наблюдал за беготней Пепы. Она что-то обнюхивала, метила территорию и резвилась в одиночестве с симпатичной неуклюжестью: одно ухо у нее торчало вверх, другое висело. Я бываю счастлив, видя ее счастливой – с гордо задранным хвостом. Небо покрывали редкие облака, и я наслаждался тишиной, так как воскресным утром в парк мало кто приходит. Каких-то людей я все-таки заметил, но они гуляли далеко от меня. Было не слишком холодно. По моей прикидке, градусов четырнадцать или пятнадцать.

К моей радости, Пепа бесцельно носится туда-сюда, демонстрируя все такие же всплески жизненной энергии, какими отличалась в молодости. Вскоре я понял причину ее оживления. Толстый черный пес с глупой мордой после ритуала взаимного обнюхивания причинных мест пригласил ее поиграть с ним. Оба начинают носиться как сумасшедшие, преследуя воображаемую добычу. Они сталкиваются, потом, словно соревнуясь, мчатся друг за другом. Короче, вполне находят общий язык.

Да знаю я, прекрасно знаю. Местные правила велят в общественных местах, а также в частных владениях, если туда открыт доступ для публики, выгуливать собак «в ошейнике и на поводке для обеспечения безопасности граждан». Но этим воскресным утром вокруг не было ни детей, ни пешеходов, ни полицейских, и мне показалось неоправданной жестокостью запретить Пепе порезвиться на свободе со случайным приятелем.

С некрасивым, старым, пузатым приятелем, наделенным хорошим, если судить по виду и поведению, характером. Меня удивило, что он гуляет один. Но нет. Откуда-то появляется его хозяйка в шерстяной шапке и шарфе, дважды обмотанном вокруг шеи. Слишком уж она закутана для сегодняшней погоды, подумал я.

– Тони!

Надо же, пес носит мое имя! Я перевел взгляд на женщину и поначалу не узнал ее, отчасти из-за того, что нас разделяло расстояние шагов в двадцать, отчасти потому, что внимание мое привлекла ваза для фруктов, которую она держала в руках, моя ваза для фруктов, уже переставшая быть моей.

Подойдя ближе, женщина снова позвала собаку по имени, но теперь в ее голосе звучал еще и вопрос, она смотрела на меня, словно не до конца веря, что я это я.

Теперь мне удалось более внимательно вглядеться в ее черты, не слишком привлекательные, надо заметить, и сердце у меня екнуло.

– Агеда?

28.

Ни один из нас двоих и не подумал протянуть другому руку. Из робости? Думается, в первый миг как Агеду, так и меня неожиданная встреча привела в замешательство. Об этом можно было судить по ее кривой и вялой улыбке, которая наверняка в точности отражала мою собственную. Агеда стояла в паре метров от меня и не знала, как поступить и что сказать, – наверное, выжидала, как поступлю и что скажу я. Вазу Агеда прижимала рукой к животу, будто баюкая младенца, и напоминала комическую фигуру из детского театра. Я продолжал сидеть на скамейке. У меня мелькнула мысль: «Если я встану, она, пожалуй, кинется обниматься». В душе я успел пожалеть, что решил погулять в парке.

Тут Агеда вспомнила, что мы с ней не виделись двадцать семь лет. Позднее, уже возвращаясь домой, я провел свои подсчеты и убедился, что она была права. Наверное, мне было бы проще, столкнись я с ней в другое время и при других обстоятельствах, но только не так, как сейчас, не так неожиданно, когда я плохо выспался, толком не позавтракал, был в ужасном настроении и совершенно не готов к подобным встречам.

Мы проговорили минут семь-восемь и успели лишь в общих чертах что-то сообщить друг другу о себе. Как дела, где живешь, где работаешь? Такого рода вопросы, в зависимости от того, как их сформулируешь, могут прозвучать и весьма язвительно. Я отвечал неохотно и скупо, стараясь скрыть охватившее меня смятение. После очередного уклончивого ответа я спешил отфутболить тот же вопрос к ней, но с единственной целью – заставить говорить ее, а самому побольше молчать. Но Агеду наша встреча ошарашила не меньше, чем меня. Об этом можно было судить еще и по тому, как быстро мы отказались от вопросов личного плана и дружно перешли к неисчерпаемой теме погоды, которую обсуждали со словоохотливостью истинных экспертов.

За разговором я исподтишка окинул взглядом Агеду – лицо и пухлую из-за слишком теплой одежды фигуру. Фигуру я бы сравнил с обшитой тканью колонной. На ногах у нее я заметил старые ботинки.

29.

Я продолжаю думать об Агеде. Никак не могу выкинуть ее из головы. Она никогда не отличалась красотой. Зато была нежной и доброй, то есть полной противоположностью Амалии. Если бы можно было соединить характер одной с физическим обликом другой, получилась бы превосходная женщина. Природа проявила щедрость, одарив Агеду спокойным и мягким темпераментом, но почему-то пожадничала, когда дело дошло до лепки ее внешности. Такова жизнь. И сама она, разумеется, ни в чем не была виновата, если не считать манеры одеваться. В минувшее воскресенье я убедился, что ее врожденная неспособность выглядеть элегантно переросла в безнадежную небрежность. Столкнувшись с ней на улице, трудно было бы удержаться и не подать ей милостыню.

У меня даже возникло подозрение, что она уродует себя сознательно, возможно, под влиянием злой обиды на судьбу, лишившую ее привлекательности. Старый изношенный шарф, шапка, которая полностью скрывает волосы, если они у нее еще есть, и превращает голову в шар. Дикий разнобой цветов в одежде, несколько пятен на ней, о прочем упоминать не буду, потому что не хочу насмешничать… Все это составляло ее облик, в котором не было ничего, что могло бы порадовать глаз.

Пока мы разговаривали, Пепа и Тони бегали вокруг. Агеда сообщила, что это у нее третий пес за двадцать семь лет, и всем она давала кличку Тони. Мне почудилась в ее словах некая язвительность. Я не остался в долгу и поинтересовался, давно ли она взяла в привычку разгуливать по парку с фруктовой вазой в руках. Ее откровенность меня порадовала. Агеда не стала скрывать, что только что нашла вазу под забором. И добавила:

– Люди ведут себя как свиньи, разбрасывают старые вещи где попало. Там еще и тостер валялся, но у меня есть свой, и даже гораздо лучше. Если тебе нужно, я покажу, где это.

30.

Из Лиссабона мы возвращались на самолете, влюбленные как подростки. Стюардесса принесла нам напитки, и вдруг, едва мы чокнулись, Амалия шепотом, самым своим обольстительным голосом, и положив руку мне на внутреннюю сторону бедра, попросила, «чтобы я порвал всякие отношения с той некрасивой девушкой, которая ходит за тобой по пятам».

Амалия посмотрела мне в глаза, потом поцеловала в губы, не дав времени ответить. Она назвала Агеду, чье имя отказывалась произносить, «помехой для нашей любви» и заставила меня пообещать, что в ближайшие двадцать четыре часа, даже раньше, я навсегда изгоню ту из своей жизни. Я пообещал: успокойся, Агеда ничего для меня не значит, и как только я окажусь дома, даже не разувшись, позвоню ей и скажу, что мы больше никогда не увидимся. Амалия снова поцеловала меня в губы – в знак благодарности, и ее рука скользнула по моему бедру к нужному месту.

Дав обещание, я решил, что на этом разговор окончен, но позднее, уже в аэропорту, пока мы ждали наш багаж, Амалия вернулась к нему. По ее словам, она предпочла бы, чтобы я не по телефону, а напрямую объявил «этой девушке» о конце нашей с ней дружбы, для чего нужна короткая встреча.

Амалия полагала, что, если я скажу ей все в лицо, у Агеды не останется даже крошечной надежды. По моему голосу и выражению лица она уж точно поймет, что обсуждать тут нечего и мое решение бесповоротно. Поэтому, едва приехав домой, я по телефону в присутствии Амалии назначил Агеде встречу на следующий день. Когда я уже собрался выходить из дому, Амалия вызвалась довезти меня до места на машине и несколько раз попросила, чтобы я, ради бога, не разговаривал с «той девушкой» долго. Амалия тем временем будет ждать меня неподалеку.

Мы встретились на площади Санта-Барбара, совсем близко от дома, где Агеда жила с матерью. Я пришел, и она с улыбкой поднялась на цыпочки, чтобы поцеловать меня, но я жестом ее отстранил. Внешне спокойно Агеда пожелала мне большого счастья. Нижняя губа у нее дрожала. Я подумал, что она вот-вот заплачет. Меньше всего мне хотелось участвовать в сцене с рыданиями прямо посреди улицы. Не говоря ни слова, Агеда протянула мне книгу, обернутую в подарочную бумагу. Наверное, хотела, чтобы у меня осталась память о проведенных вместе мгновениях. Я знал, что причиняю ей боль, но приходилось делать выбор. Иначе не получится. И я его сделал. Надо полагать, Агеда переживет наш разрыв. У меня ведь был достаточный опыт в такого рода ситуациях. И я чувствовал себя вполне уверенно. Мне и самому прежде говорили нечто подобное: спасибо за приятные часы, если такие случались, – и прощай. Потом я несколько дней мучился, пока не сходился с другой девушкой – разумеется, очаровательной, чудесной и так далее, и тотчас воскресал. Я надеялся, что то же самое произойдет с Агедой. Невозможно представить, чтобы в таком городе, как наш, не нашлось мужчины ей по вкусу. Надо только встретить такого.

Я простился с ней, не поцеловав и не обняв. Она осталась стоять одна под деревом. Книгу я положил на ступени какого-то подъезда, прежде чем вернуться к Амалии. Не знаю, что это была за книга. Я ведь даже не снял обертки. А потом прошло двадцать семь лет.

31.

Мальчишкой я вместе с одноклассниками вслух спрягал глаголы. Мы монотонно твердили их хором под внимательным взглядом учителя. Дома я повторял их с мамой. Помню три правильных глагола, которые надо было выучить наизусть: amar, temer и vivir[38]. У меня почти нет сомнений относительно значения двух последних. А по поводу первого я мог бы рассуждать долго и пространно. На самом деле я не раз обсуждал эту тему со своими учениками, стараясь не слишком углубляться в мудреные тонкости. Я не смею утверждать, что когда-нибудь испытал любовь во всей ее полноте. Извлекаю из своего «Молескина» мысль, которую приписывают Платону: «Любовь состоит в том, что ты чувствуешь, как священное существо пульсирует в любимом существе». Честно признаться, не помню, чтобы за всю свою жизнь наблюдал что-то подобное. Да, думаю, были отдельные моменты, когда меня пылко любили, и я тоже участвовал в этой игре, стараясь отвечать добром на добро. Возможно, я вел себя таким образом, что в чьих-то глазах мои слова и поступки заслуживали того, чтобы меня воспринимали как человека, способного на глубокие чувства. К кому-то из себе подобных я испытывал симпатию, какими-то телами восторгался и даже находил удовольствие в их идеализации; и вошел во вкус, иногда впадая в крайности, возможно унизительные, отдавая дань любви, ведущей к чувственным радостям. Мне, разумеется, знакома участливая нежность. Я ценю в людях щедрость и готовность помочь, но, должен признаться, никогда не растрачивал любовь на дружбу, даже с Хромым, моим самым старым другом, которого тем не менее иногда готов послать куда подальше из-за его привычки изводить меня. Я держал на руках своего маленького беззащитного сына. Любил ли я его? Не уверен. Если признание в любви требует особого языка, высокопарного и слащавого, как в телесериалах («Ах, любовь моя, сокровище мое; мне кажется, что ты меня понимаешь; обещаю любить тебя вечно…» – и так далее), значит, я никогда не принадлежал к числу тех, кто испытывает подобные чувства и так изъясняется. Возможно, какое-то мозговое расстройство, пока еще мною не распознанное, мешает мне высказывать вслух нежную приязнь, либо я стал просто-напросто жертвой упущений в моем воспитании со стороны старших. Я никогда не слышал из родительских уст слова «любить» – ни в разговоре между собой, ни применительно к нам с Раулем. Любовь у нас дома не облекалась в слова, она подразумевалась, как нечто само собой разумеющееся, или о ней следовало судить по выражению лиц и поступкам. Нас старались порадовать подарками, мама могла целый день печь для нас анисовые крендельки, папа водил в кино, в каких-то случаях они отказывались нас лупить – и все это вместе взятое, полагаю, и означало любовь. Есть у меня подозрение, что я не умею любить – вроде бы и начинаю, но тотчас даю задний ход, потому что меня это утомляет, я отвлекаюсь на что-то другое, и мне становится скучно. А жаль. Меня научили спрягать глагол, но не научили любить, а теперь, боюсь, уже слишком поздно постигать эту науку.

Февраль

1.

В прошлое воскресенье я решил отказаться на несколько дней от прогулок в парке. Для нас с Пепой это было существенным неудобством, если принять во внимание, что на город обрушились сильные дожди и темнеет пока еще довольно рано. Есть, конечно, и другие места, где можно походить по траве и песку. Но для недолгих получасовых прогулок они мало подходят, так как расположены слишком далеко от моего дома. Целых пять дней бедная Пепа топталась по асфальту и каменной плитке, не имея возможности набегаться вволю. И сегодня я решил: хватит.

Но не забыл, что сказала мне на прощанье Агеда в прошлое воскресенье:

– Может, увидимся здесь же еще когда-нибудь.

Эти слова, наверное, могли быть просто формулой вежливости, но для меня они прозвучали угрожающе. Меньше всего мне хотелось еще раз встретиться с этой женщиной.

Агеда сообщила, что чаще всего гуляет со своим Тони в парке «Кинта-де-ла-Фуэнте-дель-Берро», так как он находится рядом с ее домом. Я не стал спрашивать, где она живет, как и она не задала мне такого вопроса, хотя по ряду признаков, которые женщинам помогает улавливать природный инстинкт, ей наверняка было нетрудно угадать, что я обитаю в Ла-Гиндалере. Когда она добавила, что в парк Эвы Дуарте обычно не ходит, я подумал: «Вот и отлично».

Иногда я удлиняю – вернее сказать удлинял – прогулки с Пепой до парка «Фуэнте-дель-Берро», если нам не мешают дождь, холод или вечерний мрак. Тот парк гораздо больше парка Эвы Дуарте и, вне всякого сомнения, гораздо красивее. Но с минувшего воскресенья ситуация изменилась, а если иметь в виду также срок жизни, который я себе отвел, то вряд ли когда-нибудь еще туда вернусь.

Потому что мне неприятно даже подумать, что там я могу снова столкнуться с Агедой. Неужели я испытываю к ней ненависть? Ни в коем случае. Мало того, ее манера общения и легкий характер действуют на меня скорее благотворно. Во всяком случае, ее несуразная фигура не вызывает у меня никаких отрицательных эмоций. Кому из нас не доводилось столкнуться на улице, в супермаркете, у дверей медицинского центра со своей бывшей подружкой? Выглядело даже весьма мило, когда вы наперебой начинали вспоминать старые времена и восклицать: «Как быстро летят годы! Как славно все это было! Какими же мы были молодыми!» Не знаю, решилась бы Агеда или нет упрекнуть меня в том, что я бросил ее ради другой. В таком случае я ответил бы с намеренным холодком: «Просто она была лучше тебя, особенно в постели». И что бы Агеда могла на это ответить?

Еще раз повторяю: я ничего не имею против нее. Но мне не нужны ни ее дружба, ни встречи с ней. И речь идет скорее о будущем: если она снова войдет в мою жизнь, это может иметь непредсказуемые последствия; не в сексуальном, конечно, плане – такого я и представить себе не могу, поскольку, прежде чем коснуться этой женщины, натянул бы резиновые перчатки.

Я уверен, что Агеда живет теперь не на улице Орталеса, а где-то недалеко – или не очень далеко – от моего района, раз может пешком дойти до парка Эвы Дуарте. Короче, надо вести себя осторожно, очень осторожно.

Так или иначе, но сегодня, вернувшись из школы, я рискнул, как и прежде, пойти с Пепой в парк, но позаботился о мерах предосторожности. Во-первых, решил не пользоваться главным входом. Поэтому спустился по улице Флорестана Агилара до улицы Доктора Гомеса Ульи, обогнул спортивные площадки и, не доходя до заправки, вошел в парк через довольно неприметную калитку.

Потом, поминутно оглядываясь по сторонам, поспешил к привычному месту наших прогулок. И что же я увидел, обойдя фонтан? Матерь божья! Толстого черного пса, которого зовут так же, как меня. А хозяйка? Не знаю, и знать не хочу, и не стал проверять, здесь она или нет. Я тотчас повернул назад, изо всех сил натягивая поводок, потому что Пепа уже учуяла запах своего дружка и не желала меня слушаться. Она приветливо помахивала хвостом, чтобы тот ее заметил. Хорошо еще, что не вздумала предательски затявкать.

2.

Прежде чем вставить ключ в замок квартиры на улице Орталеса, Агеда сделала знак, чтобы я вел себя потише. Ее больная и совсем слабая мать, которую я так ни разу толком и не видел, часы напролет дремала перед телевизором и никогда не выходила из дому. Агеда провела меня прямиком в свою комнату, где считай что спрятала, пока сама отправилась проверить, в порядке ли мать и не нужно ли ей чего.

Комната, в которой из мебели были лишь кровать, старый шкаф и стол у окна, заставляла вспомнить дешевый пансион и была холодной как из-за отсутствия каких-то персональных черт, так и из-за отсутствия отопления. На одной стене имелся выцветший постер с горным пейзажем, на другой, над изголовьем кровати, – открытка со Святым Сердцем Иисусовым в рамке под стеклом. С потолка свисала люстра с пятью рожками и лампочками в виде свечей. Промежуток между стеной и шкафом занимала старинная швейная машинка в тумбе с ящиками и широкой ножной педалью – такая же была у мамы в пору моего детства. Когда-то эта комната служила супружеской спальней. Агеда перебралась сюда несколько лет назад после смерти отца и все оставила в прежнем виде. Здесь пахло – не знаю, как точнее определить этот запах, – лекарствами, овощным супом, перезрелыми фруктами. Короче, трудно вообразить обстановку, менее располагающую к любовной встрече, хотя меня в тот момент устроило бы любое место.

Агеда все никак не возвращалась. Я уже успел раздеться и дрожал от холода. Приоткрыл дверь. Где-то работал телевизор. Обозлившись, я снова оделся. Мы пришли к Агеде специально, чтобы лечь в койку. Именно так. Мы обсуждали это у выхода из театра «Латина» после какого-то юмористического представления. Получить ее согласие стоило большого труда – не потому, что Агеда была невинной или стыдливой, нет, с самого начала она была готова доставить мне удовольствие. Проблема заключалась в другом: она отвергала то, чего хотелось мне, то есть способ, с начала времен определенный природой для совокупления млекопитающих.

В конце концов Агеде пришлось решать: или она согласится переспать со мной, или я буду думать, стоит ли продолжать наши отношения. Разговоры эти начались несколько недель назад, и тянуть дольше не имело смысла. Две попытки у нас с ней провалились, и теперь Агеда согласилась без всякого энтузиазма на новую – уже у нее дома, а я обещал, как и в предыдущих случаях, вести себя мягко, нежно, терпеливо, с пониманием и воспользоваться презервативом. Обещал выполнить любое ее желание.

Пока мы ехали в метро, с лиц наших стерлись последние остатки смеха, которым мы зарядились в театре. Мы шагали по улице Орталеса молча, взявшись за руки, но каждый раздумывал о чем-то своем, и впечатление было такое, будто она шла на заклание, а я был ее палачом.

Объяснялось это тем, что всякий раз, когда я пытался в нее войти, Агеда испытывала сильную боль, что превращало сексуальный акт в муку. «А если мы будем делать это совсем медленно?» Ничего не помогало. Как объяснил ей гинеколог, некий врожденный дефект, который можно было исправить только хирургическим путем, становился причиной острой боли. Агеда не отказывалась от операции, однако откладывала ее – отчасти боясь скальпеля, но в первую очередь из-за мыслей о том, что в случае каких-то осложнений мать останется одна.

– Мне очень жаль, что со мной все так происходит, и я знаю, что потеряю тебя.

Когда мы голыми оказывались в постели, страх перед неизбежной болью ввергал Агеду в ужас, и она испытывала настоящий стресс. В первый раз моя подруга заорала диким голосом, а так как заранее ни о чем меня не предупредила, я решил (и это не шутка), что совершаю какое-то преступление, а она отчаянно защищается.

Естественно, что при таких обстоятельствах ни о каком удовольствии для нее речь не шла. Мы испробовали одну позу, потом другую. Ничего не помогало. И в итоге Агеда со слезами на глазах стала просить у меня прощения. Я обнимал ее, старался утешить добрыми словами, ласками, делал ей массаж, с большим трудом скрывая разочарование, а она, немного успокоившись, довела дело до конца с помощью рук.

3.

Мне пришлось ждать Агеду в ее комнате около двадцати минут. Может, она надеялась, что за это время я остыну? Свое долгое отсутствие она объяснила тем, что кормила ужином мать, которая осталась спать в кресле в гостиной с включенным телевизором. Закрыв дверь, Агеда разделась, стоя у края кровати. Я снова стал раздеваться, стоя с другой стороны. В наших движениях не было и намека на пылкое желание.

Я скинул с себя одежду раньше, чем она. И тут же почувствовал укусы холода по всему телу, поэтому поскорее лег в постель. У меня было время как следует рассмотреть Агеду. Ей был тридцать один год (на три больше, чем мне), тело у нее было здоровым, налитым и все еще вполне привлекательным. А вот белье оказалось чудовищным. Старым, безвкусным, когда-то белым, но теперь поблекшим после многочисленных стирок, и даже ветхим. Лобок покрывали густые черные волосы. Пухлый зад, роскошные бедра, большие бледные груди с сосками, похожими на подрумяненные орешки.

Мне нравилась ее крепкая фигура, которой как будто никогда не касался солнечный луч. В те времена (сейчас уже нет) я отдавал предпочтение упитанным женским телам, пышным формам в рубенсовском духе, богатству плоти, когда есть за что подержаться и можно снова пережить ощущение уютного тепла, которое, как мне воображалось, доступно лишь новорожденным.

Если судить по сложению, Агеда была из тех женщин, что просто созданы для материнства. У меня нет ни малейших сомнений, что она могла бы произвести на свет многочисленное и здоровое потомство, если бы жила в прежние времена, когда у женщин имелось мало способов избежать беременности, и если бы не страдала от узкого влагалища или чего-то подобного, что подпортило ее детородные органы. Кроме того, Агеда была потрясающе мягким человеком и просто не умела сердиться. А я, все еще оставаясь незрелым и похожим на борзого коня, не сумел оценить эти достоинства, которые для сердечных отношений куда более важны или более надежны, чем красивая мордашка.

Она легла рядом со мной – прижавшись ко мне теплым телом и обдав теплым дыханием. Заскрипели матрасные пружины. Накрывшись до подбородка простыней, мы соединили наши губы и языки, переплели ноги и стали друг друга заводить. Когда я уже был готов, Агеда перевернулась на спину и застыла как деревяшка, ожидая, видимо, что с ней случится то же, что и в прошлые разы. Но, несмотря на это, умирая от страха, она позволила мне войти в себя. Какую боль она испытывала, я понял по тому, как она вонзила ногти мне в спину. Я посмотрел на ее лицо и увидел, что она действительно закрыла глаза и сжала зубы, чтобы стерпеть нестерпимое и сдержать рвавшиеся наружу стоны. Я очень старался, чтобы мои толчки были помягче, но, к несчастью, никакие добрые намерения ситуацию не спасли. Агеда вдруг резко повернулась на бок. Я почувствовал, как на мой возбужденный инструмент обрушился холод – словно удар бича. Агеда, всхлипывая, неуклюже попыталась довершить дело руками. Я отодвинулся от нее. А пока одевался, заметил несколько капель крови на простыне, и это взбесило меня до такой степени, что я решил не спрашивать, как она себя чувствует. Ушел я не попрощавшись, и хотя вскоре мы по телефону помирились, для наших отношений этот случай стал жестоким испытанием. Волей судьбы в те же дни я познакомился с женщиной по имени Амалия.

4.

Я считал, что они уже перебрались в Сарагосу, и, судя по всему, Рауль действительно успел перевестись туда, что объясняло, почему не он сам, а Мария Элена пришла ко мне, предварительно, разумеется, позвонив по телефону. Ведь моя квартира – не контора, где ведут прием клиентов и куда любой встречный-поперечный может явиться, когда ему вздумается.

Во время нашего телефонного разговора невестка упомянула о моем здравомыслии и моем добром сердце. А я-то всегда полагал, что они с мужем ни во что меня не ставят! После таких похвал я насторожился и решил, что зачем-то этим людям понадобился. И не ошибся. Но дело оказалось слишком серьезным, чтобы описывать его сейчас в шутливых тонах. Мария Элена заранее предупредила, что намерена просить об одолжении, которое касается в первую очередь моей племянницы Хулии. Об очень большом одолжении, подчеркнула она. Но по телефону объяснить все в подробностях трудно. И еще добавила, что это ни к чему меня не обязывает, и если я отвечу нет, обиды с их стороны не будет.

– Хорошо, приходи в девять, и мы поговорим.

– А пораньше не получится?

Голос у нее, как мне показалось, дрожал. Было бы некрасиво не пойти ей навстречу. Некрасиво и жестоко. Я согласился встретиться пораньше, хотя пришлось отменить встречу с Хромым, чему я, если честно, обрадовался, поскольку избежал обсуждения «зверского результата биопсии» (именно так он выразился по телефону), который как раз сегодня ему сообщили.

Мария Элена пришла точно в условленное время. Гостиная, где я предложил ей сесть, не выглядела, на мой взгляд, ни запущенной, ни только что приведенной в порядок. Если невестке что-то не понравилось, это ее дело. Она из вежливости согласилась на стакан газированной воды, но не выпила ни глотка. Судя по черным кругам под глазами, она много плакала и плохо спала. Глаза и сейчас были на мокром месте. Как я заметил, причесана и одета она была небрежно. Деталь немаловажная, поскольку Мария Элена, хоть и не была никогда иконой стиля, очень следила за своим внешним видом.

– Что, с Хулией совсем плохо?

– Мы уже много всего перепробовали, но ничего не помогает.

Без лишних проволочек она переходит к делу, которое ее привело ко мне, но сразу же опять повторяет то же, что сказала по телефону: если я не соглашусь на ее просьбу, она прекрасно это поймет. Потому что сама не знает, как бы повела себя на моем месте. И меньше всего хотела бы ставить меня в затруднительное положение, но как мать тяжелобольной дочери вынуждена искать решение проблемы любым способом.

Следом она достает из сумки рекламный проспект на английском языке, который получила от онколога в университетской клинике Пуэрта-де-Йерро – Махадаонда. Имени врача я не запомнил. Там описывалась новейшая протонная терапия, которую используют для лечения неоперабельных опухолей или тех, которые оперировать трудно. Этот метод вроде бы дал положительные результаты в более чем двухстах тысячах случаев по всему миру. В подтверждение этого Мария Элена указала мне на абзац в проспекте, где приводились цифры. Я внимательно слушаю, хотя, если честно, не могу понять, куда она клонит. Каждое ее слово ледяными градинами впивается мне в мозг: протонная терапия, другой тип лучей, прицельное поражение опухоли, менее тяжелые побочные эффекты, процедура длится примерно двадцать пять минут, но само облучение – всего минуту. Я стараюсь хоть какие-то сведения задержать в памяти. Полчаса назад, прежде чем сесть за эти записки, я пошарил по интернету и кое-что для себя прояснил. Мария Элена рассказывает, что университетская клиника в Наварре строит рядом с шоссе, ведущим в аэропорт, корпус протонной терапии, который скоро начнет действовать. Но Хулия ждать не может. Онколог советует как можно скорее оформить бумаги для лечения за границей, в Центре протонной терапии, расположенном в немецком городе Эссене. Мысль кажется мне хорошей, о чем я и говорю. Однако по-прежнему не могу понять, при чем тут я.

– А что требуется от меня?

Моя невестка, словно именно этого вопроса и ждала, чтобы выплеснуть наружу свое горе, зарыдала, уподобившись Деве Марии скорбящей и закрыв лицо руками. Она плачет, издавая слегка влажные звуки, но не бьет на эффект. Я смотрю на нее с сочувствием. Неужели у меня и вправду доброе сердце, как она сказала днем по телефону? Я слегка похлопываю ее по плечу – мягко, стараясь успокоить, и Мария Элена сдавленным голосом спрашивает, нет ли у меня бумажного платка. Я ищу, но не нахожу и в конце концов протягиваю ей рулон бумажных полотенец.

Немного придя в себя, она объясняет, какого одолжения у меня просит. Речь идет о причитающейся мне доле материнского наследства. На эту сумму, по ее словам, я еще вряд ли привык рассчитывать, ведя свои денежные дела, поэтому не так остро буду ощущать ее потерю. Я начинаю нервничать, и вдруг в голову мне закрадывается мысль, что ее недавние рыдания были всего лишь ловко разыгранным спектаклем. Я сурово смотрю ей в глаза, давая понять, что не стоит считать меня полным идиотом. По их прикидке, объясняет Мария Элена, того, что оставила нам с братом мама, хватит на оплату лечения Хулии в Германии, а также на ее пребывание там с матерью. Потом добавляет: эта идея пришла в голову именно ей самой.

Остается еще приличная часть суммы, изначально предназначенной на покрытие расходов, связанных с пансионатом для престарелых. Разумеется, продолжает Мария Элена, словно давая мне гарантии их порядочности, они сначала начнут расходовать деньги, доставшиеся Раулю, и только если их не хватит, воспользуются моими. Иначе говоря, возможно, мою часть наследства трогать и не придется, и тогда они все мне вернут. Но заранее ничего сказать нельзя, поскольку неизвестно, сколько времени им надо будет провести в Германии. В любом случае, имея некую дополнительную сумму, они решились бы туда поехать. Просить кредит в банке сейчас, когда она ушла с работы, а Рауль станет получать меньше в филиале своей фирмы, кажется им делом рискованным, но они пойдут и на это, если не будет другого выхода. Потом она снова нудно повторяет, что я не должен чувствовать себя обязанным им помогать. Я обрываю ее:

– Ты говоришь это уже в третий раз.

Она смотрит выжидающе. Речь идет о сумме, равной примерно тридцати тысячам евро. О нешуточной сумме. Я отвечаю, что ее просьба застала меня врасплох. Понятно, что вопрос не терпит отлагательств, но мне нужно какое-то время, чтобы все обдумать. Она быстро говорит, что понимает это.

– Что ты понимаешь?

– Что у тебя есть сын и, наверное, много своих расходов. Но мы, как только сможем, вернем тебе деньги.

Я хотел бы выложить ей правду: мои колебания связаны вовсе не с Никитой и не с теми счетами, которые я получаю, как и все вокруг, а с подозрением, что они с Раулем замыслили меня облапошить.

И тут мне в голову приходит спасительная мысль:

– Сейчас я должен вывести собаку. Позвони, если можно, через час, когда я вернусь. И я дам тебе ответ.

Шагая по улице в Пепой, я прикидываю, что мог бы сделать до 31 июля с этими деньгами. Вариантов много: посетить перед смертью Австралию, проиграть их в казино Лас-Вегаса, ошеломить неслыханной подачкой первого же нищего, встреченного на улице, поселиться на каком-нибудь острове в Тихом океане и принять цианистый калий под пальмой, любуясь закатом… Если я оставлю эту сумму Никите вместе с другими своими сбережениями, он сразу же промотает деньги невесть на что или положит в общую коробку, куда он и его друзья кладут часть заработков, чтобы когда-нибудь открыть бар. Не исключаю, что его приятели не упустят случая потратить все на свои непотребные забавы и устроят себе фантастические каникулы за счет моего дурачка.

Не успел я вернуться домой, как услышал звонок.

– Вы можете располагать моей частью наследства. Желаю Хулии удачи.

Я вешаю трубку, прежде чем Мария Элена успевает меня поблагодарить.

5.

Шестое чувство, которое мы на протяжении всей своей жизни пытаемся усмирить, много размышляя и читая умные книги, сегодня сыграло со мной злую шутку. Слава богу, что Хромой, сперва изумившись, быстро понял истинную причину моей ошибки. По его словам, он не ожидал от меня, человека, которого всегда считал разумным и осторожным, такой истеричной реакции. Все дело в том, что я действительно испугался. И на лице друга прочел разочарование. Честно говоря, у него были на то все основания: я разбил его чашку, испачкал ему одежду и превратил кухню черт знает во что.

Как рассказал мне Хромой, в дерматологической клинике у него заподозрили лимфому. Такой результат был получен из лаборатории, куда врачи отправили крошечный образец его ткани. И дальнейшие исследования наверняка подтвердят то, что он полушутя-полувсерьез назвал смертным приговором.

И тут я увидел, как он высыпает белый порошок в кофе, который только что приготовил себе в кофемашине – предмете его ребяческой гордости.

Только вчера я выдержал визит невестки и ее рассказы о болезни племянницы. А сегодня мне позвонил Хромой и пригласил к себе, чтобы сообщить, что у него с большой вероятностью обнаружен рак. Слишком много сильных впечатлений, заставивших меня почувствовать себя так, словно я попал в центр урагана. Вокруг происходят сплошные трагедии, в то время как я наслаждаюсь душевным покоем и завидным здоровьем. Как говорится в таких случаях, я опасно здоров. У меня ничего не болит, я более или менее сносно сплю, но все-таки сплю и, кроме того, без кошмаров. Я не лишен сексуальной жизни – благодаря Тине. Я невольно демонстрирую благополучие, находясь рядом с людьми, которые переживают тяжелые испытания, и это вызывает чувство стыда и вины. Наверное, из элементарной солидарности я просто обязан подхватить хотя бы простуду.

Рой самых зловещих мыслей налетает на меня на кухне у Хромого. В любом его жесте, любой гримасе, любом слове я вижу полное отчаяние.

– Я одновременно жив и мертв, как кот Шрёдингера[39], – говорит он.

Хромой изрекает эту глупость, претендуя на черный юмор, но меня его шутка совсем не смешит. Потом он с самым мрачным видом заявляет, что страдать не готов. Не собирается терпеть боль даже пару секунд. И тут я вижу, как он с подозрительной поспешностью высыпает себе в кофе белый порошок. Сердце у меня ёкает. Только этого не хватало! Полиция измытарит меня вопросами. В мгновение ока столбняк сменяется бешенством, и я резким ударом, не подумав о последствиях, выбиваю чашку у Хромого из рук, когда он уже подносит ее к губам. Черная горячая жидкость заливает ему рубашку, мне руку, а также стол и стену, особенно стену… Чашка отлетает, ударяется об оклеенную обоями стену и с треском разбивается о плитки на полу. Насмерть перепуганная Пепа заливается лаем, способным оглушить всех жильцов дома. Хромой стоит и смотрит на устроенный мной бедлам, потом переводит изумленный взгляд на меня. Я и сам не могу справиться с изумлением или смущением, пока не узнаю оставшуюся лежать на столе обертку.

– Откуда мне было знать, что ты прихватываешь из бара сахар?

В это трудно поверить, у него же полно денег…

6.

На одной из страниц моей черной тетради читаю: «Я не могу, говорю по секрету, утверждать, что у меня есть тело, но таинственная связь, которая соединяет меня с собственным телом, это исток всех моих возможностей. Чем больше я являюсь своим телом, тем в большей степени реальность оказывается в моем распоряжении. Вещи существуют лишь постольку, поскольку контактируют с моим телом и воспринимаются им» (Габриэль Марсель, 1953[40]). Ниже я написал большими буквами (чернила уже слегка выцвели): «ЛОЖЬ».

Я убежден, что интеллектуальная деятельность у большинства людей опирается на отказ признать бренность собственной природы. И сам я каждый день на уроках веду себя точно так же – из притворства и чтобы сохранить полезную привычку ежемесячно получать жалованье, я скрываю от учеников свою точку зрения: что мы родились по чистой случайности, живем благодаря цепочке физико-химических законов и рано или поздно все до одного умрем – ты, и ты, и ты; и этого не могут изменить или предотвратить ни религия, ни философия, ни политические убеждения, ни зрелища, ни искусство, ни наслаждение.

Нет никаких сокровенных тайн, ребята, есть только невежество и страх. Дело не в том, что у вас есть тело, а в том, что вы сами и являетесь этим телом, одним-единственным телом, которое вам досталось, – и ничем больше. Смейтесь, смейтесь сейчас, пока ваше тело молодо, и верьте, что оно обладает неисчерпаемыми ресурсами на будущее. Сказать по чести, я должен был бы сгорать от стыда всякий раз, когда извергал из себя всю эту чушь и ложь про так называемые метафизику, душу, трансцендентность, онтологические загадки, высшее существо…

У меня есть племянница двадцати четырех лет с опухолью мозга (может, сейчас и не с одной опухолью, точно не знаю) и есть друг, потерявший ногу во время теракта 11 марта, у которого некто, глядя в стеклышко микроскопа, с высокой долей вероятности обнаружил рак лимфоузлов. Мать моей племянницы неустанно молится, но, не будучи полной дурой, надеется на помощь медицины и техники. Мой друг не молится. Он задается вопросом: «Почему это должно было случиться именно со мной?» – словно устанавливает осмысленную границу между ним самим и тем, что с ним происходит, и словно существует некое ответственное лицо, кому можно подать жалобу.

Дорогие мои ученики, настоящим рад вам сообщить, что не существует никакого загробного мира, но мы должны притворяться, будто он существует и каждый из нас заслуживает того, чтобы устроиться там. Я могу потерять работу, если вздумаю это отрицать. Рай? Если, конечно, нарисовать его фломастером… Представление о каком-то вечном «я», отдельном от телесной оболочки, хорошо для написания романов. Окуните свою головку под воду на минуту или две – на сколько выдержите, и тогда увидите, какого цвета вдруг станут ваши иллюзии, планы, утопии…

Вот ты, парень, проснись и послушай меня. И ты, девочка, красящая губы тайком от родителей, тоже послушай. Если ты вдруг погибнешь прямо сегодня после уроков, пересекая дорогу и не глядя на машины, или через месяц, или через семь десятков лет, все для тебя на этом закончится, и ничто не поможет продлить срок, даже если кто-то из знавших тебя мимоходом упомянет о тебе в разговоре или бросит взгляд на твой выцветший портрет.

Не существует бессмертной души. Не существует ни рая, ни ада. Не существует ни Бога, ни Божьего слова. Нет ничего пережитого или получившего название от людей, что не было бы самими людьми и порождено. Все является культурой и нейронной химией, и все найдет свой конец: страны, языки, доктрины, люди и людские творения.

Я, стоящий сейчас перед вами, похож на Максимо Мансо, героя Гальдоса[41], который говорит про себя, что он «с печалью думает о вещах, раньше уже обдуманных другими». Каждый день я извергаю из себя чужие теории, пересказывая их кучке скучающих юнцов. Я подаю им на подносе блевотину моей лжи, которая, собственно, и моей-то не является, и они, не моргнув и глазом, заглатывают это блюдо. Человек по природе своей – лицедей.

7.

Около семи вечера мы с Пепой двинулись в сторону Пасео-де-ла-Кастельяна, пользуясь сухой погодой и тем, что у нас было достаточно времени, так как после злосчастной истории с сахаром мне не хотелось встречаться с Хромым. К вечеру резко похолодало, до одного-двух градусов, но темнеть еще не начало. Мы с собакой шли рядышком, выдыхая пар. В отличие от дождя или ветра, холод не мешает нам совершать долгие прогулки. От холода мы легко защищаемся – Пепа своей шерстью, я теплой одеждой. Кое-кто надевает на собак попоны. Думаю, Пепа, какой бы спокойной она ни была, укусила бы меня за руку, вздумай я обрядить ее в одежку, похожую на человечью.

Я выбрал путь, которым в последнее время пользовался редко. Любому до тошноты надоест изо дня в день шагать по одним и тем же улицам, видеть одни и те же физиономии, проходить мимо одних и тех же подъездов, зданий и магазинов. К тому же мне нравится водить Пепу по широким тротуарам. И на улице Франсиско Сильвелы, и на улице Марии де Молина полно деревьев с окружающими их кусочками земли. Эти маленькие квадратики словно специально задуманы, чтобы собакам было легче делать свои дела. Не знаю, как другие хозяева, но лично я сразу же собираю все в пакетик, поскольку меня не отпускает ощущение, будто чей-то строгий взгляд следует за мной по пятам.

Двигаясь неспешно, но без остановок, мы добрались до площади Грегорио Мараньона, которая отличается тем, что там всегда полно машин. Мы собирались повернуть налево, спуститься до площади Сибелес и оттуда, поднявшись по улице Алькала, начать путь назад.

Машин здесь очень много, а значит, много шума, и воздух пропитан выхлопными газами. Нас с Пепой окружает обычный городской смог. Было время, когда меня волновала проблема загрязнения окружающей среды, а сейчас мне нет до нее дела. Предсказанная климатическая катастрофа застанет меня удобно лежащим в могиле.

Я останавливаюсь на краю площади и сразу замечаю мигающие маячки, а также скорые помощи SAMUR и полицейских в светоотражающих жилетах рядом с конной статуей Маркиза дель Дуэро. К площади непрестанно подъезжают новые машины, пробка растет, и гудки достигают оркестрового звучания. Муниципальный полицейский регулирует движение, то и дело пуская в ход свой пронзительный свисток. Чуть подальше стоит еще один и помогает первому, размахивая светящимся жезлом. В царящей суматохе мне не удается рассмотреть тело пострадавшего, виден только брошенный на тротуаре мотоцикл. Я бы еще немного постоял и поглазел, смешавшись с толпой, если бы был виден мотоциклист, но его уже перенесли в некое подобие походной палатки желтого цвета. Так что ничего примечательного в этой картине не нашлось, и разумнее было продолжить свой путь и не слушать дурацкие комментарии зевак.

Пройдя несколько метров, я замечаю, что Пепа не поспевает за мной. Приходится то и дело слегка дергать за поводок. Что там с ней происходит? Я оборачиваюсь и не вижу ничего особенного. Пепа выжидательно смотрит мне в глаза. Может, устала? Или что-то у нее болит? «Ты уж меня не подводи, подруга. Нам еще долго шагать». Мы снова идем, но теперь помедленнее, и вскоре моя рука опять чувствует сильное натяжение поводка. Лучше на это не реагировать. Я дергаю сильнее, ускоряю шаг, но теперь Пепа уже явно отказывается подчиняться. Я оборачиваюсь и вижу, что собака тоже повернула голову назад и радостно машет хвостом. Но на улице вроде бы нет ничего, что заслуживало бы ее внимания, и тем более нет ничего, что могло бы так ее взволновать. Неужели на мою собаку так подействовали авария, свет фар и свистки полицейских и ей захотелось вернуться на площадь?

Мы снова пускаемся в путь, и тут в голове у меня мелькает подозрение. Поскольку я лишен собачьих зрения и нюха, то вынужден прибегнуть к человеческой хитрости, чтобы поскорее свое подозрение проверить. Вместо того чтобы следовать по намеченному маршруту, то есть вниз по Кастельяне, я на первом же углу сворачиваю и оказываюсь на развилке между улицей Лопеса де Ойоса и узкой улицей, обсаженной деревьями с голыми, как и положено в эту пору, ветвями. Долго раздумывать некогда. Рядом имеется небольшой сквер с низенькими пальмами, окружающими пальму повыше. Укрытие – лучше не придумаешь. Туда-то я и кинулся со всех ног, таща за собой Пепу.

Не прошло и минуты, как на ту же улицу, буквально следом за нами, выскочил мой толстый черный тезка, которого вела на поводке известная особа. Спрятавшись среди пальм, я поспешил сжать руками челюсти Пепы, а еще – закрыть ей глаза шарфом, чтобы эта дурочка меня не выдала.

8.

Сегодня мой якобы умирающий друг пришел в бар Альфонсо в хорошем настроении. Нет, я ему не верю. Хромому нравится жизнь. Нравится и очень интересует, как бы он ни желал показать обратное. Меня трудно обмануть. Этот тип не покусится на себя, даже если ему хорошо заплатят. Он жалуется на недавнюю забастовку таксистов, хотя его самого она никак не коснулась, поскольку Хромой привык ездить на метро или – на работу – на собственной машине. Он несет всякую чушь про нашу алькальдессу, хотя сам же голосовал за нее в 2015 году, но с особой злобой ругает социалистов, которых на дух не переносит. Он обвиняет их в заигрывании с сепаратистами, с крайне левыми и с кем угодно еще – лишь бы получить поддержку и завоевать большинство в правительстве страны. Когда-то Хромой отдавал им свой голос на каждых выборах. Иногда я ему об этом напоминаю, чтобы подколоть. В свое оправдание он начинает объяснять, что его ловко обвели вокруг пальца и поймали на крючок под названием «прогрессивные идеи». И пускает в ход типичный для него убойный аргумент: «Многие испанцы глотают говно, потому что им сказали, что это прогрессивное говно». По-моему, если человек позволяет себе выражаться таким образом, он уверен, что конец его жизни еще далеко за горами.

Я прихожу с Пепой в бар. Хромой, завидев нас, улыбается – плохой знак. Спрашивает, где я пропадал в последние дни, и, не дожидаясь ответа, начинает хохмить, лучась оптимизмом. Даже позволяет себе отпустить на мой счет шутку, которая привела меня в страшное негодование.

– Хочу тебя заранее предупредить, – сказал он с хитрой улыбкой, – что прямо сейчас собираюсь высыпать вот в эту чашку кофе сахар. Пожалуйста, не буянь и держи себя в руках. – Он громко расхохотался, но я его смеха не поддержал.

Если вспомнить, во что я превратил кухню Хромого пару дней назад, обижаться на него у меня нет никакого права. Я хочу дать ему денег на новые обои. Он посылает меня к растакой-то матери и потом просит, чтобы я зашел и поставил свою подпись рядом с пятном – тогда это можно будет выдавать за произведение искусства. Ладно, в конце концов, портить людям счастливые моменты – отвратительно, хотя иногда приходится. Вот и сейчас, скроив сочувственную мину и стараясь изобразить страшную озабоченность, я интересуюсь, когда он будет проходить первый курс химеотерапии. Его кривая улыбка означает вопрос: неужели это и есть предел моего остроумия? Потом он объясняет, что пока вопрос «о такого рода лечении» не стоит. Дерматолог из Посуэло, которую он совсем недавно обвинял в том, что она ни хрена не понимает, теперь кажется ему воплощением мудрости. Так вот, она не верит результатам биопсии. Не отвергает их безоговорочно, но ждет повторных анализов, поскольку, на ее взгляд, главные выводы, сделанные в лаборатории, не соответствуют симптомам, наблюдаемым у пациента. А еще она сказала, что врачи только рады были бы лечить опухоли, которые сами собой рассасываются в течение нескольких недель и вдобавок не оставляют никаких следов. А пока ему надо немедленно записаться на компьютерную томографию.

Что меня больше всего восхищает в Хромом, так это его щедрость. Сегодня на прощание он подарил мне две таблетки какого-то транквилизатора. Чтобы я успокоился, сказал он. Я их недавно принял и теперь блаженствую. И не просто блаженствую – в голове у меня воцарилась мягкая тишина, мускулы расслабились, да и написал я все это как бы против желания, только в силу привычки, которая велит ежедневно добавлять в дневник по нескольку строк, составляя эту мою личную хронику, непонятно кому адресованную.

9.

У нас с Амалией в гостиной стоял ореховый полированный бар с латунными вставками, довольно дорогая дизайнерская вещь, в покупку которой я вложил и свои деньги, хотя потом, в пылу наших супружеских боев, жена это отрицала. Мне все равно. Увидев бар в первый раз, я его похвалил, но похвалил только потому, что достиг той поры зрелости, когда человек уже знает, к каким неловким ситуациям приводит привычка во что бы то ни стало быть искренним. Кроме того, дело происходило в присутствии моей тещи, которая ждала от меня одобрения, и ничего другого мать с дочерью не потерпели бы. На самом деле мне никогда не нравился этот уродец на ножках, главное предназначение которого, на мой взгляд, состояло в возможности похвастаться им перед гостями, что, кстати сказать, было трудно исполнить, так как гости к нам приходили редко.

На этот бар Амалия с матерью положили глаз в каком-то магазине, отправившись за покупками. Я не сопровождал их, и это обстоятельство привело Амалию к убеждению, что бар принадлежит исключительной ей, о чем она и сообщила в самой резкой форме во время одной из наших перепалок. Впав в дикую истерику, она не желала понять, что чертов бар волновал меня не больше, чем она сама, – то есть вообще никак. Точно так же мне не было дела до бокалов, стаканов и прочих предметов сервировки, стоявших в баре. Пожалуй, это не касалось нескольких бутылок виски и дорогого вина, которые подарили нам друзья или мы сами купили во время путешествий. Наверняка Амалия подсознательно испытывала желание сделать что-то мне наперекор, а заодно и унизить меня. Мы не могли прийти к соглашению, пока я не уступил ей все наши запасы вина. Остальное, за исключением бутылки ликера «Анис дель Моно», купленной в подарок тестю, я осторожно сложил в коробки и увез с собой.

Всего бутылок десять, из которых до сегодняшнего дня непонятно каким образом дожила лишь бутылка шотландского виски. Содержимое прочих я пропустил через свой желудочно-кишечный тракт за весьма короткий срок – одинокими вечерами, проведенными в компании Пепы, зараженной моей же тоской. Сам не знаю, почему я не тронул виски Chivas Regal двадцатипятилетней выдержки. Видимо, забыл ее в том месте, где сегодня случайно отыскал, – под раковиной, скрытую от глаз за старым ведром и прочими предметами для уборки, которыми я не пользовался уже несколько лет. Помнится, когда я вытаскивал оттуда одну бутылку за другой, голова моя была затуманена скорбными мыслями и алкоголем, и эта бутылка дорогого виски, выдержанного в дубовой бочке, осталась незамеченной. Первым моим поползновением было смыть с бутылки пыль, потом откупорить и приготовить себе порцию со льдом, хотя я все-таки предпочитаю коньяк. Однако я отказался от этого плана из страха. А вдруг вкус и запах виски отравят мне ночь, вызвав неприятные воспоминания, или я вдруг услышу стук в дверь, посмотрю в глазок и увижу на пороге пьяного отца. Да, что-то подобное я и вообразил.

Я разглядывал содержимое бутылки на свет – оно было чудесного янтарного цвета. Соблазн, признаюсь, был велик, но я хочу и должен действовать в соответствии с поставленной перед собой целью: до 31 июля избавиться от большинства вещей, привязывающих меня к жизни. С такими мыслями, едва начало темнеть, я взял Пепу, и мы с ней двинулись к Гранвиа, и там я спросил бездомного, который скорчившись лежал на листах картона под строительными лесами, не хочет ли он получить бутылку виски. Он сказал, что хочет, и я ему эту бутылку подарил.

10.

Ни я, ни Раулито не поняли, почему мама велела нам побыстрее выходить из ванной комнаты. Ведь она сама вечно учила нас, что мы должны перед сном чистить зубы не меньше трех минут: сначала верхний ряд, сверху вниз, нижний – снизу вверх, непременно по направлению межзубных щелей, а не поперек, как она видела по телевизору в каком-то рекламном ролике, поскольку из-за этого стирается эмаль. Она приводила нам в пример себя, и не без оснований, поскольку в свои тридцать с лишним лет могла гордиться собственными зубами. При нас, задрав голову к потолку, словно обращаясь к душам тех, кто нашел вечный покой на небесах, она благодарила свою покойную мать за то, что та еще в раннем детстве научила ее ухаживать за зубами.

Она ворвалась в ванную как угорелая – в фартуке и с мокрыми руками. И сразу же приказала нам отправляться в свою комнату. Разве что не стала гнать тычками. Брат по дороге жаловался писклявым голосом послушного ребенка. Ведь он еще не успел как следует почистить зубы. Он нес в кулачке зубную щетку и обвинял маму в том, что она заставила нас нарушить раз и навсегда заведенный порядок. Она велела нам натянуть пижамы, лечь в постели и потушить свет, хотя обычно мы ложились спать много позже. И все это следовало проделать быстро и без возражений. Понятно было только одно: сейчас не время шуметь и задавать вопросы. Подобные сцены – с некоторыми вариантами – несколько раз повторялись в годы нашего детства.

Часто после ужина мама из кухонного окна поглядывала, не идет ли папа. По его походке она определяла, пьян он или нет. Об этом она рассказала, уже став вдовой. Папа пил не каждый день, но когда напивался, лучше было нам с Раулито к его возвращению лежать в кроватях с погашенным светом. Я не знаю, защищала мама таким образом нас или же наказывала отца, не давая увидеть сыновей.

В одну из таких ночей папа, едва войдя в прихожую, принялся кричать. Потом распахнул дверь нашей комнаты, чтобы проверить, действительно ли мы спим. Мама из-за его спины прошептала:

– Ну что, убедился?

Мы с Раулито затаились в своих кроватях и боялись даже пикнуть. Отец со всей силы захлопнул дверь, и нам было слышно, как он удалился, что-то ворча себе под нос. А в темной комнате остался в воздухе стойкий запах трактира и табачного дыма, и я, чтобы не вдыхать его, накрылся с головой одеялом.

11.

Мы привыкли, что время от времени папа приходил домой, «залив бельмы», по выражению мамы. Именно так она и говорила: «залив бельмы». Это выражение предполагало самый широкий спектр степеней опьянения – от слегка поблескивающих глазок до такого ужора, когда он не мог стоять на ногах. Между ними располагались разные уровни помрачения рассудка.

– Я пью, чтобы выдержать жизнь с вами, – бросил он нам однажды, стоя на пороге кухни, когда мы ужинали.

К тому времени мы с Раулем уже переходили в подростковый возраст, и маме незачем было прятать нас от этого монстра.

Вечерами папа возвращался с неизменным выражением усталости на лице. Нередко он не без труда вставлял ключ в замочную скважину, и это его бесило. Мы слышали, что он явился, но никто из нас не двигался с места. Нам просто не приходило в голову выйти в прихожую и обнять его. Я не делал этого из-за отцовского запаха, к тому же вполне допускал, что он пребывает в дурном расположении духа и выместит злобу на первом же члене семейства, который попадется ему под руку. Он не искал нашей любви, но в то же время мог взбелениться из-за того, что мы его вообще не любим или не любим, когда, по его мнению, пришли подходящий час и подходящая минута, чтобы мы его полюбили.

Когда я сравнялся с ним в росте, мне хотелось набраться храбрости, шагнуть ему навстречу и сказать: «Мне просто необходимо обнять тебя, и я обниму тебя, даже если потом ты дашь мне по зубам».

С равнодушием, которое отца наверняка сильно задевало, мы смотрели, как он пошатывался с мутным взором и нередко в мокрых брюках. В каком бы состоянии он ни пришел, что бы ни говорил, мы продолжали заниматься своими делами, словно его рядом не было, словно он не стоял в дверном проеме, испытывая приступ приторной нежности или ненависти и презрения к своим домашним.

Думаю, он чувствовал себя очень одиноким рядом с нами.

Я так и вижу, как он, едва вернувшись домой, заглядывает на кухню и спрашивает нас с Раулито:

– А где ваша мать?

– Лежит, у нее болит голова.

Он уходил по коридору, разговаривая со стенами, несчастный и брюзгливый, и порой из его ворчанья вдруг прорывалась внятная фраза:

– Этой женщине голова нужна только для того, чтобы она у нее болела.

У отца были странные отношения со спиртным. Странные? Вернее было бы сказать, переменчивые: он вполне мог держать себя в руках, и вот это было мне совершенно непонятно. Случались периоды, когда он выглядел угрюмым и серьезным, приходил домой рано – и трезвый! – иногда приносил с собой книги и пачки ксерокопий. Приказывал нам сидеть тихо, запрещал включать музыку и разговаривать вслух и вообще шуметь, потом запирался у себя в комнате, чтобы закончить дела, которые не доделал на факультете.

А еще я помню, что иногда он не являлся домой ночевать. Бывало, его отсутствие растягивалось и на две, и на три ночи. Вернувшись, он или вообще не объяснял, где пропадал, или ссылался на то, что из-за кучи работы ему было проще остаться ночевать у себя в кабинете.

Мама с покорностью, которую сейчас я считаю притворной, упрекала его за то, что он ее об этом не предупредил. Она ведь могла бы послать туда с Раулито или со мной ужин, подушку, одеяло… – Поначалу я не собирался там оставаться. Просто заработался, а когда глянул на часы, было уже три часа ночи.

Смею предположить, что ночами он сочинял свои «Песни для Биби» после нежных свиданий с той, которая велела так себя называть.

Какой-то знакомый подарил ему или дал на время, сейчас уже не припомню, черно-белую фотографию, на которой отец запечатлен со своими приятелями. Тощий послевоенный юнец. Папа прикинул, что на снимке ему было лет пятнадцать, как и мне тогдашнему. И принялся объяснять, где именно их сфотографировали и кем были эти улыбающиеся мальчишки, но я слушал его вполуха. Он был уверен, что парень на фотографии – копия пятнадцатилетнего меня. Это обстоятельство приводило его в какой-то слезливый восторг, который я не мог и не желал с ним разделить. Я равнодушно посмотрел на снимок. Не мог не посмотреть, потому что отец сунул мне его под нос. Он явно хотел услышать мое мнение. И я спросил не без жестокости:

– А кто из этих ребят ты?

Отец на фотографии действительно был чем-то похож на меня – такие же волосы и особенно подбородок; но я был поздоровее и покрепче, так что наверняка в драке легко бы поборол того, другого.

Вне всякого сомнения, он гордился нашим с ним сходством в юном возрасте. И кажется, в тот миг видел во мне свою собственность или нечто себе близкое, не знаю, как точнее сказать, может, воспринимал меня как зеркало, в которое ему было приятно смотреться. Фотография дала отцу повод распахнуть некую дверь, через которую я мог бы проникнуть в самую потаенную часть его личности, но я этой возможностью не воспользовался, что понимаю только теперь, когда миновало много лет и я сам стал отцом. А тогда по глупости ответил ему, что мне пора уходить, меня ждут друзья.

12.

Очень часто ночами мы с Раулито, лежа каждый на своей кровати, вполне по-дружески разговаривали. Иначе и быть не могло, хотя иногда мы жестоко ссорились, но все-таки до смерти отца делили одну комнату на двоих, что невольно предполагало тесное общение. Он рассказывал мне о своих делах, я ему о своих, чуть преувеличивая собственные донжуанские подвиги. А так как сам он ничем похвалиться по этой части не мог и у него вообще отсутствовал хоть какой-нибудь любовный или сексуальный опыт, я без труда его обманывал, и восхищение брата доставляло мне немалую радость.

В темноте я пичкал его всякими небылицами вроде той, что у женщин имеется некое углубление между двумя позвонками, и не у всех обязательно между одними и теми же.

Если надавить кончиком пальца именно на это место, женщины теряют волю, и можно делать с ними что угодно, а они тебя еще и поблагодарят. Раулито всему этому верил, и Мария Элена, возможно, не понимала, с чего это ее будущий муж в особые мгновения так настойчиво ощупывает ей позвоночник.

Именно во время ночной беседы, когда мы были уже подростками, брат поделился со мной сделанным открытием. Сначала я ему не поверил, даже обвинил в том, что он нарочно плетет какие-то интриги, и назвал вруном, а потом еще довольно злобно обругал за привычку шпионить за мамой.

Но брат так горячо доказывал, будто и на самом деле узнал мамин секрет, что меня в конце концов разобрало любопытство, и уже после полуночи я согласился встать и пойти с ним на кухню, чтобы получить соответствующие доказательства. Мы двигались в темноте очень осторожно, боясь, как бы нас не услышали родители. Люминесцентную лампу на кухне зажгли только после того, как закрыли за собой дверь и открыли дверь комнатки, служившей кладовкой. И тут брат показал мне две бутылки из-под бренди «Соберано» с тряпичными затычками – одну почти пустую и вторую еще не начатую. Только из желания поспорить с Раулито я напомнил ему, что мама время от времени при готовке использует белое вино.

– Может, она и бренди тоже добавляет в соусы.

– А зачем тогда прячет бутылки?

– Чтобы не выпил папа.

В тот миг мы напоминали учеников из школы сыщиков, только Раулито явно опережал меня на несколько классов, если судить по его находкам. Вот и теперь он возразил:

– Значит, после еды мы будем в стельку пьяные. Еще утром в бутылке бренди было побольше. А несколько дней назад бутылок было три.

Я вернулся в нашу спальню сильно раздосадованный вполне справедливыми аргументами брата. А также его иронией, которая была для меня в новинку. Думается, поэтому я и решил окоротить толстого, пока он не стал опасным. Когда мы снова очутились в своих постелях, я пригрозил: завтра же спрошу маму, спрошу в лицо, правда или нет, что она тайком хлещет бренди, а если окажется, что историю с бутылками он придумал, то не миновать ему взбучки, какой он в жизни своей не получал. Раулито ответил, что больше мне ничего рассказывать не станет, а я все равно рано или поздно узнаю правду.

А правда была такая: наша мама действительно втихаря попивала. Дома она обычно прикладывалась к бутылке ночью, когда никто не мог этого заметить. За порогом дома или на работе, как я подозреваю, такое случалось чаще, но она всегда крепко держалась на ногах. Видно, благодаря какой-то особенности в ее обмене веществ, эффект от выпитого был незаметен, или она знала некий хитрый прием. Однако мама не могла даже вообразить, что ее младший сынок следит за ней.

Мне в глубине души было наплевать, поддает она или нет. Сама же и страдала потом якобы от мигреней. Папа ведь тоже пил. Да и я выпивал со своими друзьями. В шестнадцать лет порой кажется, что выпивка – необходимое условие для перехода во взрослый мир.

Единственным членом нашей семьи, не пробовавшим тогда спиртного, был придурок Раулито. В те дни, когда он открыл мне мамину тайну, я с издевкой заявил брату, что он еще долго не станет мужчиной, если вообще когда-нибудь станет. И даже намекнул (не в первый раз), будто все указывает на то, что быть ему педиком. Я с таким пылом доказывал это, что довел Раулито до слез.

13.

Одна мысль не давала мне уснуть: «А если этот козел просто решил поссорить меня с мамой? Брат ведь все-таки не полный кретин. В некоторых вещах он, конечно, умом не блещет, но иногда действует достаточно ловко». Я лежал в темноте и не мог выкинуть из головы две бутылки бренди, стоявшие в тазу, и представлял себе, как мама пьет из горлышка, словно какой-нибудь алкаш, который не может остановиться, потому что организм требует все новые и новые дозы спиртного.

А вдруг Раулито привел меня в чулан с какой-то хитрой целью? А вдруг это он сам и спрятал бутылки в таз? Чем больше я думал, тем более правдоподобной казалась мне эта версия. Что получается? Я вижу две бутылки бренди, одна из них почти пустая, и, не ища новых доказательств, делаю вывод, что наша мама – алкоголичка. Меня это должно возмутить, и я в любом случае начну отдаляться от нее, избегать и таким образом, не просчитав последствий своего поведения, уступлю маму целиком и полностью жирному братцу. Может, именно на это он и рассчитывает? На это и надеется?

В итоге я рассудил так: чтобы покончить с сомнениями, нет ничего надежнее, чем начать собственное расследование. На следующий день, вернувшись из школы, я проверил бутылки – они были в том же состоянии, что и ночью: одна закупоренная, другая с остатками бренди. В доме никого не было. Папа и мама еще не пришли с работы, Раулито – из школы. Поэтому я мог пошарить в свое удовольствие – на полках и в ящиках, внутри шкафов, на шкафах и под ними, но не нашел ничего, что подтверждало бы мамино увлечение спиртным.

Думаю, она удивилась, когда вечером, после обычной гулянки с друзьями, я вдруг кинулся обнимать ее и звонко расцеловал в обе щеки. Это я-то, которого она считала черствым и холодным. В чем не раз меня упрекала, считая Раулито – к моей сильной досаде – образцом ласкового сына. Не стану отрицать: мне было приятно, что ей хочется видеть старшего более отзывчивым и она переживает из-за этого. Я был рад убедиться, что мама понимает разницу между моими редкими – и потому особенно ценными, скажем так, золотыми – знаками внимания и теми, которыми щедро осыпал ее Раулито – дешевыми, то есть медными.

Правда, фальшивый взрыв чувств с моей стороны позволил мне еще и принюхаться к ее дыханию. Никакого запаха бренди я не учуял, как и вообще запаха алкоголя. Мне сразу расхотелось играть в такие игры, изображая из себя сыщика, и я признался маме, что Раулито нашел в чулане пустые бутылки и утверждал, что она втихаря попивает. Когда я выпалил это, на лице у нее не осталось ни одного мускула, который не напрягся бы от гнева. Казалось, глаза ее как-то сразу разучились моргать. Она громко закричала, призывая Раулито на кухню. А так как он ответил из нашей комнаты, что готовит уроки, мама грозно повторила:

– Немедленно иди сюда!

Раулито вошел и спросил, что за беда тут у нас случилась. Мама встала перед ним:

– А ну снимай очки!

Она приказала это до странности спокойным голосом, словно в мгновение ока забыла о ярости, сжигавшей ее изнутри. И как только он выполнил приказ, мама – хрясь! – врезала ему по лицу с такой силой, что голова его резко повернулась на сто восемьдесят градусов.

14.

Один мой приятель по факультету – а до этого мы учились с ним в одном классе – закрутил роман с девицей, учившейся курсом старше. Она снимала квартиру вместе с другими студентками на улице Понсано, и после занятий я, случалось, шел с ними до площади Куатро Каминос, где прощался со своими спутниками и спускался в метро.

Дело было в конце октября 1980 года, вскоре после моего поступления в университет. Мы втроем шагали по улице Сан Франсиско де Салес, и тут я ненароком бросил взгляд на противоположный тротуар и узнал женщину в плаще. Это была мама. Она шла быстрым шагом, опустив повязанную платком голову и внимательно глядя на асфальт перед собой, словно желала проверить, куда ступает. Сперва я усомнился, что это действительно она, в первую очередь потому, что до нашего дома отсюда было слишком далеко и ей вроде бы совершенно нечего было здесь делать. Я собрался окликнуть ее или хотя бы махнуть ей рукой, хотя на широкой улице с сильным движением пришлось бы кричать во все горло, чтобы мама меня услышала. И я все равно закричал бы, но передумал, заметив толстого подростка, который шагал, стараясь держаться поближе к стенам домов, – метров за восемьдесят или сто от мамы. Это был мой брат, по собственной инициативе опять взявший на себя роль сыщика. И тут же мое недавнее радостное изумление обернулось ревнивой злобой.

Я счел неуместным объяснять своим друзьям, что половина моей семьи шагала по противоположному тротуару: впереди быстро шла непонятно куда мама, а за ней – мой брат, вообразивший себя тайным агентом. Я продолжал вести себя как ни в чем не бывало и болтал с приятелем и его девушкой, пока мы не оказались рядом с метро Куатро Каминос. Тут за нашей спиной зазвучала сирена скорой помощи, и я оглянулся. Но увидел только брата.

15.

Ужин у нас дома протекал как обычно, то есть каждый был поглощен своими мыслями, а папа еще не вернулся. Мы жевали и пили в тишине, прерываемой лишь звяканьем ложек по тарелкам и фразами типа: «Передай, пожалуйста, соль», «Это свежий хлеб или вчерашний?» Отец пришел с выражением усталости на лице и с «залитыми бельмами», от ужина он отказался. Раулито сидел в нашей комнате, читал или зубрил уроки, а может, мастурбировал, уставившись в порнографический журнал, который прятал в хорошо известном мне месте. Мы с мамой, устроившись на диване в гостиной, смотрели фильм по телевизору. Помню, она обычно застилала диван покрывалом, чтобы он не пачкался и не вытирался. Папа что-то такое сказал про главного актера, а так как мы никак не отреагировали, ворчливо попрощался и отправился спать.

Когда фильм закончился, мама выключила телевизор, но с места не двинулась. Возможно, в кладовке, но уже в каком-то новом месте она прятала бутылку. Я пожелал ей доброй ночи и ушел к себе. Как только мы погасили свет и легли, я сказал брату, что видел, как он шпионил за мамой. Раулито с ходу стал все отрицать. Я привел неоспоримые доказательства. Он все равно не сознавался.

– Ты шел за ней следом по бульвару Сан Франсиско де Салес. Можешь вообразить, как мне хотелось вмазать тебе по роже.

На самом деле жирный несколько месяцев назад получил хороший урок после истории с бутылками в чулане. И теперь, надо думать, меньше всего хотел делиться со мной какими-нибудь секретами и открытиями. Поэтому, собравшись с духом, он заявил, что не считает нужным держать меня в курсе своей личной жизни, а я в ответ пообещал рассказать маме, как он шпионил за ней на улице – и, скорее всего, не в первый раз. Представь, что будет, если об этом узнает еще и папа. Ты уже написал завещание?

Он, конечно, струхнул. И тонким голоском сообщил, что каждый четверг вечером мама заходит в гостиницу «Минданао» – по крайней мере три последних недели.

– И что она там делает?

Как-то раз Раулито прошмыгнул на лестницу перед входом, но швейцар в форме с серебряной фуражкой дальше его не пропустил. То есть выяснить удалось только то, что мама оставалась там от полутора до двух часов, и каждый раз у выхода ее дожидалось такси, а швейцар распахивал перед ней дверь. Туда мама приезжала на метро, почему Раулито и мог за ней наблюдать. А когда она садилась в такси, он, само собой, терял ее из виду. При этом брат ни разу не видел, чтобы кто-то маму сопровождал. Он в первую очередь предположил, что она там работала, скорее всего по административной части, потому что очень ловко умела справляться с цифрами. Иначе говоря, гостиница давала ей дополнительный заработок.

Я без особой уверенности согласился:

– Наверняка так оно и есть.

Потом пообещал брату не выдавать его. Он заставил меня поклясться.

– А ты что, мне не веришь?

– Нет.

И тогда я поклялся.

В следующий четверг, когда мы с мамой остались на кухне вдвоем и она занималась ужином, я указал ей на пятнышко губной помады в углу губ. Она поспешно стерла его обратной стороной ладони. Папа строго-настрого запрещал жене любой макияж. Потом мама посмотрела на меня так, словно изучала в мельчайших деталях выражение моего лица и пыталась прочитать что-то в глубине глаз. Я ответил совершенно невозмутимым взглядом. Она ничего не сказала. Я тоже ничего не сказал.

16.

Дерматолог из Посуэло была права, и ее вывод подтвердила компьютерная томография. Мой друг радостно сообщил мне, что все органы у него в порядке и каждый находится на своем месте. Короче говоря, никакого рака у Хромого точно нет. По лицу было видно, что в последнее время спал он отлично. И снова стал проявлять интерес к разного рода удовольствиям, а также к актуальным политическим событиям; во всяком случае, с пеной у рта поносил правительство, председатель которого объявил вчера всеобщие выборы, как Хромой и предсказал еще несколько недель назад. Этого председателя он, кстати сказать, на дух не переносит.

Итак, врачи обнаружили у него лишь мелкие шрамы на стенках легких – возможно, как результат курения в прошлом. Вчера он похвалился: не нашли даже камней в желчном пузыре.

– Ну а что с твоими язвами?

– Непонятно, но это точно не лимфома.

Я спросил, вздохнул ли он теперь с облегчением. Не просто с облегчением, ответил он, я пребываю в эйфории. И чтобы отпраздновать хорошую новость, заказал на сегодня столик в подвальчике, названном в честь легендарного мадридского разбойника Луиса Канделаса, где нам предстояло побаловать себя жареным поросенком.

Мы знали этот ресторан, так как побывали там два-три раза, хотя и с большими перерывами. Поэтому для нас не были в новинку несколько его залов с кирпичными стенами, живописное оформление в традиционном стиле, призванное поразить туристов, а также официанты, наряженные бандитами XIX века. Я бы предпочел более скромный обед, однако сегодня Хромой и слушать ни о чем таком не хотел, он жаждал шумного веселья и, к слову сказать, опять послал меня в нокаут своей щедростью. Ничего не могу с собой поделать, но порой я с трудом выношу некоторые манеры Хромого. Допустим, если он впадает в депрессию, а это с ним бывает довольно часто, он ждет, что я возьму его за руку и мы вместе погрузимся в мрачное уныние, а если приходит черед безумной радости, я должен заодно с ним хохотать до упаду. Короче, пусть думает что хочет, но я посчитал вино слишком дорогим. Он со мной не согласился и назвал меня жмотом. Я с трудом подавил желание встать из-за стола и оставить его за праздничным обедом в одиночестве.

Когда от поросенка осталась половина и после второго бокала красного вина, мне вдруг вздумалось поставить под сомнение его намерение совершить самоубийство.

– Тебе слишком нравится жизнь, – бросил я с упреком.

Сначала он принялся защищаться и делал это цинично, насмешливо, с набитым ртом:

– Успокойся, на кладбище нас доставят в один и тот же день. И до этого дня осталось всего несколько месяцев, а пока можно и поесть в свое удовольствие, вот что я тебе скажу.

Потом, не вытирая жирных пальцев, Хромой начал весело рассуждать о самоубийствах. Прочел мне целую лекцию, сдобренную цитатами из знаменитых авторов. Сегодня у него то и дело слетало с языка имя Чорана, хотя больше он все-таки был увлечен едой. «Самоубийство – это мысль, помогающая жить». Так-то вот.

– А по-моему, у тебя просто крыша поехала, – сказал я.

Уверенность в том, что ему и только ему предназначено выбрать час, место и способ собственной смерти, делает жизнь для Хромого сносной. Он признался, что пару дней назад едва не принял цианистый калий. Потом отложил это дело до получения результата компьютерной томографии. А мне он ничего о своем намерении не сказал, чтобы не волновать. Надо же, какой заботливый! Я с трудом подавил смех. Потом друг объяснил, что дал себе отсрочку, во время которой решил не отказываться от разного рода удовольствий, в том числе и греховных. И явно желая поддразнить меня, высказал сомнение в моей готовности уйти из жизни в назначенный день и вообще когда-нибудь сделать это.

– Первого августа две тысячи девятнадцатого года я буду трупом. – Видно, тон у меня был таким твердым, что Хромой разом потерял всякое желание зубоскалить.

Завершили мы праздничный обед рюмкой орухо, настоянного на травах. Я поблагодарил Хромого за угощение, и он воспользовался случаем, чтобы сказать, что я ужасный зануда, хоть и неплохой парень.

Потом сделал глоток орухо и брякнул:

– Ни за что не догадаешься, кого я недавно встретил на своей улице с огромной черной собакой.

Я сыграл дурачка. Он подождал две-три секунды, то есть сделал театральную паузу, а затем назвал известное мне имя, на что я никак не среагировал.

– Но я повел себя осторожно и не проболтался, что ты живешь поблизости. – Затем добавил, что нашел ее подурневшей. – Ей надо больше заниматься своей внешностью. Ты не поверишь, как зовут ее собаку.

Я ответил, что не знаю этого и знать не хочу. Однако ему не терпелось поделиться занятной новостью:

– Тони. Агеда всех своих собак называла только так. Думаю, она ни на секунду не забывала о тебе все эти годы.

17.

Я так и не узнал, как, вероятней всего, не узнал и Раулито, с какой бы страстью он ни увлекался тогда игрой в сыщиков, зачем наша мама часто по четвергам – а может, и каждый четверг – наведывалась в гостиницу «Минданао». Но уж точно не для того, чтобы заниматься какой-то административной ерундой. Я ее об этом так и не спросил – ни тогда, ни годы спустя, когда она стала вдовой и это позволяло ей свободно изливать душу, ни когда у нее начинался альцгеймер, то есть она плохо следила за тем, что говорила, и было нетрудно вытянуть из нее правду.

Вряд ли в ее личной жизни имелась тайна, заслуживавшая упорных и по-детски глупых расследований моего братца. Я склоняюсь к мысли, что мама украдкой находила себе какие-то развлечения, компенсируя горести, которые доставлял ей несчастливый брак. Короткие встречи, немного внимания, немного секса, иногда какой-нибудь маленький подарок… Ничего сверхъестественного.

Для чего человеку жить в многолюдном городе, если не для того, чтобы время от времени потереться о другое тело, воображая, будто таким образом ты победил одиночество?

Я познакомил маму с девушкой, с которой мы как раз за несколько недель до того и начали «тереться телами». Ради этого знакомства я специально привел ее к нам домой. Они улыбались друг другу, но мама и вообразить не могла, что здоровается со своей будущей невесткой, как Амалия не знала, что пожимает руку будущей свекрови. Обе излучали улыбки, обменивались вежливыми фразами и делали вид, что рады встрече, хотя не переставали внимательно приглядываться друг к другу. Амалия подарила маме коробку печенья «Желтки Святой Тересы» и цветы. Мама к чаю застелила стол скатертью и достала парадную посуду, а я, совершенно ничего не понимая во всех этих церемониях и тонкостях этикета, с восторгом наблюдал за обеими женщинами, не замечая, что уже через несколько секунд после знакомства сквозь улыбки и любезные слова стали пробиваться ростки грядущей войны.

Воспользовавшись тем, что Амалия пошла в туалет, мама шепотом спросила меня про Агеду. Я ответил ей на ухо:

– Мы расстались.

И по маминому лицу понял, что она огорчилась.

Несколько месяцев спустя я объявил ей, что женюсь. Да, вот так пришел и сказал:

– Мама, я женюсь.

Она только и спросила:

– На Амалии?

– А на ком же еще?

Брови у мамы взлетели вверх так высоко, как только позволили лицевые мускулы. Обычно восторг выражают как-то иначе. И это при том, что она то и дело хвалила Амалию: как хорошо она одевается, какой у нее вкус, какая она милая и так далее.

Никогда не забуду нашего разговора накануне свадьбы.

– Думаю, – сказала мама, – уже поздно отговаривать тебя от поступка, который станет самой большой ошибкой в твоей жизни.

Интуиция подсказывала ей, что брак наш ничем хорошим не кончится. Она считала Амалию не самой подходящей для меня женщиной, а меня – не самым подходящим для нее мужчиной. Вне всякого сомнения, моя избранница была красивой, умной, обладала отличным вкусом и многими другими достоинствами – всеми, какие влюбленные глаза желали приписать ей.

– Плохо одно: она женщина с норовом и еще – с амбициями.

Прежняя моя девушка, имелась в виду Агеда, подходила мне, на мамин взгляд, больше.

– Она не слишком привлекательна с виду, зато добрая.

Я попросил маму подробнее объяснить свои оценки. Однако она всего лишь сказала, что «в таких делах» разбирается хорошо. Тогда почему сама вышла замуж за папу? По ее словам, тогда были другие времена. Но точных ее доводов не помню. Тяжелые времена, жестокие, поэтому испанским женщинам приходилось преодолевать огромные трудности, чтобы проявить свою личность.

А потом она, уже имея двоих детей, вдруг почувствовала страсть к саморазрушению, ей хотелось что-то делать себе во вред и уродовать себя. Она ненавидела собственное отражение в зеркале, перестала прихорашиваться перед приходом гостей, убеждала себя, что принадлежит к разряду человеческого мусора. Папа, как всегда, ни о чем таком не догадывался. Потому что для него она всегда была пустым местом. Существом низшего порядка, не имевшим образования – короче, набитой дурой, которая к тому же и в постели не могла дать ему то, на что он имел право рассчитывать. И дважды мама пыталась покончить с собой: однажды при помощи таблеток, во второй раз – кухонным ножом, хотя ни в первый, ни во второй раз ничего у нее не получилось. И тут она, желая доказать, что говорит правду, продемонстрировала мне свои запястья с внутренней стороны, где, если посмотреть внимательно и с близкого расстояния, можно было различить тоненькие как ниточки шрамы. Они были чуть белее остальной кожи. Но она никогда и никому об этом не рассказывала. Даже Раулю.

Многие годы мама чувствовала себя так, будто ее сунули в тюремную камеру без окон и дверей. А кроме того, что гораздо хуже, – без света и воздуха. Потом коллега посоветовала ей попробовать выкроить для себя хотя бы крошечный кусочек личного пространства, где можно будет испытать некоторые тайные радости и глотнуть свободы. И только благодаря этой тактике мама сейчас сидела рядом со мной – живая и наконец-то спокойная.

– Постарайся с уважением отнестись к своей жене, если и ей захочется чего-то в том же роде. Все мы, женщины, рано или поздно к этому приходим.

18.

Дед Исидро после каждой трапезы выпивал рюмку анисовки. И жена приносила ему бутылку с обезьяной на этикетке, выказывая угодливость, граничившую с рабской покорностью. Мужу не требовалось даже напоминать об этом. Она дожидалась, пока он сунет в рот последний кусок, и спешила поставить на стол анисовку и рюмку. И я не знаю, кто получал больше удовольствия – моя теща, прислуживая развалившемуся в кресле после сытного обеда господину, или господин, обслуженный самоотверженной женой, которой Бог столь любезно его наградил.

Амалия тоже держала в баре анисовку нужной марки на тот редкий случай, если ее отец вздумает нас навестить. Там эта едва початая бутылка и осталась стоять, когда я был вынужден навсегда покинуть поле супружеских сражений.

Мне не было никакого дела до привычек и пристрастий старика. Мне и до него самого не было никакого дела. Но меня задевала за живое его привычка давать Никите отпить глоток из своей рюмки – он откровенно гордился, что помогает внуку стать «настоящим бравым испанцем». Иногда Никита отказывался исполнить каприз деда. Тогда тот подкупал его – давал монетку. И все ради минутного удовольствия – полюбоваться, как у несчастного мальчишки, едва он чувствовал во рту обжигающий напиток, кривилась физиономия. Это выглядело якобы смешно, только вот я ничего смешного в этом не находил.

Раздражало меня и то, что Амалия мирилась с причудами отца, которого, вне всякого сомнения, просто боялась обидеть, хотя в душе, как и я, осуждала. Однажды, выйдя из их дома, мы серьезно поссорились. Сперва я хотел всего лишь высказать свое недовольство упорством, с каким дед заставлял ребенка пить из его рюмки, приучая со столь раннего возраста видеть в спиртном часть веселой и чисто мужской забавы. Амалия сказала, что я люблю все преувеличивать и готов «замечать только плохое» у ее родителей. Я сдерживался сколько мог, но в конце концов сослался на элементарные нормы воспитания, которые никто, у кого есть в голове хотя бы одна извилина, не станет оспаривать. Амалия почувствовала себя загнанной в угол и сильно обиженной вескостью моих аргументов, а также излишней пафосностью моих выражений («философских», как она презрительно их назвала). Не найдясь с ответом, жена начала перечислять недостатки моей матери. После этого мы с ней два дня не разговаривали.

В одно из воскресений терпение мое все-таки лопнуло, и я очень вежливо попросил тестя: пожалуйста, не давайте больше ребенку спиртного. Он ответил, что речь идет всего лишь о маленьком глоточке. Я возразил, что, на мой взгляд, и это тоже вредно, а потом, опять же очень вежливо, напомнил, что Никите всего шесть лет. У старика вытянулось лицо, он разозлился, но решил спора не продолжать. И вскоре, когда ему показалось, что я их не вижу, знаком подозвал к себе Никиту и, пообещав подарить монетку, опять заставил отпить из своей рюмки. Стоит ли говорить, что тот же трюк он проделывал и во время последующих наших визитов, часто в присутствии Амалии, которая готова была терпеть, чтобы ее ребенок понемногу привыкал пить анисовку, лишь бы не ссориться с отцом.

Как-то в воскресенье я вышел на балкон, как только увидел, что теща собралась достать проклятую бутылку, а старик уже манил к себе Никиту. Мне хотелось подставить горевшее гневом лицо под порывы холодного ветра. Тем временем внутри случилась неприятность, о которой я узнал уже по ее последствиям.

На беду, мальчишка постепенно стал привыкать к этим глоточкам анисовой после семейных обедов. Короче говоря, решив порадовать деда, Никита, когда тот отвлекся, залпом выпил целую рюмку. Очень скоро у него закружилась голова и началась рвота. Когда я вернулся с балкона, на ковре под столом, куда наш сын, почувствовав себя плохо, спрятался, красовалась лужа. Я с удивлением увидел в этой вонючей массе целые макароны, что означало, что он заглатывал их не жуя. Теща страшно переживала из-за испорченного ковра. Амалия спешила скрыть следы преступления, прежде чем я о чем-то догадаюсь. Дед Исидро сидел с обиженной миной и был, судя по всему, сильно разочарован хилым испанчиком, доставшимся ему во внуки. А я, если честно, редко испытывал такое желание покрепче обнять сына.

19.

Мой тесть был человеком домашним с раз и навсегда устоявшимися привычками, владельцем богатой коллекции оловянных солдатиков разных эпох и стран. Они были выставлены под стеклом в витрине, запертой на ключ, чтобы до них не добрался Никита, который одного солдатика успел-таки сломать.

Если не считать рюмки анисовки, которая якобы улучшала пищеварение, я редко видел, чтобы Исидро употреблял спиртное – ну, если только иногда вино, разбавленное газировкой, во время каких-нибудь семейных торжеств. А пьяным я его даже представить себе не могу. Зато курил он как паровоз. Случалось, и по две пачки в день, не считая непременной сигары «Фариас» после сиесты. С годами голос у него сел. Насколько мне известно, тесть продолжал курить, даже когда заимел рак легких, который и свел его в могилу.

Что еще? Я не сумел сойтись с ним поближе и никогда не испытывал к нему симпатии. Так устроена наша жизнь: она каждого куда-то ведет, к чему-то приводит и часто заставляет тесно общаться с людьми, которые ничем нас не привлекают, не вызывают ни малейшего интереса и от которых трудно отделаться. Я, например, сейчас вряд ли припомню, чтобы мы с тестем хоть раз поговорили о чем-то серьезном. Если посчитать минуты, проведенные нами наедине, то их едва ли наберется на полный час. Всегда кто-то был рядом. А если родственники ненароком оставляли нас хотя бы на краткое время вдвоем, мы вели себя как две статуи – будь то в гостиной, прихожей или на балконе – и ничего существенного сказать друг другу просто не могли. И не только потому, что мне не было дела до его воззрений или вполне заурядной биографии архитектора-чертежника. Просто сразу бросалось в глаза, что ему тоже совершенно не были интересны ни моя работа, ни мои увлечения, ни мои друзья. Короче, ничего.

За почти шестнадцать лет наших – от случая к случаю – встреч начиная с того дня, когда Амалия нас познакомила, я называл его исключительно на «вы», как и тещу. Они меня – на «ты».

Тесть остро переживал, что у него не было сыновей. Однажды я услышал, как теща воскликнула, стоя у кроватки нашего Никиты:

– А как бы хотел Исидро иметь сыночка! Но Господь сподобился послать нам только дочек.

Когда Никита был совсем маленьким, дед пользовался любым случаем, чтобы взять на себя роль отца. Он не имел ни малейшего представления о педагогике, но постоянно давал нам с Амалией советы, как надо воспитывать мальчика. И твердил, что мы должны развивать в нем физическую силу и твердость характера.

– Пусть побольше бегает и прыгает, пусть будет не слишком послушным и озорничает вволю.

В подкрепление своих слов он цитировал Сантьяго Рамона-и-Кахаля[42], чье описание собственного детства и юности, кажется, помнил во всех подробностях. Рассуждал тесть примерно так: – Этот великий арагонский мудрец слыл мальчишкой непоседливым и драчливым, да и учился очень плохо. Даже делал игрушечные пушки или стрелял камешками из рогаток. И вот поглядите, стал ученым с мировым именем и получил Нобелевскую премию.

Мы старались помалкивать, не сомневаясь, что сам Никита рано или поздно поможет деду прозреть, как оно в действительности и случилось.

20.

Я позвонил Амалии после долгих и мучительных колебаний. Мы с ней когда-то договорились – или она так распорядилась, – что я никогда не стану беспокоить ее в редакции без достаточно серьезного повода. В конце концов я убедил себя, что это именно такой случай, и позвонил, чтобы сообщить, что наш тринадцатилетний сын еще не вернулся домой, хотя время близилось к полуночи.

Назавтра Никите, как и мне самому, предстояло рано вставать и идти в школу, поэтому он давно должен был лежать в постели. В голове у меня, словно назойливые пчелы, крутились вопросы, которые каждый человек в подобной ситуации непременно себе задает. Может, мальчишка просто заигрался в доме у какого-нибудь приятеля? Его сбила машина? Кто-то на него напал? Ни один из этих вопросов не предполагал ответа, они лишь нагнетали тревогу и растерянность. Вдруг у меня мелькнула мысль, что Никита мог не вернуться вполне сознательно и таким образом выразить протест против вклинивания в нашу жизнь Ольги. Вместо того чтобы, как его малодушный отец, смириться с постыдной ситуацией, он решил уйти из дома.

Амалия взяла трубку. Чего я жду, почему не иду его искать? Искать? Куда?

– Куда угодно. На улицу, в парк, куда-нибудь еще. – И добавила, словно имела дело с жестоким тираном: – Только не бей его, когда найдешь.

Зачем она сказала это, если знала, что я ни разу не ударил Никиту? Потом Амалия нажала на отбой, сославшись на то, что должна выходить в эфир.

Я очень долго искал сына – сначала на полупустых улицах нашего района, потом и в других местах. Ехал, внимательно приглядываясь больше к тротуарам, чем к проезжей части, где машин, к счастью, было совсем мало. По радио, включенному в машине, я до конца прослушал программу Амалии. Меня удивляли и одновременно выводили из себя ее шутки – ведь она знала об исчезновении нашего сына. Напрасно я ждал, что Амалия воспользуется возможностями, какие давала ей роль ведущей, и обратится к слушателям с вопросом: нет ли у них сведений о местонахождении мальчика такого-то возраста и с такими-то приметами. Ведь ее наверняка слушали и в больницах, и в патрульных автомобилях. В какой-то момент я понадеялся, что Никита успел позвонить матери и сообщил, где находится, а она со зла или в отместку (из-за Ольги) заставляла меня провести бессонную ночь, прогуливая свои тревоги по всему городу.

У меня уже сдавали нервы, когда я подъехал к местам, где, по моим предположениям, мог часто бывать Никита. Ночью город казался гораздо больше, чем днем. Больше? Нет, он был чудовищным, огромным, а еще жестоким в своем безразличии к моим страданиям. Я сбавлял скорость, хотя и до этого ехал совсем медленно, всякий раз, когда замечал группу людей у дверей бара или дискотеки. Несколько раз выходил из машины. Обошел весь наш парк, темный и безлюдный, обошел скверы и площади, где видел бездомных, спавших на кусках картона и газетах, в спальных мешках или под тощим одеялом. Заглянул через решетчатый забор во двор школы, где Никита учился. Побывал в приемном покое двух больниц, где оказывают срочную помощь, но нигде мне ничего не смогли сообщить про моего сына. В половине четвертого утра, уже и думать забыв про сон, но при этом падая от усталости, я вернулся домой. Амалия тоже не спала и ждала меня. Тут же была и Ольга в пижаме.

– А эта баба что тут делает? Если ты разрешишь ей остаться, я уйду ночевать в гостиницу, а завтра побеседую с твоими родителями.

У нас была договоренность: чужие люди, любовники, любовницы и тому подобные персоны в нашем доме появляться не должны, никогда. Но сейчас мы оба понимали: время для ссор было неподходящим.

Сознаюсь, что с трудом сдержался, чтобы не съязвить по поводу пижамы, которая принадлежала Амалии и долговязой Ольге была до потешности коротка.

– Никакая она тебе не баба. Сейчас мы уйдем.

Амалия стала расспрашивать меня о поисках Никиты, словно вдруг вспомнила, что сына нет дома. Можно было бы ожидать и не такого спокойного тона от напуганной мамаши, поэтому я заявил, что не желаю обсуждать семейные проблемы при посторонних. На этом наш разговор и свернулся. Вскоре они обе покинули квартиру, взявшись за руки. Закрывая дверь, Амалия сказала, что надо бы обратиться в полицию.

– Или в морг, – добавил я, но она, кажется, этих слов уже не услышала.

21.

На следующий день нам позвонили из муниципальной полиции и сообщили, куда мы должны явиться за Никитой. А также сказали, что, поскольку речь идет о несовершеннолетнем, уже заведено дело. На меня успокаивающе подействовал свойский тон, каким полицейский постарался смягчить мою первоначальную панику. Он даже позволил себе не слишком остроумную, но доброжелательную шутку, которая тоже помогла мне взять себя в руки. С нашим сыном все более или менее в порядке, если, конечно, в подобной ситуации вообще можно говорить о каком-то порядке. Его случай был, по всей видимости, одним из многих и многих, ежедневно происходивших в городе. А что касается заведенного дела, то тут нам не о чем беспокоиться. Полиция будет выяснять, какое заведение нарушило запрет на продажу спиртного несовершеннолетним.

Мы с Амалией вместе поехали за Никитой в больницу Сан Карлос. Он стал жертвой алкогольного отравления, и накануне вечером его доставила туда скорая. Как нам объяснили, в больницу он поступил в половине девятого вечера вдрызг пьяный, но в сознании, так что достаточно было применить к нему самые обычные меры. Витамины, глюкозу, сорбенты. Увидев сына, Амалия дала волю чувствам: обняла его и расцеловала, словно поздравляя с получением премии. Я же попытался проявить отцовскую строгость – хотя в нынешние времена это выходит из употребления и подвергается критике.

– Нам с тобой надо поговорить.

– Только не сейчас, пап.

Он распространял вокруг сильный и не самый приятный запах. И я в очередной раз смирился с мыслью, что мне придется взять на себя роль киношного злодея.

В машине по дороге домой нам с Амалией пришлось успокаивать Никиту. Он в первую очередь хотел знать, не отправят ли его полицейские в исправительное заведение. А еще боялся, что мы его накажем – запретим играть на приставке.

– Да погоди ты, сначала нам надо поговорить.

Но тут вмешала Амалия:

– Это мы уже слышали.

А Никита повторил с заднего сиденья дрожащим и жалобным голосом: пожалуйста, давай отложим разговор до другого дня.

Вот что он рассказал нам – но не сразу, подробности пришлось вытягивать из него частями. Наш сын вместе с друзьями отправился в гараж, принадлежавший отцу одного из них. Среди кучи всякого барахла там стояло несколько бутылей домашней мистелы. Вернее, сперва развеселая компания прикончила две бутылки водки, купленные на китайском рынке братом кого-то из них. Ему было всего шестнадцать, но лавочник не спросил у него нужного документа – ни в этот раз, ни в прошлые разы, поскольку, видимо, очень хотел заработать несколько евро, или не знал законов, или, на его восточный взгляд, парень выглядел достаточно взрослым, то есть старше своих лет.

Началась игра в фанты: каждый проигравший должен был выпить водки, смешанной с лимонадом. В компанию входили и две их одноклассницы. Ребят, естественно, одолевало глупое желание покрасоваться перед девочками. Короче, после водки все охмелели, вошли в раж и затеяли более опасные игры. Что было дальше, Никита рассказывать не спешил, но я догадался: все знали о его простодушии и недалеком уме, поэтому отвели ему роль шута. Нашего сына стали подначивать, он вызов принял и залпом выпил слишком много мистелы, после чего соображал уже плохо.

Никита не помнил, как его погрузили на скорую. Смутно припоминал, как приятели на руках вынесли его на улицу – наверняка чтобы избавить хозяина гаража от неприятностей с законом. Больше ничего в памяти у него не осталось – даже того, как медики приводили его в чувство.

Именно в те дни я нашел в почтовом ящике очередную записку:

Твой сынок станет наркоманом и преступником, и виноват в этом будешь ты, так как не воспитывал его как следует и подавал ему дурной пример.

22.

«А что сеньоры будут пить?» Амалия выбирает эксклюзивное красное вино («элитное», как она выражается; «из дорогих», как выражаюсь я) и с видом знатока-энолога задает какой-то вопрос, но не ради получения информации, а чтобы дать официантке понять, что не следует даже пытаться нас обмануть. Затем Амалия просит налить ей вино в большой бокал. Чтобы ее правильно поняли, она изображает желаемый размер двумя руками. При этом сверкающие часики на жемчужном браслете сползают к самой кисти. Амалия предупреждает, что, если у них таких бокалов нет, она будет пить что-нибудь другое. Моя жена не перестает улыбаться, так что зубки ее сверкают под стать часикам. И грозит, что этим другим будет минеральная вода без газа. Официантка спешит ответить – и не без гордости, – что в их ресторане конечно же имеются бокалы любого размера.

Для Амалии вино является неким жизнеутверждающим символом. Есть в этом и доля снобизма, что тоже доставляет ей удовольствие. Она бы никогда не позволила себе попробовать хорошее вино из маленькой рюмки, и уж тем более – какой ужас! – из стакана. «Я им не каменщик!» Однако подобную фразу, от которой разило классовым высокомерием, она никогда бы не произнесла в своей передаче на радио, где изображает из себя образцовую сторонницу передовых левых взглядов. Я с ней не спорю. Правда, речь идет о тех днях, когда я еще зачарованно смотрел на нее. Иногда я старался незаметно подойти к ней сзади и тайком вдохнуть запах духов, исходивший от ее длинных волос, и втягивал его в себя так самозабвенно, что в любой момент в нос мне мог попасть конец одной из прядей.

Амалия, как всегда, не торопится сделать первый глоток. Вино, по ее словам, должно немного подышать, покинув бутылку. Она с явным наслаждением рассматривает содержимое бокала на свет, пока оттуда якобы испаряются лишние вещества. И следит, как черное с пунцовым отливом вино преображается в темно-красное. Амалия вполне признает и белое, и розовое. Время от времени она соглашается выпить их в небольших количествах, однако уже без таких церемоний и всегда в компании людей, которым принадлежит право выбирать напитки. Но вино для нее – это в первую очередь красное.

Она подносит бокал к своему очаровательному носику и прикрывает глаза, чтобы лучше насладиться всеми нотками в букете. Я по-прежнему молчу, сидя напротив и боясь нарушить то, что напоминает священнодейство. Обоняние подсказывает Амалии, придется вино ей по вкусу или нет. Мне всегда доставляло удовольствие смотреть, как она поднимает бокал своей женственной рукой с тонкими пальцами и покрытыми лаком ногтями. Даже много позже, в часы отчаяния или гнева, когда она могла в одиночестве одним махом выпить целую бутылку, Амалия не теряла окончательно уважительного отношения к любимому напитку.

Она смертельно ненавидит и дешевое красное вино, и крепкое густое, и всякое другое пойло, зато иногда может проявить снисхождение к так называемому столовому. Как-то раз она в шутку высказала сожаление, что в свое время не поступила на юридический, чтобы потом приговаривать к большим тюремным срокам тех, кто изобрел сангрию и калимочо[43]. Я не раз видел, как она выливает в раковину бутылку красного дешевого вина, подаренного ей на день рождения или по какому-то иному поводу коллегами с радио, которые не догадывались, что Амалия, по выражению ее матери, женщина «со своими капризами» и слишком привередливая.

Амалия любила повторять, что еда подается к вину, а не наоборот.

Иногда, ребячась, она с наслаждением слизывала языком каплю красного, оставшуюся на губах. Чудесные были времена! Тогда меня радовало все, что бы она ни делала! В самом начале опьянения чувственность ее обострялась. Чем больше она выпивала, тем больше приходила в эйфорию, и у нее постепенно ослабевали тормоза стыдливости. Мы возвращались домой, и моя жена, уже едва держась на ногах, смеялась без причины и нежным голосом изрекала непристойности, потом позволяла себя раздеть и не мешала моим рукам прогуливаться по своему телу. Она лежала на диване, на матрасе или на ковре, погрузившись в сладкий сон и ни на что не реагируя, а я разводил ей ноги, переворачивал, ставил в нужную мне позу – и в итоге овладевал ее телом, как сейчас овладеваю телом Тины, достигая вершин блаженства.

Со всем этим уже давно покончено, но иногда что-то всплывает в памяти и будит мучительную тоску, как это случилось совсем недавно, пока я слушал передачу Амалии и по особому смеху, по избытку шуток и манере тянуть гласные понял, что вечером за ужином она выпила немало хорошего вина.

И пила из большого бокала – это уж точно.

23.

Я лежал в постели и готовился к завтрашним урокам. Время близилось к полуночи. Тогда я еще всерьез относился к преподаванию. У меня было достаточно энергии, были надежда и желание стать лучше, и я переживал неудачи учеников как свои собственные. Тогда же наметились и проблемы с позвоночником, из-за чего мне часто приходилось работать, подложив под спину подушки.

Через тонкую стенку я слышал, как вернулась Амалия, слышал стук ее высоких каблуков и громкий звук, с которым она швырнула связку ключей на комод в прихожей. Наверное, явилась с лесбийского свидания, но мне это, честно скажу, было совершенно безразлично. Амалия часто не ночевала дома, оставаясь, скорее всего, у своей подружки. Не знаю. Меня ее дела мало интересовали.

Мы продолжали жить в одной квартире из чисто практических соображений. Иными словами, теперь, когда до развода оставался один шаг, только вопросы, связанные с решением домашних проблем, заставляли нас изображать подобие семьи.

Часто мы с ней не виделись по целым дням. Часто я слышал, как она уходит или приходит, или она слышала, как ухожу или прихожу я, но ни один из нас не выходил, чтобы поздороваться или попрощаться.

Мы привыкли общаться с помощью коротких записок, которые оставляли на кухонном столе. «Закончился рис». «Николас записан к зубному на пятницу в 11.30. Я не смогу его отвезти».

Амалия побаивалась, что в один прекрасный день я не выдержу и улизну, наплевав на счета, которые продолжают приходить. Пока мы будем жить под одной крышей, будем делить и все расходы, начиная с выплаты ипотеки за квартиру. Она отлично понимала, что, если я съеду, мне придется оплачивать аренду нового жилья для себя и это вместе с другими очевидными тратами составит такую часть моей учительской зарплаты, что они с Никитой не смогут получать от меня серьезной денежной помощи, даже если я не стану пытаться снизить сумму причитающихся мне по закону алиментов. Сам я переживал из-за другого: трудно навсегда покинуть свой дом, или тот дом, который считал своим, и уйти неизвестно куда.

Амалию страшно беспокоила реакция ее родителей на известие о совершенном дочерью смертном грехе против таинства брака, хотя мы с ней и не венчались в церкви. Супружеская измена, да еще с женщиной, – какой ужас, какой позор, какой стыд! Эта ханжа, ее мать, наверняка упадет в обморок, а старому фашисту придется выпить литры анисовки, чтобы утопить в ней свое горе.

С мамой все обошлось бы гораздо проще, даже если бы она не начала к тому времени терять рассудок. Хотя бы потому, что мама ни в коей мере не разделяла консервативных взглядов моих тестя и тещи. Как мне кажется, узнай она о нашем разводе, поздравила бы меня.

Заботясь о Никите, мы старались при нем скрывать наши раздоры. Мальчишка понятия не имел, насколько далеко зашло дело.

Амалия уже была известной радиоведущей, и ее весьма волновали возможные слухи. Она боялась, как бы история их с Ольгой отношений не выплыла на поверхность, хотя в Испании к тому времени все больше и больше распространялось признание нетрадиционной любви. На самом деле как раз в те годы, о которых я сегодня пишу, был разрешен первый брак между людьми одного пола. Полушутя-полусерьезно, а иногда и совершенно серьезно Амалия говорила о своем плане развестись со мной, чтобы потом можно было оформить брачный союз с Ольгой.

– Только чтобы твои родители об этом не узнали, да?

– Тебя это не касается.

Зато меня касалось другое: мне вовсе не хотелось давать повод для пересудов – ни коллегам по школе, ни ученикам, ни их родителям. О крушении нашего брака знал только Хромой. Ведь с кем-то мне надо было отводить душу. А он советовал держать свою личную жизнь в тайне. По разным причинам мы с Амалией выполняли негласное соглашение и притворялись, будто все у нас нормально. И так продолжалось почти три года, пока некая свирепая адвокатша и судья, с пониманием отнесшаяся к женским жалобам, не решили мою судьбу.

Внезапно я услышал стоны. Но не сразу понял, что это именно стоны. Сперва я принял их за что-то вроде мяуканья. Потом с раздражением решил, что Амалии вздумалось попеть. Но звуки становились все громче. «Что-то она уж слишком развеселилась, могла бы сообразить, что мешает мне работать и запросто разбудит Никиту». И только разобрав, что это были рыдания, я отложил свои бумаги в сторону, разом забыл про недавний гнев и пошел в пижаме на кухню, где нашел Амалию в жутком состоянии.

24.

Первым, что я увидел, войдя туда, была забрызганная кровью блузка. На самом деле там было всего пять или шесть маленьких капель, но на белой ткани они отчетливо выделялись и напугали меня.

Наконец-то я наблюдал страдания Амалии, чего столько раз желал в мыслях и мечтах, но тут мне стало ее жалко.

Она скулила, закрыв лицо руками. Однако, как только услышала мои шаги, руки отняла. И я сразу заметил, что губа у нее разбита, физиономия перекошена, один глаз и скула распухли. Выглядело это так, словно она пережила автокатастрофу.

– Что с тобой?

– Сам, что ли, не видишь?

На нее только что напали. Кто? Два придурка «из тех, что счастливы, портя жизнь другим». Потом, словно разговаривая сама с собой, Амалия пообещала посвятить целую передачу насилию против женщин.

Они с Ольгой выходили из бара в Лавапиесе, где всего лишь выпили по рюмке и не совершили никакого преступления. Два типа, явно поджидавшие их, перегородили им путь, а потом начали оскорблять и избивать. И никто не пришел женщинам на помощь. Правда, вскоре раздался голос какой-то сеньоры из ближайшего окна: «Эй, мы вас снимаем на камеру».

Тогда, и только тогда, эти мерзавцы растворились в ночной темноте.

Амалия завершила свой рассказ, спросив со сдержанной и понятной злобой:

– Почему вы, мужчины, такие? Ты можешь мне это объяснить? Сама я не понимаю.

Смирившись с мыслью, что выспаться мне не доведется и завтра я буду не в лучшей форме, я предложил Амалии отвезти ее в травмпункт. Она отказалась. Там ведь придется сидеть в очереди вместе с толпой раненых, сбитых машинами, покалеченных в драках, пьяных и наркоманов – в огромной очереди. И чего там только не натерпишься! А желтая пресса?

Амалию могут узнать, сфотографировать – потом не отмоешься… Поскольку уговорить ее не удалось, я принес из ванной нашу старую аптечку, где оказалось много всего полезного. Амалия словно послушная девочка позволила промыть и продезинфицировать свою губу. Почувствовав, как рану защипало от спирта, она пискнула, но жаловаться не стала. Волосы у нее были растрепаны, а блузка на плечах и спине была испачкана какой-то черной пылью или жирной грязью. Я посоветовал ей приложить к синякам лед. Она согласилась. Я достал из морозилки несколько кубиков льда и, чтобы не дать повода для упреков, поспешил показать, что заворачиваю их в чистую ткань. А сам тем временем мучился вопросом: откуда у меня взялись такое сострадание и такая нежность к этой ведьме, которая только и делает, что отравляет мне жизнь?

Без всякого злого умысла, из чистого любопытства я спросил, сильно ли досталось Ольге.

– Даже слышать ничего не хочу про эту дрянь, – ответила Амалия с внезапным бешенством.

Потом мне удалось выяснить, что Ольга свое тоже получила, хотя Амалия была убеждена, что гораздо больше пострадало ее собственное лицо. Затем, уже в такси, Ольга заметила пропажу одной сережки, потерянной, скорее всего, во время нападения. И решила непременно вернуться на то место и попробовать ее отыскать. Она «в полной истерике» вышла из такси, остановила другое и поехала обратно, покинув свою несчастную подругу. Амалия сочла такой поступок непристойным эгоизмом и страшно переживала – больше, чем из-за всех перенесенных побоев, и сейчас мечтала только об одном – лечь поскорее в постель, забыть про всех и про все «на веки вечные».

Но прежде чем отправиться спать, она не забыла поблагодарить меня за помощь в качестве домашнего медбрата. Потом Амалия, вроде бы уже немного успокоившись, остановилась перед зеркалом в ванной комнате и воскликнула:

– Господи, глаза-то почти не видно! – И тотчас снова зарыдала и запричитала.

Как она объяснит свой ужасный вид коллегам на радио? А Николасу? А своим родителям? Не дай бог, кто-нибудь узнает ее на улице, лучше уж запереться недели на две-три дома. Хорошо еще, что она работает не на телевидении… И вообще, это бесчеловечный город, здесь толпами ходят фашисты, вообразившие себя настоящими мужчинами.

И, уже двигаясь к спальне и глядя на меня здоровым глазом, опять спросила:

– Ну почему вы, мужчины, такие?

25.

Я отправился спать только ближе к рассвету, но с приятным чувством, что вел себя как человек, не помнящий зла. Да, мы с Амалией часто ссорились, вернее, мы ссорились каждый день. Каждый день? Нет, каждую минуту. Зато теперь я доказал, что ее боль мне небезразлична.

Я собирался погасить свет, когда заметил каплю крови на штанине своей пижамы. Можно было бы надеть чистую, но я предпочел лечь в постель с маленьким красным пятнышком, которое воспринял как своего рода медаль.

Редко я приближался так близко к тому, чтобы почувствовать себя едва ли не святым, если понимать под святостью высшую точку примирения с самим собой.

Я оказал помощь Амалии, и она поблагодарила меня. Те же уста, из которых в последнее время вылетали одни обвинения, оскорбления и презрительные комментарии, недавно произнесли слова благодарности. Возможно, это было всего лишь формой вежливости, возможно, что-то подобное говорят потому, что было бы неудобно и просто некрасиво этого не сказать. Важно другое: в любом случае ее слова очень помогли мне и вознаградили за бесконечные недавние огорчения.

Но мое благостное настроение продержалось недолго. Когда я уже лежал в постели с погашенным светом, внезапная мысль все испортила. Я вообразил, как на следующий день Амалия выйдет из дому – с синяками на лице, заклеенной губой и подбитым глазом, – короче, с лицом, словно сошедшим с полотна Фрэнсиса Бэкона, и прогуляется в таком виде по нашей улице. Что подумают соседи, увидев ее синяки и ссадины? Что скажут знакомые? Мое воспаленное воображение подсказывало такую сцену: я кидаюсь к двери и не даю Амалии выйти из квартиры, умоляя повесить на грудь табличку: «Это сделал не мой муж».

Сейчас я смеюсь, но тогда мне было не до смеха.

Если бы Амалия захотела навредить мне, а вредить она умела изощренно, я оказался бы в ее власти, как муха, пойманная в кулак. Ситуация была идеальная, чтобы донести на меня в полицию, обвинив в плохом обращении. Ей бы ничего не стоило добиться, чтобы на меня наложили судебный запрет! Как легко она могла бы отомстить за все наши ссоры и свои обиды! Судите сами: сумею ли я доказать судье, нынешнему судье, то есть во времена, когда быть мужчиной уже само по себе значит быть виновным, что это не моя рука безжалостно изуродовала лицо нежной и невинной супруги у дверей бара? И как после такого обвинения явиться к себе в школу? «Глядите, глядите, вон идет учитель, который лупит свою жену!» А ведь могут и выставить на публичный позор, показав по телевизору, назвав имя и фамилии, пока меня, как преступника, будут заталкивать в полицейскую машину.

До утра я так и не смог сомкнуть глаз.

26.

В следующие дни у нас в доме царил покой, и я даже подумал: «Интересно, а вдруг мы с ней заключим мирное соглашение?»

Тогда же к нам вдруг заявилась Ольга, которой якобы срочно понадобилось в туалет. Всего на пять минут, не больше. Мы с Амалией условились, что она будет держать свою подругу, любовницу или как там еще ее можно назвать, подальше от нашей квартиры. В обмен я пообещал не сообщать (она предпочитала глагол «доносить») ни нашему сыну, ни ее родителям об истинном характере их отношений.

В тот раз Амалия и Ольга договорились встретиться у подъезда, чтобы потом вместе отправиться в театр «Маравильяс», а так как Ольге вдруг приспичило, она позвонила по домофону и спросила, можно ли зайти.

Таким образом я мог увидеть, как изуродовали ее лицо.

Короче, обе, хотя был вечер, нацепили темные очки и постарались спрятать синяки и ушибы под густым слоем макияжа. Перед тем как выйти, они попросили меня сфотографировать их в прихожей. И потешались над своим видом, желая сохранить на память забавный снимок. А я подумал: «Если для полного счастья вам достаточно, чтобы кто-то проломил вам башку, могли бы обратиться ко мне».

В глазок я видел, как они ждут лифта, и, слыша их веселые голоса, подумал, что скоро в моем почтовом ящике окажется новая обвинительная записка, написанная столь же несведущим, сколь и коварным человеком. Анонимка пришла спустя несколько дней. Тем не менее ее содержание было совсем не таким, как я ожидал.

Да будет тебе известно, что их избили за то, что они целовались взасос в публичном месте, где не все желают любоваться на такие сцены. Не веришь, спроси у своей жены, если, конечно, до сих пор считаешь ее женой.

И я, само собой, спросил у Амалии, правда ли, что на них напали именно по причине, указанной в анонимке. И тут же наш хрупкий супружеский мир разбился вдребезги. Амалия решила, что я за ней шпионю, а записка – результат каких-то моих хитрых трюков. И хотя я стал убеждать ее, что и не думал притворяться обиженным из-за того, что она мне не поверила, она мне не поверила.

27.

Это должно было случиться и случилось, несмотря на все предпринятые мной меры.

Я уже две недели не был с Пепой в парке. Во время прогулок избегал наших обычных маршрутов, то есть вел себя как человек, которого предупредили, что он занесен в черный список некой криминальной группировкой. Но все эти предосторожности не помогли. Если жизнь чему-то меня и научила, так только тому, что, когда женщина решает добиться своего, существует высокая, просто высочайшая вероятность успеха. Она пустит в ход хитрость, упорство, расчет и терпение – и победа будет за ней. А если у нее к тому же есть бесценный помощник? Наверняка есть. Ладно, рано или поздно я все узнаю.

Она уже проведала, что я живу в этом районе, однако пока еще не выяснила, на какой улице и в каком доме. И непременно выяснит. Это вопрос нескольких дней, а то и часов. Но тогда мне уже некуда будет от нее спрятаться.

Ближе к вечеру я отправился на рынок на площади Сан-Кайетано. Уже давно именно среда отведена у меня для закупки свежих продуктов. В среду я заполняю вазу для фруктов, покупаю рыбу, мясо и зелень, поскольку отдаю предпочтение натуральной еде перед упаковками из супермаркета.

Народу на рынке было мало. Я по-свойски спрашиваю торговца рыбой, что он посоветует мне взять на ужин.

– Бери вот этого горбыля.

Он чистит рыбу, заворачивает в специальную бумагу, кладет в пластиковый пакет, добавляет уже от себя горсть альмех на случай, если я захочу приготовить рыбу в соусе, берет деньги (за альмехи – нет), и я двигаюсь к выходу. Неожиданно рядом с угловой фруктовой лавкой я вижу Агеду – она стоит и улыбается, укутанная в несколько слоев одежды. И даже не изображает удивления. Собаки с ней нет. Мне показалось, что на сей раз она чуть больше озаботилась своим внешним видом. И тем не менее бедняжка лишена малейшего намека на вкус, не умеет подать себя, и в ней трудно обнаружить то, что хотя бы с натяжкой можно было бы назвать привлекательностью. Справедливости ради должен сказать: сегодня одета она по крайней мере аккуратно. И в нос мне шибануло крепким одеколоном.

Я стараюсь отделываться короткими фразами, чтобы не быть втянутым в долгий разговор. Но не на ту напал, она многословно рассказывает, что в первый раз пришла на рынок в Ла-Гиндалеру. Ей этот рынок очень рекомендовали (она не сказала кто), и, судя по первому впечатлению, он стоит того, чтобы потратить какое-то время на дорогу сюда от ее дома. Можно подумать, что она попала в Венецию, Нью-Йорк или Токио, а не на скромный, но с хорошим выбором районный рынок! Я нарочно не спрашиваю, где она живет. А она тактично не спрашивает, где живу я. В душе я благодарен ей за то, что она не проявляет лишнего любопытства и не очень наседает на меня. По ее просьбе я указываю, не вдаваясь в детали, лавки, где, на мой взгляд, лучше обслуживают и торгуют продуктами отличного качества. Нетрудно заметить, как она старается вытянуть одну тему из другой, чтобы не дать разговору угаснуть. Но уже через несколько минут запасы тем все-таки иссякают, а красноречие ее остывает – не в последнюю очередь благодаря моим стараниям. Повисает пауза, чем я пользуюсь, чтобы откровенно посмотреть на часы и сказать, что тороплюсь.

Шагая по улице с сумкой в руке, я раздумываю, насколько случайной была эта встреча. И решаю идти домой не прямо, а сделать большой круг. На всякий случай. Время от времени я оглядываюсь назад.

28.

Мне хотелось скрыть свои подозрения и подступить к нужному вопросу потихоньку, словно между прочим. Но Хромой, который явился в бар раньше и уже играл в судоку, воспользовавшись здешней газетой и попивая пиво, поломал мои планы еще до того, как я с ним поздоровался.

– Что-то наш философ сегодня пребывает в дурном настроении, – бросил он, едва завидев меня.

Мне не нравится, очень не нравится, когда он называет меня философом, но еще меньше – когда он читает мои мысли. И я отвечаю:

– А откуда торговцу хибарами знать, в духе я или нет?

– Иногда ты приходишь в бар с миной Платона или какого-нибудь другого благодушного мыслителя. А сегодня явился насупленный, как Шопенгауэр.

До чего же умный и начитанный этот Хромой. Выдающаяся личность. Так и хочется подать ходатайство муниципальным властям, чтобы его имя присвоили улице, где он живет. Да что там улице! Целому району или даже всему городу!

Альфонсо из-за барной стойки жестами спрашивает, не хочу ли я тоже пива. А я, изображая из себя мальчишку-ябедника, противным голосом говорю, что этот (и вовремя прикусываю язык, чтобы не произнести вслух его кличку) «играет в судоку».

– Да знаю я, знаю.

– Пусть заплатит тебе за газету.

– Ага, и еще за ручку, она ведь тоже моя.

Альфонсо налил мне пива и насыпал порцию картофельных чипсов из пакета. Хромому он чуть раньше дал вместе с пивом тарелочку оливок, но когда я пришел, там лежали одни косточки. Я принес от стойки свой заказ и поставил на стол, Хромой тотчас потянул руку к чипсам. Пытаясь их защитить, я быстро хлопнул его по руке:

– Оставь что-нибудь и для Шопенгауэра.

Он бросил в мою сторону наглый взгляд, словно даря мне жизнь, и спросил, какая муха меня укусила. Сказать или нет? Я взвешиваю два варианта: или задать ему прямой вопрос и ждать откровенного ответа, или порвать нашу многолетнюю дружбу. Чуть поколебавшись, я решаю не щадить его и начинаю диалог, который не могу повторить тут дословно, но сводится он примерно к следующему:

– Вчера я столкнулся с Агедой. Вернее сказать, она столкнулась со мной. Она явно меня подкарауливала.

– Откуда ты знаешь?

Весь этот хитрый план я продумал еще дома и теперь с ленивым цинизмом выкидываю свой козырь:

– Это ты нашептал ей, что по средам после обеда я хожу на рынок. Поэтому она без труда меня там нашла.

– Знаешь, она немного приставучая.

Ага, значит, мои подозрения не были пустыми.

– Только немного?

– Я тоже несколько раз сталкивался с ней на улице. Она вечно задает кучу всяких вопросов, и мне приходится что-то отвечать. Хочу предупредить, что она очень интересуется твоей персоной.

– Не слишком ли поздно ты меня предупреждаешь?

– Надеюсь, она вела себя с тобой вполне вежливо. Мне она кажется неплохой женщиной. Не знаю, что думаешь ты.

– Я думаю, что ты настоящий мудозвон.

– А кроме того?

– А кроме того, ничего. Мудозвон – этим все о тебе сказано, таков ты от первой до последней клеточки.

Потом мы пили пиво и говорили уже совсем о другом, пока не пришло время идти по домам ужинать.

Март

1.

Хочу вспомнить времена, когда я еще не получил учительского места в школе. Мне было двадцать с чем-то лет, у меня были здоровье, свобода и мало денег. Я получил диплом со средненькими оценками, собирался писать диссертацию, но не написал. Путешествовал, насколько позволяли мои скромные финансовые возможности, то есть не так уж и много, но все-таки путешествовал; побаловался, хотя и не всерьез, наркотиками; читал запоем; соглашался на разную временную работу, пока в руках не оказывалось несколько монет, или пока мне не надоедала работа, или не надоедал очередной начальник, а по воскресеньям, если не подворачивалось ничего интереснее, я шел обедать к маме.

В ту пору я прилично питался только по воскресеньям, а если честно, то еще и по понедельникам, потому что в понедельник у себя в квартире, которую снимал вместе с другими студентами, доедал то, что мама накануне давала мне с собой в контейнерах или фольге.

После обеда я пил кофе и смотрел новости по телевизору, часто задремывая на диване, а потом прощался с мамой. Она на минутку скрывалась у себя в спальне и возвращалась, неся одну-две купюры по тысяче песет. «Возьми на расходы», – говорила она, лукаво подмигивая, словно мы с ней вместе плели некий заговор. А иногда, зная, как мало любили друг друга ее сыновья, протягивала мне деньги и, хотя рядом не было никого, кто мог бы нас услышать, понижала голос до шепота:

– Только брату не говори.

Хорошо ее зная, я был уверен, что о том же самом она предупреждала и Рауля.

Мама платила за мое жилье, довольно дешевое, поскольку квартиру мы снимали на четверых, а цены тогда были вдвое ниже безумных сегодняшних. А еще стирала мою одежду. Я привык приносить ей очередную порцию в спортивных сумках, а она отдавала мне чистую, душистую, отлично отглаженную и бережно сложенную – ту, что я оставил в прошлое воскресенье. Если у меня возникало срочное дело, мог заглянуть к ней и на неделе, но такое случалось очень редко.

По мнению Амалии, именно мама была главной виновницей моей незрелости. Она не только не давала мне повзрослеть, но чересчур опекала, защищала и освобождала от чувства ответственности, приучая к мысли, что я появился на свет, чтобы все мне прислуживали. Короче говоря, был совершенно не подготовлен к семейной жизни, и спасти положение могла бы лишь услужливая, покорная женщина, способная заменить взрослому мужчине мать, но на эту роль Амалия ни за что бы не согласилась.

Однажды я возразил жене:

– Очень сомневаюсь, что со мной было бы проще жить, окажись я сыном твоих родителей.

Из-за этих слов у нас вспыхнула кошмарная ссора.

С мамой мы обедали вдвоем, и это было для меня самым приятным временем за всю неделю. Она великолепно готовила (я это говорю не потому, что она была моей матерью) и очень старалась (слишком старалась, по словам злой и ревнивой Амалии) угодить мне. Тогда я этого не понимал, а теперь твердо уверен, что для мамы встречи со мной (и с Раулем, который, как я догадывался, навещал ее в другие дни) значили очень много, поскольку позволяли общаться с сыновьями и снова почувствовать себя, хотя бы на несколько часов, матерью. Ведь прошел уже не один год с тех пор, как птенцы покинули родное гнездо.

Я листал свою черную тетрадь в поисках следующей фразы: «Юность, она обычно бывает бестактной» (Грегорио Мараньон, «Либеральные эссе»[44]. Должен признать, что эти слова весьма точно характеризуют и меня самого, каким я был в молодости. Мне не хватало чуткости, чтобы понять, насколько одинокой чувствовала себя мама, а может, глаза мне затуманивал эгоизм, столь естественный для того возраста.

Как правило, все воскресное утро с раннего часа мама готовила для меня: курицу или рыбу в духовке, паэлью с дарами моря, фасоль с моллюсками – иными словами, блюда, требующие опыта и умения. Обед она подавала в гостиной, стол застилала белоснежной скатертью, а иногда ставила на него цветы и свечи. И я должен был иметь большой запас хвалебных слов, чтобы отдать должное десертам, которыми она меня не уставала поражать и которые готовила по рецептам, позаимствованным из кулинарных книг, хотя любила вносить в них и кое-какие собственные изобретения.

Во время одного из таких обедов, когда мы сидели друг напротив друга, она сообщила, что днями раньше Раулито познакомил ее со своей невестой. Мы по привычке называли его Раулито, но только за глаза, поскольку прекрасно знали, как это брата бесит. До тех пор, пока он не стал ухаживать за Марией Эленой, ни мама, ни я не слышали, чтобы у него была девушка, или подружка, или симпатия. И мама, умевшая с первого взгляда угадать суть человека, сказала мне с непрошибаемой уверенностью:

– На этой девице твой брат и остановится.

– Откуда ты знаешь, если вы только что познакомились?

Но мама, увидев и услышав ее один лишь раз, уже все про Марию Элену поняла. Для нее та была девушкой вполне обычной, без особых достоинств или явных недостатков, здравомыслящей, уравновешенной, работящей, чересчур религиозной, без малейшего чувства юмора и с неудержимым стремлением соединить свою жизнь со здравомыслящим, уравновешенным, работящим и так далее мужчиной. Мама была абсолютно уверена, что Раулито, обойди он все страны и континенты, нигде, ни в одной части земного шара, не нашел бы более подходящей ему и словно скроенной по его мерке невесты.

– Они вдвоем – как рука и перчатка, только не спрашивай, кто из них рука, а кто перчатка.

По маминому прогнозу, их ждал прочный брак, скорая свадьба и двое детей. Были и другие предсказания, и теперь, подводя итоги, я убеждаюсь, что все они попали в точку.

Прошло еще несколько лет. Мой брат женился, я стал учителем в школе, но продолжал раз в неделю заглядывать к маме, чтобы наслаждаться ее кулинарными чудесами, а заодно и относил ей одежду на стирку. И вот однажды я пришел к ней не один.

2.

Как-то раз мы с Агедой, взявшись за руки, пересекали площадь Кальяо и остановились послушать уличного музыканта, который извлекал пронзительные и причудливые звуки из своего саксофона. Тут Агеда вдруг приблизила губы к моему уху – я подумал, что она хочет меня поцеловать, но она спросила, нельзя ли ей пойти вместе со мной в гости к моей маме.

Видно, я скроил такую мину, что ей пришлось как-то объяснить свою просьбу. Обе наши матери были вдовами, и, как казалось Агеде, это обстоятельство особым образом нас с ней сближало. Она не уточнила, что это был за такой особый образ. Сейчас я склонен думать, что в душе у нее крепла потребность – или страстное желание, или не знаю что еще – протянуть между нами как можно больше связующих нитей, если не сентиментальных, то любых других, то есть во что бы то ни стало упрочить наши отношения.

Я раз десять бывал у Агеды дома на улице Орталеса, но никогда и словом не перемолвился с ее матерью. То есть никогда не заходил на кухню или куда-нибудь еще, чтобы поздороваться с ней. Больная, глухая, вечно сидевшая в своем кресле, она даже не замечала моего присутствия в их квартире. Агеду это вполне устраивало, меня тоже. Нам с ней нужно было совсем другое, хотя ни одна попытка так и не привела к желаемой цели.

Должен признаться, меня дрожь брала при одной мысли, что я приведу Агеду к маме. И не в том дело, что мама станет дотошно ее разглядывать, и при этом, разумеется, довольно безжалостно, чтобы потом, как я предвидел, высказать мне свое неодобрение. Хуже было другое: такой визит, безусловно, придал бы Агеде формальный статус моей невесты. Именно этого ей, вне всякого сомнения, и хотелось, хотя она, думаю, ясно сознавала, что я держал осаду, не желая распахнуть перед ней двери и дать надежду на долгую совместную жизнь. Вот тогда Агеда и решила сделать ставку на мою мать: надо было только суметь ей понравиться, чтобы рассчитывать на ее поддержку.

Агеда была мне подругой, и, добавлю, очень хорошей подругой. Мы с ней подолгу беседовали, откровенничали, обменивались подарками и пикировались. Подругой, чьи советы и мнения я ценил. Мы вместе ходили по книжным, в театры и на выставки, много смеялись и вообще хорошо проводили время вдвоем; но было и то самое досадное обстоятельство, мешавшее нам вести себя в постели так, как это бывает у нормальных людей.

Что еще хуже, друзья подсмеивались надо мной, и не всегда за моей спиной, из-за того, что я гулял с такой внешне непривлекательной девушкой. Конечно, тут я использую эвфемизм. Они обычно говорили про нее без обиняков: ни кожи ни рожи. И откровенно настраивали меня против Агеды – до такой степени, что я сгорал от стыда, когда мы с ней, идя по улице, сталкивались с кем-то из знакомых.

Но Агеде было мало просто весело проводить со мной время. Она хотела большего, хотя открыто в этом не признавалась. Мысли ее скользили поверх наших развлечений и устремлялись к общему будущему. Она столько раз повторила, что хотела бы познакомиться с моей мамой, что под таким напором я наконец сдался и в очередное воскресенье за обедом сообщил маме о просьбе подруги – подчеркнув, что Агеду нельзя назвать моей невестой в традиционном смысле слова. Мама будущему знакомству, как мне показалось, обрадовалась и взяла с меня обещание привести Агеду в ближайшие выходные. А еще придирчиво расспросила о вкусах и предпочтениях девушки, чтобы приготовить что-нибудь ей приятное, выяснила, хороший ли у нее аппетит, пьет ли она вино, ест ли сладкое и так далее.

По правде сказать, все это начало меня пугать.

3.

Мама хотела непременно принять у себя Агеду, так же как Агеда мечтала попасть к ней в гости и возлагала на их встречу большие надежды.

Возможно, наука психология сумела бы объяснить загадочный для меня феномен, когда два человека проникаются друг к другу симпатией еще до знакомства. Я могу только строить догадки. Пожалуй, тут действуют некие знаки свыше, женская интуиция, благоприятное впечатление после каких-то моих слов. Нет, все равно не могу понять.

Агеда явилась к обеду, постаравшись привести себя в божеский вид, а не как она обычно ходила. В первый раз я видел свою подругу с накрашенными губами, что сильно ее изменило и почему-то сначала мне не понравилось. Но потом, пока мы ехали в метро и я сравнивал ее с другими женщинами, даже чуть-чуть подкупило, и наконец, когда я увидел явное одобрение, с каким встретила Агеду мама, стал смотреть на новый штрих не без удовольствия.

Несколько дней Агеда мучительно раздумывала, как ей одеться и что принести маме в подарок. Даже советовалась со мной. Что касается одежды, я сразу сказал: мы идем не на торжественный прием в королевский дворец, а на обед к моей матери, так что незачем слишком выпендриваться. И добавил: ты должна выглядеть такой, какая есть на самом деле. Агеда послушалась и выглядела как нормальный человек или, по крайней мере, не как человек, который лезет из кожи вон, желая всех поразить, и в результате производит жалкое впечатление.

Про подарок я сразу заявил, что тут ей не помощник. Мне никогда и в голову не приходило что-нибудь принести маме, если не считать грязного белья, накопленного за неделю. После долгих сомнений Агеда сделала выбор в пользу кухонных прихваток, которые сама же и сшила. По ее словам, над этими прихватками она трудилась всю ночь до рассвета. Мама, желая показать, как она оценила подарок, тут же пустила их в ход, едва сняв обертку. И несколько раз повторила: «Просто чудо какое-то!»

К моему удивлению, вскоре у обеих заболела голова. Они трудились на кухне. Агеда предложила маме свою помощь, и та с восторгом ее приняла, а я тайком слушал через приоткрытую дверь их разговоры. Между прочим, Агеда ничего не сказала мне про свою мигрень. В метро мы вроде бы вполне нормально болтали, и она даже не упомянула о головной боли. Я не знал, что такое с ней случалось довольно часто, но сейчас уловил в домашней атмосфере легкую перемену – некий укор себе. Во всяком случае, не мог не задаться вопросом, сколько воскресений я наслаждался вкуснейшей маминой стряпней и досаждал ей своими неприятностями, обидами и проблемами, не думая о том, что в этот момент у нее чудовищно болела голова. И ни разу не поинтересовался ее самочувствием. Из беседы двух женщин я уяснил, что обе ловко умели скрывать свои страдания от окружающих, но, конечно, до известного предела.

Стоя в коридоре, я слышал, что они обменивались советами, как можно снять или хотя бы смягчить головную боль. И с изумлением узнавал подробности повседневной жизни каждой из них, совершенно мне до той поры неведомые.

Обе считали выходные дни настоящим проклятьем для себя: «Только подумаешь, что вот, можно немного и расслабиться, как хлоп, снова голова заболела». Не выспаться – плохо, переспать – еще того хуже. Мама перечислила своих главных врагов: спиртное (и я тотчас вспомнил ту ночь, когда брат показал мне бутылки с бренди, спрятанные в чулане), скованные мышцы спины, отказ от завтрака или от еды в положенные часы. Агеда подтвердила, что и у нее враги отчасти те же самые, но добавила кое-что еще: месячные (мама: «А я их всегда воспринимала как спасение»), выход на улицу с мокрыми волосами, еда в неположенное время, шоколад…

– Шоколад?

– Даже глянуть на него боюсь. И на алкоголь тоже.

Потом обе снова заговорили о способах, помогающих победить мигрень, хотя они не всегда действовали. И речь шла не только о лекарствах, которых Агеда успела перепробовать невесть сколько, а мама, как я понял из ее слов, – и вообще все. Она посоветовала Агеде выпивать немного кофе с лимоном при первых же признаках боли. Агеда ответила, что возьмет это на вооружение.

При прощании мама повторила:

– Не забудь: чашечка кофе с лимоном.

Несколько дней спустя мама сказала мне по телефону:

– Эта девушка – настоящее сокровище. Не будь дураком. Смотри, чтобы ее у тебя не увели.

Потом несколько раз попросила, чтобы я и в следующие воскресенья приглашал Агеду с собой.

И я действительно приводил ее еще два или три раза, а когда уже начал привыкать к накрашенным губам Агеды, на моем горизонте появилась девушка по имени Амалия – с красивым лицом и чудной фигурой, овеянной ароматом духов.

4.

Уже давно мы с Хромым не баловали себя крокетами в «Каса Маноло». Войдя, мы увидели, что и без того небольшой бар набит битком, и нам пришлось немного подождать на улице, пока компания светских дам с прическами, сделанными в парикмахерской, покинет заведение, чтобы переместиться в Театр сарсуэлы, расположенный на другой стороне узкой улицы Ховельяноса. Теперь можно было занять столик у окна, где не так мешал шум голосов, и поговорить. Нам принесли тарелочку с оливками, крокеты по большой порции и красное вино. Я заказал себе еще и кусок тортильи, чтобы дома уже не заботиться об ужине.

Хромой пустил в ход тяжелую артиллерию, пылко доказывая мне, что нельзя скрыть от чужих глаз сильную боль, такую, что способна валить человека с ног. Ту, что проходит от таблетки аспирина, – еще куда ни шло, но мигрень, которую любое движение, любой самый легкий звук или лучик света, попавший в зрачок, превращают в муку смертную, – это совсем другая история.

– Подожди, подожди, а ты-то почему так хорошо разбираешься в мигренях?

Но он гнул свое: к сожалению, ты, ослепленный эгоизмом, видел в матери только служанку, машину для готовки, стирки и обожания сыночка; она вроде как вечно должна была вскармливать тебя грудью, и если не молоком, то состряпанными ею блюдами. Твоя мама – прекрасная женщина, она боялась хотя бы намекнуть на свои страдания или пожаловаться, чтобы не испортить своему маленькому Тони воскресный обед.

– Ты хоть раз поблагодарил свою мать?

– А тебе какое дело?

– Мне? Никакого. Ты сам заговорил на эту тему.

Потом Хромой поинтересовался, с чего это я с некоторых пор зациклился на воспоминаниях, вызывании духов прошлого и прочей мутоте. Может, это я сам трусливо хватаюсь за жизнь, а вовсе не он, как мне нравится утверждать? В ответ я объяснил, что для меня воспоминания – форма прощания. Сейчас уже март, и мое время истекает. Вот и все. Что уж такого необычного в том, что человек оглядывается назад перед близким уходом, словно неторопливо листая альбом с фотографиями, и делится впечатлениями с другом, которого считает – или считал – заслуживающим полного доверия? Я решил не признаваться, что каждый вечер перед сном делаю короткие записи, хотя и без малейших литературных претензий. Побоялся, что он проявит любопытство. Хромой ведь не отстанет, пока я не позволю ему заглянуть в них, и только опошлит своим насмешливым взглядом мои откровения.

Итак, Хромой полагает, что моя мать и Агеда старались скрыть от меня свои болезни исключительно из любви ко мне. Он уверен, что именно это слово здесь самое точное – «любовь». Неужели сам я об этом не догадывался? Потом мой друг изрек с почти хамской бесцеремонностью, что вообще-то человек может совершить самоубийство из привязанности к жизни. И тут нет никакого противоречия. А то, что я не понимаю столь очевидной вещи, плохо обо мне говорит. Ему очень неприятно в этом признаваться, но он считал меня умнее.

Не забывая про соус бешамель, Хромой продолжает возбужденно разглагольствовать:

– Ты думаешь, мне не нравится жить? Нравится, еще как нравится, но только без язв и депрессий, и чтобы были целы обе ноги, мать твою так и разэдак.

А еще он сказал, что всегда будет сторонником жизни, даже в тот миг, когда примет цианистый калий, и, возможно, тогда больше всего. Он не удержался от подходящей к случаю цитаты, на сей раз это были слова Макса Фриша: «Самоубийство должно быть поступком обдуманным». То есть осмысленным проявлением любви к жизни, добавил Хромой уже от себя, словно разъясняя слова швейцарского писателя. Именно потому, что жизнь человеку нравится, он должен расстаться с ней по собственной воле, но, сколько возможно, не нарушая правил приличия, эстетично, едва убедится, что позорит ее своим унынием, своей старостью и своими недугами; едва поймет, что перестал заслуживать ее, и само собой, когда уже достаточно ею насладился.

Хромой презирает тех, кто накладывает на себя руки в приступе отчаяния. Таких он называет истериками и халтурщиками, лишенными даже намека на эстетическое чувство. Он-то уж точно лишит себя жизни так, как велит Фриш, то есть в полном рассудке и с убеждением, что совершает глубоко осознанный акт, из чего следует: прежде чем уйти, он приведет свои дела в полный порядок (завещание, разные бумаги, распоряжения по похоронам…).

Сейчас я смотрю на Пепу, и она, расположившись на лежанке рядом со столом, где я пишу все это, тоже не сводит с меня глаз.

– Ну что? И ты хочешь устроить мне выволочку?

Собака, услышав мой голос, вытягивает шею, поднимает уши, словно ожидая приказов. И кто скажет, не терзает ли ее в этот миг жуткая боль, которую она терпит с трудом, молча, покорно, поскольку на это, вероятно, и обречены существа, лишенные языка.

– Помаши хвостом, – велю я Пепе, – если сейчас у тебя что-нибудь болит.

Пепа и на самом деле чуть приподнимает кончик хвоста и два-три раза бьет им по полу. Но я не могу понять, что она пытается мне сказать.

5.

Нет, так жить больше нельзя. Нельзя все время прятаться. Нельзя каждый раз, прежде чем выйти из дому, внимательно осматривать в окно улицу. Шагая по тротуару, я постоянно озираюсь по сторонам, то есть веду себя в собственном районе как человек, который боится преследований. «С меня хватит, – сказал я себе. – Отныне не только перестану избегать эту женщину, которая ничем мне не угрожала и о которой нельзя сказать ничего дурного, сегодня я сам постараюсь ее разыскать». Что я и сделал. Захочет потребовать объяснений, почему я когда-то так с ней поступил? Ладно, пусть требует. А если слишком разбушуется, пошлю ее куда подальше.

После обеда я надел на Пепу поводок, и мы вдвоем спокойненько двинулись к парку, не осторожничая, как делали это в последние недели. В парке я сел на скамейку, где меня хорошо было видно, поскольку в той части центральной площадки деревьев росло поменьше.

Дорогой я немного порастерял решительность, но от цели своей все-таки не отказался. И теперь Пепа обнюхивала землю, а я убивал время, читая отдельные куски из «Случайности и необходимости» Жака Моно[45]в первом издании 1971 года в переводе Феррера Лерина. Иногда я поднимал глаза от книги, чтобы посмотреть, не появились ли черный пес и его хозяйка.

В своей черной тетради я отыскал несколько выписок из книги Моно. Одна из них гласит: «Сегодня нам известно, что от бактерии до человека химические механизмы остаются по сути одними и теми же – как по структуре, так и по своим реакциям» (стр. 116). Насколько помню, в свое время эта мысль порадовала меня, поскольку в ней непомерно возгордившийся царь природы приравнивается к микроорганизму.

Потом книга Моно осталась лежать в парке, неподалеку от детской площадки, если, конечно, какой-нибудь прохожий не прихватил ее или не выкинул в урну.

Устав бегать, Пепа растягивается на песчаной дорожке рядом со мной. Я смотрю на нее. И не замечаю никаких признаков радости или волнения. Ее невозмутимость подсказывает мне, что черного пса поблизости нет.

Тут рядом со мной садится старик с палкой, в шерстяной шапке, которого я раньше иногда здесь видел. По каким-то звукам, похожим на ворчанье, я догадываюсь, что имел наглость опустить свой зад на привычную ему скамейку, а этот добрый человек, кажется, смотрит на нее как на свою собственность. Неожиданно он заговаривает, совершенно не смущаясь тем, что отвлекает меня от чтения. В эти дни в Верховном суде проходит процесс над лидерами каталонских сепаратистов, и старику нужно с кем-то отвести душу. Вне всякого сомнения, на роль слушателя он выбрал меня.

Правда, вскоре извинился, что не сдержал эмоций и накинулся на незнакомого человека. Он ведь понимает, что не должен был ко мне лезть, поскольку я читал книгу, но вся эта история, как он объяснил, выводит его из себя.

Старик, как и Хромой, полагает, что каталонский вопрос можно решить за пару дней, просто нужна твердая рука. Я смотрю на него. Я дал бы ему лет восемьдесят или даже восемьдесят пять, и мне кажется, что в выражении его лица, водянистом взгляде и старческих чертах вдруг проглядывает что-то детское.

Я хочу проверить, не из числа ли он национал-католиков, – и словно сую руку в нору, не зная, какой зверь прячется там внутри.

– Вам кажется, что решить проблему мог бы только новый генералиссимус?

Он засмеялся:

– Нет, что вы. Одного нам и так пришлось терпеть слишком долго.

Тогда я прошу объяснить, что он подразумевает под твердой рукой.

– Достаточно было бы порешительней применить уже существующий закон и отправить за решетку всю эту банду сепаратистов, которые хотят разрушить нашу страну.

– У вас есть внуки? – в лоб спрашиваю я.

– Какие там внуки! Моим дочкам дети не нужны. А старшей уже перевалило за сорок. Так что… Фамилии нашей конец.

– А как ваша фамилия?

– Эрнандес.

– Ну, вы скажете тоже – конец. В Испании тысячи Эрнандесов.

– Да, но фамилия Эрнандес, которую я получил от своих предков, перешла к моим дочерям – и на этом ей конец. Хотя их это мало волнует.

В первый раз я не прячусь от Агеды, а наоборот, хочу с ней встретиться, и она, как нарочно, не появляется.

Домой я иду, когда уже почти стемнело, и думаю о старике, озабоченном будущим нашей страны. Внуков у него нет, сам уже стоит одной ногой в могиле… Какая ему разница, разваливается Испания или позволяет себя развалить? Думаю, многим испанцам давно надо объяснить, что смерть означает конец всему.

6.

Однажды Агеда возвращалась с работы к себе на улицу Орталеса. С лестничной площадки она услышала, что в квартире громко говорит телевизор, но это ее не удивило, так как мать была глуховата. Агеда нашла ее мертвой в кресле – с опущенной на грудь головой. По словам Агеды, она, скорее всего, умерла мгновенно, без агонии, что отчасти помогло дочери легче перенести потерю. Это случилось в тот год, когда родился Никита.

Агеда знает, что моя мама скончалась в минувшем январе. Дело в том, что они с Хромым иногда сталкиваются на улице. Выяснять подробности их встреч я не захотел. У Агеды, по ее словам, остались «чудесные воспоминания» о моей маме. Чудесные? По-моему, в большинстве случаев определение «чудесный» звучит преувеличением, но, пожалуй, Агеда использовала его совершенно искренне. Когда она это сказала, у нее и вправду слегка увлажнились глаза.

Со временем я узнал, что после нашего разрыва Агеда пару раз навестила маму, а однажды они даже сходили в кафе, чтобы поговорить о чем-то своем.

Мама никогда мне об этом не рассказывала.

Отвечая на мой вопрос, Агеда коротко описала, где ей довелось работать. В середине девяностых она получила хорошее место помощника по административным вопросам в адвокатской конторе. Работа ей нравилась, но куда меньше нравилась атмосфера, царившая в офисе. Контора не пережила кризиса 2008 года, хотя из-за разногласий между хозяевами дела там и раньше шли неважно. С тех пор Агеда жила на пособие по безработице и перебивалась случайными заработками. Она бралась за все что угодно, но так ни на чем надолго и не остановилась. Из перечисленных ею занятий я запомнил службу в художественной галерее и должность дежурного администратора в гостинице в Фуэнлабраде. Сейчас, если у нее возникает такое желание, она дает уроки английского. Но не всегда берет за них плату. Почему? Потому что у нее просто сердце разрывается, когда она видит, как тяжело живут некоторые семьи. Работа ей нужна скорее для того, чтобы иметь повод утром вставать с постели и чем-то заполнить день. Не из-за денег, нет. Она ведь живет одна, без семейных обязанностей и серьезных расходов, поэтому имеющихся накоплений ей должно хватить до старости.

– Если честно, богатой меня назвать нельзя. Но и того, что есть, мне более чем достаточно.

Как объяснила Агеда, примерно пару лет назад она удачно продала состоятельным венесуэльским иммигрантам квартиру на улице Орталеса. Такое решение она приняла по совету своей тетки Кармен, которая хотела, чтобы Агеда перебралась жить к ней, а за это тетка пообещала завещать ей собственную квартиру. Кармен была сестрой отца Агеды, восьмидесятилетней бездетной вдовой и жила в районе Ла-Элипа, где теперь Агеда и обитает. Она не сказала, на какой именно улице, а я не спросил. После смерти Кармен племянница стала единственной ее наследницей, и, судя по всему, наследство оказалось немалым.

– Когда есть настроение, я берусь за какую-нибудь работу, но главным образом чтобы развеять скуку.

Я не услышал от нее ни одной жалобы, ни одного упрека за те полчаса, что мы с ней проговорили.

Прощаясь, она вдруг призналась, что уже собиралась уходить, решив, что в эту среду я на рынок не приду. А я по чистой случайности вошел туда не с площади Сан-Кайетано, а с улицы Эрасо. И, сделав покупки, собирался выйти тем же путем, но вспомнил, что надо взять денег в банкомате, то есть спуститься до поворота на улицу Аскона, поэтому и двинулся в сторону площади. Там стояла Агеда в своем потертом плаще и под черным мужским зонтом. Толстый пес сидел рядом.

7.

Я с удивлением обнаружил, что до Агеды дошли многие подробности моей прошлой жизни. Думаю, от Хромого.

– Скоро будет одиннадцать лет, как мы с моей бывшей развелись.

– Да, я знаю.

И все в том же роде.

Но я, чтобы не затягивать разговор, который и так продлился добрых полчаса, не стал выяснять, откуда Агеда получила обо мне такие точные сведения. И перевел беседу на ее мать, ее работу, квартиру и так далее.

– А я сделала операцию, – вдруг сообщила Агеда.

С моей стороны было бы притворством спросить, какую именно, а не спросить значило бы, что я прекрасно помню про суженное влагалище. И я счел за лучшее просто промолчать. Агеда вроде бы не заметила, в какую неловкую ситуацию поставила меня своей откровенностью, во всяком случае, она словно между прочим добавила:

– А вообще-то, судя по всему, я зря легла под нож.

Это следовало понять так, что с сексом она покончила. Но уверенности у меня не было. А откуда ей взяться? Я не наделен способностью читать чужие мысли. И скорее всего, вывод сделал дурацкий. Но с другой стороны, мне-то что до того? К тому же шел дождь, в руках я держал две тяжелые сумки с продуктами, а разговор постепенно сполз на слишком личные, по моему мнению, темы. Короче, я сказал, что должен возвращаться домой, правда, сказал по возможности вежливо. И простился с Агедой.

Тем же вечером в баре Хромой подтвердил, что Агедита, как он иногда ее называл, замуж до сего дня так и не вышла, и я рискнул объяснить это ее физической непривлекательностью. Но Хромой со мной не согласился. Во-первых, как он считает, Агеду нельзя назвать в буквальном смысле слова некрасивой. На его взгляд, если бы она больше занималась своим внешним видом и немного похудела, впечатление было бы иное. – Но спорить не буду: ходит она как чучело гороховое, – добавил он.

И объяснил: Агеда не нашла себе пару, потому что сама не захотела, но это, разумеется, отразилось и на ее сексуальной жизни. Ей, как известно, всегда хватало компании собак.

8.

Мой первый сексуальный опыт – про онанизм мы тут не говорим – никак нельзя назвать доблестным. Он был гнусным, и поэтому я всегда предпочитал о нем помалкивать. Хромой как-то раз попытался разговорить меня – не потому, что о чем-то таком догадывался, а скорее из любопытства и по-приятельски поддразнивая, но я отделался пустой выдумкой, какие обычно рассказывают про переходный возраст. Не знаю, поверил он или нет, мне плевать. Если когда-нибудь снова коснется этой темы, легко поймает меня на лжи, потому что я совершенно не помню, что наплел ему в тот раз, и новое вранье наверняка будет отличаться от прежнего.

Амалия как-то раз, когда мы оба после любви с наслаждением курили, лежа в постели, рассказала мне про свой первый опыт. Она смеялась, вспоминая, какую лапшу навешала на уши родителям, чтобы они позволили ей в субботу не ночевать дома, а когда закончила эту довольно банальную историю, попросила, чтобы я поделился своей. Я с ходу сочинил что-то, отнюдь не блещущее потрясающими подробностями, то есть, по сути, что-то похожее на ее рассказ. Единственной правдивой деталью был мой возраст – шестнадцать лет, довольно ранний по тогдашним понятиям, хотя, конечно, это и сравнить нельзя с тем, как дело обстоит у сверстников Никиты.

Амалия потеряла невинность в восемнадцать. Именно этот глагол она употребила – «потеряла». Лежа рядом со мной с покрасневшим лицом и растрепанными волосами, она снова расхохоталась:

– Я выражаюсь совсем как моя мать.

Даже во взрослом возрасте Амалия должна была возвращаться домой не позднее десяти и отчитываться перед родителями, где была и с кем. Как мне помнится, во время беременности она не раз повторяла, что мы предоставим нашему ребенку – мальчик это будет или девочка, все равно, – свободу, которой ей самой так не хватало.

В мои школьные годы у нас был одноклассник по фамилии Сото. Учился он плохо, но, видимо, ловко ориентировался в разных жизненных ситуациях, а также имел явные криминальные задатки, почему мы все искренне им восхищались. Он не был здоровяком, не был задирой, не петушился, но умел по-своему заставить себя уважать. А если кто-то не сразу это понимал, любил показать свой автоматический нож – мог, демонстрируя сноровку и меткость, метнуть его в дерево, мог почистить им апельсин или яблоко, полученные дома на завтрак, а иногда и почистить ногти.

Я слышал, что у него есть сестра, знаменитая сестра Сото, – она была годом младше и за деньги соглашалась проделать это самое с любым и каждым. По другим слухам, заплатить можно было и натурой – главным образом простыми сигаретами или косяком. Один из товарищей стал подначивать меня, и это помогло мне побороть последние остатки робости.

– Она все-все разрешает делать.

А Сото устанавливал тариф, собирал плату и выполнял роль посредника. Я спросил у него, правду ли говорят про его сестру. Он ответил в обычной своей сухой манере: двести песет.

– Когда?

– Когда тебе удобно.

Я раскошелился сразу, отдав половину карманных денег, выданных мне на неделю, и, как многие приятели по школе, да и по району, именно с его сестрой потерял, что называется, невинность.

9.

Главным лозунгом в нашей семье считалось – не быть слабаком. Чтобы, как учил отец, никто и никогда не смог подмять нас, меня и Раулито, под себя. А еще он учил сыновей презирать боль, слезы и всякое сюсюканье. Мужчина не должен себя жалеть. Надо бороться, рваться вперед. Свои наставления он часто заканчивал, сравнивая жизнь с полем боя.

Ему нравилось входить в море вместе с сыновьями, особенно когда поднимались высокие волны, и видеть тревогу мамы, стоявшей на берегу и считавшей, что мы подвергаемся ужасной опасности. Хуже всего в его глазах было не поражение, а трусость. Иногда он нас провоцировал:

– Пять дуро тому, кто принесет на ладони паука.

Папа страшно сердился, когда Раулито прибегал жаловаться на меня. Думаю, ему очень не нравился писклявый голос младшего сына.

– Учись постоять за себя, а то ведешь себя как педик.

И я чувствовал, что глава нашей семьи поощрял мою жестокость. Мало того, именно этого он и ожидал от меня – чтобы из любой ситуации я умел извлекать пользу или становился сильнее, подчиняя себе более слабых.

Потом я и сам убеждался, что отцовские уроки помогали мне в школе на сто процентов. В классе действовали строгие иерархические порядки. Это не было записано ни в каком уставе, но им следовали неукоснительно. А если ты чего-то не понимал, рано или поздно крепкий кулак заставлял тебя усвоить нужные правила. Эти порядки опирались на силу, и не всегда только физическую, но и на ту, которую предполагали авторитет, готовность мстить, злокозненный склад ума, неустрашимость или принадлежность к определенному клану. Все это вместе позволяло поддерживать в классе известное равновесие. Но такая иерархия не была статичной. Время от времени происходила драка из-за лидера, в результате которой он либо побеждал, либо терял свою власть. Плохо было тому, кто занимал одно из самых низких мест, кто легко покорялся чужой воле, кто смирялся с унизительной кличкой, с беспричинной оплеухой, кражей бутерброда на перемене. Все это, кстати сказать, очень похоже на происходящее во взрослом мире, которому в не меньшей степени присущи властные игры.

Я уйду из жизни, так и не увидев человеческое существо во всем его величии. Не стану отрицать, что такое существует, просто оно никак не проявило себя в тех местах, где доводилось бывать мне.

Может, в далеких странах, может, на одиноких островах или на каком-нибудь чердаке сидит, до смерти напуганный окружающим миром, сжавшийся в комочек какой-нибудь хороший человек.

Под влиянием обстановки, а иногда и по собственному почину, из чистого удовольствия вершить зло, я играл в те же игры, в какие играли все, или многие, или большинство, и запачкался так же, как другие, если не больше. Но не прозрел до тех пор, пока не убедился, что мой собственный сын оказался среди тех, кто стоял на нижней ступени иерархии. И тогда – уже слишком поздно – я почувствовал, что задета моя отцовская гордость, и возмутился несправедливостью, которая ничем не отличалась от той, что в подростковом возрасте творил против других я сам.

Но еще ниже, чем Никита, в самом низу лестницы, стояла несчастная девчонка, которую мальчишеская компания из моей школы знала как сестру Сото.

Что, интересно, с ней потом стало?

Ничего хорошего, это уж точно.

10.

В нескольких кварталах от нашей школы была площадка, заваленная мусором и заросшая сорняками, где сейчас высится уродливый жилой дом. На площадке лежали части подъемного крана, который вот-вот должны были собрать, а также разные строительные материалы – и все это постепенно приходило в негодность из-за не всегда хорошей погоды. Зато кошкам там было раздолье. Время шло, а стройка почему-то никак не начиналась.

Площадка была огорожена, но нам, мальчишкам, не стоило труда проникнуть туда сквозь щель между дощатым забором и стеной соседнего старого здания, позднее тоже снесенного. Вот эта площадка и послужила сценой для первого сексуального опыта в моей жизни.

День клонился к вечеру, и стояла страшная жара. Я пришел туда почти на четверть часа раньше, чем велел Сото. Но меня опередил наш одноклассник по кличке Русский. Увидев его, я немного приободрился, хотя с прошлого вечера здорово мандражировал. В свои шестнадцать лет я совершенно ничего не знал про секс и всю ночь не мог сомкнуть глаз, пытаясь вообразить, что же нас ждет. Русский, с которым я был в приятельских отношениях, угостил меня сигаретой, и мы разговорились. За куревом я узнал, что Сото взял с него меньше, чем с меня.

– Просто я прихожу сюда уже в третий раз, – объяснил Русский.

По его совету я зашел в ближайшую кондитерскую и купил две маленьких шоколадки, потому что сестрица Сото без памяти любила сладкое, и было проще сделать ей это, пока она жует шоколад.

Наверняка в тот же самый миг, несмотря на всю мою неопытность, в голове у меня должны были вспыхнуть сигналы тревоги, и то, что я их не заметил, нельзя оправдать ни возбуждением, ни крайним смятением.

С одной стороны, во мне уже заиграли гормоны, с другой – я успел заплатить двести песет и теперь не находил или не хотел найти повод для позорного отступления.

Нам с Русским пришлось довольно долго ждать Сото и его сестру. Мы все больше склонялись к мысли, что он нас попросту надул. Наконец они появились в конце улицы в сопровождении незнакомого нам типа – высокого, чуть старше нас, с прыщавым лицом. Оба парня молча шли рядом, за ними, отставая на три-четыре шага, следовала толстая девочка с одутловатым лицом и устремленным непонятно куда взглядом.

Едва увидев ее физиономию, я понял, что сестра Сото страдала серьезным умственным расстройством. Ей было четырнадцать лет, глаза ее располагались под выпуклым лбом как-то неровно, к тому же их разделяло слишком большое расстояние, не как у обычных людей… А еще она все время улыбалась, слишком старательно улыбалась, и без всякой причины. Да и пухлое тело выглядело не более привлекательным. Я шепнул Русскому:

– Слушай, она вроде как двинутая.

Мой приятель тоже шепотом ответил:

– Для того, что мы собрались делать, это не имеет никакого значения.

Сначала на площадку пролезли мы четверо, потом Сото крикнул сестре, чтобы она тоже не мешкала. Он обращался с ней не лучше, чем со старым половиком, то и дело обзывал и пинал, но девчонка, несмотря на это, продолжала улыбаться во весь рот, показывая свои редкие зубы и влажные розовые десны.

– Иди сюда, дура проклятая, – покрикивал на нее Сото.

Чтобы только не молчать, я спросил, как ее зовут, но Сото не был расположен к разговорам.

– Ну ты что, не слышала?

Остальные засмеялись, и я, чтобы не отставать от них, тоже.

С внутренней стороны к забору были прислонены несколько кусков картона, на вид не слишком чистых. Сото и прыщавый соорудили из них что-то вроде ложа за кучей битого кирпича – между ней и ржавыми частями подъемного крана. Потом Сото не терпящим возражений тоном приказал сестре сесть на большой камень, быстро стянул с нее туфли и оголил ниже пояса, но она и не думала сопротивляться и не изменила идиотского выражения лица.

– Ну давай, дура, ложись сюда. – И, не дожидаясь, пока она повернется, звонко шлепнул ее по толстой заднице.

Когда девчонка послушно улеглась на картонки, мы потеряли ее из виду. Сото предупредил с обычной для него суровостью:

– Пять минут, не больше.

После чего постановил, что прыщавый парень будет первым. А мы с Русским, чтобы определить очередность, бросили монетку.

11.

Русский вышел из-за кирпичей, застегивая штаны. На площадку уже опускалась ночь. Сото повернулся ко мне:

– Теперь ты.

А я подумал: «Если я опоздаю на ужин, мама рассердится».

Сестра Сото лежала на картонках на спине. Лобок ее покрывали темные волосы. Пока я спускал штаны, она издала какие-то звуки, в которых я с трудом угадал слово «шоколад». Я переспросил:

– Ты хочешь шоколадку?

Но она вместо ответа словно в насмешку повторила свою просьбу на языке, мало напоминающем человеческий.

Я встал на колени между ее ног и при слабом закатном свете не отрываясь смотрел на то, что мне открылось. Я впервые видел это не на фотографии, а вживую. И почувствовал смесь отвращения, зоологического любопытства и неодолимого соблазна. Я протянул сестре Сото пару шоколадок, потом робко дотронулся пальцем до вагины, как дотрагиваются до редкого зверька, от которого запросто можно ждать защитной реакции.

Оттуда шел пронзительный запах, что, вероятно, и мешало мне испытать эрекцию. Я стал сам себе помогать руками. Она лежала спокойно, словно не понимая, что происходит, и жевала шоколад. Губы у нее были измазаны коричневой массой. Преодолев трудности, связанные, наверное, с неуверенностью в себе, волнением и сознанием, что мы делаем что-то не слишком хорошее с бедной дурочкой, я сумел войти в нее. Семя я не изверг, да и не думал об оргазме. Мне было важно любым способом испробовать сам механизм полового акта.

Я быстро натянул штаны. А когда вылезал с площадки, услышал за спиной резкий голос Сото:

– Ну давай, дура. Мы уже закончили.

Я немного опоздал к ужину, но не настолько, чтобы мама подняла крик. Когда я коснулся своей щекой маминой щеки, она сморщилась. И уже через несколько минут, пока мы, не дожидаясь отца, ели суп, внимательно посмотрев на меня, спросила:

– Слушай, ты когда в последний раз принимал душ?

12.

Мне понадобилось не так уж много времени, чтобы полюбить Ла-Гиндалеру и привольное холостяцкое житье, которое оставляло простор для чтения, любимых занятий, встреч и бесед с моим другом Хромым и прогулок с Пепой… Разумеется, я грустил, страдал от одиночества и от того, что оказался в роли проигравшего, к тому же платил алименты, хотя это с финансовой точки зрения не было более серьезной обузой, чем прежняя часть семейных расходов, выпадавшая на мою долю.

Оценив ситуацию с практической стороны и решив не поддаваться унынию, я твердо понял, что развод стал для меня довольно выгодным делом и в первую очередь принес свободу. Я увлекся – кто бы мог подумать! – кулинарией. Купил утюг, сжег пару рубашек, но потом приспособился, и больше никаких неприятностей на гладильной доске не происходило. Мне нравилось ни от кого не зависеть и воображать, проходя мимо фотографии отца, будто он награждает меня едва заметной одобрительной гримасой. Во время школьных каникул я совершил несколько путешествий. Побывал в Риме. Да, вот так просто – взял и съездил. Увидел город на экране телевизора и сказал себе: «В субботу ты туда поедешь». И поехал. Я пожарился на солнце в Танжере, побывал в Осло, добрался до острова Иерро – главным образом потому, что он расположен очень далеко. Я путешествовал один и конечно же скучал, но в то же время был несказанно счастлив, потакая своим прихотям и делая все, что мне заблагорассудится, – ведь никто, стоя рядом, не одергивал меня каждую секунду.

В первый же год после развода я записался на курсы немецкого. Скоро, правда, желание изучать этот слишком трудный язык испарилось, но кое-что я все-таки запомнить успел. А еще заставил себя сесть за статью о герменевтике Гадамера и даже написал около двадцати страниц. Потом подумал: «Зачем тратить силы на всю эту тягомотину – размышлять, писать… Ведь без этого так спокойно живется». Но окончательно отложил статью в сторону, глянув в окно и увидев голубое небо. И тотчас захотел выйти с Пепой подышать свежим воздухом. Какое мне дело до всех этих философских рассуждений? Пусть ими занимаются те, кто живет в землях, где быстро темнеет, вечно идут дожди, дуют ураганные ветры и лютует мороз.

Но в первую очередь личный покой мне гарантировало то, что сведения о подвигах нашего расчудесного Никиты доходили до меня лишь эхом, то есть в смягченной форме – иначе говоря, в щадящих дозах или отдельными фрагментами часто уже решенных проблем либо проблем в процессе их решения. Кроме того, ни мне, ни мальчишке вовсе не хотелось обсуждать эти «ерундовые заморочки» в те короткие часы, которые мы проводили вместе. И ведь большая часть упомянутых проблем уходила корнями в стычки Никиты с матерью, что меня никоим боком не касалось.

Как я уже писал, с сыном я виделся в установленные судом часы либо, в виде исключения, по просьбе Амалии, когда ему было что-то от меня нужно или он впутывался в серьезные неприятности. Смешно было слышать, как Амалия, по чьему требованию мне позволялось встречаться с Никитой раз в две недели, возмущалась, что я мало времени уделяю сыну.

– Ему не хватает рядом мужчины – образца для подражания! – заявила она однажды.

«Ничего, – подумал я, – пусть найдет себе такие образцы где-нибудь еще».

Мальчишка вырос, очень скоро он уже был на целую пядь выше матери и перестал признавать ее власть. Иногда Амалия звонила мне, но не для того, чтобы заставить вмешаться и помочь в каком-нибудь критическом случае, а для того, чтобы я сам, своим умом, догадался, что пора вмешаться. Она не была способна управлять им, и это означало, по-простому говоря, что теперь управлял ею Никита. Мало того, нет никаких сомнений, что после нашего развода парень не раз поднимал на мать руку. Хотя на самом деле для Амалии в этом не было ничего нового. Ее отец, будучи сторонником воспитания у детей железной воли, всласть лупил обеих дочек, да и мать, изображавшая из себя святошу, от него не отставала. Ольга, насколько мне известно, тоже не слишком сдерживалась и запросто колотила свою «нежную подружку». Единственный из близкого окружения Амалии, кто ни разу и пальцем ее не тронул, был я, но она, судя по всему, так это и не оценила, во всяком случае, в шкале ее признательности я особого места не занял.

Через год после развода произошло событие (действительно более чем серьезное), которое сделало мое вмешательство совершенно необходимым. Телефонный звонок раздался в необычное время, почти в полночь, когда я уже лег спать. Голос Амалии, профессиональной радиоведущей, настолько изменился и звучал, скажем прямо, настолько истерично, что я поначалу его не узнал. Она говорила сбивчиво. Наконец, когда она немного успокоилась, я сумел понять, что директор школы, где учился наш сын, оставил ей сообщение на автоответчике. Шестнадцатилетняя девочка из класса Николаса беременна, и все указывало на то, что мы с Амалией скоро станем дедушкой и бабушкой.

– Ну и в чем тут проблема? – спросил я с показным спокойствием.

– Проблема в отце девицы, он служит в Национальной полиции. Судя по всему, он довольно решительно выдвигает материальные требования.

Я не без злорадства напомнил Амалии, что заботу о сыне она взяла исключительно на себя.

– Знаешь, такого я от тебя не ожидала, Николас – и твой сын тоже, и сейчас ты ему нужен.

13.

Едва обосновавшись в Ла-Гиндалере, я сказал себе: «Успокойся, это жилье временное. Рано или поздно ты переедешь в ту часть города, которая больше отвечает твоему образу жизни и твоим вкусам». Меня раздражало, что теперь до школы мне приходилось добираться дольше, чем прежде, не намного дольше, но, если добавлять по двадцать минут на дорогу туда и обратно, то в конце года наберется немало потерянных зря часов.

Это досадное обстоятельство, как и некоторые другие, не помешало мне довольно быстро освоиться в новом районе. Я полюбил бар Альфонсо и рынок на площади Сан-Кайетано (где, кстати сказать, сегодня днем не встретил Агеды и был этим разочарован), парк Эвы Дуарте оказался у меня прямо под боком, а обиталище Хромого – подальше, но все равно тоже близко. Приятно удивили меня и соседи – более симпатичные и тактичные, чем в прежнем доме.

Однажды, когда я возвращался домой из школы, меня внезапно посетила внушающая оптимизм мысль: а ведь после некоторой паузы мне предстоит начать новую жизнь. Сколько я проживу в этой квартире? Недели две-три? Не больше. Тут я заметил, что в почтовом ящике что-то есть, и открыл его. Я чуть не выругался, найдя там очередную анонимку. Быстро же их автор, кем бы он ни был, отыскал меня! И я до сих пор не могу понять, каким образом этот человек умудрялся проникнуть в подъезд. Может, нажимал на любую кнопку домофона и представлялся курьером? Может, ждал случая, чтобы войти с кем-то из жильцов? А может, если уж дать волю воображению и паранойе, он раздобыл ключ от входной двери?

Короче, я копирую текст анонимки:

Ты, умник, что, решил, будто можешь нас обхитрить? Те же глаза, что наблюдали за тобой раньше, наблюдают и сейчас и будут наблюдать дальше, где бы ты ни поселился, куда бы ни отправился.

14.

Директор школы, человек мирно настроенный и благоразумный, предоставил свой кабинет тем, кто оказался замешан в этом деле. Амалия имела трудный телефонный разговор с полицейским, и тот почти сразу же позволил себе самый грубый тон. Амалия была напугана, растеряна и полагала, что не сможет держаться достойно в присутствии этого типа, которого назвала «дикий мачо». Она попросила, чтобы вместо нее я пошел в школу, где будет проводиться очная ставка между двумя подростками. Эта мысль посетила Амалию после того, как Никита сообщил ей кое-что о поведении беременной девочки. Незадолго до этого я встретился с Никитой и очень строго потребовал, чтобы он рассказал мне правду и только правду про все это дело.

А правда, по словам сына, заключалась в том, что трудно было определить, от кого забеременела дочка полицейского, трудно по той простой причине, что она успела переспать со многими мальчишками. Никита назвал несколько одноклассников, которые вполне могли заделать ей ребенка. Несколько минут спустя я попросил его еще раз перечислить их фамилии. Он перечислил.

– Они хотят сделать меня козлом отпущения.

– А почему именно тебя?

– Потому что считают меня дураком.

Я возразил, что, возможно, другие пользовались презервативами, а он нет. Никита заявил, что все вели себя одинаково, и на глазах у него выступили слезы.

– А ты откуда знаешь? – спросил я.

Едва не плача, он рассказал, что секс был групповым – на каком-то школьном празднике, в туалете у девочек. При этом никто из парней презервативом не пользовался. И Никита тут же с горечью обвинил меня в том, что я тоже считаю его дураком.

Между тем я из осторожности сравнил услышанную мною версию с той, которую он изложил матери, а она повторила мне, и убедился, что обе совпадают. Значит, сын не врет и можно смело идти на встречу в школу. Хромой, которого я ввел в курс дела, предложил сопровождать меня якобы в качестве адвоката, что, по его мнению, поможет держать полицейского в узде. От этого предложения я отказался. Во-первых, если полицейский, который, возможно, не так наивен, как полагает Хромой, раскроет обман, наше положение опасно усложнится. Во-вторых, не стоит врать при Никите, сначала потребовав, чтобы сам он говорил правду и только правду в директорском кабинете.

Мы с ним пришли на встречу последними, опоздав на десять минут, так как у Никиты в последний момент случилась паническая атака. Нам с Амалией пришлось пригрозить ему самыми ужасными последствиями, если он немедленно не выйдет из ванной комнаты, где заперся на ключ. Он вышел, но казался до смерти перепуганным. И по дороге в школу, сидя в машине, не переставал твердить, что виновным можно считать как его, так и многих других, в том числе парней не из их школы, потому что эта девица с кем только не путалась.

Я слушал Никиту, и у меня разрывалось сердце, но не из-за его слов и жалобного тона, хотя отчасти из-за них тоже, нет, причиной был очевидный факт: я по отношению к сыну совершил ту же ошибку, что и мой отец по отношению ко мне, поскольку никогда прямо и ясно не говорил с ним про секс, не поделился собственным опытом, то есть тем, как вел себя в его возрасте. Короче, я позволил ему самостоятельно, без всякой подготовки, без нужных советов вступить на топкую и грязную территорию полового созревания.

Когда мы вошли в кабинет, полицейский и будущая мать нашего предполагаемого первого внука уже сидели за столом. Я испытал легкое эстетическое разочарование, увидев, что он явился без формы. На мой взгляд, его гражданская одежда портила спектакль, который мы с Хромым уже нарисовали в своем воображении. Моему другу даже виделось, что полицейский явится с пистолетом на поясе, который нельзя будет не заметить, – чтобы я сразу наложил в штаны со страху.

Девочка произвела на меня приятное впечатление. Миленькая, стройная, здоровая на вид, с очень красивыми губами, на которых время от времени начинала играть едва заметная улыбка. Глаза небольшие, но очень живые, на лбу я заметил несколько красных точек – следы от прыщей, возможно тем же утром выдавленных дома перед зеркалом. Гладкие волосы, кожа на щеках хорошего цвета, нос прямой и длинный, серебряная серьга в ноздре.

Директор школы предложил нам с Никитой сесть напротив полицейского с дочкой, сам же, готовясь к роли беспристрастного судьи, занял стул, стоявший сбоку. С умеренной любезностью я поздоровался с полицейским и девочкой. Они мне не ответили. Полицейский – короткая бородка, суровый и надменный профиль – не удостоил меня даже взглядом. Усевшись, я заметил, что Никита с одноклассницей обменялись беглыми улыбками. На столе стояли несколько бутылочек с соком и минеральной водой, стаканы, а также металлическое блюдо с печеньем. Я достаточно хорошо знаю своего сына, чтобы не удивиться, когда он быстро схватил одно печенье, даже не дождавшись начала разговора. Девочка хотела последовать его примеру, но отец поймал ее руку в воздухе:

– Ванеса, мы сюда пришли не полдничать.

Вскоре я повернулся к директору, чтобы спросить с приторной вежливостью – а заодно решив испытать терпение представителя закона, – не будет ли он против, если я тоже возьму печенье. Разумеется, разумеется, все это для вас и поставлено. Пожалуйста, наливайте себе сок и воду, если желаете. Никита не заставил себя долго упрашивать. Наполнил стакан апельсиновым соком и быстро выпил, потом за несколько минут ополовинил блюдо с печеньем. Я съел две или три штуки.

15.

Директор школы произнес короткую вступительную речь, исполненную исключительной добросердечности, но полицейский больше не мог сдерживаться. Он гневно сдвинул брови и принялся выдвигать обвинения, бросая грозные взгляды на Никиту. Моего сына больше интересовало блюдо с печеньем, чем суть разговора, а еще он иногда поглядывал на девочку, а девочка поглядывала на него, словно оба хотели сказать что-то друг другу глазами. У меня за все это время не дрогнул ни один мускул на лице, я спрятался за броней полной невозмутимости, что было чистой воды провокацией, обычно доводившей до бешенства Амалию, когда мы с ней ссорились.

Полицейский говорил недурно, по крайней мере пока изрекал фразы, которые наверняка выучил наизусть еще дома, пережевывая бессонными ночами свою обиду. Однако постепенно начал сбиваться и повторяться, и в какой-то момент стало понятно, что ораторским искусством он не владеет и ему элементарно не хватает слов, но это можно было бы замаскировать, позволь он и другим поучаствовать в разговоре. Полицейский же попытался выйти из затруднительного положения, пустив в ход крепкие словечки. И если я до этого хранил молчание, то теперь опять повернулся к директору и спросил, считает ли он допустимыми такие выражения и такой тон. Добряк лишь вздернул брови. Полицейский прервал свою пламенную речь, наверняка сбитый с толку тем, что о нем говорят словно об отсутствующем. Понемногу до него стало доходить, что дело поворачивается неблагоприятным для них с Ванесой образом, и он умолк; а уже через несколько минут, особенно когда он наконец разрешил дочери налить себе соку, я даже стал испытывать к нему жалость. Я издалека чую отчаяние, даже если оно прикрывается фанфаронством.

Несчастный полицейский сам не знал, чего он хотел. Да, ему было необходимо выплеснуть наружу злость и тревогу. А дальше? Выдать дочку замуж, как это делалось в старые времена, чтобы не дать повода для пересудов родственникам, знакомым и сослуживцам по Национальной полиции? Но за кого выдать? За этого пожирателя печенья, который сидел напротив и, по всей видимости, был самым тупым учеником в школе? Совсем другое дело – получить деньги на воспитание младенца. Именно к этому, как мне показалось, и сводились цели полицейского, вполне законные, надо добавить, но только он все никак не мог четко их сформулировать. Я выразил готовность взять на себя причитающуюся мне часть расходов, коль скоро «речь идет об обеспечении благополучия моего внука». Однако я полагал не только разумным, но и необходимым прежде всего установить – точно установить, – кто является отцом ребенка.

– Или детей, – не без иронии добавил я, – поскольку это может быть и двойня.

Словно заранее ожидая подобного поворота дела, полицейский развернул на столе справку от врача. Но я заявил – и директор школы со мной согласился, – что эта бумажка подтверждает сам факт беременности девочки, но не указывает, кто был осеменителем. Признаюсь, я нарочно использовал издевательское слово «осеменитель», будто напоминая о сходстве человека с животными. Полицейский нервно ерзал на стуле. Лоб его покрылся испариной, он вытирал ее рукавом рубашки и при этом, как мне показалось, успел пожалеть, что оставил пистолет дома. Почувствовав себя загнанным в угол, он опять заговорил агрессивно. Мол, что я тут себе позволяю и за кого принимаю его дочку? За потаскуху, которая якшается неизвестно с кем? Я посмотрел ему прямо в глаза и ответил с жестокой обстоятельностью:

– По моим сведениям, ваше предположение соответствует истине.

– Но теперь уже я буду требовать доказательств.

И тут я подал Никите знак, о котором мы заранее условились, – чтобы он изложил свою версию событий. И он рассказал про школьный праздник, про групповой секс без презервативов в туалете и остановился с восхитительной наивностью на многих подробностях, до трогательности бесстыдных; назвал имена, дату, описал обстановку, так что сидевшая напротив девчонка ничего не могла возразить. В конце концов, когда Никита все так же невозмутимо перечислил свидетелей и сказал: спросите того, спросите этого, Ванеса не сдержала слез и, спрятав лицо в ладони – не столько, думаю, от стыда или раскаяния, сколько от страха перед отцом, – все подтвердила.

У полицейского сразу изменился голос:

– Но ведь мне ты все рассказывала совсем по-другому.

Клянусь, что в тот миг мне захотелось подойти к нему и крепко обнять. Он выглядел совершенно сломленным. Встал со стула, извинился перед нами за причиненное беспокойство; потом почти умоляющим тоном попросил, чтобы все здесь прозвучавшее не вышло за пределы этих стен, и, сбивчиво попрощавшись, покинул кабинет. Дочь последовала за ним. Никита и я еще какое-то время беседовали с директором, который воспользовался случаем, чтобы отругать моего сына за плохие отметки. И под конец, когда Никита уже вышел в коридор, шепнул мне, что вряд ли эта ученица родит.

– Сегодня существуют разные способы… – сказал он.

Прошло еще несколько месяцев, и, как я узнал от Никиты, девица, как обычно, посещала занятия и никакого намека на живот у нее не было.

16.

Когда мы с ним опять оказались в машине, я пошутил по поводу съеденного им в директорском кабинете печенья:

– Мать тебя что, совсем не кормит?

– Просто оно было очень-очень вкусным.

Итак, встреча закончилась самым благоприятным для нас образом, поэтому оба мы в равной степени испытывали чувства и победы, и облегчения.

Я спросил, неужели ему не было стыдно, когда директор отругал его за плохую успеваемость. Никита ответил честно. В школе ему совсем не нравится. Он хочет поскорее закончить ее и овладеть какой-нибудь профессией. Какой именно, он и сам еще не знает. Насколько он понимает, я здорово надеялся, что сына увлекут книги. Не увлекли, а значит, я наверняка стал любить его меньше. Я возразил: читает он книги или нет, моя любовь зависит не от этого.

Большую часть пути до их с матерью дома мы обсуждали полицейского. Правда, Никита никак не мог понять, почему я вдруг пожалел его. Ему он казался скотиной каких мало, а кроме того, хреновым отцом. Слава богу, что я, отец Никиты, не такой. Полицейский со своей доченькой решили найти идиота, с которого можно будет содрать денежки.

– Они-то думали, что раз я плохо учусь, то и в остальном совсем простяга. Ну и хрен получили!

Потом я добавил, стараясь вести себя не как отец с сыном, а как мужчина с мужчиной, что Ванеса показалась мне вполне привлекательной. Никита не стал со мной спорить, но и не согласился с моей оценкой, как будто никогда не обращал внимания на внешность одноклассницы. А так как я не отставал, он признался, что в их параллели есть девочки и покрасивее, которые нравятся ему куда больше.

Тогда я принялся рассказывать, что в годы моей юности его ровесникам было гораздо труднее, чем им сейчас, отмахать девицу. В мою школу вообще девочки не ходили, так что до поступления в университет я ни с одной вместе не учился. Они были существами из параллельного мира. Никто не объяснял нам, как надо вести себя с ними, как беседовать, не говоря уж о том, как за ними ухаживать. И если ты не впитал эту науку с молоком матери, то приходилось исхитряться по ходу дела, часто неуклюже подражая другим, вроде бы более дошлым. Имей я сестру, все было бы проще: она бы на многое открыла мне глаза. Но сестры у меня не было, и приходилось осваивать все на практике. Кроме того, девушки как будто вечно занимали оборонительную позицию. В результате мы, тогдашние, знакомились с сексом позднее, чем вы, хотя и не так поздно, как во времена дедушки Грегорио.

И вдруг, словно не слушая или без всякого интереса воспринимая то, что я говорил, Никита перебил меня:

– Пап, а ты помнишь, когда в первый раз трахался с девчонкой? – Видимо, он заметил мои колебания. Видимо, решил, что я не хочу отвечать на такой вопрос. – Да ладно, давай колись. Я ведь тебе рассказал про себя.

– Мне было столько же лет, сколько тебе сейчас, но будь уверен, что мой случай был исключением. Обычно сексом начинали заниматься лет в восемнадцать, а то и позже.

Мы как раз остановились перед светофором, и я повернулся, чтобы посмотреть на выражение его лица. К счастью, он не мог прочитать мои мысли. Я понял, что мне не хватит духу рассказать ему правду и надо придумать какую-нибудь ерундовую историю.

17.

Несмотря на то что стоит необычная для этой поры погода (больше двадцати градусов), мы отправились с Хромым проветриться. Телефон зазвонил рано утром. Я переполошился, но это был он.

– Слушай, если ты не назначил свое самоубийство на сегодня, давай съездим пообедать в Аранхуэс?

– А собаку куда?

– Возьмем с собой.

Повсюду толпами бродили туристы, которые все подряд фотографировали. Мы с Хромым обходили стороной главные достопримечательности, словно очаги заразы. Никаких дворцов и музеев! А знаменитые сады? Табличка оповещала, что вход с собаками туда запрещен. Ну и пошли они к черту, эти сады! Хромой, которому нравится считать себя заступником Пепы, только возмущенно скрипел зубами. Мы с ним так разозлились, что, если бы оставили машину не так далеко, двинулись бы в Оканью, где, как нам было известно по предыдущим поездкам, можно легко забыть про жизненные невзгоды, наевшись яичницы с бараньими мозгами и ветчиной.

Мы без всякого плана бродили по центру Аранхуэса до обеденного часа. Потом по рекомендации какого-то местного жителя нашли ресторан с террасой и прекрасным видом на зеленоватую спокойную реку Тахо. Нам позволили войти туда с Пепой, которая мирно улеглась под столом и покорно ждала, пока и ей что-нибудь перепадет.

Мы с Хромым заказали одно и то же: дикую спаржу на гриле, крокеты и в качестве главного блюда – фазана по-охотничьи. Не совпали только в выборе десерта. Мой друг остановился на домашней торрихе, а я после недолгих сомнений – на флане со сливками.

Если не считать некоторых гастрономических комментариев, единственной темой за обедом стала вчерашняя демонстрация. На самом деле мы уже успели обсудить ее в машине по дороге в Аранхуэс, но это событие явно занимало все мысли Хромого. Бульвар Прадо заполнили сторонники независимости Каталонии со своими флагами и лозунгами. Я же в субботу все утро и половину дня проверял ученические работы, поэтому не следил за новостями и о марше ничего не знал. Хромой рассказал мне подробности. Одни говорят, что там было меньше двадцати тысяч человек, другие – что больше ста тысяч. Такое расхождение в цифрах объясняется разными политическими позициями. Сепаратисты приехали из Каталонии на поездах и автобусах. Под защитой полиции они протестовали против решения Верховного суда, рассматривавшего дела политиков из их лагеря; клеймили государство-тюремщика, которое, однако, позволило им провести марш совсем рядом с парламентом и выделило санитарные машины. А еще они ели бутерброды, пили пиво и потом с самым веселым видом отбыли туда, откуда явились.

Хромой с провокационной целью нацепил на лацкан значок с испанским флагом, купленный в китайской лавке, и спустился до площади Сибелес, чтобы затесаться там в ряды сепаратистов. Но никто ему дурного слова не сказал. Мало того, какой-то мужчина, посмелее его самого, даже развернул испанский флаг прямо в гуще шествия. Его довольно вяло освистали, потом поиздевались над ним на своем языке, и кое-кто назвал его feixista – да, фашистом, за то, что в своей стране он поднял флаг своей страны. Все кончилось до смешного банально. Не было ни жертв, ни одного синяка под глазом. Хромому, который надеялся стать свидетелем исторического события, все это напомнило скорее деревенский пикник.

До недавнего времени он ратовал за единство Испании и теперь убедился, что наша страна, населенная людьми неотесанными, горластыми, нецивилизованными, враждующими между собой, на самом деле более сплоченная, чем это кажется на первый взгляд.

– У нас все здесь уравновешено, как в фарсе, продуманном с дьявольской дотошностью. – При этих словах конец спаржи, раскачиваясь, повис у него в углу рта.

Перед тем как мы пустились в обратный путь, он показал мне маленькое красное пятно, появившееся у него вчера на коленке. Гноиться пятно еще не начало. Хромой пошутил, что, видать, подхватил заразу от какого-то каталонского сепаратиста. Но пятно его не слишком встревожило, поскольку теперь он знал, что это не рак.

18.

После того как мы вернулись вчера из Аранхуэса, я не мог выбросить из головы наш разговор. Никогда бы не пошел на марш в поддержку какой-то национальной мечты. Даже в поддержку просто мечты, как бы меня ни обхаживали организаторы, заверяя, что туда «идут все». Я бы с удовольствием и без колебаний присоединился – и не раз присоединялся – к уличной толпе, выступающей с требованиями практического характера, с требованиями – как лучше это определить? – которые не ограничивались кругом моих личных чувств и не диктовались синедрионом дошлых ловкачей, решивших обратить меня в некую религию будущего. Нет, я имею в виду нечто иное – конкретные меры, направленные на улучшение повседневной жизни, которые, разумеется, должны быть реализованы в самые короткие сроки: достойная зарплата, аннулирование закона, действующего во вред людям, отставка коррумпированного чиновника, понижение цен на основные продукты питания… В идеологическом плане я безусловно поддерживаю то, что объединяет людей и помогает им сосуществовать мирно, отучая от жестокости, дискриминации, тщеславного желания любым способом утверждать свое нравственное превосходство. Я принципиально не доверяю ничему, что может нарушить спокойное течение жизни. И не чувствую себя обязанным быть счастливым. У меня аллергия на любые утопические фантазии. Точно так же я отношусь и к землям обетованным, и к социальному раю, и ко всей палитре расхожих лживых выдумок, которые нередко поддерживаются знаменитыми интеллектуалами. Я решительно отказываюсь питать себя надеждами, если они не соответствуют моему скромному росту. Меня не греют патриотические символы, хотя отношусь я к ним с уважением, когда они не несут в себе угрозы кому-то. Точно так же я не верю в Бога, но никогда не позволю себе богохульства. Уверен, что зеркало не дает обо мне полного представления, поскольку суть моя не сводится к чертам лица; поэтому, если коротко, мне нужны другие люди, чтобы понять наконец, кто я такой на самом деле. Хорошо, а когда я себя разгадаю, что дальше?

19.

Сегодня днем я листал очередную книгу, сидя в парке на скамейке. Иногда я позволяю себе такую игру: с закрытыми глазами достаю с полки какой-нибудь том и не глядя сую в сумку. Потом, уже на улице, пытаюсь на ощупь определить, что именно взял. И почти никогда не угадываю, но удовольствие от игры меньше не становится. Дойдя до цели прогулки, внимательно осматриваюсь, прежде чем положить книгу в каком-нибудь людном месте, – таким образом я уже заметно уменьшил свою библиотеку. Хотя и сохранилось еще немало. Книги покорно ждут часа, когда им придется сменить владельца. Та же судьба назначена и остальному моему имуществу. В этом пункте я согласен со стихотворением Антонио Мачадо, которое когда-то выучил наизусть. Речь там идет о корабле, безвозвратно уходящем в море, и герой садится на него без вещей и почти нагой, уподобившись детям моря[46].

Я до сих пор еще жив и на здоровье не жалуюсь – хотя как раз сейчас легко смирился бы с любой болезнью.

Итак, я сидел в парке, рядом со мной лежала уставшая от безумной беготни Пепа, она тяжело дышала, а я читал книгу, которая к этому часу уже, скорее всего, попала в другие руки и оказалась в другом доме. Кроме того, я, не теряя времени даром, крутил педали установленного перед скамейкой тренажера. Вдруг собака, словно ее ударило током, вытянула шею, насторожила уши, вскочила на ноги, принялась крутить хвостом и коротко заскулила. Я догадался, что она почувствовала приближение своего приятеля – черного пса. Но не сразу заметил толстую и неуклюжую фигуру моего тезки – хотя вот и он собственной персоной семенит впереди своей хозяйки. Кажется, они всегда заходят в парк со стороны улицы Мануэля Бесерры. На ней… Неужели белая перчатка? Нет, когда Агеда подходит ближе, я вижу, что рука у нее забинтована.

Я спрашиваю, она объясняет. В минувшую пятницу Национальная полиция почему-то решила перекрыть одну из улиц в ее районе. Агеда присоединилась к группе граждан, которые хотели помешать выселению семьи с двумя маленькими детьми. Это была уже вторая попытка силой выкинуть их из квартиры. Первую общими силами удалось отбить. Члены «Платформы помощи пострадавшим от ипотеки» тоже прибыли на место. Кто-то кричал на полицейских: «Тараканы, наемники!» Несколько полицейских под защитой своих товарищей уже вытаскивали на улицу жалкие пожитки. Мать, держа на руках девочку, стояла на тротуаре и отвечала на вопросы журналистов, а у нее за спиной женщина постарше, наверное бабушка, плача от возмущения, подняла вверх матрасик из детской кроватки. Об этом деле, одном из многих, писали газеты. По решению суда их выкидывают на улицу после того, как владеющая квартирой финансовая организация продала ее какому-то инвестиционному фонду, который – как и положено по законам капитализма – желает увеличить получаемую от недвижимости прибыль.

Агеда утверждает, что в нашем городе творятся страшно несправедливые вещи – и все с благословения правящего политического класса. Говоря это, она обводит взглядом окружающие здания, словно желая отыскать в их окнах виноватых. Решив, что я тоже захочу принять участие в будущих протестных акциях против незаконного прекращения аренды, она обещает заранее сообщить мне, когда и где они будут проводиться.

Неплохой способ узнать мой номер телефона или почтовый адрес.

– Ладно, а рука-то почему у тебя забинтована?

Ну, полиция разгоняла протестующих. Людей толкали, били дубинками. Агеда упала и порезала руку какой-то железякой, торчавшей из земли. Пришлось идти в больницу, там ей наложили шесть швов. И тут она вроде бы собралась снять бинты, чтобы показать мне рану.

– Не вздумай, я и так тебе верю, – сказал я.

20.

Поскольку вчера мы с Агедой поговорили в парке, я решил, что квота случайных встреч на эту неделю уже исчерпана и сегодня мне будет дана передышка. Но не тут-то было, Агеда стояла у дверей рынка во всегдашнем своем плаще и с перевязанной рукой, а рядом сидел толстый пес. Она даже не пыталась скрыть, что ждала меня, и это уже начинало напоминать настоящее преследование. Пес тяжело дышал. Может, у него астма? Что касается плаща, то мне упорно хочется спросить Агеду, у какого нищего он позаимствован. Или это плащ лейтенанта Коломбо из знаменитого телесериала, который мы с мамой смотрели много лет назад, и Агеда купила его за бешеные деньги на международном аукционе?

Не без ехидства я намекнул Агеде, что в последнее время она что-то зачастила в Ла-Гиндалеру. Она сразу же принялась извиняться. Я возразил, что мы живем в свободном городе, где люди имеют право ходить, куда им заблагорассудится. Агеда, явно смутившись, продолжала извиняться. И призналась, что ей понравилось болтать со мной вот так, на улице. Однако, если это меня стесняет, я должен сказать ей прямо, и больше такое никогда не повторится.

– Хотя, если ты зачислишь меня в свои приятельницы, я буду страшно рада.

Я ответил, что ничего не имею против и готов время от времени по-дружески общаться с ней. Не знаю, уловила ли она ударение, сделанное на словах «время от времени» и означавшее: только не каждый день.

Потом мы поговорили уже более непринужденно, хотя, может, все-таки не без некоторой натянутости (особенно я, старавшийся сохранять дистанцию), о том, что в последние дни стоит приятная погода, о разных актуальных событиях (эта женщина интересуется политикой) и мелочах личного плана. Я поставил пакет с покупками на землю между ног. Понятно, что я вел себя по-хамски, не пригласив Агеду в ближний бар, но мне не хотелось рисковать, то есть давать ей лишний повод окружить меня своими любовными щупальцами. Кроме того, я действительно спешил – спешил вернуться к своему одиночеству и скучным делам одинокого человека. А только что купленные сардины надо было поскорее отправить в холодильник.

Тут толстый пес, носящий мое имя, подошел ко мне поближе. Обнюхал меня и оставил на брюках пятно густой слюны – непрошеное доказательство приязни и дружелюбия. Возможно, он на свой собачий манер спрашивал про Пепу; возможно, тоскуя без предмета своей любви, хотел утешиться, ткнув морду туда, где еще сохранился ее запах. Он кажется хорошим парнем. В награду за добродушие я глажу пса по голове и загривку, слегка отталкивая от себя, потом похлопываю по спине, а он в знак благодарности облизывает мне руку. Я улавливаю сигнал тревоги и подношу руку к носу. От нее нестерпимо воняет.

– Ты что, давно не мыла собаку?

По выражению лица Агеды я догадываюсь, что вопрос застал ее врасплох. И она, будто признаваясь в невольно совершенном преступлении, отвечает, что обычно вообще не купает Тони. Каждый раз, слыша кличку собаки, я начинаю злиться. Сразу представляю себе, что это меня она ведет по улице на поводке. Агеда где-то прочитала, хотя не помнит, где именно, что естественная жировая пленка, покрывающая кожу, выполняет у собак защитную функцию, поэтому нежелательно использовать обычные гигиенические средства, поскольку они могут повредить этот слой. «Ага, повредить накопившийся слой грязи», – добавляю я про себя. Меня бы не удивило, узнай я, что мой тезка страдает собачьей себореей. По словам Агеды, она старается выводить Тони на прогулку, когда идет дождь, чтобы его омыла небесная вода.

Потом она спрашивает, часто ли я мою Пепу.

– Конечно часто.

И тут же вспоминаю, как Амалия то и дело требовала, сердито сдвинув брови, чтобы я как можно чаще мыл собаку, хотя это, как известно, не слишком полезно для животных. Раз в две-три недели, исключая зимнее время, я мою Пепу просто водой – только чтобы освежить. Заставлять ее купаться не приходится. Пепа как безумная радуется, попав в ванну, да и сам я, вытерев ее как следует, радуюсь, чувствуя под рукой шелковистую шерсть и вдыхая запах чистоты. Раз в два месяца мою со специальным собачьим шампунем – без парабенов, красителей и синтетических отдушек, – хорошо снимающим зуд. И я настоятельно рекомендую его Агеде. Стоит он чуть меньше десяти евро. Это был совет нашего ветеринара, и сам я до сих пор был шампунем доволен… Агеда достала ручку из внутреннего кармана своего старого плаща и записала название прямо на ладони незабинтованной руки, потом заверила меня, что непременно им воспользуется, и поблагодарила за наводку. Мы распрощались. Оставшись один, я снова понюхал руку. Мне захотелось поскорее попасть домой и хорошенько ее вымыть.

21.

Тина, наряженная лишь в ажурные чулки и туфли на высоком каблуке, и Пепа, сидящая рядом с диваном, смотрят на меня одинаково пристально, вроде бы прося объяснений. Хорошо было бы их вот так сфотографировать. Вместе они являют зрелище трогательное и комичное. «Я вас люблю», – шепчу я, но они словно ничего не слышат.

Только что я избавился от телевизора. Он был не новый, но работал отлично. Сейчас уже около полуночи, и если до сих пор никто не унес его, он так и стоит у входа в Культурный центр «Буэнависта», на скамейке у стены. Рядом с телевизором я положил пульт. Прощайте, выпуски новостей, прощайте, фильмы, прощайте, конкурсы. Я не большой любитель телевизора, поскольку он крадет время у чтения, однако, надо признать, отчасти и спасает от одиночества.

По тому, с каким выражением смотрят на меня эти две, Тина и Пепа, я делаю вывод, что они боятся, как бы их не постигла судьба телевизора. Пепе я говорю, что на самом деле она принадлежит Никите, хотя он про нее и забыл. Но пусть не тревожится. Она достаточно хорошо меня знает и может быть уверена, что я не способен бросить ее на улице. Один раз попытался и сразу же раскаялся. До того, как придет мой последний час, я найду для нее новый дом. Не исключаю, что мне удастся уломать Никиту. Что касается Тины, то пока не могу решить, куда ее дену.

– Но не волнуйся, красавица моя и обольстительница. Непременно найдется кто-то, кто позаботится о тебе. В любом случае в мусорном контейнере тебе не лежать, это я твердо обещаю.

22.

Помнится, телевизор был не первым аппаратом, появившимся в моей холостяцкой квартире.

Амалия предсказала, что без нее я быстро узнаю, почем фунт лиха. Предсказала или пожелала мне этого? Обычно я ношу галстук только в исключительных случаях, когда без него обойтись никак нельзя, а тут явился на заседание суда в костюме с галстуком и в черных ботинках, сверкавших как полированный оникс. Амалия ни словом мой облик не прокомментировала. Видимо, адвокатша запретила ей приближаться или даже обращаться ко мне, но я уверен, что она все заметила и, увидев бывшего мужа хорошо одетым, расстроилась.

Первым бытовым прибором, который заменил те старые, что имелись в снятой квартире, стала посудомоечная машина. У меня есть свои приоритеты. Главный – освободить себя от ненавистного мытья посуды. Несколько дней спустя появились пылесос и холодильник. Это нанесло жестокий удар по моим сбережениям, зато я научился не показывать продавцам своей растерянности. Следом были куплены стиральная машина, телевизор, а постепенно и все остальное, но только жизненно необходимое, никакой роскоши. Приборы, более сложные в обращении, я терпеливо осваивал с помощью инструкций или консультируясь у Хромого, человека с большим опытом холостяцкой жизни.

В те же дни я достал из почтового ящика одну из немногих записок, не содержавших ни издевок, ни упреков. В ней говорилось:

Как мы видим, в последнее время ты занялся покупкой разных приборов. Судя по всему, собрался вести упорядоченную жизнь.

Что ж, никогда не поздно войти в разум.

Честно сказать, сейчас, решив раскидать свое имущество по всему городу, я плохо представляю, как стану тащить вниз по лестнице крупногабаритные вещи. Даже тележки здесь нет. Кроме того, если в этот момент кто-нибудь увидит меня, может решить, что я втихаря и незаконно выбрасываю старье, и донесет куда следует. Иначе говоря, кое-что в квартире все-таки останется, когда меня там не будет. Может, Никита найдет этим вещам применение.

23.

Поначалу я думал положить все шесть томов у входа в школу, которая стоит напротив арены для боя быков. А вдруг они заинтересуют кого-то из ребят или пригодятся коллеге-учителю, хотя в нынешние времена энциклопедические знания люди черпают в интернете. Мне будет безразлично, если эти огромные тома в конце концов попадут на блошиный рынок «Растро» или в распродажу на eBay. Но в свою школу я их ни за что не понесу. Не хватало только, чтобы их обнаружила и взяла себе директриса. Лучше выкинуть на помойку.

Международную энциклопедию «Фокус» издательства «Аргос» я получил от родителей в подарок на день рождения. Маму уговорил купить шеститомник бродячий торговец, стучавшийся в каждую дверь. Папа был уверен, что ей заговорил зубы какой-то мошенник; он не одобрил покупки и даже обругал маму, но было уже поздно, и толстые тома лежали на столе в гостиной. Однако, полистав их, он отнесся к ним благосклонно, а со временем даже просил у меня на время какой-нибудь том.

Могу сказать, что именно с этой энциклопедии и началась моя библиотека. Мало того, началось мое довольно раннее увлечение чтением и учебой. Но уже много лет я в энциклопедию не заглядывал. Тем не менее она по-прежнему была тем центром тяжести, вокруг которого собирались все мои книги, пока число их не стало измеряться весьма значительной цифрой. Энциклопедия имела пластиковые суперобложки и поэтому сохранилась до сегодняшнего дня в приличном состоянии, правда, бумага со временем немного пожелтела.

Запах, исходящий от ее страниц, сегодня утром пробудил у меня в памяти множество разных образов. Мне было лет восемь или девять, когда я получил этот великолепный подарок, один из лучших за всю мою жизнь. Большинство иллюстраций были черно-белыми, но встречались и цветные. Тяжелые тома энциклопедии – настоящая святыня моего детства, обладающая огромной сентиментальной ценностью, поэтому после любого переезда они оставались со мной. И вот теперь я расстался и с ними, и с латунной копией Эйфелевой башни, что лишь подтверждает: мое намерение уйти из жизни твердо и непреклонно.

Утром я совершил символическое убийство ребенка, которым когда-то был, или того, что еще осталось от этого ребенка у меня внутри – не знаю, много или мало. Прошлым летом я дал себе год, чтобы уяснить, почему хочу положить конец своему существованию. Подозреваю, что математически точного ответа тут нет, да он, собственно, и не нужен. А вот Хромой утверждает, будто его собственные мотивы совершенно очевидны. С того самого утра, когда он лишился ноги, он ни на миг не переставал чувствовать себя униженным. Время от времени протез доставляет ему серьезные неудобства. В самый неожиданный момент может вернуться боль. Ночами ему снятся кошмары, у него появляются язвы, случаются полосы безволия и апатии. Справляться со всем этим очень трудно, помогают только антидепрессанты.

А вот ко мне жизнь отнеслась вполне благосклонно. И то, что я мог бы прожить с сегодняшнего дня до старости, я бы назвал лишним довеском. Пришлось бы тянуть на себе все более и более тяжкий груз тоски, распада и мучений. Не хочу, чтобы от меня по-стариковски пахло мочой. Не хочу, чтобы перехватывало дыхание, после того как я с трудом одолею полдюжины ступенек. Не хочу, чтобы кому-то приходилось подстригать мне ногти на ногах, потому что сам я не могу до них дотянуться. Не хочу, чтобы мои хилые надежды зависели от лекарств. Не хочу шагать по земле, согнувшись в три погибели, еле передвигая ноги, забывая все на свете и не понимая ничего из того, что происходит вокруг. Надо уметь отовсюду уходить вовремя.

24.

Шесть томов энциклопедии «Фокус» весят 11,2 килограмма. Это я проверил вчера перед выходом из дому на стоящих в ванной весах. Потом распределил книги по двум пакетам и вышел на улицу. Пепу я решил с собой не брать. По дороге мне попались сорока и вездесущие городские голуби, но ни одного стрижа. Я по ним скучаю. Думаю, раньше апреля они не вернутся. У меня еще есть сомнительная возможность отказаться от намерения принять цианистый калий, но как только я увижу первого в нынешнем сезоне стрижа, это будет означать, что срок, отведенный мною самим для перемены решения, истек.

Сорока клевала мусор на тротуаре. При моем появлении она взлетела на ближнюю сосну, у которой вокруг ствола был закреплен специальный пояс – ловушка против гусениц. И я подумал: как легко будет природе захватить города, когда Земля освободится от человеческих существ!

Я уже почти дошел до школы на проспекте Торерос, но тут что-то меня кольнуло, вынудив повернуть в сторону моста Вентас, несмотря на тяжелые пакеты. Там я убедился, что плотное движение в оба направления на трассе М-30 заставляло машины снижать скорость, и это позволило мне затеять своеобразную игру, чтобы избавиться от энциклопедии. Правда, мост Вентас не очень годится для такой цели, поскольку с обеих сторон огорожен решетчатыми щитами, которые мешают пешеходам выглянуть на проходящее внизу шоссе. Может, это сделано, чтобы предотвратить самоубийства? В любом случае мне не оставалось ничего другого, как дойти до другого моста – Калеро, на проспекте Доностьярра, очень подходящего для выполнения моего замысла.

Несколько недель назад я проделал это в первый раз – на том же мосту – с книгой карманного формата, последней из тех восьми, что я прежде уже разложил неподалеку. Я увидел пикап с открытым прицепом, но он проехал под мостом слишком быстро, а я плохо рассчитал бросок, и книга шлепнулась на асфальт, где поток машин растерзал ее меньше чем за минуту.

Одно обстоятельство помогало выполнению моего плана. Рядом с началом моста с двух его сторон высятся дорожные указатели, большие как стены, и они закрывают от глаз водителей любого, кто пристроится у перил ограждения. Однако было тут и явное неудобство. Я имею в виду очень маленькую щель между указателем и мостом, это мешало хорошо примериться, чтобы кинуть книгу – точно в прицеп. Иными словами, попасть туда довольно трудно, если грузовик едет на большой скорости.

Для проверки я плюнул вниз и посчитал, что книга долетит до дороги за две-три секунды. Такое короткое время не дает права на ошибку. Если я брошу ее слишком рано, она угодит в ветровое стекло или в крышу кабины. Если промедлю, грузовик успеет проскочить под мост и книга плюхнется на асфальт. Короче говоря, игра дает шанс на успех только в том случае, когда машины едут медленно, а это на кольцевых трассах бывает не каждый день. Вчера, к счастью, было именно так.

Перила ограждения на мосту Калеро достаточно высокие и окрашены в синий цвет. Догадываюсь, что люди из аюнтамьенто[47]придумали это специально, чтобы помешать тем, кто задумал сигануть вниз. Верхняя перекладина расположена на высоте моего рта. Тем не менее между некоторыми планками имеются промежутки, в которые можно без труда просунуть боком том энциклопедии. Первый из них я сумел бросить точно в пустой кузов пикапа. Это было просто, потому что из-за скопления машин он на несколько секунд остановился прямо под тем местом, где я притаился со своими пакетами. Тяжелая книга упала плашмя и с таким грохотом, что я до сих пор не могу себе объяснить, почему водитель не вышел из кабины и не проверил, что там такое случилось. Наверное, он ничего не услышал из-за глухоты или включенного на полную громкость радио. После этого я выбирал только большие грузовики. И постепенно избавился от всех шести томов. А напоследок приберег маленькую Эйфелеву башню.

И вдруг я подумал, что, если кину ее вниз, совершу нечто чудовищное. Меня одолели мучительные сомнения, поскольку к этому старому сувениру я испытывал трогательную привязанность; но тут увидел, как к мосту подъезжает небольшой грузовичок, и сказал себе: «Ну же, мокрая курица, давай доводи до конца то, что начал». Когда грузовичок оказался ближе, я разглядел в кузове два рулона стали и решил, что будет совсем легко кинуть между ними латунную фигурку. Но я повел себя слишком самонадеянно, может, потому что без особого труда бросил шесть томов в предыдущие машины. Короче, я действовал небрежно, и маленькая башня ударилась об один из рулонов, отскочила и приземлилась на левой полосе. Первые автомобили проехали над ней и не задели. Но вскоре какой-то грузовик отшвырнул башню на середину дороги. Колеса начали гонять ее туда и сюда. Мне страшно захотелось спуститься вниз и спасти башню, хотя вряд ли сам я остался бы при этом цел. Тут уже другой грузовик раздавил сувенир, и я вернулся домой с горьким чувством: что-то очень ценное исчезло из моей души безвозвратно.

25.

Сегодня настроение у Хромого хуже некуда, и он превращает наш угол в зону пасмурного молчания. На столе стоит его нетронутое пиво, нетронутое и, как мне кажется, уже теплое, с осевшей пеной. Альфонсо, наш чуткий и внимательный Альфонсо, который много лет знает Хромого, забирает стакан и ставит новый, хотя его об этом никто не просил.

Прежде, когда мой друг вот так замыкался, я думал: «Зачем он зовет меня в бар, если потом из него невозможно вытянуть ни слова?» Должен признаться, это меня сильно раздражало, но со временем я понял, что именно для этого он и назначал встречу: чтобы мы сидели друг против друга и молчали. Или чтобы говорил я один, поскольку это оказывает на него «ретроактивное действие» и он чувствует себя много лучше.

Я не знал, станет он слушать меня или нет, но все же собирался наконец признаться, что с некоторых пор раскидываю по всему городу книги из своей библиотеки. А чтобы подступить к этой теме, рассказал, как позавчера во время прогулки забрел на мост Калеро. Продолжить Хромой мне не дал. При одном упоминании моста всю его апатию как рукой сняло. Перемена была такой резкой, что я даже испугался, не обидел ли чем друга. Но нет. Он бесцеремонно перебил меня и заговорил про Золотые Ворота. Недавно в какой-то газетной статье он прочитал, что раз в три недели с этого знаменитого моста в Сан-Франциско в воду прыгает очередной самоубийца. С искренним волнением Хромой сообщил, что с момента открытия моста в 1937 году таким способом покончили с жизнью почти две тысячи человек. Пришлось установить стальную сетку, чтобы люди не могли кидаться вниз. Тема доставляет Хромому очевидное удовольствие, и он снова оживает и становится разговорчивым. Самоубийство – его любимый сюжет, и здесь он считает себя не только специалистом, но и обладателем единоличных прав на него. Меня ничуть не удивило, что и в тот день он сразу же испытал выброс серотонина, «гормона счастья». И сразу же вспомнил про свое пиво и сделал первый глоток. Быстро осушив стакан, он попросил у Альфонсо второй. Потом с жаром принялся рассуждать об этой красивой смерти, об этой романтической смерти, а также о «зловещем всплеске», как он говорит – или бредит? – с которым тело после нескольких секунд свободного падения врезается со скоростью сто двадцать километров в час в поверхность воды, твердой, по его словам, как цемент. И добавляет с упреком в голосе, что кое-кто после такого прыжка все же умудрился выжить.

Теперь молчу уже я, мучительно сожалея, что так и не смог рассказать историю моей энциклопедии, брошенной с моста. Меня совершенно не волнует героический эпос на тему самоубийств. С тех пор как пакетик со смертоносным порошком надежно спрятан за фотографией отца, я почти перестал об этом думать. Осталось выполнить только одно условие: дождаться появления первого стрижа – и тогда судьба моя будет окончательно решена.

Хромой уверяет, что, живи он в Сан-Франциско, прыгнул бы с Золотых Ворот из чисто эстетических соображений. А еще – чтобы о нем сообщили в выпусках новостей. Жаль, что в нашем городе нет ничего похожего.

– У нас здесь все какое-то маленькое, пошлое и провинциальное.

Я не стал с ним спорить, боясь, что он может снова надолго замолчать.

26.

Вот так неожиданность! В почтовом ящике я нашел конверт, а в нем – открытку от моей племянницы из Германии. Это первые новости, которые я получаю от них после визита ко мне Марии Элены месяц назад.

Эссен, 19 марта 2019 года

Дорогой дядя Тони,

мама рассказала мне, с какой щедростью ты помог нам, и я хочу поблагодарить тебя. Она ругает меня за то, что я не написала тебе раньше, но дело в том, что я была страшно загружена кучей всяких исследований, необходимых перед началом протонной терапии. Мне сказали, что это не больно, и я сразу успокоилась, потому что, если честно, немного боялась. Города я почти не видела. Да и ладно. Мы ведь не в качестве туристов сюда приехали. Я убедилась, что моего английского хватает для общения со здешними людьми. А вот английский бедной мамы оставляет желать лучшего. Если говорить о моей болезни, то какое-то время назад я потеряла всякую надежду, но, попав в эту современную клинику, где работают невероятно любезные врачи, увидела впереди маленький лучик света, и он меня поддерживает. Спасибо, дядя, за то, что ты помог этому лучику вспыхнуть. Обнимаю

Хулия

27.

В те среды, что предшествовали новому появлению Агеды в моей жизни, я, собираясь идти на рынок, не слишком заботился о своем внешнем виде. Это, конечно, не значило, будто я выходил из дому оборванец оборванцем, как выражалась Амалия. Но единственное, что меня заботило в смысле одежды, это чтобы на ней не было дырок и больших пятен. Иногда ради экономии времени я надевал верхнюю одежду прямо на то, в чем ходил дома. И уж конечно, и не подумал бы специально чистить зубы или брызгать на себя одеколоном ради получаса, плюс-минус несколько минут, которые я тратил на поход за покупками.

Теперь я слежу за собой чуть-чуть больше – из чувства собственного достоинства и немного из самолюбия, но не потому, что Агеда вызывает у меня хоть каплю эротического интереса. Доведись мне выбирать, я скорее совокупился бы с дорожным знаком, чем с ней. Да, согласен, фраза звучит довольно грубо, а эта хорошая женщина вполне заслуживает, чтобы я относился к ней с уважением. Однако даже целые горы уважения не смогут заслонить очевидное: она начисто лишена физической привлекательности. И ничего тут не поделаешь. В ее присутствии я буду вести себя вежливо, но эти личные записки не потерпят никакой фальши.

Здесь я говорю только голую правду.

Сегодня Агеда рассказала, что в воскресенье вымыла своего Тони тем шампунем, который я ей порекомендовал. Пес был на седьмом небе от счастья! По ее словам, он все время пытался поймать струю воды зубами. И собачий восторг дошел до того, что под конец Агеде пришлось силой вытаскивать его из ванны. Когда она вытерла пса, его шерсть стала такой мягкой, что ее хотелось без конца гладить.

– Ты даже представить себе не можешь, какая черная вода после него осталась.

– Может, он просто линяет?

Но тут случилась беда. Тони немного старше Пепы, и он страдает сердечной недостаточностью средней степени тяжести, из-за чего уже какое-то время должен принимать специальные препараты. Так вот, вчера вечером у него случился приступ кашля и рвоты. Из предосторожности утром Агеда погуляла с ним совсем недолго, а днем и вовсе выводить не стала. Ему нельзя утомляться. Она смотрит мне прямо в глаза, словно хвалясь своей выдержкой, и добавляет:

– Боюсь, Тони долго не протянет.

Такой разговор вряд ли мне приятен. Агеда, кажется, почувствовала это и сменила тему. Рука у нее все еще забинтована. Она задирает рукав плаща, который, если и не принадлежал раньше лейтенанту Коломбо, похож на него как брат-близнец, отклеивает пластырь и приподнимает край бинта. Мне не остается ничего другого, как бросить взгляд на красные следы от швов. Я не знаю, что ей сказать. И чтобы не молчать, спрашиваю, не болит ли рана.

– Уже нет.

Я прощаюсь с Агедой, сославшись на срочные школьные дела. Она всем видом своим выражает понимание и сочувствие. Наша встреча получилась настолько короткой, что, как мне кажется, эта женщина могла бы задуматься, стоило ли идти от ее Ла-Элипы до моего района, а потом топать назад только ради обмена несколькими пустыми фразами. Или она тешила себя надеждой, что я уделю ей куда больше времени? К ее чести должен заметить, что она умеет довольствоваться и малым. Не настаивает, не досаждает, не прибегает к каким-то уловкам, чтобы растянуть беседу. Та же самая улыбка, которая смягчает выражение ее лица, когда мы с Агедой встречаемся, снова всплывает и в момент прощания. Как-то очень просто и естественно она благодарит меня за то, что я согласился поболтать с ней. Никто никогда не говорил мне ничего подобного.

28.

Я принял решение, и Хромой, с которым я советовался по этому поводу, его одобрил. Принимая решения, я вроде бы крепну духом. Когда я подойду совсем близко к жизненной развязке, мне, думается, будет все равно, к чему эти решения ведут и какие последствия могут иметь. Но сейчас уже сам по себе факт, что я управляю кораблем, приносит удовлетворение.

Я решил, что завтра без предупреждения заявлюсь к Агеде. Адрес у меня есть. Район я знал и раньше, но не улицу и не номер дома. Хромой мне их дал. И теперь, когда она старается сократить утомительные для пса прогулки, я, скорее всего, застану ее дома. А заодно по дороге выкину еще несколько книг.

– Знаешь, я руку даю на отсечение, что вы с Агедой вполне спелись, но, конечно, за моей спиной, – сказал я.

Хромой лишь криво ухмыльнулся. Ладно, рано или поздно я дознаюсь, что этот негодяй наплел ей про меня.

Сегодня он был то вялым, то печальным, но не таким удрученным, как в прошлый понедельник, и выразил уверенность, что Агеда обрадуется моему приходу. Думаю, ее толстый пес тоже, поскольку я хочу взять с собой Пепу – пусть поиграет с ним и утешит.

Эта мысль пришла мне в голову сегодня утром в учительской, пока я слушал рассказ коллеги про случившуюся с ним историю. Мое единственное желание – раз и навсегда расставить все по своим местам в наших отношениях с Агедой. Хватит притворства и недомолвок, хватит игры в прятки. Вчера ночью я спал ужасно. Снова и снова прокручивал в голове мой последний с ней разговор. Но так безобразно вести себя с кем-то – не в моем духе. Тем более с ней, ведь она не сделала мне ничего плохого.

Очень мягко, тактично, уважительно (если, конечно, у меня получится) я намерен объяснить, что не возражаю против дружеских с ней отношений, хотя мне хотелось бы, чтобы в будущем наши возможные встречи стали более редкими. К сожалению, из-за тех неприятных вещей, которые случились в моей жизни, я больше не готов позволить ни одной женщине вторгнуться в мое личное пространство. Надеюсь, по ходу дела соображу, как все это ей высказать.

29.

Трехтомное собрание сочинений Гёте издательства «Агилар» 1963 года в переводе Рафаэля Кансиноса Ассенса[48], которое я купил в молодости на «Растро» и прочел частично; три тома карманного формата «Опытов» Монтеня (издательство «Катедра», первый том вышел в 1985-м, второй и третий – в 1987-м) с моими подчеркиваниями и многочисленными комментариями на полях; а также Иерусалимская Библия (Desclee De Brouwer, 1975) – это сегодняшние потери моей библиотеки.

Избавление от книг, которые я любил (Библию главным образом по литературным причинам), еще не так давно приносило мне невыносимые муки, словно у меня по одному вырывали ребра без наркоза. Зато теперь я чувствую чуть ли не гордость каждый раз, когда оставляю очередную книгу на улице. А потом возвращаюсь домой довольный как своей твердостью, так и уверенностью, что не принадлежу к типу людей, которые судорожно цепляются за собственное имущество, каким бы ценным оно ни было. С той поры, как я стал уносить из дому разные вещи, я ни разу не почувствовал ни малейшего раскаяния. Было немного больно только из-за Эйфелевой башни, но и это быстро прошло. Я, разумеется, собираюсь действовать так же и дальше, то есть выносить все что можно, а не только книги, – надеюсь, кому-нибудь пригодится, а кому именно, мне безразлично.

Итак, по дороге к дому Агеды я то тут, то там оставлял свои книги. Последнюю – второй том сочинений Гёте в две с лишним тысячи страниц – приберег до моста через трассу М-30. Но, дойдя туда, от такого варианта отказался. Во-первых, там перед перилами стоит еще и основательная ограда, и подойти к ним затруднительно. Во-вторых, в тот день движение было довольно интенсивным, так что сложно было бросить толстый том точно в прицеп или открытый кузов.

Уже в районе Ла-Элипа, недалеко от улицы Сан-Донато, где живет Агеда, я увидел маленькую детскую площадку. Там стоял зеленый дракон с широко раскрытой пастью, словно зевал. Он был довольно большим, и его облепили дети – кто-то сидел у него на хвосте, кто-то пытался ходить по спине. И я вдруг захотел положить том Гёте дракону в пасть – она напоминала полку, выкрашенную в красный цвет. Мне показалось, хотя утверждать не стану, что две женщины смотрели на меня с изумлением. Возможно, книга теперь попала в дом одной из них, если только они не швырнули ее в урну, посчитав, что речь идет о какой-нибудь мерзости, вредной для детей.

Оттуда до дома Агеды оставалась, что называется, пара шагов. Я быстро и без посторонней помощи нашел его.

30.

Ничего из того, что случилось за короткие полчаса моего пребывания в квартире Агеды, и отдаленно не напоминало сцену, заранее нарисованную у меня в голове. И не потому, что я ожидал одного, а все получилось по-другому, и не потому, что мое слишком бедное воображение оказалось неспособным предугадать вещи, которые предугадать было и невозможно. Нет.

Теперь, по прошествии более чем суток, я не могу вспомнить ни одной детали, которая не выбила бы меня из колеи и в то же время не вызвала бы сильную досаду. Вряд ли мне вообще стоило туда идти. И я уверен, что этот поступок будет иметь свои последствия – не знаю, насколько серьезные, но в любом случае негативные. Вряд ли стоит упрекать эту добрейшей души женщину в том, что она вторглась в мою жизнь, коль скоро я самолично распахнул ей двери настежь.

В дальнейшем буду терпеть ее общество – дай бог, чтобы наши встречи случались пореже. Вот и все.

Когда она меня увидела, на лице ее отразилось что угодно, но только не удивление. Я продолжаю и теперь раздумывать: не была ли она уверена, что рано или поздно я окажусь на ее пороге? Или Хромой предупредил Агеду о моих планах?

Она не успела привести себя в божеский вид. Так и стояла передо мной босая, с засученными рукавами, мокрыми руками и в фартуке, который следовало бы перевернуть наизнанку (а то и суметь заглянуть под швы), чтобы обнаружить хотя бы несколько сантиметров ткани, не покрытой пятнами. Но я с удовольствием убедился, что ступни у нее остались такими же маленькими и красивыми, как прежде, несмотря на то, что столько лет носят на себе эту не слишком привлекательную женщину. Помню, как в былые времена любовался ими и целовал, а кроме того, пару раз с ее позволения использовал их для удовлетворения своих эротических капризов.

Рядом с ней стоял толстый пес, но он встретил нас с Пепой как злейших врагов. Неужели это был тот самый недужный Тони, которого мучили кашель и рвота и которого надо было оберегать от любых нагрузок, чтобы у него не разорвалось сердце? Он как бешеный лаял на нас, и лаял очень грозно! Перегородив нам дорогу и не умолкая, показывал свою негостеприимную пасть и не желал вспоминать про былое знакомство. Я бы хорошо заплатил, чтобы мне позволили врезать ему ногой по морде. После мягких увещеваний Агеды он наконец умолк, и только тогда она сделала пару шагов назад, приглашая нас проходить.

В квартире пахло затхлостью, паром из ванной и вареной цветной капустой. Первым, что я увидел, были картонные коробки у стены в прихожей, из-за чего она напоминала лавку старьевщика. Одна коробка стояла открытой, и там кучей была свалена женская обувь. Тут я заметил голую девчушку трех-четырех лет, которая оторопело глядела на меня. По мокрым волосам можно было судить, что ее только что купали. Нижняя губа у нее уже задрожала, предвещая неминуемый плач, когда она сорвалась с места и в испуге стала звать мать. Тут из ванной, как я потом понял, вышла молодая женщина, тоже босая, и взяла девочку на руки. Мы не были знакомы, но она сразу же назвала меня добрым человеком. Агеда поспешно подтвердила:

– Он не злой. Он очень хороший. – А потом повернулась ко мне: – Ты ведь и вправду хороший?

Я постарался сыграть свою роль на сцене этого детского театра как можно лучше. Только забыл спросить, надо ли в прихожей снимать ботинки.

31.

Вчера вечером я решил, что, прощаясь с месяцем мартом, совершу воскресную поездку в горы, если не будет дождя. Дождя сегодня не было, хотя небо затянули тучи. Как и всегда, день я начал с того, что вывел на прогулку Пепу, а заодно купил хлеба и газету. Все как всегда, ничего необычного.

Мне хотелось подышать свежим воздухом, дать Пепе возможность побегать в свое удовольствие, а кроме того, «прогулять» машину, потому что она уже много дней (с поездки в Аранхуэс) стоит в гараже без дела. К половине одиннадцатого все было готово. Надеваю на Пепу ошейник с поводком, кладу в сумку несколько книг, которым не суждено будет вернуться обратно, пару бутербродов, банан и воду, а когда открываю входную дверь, вижу на коврике что-то завернутое в подарочную бумагу, хотя еще совсем недавно, когда я вернулся из булочной, там ничего не было.

Как я ни напрягаю мозги, не могу отыскать в памяти что-то связанное с этой подарочной бумагой, но с самого первого мига меня не покидает ощущение, что вижу такую не в первый раз. Она розовая с белыми, симметрично рассыпанными крапинками. Обертка не выглядит новой – она выцветшая, с потертыми краями, есть на ней и желтоватые пятна. Вывод напрашивается сам собой: за последний час кто-то, кто мог вручить мне пакет прямо в руки, предпочел оставить его у двери.

Прежде бросали в почтовый ящик анонимки. А теперь тайком делают подарки? Я взвешиваю пакет на руке, проверяю, не приклеена ли к нему записка. Нет, ничего. Осторожность подсказывает, что внутри может быть взрывчатое вещество, да только кто я такой, чтобы заслужить внимание банды террористов? ЭТА уже прекратила свое существование. Может, мои ученики так подшутили? Может, там коробка с экскрементами или что-то в том же роде?

Вместо того чтобы развернуть обертку, я набираю номер Хромого. Меня мало волнует, проснулся он или нет к этому часу. Его голос и на самом деле звучит как у человека, который еще минуту назад спал мертвым сном. Я спрашиваю, сказал ли он Агеде, где я живу. Он злится:

– Я же дал тебе слово, что не скажу. За кого ты меня принимаешь?

Мне не хочется рассказывать ему про пакет на коврике перед дверью. После нашего с ним разговора я решаюсь развернуть подарочную упаковку. Но если честно, опасения у меня остались. Поэтому кладу пакет на пол на лестничной площадке и отхожу на пару метров. Остается надеяться, что сосед из квартиры напротив не подсматривает за мной в глазок. Прижимая пакет к полу палкой от швабры, я наконечником зонта сдираю бумагу, пока не показывается книга – да, вне всякого сомнения, это книга. Только тогда я отказываюсь от мер предосторожности. В руках у меня «Евагелие от Иисуса» Жозе Сара-маго. Я по-прежнему ничего не понимаю. Книга в приличном состоянии. Раскрыв ее, вижу дарственную надпись, сделанную синими чернилами. Указана и дата – это было двадцать семь лет назад.

Тони – моему сокровищу, моей любви и моему философу.

Много раз целую

Агеда

Апрель

1.

Квартира Агеды была до такой степени забита коробками, сумками и всяким барахлом, что нам с ней пришлось сесть на кухне. Там, в углу, рядом с ведром и шваброй, для толстого пса были поставлены две миски – одна с водой, другая с кусочками сухого корма. Испугавшись, как бы Пепа не соблазнилась его едой, он быстро все проглотил.

На столе я увидел приборы для трех человек, а сбоку – свою фарфоровую вазу с одинокой грушей на дне. Агеда повела себя более радушно, чем ее пес, и спросила, не хочу ли я поужинать. Я ответил, что нет, не хочу, и вообще заглянул к ней ненадолго. Выпить чего-нибудь я тоже отказался. До кухни доносился звук работающего фена. Агеда вернулась к тому, чем занималась до моего прихода. Поставила на газовую плиту сковороду, налила туда масла и собралась жарить баклажаны. Обваляв в муке, подхватывала кружок вилкой, обмакивала во взбитое яйцо и опускала на сковороду. Как я заметил, бинт с руки она уже сняла. Мне было приятнее смотреть на ее ступни, пусть и с почерневшими подошвами, чем на заметные швы на тыльной стороне ладони.

На второй конфорке вовсю кипел суп. Я чуть не сказал Агеде, что надо бы убавить огонь, накрыть кастрюлю крышкой и открыть окно, чтобы дать выход пару и дыму от жарки, но решил не лезть, куда меня не просят. Я все больше жалел, что явился сюда. Удобнее было бы дождаться очередной встречи на улице и там спокойно, без свидетелей обсудить все, что мне хотелось обсудить. Я пришел всего пять минут назад, не больше, и уже придумывал повод, как бы поскорее распрощаться.

Я извинился за то, что вторгся в ее дом без предупреждения. Агеда вяло замахала руками, давая понять, что такие формальности между нами ни к чему. Я объяснил ей, что ее адрес получил от Хромого, которого, разумеется, назвал его настоящим именем, а не прозвищем. Больше мне Агеда ничего сказать не дала и в самых дружеских выражениях принялась благодарить за то, что я пришел, не важно, предупредив ее заранее или нет, потому что двери ее дома всегда и в любое время открыты для всех, а значит, и для меня тоже.

Потом, понизив голос, она сообщила, что Белен и маленькая Лорена живут у нее уже четыре дня, не решаясь выйти на улицу, так как боятся, что их увидит человек, от которого они убежали. Я спросил, знакома ли с ним сама Агеда.

– Нет, не имела такого неудовольствия.

Воспользовавшись тем, что их обидчик и мучитель ушел на работу, Белен осуществила план бегства, разработанный с помощью некоторых соседей. Эти добрые люди вытащили из дому вещи, упакованные в коробки и сумки. А вот Агеда, женщина с воистину золотым сердцем, предоставила матери с дочерью тайное убежище. Обе приехали к ней, дрожа от страха, и поживут здесь, пока не придумают, как решить эту проблему. Помощники у них найдутся.

– А почему эта твоя Белен не заявила в полицию?

– Она боится за свою жизнь.

Болтая без умолку, Агеда снова и весьма настойчиво пригласила меня поужинать с ними, но я опять поблагодарил и отказался. Во время обмена нашими «останься, поужинай» и «я и вправду не могу» на кухню вошла Белен с дочкой.

– Дамы и господа, перед вами самая чистая девочка в мире!

Агеда захлопала в ладоши, и я, чтобы не скатиться до отвратительной роли зануды и брюзги, последовал ее примеру.

Белен и Лорена по-прежнему ходили босиком, что выглядело обычаем этого дома. Девочка была в пижаме, волосы у нее высохли. Они явно пришли ужинать, поэтому я встал, чтобы уступить одной из них свое место. Агеда тут же пояснила: – Я уже рассказала Тони, почему вы тут.

Белен улыбнулась, услышав мое имя. Она повернулась к дочке и весело сказала:

– Слышала? Этого сеньора зовут так же, как собаку Агеды.

А моя приятельница, едва сдерживая смех, поспешила сообщить, что речь идет о чистом совпадении.

– Мы с Тони когда-то были добрыми друзьями и вот теперь, много лет спустя, снова встретились.

Я пробыл на кухне еще какое-то время – главным образом потому, что Лорене хотелось непременно погладить Пепу. И как только Агеда начала разливать суп, стал прощаться, но прежде приласкал девочку и пожелал женщинам всего хорошего. Я пробыл у Агеды полчаса, но так и не коснулся дела, которое привело меня к ней.

По дороге домой я увидел шесть из семи своих книг на прежних местах – там, куда их положил. Не было только второго тома Гёте, оставленного в пасти дракона в Ла-Элипе. Из шести этих книг часть я перенес туда, где людям будет проще их заметить.

2.

Папа бил нашу маму. Не очень часто, не смертным боем и не при нас – за редкими исключениями. Якобы она заставляла его делать то, чего он делать не хотел. И в таких случаях отец разговаривал с ней как с нашкодившей девчонкой, а не как со взрослой женщиной, и я смотрел на маму не как на маму, а скорее как на сестру, которой пришлось разделять со мной и Раулито нашу незавидную участь. Правда, она умела тем или иным способом отомстить мужу за побои и оскорбления, но так, чтобы он этого не заметил.

Сам я к лупцовке настолько привык, что не видел в том, что сегодня называется домашним насилием, ничего достойного осуждения. Даже само слово «насилие» звучит, на мой слух, слишком казенно и слишком громко для такой обычной вещи. Папа бил нашу маму. Папа с мамой били меня, и мама даже чаще, чем папа. Папа, мама и я били Раулито, который заслужил это уже только тем, что родился последним. В ходу у нас были вполне домашние оплеухи, которые, естественно, причиняли боль и унижали, но не оставляли синяков, и мы их не очень боялись. Дикого битья вроде того, что терпела от варвара мужа женщина, пригретая Агедой, я никогда не знал. Мы с братом не испытали на себе ни отцовского ремня, ни палки, ни материнского тапка. В школе, где я учился, учителя тоже могли ударить ученика – и родители это одобряли. Мы, дети, воспринимали полученную на уроке затрещину как часть педагогических методов, действовавших в ту эпоху. Затрещины нам давали ради нашего же блага. Так нам говорили, и мы в это верили, и если бы нас приучили благодарить за каждую, мы бы это без малейших протестов делали, то есть целовали бы, если нужно, руку нашим драчливым благодетелям.

У меня есть все основания полагать, что в нашей семье по сравнению с другими битья было меньше. Могли пройти целые недели без того, чтобы в доме раздался звук оплеухи. Я хорошо помню истории, услышанные от школьных товарищей или соседских ребят, и они до сих пор приводят меня в ужас.

Я хотел бы понять, за что на самом деле папа бил маму. Если бы он не умер так рано, я бы задал ему этот вопрос, но только чтобы наши глаза были на одном уровне и когда я перестал бы зависеть от него в денежном плане. Теперь же я могу лишь плутать в догадках. Он хотел полностью подчинить себе супругу? Это не кажется мне достаточным основанием, ведь прийти к такому результату можно было и мирным путем. В интеллектуальном плане она безоговорочно уступала ему первенство, и если дело не касалось домашних проблем, старалась не вступать с ним в споры, поскольку была обречена на поражение. Когда речь шла о принятии важных решений, папа вел себя как абсолютный монарх и самовластно распоряжался нашим семейным имуществом. Но если жена и не думала оспаривать его власть, то какого черта он распускал руки? Ради поддержания чувства собственного достоинства? Чтобы затушевать личные неудачи и одновременно доказать себе, что он остается вождем племени? Сомневаюсь. По-моему, если он позволял себе иногда поднимать на маму руку, то только потому, что находил в этом еще и своего рода удовольствие.

Я никогда и пальцем не тронул Амалию. Однако должен признаться, что время от времени – во сне или наяву – мне нравилось воображать, как я вкатываю ей пощечину – не со злости, не в ответ на обиду или оскорбление, не ради того, чтобы проявить свою власть или наказать за то, что я ненавидел в себе самом, нет, просто меня бы порадовал звук, с которым моя ладонь опускается на ее красивое лицо. И то, что в моем случае оставалось лишь игрой воображения и никогда не воплощалось в жизнь, для отца, как мне кажется, приобрело форму зависимости, сулящей наслаждение.

Я нанес свой воображаемый удар, голова Амалии резко дернулась вбок, завитые пряди на несколько мгновений плавно взлетели вверх, взгляд от слез сделался ярким и блестящим, и каждая черточка ее лица лучилась печалью, замешанной на гневе, но лицо оставалось при этом дерзким и непокорным. Волшебное видение. Как жаль, что насилие причиняет боль.

3.

Я выбрал философию, потому что увидел в ней прямой путь к исполнению своего желания – быть свободным человеком, который превращает собственные мысли в тексты. Именно о такой судьбе я мечтал: о жизни, обретающей смысл, который ты сам в нее вкладываешь, за исключением ситуаций, когда в игру вступают высшие силы. То есть мечтал стать человеком, целиком посвятившим себя изложению на бумаге своих размышлений. Я был молод, здоров, и мною двигала потребность всему отыскивать объяснения.

Разумеется, я ни с кем своими планами не делился. Дома я просто сказал, что хочу изучать философию, потому что она мне нравится. Папа не преминул пустить в меня отравленную стрелу в присутствии остальных членов нашей семьи. Он спросил, не дал ли я, часом, обета бедности. Мама тоже без особого одобрения отнеслась к моему выбору. Когда мы остались вдвоем, она призналась, что предпочла бы для меня профессию получше. Получше?

– Я имею виду учебу, которая дает шанс на лучшее материальное будущее.

И тем не менее родители мое решение приняли. Хотя они и считали философский факультет второразрядным, надо было уважать право свободного человека определять собственную судьбу. И до какой степени свободного! С начала учебного года я почти перестал бывать дома, являлся туда, только чтобы поесть, поспать, принять душ и так далее.

Однажды ночью, когда мы уже погасили свет, Раулито сообщил мне со своей кровати, что сегодня папа наподдал матери, когда они вдвоем заперлись у себя в спальне.

– Раз заперлись, значит, ты этого видеть не мог.

– Зато слышал.

Брат твердил, что мы должны что-то предпринять. Мы ведь уже не дети. Могли бы остановить отца, особенно я, поскольку учусь в университете и умею говорить складно. Я же ответил, что до смерти хочу спать, пусть он напомнит мне об этом завтра; и он действительно напомнил, но я ничего не сделал, потому что на самом деле ничего из происходящего у нас дома меня в то время не волновало, если, конечно, впрямую не затрагивало мои интересы.

Брата мое безразличие сильно огорчило, и он рискнул самостоятельно попробовать защитить мать. Что-то такое он отцу сказал, какой-то упрек ему бросил, за что, разумеется, сразу и поплатился, вернее, поплатилась его физиономия. Точно не знаю, то ли Раулито сослался на меня, то ли отец заподозрил в этой дерзкой выходке заговор сыновей против него, но, когда я вернулся домой, он решительным шагом двинулся мне навстречу, выгнал из комнаты все еще плачущего Раулито и со свирепым лицом и гневным взором заявил, что нам надо поговорить.

И началось: нечего тут умничать, он меня видит насквозь, более вероломного и коварного человека трудно сыскать, это я подзуживаю брата, глупого и послушного Раулито, чтобы он наговорил отцу якобы от своего лица черт знает что, а на самом деле это все мои мысли, и если я не доволен им в качестве отца или мужа их с братом матери, то должен сказать ему прямо, «как положено мужчине, мать твою туда-растуда, а я веду себя как распоследний сукин сын».

Я прикинул в уме. Если я взбунтуюсь, если начну оправдываться, если он кинется на меня, а я начну защищаться или уйду из дому, то мои мечты о свободе можно похоронить, потому что материально я завишу от этого бесноватого урода. А если спущу нынешнюю разборку на тормозах, то все равно предам свою свободу.

Природа предлагает нам другие варианты: замаскироваться, притвориться мертвым, выпустить яд…

Я постарался как можно спокойнее сказать:

– Послушай, пап. Я понятия не имею, о чем ты толкуешь. Все это звучит для меня слишком абстрактно.

Кажется, слово «абстрактно» на миг что-то разладило у него в мозгу. Во всяком случае, я уверен, что как-то оно на него подействовало, хотя не знаю, как именно. По отцовскому лицу пробежала легкая судорога, и это его выдало. И еще я уверен, что, если бы он не ставил так низко мои интеллектуальные способности, а также, впрочем, и способности всех окружающих, то его бы куда меньше поразил столь жалкий намек на высокий стиль. Видимо, он посчитал это достаточно смехотворной заявкой на снобизм, что несколько притупило его негодование. А может, понял это так, что никудышный студент бросает ему вызов, предлагая вести диалог на научном уровне. На что опытный преподаватель и клюнул. Хотя сам он только что ругался последними словами, теперь изрек несколько заумных терминов, которые совершенно не шли к делу, так что я даже подумал, не пародирует ли он мою речь. Брату отец совсем недавно влепил затрещину, а меня теперь похлопал по плечу, правда, довольно крепко похлопал, чтобы я не посчитал его жест выражением дружелюбия.

– Ты далеко пойдешь, – заявил он наставительным тоном, но не без издевки.

По его мнению, такие люди всегда пробиваются вперед, но я не должен строить себе больших иллюзий. Испания не та страна, где ценят философов. Здесь слишком жарко. Испания – страна пляжей, баров и народных праздников. Затем отец дал такое определение философии: это занятие для разочарованных в жизни одиночек, которые обитают в пасмурных землях. Это особый способ убить время, сидя у горящего камина, когда снаружи лютует мороз, дует ветер и темнеет в четыре-пять часов дня. Я должен посмотреть правде в глаза: испанский язык годится много для чего, но только не для глубоких умствований.

– Наш язык хорош для метафор и забавных историй, для ругательств и куплетов. Он выразителен, но не склонен к точности.

Отец еще долго с презрением прохаживался по нашему языку. А я невозмутимо молчал, даже не думая вступать с ним в спор. Никогда он не вел себя при мне так нелепо, так по-ребячески глупо, так жалко. Думаю, в конце концов до него дошло, что мое молчание могло объясняться чем угодно, но только не восхищением. Видимо, он рассудил – и мудро рассудил, – что если ударит сейчас студента, у которого весь стол завален умными книгами, это помешает ему с достоинством выйти из сложной ситуации. Кроме того, он слишком приоткрыл собственные мысли и убеждения и тем самым поставил под удар свой интеллектуальный авторитет. Отец с улыбкой глянул на меня, а потом, чтобы я не принял его улыбку за капитуляцию, опять похлопал по спине, и на сей раз дружелюбнее, чем раньше.

– Ладно, Аристотель, ладно. – Это были последние его слова, которые я разобрал, когда он выходил из комнаты, бормоча что-то себе под нос.

И мама, и Раулито очень хотели узнать, о чем мы разговаривали. И на их лицах я увидел одинаковую восторженную оторопь, когда они услышали, что отец и пальцем меня не тронул.

4.

Разрешилась загадка, которая никакой загадкой и не была. Агеда сказала вчера, когда мы стояли у выхода с рынка:

– Я понимала, что ты что-то в жизни ищешь, только вот я тебе того, что ты искал, чем бы это ни было, дать не могла.

Она так и не смогла свыкнуться с нашим разрывом. Помнит каждую подробность, каждый жест, каждое слово – все, что произошло в миг прощания. И сейчас, двадцать семь лет спустя, она словно по-прежнему стоит, застыв как статуя, под деревом на площади Санта-Барбара. Наши тогдашние отношения представляются мне эпизодом, лишенным всякого значения для моей биографии. В юности у меня таких историй было в избытке; но я, конечно, не стану говорить ей об этом, чтобы не причинять боль. Ведь она вкладывала столько надежд, столько ожиданий и столько любви в то, что для меня было всего лишь приключением, к которому вряд ли можно добавить определение «любовное».

А еще она вчера сказала с улыбкой и без намека на обиду, во всяком случае внешне, что тогда была уверена: рано или поздно я ее брошу.

– Но в любом случае была готова на все, лишь бы удержать тебя. Только не смейся.

– Я? Я и не думаю смеяться…

– Ты понимаешь, какую цену я готова была заплатить…

Я честно ответил: представления не имею, поскольку никогда не имел привычки водить в банк женщину, которая хотела бы остаться со мной, – это значило бы продать себя в рабство. Теперь засмеялась она:

– Мало кто способен понять, до каких крайностей может дойти влюбленная женщина.

Потом довольно весело рассказала, что часто вспоминала сцену нашего расставания на площади Санта-Барбара, но цепляла к ней другую, воображаемую, развязку. Например, будто я вдруг говорю ей: это была шутка, я разыграл тебя, чтобы увидеть твою реакцию. Или такой вариант: я ухожу, дохожу до угла и поворачиваю назад, раскаявшись в своем решении, а потом целую ее, хотя совсем недавно в поцелуе отказал; и тут появляются скрипачи, окружают нас и начинают играть. А иногда на том же углу меня сбивает мотоцикл или грабитель вонзает мне в грудь нож, потому что я не сразу отдаю ему кошелек. Она быстро вызывает скорую и тем самым спасает мне жизнь. Потом Агеда сказала, что в сцене нашего расставания была одна деталь, которая поначалу показалась ей немыслимой. Какая? То, что я принял ее подарок. И она подумала: «Вот и ладно, теперь, где бы он ни жил, у него будет память обо мне». Агеда пошла за мной следом по улице на некотором расстоянии и увидела, что в машине меня ждала женщина.

– Потом ты на ней и женился, насколько я знаю. Я нашла ее красивой.

По дороге домой Агеда увидела свой подарок на ступенях перед каким-то подъездом и хранила его до прошлого воскресенья, не снимая обертки.

Ей иногда мечталось, как мы с ней случайно встретимся под конец жизни в пансионате для престарелых. И вот финал фильма: в общей столовой она вручает мне книгу Сара-маго, я благодарю ее, и на глаза у меня наворачиваются скупые слезы.

– Ты много мечтаешь?

– Да, довольно много.

Тогда я спросил, как ей удалось узнать мой адрес. Конечно, мишенью своих подозрений я готов был сделать нашего друга Хромого. Но прикусил язык. Кто знает, о чем беседуют за моей спиной эти двое и какие отношения их связывают. Однако Агеда ответила, что в эру интернета найти любой адрес очень просто. На веб-странице нашей школы висит даже моя фотография. Правда, довольно старая. Может, мне пора ее сменить? В подъезд Агеда тоже попала легко. Надо было только подождать, пока выйдет кто-нибудь из жильцов.

– А почему ты не позвонила в домофон?

– Я думала, ты еще спишь.

5.

Два последних дня в голове у меня звучат слова Агеды. Ведь вот как оно выходит. Нет ничего проще, чем найти нужный тебе адрес в интернете, проникнуть в подъезд, подняться по лестнице на соответствующий этаж и оставить что угодно под дверью?

А значит, и кинуть в почтовый ящик?

Едва вернувшись домой, я достал пачку анонимок и отыскал те, которые не были напечатаны на компьютере и не были написаны печатными буквами. Таких нашлось несколько, например, вот эта:

Что-то ты выглядишь очень одиноким с тех пор, как поселился в Ла-Гиндалере. Видно, есть на то свои причины. Что-то ты делаешь не так. Поразмысли над этим.

Или вот эта:

Ты всю неделю ходишь в одних и тех же ботинках. Свинья.

Я сравниваю почерк двух этих записок с дарственной надписью на книге Сарамаго, сделанной двадцать семь лет назад. Для надежности рассматриваю их через старую лупу, какими пользуются филателисты. Чем дольше смотрю, тем меньше нахожу сходств в размере и форме букв. Агеда пишет отчасти на старый манер. Некоторые буквы у нее выходят, как у моей мамы, которую учили писать по тогдашним прописям. Никто из моих сегодняшних учеников на такое не способен. Если приглядеться повнимательнее, можно обнаружить что-то общее, да, можно (в наклоне некоторых согласных), но различий все-таки больше.

Как это понимать? Тот факт, что часть посланий отпечатана на принтере или написана печатными буквами, показывает: их автор хотел остаться неизвестным. Делаем вывод: и почерк тоже этот человек мог старательно изменить.

6.

Я навестил могилу отца.

– Вот, в последний раз пришел сюда своими ногами, – говорю я ему. – А потом мой гроб положат сверху на твой, и так мы будем лежать до той поры, пока не истечет срок аренды этого места на кладбище, и тогда нас сожгут.

Я не испытываю особой тяги к разговорам с покойниками, но сегодня в виде исключения решил побеседовать с отцом. С одной стороны, мне хотелось услышать себя так, словно говорил не я, а какой-то бесстрастный свидетель. С другой – старик заслужил, чтобы я поведал ему, сбылись ли в моей судьбе его предсказания.

Пожалуй, он угадал итог, но ошибся в причинах. Моя лень и потеря запала, а вовсе не то обстоятельство, что мы живем в жаркой стране, где много баров и много праздников, помешали мне оставить след в мировой истории философии. Я не положил начала новому течению мысли, не написал научного труда или хотя бы небольшой брошюры. Много лет назад напечатал в разных специальных журналах кучку коротких статеек, но ни за одну даже гонорара не получил. Вознамерился было собрать их в книгу, однако не смог все хотя бы перечитать, поскольку быстро понял: большой ценности они не представляют – обычная мешанина из идей, нахватанных оттуда и отсюда, многое сказано мутно, да и написаны статьи небрежно. Каждый раз, когда в голове у меня зарождался некий план с дальним прицелом и я брался за перо, первые же трудности отбивали у меня всякое желание работать. Однако, в отличие от отца, я не испытывал чувства безысходности. Сознание собственных пределов не сделало меня несчастным. И я никого не винил в том, что мне не хватает таланта и амбиций.

Я не верю в абсолютные истины, которые поддаются умозрительному изложению. Ненавижу философский жаргон, всю эту тарабарщину, все это варение в собственном соку: «…благоразумие вашего неблагоразумия по отношению к моим разумным доводам до того омрачают мой разум…»[49] – короче, узкоспециальный язык, от которого я сколько можно пытаюсь оградить своих учеников. Убеждать кого-то в нашем «бытии-к-смерти» – значит говорить о том, что и так известно любой старухе: каждый, кто родился, помрет, и отлично знает, что помрет. «Я это я сам плюс мои обстоятельства»[50]. Хорошая фраза, чтобы дать понять нашим гостям, что пора брать с вешалки свои пальто и убираться восвояси. Что уж говорить о глупом афоризме Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую» (Cogito ergo sum)? Я справляю нужду, следовательно, я существую. Я сижу за рулем автомобиля, следовательно, я существую. Я совершаю поступки, свойственные тому, кто существует, следовательно, я существую.

Трюизмы + заковыристый язык = философия.

Все прочее – опровержение сказанного другими либо комментарий к нему.

Философия уже давно выполнила свою похвальную миссию: освободила нас от религиозных предрассудков, пока человечество старалось придумать электрический свет.

Все, что выражено вне поля науки и ее строгих требований, может претендовать лишь на превращение в литературу. Иногда в хорошую литературу, не стану отрицать. И хотя никогда не рискну признаться в этом своим ученикам, сам я считаю себя в первую очередь преподавателем философской литературы или литературы, написанной философами.

Да, я уверен, что можно размышлять о тех или иных частностях нашей жизни, систематизировать их и классифицировать, и что некоторые гирлянды идей, силлогизмов, определений и афоризмов не будут лишены красоты. Но у меня никогда не было настоящего желания тратить собственные силы на создание этой красоты. Я довольствовался потреблением той, что уже создали люди, наделенные куда более блестящим умом, чем мой. Зато я притязал на понимание и кое-что действительно понял, хотя и в этом не до конца уверен. Я называю глупостью честолюбивое стремление отчеканить собственное имя в памяти будущих поколений, словно в этом таится возможность спроецировать себя за известную черту, проведенную превратностями личной судьбы. Ничто не живет вечно, даже память. Я часто вспоминаю отца, но то, что я помню о нем, умрет вместе со мной, если не выветрится из моей головы раньше. Осталась всего одна фотография деда Эстанислао, героя, павшего на поле боя и защищавшего идеи, которых стыдился мой отец. А мой прадед или мой прапрадед? Какими они были, как выглядели, какие имена носили? Я много читал – пожалуй, слишком много – еще и потому, что часто находил на страницах книг ту красоту, о которой только что упоминал и к которой испытываю страсть, подобную наркозависимости. Я пришел в этот мир, не задавая вопросов, и покину его, не получив ответов.

Мало кто явится на мои похороны, и уж точно меньше людей, чем явились на похороны отца тридцать с лишним лет назад. Я был никем и ничего в жизни не добился, как он и предсказал в своем злом пророчестве.

Мне было хорошо этим утром на кладбище. Почти никого вокруг, приятная погода, мир и покой. Легкий ветерок нес между могил запахи с полей.

– Мы с тобой снова увидимся в начале августа, – сказал я отцу на прощание.

И доверительно, как и положено между любящими друг друга членами одной семьи, спросил, не хочет ли он, чтобы я что-нибудь прихватил с собой для него.

7.

То, что я не сказал Агеде у нее дома, потому что помешало присутствие чужой женщины с ребенком, и бог знает по каким другим причинам, я смогу сказать ей в любом другом месте, когда мы останемся вдвоем. Хотя бы и прямо на улице. У меня на это уйдет не больше пяти минут. И в среду у выхода с рынка я чуть не затронул опасную тему. Но сдержался. Испугался, что разговор примет слишком личный характер и слишком растянется. Подожди-ка, подожди, но разве ты сам только что не заявил, что тебе понадобится не больше пяти минут, чтобы изложить ей свою просьбу? Да, и готов это подтвердить. Беда в другом: после того как выскажусь я, заговорит она… И покажите мне того умника, который сумеет остановить поток ее слов.

Худший из вариантов – позвонить по телефону, ведь тогда Агеда узнает мой номер, а прежде нужно будет получить от Хромого ее собственный. Последствия очевидны: между нами будет установлена телефонная связь, и Агеда не упустит возможности протягивать ко мне уже и телефонные щупальца всякий раз, как ей того захочется.

На самом деле все, что я намерен сказать, сводится к одной фразе: «Пожалуйста, не ищи больше встреч со мной». Я прикидываю и другие варианты: «Пожалуйста, оставь меня в покое», «Пожалуйста, отстань от меня». Последний, правда, звучит, как сказал бы мой сын, слишком heavy. Потом я мог бы, если понадобится, добавить: «Мне вполне хватает компании моей собаки». Знаю, что это будет откровенной грубостью. А я хотел бы, чтобы Агеда все поняла правильно и согласилась с моим решением, не повторяя той сцены, которая произошла двадцать семь лет назад на площади Санта-Барбара.

Понятно, что Агеда вошла в критический период своей жизни закаленная неудачами и разочарованиями, и, возможно, ей хочется поддерживать со мной просто дружеские отношения – для бесед, как и с Хромым; хотя встреч с ним она не ищет с таким упорством. Или в моем случае это уже больше похоже на преследование? Хромой, считающий себя специалистом в любой материи и даже в вещах, о которых понятия не имеет, и в таких вещах особенно, изложил мне свой взгляд на ситуацию. Во-первых, характер его отношений с Агедой определяется тем, что их никогда не связывали романтические чувства. Они хорошо понимают друг друга, вот и все. Ничего похожего на секс между ними нет и никогда не было.

– Я не стал частью ее личной мифологии. И никогда не видел ее голой.

– Не так уж много и потерял.

– Кто бы сомневался.

Хромой уверен, что та симпатия, которую я в настоящее время внушаю Агеде, выросла, возможно, из сочувствия. Просто до меня не дошло, что она ведет себя именно так, а не иначе, из альтруизма. Да, он уверен: ей меня жалко. Она жалеет меня так же, как жалеет бездомных, или как ту женщину, которую колотил муж и которую Агеда сейчас приютила у себя, или как тех нищих, которым иногда выделяла комнату и кровать, увидев, что они спят прямо на земле – днем и ночью – в холодное зимнее время. Я, кстати сказать, впервые узнал об этом сегодня в баре от Хромого.

Но тут у меня сразу возник вопрос: а почему, собственно, я должен кому-то внушать жалость, и особенно старой деве, которая в жизни своей не знала нормального секса, которую никто ни разу как следует не откатал, которая не знала и уже не узнает, что такое оргазм, если ей кто-то об этом не расскажет?

– Да ну тебя на фиг! Сам подумай: она видит тебя вечно одного, видит, как ты покупаешь по средам свои лук-порей и мандарины, и придумывает, как бы тебе помочь выбраться из подступающей депрессии, чтобы ты, не дай бог, не наложил на себя руки.

Тут Хромой так захохотал, что в баре не осталось ни одного лица, которое не повернулось бы в нашу сторону. Потом он совсем тихо добавил:

– Неужто ты решил, что нравишься ей? Брось, не выдумывай!

Меня как обухом по голове ударили.

8.

Амалия очень жалела свою сестру. Иногда, вдруг вспомнив про нее, говорила:

– Бедная Маргарита. – И часто трагическим тоном добавляла: – Кто знает, где она сейчас! – Или: – Как бы мне хотелось хоть чем-нибудь ей помочь!

Тем не менее была не слишком последовательна в своих чувствах. Случалось, после встречи или телефонного разговора с сестрой Амалия кипела от возмущения и ругала ту на чем свет стоит: «Горбатого только могила исправит», «Таких, как она, надо под замок сажать», «Она воображает, будто на меня деньги с неба сыплются».

В доме тестя и тещи имя Маргариты практически не произносилось, во всяком случае при нас, но если кто-то во время обеда или после него упоминал ее, делалось это, как правило, не без яда. Я молчал. Мне не было никакого дела до того, что эта неблагодарная никогда им не звонит – даже на Рождество! – что ее совершенно не волнует здоровье родителей, что она невесть где пропадает и, не исключено, совершает невесть какие преступления, нанося тяжелейшую обиду Господу Богу и позоря честь семьи. Амалия не желала противоречить отцу с матерью и только привычно кивала, а порой даже что-то вставляла в нужном месте – сестре в осуждение.

Маргарита была девушкой общительной и неуемной. А к тому же очень красивой. О ее уме и хорошем вкусе говорит и то, что она не смогла выдержать гнетущей атмосферы, которая царила в их доме. Насколько мне известно, Маргарита очень неплохо рисовала, играла на гитаре, делала удачные фотографии, в школе получала отличные оценки – короче, имела на руках все козыри, чтобы стать победительницей. Не получилось. Когда ей исполнилось восемнадцать, Маргарита решила начать новую жизнь – без средств к существованию, понадеявшись, вероятно, на свою счастливую звезду или на силу своего характера. Поступила в университет, но бросила учебу, так как не могла ее оплачивать или потому (мне трудно судить, что там было причиной, а что следствием), что судьба швырнула ее на дно пропасти, куда в ту пору сбрасывала многих молодых людей. Я имею в виду героин. И не только героин, а также пьянство и тому подобное.

Амалии было четырнадцать, когда сестра ушла из дома. И она уверена, что тоже ушла бы, если бы была старшей. Зато дурной пример Маргариты показал Амалии, что повторять ошибки сестры не стоит. И она сделала вид, будто покоряется воле отца с матерью. Эта хитрость помогла ей получить титул любимой дочери, что, с другой стороны, было легко, поскольку соперницы у нее не осталось. У их твердолобых родителей не хватило бы воображения заподозрить, что вроде бы образцовая младшая дочь потеряла девственность задолго до вступления в брак, что она втихаря веселилась и брала от жизни все что можно, что в конце концов она не захочет венчаться в церкви, что она станет убежденной лесбиянкой и что ни один священник никогда не совершит над Никитой обряд крещения.

– Если мой отец спросит, за кого ты голосовал, скажи, что за Народную партию.

А на самом деле мы с ней отдавали свои голоса левым.

Искусство лицемерия было освоено нами великолепно, хотя никто нас ему не учил. Иногда вечером, вернувшись домой, я со стыдом смотрел на свое отражение в зеркале. Притворство, лукавство, хитрые уловки, которыми мы пользовались и в наших с Амалией отношениях, часто спасали нас от ссор или смягчали их, что в общем и целом обеспечивало нам удобное существование, хотя в обмен мы не совершали никаких значительных или героических поступков, поскольку ничем не желали рисковать и в нас не было ни капли искренности, а из каждой нашей поры сочилась трусость. Я могу припомнить сколько угодно семейных сцен, когда мы с милым цинизмом, произнося омерзительно лживые слова, изображали, будто все еще любим друг друга. Сейчас меня тошнит от одной только мысли об этом.

9.

Мы вышли после спектакля из Испанского театра. У Амалии был уже большой живот – как и положено на восьмом месяце беременности. Какая-то грязная на вид женщина с беззубым ртом приставала к зрителям, покидавшим театр, и просила у них «деньжонок». Многие отшатывались, лишь бы не касаться нищенки. Пока мы сообразили, что да как, она с протянутой рукой оказалась прямо перед нами. Амалия шепотом велела мне подождать ее в центре площади. По необычному тону жены я понял, что сейчас не время задавать вопросы. Отойдя на некоторое расстояние, я обернулся и увидел, как Амалия вынула что-то из сумки и дала женщине.

Она далеко не сразу присоединилась ко мне. Достаточно было увидеть ее влажные глаза, чтобы догадаться, с кем она там стояла. Я взял жену за плечо, и мы молча спустились до Пуэрта-дель-Соль. Там Амалия немного пришла в себя, и я спросил, не сестру ли она встретила у театра. Амалия лишь печально кивнула.

Потом рассказала, что Маргарита грубо с ней разговаривала, не стесняясь окружающих. Досталось и мне, хотя мы не были знакомы. Ее разозлило, что Амалия не сообщила ей о своей беременности.

– Но ведь я даже не знаю, где ты живешь.

Амалия дала сестре немного денег, но и это не задобрило Маргариту. Она не только не поблагодарила Амалию, но еще больше разбушевалась и обвиняла ее во всех смертных грехах, так что какой-то мужчина вмешался, решив, что уличная сумасшедшая вот-вот на нее нападет.

Прошло около года. И однажды Маргарита совершенно неожиданно заявилась к нам домой. Никита спал в своей комнате, а Амалия дежурила на радио у себя в редакции.

И как раз в тот момент, когда младенец наконец перестал орать и я собрался соснуть на диване, раздался звонок. В домофон я услышал сбивчивый женский голос. Женщина не назвала себя. Но этого и не требовалось. Я мгновенно сообразил, кто к нам пришел. «Дома ли Амалия?» Я ответил, что нет. Она мне не поверила и с издевкой спросила: может, я служу в этом доме мажордомом и мне приказали врать? Собственная шутка Маргариту развеселила, и она хрипло засмеялась, словно смех шел из горла отъявленной курильщицы. Я бы с удовольствием послал ее куда подальше, но это наверняка обернулось бы потом ссорой с Амалией. Маргарита по-прежнему оставалась для меня человеком чужим – всего лишь именем, которое изредка всплывало в разговорах. На самом деле никогда до того, как она нажала кнопку домофона, мы с ней не обменялись ни словом. Я ответил довольно резко:

– А что ты, собственно, имеешь против мажордомов?

После этого она повела себя тише, и голос ее даже помягчел. Можно ли зайти к нам, чтобы принять душ?

– Поднимайся…

Она была тощей как скелет, и пахло от нее ужасно. Она ничего не спросила про ребенка, и это меня обрадовало, так как мне совсем не хотелось, чтобы такая грязная и вонючая баба подходила к кроватке Никиты. К тому же она могла его разбудить.

– Хорошо-то как, а, пень с глазами?

После душа она вышла, завернувшись в полотенце, из-под которого торчали худющие ноги, покрытые псориазными пятнами, и спросила, нельзя ли надеть чистое белье Амалии. При этом пообещала, что все вернет, как только мы постираем тряпье, в котором она явилась. Я разрешил, будучи уверенным, что Амалия устроит мне разнос в любом случае: позволю я Маргарите надеть ее вещи или нет. Я отвел ту в нашу супружескую спальню. Она увидела кровать, застеленную прекрасным белым покрывалом, с декоративными подушечками, и спросила, хрипло хихикнув:

– Здесь вы и трахаетесь?

Честно признаться, она сама навела меня на мысль, как держать себя с ней – надо изображать холодного и невозмутимого мажордома. И кажется, эта роль мне удалась. Я распахнул дверцы шкафа. Чтобы сцена выглядела как в кино, мне не хватало только белых перчаток. Увидев забитый нарядами гардероб, Маргарита со злобой бросила:

– Черт возьми, вот как шикует буржуазия!

Она пробыла у нас в квартире чуть больше получаса. Я предложил ей фен. Она отказалась, сославшись на то, что отвыкла от таких вещей. На улице жарко, волосы и так высохнут. По исходившему от нее сильному запаху я понял, что она щедро полила себя духами Амалии. Уже одевшись, попросила какой-нибудь еды. Но не хотела, чтобы я готовил что-то горячее. Как будто торопилась. Я открыл холодильник, и она сделала несколько глотков из пакета с молоком. Потом прямо пальцем поддела джем из банки, облизала палец, снова запустила его в джем – и так несколько раз.

В пластиковый пакет Маргарита бросила что-то из фруктов, йоркскую ветчину и два-три ломтя хлеба. Я не смог отказать ей и в двух тысячах песет, которые она ловко выманила у меня, скроив несчастную рожу.

– Ну, бывай, мажордом! – И ушла.

На полу в ванной лежало кучей ее смрадное барахло. Вечером Амалия сунула все это в пакет и попросила меня поскорее отнести в мусорный контейнер.

10.

Вчера был вторник, но я сходил на рынок, отложив на среду не самые срочные покупки. Иногда пакеты получаются слишком тяжелыми, или овощи выглядывают из них, или слишком пахнет рыбой – и мне кажется, что из-за этого я выгляжу не лучшим образом, когда останавливаюсь поболтать с Агедой.

Сегодня, выйдя с рынка, я не увидел своей приятельницы на площади. И почувствовал укол досады. Не из-за нее, разумеется, ее воля – являться или нет на встречу со мной, а из-за себя, из-за того, что зря потратил время, два дня подряд наведываясь на рынок, а также из-за напрасных стараний тщательно обдумать каждое слово разговора, к которому я готовлюсь столько дней.

Я уже собрался двигаться домой, когда вдруг услышал, что сзади меня зовут. Ко мне спешила Агеда в своем кошмарном плаще, по которому давно плачет помойка. Она тяжело дышала и выглядела взволнованной. Наверное, шла слишком быстро, боясь упустить меня. Оказалось, что нет, она действительно едва ли не бежала, но гнала ее сильная тревога. Не могу ли я уделить ей минут пять своего времени, всего пять, она готова поклясться, что не больше. Мы могли бы посидеть на террасе «Коначе», тут совсем рядом. Она приглашает.

Агеда пила травяной чай (спиртного она в рот не берет), а я пил кортадо[51]. Она рассказала, что вчера днем случайно услышала телефонный разговор Белен. Агеда собиралась устроить себе сиесту в кресле, которое когда-то принадлежало ее матери. Кресло сейчас стоит у окна в гостиной, поскольку Агеде нравится читать при естественном освещении. Еще не до конца переваренный обед и чтение навеяли на нее сон, глаза стали сами собой слипаться, но тут тихо открылась дверь. В другом конце комнаты Белен нажимала кнопки телефона. Ясно, что она сильно нервничала и потому не заметила присутствия Агеды, скрытой спинкой кресла. Агеда решила затаиться – в первую очередь чтобы не смущать «бедную женщину», которая хотела воспользоваться телефоном, не спросив позволения у хозяйки дома. Белен говорила шепотом, что подтвердило подозрения Агеды: звонок был секретным. Так она и сидела, боясь пошевелиться и стараясь дышать потише. До нее донеслись жалобные фразы Белен. Дословно Агеда их не помнит, но смысл был такой: «Если ты меня простишь и пообещаешь больше не бить…», «Девочка чувствует себя хорошо. Немножко грустит из-за всего случившегося», «Мы живем у одной доброй женщины», «Сначала скажи, что ты меня прощаешь», «Хорошо, пусть будет, как ты хочешь», «Спасибо, и Лорена тоже поблагодарит тебя. Это точно. Она хочет тебя увидеть».

Я спросил Агеду, живут ли мать с дочерью до сих пор у нее. Она ответила, что, вернувшись утром после прогулки с Тони, их уже не застала. Иначе говоря, они нарушили договор: обе не должны были выходить на улицу, пока люди, занимавшиеся этим делом, не найдут способа помочь им. Поначалу Агеда подумала, что они устали сидеть в квартире словно в тюрьме и решили немного прогуляться по округе. Поэтому Агеда, как и в предыдущие дни, взялась готовить обед. Я возразил, что она могла бы не тратить зря время, если бы эта самая Белен удосужилась хотя бы оставить ей записку.

– Ее нельзя судить строго. Бедная, она так напугана…

Потом Агеда сказала, что коробки с их одеждой и прочими вещами так и стоят у нее в квартире. И теперь она боится, как бы этот дикарь, муж Белен, не явился за ними и не захотел поквитаться с хозяйкой дома.

В итоге пять минут, в которые Агеда собиралась уложиться, растянулись до трех четвертей часа. И естественно, за все это время у меня не было ни малейшей возможности сказать ей то, что я так тщательно обдумал.

11.

Для начала мы с ним долго спорили, какой список будем составлять – список того, в чем оба лично убеждены, или того, что является общеизвестным фактом. Хромой считает, что любые убеждения субъективны, а часто и переменчивы. Аргумент показался мне справедливым, так что мы условились фиксировать только достоверное, но лишь при полном совпадении наших с ним мнений на этот счет, на что бы доказательство достоверности ни опиралось – на исследования, или на опыт, или на наше мнение, носящее характер предварительный. Однако в список не попадет то, что один из нас достоверным считает, а другой нет. Мы попросили у Альфонсо лист бумаги и ручку. Ниже я переписываю результат:

«Картофельная тортилья всегда должна быть с луком».

«Капитализм отвратителен. Коммунизм еще хуже. Капитализм позволяет тебе одновременно и жить по-капиталистически, и проклинать капитализм, а коммунизм в принципе несовместим с любой формой диссидентства».

«К началу XXII века Испания не будет существовать в современных границах».

Тут я запротестовал:

– Нет, это похоже скорее на убеждение или прогноз, чем на достоверность.

– Нет, это достоверность, – твердо сказал Хромой.

И мы оставили фразу в списке.

«Любая цель, какой бы справедливой она ни была, становится пагубной, как только за дело берется фанатик».

«В настоящее время человечество – это бедствие. Природа в поисках экологического равновесия рано или поздно примет свои меры и начнет косить род людской, наслав на него какой-нибудь вирус или смертоносную бактерию».

«„Божественная комедия“ – скука смертная».

«Мы оба придерживаемся левых взглядов, но не всегда».

«Китай подчинит себе всю планету и заставит ее обитателей надолго забыть об индивидуальной свободе».

«Дни боя быков в сегодняшнем его виде сочтены».

«Трахаться – важно».

«Раймон Арон совершенно прав, когда утверждает, что революция и демократия – два противоположных понятия».

«Жизнь – лишь вре́менная форма своеобразия материи».

(Эту фразу мы решили проверить на Альфонсо, но тот вместо ответа послал нас к такой-то матери.)

«Бог не существует».

12.

Обед в доме родителей Амалии протекал напряженно. Возможно, она выбрала неподходящий момент и неподходящий тон, чтобы коснуться больной темы, то есть заговорить о своей сестре Маргарите. Еще дома перед выходом я подбивал ее сделать это, убеждая, что попытка – не пытка.

Видимо, надо было посоветовать жене начать разговор про Маргариту под конец обеда, когда все будут сытыми и сонными, а дед Исидро, развалившись в кресле, приготовится выпить непременную рюмку анисовки.

Не знаю почему, может, потому что разнервничалась, или наш неугомонный мальчишка вывел ее из себя, или то, что она собиралась сказать, рвалось наружу, но Амалия, едва мы принялись за десерт, спросила родителей в лоб, никак заранее не подготовив, не согласятся ли они простить Маргариту либо оказать ей помощь (она не уточнила, какую именно), чтобы их старшая дочь могла выбраться из пропасти, в которую угодила и из которой никогда не сумеет выбраться своими силами, и т. д. Все это – и не только это – Амалия произнесла несколько сумбурно, а отец с матерью тем временем невозмутимо жевали, не поднимая глаз от тарелок.

Первым подал голос старик. Злобно сверкнув глазами, он заявил:

– Она получила то, что заслуживает.

А святоша, стараясь спрятать обиду за слащавой улыбкой, добавила:

– Она уже не девочка. Должна вроде бы понимать, что делает.

Несколько секунд над нашими головами плавала тягостная тишина. Даже Никита, с самого утра дававший нам жару, перестал ерзать на стуле. Я подумал: «Как бы намекнуть Амалии, что лучше ей больше ничего не говорить?» И сумел дотронуться под столом до ее ноги, но она знака не поняла или не захотела понять и выплеснула главное:

– Как нам сообщили, Маргарита сидит в тюрьме в Валенсии.

Господи, ну что они за люди! Даже не спросили, на какой срок ее осудили и за какое преступление. Ни одного слова, ни одного жеста, ничего, словно новость никоим образом не касалась их обоих, законопативших себя в своей тупой злобе.

Наконец Амалия, которую я еще раз слегка толкнул ногой, все-таки приняла мудрое решение и прекратила разговор о сестре. Мало того, закончила его довольно ловко:

– Ну вот, я просто не могла вам этого не сообщить.

Сидя напротив меня, она метнула в мою сторону взгляд, который я без сомнений понял как просьбу поскорее произнести что-нибудь нейтральное. Я похвалил обед, и лицо тещи немедленно разгладилось, что подтвердило правильность выбранной мной темы. Я стал с притворным интересом выяснять рецепт русского салата, хотя рисковал при этом получить скучнейший кулинарный урок. Так оно и вышло. Потом, прочитав одобрение в глазах Амалии, я воодушевился и понес банальную чушь о положении дел в испанских школах, об отсутствии у школьников интереса к учебе и плохом поведении – короче, о тех проблемах, которые впрямую не затрагивали никого из присутствовавших и потому были восприняты всеми, как мне показалось, с благосклонным равнодушием. Но главной цели я достиг – нарушил тяжелое молчание и увел разговор от обсуждения щекотливого дела, которое могло вылиться во взрывоопасный спор. И каждый раз, как тесть в ответ на мои рассуждения вставлял что-то язвительное по поводу современной молодежи, ее разболтанности и неумения себя вести, я без малейшего смущения поддакивал ему.

13.

Вчера вечером, когда я ужинал, мне позвонил Хромой. Есть ли у меня планы на воскресенье? Сейчас ведь каникулы, и я мог наметить для себя какую-нибудь поездку. Я ответил, что и вправду с превеликим удовольствием отправился бы куда угодно – на море, за границу или покатался бы на машине по Испании, но не могу ничего этого сделать из-за собаки. И тогда он спросил: раз уж я так прочно привязан к городу, не удастся ли мне завтра часов в двенадцать заглянуть к Агеде? В это время туда должен приехать тип, который издевался над своей женой, чтобы забрать вещи, так и лежавшие у Агеды в квартире. По понятным причинам хорошо было бы показать ему, что наша подруга не одинока и у нее есть защитники.

– А ты думаешь, мы с тобой так уж его напугаем?

Хромой объяснил, что речь идет вовсе не о том, чтобы выставить между ним и Агедой отряд мужиков, которые готовы устроить ему мордобой. Нет, даже если нас будет совсем мало, мы попытаемся изобразить из себя адвокатов или, скажем, агентов налоговой службы, что обычно внушает куда большее уважение, чем крепкие кулаки. Поэтому Хромой решил явиться туда в костюме и при галстуке и меня попросил одеться так же.

– Уж лучше я поищу на «Растро» кого-нибудь, кто продаст мне мантию и кардинальскую шапку, – предложил я.

Мой друг оценил шутку, но сказал, что посмеется над ней в другой раз, сейчас у него нет на это времени. А ведь мне часто доводилось видеть, как он буквально умирал от смеха над куда менее остроумными репликами.

Хромой стал излагать свой план. Мы с ним и кое-кто из соседей спустим вниз, на улицу, коробки и сумки, так что этому типу останется только погрузить их в машину и побыстрее уехать, но прежде он услышит от нас все, что мы о нем думаем, чтобы у него пропало желание когда-нибудь снова вернуться туда. И надежнее будет, если он не увидит Агеду. А потом мы отпразднуем нашу победу в ресторане. Выбора у меня не было, поэтому я сказал, что приду. Сказал, чтобы только отвязаться от него. Я провел ужасную ночь, ворочаясь в постели и раздумывая над всей этой историей. Клял себя на чем свет стоит и никак не мог уснуть. Мое самолюбие было уязвлено, и я твердо решил, что, отправляясь к Агеде, по крайней мере не стану наряжаться как на свадьбу.

14.

Без нескольких минут двенадцать я подошел к подъезду и увидел там кучку людей, стоявших с видом заговорщиков. Хромой был разодет в пух и прах, он изображал из себя не то адвоката, не то нотариуса или важного чиновника из министерства. Народ сновал по лестнице, вынося картонные коробки и сумки, и сваливал все это на краю тротуара у зеленой изгороди. Агеда кинулась меня обнимать – это случилось впервые с тех пор, как она вновь появилась в моей жизни, а я, отвечая ей тем же, чтобы не выглядеть совсем уж глупо, подумал: «Что воображает себе эта женщина в заляпанном фартуке, сжимая меня в объятиях, да еще на глазах у посторонних людей?» Но потом увидел, что точно так же она встречает еще кого-то из вновь прибывших, и успокоился.

Черный пес – толстый, хриплый, невоспитанный – лает на нас с Пепой с явной целью помешать нам войти в квартиру. Хозяйка велит псу замолчать, обращаясь к нему по имени, и получается, будто она велит замолчать мне. Этот хам тут же прекращает лаять и, став вдруг даже ласковым, принимается нас обнюхивать – Пепу под хвостом, а мне низ брюк. Когда я попал в квартиру, там оставалось всего несколько коробок у стены в прихожей. Я отнес вниз коробку с детскими носками и бельем – вот и все, что я сделал, прежде чем пополнить ряды тех, кто собрался у подъезда, чтобы вроде бы припугнуть мучителя Белен.

И тут случило то, чего никто из присутствующих не ожидал, сколь бы богатой фантазией ни наградила его природа. Рядом с коробками притормозили сперва черный катафалк, а потом мотоцикл. Так как проезжая часть имеет здесь одностороннее движение и становится совсем узкой из-за припаркованных с двух сторон машин, мотоциклист опустил ногу на асфальт, чтобы, как мне показалось, попросить группу, перекрывшую дорогу, дать ему проехать. Из похоронного фургона вышли двое мужчин средних лет, вполне солидного вида, одетых под стать катафалку в черное, – в любом случае в них не было ничего бандитского, каким мое воображение рисовало свирепого мужа Белен.

Мотоциклист, как выяснилось, принадлежал к той же компании.

Я тихонько спросил Хромого, который из троих является пресловутым злодеем. Мой друг тоже этого не знал и передал вопрос стоявшему рядом мужчине, но и тот ответить нам не смог. И вообще никто из присутствующих понятия не имел, как он выглядит. Тем временем мотоциклист, так и не снявший шлема, вместе с двумя другими начал грузить – а лучше сказать, швырять – коробки в катафалк, предназначенный для перевозки гробов. Ни один из них не удостоил и взглядом нас, молча наблюдавших за ними с расстояния всего в несколько метров. Между собой они тоже не разговаривали. Наверное, были уверены, что забрать надо только то, что лежало на улице, во всяком случае, не спросили, не осталось ли еще чего-нибудь в квартире. И лишь в тот момент, когда типы в черном садились в катафалк, а мотоциклист трогался с места, раздался чей-то одинокий возмущенный голос.

Позднее, обсуждая эту сцену с Хромым, мы пришли к выводу, что черный катафалк всех нас сбил с толку.

Я поспешил домой, не простившись в Агедой. Но успел заметить, как остальные цепочкой потянулись к ней в квартиру, поскольку та обещала отблагодарить их за помощь, выставив какое-то угощение. Иными словами, я все равно не смог бы проститься с ней без посторонних, а значит, мой уход нельзя было назвать невежливым. План у меня был такой: покормить Пепу, принять душ и без спешки двинуться в ресторан, где мы договорились встретиться с Хромым. Явился я туда почти в назначенный час, и стоит ли описывать мои изумление, оторопь и обалдение, когда еще от дверей я увидел, что за столиком в глубине зала рядом с Хромым сидит Агеда.

Я почти не принимал участия в разговоре, с опаской наблюдая, как легко находят общий язык эти двое. Ни с того ни с сего я сообщил им, что на каникулы по случаю Святой недели решил вместе с Пепой уехать из города, правда, еще не знаю куда. Путешествовать буду на машине, а ночевать в тех гостиницах и пансионах, где разрешают селиться с собаками. Хромой и Агеда смотрели на меня озадаченно – кажется, из-за неожиданности моего заявления.

– Надо же, а мне ты до сих пор ничего не говорил, – отозвался Хромой.

– Просто я принял решение совсем недавно.

И пока они продолжали с жаром толковать про злодея и вещи Белен, я раздумывал, как лучше поступить: спрятаться на неделю у себя дома или на самом деле куда-нибудь уехать.

После десерта Агеда с Хромым долго препирались, оспаривая друг у друга право заплатить за обед. Я же в их дружеский спор вмешиваться не стал и спокойно отправился в туалет. Не знаю, кто из них в итоге раскошелился, и мне нет до этого никакого дела, поскольку я был уверен, что присутствовал на обеде в качестве гостя.

15.

Вернувшись домой, я сразу же набрал номер гостиницы Miranda & Suizo, прочитав в интернете, что там пускают постояльцев с домашними животными за дополнительную плату. По телефону условился о дате, забронировал на две ночи единственный, как мне сообщили, остававшийся свободным номер – и вот я здесь, смотрю на затянутое тучами послеобеденное небо, на медленно гуляющих по улице Флоридабланка людей и на ряд индийских каштанов со свежими листьями. Я пишу эти строки на гостиничной террасе, сидя под парусиновым навесом, который ни от чего сейчас не защищает, поскольку нет ни солнца, ни дождя. На столике лежит уже просмотренная мною сегодняшняя газета и стоит рюмка коньяку, заказанного, чтобы придать нынешнему отдыху некий буржуазный лоск. За соседним столиком сидит тип, что-то пишущий в тетради. Он моложе меня и время от времени поглядывает краем глаза в мою сторону. Я тоже словно ненароком смотрю на него, изображая, будто предмет моего интереса находится где-то за его спиной. Он молчит. Я молчу. Занимаюсь своим делом, а он занимается своим. Именно так мне нравится жить рядом с кем-то на одной планете.

Я приехал в Сан-Лоренсо, называемый еще Верхним Эскориалом, исключительно чтобы никто не нарушал моего одиночества, и у меня нет других дел, кроме как предаваться размышлениям и наслаждаться безмятежной скукой. Однако я столкнулся с непредвиденными обстоятельствами, слегка выбившими меня из колеи. Не успели мы с Пепой разместиться в номере, как из-за стенки донеслись громкие голоса. Это явно была супружеская ссора: мужчина о чем-то спорил с женщиной. Я попытался разобрать, о чем шла речь, но не сумел. Не понял и того, на каком иностранном языке они ругались. Естественно, больше говорила она. Я вообразил себе, что стал невольным свидетелем одного из всплесков войны, которая с незапамятных времен ведется между мужчинами и женщинами и выливается в бесконечную череду сражений по всему миру – войны с сомнительным итогом, которая будет продолжаться, пока существует род человеческий. Из мужской солидарности я постановил, что прав, вне всякого сомнения, он, хотя без колебаний встал бы на ее сторону, будь я женщиной. Иногда он замолкал, и мне такое поведение было хорошо знакомо. Мужчина предпочитает молчать, чтобы окончательно все не испортить, чтобы не сорваться, чтобы не дать повода для новых перепалок, чтобы в пылу словопрений не оставить торчащих хвостов, которые в будущих битвах принесут ему кучу сложностей и будут использованы против него же; а еще чтобы поскорее прекратить спектакль, который, возможно, слышат соседи сбоку или сверху; и не в последнюю очередь – чтобы ссора не повлекла за собой ущемления его супружеских прав в постели. К тому же в женскую скороговорку обычно невозможно вставить ни слова, и, надо полагать, он уже плохо помнил, с чего вообще разгорелся весь сыр-бор. Если бы в стенке имелось окошко, я бы открыл его и показал ему поднятый вверх большой палец – в знак того, что желаю ему победы в схватке с очередной Амалией, как бы ее там ни звали, и что он может рассчитывать на мою поддержку независимо от причины ссоры.

Я шепчу Пепе:

– Скучать нам здесь не дадут.

Две ночи, проведенные в этой гостинице с претензией на старину, окна которой выходили на горы, а деревянные половицы чудесно поскрипывали, мне будет трудно забыть. В среду я должен решить, стоит ли продолжать поездку или лучше вернуться домой. Там ведь осталась бедная одинокая Тина в своем соблазнительном белье и со своим неподвижным взглядом.

Мне было бы интересно узнать, не находится ли в сходной ситуации тот тип, который что-то пишет за соседним столиком, макая гренки в чашку с шоколадом? В мыслях я обращаюсь к нему: «Простите, что отвлекаю вас. Вы тоже решили положить конец своему участию в этой нелепой трагикомедии под названием жизнь и ведете диалог с самим собой, ежедневно делая такие же записи, как и я? Нельзя ли поинтересоваться, что вы так старательно пишете в своей тетради? Почему бы вам не посмотреть мне прямо в лицо и не задать те же вопросы, которые задаю вам я? Вы положили в чемодан смертоносный порошок или оставили его дома до назначенного часа? Можете не отвечать. На самом деле не имеет никакого значения, что вы скажете. Только об одном попрошу: если вы остановились в этой же гостинице, будьте добры, не вздумайте выброситься из окна. Иначе вы превратите уличную плитку черт знает во что, а кроме того, тут гуляют дети».

16.

Несколько букетов разложены вокруг выбитых на белом камне имени и креста. Можно подумать, что похороненный тут сеньор, при жизни мелкорослый и не слишком склонный к жалости, даже сейчас, через сорок четыре года после смерти, продолжает будоражить души своих приверженцев. Один обернутый в целлофан букет из белых и красных гвоздик перевязан лентой цветов национального флага. Если бы Хромой узнал, что я посетил это место, непременно потребовал бы от меня объяснений. Вчера вечером он вроде как из любопытства написал мне эсэмэску. Неужто решил проконтролировать мои передвижения? Я ответил, что намерен всю неделю провести в Касересе, городе, расположенном достаточно далеко от Мадрида, чтобы Хромой вздумал нагрянуть сюда. Вряд ли он поступит так жестоко.

Признаюсь, я ожидал найти больше фашизма за этими высокими гранитными стенами и под украшенным мозаикой куполом; но все, что я вижу вокруг, это религия (тут я воспользуюсь случаем, чтобы выстрелить очередью из определений) – пышная, тяжеловесная, непрошибаемая, отжившая свое, притягивающая туристов, кое-кто из которых даже здесь не прекращает весело болтать. Вон идет молодой папаша, толкая коляску с младенцем, вон – девчонка в шортиках, открывающих на радость всем молодые ноги, а вон – неторопливая группа пенсионеров. И многие плевать хотели на запрет фотографировать.

Я живу в стране, которая возводит исполинский храм в честь генерала, победившего в войне между ее согражданами. Социалисты, которые оказались сегодня у власти, задумали эксгумировать и перенести останки воителя в другое место, куда не будет доступа для публики. На самом деле правительство еще в начале года получило в Конгрессе одобрение этого декрета, но из-за препон, чинимых неким должностным лицом и семьей покойного, решение так до сих пор и не выполнено.

Минуя разные секции длинного прохода, ведущего прямо к Святому кресту, я начал незаметно разбрасывать маленькие бумажки. Доставал несколько штук из кармана куртки и по одной кидал себе под ноги. Они совсем крошечные, размером не больше ногтя на мизинце. Только вблизи можно оценить их смысл – и только при условии, что они упадут своей цветной стороной кверху. В итоге за мной оставалась дорожка вроде той, что оставляли за собой из камешков Гензель и Гретель в сказке, которую в детстве мама рассказывала нам с Раулито.

Дойдя до креста, я обхожу главный алтарь в поисках могилы Франко. Перед ней стоит кучка народу, поэтому я поворачиваю к часовне Святого Причастия и там тоже пользуюсь случаем, чтобы оставить дюжину бумажек в проходе и под некоторыми скамьями. Вижу – и где же? – у входа в противоположную крипту – охранника в форме и с дубинкой. Охрану я нахожу скромной, даже более чем скромной, если, конечно, тут нет скрытых камер или охранников, маскирующихся под туристов. Вскоре я убеждаюсь, что рядом с могилой диктатора уже никого нет. Неспешно иду к ней и, оказавшись рядом, спокойно наклоняюсь и делаю вид, будто хочу получше расположить цветы. А сам свободной рукой достаю из кармана горсть бумажек и рассыпаю на плите – штук двадцать-тридцать, не меньше. Потом отступаю на шаг. Если кто-то сейчас наблюдает за мной, решит, что я один из тех, кто тоскует по франкизму и готов вытянуться в струнку, чтобы в патриотическом экстазе отдать римский салют. Как легко было убедиться, мои спокойные движения не привлекли к себе никакого внимания. Никто ко мне не подошел. И теперь, зная, что сюда никто не смотрит, я складываю ладони вокруг рта рупором, словно решив одновременно почесать обе щеки, и плюю на могильную плиту.

Мысль отдать долг памяти отца таким вот необычным образом пришла мне в голову утром, когда я гулял с Пепой по центру городка и наткнулся на витрину писчебумажного магазина. Там за совсем небольшие деньги я купил все, что было нужно: фломастеры с толстым концом и школьные ножницы. Вернулся в номер и начертил на двух белых листах горизонтальные линии – красные, желтые и лиловые, именно в таком порядке, – покрыв ими всю бумагу. Потом взял ножницы и теперь уже по вертикали нарезал тонкие полоски, а полоски разрезал на квадратики, в каждом из которых присутствуют все три цвета. По моим подсчетам, у меня должно было получиться около тысячи крошечных флагов Второй Республики. Я ссыпал их в карман куртки, поцеловал Пепу в лоб, пообещал не задерживаться дольше строго необходимого времени и на машине двинулся к Долине павших[52], где никогда раньше не бывал. Может, туда ездил Никита. Надо будет у него спросить.

19.

Мне жаль Пепу, которая провела несколько часов на заднем сиденье, как всегда тяжело дыша и находясь в стрессовом состоянии из-за автомобильной тряски, но получилось так, что мне надо было обязательно побывать в Эстремадуре. На подъезде к Навальмораль-де-ла-Мата начался дождь и не прекращался всю оставшуюся дорогу. Хромой, всюду сующий свой нос, опять написал мне вчера перед ужином. Как, мол, дела в Касересе и не пришлю ли я ему фотографию Пепы, снятой в старой части города? Итак, он припер меня к стенке с моим враньем, и я в отчаянии кинулся к интернету, чтобы забронировать номер в гостинице. На короткий срок! В Святую неделю!

«Все номера заняты!»

Еще одна гостиница, еще один номер, еще один голос… И тот же ответ. Как я объясню Хромому, чтобы мое объяснение прозвучало правдоподобно, почему не могу послать ему ни одной фотографии Пепы в Касересе, якобы находясь в Касересе? Этот мерзавец, пожалуй, уже заподозрил, что я никуда из дому не уезжал, и решил поймать меня на лжи. Иногда я даже узнаю в нем вторую Амалию, когда он, совсем как она, контролирует каждый мой шаг и требует отчета. Вчера вечером в голову мне пришло единственно возможное решение проблемы: обмануть его, частично сказав правду, а поскольку я никак не мог найти для нас с Пепой гостиницу в Касересе, то стал искать пристанище в каком-нибудь поселке поблизости, а оттуда доехать на машине до столицы провинции, сделать эти чертовы снимки и отправить Хромому. Я позвонил в Трухильо. «Все занято». В Арройо-де-ла-Лус. Не пускают собак. Я продолжал изучать карту и звонить. Наконец мне повезло в Мериде, в хостеле под названием «Абадиас», где сейчас, уже поздней ночью, я и пишу эти строки. Заведение не назовешь роскошным, но чистота и обслуживание кажутся мне безупречными.

Отправляться в Касерес сразу после долгой и утомительной дороги из Сан-Лоренсо-де-Эскориал я счел безрассудством. От Касереса нас отделяло больше семидесяти километров, мы приехали бы туда почти вечером, наверняка под дождем и с полумертвой от страха Пепой. А ведь пришлось бы еще и возвращаться назад. Как быть? Прогуляться по старой части Мериды и написать Хромому, что день я посвятил осмотру именно этого города? И послать соответствующие фотографии? А вот в том, что я остановился здесь, признаваться не стану.

Под зонтом, который мне одолжили на ресепшене, мы отправились искать знаменитые памятники Мериды. Мокрая и вялая Пепа позволила сфотографировать себя под Аркой Трояна, потом у римского моста, у крепостной стены и в других узнаваемых местах. После легкого ужина в баре на площади Испании я вернулся в хостел, запасшись бутылкой коньяку, так как что-то мне подсказывало: ночь будет долгой, заполненной раздумьями и химерами. Прежде всего я насухо вытираю Пепу, которая совсем приуныла и даже потеряла аппетит. Долго прижимаю ее к себе, чувствуя теплую тяжесть собачьей головы на своем плече, и лишь потом беру мобильник, чтобы послать Хромому фотографии и окончательно запудрить ему мозги. В уши мне бьет доносящийся из-за стенки храп.

18.

Хромому, как и любимому им Жану Амери[53], не нравится слово «самоубийство», хотя порой он им пользуется. Догадываюсь, что неприятные чувства вызывает не слово само по себе, а то обстоятельство, что он лично как-то с ним связан или потом окажется связанным. Мой друг говорит, что, когда читает или слышит это слово, в голове у него возникает образ человека, который наносит себе жестокие удары, стараясь не просто уйти из жизни, но уйти как можно мучительнее. Хромой предпочитает выражение «добровольная смерть», находя в нем более спокойные и не столь кровавые коннотации, а также «некий намек на метафизическую изысканность», хотя я и не понимаю, что тут имеется в виду. Оно вроде бы предполагает уход, больше соответствующий правилам благовоспитанности или хорошего тона, к чему Хромой стремится и к чему, как он уверен, должен стремиться и я. В моем случае иначе и не будет: я намерен покинуть мир живых и исполнить свою суверенную волю, то есть переступить врата, называемые смертью, не оставив на земле никаких отвратительных пятен. Хромой же способен часами терзать меня рассуждениями на эту тему.

Сегодня, когда в Касересе стоит мерзейшая погода, он завалил мой WhatsApp посланиями. Едва успев получить фотографии Пепы, снятые под дождем на Пласа-Майор, он, якобы чтобы подтвердить их получение, пишет следующее:

Иоанн, 10:30: «Я и Отец – одно». Значит, если Иисус из Назарета – Бог, значит, и в своем распятии Он поучаствовал, то есть одобрил его. Святая неделя отмечается в память о самоубийце.

К чему Хромой это написал? Спрашивать не стану. Думаю, я перед ним чист, так как послал ему фотографии, доказывающие мое пребывание в Касересе.

Час спустя, когда я сидел за столиком в ресторане и наслаждался фасолью с овощами, за которой должен последовать песторехо по-эстремадурски[54]с жареным картофелем, мне пришло от него очередное сообщение. Читаю:

Я еще раз просмотрел классификацию Дюркгейма[55]. Он выделяет четыре типа самоубийства: альтруистическое, аномическое, эгоистическое и фаталистическое. К какому склоняешься ты? Если для тебя это вопрос решенный, не порекомендуешь ли и мне одно из них? Дело срочное.

Я ответил, что сейчас занят: сижу в ресторане и подпитываю свой организм. «Ты не один?» – «Возможно». Он посоветовал не упускать шанса и порадовать себя песторехо. Я: «Ты опоздал, я уже заказал другое блюдо, и мне его вот-вот подадут». Потом знаками подозвал официанта и спросил, не поздно ли переменить заказ. По его словам, это надо узнать на кухне. Он ушел и вскоре вернулся. Никаких проблем. Тогда я попросил подать мне нечто под названием «чанфайна»[56], не зная в точности, что оно из себя представляет. Главное для меня сейчас – не выбирать еду по чужой указке.

Хромой продолжает слать сообщения, хотя знает, что я в ресторане, а может, именно потому, что знает, – и ему хочется испортить мне обед. Я достаточно хорошо изучил своего друга, чтобы объяснить его эпистолярное недержание тем, что он ищет противодейстие какому-то психофармацевтическому препарату. Теперь он просит прислать фотографию моего обеда, если, конечно, я ничего не имею против, а также фотографию человека, который обедает вместе со мной. Все, с меня хватит. Я выключаю звук в мобильнике, а потом и вовсе его гашу, чтобы избавиться от навязчивого внимания Хромого.

Я бы с удовольствием прогулялся по Касересу, но идет дождь, все магазины закрыты, у меня промокли ноги, а бедная Пепа словно только что вылезла из реки. Как бы не заболела. В четыре часа дня мы уже вернулись в гостиницу в Мериде – без планов, без желаний, без радости. Я включаю телевизор только ради того, чтобы не слышать собственного дыхания. Собака лежит в углу и смотрит на меня унылым, а скорее всего укоризненным, взглядом. Я чувствую, как к горлу поднимается проклятая чанфайна и встает там омерзительным комом. Я делаю глоток коньяку, оставшегося со вчерашнего вечера, пытаясь вернуть еду в пищеварительный тракт, но поскольку желаемого эффекта не достигаю, раздумываю, не сунуть ли два пальца в рот, чтобы очистить желудок. Завтра надо пораньше вернуться домой, откуда незачем было и уезжать.

На улице уже совсем стемнело, я надеваю пижаму, включаю мобильник и вижу кучу сообщений от Хромого – провокационных, оскорбительных, шутливых, слегка неадекватных… В последнем, отправленном в 19.23, он написал, что много раз звонил мне и уже начал беспокоиться, не случилось ли чего. «Пожалуйста, рассей мои сомнения, если ты еще жив и здоров». Я в бешенстве набрал ответ: у меня каникулы, и я не желаю ни с кем разговаривать.

Он немедленно ответил: «Прости меня, дурака. Просто я думал, что мы с тобой друзья».

19.

Вернув электронный ключ и заплатив по счету, я решил, что завтракать еще рано – всего без десяти семь, и можно будет это сделать по дороге; но лил такой дождь, что я предпочел побыстрее добраться до дому и остановился только один раз, чтобы заправиться, выехав из Мериды.

Капли дождя лупили по ветровому стеклу с такой же силой, с какой вчерашние послания Хромого долбили мне мозг. Спал я ужасно, если только это можно назвать сном, – и не только по вине храпящего за стеной соседа. Мой друг много, слишком много говорит о добровольной смерти. Он напоминает мне Эмиля Чорана, который буквально не слезал с этого конька, а в конце концов умер от старости в больнице, где за ним хорошо ухаживали.

Превращение самоубийства в тему для разговора, к которой то и дело возвращаются и которая иногда принимает форму навязчивой идеи, на мой взгляд, можно счесть этаким причудливым способом дистанцироваться от него; поскольку, если сделать самоубийство предметом размышлений, обсуждений, комментариев, то есть превратить в нечто банальное, оно, скорее всего, уже не будет восприниматься как вещь опасная, чреватая серьезными последствиями, не будет порождать кошмарные сны, словно превратившись во что-то такое, что всегда пребывает рядом с нами. Я для себя уже твердо решил, что одно дело – думать о самоубийстве и совсем другое – чувствовать поблизости его молчаливое присутствие и власть над тобой. Нечто подобное, кстати, высказал Чоран в одном из своих текстов, но в каком именно, не помню. А вот Хромой наверняка помнит точную цитату. Сам я предпочитаю отказаться от нарочитых умствований по этому поводу. Тут я полностью доверяю стрижам. Как только они вернутся из теплых земель, сразу скажут за меня все, что нужно. «Выполняй задуманное!» Или: «Не выполняй!» Я пойму их совет уже по тому, как они станут порхать у меня над головой. В этой области не существует подходящей к моему случаю теории. Ни теории, ни разумных доводов. Вопрос решается внезапными «да» или «нет» в самый последний миг.

Я веду машину, разговариваю сам с собой, снаружи идет дождь. Перед моими глазами по ветровому стеклу непрерывно лупят капли, за спиной тяжело дышит собака, словно трет наждаком воздух; в мозгу у меня клокочут мысли, взбудораженные вчерашними письмами Хромого. Пока я еще не могу понять, разорваны или нет наши с ним дружеские отношения. Волнует это меня, огорчает? Да, сильно волнует и огорчает. Мне становится невмоготу ехать дальше в полной тишине, как нравилось всегда, и я включаю радио, пытаясь отвлечься музыкой. Я не отрываю глаз от дороги, хотя машин почти нет. Небо затянули огромные черные тучи.

Я ненавижу дождь, хотя был один случай, когда я вдруг его полюбил. Мне было лет шесть или семь, и мы шли втроем: папа, Раулито и я. Куда? Память не отвечает на этот вопрос внятными картинами. Знаю только, что мы откуда-то возвращаемся и мама ждет нас. Мы шагали, как смутно рисует память, по какому-то открытому месту, и неожиданно на нас обрушился ливень. Такой сильный, что над землей образовалась влажная дымка. Мы дружно хохочем – промокшие до костей и счастливые. Папа смеется громче всех. Он кажется таким же веселым и непоседливым, как мы с братом. И вдруг – тук, тук, тук! – вокруг начинают падать и отскакивать от земли ледяные камешки. Раулито вскрикивает. Папа быстро притягивает нас к себе. Своими очень сильными руками он прижимает обоих сыновей к животу и в то же время наклоняется над нами, чтобы защитить собственной грудью. Я не проявляю нужной проворности или веду себя как-то не так, и он отвешивает мне оплеуху, но легкую, нечувствительную. Наконец его мощное тело закрывает нас, а сам он терпит удары градин, изрыгая ужасные проклятия. Беда моего отца заключалась как раз в том, что даже в лучшие свои мгновения, что называется в звездные мгновения, когда он поступал великодушно и жертвовал собой ради близких, в этом не было ни капли нежности.

Я вхожу в свою квартиру, когда еще нет и десяти утра. В первую очередь мне хочется испытать оргазм при молчаливом участии Тины, но останавливает ее неподвижный взгляд, словно говорящий: «Тебя лупил отец, правда ведь? Так о каком наслаждении может идти речь?» И я понимаю, что она права. Лучше оставить это до вечера. А сейчас надо достать из чемодана грязное белье и поскорее сунуть в стиральную машину. Хромому я позвоню завтра.

20.

Я узнал довольно поздно, что на самом деле Маргарита с Амалией в детстве ужасно враждовали, хотя, думаю, это проявлялось в более мягких формах, чем у нас с Раулито, то есть они главным образом ругались, а не дрались. Хотя случались и редкие исключения: однажды Амалия укусила Маргариту, но Исидро отругал именно пострадавшую за то, что она плохо защищалась.

Все это Амалия рассказала мне в приступе сентиментальности, вызванном – по крайней мере отчасти – большим количеством выпитого вина. Маргарита под влиянием тюремного психолога наконец перестала отказываться от помощи, которую ей предлагала сестра. Как нам стало известно, она прекратила упрямиться, после того как одна из ее сокамерниц умерла от передозировки.

Ей еще предстояло отсидеть положенный срок, который в итоге был сокращен до трех с половиной лет; предстояло мучительное лечение от гепатита С и приведение в порядок зубов, оплаченное нами, затем поиск работы – как только будет преодолена наркозависимость при поддержке программы «Человек». Другим это удалось, пусть и после нескольких срывов, так почему исключать такую возможность для нее?

Мне не представилось случая – да я его и не искал – расспросить Маргариту про ее детство и юность, проведенные в семейном кругу. Поэтому я не знаю, как сама она видела то, о чем рассказывала Амалия, чью версию в общих чертах я сейчас изложу.

Маргарите было четыре года, когда ее мама вернулась из роддома на улице О’Доннелла с новорожденной девочкой. Та, что на первых порах напоминала розовую куклу, которая без проводов и батареек умела беспомощно попискивать и шевелиться, очень скоро превратилась в жестокую соперницу, как только дело касалось родительского внимания. Но в истории человечества так оно всегда и было. Период, когда хрупкое здоровье Амалии составляло главную заботу в семье, растянулся до ее подросткового возраста, что сказалось, понятное дело, на отношении к Маргарите – той с раннего возраста казалось, что до нее никому нет дела и ее мало любят, поэтому ей приходилось довольствоваться крохами ласки, остававшимися от сестры. «Дочка, – говорила ей мать, – ты крепкая, здоровая и можешь обойтись собственными силами, а вот Амалия… Бедная Амалия!» Отцу подобные проблемы психологического характера казались женскими глупостями, признаком слабости, кокетства и баловства.

– Ты тоже должна заботиться о сестре, – сказал он с упреком старшей дочери, повесив на девочку ответственность, которая в конце концов разрушила остатки ее уверенности в себе.

В ту ночь, когда после выпитого вина Амалия предалась печальным воспоминаниям, она без малейших сомнений утверждала, что Маргарита, почувствовав себя отодвинутой на второй план, получила неисцелимую рану. К этой эмоциональной травме позднее добавились раздоры и взаимное непонимание с родителями, что характерно для переходного возраста. Но в данном случае ситуацию осложняло и еще одно обстоятельство: в их семье царили до предела строгие порядки, и от Маргариты требовали слепого послушания, хотя в юные годы естественно желание скинуть с себя домашние оковы.

– Как мне кажется, Маргарита поступала во вред себе, лишь бы таким образом наказать меня и родителей. Она словно говорила: вот, смотрите, к чему привело ваше обращение со мной.

Но это предполагаемое наказание или месть никогда никакого эффекта не имели по той простой причине, что не могли исправить ситуацию, а уж тем более изменить прошлое; а еще потому, что на самом деле Маргарита, по твердому убеждению Амалии, сама себя ненавидела.

21.

Эту женщину, теперь программиста, воскресным летним днем 2005 года я везу на своей машине в аэропорт. Она покидает нашу страну, решив навсегда обосноваться в Цюрихе, где вскоре выйдет замуж за швейцарца (круглолицего и румяного, на одиннадцать лет старше ее, с которым они разговаривают по-английски) – он берет ее работать к себе на фирму. Эта женщина – моя свояченица Маргарита, и она по причинам, которые Амалия не смогла или не захотела мне объяснить, страстно пожелала, чтобы в аэропорт ее отвез именно я.

– Она что, не может взять такси?

– Знаешь, позвони ей сам и скажи, что отказываешься.

Я заехал за Маргаритой туда, куда велела Амалия.

Накануне вечером свояченица пригласила нас на прощальный ужин в шикарный ресторан. Но ни слова не сказала, что намерена утром использовать меня в качестве шофера. Я по-прежнему считаю Маргариту странной персоной, с которой меня связывают очень слабые узы некровного родства. Она красивая, яркая, элегантно одевается. Десять лет назад эта привлекательная дама, которая сейчас не курит и не берет в рот ни капли спиртного, принадлежала к отбросам общества, была дурно пахнущим ходячим скелетом, а потом сидела в тюрьме.

Мы здороваемся. Я чувствую приятный аромат духов. Готов поклясться, что она считает меня никчемным человеком.

Чемодан у нее безумно тяжелый.

– Наверняка мне придется платить за перевес.

Она отправляется жить за границу, не простившись с родителями, с которыми не разговаривает больше двух десятков лет. Она не может их простить, они не могут простить ее. Отец с матерью знают про ее планы от младшей дочери. Амалия запретила мне упоминать про них в присутствии Маргариты, а про Маргариту – в их присутствии.

Вклинившись в свободное место между двумя такси, я высаживаю ее перед терминалом-2. У нее достаточно времени – можно не спешить. Я извиняюсь, что не могу проводить ее с тяжелым чемоданом до стойки регистрации, так как мне негде припарковать машину. Она отвечает, что справится сама. И чемодан, снабженный колесиками, действительно легко скользит по асфальту. Я желаю ей удачи в новой стране. Маргарита делает несколько шагов в сторону входа в аэропорт – туфли на среднем каблуке, бежевый костюм. Она уже начинает полнеть, но еще сохраняет красивую линию талии и бедер. Тут Маргарита оборачивается и с улыбкой говорит:

– Сделай счастливой мою сестру, мажордом.

Я завожу мотор и еду домой. В такие часы по воскресеньям машин на дорогах совсем мало. У меня в салоне еще не рассеялся запах дорогих духов. Я слушаю по радио какие-то глупости про политику, и вдруг мое внимание привлекает белый конверт, прислоненный к спинке кресла рядом с водительским. Что-то личное? Одной рукой я сжимаю руль, другой достаю из конверта красный лист бумаги. Развернув его, вижу внутри купюру в две тысячи песет. Я не знаю, как с ними поступлю – то ли сохраню на память, то ли схожу завтра в банк и поменяю на евро. И до самого дома не могу выкинуть из головы грязный палец Маргариты, который она запускает в банку с джемом.

22.

У меня случился тогда плохой день, вот и все. Еще один из не такой уж короткой серии. Напряг в школе, недавний развод, необъяснимо большой счет за что-то, боязнь заболеть… В других обстоятельствах от подобного соединения повседневных неприятностей я бы расстроился, но в разумных пределах, а в тот раз они обрушили меня в мрачную яму. Говорю это не из жалости к себе. Клянусь, что о собственной персоне я мало переживаю. Скорее наоборот, нередко испытываю желание вообще перестать себя замечать и больше ничего о себе не знать; но потом прохожу мимо зеркала или мимо зеркальной витрины – и вот он я опять, тут как тут, со всегдашним своим лицом; смотрю на себя, как смотрят на некое прилипчивое существо, которое неведомо почему таскается за мной повсюду.

Короче, когда уже совсем стемнело, я отправился с Пепой в парк, чтобы выгулять ее в последний раз перед сном и дать подышать свежим воздухом после того, как она столько часов просидела взаперти почти без движения. Только с этой целью я и вышел. Мне показалось, что вокруг никого нет. Я огляделся. Было около одиннадцати, и до закрытия парка оставался еще целый час. В полной темноте я спрятался за дерево и всю ярость, накопившуюся у меня внутри, изверг, закричав что было сил. В течение нескольких секунд из уст моих вырывался крик, похожий на звериный вой. Наверное, он разнесся по всей округе, перелетев через верхушки деревьев и ограду парка. Потом я умолк и, подняв воротник, спокойно вернулся домой вместе с собакой, чувствуя себя освободившимся от тяжелого груза.

На следующий день в почтовом ящике лежала записка:

Идти в парк и орать там – дело никудышное. Но мы понимаем, что тебе надо снять напряжение. Бедный ты горемыка.

А ведь все происходило в одиннадцать вечера, в полной темноте… Я до сих пор раздумываю над этим.

22.

Сегодняшний день кое-что прояснил. Во-первых, Хромой и не думал на меня сердиться, как я ошибочно истолковал то его сообщение, после которого он перестал писать. Мой друг решил, что его звонки и послания сильно мне досаждали именно потому, что я был не один. У него хватило деликатности не спрашивать, с кем я путешествовал, но своей ехидной улыбкой он давал понять, что у него имеются догадки на сей счет. Было бы жестокостью с моей стороны разочаровать его, признавшись, что я был один и не слышал рядом никакого другого дыхания, кроме дыхания собаки. В итоге Хромой принял разумное решение подождать, пока я сам восстановлю наши контакты. Я похвалил его за понятливость, и этого оказалось достаточно, чтобы мы поставили крест на случайном недоразумении и остались добрыми друзьями.

Второе открытие, сделанное сегодня же: Хромой поддерживает гораздо более тесные отношения с Агедой, чем я считал, а считал я их и без того довольно тесными. История Белен и ее дочки сблизила их еще больше, и когда я вечером пришел в бар Альфонсо, Агеда была уже там, а ее толстый пес дремал на том самом месте, которое обычно занимала Пепа. Короче, Агеда находилась в нашем углу и сидела на моем стуле, что якобы объяснялось ее обещанием принести Хромому мазь, помогающую при язвах. В этой комедии они дружно отвели мне роль простака. Пепа покорно легла чуть в стороне от нас. Толстый пес не обратил на нее никакого внимания. Хромой, чтобы заставить меня поверить в сказку про мазь, тотчас показал нам омерзительного вида noli me tangere, которая совсем недавно появилась у него повыше локтя.

Присутствие Агеды в баре я воспринял как сигнал: надо следить за каждым своим словом. Поначалу я вынужден был отвечать на вопросы Хромого – а изредка и на вопросы Агеды – про поездку в Эстремадуру, изрекая какие-то банальности и стараясь не выдать себя и не дать повода для подозрений. И тут действительно помогали лаконичные ответы, односложные реплики, а также робкие умоляющие или укоряющие взгляды, которые я посылал в центр зрачков Хромого, надеясь заставить его переменить наконец тему. Он даже вообразить себе не может, как я был ему благодарен, когда он все-таки не оставил без внимания мое явное нежелание касаться в присутствии Агеды неких деталей личного плана. Слава богу, что любопытство не заставило его переступить некие границы. И по-настоящему послужило для меня подтверждением надежности нашей дружбы то, что он приберег пикантные намеки до того времени, когда Агеда отлучилась в туалет.

Третье открытие: их мало волновали мои каникулярные похождения. Главной темой, которую они обсуждали с пылом и страстью, были намеченные на ближайшее воскресенье всеобщие выборы. Правые и левые, республика и монархия, приевшиеся отсылки к Франко и Гражданской войне, коррупция и национализм, банки и выселение людей из ранее арендованных ими квартир, централисты и враги испанского народа… Господи, до чего скучно было слушать все это! Ни одна проблема не выходила за рамки наших национальных границ – все домашнее, местное, внутриутробное.

Они вполне дружелюбно, хотя и горячо спорят по поводу того, за кого каждый из них решил голосовать. Спорят, перебивая друг друга, и эта сцена достойна театра комедии. Для Хромого больной вопрос – Каталония, до такой степени больной, что он на время объявил карантин для своих социалистических и республиканских принципов и стал выступать за решительные меры, которые проведет «хирург с железной рукой» в духе Хоакина Косты[57], хотя Агеда его не читала, но сказала, что имя слышала.

В итоге Хромой намерен голосовать за Vox, несмотря на то что партию эту ненавидит. Он отдаст ей свой голос только ради того, чтобы «подгадить нашим правителям». А еще это наверняка поможет всколыхнуть национальное политическое болото. Агеда с возмущением, но как-то слишком добродушно упрекает его за решение голосовать за ультраправых, как будто слово «правые» уже само несет в себе оправдание либо осуждение. Хромой возражает, она нападает, и тем временем оба опустошают общее блюдо с оливками.

– Нет, ты мне скажи, дружок, ты что, головой о фонарь ударился? С каких это пор ты стал правым?

– Никакой я не правый. Поэтому мое мнение стоит дороже твоего, ведь ты слепо цепляешься за давно устаревшие принципы, которые не допускают вариантов.

Агеда проповедует коммунизм на христианской основе, но так как слово «коммунизм» обжигает ей губы, она предпочитает называть его солидарностью. Это не теоретический коммунизм и не партийный, объясняет она, а коммунизм добрых людей, готовых раздать весь хлеб, разрезанный на равные доли. Короче говоря, речь идет о «демократическом коммунизме», но такое наименование вызывает у Хромого взрыв хохота. Агеда изображает наивное непонимание, мягко всплескивает руками и начинает пылко вещать о простом народе, «социальном щите» и зле, внутренне присущем капитализму. Поэтому для нее тут вопроса нет – она будет голосовать за «Подемос». Хромой взвивается как ошпаренный кот:

– Знаешь, детка моя, но «Подемос» – это левые экстремисты. Ты что, желаешь своей стране красный голод, ГУЛАГ, миллионы погибших, как при Мао, или полный развал, как в Венесуэле?

– Чего я желаю, так это хоть капельку справедливости.

– Пустые слова, демагогия, абстракции, которые мало или вообще ничего общего не имеют с реальностью; надувательство, которое помогает захватить власть тирану. Можно подумать, тебя ничему не научили уроки двадцатого века… самого кровавого за последние столетия.

Так они и продолжают (я по памяти записываю отрывки их диалога), очень долго продолжают – то в шутку, то всерьез, легко соглашаясь во всем быть несогласными.

– А ты-то за кого будешь голосовать?

Они выжидательно смотрят на меня, желая наконец узнать, на чью сторону встану я.

– Меня волнует только глобальное потепление климата, таяние снегов на полюсах и контроль за выбросами углекислого газа. Короче, экология.

Наступила короткая пауза, после чего они растерянно, а может непонимающе, переглядываются, словно говоря: «А это еще кто тут подал голос? И вообще, что такой тип делает в нашей Испании?»

24.

Я шагал в сторону рынка и думал: «Если она заявилась вчера в бар, то вряд ли ей придет в голову глупая мысль еще и сегодня поджидать меня». Так нет же, Агеда стояла на своем обычном месте в своем дурацком наряде и со своим толстым псом, который, судя по всему, снова обрел нужную физическую форму, чтобы совершать долгие прогулки.

Агеде кажется, что встреча с ней вызвала у меня досаду, о чем она тотчас сообщает, но без тени упрека, хотя с померкнувшим от огорчения взглядом. И все-таки я улавливаю в ее словах легкое осуждение, но, возможно, это всего лишь мои фантазии. Или она хочет намекнуть, что я не умею притворяться? Я бы предпочел, чтобы она нашла у меня другие недостатки. Поэтому я спрашиваю, с чего она так решила.

Агеда отвечает, что уже давно заметила отчужденность в моем поведении. Вчера в баре у Альфонсо я в основном помалкивал, пока они спорили с Хромым, которого она, естественно, в глаза так не называет, на сегодняшние политические темы. Видимо, я хотел бы побеседовать со своим другом о чем-то личном, но при ней сделать этого не мог. Кажется, их разговор меня раздражал. Наверное, «с учетом моего спокойного характера» их спор был слишком бурным. Но ведь спорили они не совсем всерьез, и дружба стоит выше любых идеологических разногласий (до чего же она наивна!).

Кроме того, Агеда заметила на моем лице кривую ухмылку, когда я вошел в бар и увидел ее там. Но я не должен – пожалуйста! – обижаться. Она готова извиниться, если что-то поняла не так или ляпнула глупость. И к рынку сегодня пришла лишь для того, чтобы сказать «положа руку на сердце»: я могу не волноваться, меньше всего ей хочется досаждать мне, и если я не желаю ее видеть, достаточно сказать об этом прямо – она оставит меня в покое.

– Просто я чувствую себя чуть-чуть одинокой, понимаешь?

Потом Агеда призналась, что буквально тает от восторга, глядя на доверие, которое мы с Хромым питаем друг к другу; глядя на наши встречи в баре у Альфонсо, где мы обмениваемся шутками и откровенничаем. Она решила, что тоже могла бы – нет, не каждый день, а хотя бы изредка – присоединяться к нашему дружескому кружку, где царят веселье и смех, но, вероятно, ей как женщине доступ в него закрыт.

Если бы она знала…

Пока Агеда говорит, я внимательно изучаю черты ее лица. Она слишком болтлива. Тем не менее эта болтовня не сверлит мне уши, как случается, когда я сталкиваюсь с другими людьми схожего темперамента. Я объясняю это тем, что она выражается внятно и у нее красивый голос – не такой мелодичный, как у Амалии, но вполне приятный для слуха. Она знать не знает, что такое кокетство. Ее лица никогда не касалась косметика. Губы у нее тонкие, неровные и не до конца смыкаются, когда она закрывает рот. Кожа на лице гладкая, хорошо сохранившаяся, хотя в уголках глаз и на шее уже появились неизбежные возрастные морщины. Испорченные зубы, очки, седина, тупой нос… И полное отсутствие сексапильности. Чем дольше я на нее смотрю, тем крепче становится впечатление, будто передо мной стоит некое бесполое существо – нет, ни в коем случае не уродливое, но лишенное тайны, без изюминки, без чего-то особенного в движениях и фигуре. Так мы, наверное, воспринимаем какого-нибудь родственника, который стал нам очень близок и – почему не признаться в этом? – превратился в нечто настолько привычное, что нам и в голову не придет оценивать его с точки зрения красоты и сексуальности.

И вдруг у Агеды вырывается:

– Что угодно бы отдала, лишь бы узнать, чем я так тебя раздражаю.

И я без колебаний ответил. Вернее, на колебания мне просто не хватило времени, так как ответ сам собой сорвался с моих уст:

– Я ненавижу твой плащ.

Агеда от неожиданности остолбенела, да и сам я вдруг страшно смутился. Как я мог брякнуть такую непростительную глупость? Ей наверняка показались оскорбительными и смысл сказанного, и тон, каким я это сказал. Поэтому меня не удивило, что она тотчас повернулась ко мне спиной. Чтобы я не увидел ее слез? А потом, не простившись, зашагала прочь вместе со своим неуклюжим черным псом. Видно, я глубоко ранил ее. И честно сказать, даже подумал, что больше мы с ней никогда не увидимся. После таких слов трудно что-то исправить. Между тем я заметил, что Агеда уходит не своим обычным путем через площадь, а направляется к подземной парковке. Насколько мне известно, у нее нет ни машины, ни водительских прав, хотя от великого сплетника Хромого я узнал, что Агеда посещает курсы при автошколе. Меня разобрало такое любопытство, что я не только неотрывно следил за Агедой взглядом, но даже сделал несколько шагов следом за ней, чтобы было лучше видно. И тут она остановилась рядом с урной, стоявшей у перил пандуса. Бросила на асфальт собачий поводок, сняла плащ, свернула в комок и швырнула в урну. Затем с улыбкой помахала мне на прощание рукой, и я, дурак дураком, ответил ей тем же.

25.

Подходя к дверям бара, я внимательно слежу за тем, что скажет мне поведение Пепы. Может, ее хвост, морда и уши вовремя предупредят меня о присутствии там толстого пса, и тогда я развернусь на сто восемьдесят градусов. Но собака никаких особых знаков не подает, поэтому я решаюсь войти. Хромой уже сидит за нашим столиком, погрузившись в чтение развернутой на столе газеты. По его словам, он меня не ждал. Я объясняю, что гулял поблизости и зашел просто так. И надолго не задержусь – только выпью бокал пива. Мой друг показывает мне название передовой, которую читал до моего прихода: «Никакого климата нет». То есть я был прав. Наши политические лидеры не обращают ни малейшего внимания на экологию. Но я заглянул в бар вовсе не для того, чтобы обсуждать с ним такого рода проблемы, а хотел бы разведать, что ему рассказала про меня Агеда. Он советует мне успокоиться. Я отвечаю, что и так спокоен, хотя это ложь. Хромой явно ищет способ отвертеться от ответа и бросает какую-то шуточку, которая остроумием явно не отличается. Потом начинает расхваливать Агеду (ее простоту, заботу об обездоленных, доброе сердце), давая понять, что от нее нельзя ждать ничего плохого. Но я больше не могу кружить вокруг да около. Я прошу Хромого – или требую? – чтобы он четко определил характер своих отношений с Агедой. Их соединяет не слишком тесная дружба? Или они доверяют друг другу, но встречаются редко? Или он переспал с ней?

– Ты что, спятил?

Однако я жду, чтобы он высказался поопределеннее. Ладно, по его словам, Агеда – женщина не в его вкусе, кроме того, она уже миновала климакс, то есть, что называется, давно вышла в тираж. Судя по его гримасе, он дает мне понять, что я не должен бояться с ее стороны сексуальных посягательств. А с чего он взял, будто я чего-то боюсь? Потом спрашиваю, не шепнул ли он ей мой телефонный номер. Хромой врать не стал: она попросила номер как-то внезапно и застала его врасплох.

– Она тебе звонила?

– Пока еще нет. А адрес тоже ты ей дал?

– Нет, если она его знает, то нашла сама. Может, тайком шла за тобой до твоего дома или порасспрашивала соседей по улице.

А еще я хотел знать, рассказывал ли он ей подробности о моей прошлой жизни, моем разводе, моем сыне и моей работе. И услышал, что она действительно несколько раз пыталась вытянуть из него какие-то сведения, но он всегда отделывался общими словами. А про Тину? Ни в коем случае.

– Ладно, а тебе не кажется, что Агеда задает слишком много вопросов?

– Да, пожалуй, что так.

Хромой согласен: Агеда чересчур любопытна, но, на его взгляд, исключительно по простоте душевной. Хотя, возможно, ко мне у нее особый интерес.

– А про пакетик с порошком? Говорил?

– За кого ты меня принимаешь?

Я смотрю на него с холодной угрозой:

– Если расскажешь, можешь вычеркнуть меня из списка своих друзей.

Потом, пока я допивал свое пиво, мы принимаемся обсуждать воскресные выборы. На самом-то деле говорит один он. Я только и бросаю, что давно не слежу за событиями и даже не смотрел вчерашние теледебаты.

– И ничего не потерял, – отрубает Хромой.

Когда мы прощались, он погладил Пепу по голове и, притворившись, будто говорит ей что-то шепотом на ухо, постарался, чтобы я это что-то услышал:

– Ну, красавица, надеюсь, ты сможешь поправить настроение своему хозяину.

26.

Сегодня, встав с постели, я придумал себе цель: сделать все возможное, чтобы от завтрака до ужина со мной не случилось ничего неожиданного, ничего важного или просто выбивающего из колеи. Я не в первый раз ставлю перед собой такую задачу, но выполнить ее гораздо труднее, чем кажется, особенно в рабочие дни, когда никак нельзя отгородиться от коллективной жизни.

Ранним утром, надевая свои обычные вещи в своей обычной спальне, обставленной обычной мебелью, изготовленной из обычных материалов, я от всей души пожелал себе дня, в котором не будет ничего необычного, ни в хорошем, ни в плохом смысле, – дня без всяких пертурбаций, нарушающих рутинный порядок.

К сожалению, это зависит не от меня одного. Есть другие люди, и их много. И кто-нибудь из этих многих может в любой миг и в любом месте подрулить ко мне и погубить мой план – невольным словом или поступком. Поэтому я постарался по мере возможности сузить сегодняшний круг своего общения. Естественно, я с кем-то здоровался и с кем-то прощался, не забывая улыбнуться, коротко и уклончиво отвечал на вопросы или поддерживал банальные разговоры с коллегами-учителями на футбольные, кулинарные и погодные темы, словно ничего важнее в жизни для меня не было. Вот только сам никаких разговоров не начинал.

Ученикам я отмерил положенную дозу скуки, не слишком малую и не слишком большую, так что во время уроков мне удалось держать их в состоянии мирной полудремы. Стоит ли говорить, что преподавание было однообразным: говорил только учитель, а они переписывали фразы с доски. И всякий раз, когда кто-нибудь, вообразив, будто я его не вижу, нарушал дисциплину, я быстрым взглядом давал понять, что оставляю за собой право применить соответствующие меры. В классе у нас словно действовал негласный договор: «Вы, учитель, занимайтесь своим делом, а мы будем заниматься своими, притворяясь, будто слушаем ваши объяснения». И такая стратегия приносила отличные результаты для обеих сторон.

Мой обед состоял в основном из остатков вчерашнего, как оно часто и бывало. Послеобеденная прогулка с Пепой прошла по привычным для нас местам. За все это время я не видел ни аварий, ни драк, ни каких-то ярких сцен. И ни с кем ни разу не остановился поговорить. Не сделал никаких покупок. Не включал радио. Не пошел в бар к Альфонсо.

Упорное старание сделать так, чтобы со мной не случилось ничего примечательного, позволило мне прожить один из самых приятных и компактных по своей серости дней за все последние годы. Поэтому во время ужина уверенность в успешном завершении плана наполнила меня законным чувством триумфа. Сейчас бы я затруднился указать, какое из событий этой пятницы из-за своей ничтожности менее других достойно упоминания в моем дневнике. Пожалуй, и не стоило опускаться до выбора между всякой ерундой: звонком, возвестившим конец уроков, отсутствием дождя или вполне банальными делами, которые не могли нарушить плавной линии рутинного дня.

В одиннадцать вечера я с радостью решился поздравить себя. Потом набрал номер Хромого. И, сразу заметив тревожные нотки в его голосе, объяснил:

– Я просто захотел, чтобы ты назвал меня мудаком.

– Отлично. Ты мудак. Что-нибудь еще?

– Спасибо. Больше ничего.

Я быстро повесил трубку, чтобы он не услышал, как я плачу.

27.

Вот и вернулись стрижи. С тех пор как минувшей осенью они улетели на зимовку в Африку, я редкий день, шагая по улице, не бросал быстрого взгляда на небо, заведомо зная, что ничего там не увижу. Чаще всего действие было неосознанным и объяснялось ожиданием, которое, хоть и не занимало главного места в моих мыслях, все эти месяцы жило во мне.

Уже во время недавних каникул на Святой неделе меня несколько раз кольнуло предчувствие, что вот оно, наконец свершилось. Я не успел испытать радость, смятение или тревогу… не знаю, что можно испытать в подобной ситуации, но сердце у меня заколотилось так сильно, что я даже испугался, как бы оно не пробило мне трещину в груди. А вдруг то же самое почувствовал и отец в момент смерти?

Шагая с Пепой в бар к Альфонсо, я заметил первого стрижа новой весны. Там, в вышине, возник знакомый силуэт – черный или серый в зависимости от того, как падал на него свет. Полет птицы казался нервным и даже хаотичным. Размах крыльев вдвое превышал расстояние от клюва до хвоста, между головой и туловищем отсутствовала шея, а хвост изящно разделялся на два острых конца. Стремительная птица вычерчивала зигзаги в сумеречном небе и, вероятно, издавала обычные пронзительные звуки, которые сейчас заглушались шумом едущих по дороге машин. Тут же я увидел и второго стрижа, чуть впереди, а когда почти дошел до бара, – еще двух.

Я поделился новостью с Хромым и сразу угадал по его физиономии, что сейчас он начнет надо мной издеваться. Он действительно спросил со злорадной усмешкой, не спутал ли я стрижей с голубями. Но, судя по всему, о чем-то все-таки догадался по моему виду, по моему лицу, разглядел что-то в глубине моих глаз, и это заставило его отказаться от опасного тона. И тогда он уже серьезно поинтересовался:

– Ну и что ты решил?

– Я разберусь с этим чуть позже, когда вернусь домой и посмотрю на себя в зеркало.

– А вот для меня вопрос ясен – хоть со стрижами, хоть без них. В один из ближайших дней ты будешь пить тут пиво в одиночестве.

Около десяти мы с Пепой вернулись домой. Я сказал отцовской фотографии, что прилетели стрижи, и в его вечной улыбке угадал участливую нежность, словно его взволновала новость, которую он уже знал или только ожидал услышать. Наверное, ужинать я не буду – того, что я перехватил в баре у Альфонсо, мне достаточно. На диване в гостиной лежит Тина с раздвинутыми ногами, в чем я вижу явный призыв. Эта женщина ненасытна. В ванной комнате я провел не больше десяти секунд – ровно столько мне понадобилось, чтобы зажечь свет и изучить взгляд типа, в точности похожего на меня, который из зеркала внимательно всматривается в мое лицо. Я опять подошел к фотографии отца. И теперь его улыбка как будто говорила: «Ты можешь ничего не объяснять. Я всегда это знал. Сынок, ты должен довести до конца учебный год. Нехорошо бросать на полпути своих учеников, они-то ведь ни в чем не виноваты, как и Пепа, которой ты нужен». Мне стало бы легче, если бы я мог пролить хоть немного слез, но я не владею нужной техникой, чтобы заставить себя плакать. Вчера случай был совсем другой.

28.

С тех пор как я переехал в Ла-Гиндалеру, голосовать мне надо ходить в спортивный комплекс «Москардо», который находится рядом с моим домом. Утром, как только открылись избирательные пункты, я вошел туда вместе с Пепой. В это время – девять часов и одна минута – народу там было мало. Кто-то из присутствующих, скорее всего, подумал, что я просто умирал от нетерпения побыстрее проголосовать. Никто не сказал, что собаку следует оставить снаружи – в таком случае мы бы с ней повысили цифру неявки. Я вижу членов избирательной комиссии – ни одного знакомого лица. И думаю: «Это же бред сивой кобылы – сидеть тут и валять дурака невесть сколько воскресных часов в обмен, кажется, на шестьдесят пять евро!» Вижу плакаты, урны, стопки избирательных бюллетеней, улыбающиеся лица… И на меня нападает тоска. В кабинке беру бюллетени всех партий, пока не получается приличная пачка, тасую их как игральные карты, потом с закрытыми глазами вытаскиваю один и не глядя сую в соответствующий конверт. Что касается бюллетеня со списком в Сенат, то я собирался отметить три имени наугад, но так как забыл дома очки для чтения, не поставил ни одного крестика. В итоге сенатский бюллетень остался у меня чистым, а что там получилось с Конгрессом, понятия не имею. Так я внес свой демократический вклад в выборную страду. Сейчас уже поздний вечер, и, надо полагать, стали известны результаты. Амалия, думаю, комментирует их по радио. А моя особа отправляется в постель.

29.

Сегодня в воздухе везде и всюду отвратительно несло процентами, распределением парламентских кресел и формированием коалиций. В городе вдруг обнаружилась прорва экспертов. И у нас в учительской тоже кое-кто с самого утра занимался прогнозами. Политика – занятная наука, в ней разбираются абсолютно все, и ей не надо специально учиться. Это рай для предрассудков, хорошо удобренная почва для всякого рода догм, где легковесные мнения, неотделимые от личных пристрастий, растут как шампиньоны на навозе.

Уже утром я знал, что вечером не пойду в бар к Альфонсо. Зачем? Чтобы маяться, выслушивая разглагольствования Хромого про выборы? За ужином я получил от него сообщение по WhatsApp:

Ты правильно сделал, что сегодня не явился. Приходила наша расчудесная Агеда. Она была страшно взвинчена и не закрывала рта. Вынести это было трудно. Если захочешь, чтобы я опять обругал тебя и назвал мудаком, только свистни. Всегда к твоим услугам.

После десяти вечера, когда я собирался сесть за свой дневник, прозвенел звонок. В домофоне раздался голос Никиты:

– Пап, это я. Открой, пожалуйста. Мне надо с тобой поговорить.

Наверняка речь идет о какой-то катастрофе. Очередной. Я спешу спрятать Тину в шкаф. По дороге она теряет туфлю. Быстро сую ее в ящик комода.

Я не видел сына несколько недель. В последний раз на мое предложение пообедать вместе он сказал, что занят. А что случилось теперь? Он совершил преступление, ему проломили башку, его преследует полиция? Он ведь не явится ко мне в такое время, если не попал в адский переплет. И вот он входит: высокий, сильный, весь какой-то нескладный. Сморщенный лоб выдает страх. Среди морщин беспомощно плавает татуировка – дубовый листок. Пепа ликует и ласково ставит передние лапы ему на живот, стараясь дотянуться языком до лица. Никита не обращает на нее внимания.

– Пап, я вляпался в одно хреновое дело. Но пока еще никому про это не рассказывал.

Матери тоже, по его словам.

– Ей тем более. – И потом добавляет свойским тоном: – Это мужской разговор, сам понимаешь.

Но я пока еще ничего не понимаю. Он начинает объяснять, что «у него что-то выскочило – ну, на этом, на елдаке». Я вижу, что он с трудом подбирает слова, но все-таки как-то выходит из положения, одолевает смущение и стыд, решив отбросить церемонные кривлянья и рассказать обо всем привычным для него языком. Так, значит, «елдак». Я прошу показать мне его. Ну что ж, мальчишка природой не обижен, снаряженье вполне приличное. Я вижу какие-то шелушинки, красные пятнышки, похожие на следы ожогов, покрытые слоем чешуек. Пятна тянутся по яичку и переходят на член. Я тут же связываю пятна с маленькой неприятной коркой у него на локте. Прошу показать колени. Чистые. Грудь. Ничего. Спину. На уровне почек на позвоночнике вижу какие-то болячки с кровянистыми точками.

– Ты их чесал?

– Да они зудят хрен знает как. – Он смотрит на меня с замиранием сердца, как до смерти перепуганные пациенты обычно смотрят на своего врача. – Кажется, я подцепил СПИД и скоро откину копыта.

Я его успокаиваю:

– Это псориаз. Я запишу тебя к дерматологу. И когда он станет с тобой разговаривать, не говори «елдак», скажи «член» или «пенис». Так будет поприличнее. Понял?

Я разговариваю с ним уверенным профессорским тоном – чтобы успокоить. Бедняга совсем потерял голову. Лучше начать объяснение с самого плохого: псориаз не лечится, но соответственные препараты и диета все-таки могут принести облегчение. Он не заразен. Эту болезнь Никита унаследовал по материнской линии. По моей, насколько мне известно, таких случаев не наблюдалось. И у моего громадного сына, моего накачанного сына, у моего сына, которому было бы не лишним поскорее принять душ, на глазах выступают слезы. И что ему теперь – держать свой хрен на солнце?

– «Пенис», лучше называть его «пенис».

Никита посылает поток ругательств в адрес деда Исидро, обвиняя того в своем несчастье. Но потом неожиданно подходит ко мне и обнимает мощными ручищами. Я уже давно не видел его таким несчастным, таким ребенком. Он говорит, что эти пятна все к черту испортили, теперь ни одна девчонка не захочет с ним трахаться.

30.

В пору нашего брака – а скорее всего, это продолжается и до сего дня – Амалия больше всего боялась, что у нее тоже появятся признаки псориаза, как у отца, который с юных лет был вынужден носить одежду с длинными рукавами. Было время, когда она мечтала попасть на телевидение. Помню, она каждый день стояла голой перед зеркалом и осматривала свое тело – сзади, спереди и с боков, поскольку умирала от страха, что какие-нибудь кожные высыпания разрушат ее карьеру. В итоге от мечты о телевидении пришлось отказаться, но совсем по другим причинам, а вовсе не из-за наследственной болезни, мысли о которой терзали ее ночами.

Случались периоды, когда у Амалии появлялись чешуйки плоского эпителия на коже головы, над ушами, но под волосами этого видно не было. Она пользовалась специальными лечебными шампунями, дорогими и не всегда хорошо пахнувшими. Обонятельные клетки в моей памяти сохранили запах одного из них, черного, с дегтем, и я бы определил его как антипод духов. Амалия приписывала окраске волос в парикмахерской появление этих чешуек, которые, кажется, вызывали еще и зуд, но она называла их обычной перхотью, хотя в душе понимала, что речь шла о болезни, унаследованной вместе с отцовскими генами, правда, к счастью для нее, в слабой форме и легко скрываемой.

Насколько мне известно, Маргарита серьезно страдала псориазом. Я сам как-то раз видел пятна на ее тощих ногах. Амалия считала, что сестра сама была в этом виновата, по крайней мере отчасти, потому что не следила за собой. «Она совсем одичала», – не раз повторяла моя жена. Но за подобной резкостью, скорее всего, таился страх, как бы болезнь от Маргариты не передалась ей и не стала заметной.

А вот у их отца дела обстояли гораздо хуже. Чешуйки летели от него во все стороны как снежинки. Даже рукава не могли скрыть пятен, и они расползались по тыльной стороне обеих ладоней, а также по нижней части шеи, по затылку и часто появлялись на висках. Даже представлять себе не хочу, как выглядел старик без одежды. Амалия в шутку сравнивала его с витриной колбасной лавки. А старая святоша то и дело елейным тоном одергивала мужа:

– Исидро, перестань чесаться.

Я в свое время пообещал Амалии, что мой генетический вклад в здоровье наших будущих детей (в итоге у нас родился только один сын, хотя забот он нам доставлял за троих) помешает им унаследовать псориаз. И был уверен, что с успехом выполнил это обещание, – до вчерашнего вечера.

Май

1.

Она не просто держит руки на руле, а вцепилась в него мертвой хваткой. И пока под моим руководством проделывает разные маневры, пытаясь припарковаться, я невольно задерживаю взгляд на все еще заметных шрамах. И не могу отделаться от мысли, что точно так же, то есть изо всех сил, она вцепилась и в меня. Вдруг воображение рисует мне яркую картину: Агеда вырывает мои детородные органы и демонстрирует их всей Ла-Гиндалере – поросшие волосами и окровавленные – и кричит как безумная, что они принадлежат только ей одной и она не собирается ни с кем ими делиться.

Трудно посчитать, сколько раз Агеда благодарила меня в то утро. Не успев сесть ко мне в машину, она предложила заплатить за бензин. Даже собралась было достать деньги из сумки. И все твердила: да ладно тебе, скажи сколько, я не хочу злоупотреблять твоей добротой.

– Девять тысяч евро, НДС отдельно.

Она смеется. Ей, дескать, безумно нравится мое чувство юмора. Я отвечаю: хватит, меня уже тошнит от твоих хороших манер. Агеда опять смеется, даже когда до нее вроде бы должен был дойти издевательский смысл моего ответа.

Вчера я в условленный час подхватил Агеду у ее подъезда, как и просил Хромой, которому нужно непременно во всем поучаствовать. В первый момент мне захотелось увильнуть, заявив двум этим занудам, что майские выходные я намерен провести на море. Про море я придумал на ходу, можно было назвать и любое другое место – главное, чтобы оно было подальше отсюда. Но потом вспомнил последние каникулы и решил не повторять тот неудачный опыт. Прятаться от них дома, соврав, что куда-то уехал, тоже не хотелось. Можно, конечно, посидеть взаперти, мне даже не нужно особенно к этому готовиться, так как запасов еды дома хватит на долгое время. Проблемой будут лишь прогулки с собакой. Выводить ее в другое время? Но я почти уверен, что ни днем ни ночью не избавлен от встреч с Агедой на улице. Кроме того, в вечернее время меня выдавал бы свет в окнах.

Вчера Хромой по телефону сообщил, что Агеда хочет сделать мне подарок в знак благодарности за урок вождения. Я попросил немедленно передать ей, чтобы она не вздумала ничего приносить.

– А почему бы тебе самому ей не позвонить?

– Потому что именно ты впутал меня в эту историю.

Мой друг перезвонил мне минуту спустя. Все в порядке: условия Агеда приняла, хотя ей и совестно так нахально пользоваться твоим великодушием.

Мы поздоровались, и я даже стерпел, когда она поцеловала меня в щеку. У нее холодные губы, от нее пахнет дешевым одеколоном. Про себя я решил, что такой быстрый поцелуй, какими обычно обмениваются двоюродные брат с сестрой, ничего особенного не значит. Однако не преминул отметить, что эта женщина ведет себя с каждым разом все более вольно. Пока мы ехали к Лас-Вентас, она ни на миг не умолкала. Благодарила за то, что я согласился заехать за ней в такую рань. Значит, к половине двенадцатого она сможет попасть к фонтану «Нептун» и присоединиться к первомайской демонстрации. А разве сам я не планирую в ней поучаствовать? Нет, лучше уж я займусь уборкой квартиры. Поработаю пылесосом и так далее. Агеда очень обрадовалась, убедившись, что моя машина той же марки, что и в автошколе, хотя они все-таки не совсем одинаковые. С автомобилем Хромого, современным и со всякими накрутками, ей бы никогда не справиться. Не говоря уж о его педагогических приемах, отнюдь не современных и слишком бесхитростных. Он, по словам Агеды, прекраснейший человек, и она любит его как брата, но он не обладает нужным терпением, вот в чем беда. Мой учительский опыт и моя выдержка внушают ей больше доверия, особенно теперь, когда меня не будет раздражать ее плащ. Я тоже чуть было не улыбнулся, награждая Агеду за остроумную шутку, но, кажется, сегодня проснулся с одеревеневшими лицевыми мускулами. Если бы я верил во Всемогущего Господа, я бы попросил Его пустить огненную стрелу в язык этой женщины. Ну разве может человеческое существо обладать такими запасами горючего для болтовни? По-моему, у Агеды думание и говорение – это не два действия, а одно. Тут она начала рассказывать историю своего плаща, которую даже с пьяных глаз я не нашел бы хоть сколько-нибудь занятной. Плащ она купила на какой-то распродаже двадцать лет назад… И вдруг Агеда словно прочитала мои мысли:

– Я слишком много говорю, да?

– Есть такое.

В ответ она стала заверять меня, что болтлива не от природы, а от стеснительности, поскольку нервничает и конфузится, когда в разговоре вдруг повисает пауза. Ей бы скорее хотелось тоже помолчать, но она боится, что остальные подумают, будто ей с ними неинтересно или они ей неприятны. А разве со мной такого не бывает?

– Нет, никогда.

2.

Мы доехали до того места, где в предыдущие дни уроки вождения давал ей Хромой. Мой друг, по словам Агеды, обозвал ее тупой, бестолковой и никчемной. А еще он, окончательно выйдя из себя, сказал:

– Почему-то природа не слишком щедро наделила тебя пространственным мышлением, правда?

– Так и сказал?

– Да, прямо так и сказал, но я не обиделась. Он ведь всегда любит съязвить.

Для нее главную трудность представляла парковка задним ходом. Агеда плохо видит, плохо рассчитывает расстояние, плохо попадает в цель. Именно это она и хотела отработать со мной – без помощи камеры заднего хода, которая есть в машине Хромого, а в автошколе таких нет.

Мы въехали на асфальтированную дорожку длиной примерно в триста метров между улицей Роберто Доминго и пологим спуском вдоль М-30 Латераль. Насколько я знаю, на этом участке, довольно небольшом и с единственным заездом, паркуют машины в те дни, когда на ближней арене устраиваются бои быков. Сейчас ни одной машины там не было. Только в самой глубине мы увидели мужчину, кидавшего мячик собаке. Место было идеальным, чтобы Агеда могла потренироваться в некоторых приемах вождения, не разбив мне машину, хотя ее очевидная неопытность заставляла меня быть начеку.

Экзамен по теории она уже сдала, а вот практику с первого раза – совсем недавно – завалила. На ней были неудобные туфли, она сильно нервничала, и в самые ответственные моменты у нее отшибало память… Типичный набор объяснений, и они мало отличались от тех, что в свое время приводила Амалия, которой пришлось сдавать экзамены трижды, или Хромой, который сдавал их дважды. Тот признавался, что допустил какую-то ошибку, но главное – экзаменатор отнесся к нему с очевидной враждебностью. Я сэкономил немало денег, сдав экзамен с первой попытки, как и Никита, хотя он, надо добавить, несколько раз пересдавал теорию. Агеде, если она как следует не подготовится, придется туго.

Мы поменялись местами. Она завела мотор, и машина резко скакнула вперед, а мотор заглох. Я прикусил язык, чтобы не сказать, что в жизни своей редко видел людей, менее способных к вождению, чем она. Наоборот, попытался ее успокоить. Моя ученица оказалась довольно понятливой, и что-то у нее стало получаться, как только она сумела взять себя в руки. Агеда даже почувствовала своего рода эйфорию, после того как два раза удачно развернулась, за что я ее, кажется, слишком горячо похвалил, поскольку понял, что Агеду надо вытащить из состояния полуобморока или даже паники. Она пыхтела, закусывала нижнюю губу и, разумеется, все время что-то говорила. А я тем временем следил, чтобы она не повредила мне машину об ограждение с одной стороны или о бордюр с другой, и был готов в любой миг нажать на тормоз, даже если придется просунуть левую ногу между ее ног.

По дороге домой она не только бесконечно благодарила меня, но и сказала, что от меня исходит ощущение спокойствия и со мной ей легче чему-то научиться, чем в автошколе. А еще назвала меня отличным преподавателем и выразила уверенность, что ученики в школе меня просто обожают. Добрая девочка.

3.

Совсем недавно я слушал программу Амалии. Каждый выбирает орудие самобичевания по своему вкусу. Для меня самое большое наказание – это голос, смех, комментарии этой женщины, которая ловко возмещает очевидные интеллектуальные провалы присущим ей обаянием. Передо мной, как это бывает часто, но не всегда, лежит лист бумаги, расчерченный так, чтобы можно было наглядно фиксировать и подсчитывать ошибки ведущей: неправильные согласования слов, повторы, запинания, неоконченные фразы – короче, любую мелочь, которая нарушает плавность и чистоту речи. Идея эта, между прочим, принадлежала самой Амалии, которая еще в старые времена часто поручала мне неотрывно сидеть у радиоприемника в часы, украденные у ночного сна. Жена, страдавшая перфекционизмом, просила записывать все сделанные ею ошибки. Это помогало ей понять их и впредь не совершать.

– Что, все до одной нужно отмечать?

– Да ладно тебе, я не думаю, что их будет так уж много.

Возвращалась с работы Амалия обычно поздно ночью. Тук, тук, тук – стучала она своими каблуками и спешила обсудить со мной допущенные в последней передаче погрешности, сколько их было и какие.

– Сегодня всего шестнадцать, любовь моя. Ты делаешь успехи.

Потом мы условились, что она не станет меня будить – а я буду оставлять листок со своими заметками на кухонном столе. Но эти заметки, изначально задуманные ей в помощь, постепенно превратились в повод для ссор – по мере того как портились наши отношения. А еще потому, что ей, ослепленной ненавистью, с некоторых пор казалось, будто мною движет желание уязвить ее и я фиксирую ошибки, которые ошибками вовсе не являются, или намеренно преувеличиваю их серьезность. Сегодня – линуя бумагу или обходясь без этого – я продолжаю записывать ее промахи, испытывая при этом определенное удовольствие, может и злорадное, но все-таки удовольствие. К тому же я успел убедиться, что после энного количества отмеченных недочетов мне спится легче. Но тут в программе наступает перерыв – несколько минут отдается одиннадцатичасовым новостям. Но с меня уже достаточно. Я выключаю радио. Надо еще успеть описать пару сегодняшних событий, вспомнить что-нибудь из прошлого, если придет в голову, потом извергнуть сперму в Тину и лечь спать. Но тут зазвонил телефон. Амалия. Я сразу подумал: «Откуда она узнала, что я ее слушал? Может, у нее тут скрытая камера?» Каким-то немыслимо проникновенным голосом, я бы даже сказал медовым, она просит меня уделить ей завтра двадцать минут – где и когда я сочту для себя удобным. Потом повторяет: двадцати минут нам вполне хватит, чтобы обсудить единственную тему, которая, как ей хорошо известно, заставит меня явиться на встречу, – наш сын. Я нахожу уместным объяснить, что в настоящее время переживаю период душевного равновесия и покоя. И не желаю нарушать это состояние ссорами, поэтому, если Амалия намерена втянуть меня в очередное выяснение отношений и обрушить на мою голову ворох упреков, я от разговора откажусь.

Она клянется, что ни о каких ссорах речи быть не может, что она придет одна (странно, что мне надо об этом сообщать) и цель у нее – задать несколько вопросов про кожную болезнь Никиты и варианты будущего лечения. Амалия до сего дня ничего о ней не знала, а Никита не желает посвящать ее в детали. Вряд ли годится обсуждать такое серьезное дело по телефону, особенно в столь позднее время. К тому же пока она все еще сидит у себя на радио. Вообще-то, ей хочется всего лишь помочь ему, но мальчик (мальчик?) от помощи отказывается. И так далее. Я соглашаюсь на встречу, потому что она ведет себя смирно и неподдельно встревожена. Значит, завтра в полдень мы увидимся в кафе при Обществе изящных искусств, где уже не раз встречались после развода. Амалия благодарит меня за понимание, а мне доставляет удовольствие ее мягкий и уважительный тон. На всякий случай я переспрашиваю:

– Двадцать минут? Не дольше?

– Этого более чем достаточно, обещаю.

Из любопытства я опять включаю радио. После выпуска новостей Амалия продолжает свою программу – с новой темой и новым гостем. Ее голос звучит по-прежнему беспечно, чарующе, с той особенной ноткой веселости, которая в наши времена давалась ей только после второго бокала вина.

В голове у меня ударами колокола звучит обещание Амалии явиться в кафе одной. Какой смысл имело упоминать об этом? Как тут не заподозрить, что в каком-нибудь уголке зала кто-то из близких Амалии людей будет сидеть и за нами наблюдать?

4.

Я приехал в кафе при Обществе изящных искусств, которое называют «Аквариумом», точно к назначенному часу, потому что терпеть не могу кого-то ждать, как и заставлять ждать себя. Я надел костюм с галстуком, хотя делаю это крайне редко, но тут преследовал две цели: с одной стороны, подчеркнуть официальный, так сказать, характер нашей встречи; с другой – не дать повода этой сеньоре или тому, кто будет ее тайком сопровождать, увидеть во мне достойного жалости бедолагу, нищеброда или старого деда, если воспользоваться определениями, которые раньше были в ходу у Амалии. Она уже сидела за столиком и встретила меня словами:

– Какой ты сегодня элегантный!

Я пропустил эту реплику мимо ушей, давно взяв в привычку не доверять ни одному ее слову. Никто не унижал меня так, как Амалия. И пусть теперь не надеется подкупить дешевым комплиментом. Сам я не стал комментировать внешний вид бывшей жены, хотя это не значит, что я не отметил про себя, что выглядит она, как всегда, прекрасно. Ну, может быть, слишком похудела и переусердствовала с макияжем. От нее чудесно пахнет, губы покрашены в вызывающе красный цвет, но мне больше нравилось, когда она носила длинные волосы. Амалия протянула руку, которую я вяло пожал. Вот так холодно поздоровались мужчина и женщина, прежде сотни раз соединявшие свои тела.

На столике перед ней скучала чашка кофе с молоком. Не хочу ли я чего-нибудь заказать?

– Нет, меня ждут.

Я вру, чтобы напомнить ей, что наш разговор будет длиться лишь те двадцать минут, о которых мы условились накануне, и ни секундой дольше, и что мой костюм объясняется тем, что я иду еще на одну встречу, а вовсе не желанием поразить ее или оказать ей честь. Иначе говоря, если и принарядился, то не ради нее. Я намеренно забываю спросить про здоровье и работу самой Амалии, про ее матушку-святошу, если она еще жива, или про сестрицу, подловившую состоятельного швейцарца. Оглядываюсь по сторонам. Народу мало. Десять-двенадцать клиентов, некоторые расположились спиной к нашему столику. В одиночестве сидит только пожилой сеньор с короткой седой бородкой, читающий газету. Лицом он напоминает писателя Луиса Матео Диеса. Я испытываю соблазн подойти к нему и проверить свою догадку. Судя по всему, мы ни у кого не вызываем особого интереса, но я по-прежнему уверен, что Амалию кто-то сопровождает.

Она жалуется, что Никита, которого она называет Николасом, ведет себя с ней грубо, даже агрессивно. Вчера, например, мальчик оскорбил ее, а потом так разошелся – хотя нынче все молодые люди отличаются несдержанностью, – что запросто мог бы и ударить. Амалия знать не знала про псориаз у сына, которому уже исполнилось двадцать пять. Теперь он обвиняет мать и ее семью в своей болезни. Наш разговор прерывает официантка, но я говорю, что ничего заказывать не буду, а сам, пользуясь случаем, снова оглядываю зал, однако мой взгляд опять не задерживается ни на ком, кто мог бы вызвать подозрения. Не думаю, что дон Луис Матео Диес, если это действительно он…

Амалия рада – или только говорит, что рада, – тому, что мы с Никитой сохраняем добрые отношения.

– Конечно, мужчинам легче найти общий язык в некоторых вопросах.

Ее это огорчает? Так она же сама дралась как львица за право воспитывать сына, а позднее я выслушивал жалобы на то, что мальчику в переходном возрасте не хватало рядом мужчины в качестве образца для подражания. Она говорит, я помалкиваю, то и дело обозревая другие столики.

Вскоре после меня в зал вошла женщина примерно наших лет. Красные пиджак с юбкой, жемчужное ожерелье, благородная осанка. Сразу видно, что она привыкла нравиться. Держится с подчеркнутой уверенностью и упорно смотрит в окна, расположенные с противоположной от нас стороны. Ага, вот, значит, и она. У меня нет в этом ни малейших сомнений. Не понимаю я только одного: зачем она явилась? Полюбоваться на мою физиономию? Посочувствовать Амалии, как следует разглядев недотепу, который раньше был ее мужем? Не обращая на нас внимания, она садится рядом со статуей лежащей женщины в самом центре зала и, заказав что-то официантке, достает из сумки мобильник. Мы находимся метрах в пяти-шести от этой дамы, у самой стены, так что, чуть повернув голову, можем ее видеть. Я слежу за лицом Амалии. Никакой реакции. Она твердит о своем: о глубокой ненависти, которую вроде бы начал испытывать к ней Никита после того, как обнаружил у себя псориаз. Вчера, например, пришел к ней домой не для того, чтобы рассказать про болезнь, а чтобы в диком бешенстве призвать к ответу. Сказал только про дерматолога, с которым я вроде бы знаком. Значит ли это, что я озабочусь лечением сына? Да, озабочусь. А расходы? Мне придется взять их на себя. Она выражает готовность заплатить свою часть. Потом я узнаю, что мальчик не захотел показывать ей пятна. Может, я смогу описать их поподробнее? Я не знаю, как быть: использовать выражения сына и назвать пенис елдаком или вести себя более воспитанно и назвать елдак пенисом? Потом упоминаю про спину и локоть. И подвожу итог:

– У него не так много пораженных мест, как было у твоего покойного отца, но нужно, чтобы им как можно скорее занялся специалист.

Между тем я задаюсь вопросом: сохранились ли у меня в каком-нибудь потайном кармане хотя бы обрывки приязни к этой женщине? Ответ: все, что я когда-то чувствовал, испарилось. Есть ли мне дело до ее тревог и волнений? Нет, они оставляют меня равнодушным. Прыгнул бы я в море или нет, чтобы спасти ее, если она станет тонуть? И не подумал бы. Ничего, пусть помокнет, не сахарная, не растает. А оттрахать ее? Вот это запросто: в любое время и в любом месте.

Она вдруг замечает мои рассеянность и беспокойство и спрашивает, не случилось ли чего. Я наклоняюсь к ее лицу, потому что не хочу, чтобы мои слова достигли чужих ушей. Амалия резко отдергивает голову. Неужели подумала, что я собрался ее поцеловать? Я шепчу:

– Будь любезна, скажи своей подружке, чтобы она перестала записывать то, что я говорю, на мобильник.

– Какая подружка? О чем ты?

Ровно через двадцать минут после прихода в кафе я с ней распрощался, протянув руку. По настойчивой просьбе Амалии, слишком, на мой взгляд, эмоционально выраженной, я пообещал держать ее в курсе дел и сообщить мнение дерматолога. А про себя подумал: если не забуду. У нее была еще одна просьба. Не мог бы я втолковать Никите, что с матерью надо держаться повежливей? А кто я такой, чтобы влиять на чувства Никиты? Его духовный гуру?..

Я вышел на улицу. Много машин, шумно, солнце. Я перешел дорогу и на противоположном тротуаре, на углу с Гранвиа, спрятался за автобусной остановкой, решив подождать, пока выйдет Амалия. Но она не выходила. Время шло. Десять минут, пятнадцать. Небось болтает с той, другой. Разбирают меня по косточкам. Наконец, вопреки моим предположениям, Амалия в одиночестве покинула кафе. Остановила такси. Что ж, я вполне допускаю, что и через много лет после развода мы по-прежнему хорошо понимаем друг друга. Она знает, что я шпионю за ней, спрятавшись где-то поблизости, а я знаю, что женщина в красном с жемчугом на шее – ее подружка.

5.

Солнечное утро. Стрижи – ранние птахи. Вокруг тишина и покой. На сей раз мы лучше подготовились к нашему второму и последнему уроку парковки, за которым последует экзамен в автошколе. Агеда пригрозила, что пригласит нас с Хромым в ресторан, если выдержит испытание. Оптимизм этой женщины вызывает у меня восторг.

Чтобы обозначить промежуток между двумя воображаемыми автомобилями, который мы с каждым разом сужали все больше, как только Агеде удавалось успешно справиться с очередной попыткой, мне пришло в голову использовать старый чемодан и картонную коробку, захваченные из дому.

– Ничего страшного, если ты их раздавишь, – предупредил я.

– А я их не раздавлю.

И не раздавила, хотя и задела бампером, несмотря на сигналы сенсоров. Она, вне всякого сомнения, делает успехи, главным образом благодаря вере в свои силы, которую почувствовала, привыкнув к рычагам управления, размеру моей машины и в конечном счете к тому, как с ней надо обращаться. По ее словам, если она когда-нибудь решит купить машину, то выберет точно такую же, как у меня, потому что полюбила ее.

По словам Агеды, она договорилась встретиться ближе к вечеру с Белен и ее дочкой Лореной. Они пообещали покатать девочку на лодке по пруду в парке «Ретиро». Я знал, что после своего внезапного исчезновения из квартиры Агеды Белен долго не подавала признаков жизни. Агеда начала беспокоиться и решила разузнать, что там у них происходит. Я спросил, как ведет себя муж Белен, все так же измывается над ней? Разумеется. Время от времени лупит ее, а та из последних сил терпит, еще больше прогибается и кое-как выживает. Кое-как выживать – значит еще и потакать диким выходкам мужа. Кажется, она даже относится к ним с пониманием и старается оправдать.

– И ничего тут не поделаешь. Куда больше она боится остаться на улице без денег и без дочки…

По мнению Агеды, именно страх приводит к подобным стратегиям выживания. Поэтому Белен считает побои и унижения наименьшим злом по сравнению с тем, что, по ее убеждению, можно ждать от любого мужа. Иногда его накрывает волной раскаяния, и он либо объясняет свое поведение тем, что был бы и рад держать себя в узде, да у него не получается, либо во всем винит жену: она, мол, сама его провоцирует, делая что-то неправильно, и так далее.

Я говорю Агеде, что в воскресенье после обеда при такой славной погоде, как сегодня, на пруду в парке «Ретиро» будет полно народу. Ничего страшного, отвечает Агеда, они готовы постоять в очереди. Торопиться им некуда, а девочку порадовать хочется. Некуда торопиться? Ну-ну. Отличный случай, чтобы привести в исполнение план, который я обдумываю уже несколько недель.

В пять часов я уже искал место для парковки на улице Ла-Элипа. Потом минут пятнадцать, может чуть больше, стоял у подъезда Агеды, дожидаясь, пока кто-то из жильцов выйдет из него или войдет туда. Наконец вышла какая-то старушка, и я, быстро придумав предлог, проник внутрь. В кармане у меня лежал заранее приготовленный листок с таким вот текстом:

Очень некрасиво и некультурно бросать анонимные записки вроде этой в чужие почтовые ящики.

Я сунул листок в ящик Агеды и вышел на улицу. Если она поймет, что ее разоблачили, у нее не будет другого выхода, кроме как признаться: анонимки писала она. С другой стороны, Агеда, конечно, может цинично промолчать, и тогда моя попытка окажется безрезультатной. Я рассматриваю две возможности. Первая: Агеда промолчит из хитрости, сообразив, что очевидных доказательств у меня нет, поэтому мне никогда не удастся выбраться из лабиринта догадок и домыслов. И вторая: она и на самом деле не имеет никакого отношения к анонимкам и не поймет смысла записки, брошенной ей в ящик, а значит, не догадается, кто ее автор.

6.

Некоторые вещи я рассказываю только Хромому, но это не значит, что я рассказываю ему все. Видимо, и он ведет себя со мной точно так же – откровенно, но не до конца. Иногда мне хочется навешать ему лапши на уши. А он с не меньшим удовольствием навешал бы лапши на уши мне. Это не мешает нам регулярно встречаться, беседовать, порой делиться чем-то очень личным, а также соблюдать некие ритуалы, не всегда осознанные, которые из-за постоянного повторения перерастают в привычки. Я так же часто ненавижу его, как и скучаю по нему. Естественно, предпочитаю второе. Мы оба одинаково трудно сходимся с людьми. У него нет настоящих друзей на работе, у меня их нет в школе. Наша дружба держится не только на том, что мы чем-то похожи и у нас много общего во взглядах, но также и на нередких ссорах.

Вот и сегодня в баре у Альфонсо Хромой нашел повод для обиды. И как это обычно случается у супружеских пар, я обиделся на него за то, что он обиделся на меня. Неделю назад я рассказал ему про болезнь Никиты. И теперь раскаиваюсь. Мой неугомонный друг тут же решил поговорить с дерматологом из Посуэло и попросить, чтобы мальчику как можно быстрее назначили консультацию. Как он дал мне понять, у него в той клинике все схвачено. И нынче вечером он утверждал, что тогда я согласился на это предложение. Да, я действительно поблагодарил Хромого за желание помочь, но вовсе не собирался позволять ему заниматься вместо меня здоровьем моего сына. На самом деле я уже нашел другое место – прежде всего потому, что Посуэло-де-Аларкон, на мой взгляд, находится слишком далеко. Как выяснилось, поблизости от моего дома есть частная дерматологическая клиника, в которой, кроме всего прочего, прием ведется и после четырех дня, что меня очень устраивало. Я позвонил туда. Мне ответил любезный голос. Я сообщил, какого рода проблемы возникли у парня, и нас записали на первичный прием, назначив гораздо более раннюю дату, чем я предполагал, из чего можно было вывести, что дерут там с клиентов безбожно, как оно потом и оказалось. Не важно. Ведь половину заплатит Амалия. А если и не заплатит, компенсацией мне будет надежда: помогая сыну, я могу рассчитывать хотя бы на каплю его любви.

Так вот, рассказываю все это Хромому и сразу вижу, какую недовольную рожу он корчит. Мой друг уже успел связаться по телефону с дерматологом из Посуэло. А теперь что он должен ей сказать? Я собирался обсудить с ним анонимку, которую бросил вчера в почтовый ящик Агеды, но счел за лучшее промолчать. Не та обстановка. И тут в баре появляется она сама со своим толстым псом. Агеда страшно нервничает из-за экзамена, который ей предстоит сдавать в ближайшую пятницу. Сердце у меня колотится как бешеное. Я внимательно оцениваю каждый взгляд, каждый жест, каждое слово Агеды, надеясь поймать что-то, что ее выдаст. Напрасно. Распрощавшись с Хромым, мы часть пути идем вместе, обсуждая уличное движение и правила вождения, но Агеда даже намеком не упоминает про записку. Я желаю ей удачи на экзамене.

7.

Я много думаю о Никите по мере того, как приближается дата первой консультации в дерматологической клинике. Двадцать пять лет назад, ошалевшие от счастья, мы с Амалией судили да рядили, кем станет наш сын, когда вырастет. У нее уже был большой живот, и она могла вот-вот родить. Мы сидели рядом, прислонившись к спинке кровати, и тешили себя этими снами наяву.

Мы воображали, что плод нашей любви станет председателем правительства Испании или сделает важнейшее открытие, которое поможет лечить рак. Он еще не успел родиться, а жена уже называла его doctor honoris causa разных зарубежных университетов, и разумеется, самых престижных, а я видел, как он во фраке с бабочкой произносит речь при вступлении в Королевскую академию. Таким образом мы с ней развлекались в ожидании родов, не стесняясь бурно проявлять свой бредовый оптимизм. Правда, под конец она или я обычно произносили более чем разумную фразу: «Пусть сам решит, кем ему быть».

Однако стоило одному из нас только заикнуться, что судьба ребенка может сложиться не слишком удачно, как второй тотчас отметал такие прогнозы.

– Будем надеяться, что к нему не перейдет псориаз от моего отца.

– Ни в коем случае. Мои гены этого не допустят.

Бывало, и меня самого одолевали фаталистические настроения:

– Главное, чтобы он не стал фашистом или святошей.

– С ума ты, что ли, сошел? Мы будем воспитывать его на принципах демократии и прогресса. А если станет геем – пусть себе!

– Да что угодно, только бы не вырос реакционером.

Ребенок, чей пол мы знали заранее после проведения УЗИ-диагностики, родился в нужный срок – румяный и крикливый. Весил он четыре с половиной кило, сосал так, будто решил выкачать из своей матери все до капли, и отличался завидным здоровьем. Рос крепким, постепенно – поначалу незаметно для нас – изменяя нашу жизнь, и не сказать чтобы в лучшую сторону. Он с большой задержкой начал говорить, но врач из раза в раз советовал нам не обращать на это внимания.

Сегодня я весь день был в подавленном настроении – думал о сыне.

8.

Мой брат и невестка не упускали случая похвастаться безупречным поведением своих дочек и часто делали это в присутствии нашего малыша – сопливого, с перемазанным шоколадом ртом или с пятном томатного соуса на рубашке. Они с гордостью рассказывали об успехах обеих девочек, их уме, прилежании и многих других чудесных качествах, совершенно неведомых Никите.

Амалию это откровенно бесило. Она возненавидела шурина с невесткой, а заодно и племянниц, хотя Кристина и Хулия, такие воспитанные, такие скромные, виноваты ни в чем не были и за родителей отвечать не могли. Мы по возможности избегали встреч с этим семейством, поскольку чувствовали себя униженными, когда они с удивлением обнаруживали, что Никита еще не понимает или не умеет делать какие-то элементарные вещи в том возрасте, в каком их мудрейшие дочери, видимо, уже могли бы преподавать в университете.

Мы утешали себя тем, что мальчикам нужно больше времени для полного развития и что наступит день, когда наш сын сравняется со своими кузинами. Если он не научился играть в шахматы к шести годам, как они, научится к двенадцати или четырнадцати – какая разница? В жизни случается много неожиданного… И так далее.

С последними надеждами я распрощался, когда Никита пошел в школу. То, что прежде было не более чем тревожным подозрением, сразу превратилось в жестокую реальность. Уже не осталось сомнений, что нашему сыну, здоровому и крепкому Никите, предстоит сражаться с жизненными проблемами, имея очень низкий коэффициент интеллекта.

Я точно помню момент, когда сделал для себя это горькое открытие. Исчерпав все свои педагогические возможности и запасы терпения, Амалия попросила меня помочь сыну с домашними заданиями. Сама она, дескать, больше ничего сделать не в состоянии, то есть признает свое поражение и полную беспомощность. Чтобы цифры перестали быть для него вещью совершенно абстрактной, я придумал, как превратить их в нечто зримое, используя шарики из игры «Каникас». Цифра один – один шарик, два – два шарика и так далее. Потом я подвел сына к решению нескольких задач на сложение и вычитание, добавляя или убирая цветные шарики в соответствии с условиями каждого упражнения. Никита часто отвлекался, не мог сосредоточиться, но постепенно в ходе игры у него получались правильные ответы, которые он и записывал в тетрадь – непременно под моим надзором, потому что самому ему было безразлично, куда поставить ответ – сюда или туда. Именно тогда я с безжалостной очевидностью обнаружил, что в шесть лет мой сын не способен осознать такое понятие, как ноль. Я испробовал разные способы: шарики, зернышки кофе и дольки шоколада. Все напрасно. И какое-то время просто смотрел на него не то с печалью, не то завороженно: черные кудри, широкий лоб, мягкие ручки. Вдруг я почувствовал, как мускулы у меня обмякли, все мысли куда-то улетучились, а внутри образовалась огромная пустота, словно все кости и органы превратились в отработанный воздух. В полном отупении я перевел взгляд в сторону окна и увидел крышу соседнего дома и редкие облака над ней в сумеречном небе. Там, среди телевизионных антенн, стоял мой сын, совсем взрослый, во фраке и белой рубашке с черной бабочкой. Он произносил речь, вступая в Королевскую академию, но делал при этом прорву ошибок.

Завтра я поведу его в дерматологическую клинику. Не везет этому парню.

9.

Мы ждали, пока нас вызовут, и Никита сильно нервничал из-за того, что придется «показывать хер и яйца какой-то бабе».

– Говори потише, а там, в кабинете, будь добр называть это пенисом и яичками.

Он спросил, как бы я сам поступил на его месте. Может, достаточно показать локоть и спину? А потом уже самостоятельно по выписанному рецепту лечить все остальное, но так, чтобы кожная врачиха ничего не узнала.

Подобная наивность вызывает у меня неожиданный приступ нежности. Еще немного, и я бы кинулся обнимать сына.

После визита к врачу Никита, судя по всему, испытал облегчение и был даже доволен. По дороге в аптеку он признался, что боялся, как бы ему не назначили уколы. Об уколах его предупредил один из товарищей по квартире, который «во всякой такой лабуде разбирается». Я спросил про советы, которые наверняка дала врачиха. Он смеется:

– Ага… Не курить, не делать татуировок, избегать стрессов, отказаться от алкоголя, шоколада, кофе, острого и так далее и так далее. Да разве это жизнь?

Его насмешило, что она рассматривала его член через лупу.

– Небось он показался ей слишком маленьким.

– Знаешь, папа, он у меня побольше твоего будет. Помнишь, мы как-то раз ими мерились?

– А вдруг мой за последнее время подрос? Тогда что?

– На пушку берешь?

Тут Никита прав, о чем я ему и сообщаю, радуясь, что он шутит, но и успев пожалеть, что после нашего развода с Амалией мы так мало времени проводили с ним вместе. Мой сын. Мой злосчастный и наивный сын, ставший выше и сильнее меня. Мой сын, который сегодня, сам того не ведая, поддался бессмысленной и дорогостоящей надежде – поверив в мази, специальные шампуни и кортикостероиды…

На той же улице, что и аптека, есть мясная лавка. Когда мы проходим мимо, я предлагаю Никите купить вырезку, сосиски – что ему захочется, – и мы вдвоем приготовим на скорую руку ужин, чтобы он поел до начала работы в баре. Мне совершенно необходимо растянуть насколько можно эту нашу встречу. В то же время я предчувствую, что ему не терпится поскорее встретиться с приятелями и он мне откажет. К счастью, я ошибаюсь. Никита, как оказалось, увлекся кулинарией. В баре ему поручено делать бутерброды и тапас, а еще он часто готовит для товарищей по квартире. И сейчас ему хочется продемонстрировать свои умения.

– Как же ты всему этому научился?

– Методом проб.

У него есть одно условие: он сам запанирует и поджарит мясо, но ровно в девять уйдет. Я не возражаю.

Мы просим мясника отрезать нам две куриные грудки. Все остальное (панировочные сухари, яйца, кетчуп, овощи для салата и десерт) в достаточном количестве имеется у меня дома.

Я высаживаю его у подъезда и даю ключи. Пока он будет заниматься грудками, я заведу машину в подземный гараж. Это позволит нам сэкономить время.

«Как мне нравится, когда мы вот так понимаем друг друга», – думаю я. И только выключив мотор, я соображаю, какую ужасную ошибку совершил.

Тина!

Тина лежит в красноречивой позе на диване в гостиной, выставив напоказ все что можно.

Первый мой порыв – со всех ног бежать наверх, но уже поздно.

10.

От Хромого я узнаю, что Агеда сегодня днем звонила мне домой. Номера моего мобильника – я стучу по дереву – она не знает, и другу строго-настрого запрещено давать его ей. Насколько я успел убедиться, она старается меня не беспокоить, но сегодня, по словам Хромого, день был особый. Особый? Да. Для Агеды особый, ведь она успешно сдала экзамен по вождению и просто умирает от желания отпраздновать это событие вместе с нами. Она явится в бар, чтобы во всех подробностях описать свой подвиг и угостить нас.

Хромой:

– Ты даже представить себе не можешь, как она тебе благодарна.

Вообще-то, ей уже давно пора было прийти. Нетрудно догадаться, что букет, стоящий на столе, Хромой приготовил для нее, хотя меня самого это ставит в несколько неловкую ситуацию.

– Ты будешь выглядеть настоящим джентльменом.

– Если хочешь, преподнесем цветы от нас двоих.

– Лучше уж я как-нибудь потом подарю ей бриллиантовое ожерелье или скакуна.

До прихода Агеды я успеваю в общих чертах рассказать Хромому, что вчера Никита узнал о существовании Тины. В ответ мой друг отпускает одну из обычных своих шуточек, которые, как правило, отличаются тем, что смешными кажутся только ему самому, – и он, понятное дело, хохочет во все горло, привлекая к нам внимание остальных клиентов.

Я внезапно замолкаю, так как в бар вплывают толстый пес и широкая улыбка, за которой прячется лицо Агеды. Она, как всегда сбивчиво, сообщает хорошую новость, которая нам уже и так известна. Мы от всей души ее поздравляем, и потом Хромой с приторной улыбкой, торжественно – так бы ему и врезал! – вручает цветы. Я не могу не заметить, что Агеда поворачивается ко мне в ожидании, что и я тоже захочу что-нибудь ей подарить. Но к ее чести надо сказать, что она тотчас отводит взгляд, не желая ставить меня в неудобное положение. И начинает без умолку говорить. А вот что было на повороте. А вот что было перед светофором. А перед нами все время ехал грузовик. И слава богу, что я вовремя нажала на тормоз.

Она оплачивает весь сегодняшний счет, сообщая, что это отнюдь не тот гастрономический праздник, на который она хочет нас пригласить. Главный пир состоится в воскресенье у нее дома. Я умоляю свой мозг: «Пожалуйста, подкинь мне поскорее хорошую отмазку, чтобы туда не ходить».

Но мозг – он так и не отозвался! – повел себя крайне легкомысленно и отключился, оставив меня без помощи, когда она была мне нужнее всего.

Мы вышли на улицу – Агеда со своей собакой, я со своей, Хромой со своим протезом и с букетом, который Агеда забыла на столе. Наш друг хочет доставить ее до дома на машине и даже предлагает – вот будет ужас ужасный! – ей самой сесть за руль. Агеда от предложения отказывается, ссылаясь на то, что временные водительские права еще не получила, а даже если бы и получила – чувствует себя не слишком уверенно. Кроме того, ее толстому псу будет не лишним прогуляться.

Мы простились с нашим другом и часть пути шли вместе, занимая всю ширину тротуара. Толстому псу вдруг приспичило – прямо перед витриной оптики он выгнул хребет и навалил кучу такого же цвета, как его шерсть. То есть такую черную, что я подумал, не питается ли он каракатицами в собственном соку. В результате мне приходится выручать его хозяйку, выделив ей один из моих пакетов, так как свои эта волшебная женщина забыла дома. Вытаскивая его из кармана куртки, я почувствовал, как подушечки пальцев наткнулись там на что-то странное. Пока Агеда, нагнувшись, занимается уборкой собачьих экскрементов, я вижу, что это три крошечных бумажных квадратика цветов флага Второй Республики – остатки тех, что я нарисовал на Святой неделе в гостинице Сан-Лоренсо. С тех пор они и лежали в моем кармане. Я жду, пока Агеда выкинет пакет в урну, а потом кладу квадратики на ладонь:

– Вот тебе мой подарок. Надеюсь, ты оценишь его по достоинству, хотя материальная ценность его ничтожна.

Я уверен, что в подобной ситуации миллионы людей решили бы, будто я над ними издеваюсь, и обругали бы последними словами. Только не Агеда. На миг мне показалось, что она даже расчувствовалась.

– Обожаю такие мелочи.

Мы остановились под фонарем, и она еще раз поблагодарила меня, ведь без моей помощи, без трюков, которым я ее обучил, без моей машины, похожей на ту, что была на экзамене, она бы ни за что его не сдала. Мало того, она сумела с первого раза припарковаться – и сделала все без сучка и задоринки. Сама не понимает, как это у нее получилось. Инструктор, кстати, тоже – он даже высказал ей свое удивление и поздравил с таким успехом.

11.

Мы с Хромым отправились в музей Тиссена-Борнемисы, где до конца месяца будет проходить ретроспективная выставка работ Бальтюса. Сорок с лишним картин разных периодов. Там есть все, включая немалое количество девчонок с обнаженной грудью и в весьма вольных позах. Занятно. Я не нашел на выставке ничего, достойного руки Гольбейна или Караваджо, но и не стал бы сравнивать с мазней современных халтурщиков и туфтогонов. Мой друг, воспользовавшись тем, что мне от него некуда было спрятаться, за три четверти часа прочитал несколько основательных лекций на разные темы. В частности, он полагает, что для культурных кодов, на которых мы, к счастью или к несчастью, воспитывались, характерно разрушение всяческих табу, однако теперь этот период подошел к своему завершению – во всяком случае, в качестве главенствующей культурной модели для той части мира, где мы обитаем.

– Такие картины, как эти, с голыми девочками, совершенно готовыми к употреблению, что бы нам ни говорили оголтелые защитники детей, отправятся, и возможно очень скоро, в подвалы или на костры.

А следующим поколениям придется расплачиваться за нашу свободу. Хромой считает 11 сентября 2001 года, когда в Нью-Йорке рухнули башни-близнецы, датой, с которой начал меняться курс истории. Снова во главу угла ставится верность обычаям и традициям. Маятник истории делает то, что он только и способен делать: раскачивается от одного края к другому, а значит, ему пора возвращаться к ограничительным законам, цензуре и репрессиям. Мой друг горячится, словно забыв, что находится в музее: деградация, всплеск пуританизма, дурные времена для полит-некорректности и творчества. Это последнее он провозглашает, стоя перед знаменитой картиной, на которой девочка показывает свои трусики. Нам здорово повезло: мы успели увидеть ее, прежде чем картину спрячут от публики. Он шутит:

– Пошли отсюда, а то у меня между ног уже зудит – первый признак педофилии. Если заметишь, что я мастурбирую перед коляской с младенцем, пожалуйста, облей мне причинное место холодной водой.

Как он считает, ему нечего будет делать в цивилизации, подобной той, что уже начинает прорисовываться. Я притормозил, делая вид, будто хочу повнимательней рассмотреть одну из картин, и увидел, как Хромой пошел дальше по залу, размахивая руками и разговаривая сам с собой.

Когда мы сидели в музейном кафетерии, он стал вытягивать из меня подробности встречи моего сына с Тиной. Того, что я успел рассказать вчера до прихода Агеды, ему было мало. Он откровенно предвкушал возможность повеселиться. Попивая кофе с молоком, я описывал события минувшего четверга. И готов был рассказать куда больше, рассказать все, включая сюда и сентиментальную часть истории, если бы эта моя история, мелкая и наверняка пошловатая, была бы ему на самом деле хоть сколько-нибудь интересна. Он просто хочет услышать смешные детали, над которыми можно похохотать. Воображает себе сцену из комедийного фильма – и напрасно.

Мой сын увидел куклу сразу же, как только вошел в квартиру. Он признался (но об этом Хромой никогда не узнает), что в первый миг принял ее за настоящую женщину. Даже поздоровался. В ответ – тишина. Но обман зрения длился секунду или две, пока он не подошел поближе. Никита тотчас все понял и почувствовал ко мне жалость. Я был растроган его искренними попытками подбодрить меня за ужином. Он во всем винил свою мать, которую люто возненавидел. За то, что она бросила меня одного, вынудив «искать себе всяких баб». Ему стыдно быть сыном подобной «твари», и как ему кажется, с этой куклой я просто ищу утешения. Тут он был совершенно прав.

– Ее зовут Тина, и я часто с ней разговариваю. Когда-нибудь, если захочешь, я тебе Тину подарю.

Шутки он не оценил. Пожалуй, даже не понял. Мой сын не слишком восприимчив к юмору.

В прихожей, под застывшим взглядом его деда, мы обнялись. Об этом я тоже не стал рассказывать Хромому в кафетерии музея Тиссена-Борнемисы. Объятие было долгим и молчаливым. Самым крепким за всю нашу жизнь. Пусть падают любые башни – это объятие у меня никто не отнимет.

Я пообещал Никите, что буду помогать ему с лечением, и еще раз похвалил филе в панировке. Он, прежде чем войти в лифт, поднял вверх указательный и средний пальцы – знак победы.

Никита, если ты когда-нибудь заглянешь в эти записи, то узнаешь, что я любил тебя, хотя в общем и целом ты всегда был треклятой ходячей катастрофой, как, впрочем, и все мы – каждый на свой манер. Сам не знаю, почему я никогда не говорил тебе, что люблю тебя. Наверное, стеснялся. Наверное, несмотря на кучу прочитанных книг и так далее, я настоящий дурак. Так что прости.

12.

Из пачки анонимок я вытаскиваю одну, которую получил, когда уже поселился в Ла-Гиндалере. Я недавно сменил машину, поскольку, как объявили мне в мастерской, старая потребует дорогостоящего ремонта. Тот, кто следил за каждым моим шагом, кто бы это ни был, мог решить, не зная всех обстоятельств, что я живу не по средствам. В анонимке меня в издевательском тоне называли маркизом и обвиняли в том, что я изображаю из себя богача. В конце высказывалось сомнение: может ли жалованье «простого» школьного учителя позволить такую расточительность? У меня сразу возникло подозрение: автор записки плохо разбирается в автомобилях или, во всяком случае, не слишком хорошо и не понял, что я купил подержанную машину, хотя и в отличном состоянии. Поэтому я и выбрал сейчас именно эту записку.

И сунул в карман, отправляясь к Агеде: вдруг решусь бросить листок в ее почтовый ящик. А если по какой-то причине не брошу, снова верну в пачку к остальным и буду ждать другой возможности. На пустом месте с краю я написал: «Узнаешь свой почерк?» На мой взгляд, если Агеда и на самом деле писала все эти анонимки, она непременно как-то себя выдаст. Про записку, попавшую к ней в ящик в прошлый понедельник, она не проронила ни слова.

13.

Мы просидели за столом почти до пяти. Домашняя выпечка, разговоры, кофе и опять кофе… Я бы предпочел уйти по крайней мере на час раньше, поэтому то и дело поглядывал на стенные часы, не находя удобного повода, чтобы распрощаться. Но был уверен, что вранье про кучу контрольных работ, которые мне надо проверить, прозвучит неубедительно. Хромой, который никогда за словом в карман не лезет, сразу разоблачил бы меня, пустив в ход одну из своих непристойных шуточек. К тому же он выпил немало вина, а это и вовсе развязало ему язык. Не мог я сослаться и на то, что мне нужно погулять с Пепой, поскольку привел ее с собой к Агеде – по просьбе хозяйки и по просьбе Хромого. На сей раз толстый пес лишь тихо пыхтел – то ли устав от жизни, то ли просто устав – и при виде нас не проявил обычной своей неучтивости.

Первым ушел Хромой. Он договорился с кем-то из коллег пойти на бой молодых быков на арену «Лас Вентас». Он знает, что я не любитель подобных развлечений, а в одиночку ходить на такие представления ему не нравится. Как, впрочем, и в театр, в кино или в любое другое место, где собирается много народу. Кроме нас с Хромым, Агеда пригласила на обед какого-то типа с густой бородой и в очках с толстыми стеклами, из коалиции Объединенных левых, о чем он не преминул сообщить вскоре после церемонии представлений. Этот тип, чтобы не осталось никаких сомнений относительно его политических взглядов, носил на лацкане пиджака значок с серпом и молотом на фоне красной звезды с лавровым венком. Хромой, конечно, не удержался и спросил с притворным простодушием, не орден ли это.

– Нет-нет! Я купил значок на «Растро» за один евро.

Среди гостей были еще две женщины примерно нашего возраста, по всей видимости, активно участвующие в общественных делах и рьяные левачки, как заранее сообщила Агеда. Она, кстати, очень просила нас с Хромым избегать за столом разговоров про политику.

Мой друг вел себя мирно и с невероятной для него сдержанностью, то есть не спешил высказать свое мнение по любому поводу. Таким я давно его не видел. Он не спорил с бородатым, когда тот ратовал за установление в Испании федеральной системы и за целесообразность проведения в Каталонии законного референдума. Иногда Хромой объяснял, почему с чем-то не согласен, но не наскакивал на собеседника и не повышал голоса, поэтому разговор протекал вполне мирно – до тех пор, пока не стали подавать по второму кругу кофе и не зашла речь о бое быков. И тут про мир и согласие сразу пришлось забыть. Едва услышав первые аргументы против корриды, которые явно задели его за живое, мой друг подскочил, словно случайно уселся на горячие угли. Он решительно расцеловал Агеду в обе щеки и, встав в изящную позу матадора, пожелал всем счастливого воскресенья, потом швырнул в центр стола свою воображаемую монтеру[58]и покинул гостиную, отпустив напоследок одну из своих шуточек:

– Я иду взбодриться, глядя на страдания шести рогачей. Сеньоры, с вашего позволения, да здравствует Республика и да здравствует король!

Во время обеда я исподтишка наблюдал за Агедой. Она выглядела какой-то потухшей, во всяком случае, не такой разговорчивой, как обычно, и на поздравления в связи с успешной сдачей экзамена отвечала слабой улыбкой. А также слишком старалась потчевать своих гостей. Понятно, что на приготовления апельсинового бисквита с йогуртом и черничного торта с орехами было потрачено немало часов. Как мы узнали, накануне она занималась покупкой еды и напитков, потом почти до полуночи усердно трудилась на кухне, а сегодня с раннего утра продолжила. Надо ли говорить, что мы, перебивая друг друга, рассыпались в похвалах и благодарностях.

Агеда сидела за столом напротив меня, погруженная в свои мысли, и вдруг я заметил, как на лице хозяйки дома промелькнуло что-то мне знакомое. Потом еще раз. Опустив подбородок на руки, надеясь, что ее никто не видит, Агеда на несколько секунд закрыла глаза, словно вздремнув, пока мы оживленно беседовали. При этом громче всего звучали голоса бородача и одной из женщин. И тут я вспомнил свою маму: она обычно точно так же закрывала глаза и точно так же умолкала в подобной обстановке – когда рядом было много людей. Позднее, чтобы помочь Агеде, а заодно и отдохнуть от слишком жарких разговоров, я решил убрать со стола посуду – свою и покинувшего нас Хромого. Когда я вошел на кухню в последний раз, Агеда стояла у окна и смотрела на улицу. Подойдя ближе, я заметил у нее на глазах слезы.

– У тебя сильно болит голова, да?

Она вяло кивнула. А потом стала извиняться за то, что не смогла принять нас так, как ей того хотелось. Но не стоит беспокоиться, она уже привыкла к головной боли. Когда все уйдут, примет таблетку и ляжет в постель. То же самое мы десятки раз слышали у себя дома от нашей мамы. Вернувшись в гостиную, я прервал беседу и объяснил ситуацию. Потом предложил общими усилиями убрать со стола. Бородач и обе женщины вскочили как по команде. Мы мигом справились с этим делом, выбросив остатки с тарелок в помойное ведро. Агеда поблагодарила нас и сказала, что помоет посуду и наведет порядок на следующий день.

– Нет, об этом не может быть и речи, – властным тоном возразила одна из дам.

Мне показалось, что наконец настало время сматывать удочки. Бородач, судя по тому, как он старался держаться подальше от эпицентра этой хозяйственной суматохи, решал для себя вопрос: надо ли ему присоединяться к женщинам, засучившим рукава и готовым мыть посуду, особенно если вспомнить, что за обедом он несколько раз щегольнул своим чисто мужским взглядом на феминизм. Короче, мы оба – сначала я, а потом и он – ловко, как два трутня, отвертелись от кухонной работы.

Внизу я застыл перед рядом почтовых ящиков. Как поступить? Бросать или нет анонимку? Учитывая, в каком состоянии я оставил Агеду, было бы жестоко давать ей новый повод для переживаний. Однако, если рассуждать здраво, она вряд ли покинет квартиру до завтрашнего дня. То есть пройдет достаточно времени, и ей будет труднее связать анонимку со мной, если только она не узнает собственный почерк, но тогда уже молчание и притворство как с ее стороны, так и с моей потеряют всякий смысл. За этими размышлениями я услышал, как на лестничную площадку вышел бородач, прощаясь с теми, кто остался внутри. Шум его шагов разрешил мои сомнения – я быстро сунул записку в ящик, и мы вместе с Пепой отправились домой.

14.

Вчера ночью умерла моя племянница в одной из больниц Сарагосы. Она была на год старше Никиты. Мне сообщила об этом ее сестра. Пока меня не было дома, Кристина оставила короткое сообщение на автоответчике. Вернувшись из школы, я ей позвонил. С поразительным самообладанием она сказала, что в настоящий момент ни отец, ни мать не в состоянии разговаривать по телефону, поэтому ей пришлось взять на себя обязанность известить об этом печальном событии родственников и знакомых. Мы разговаривали с ней не больше трех-четырех минут. По правде сказать, задав несколько вопросов, связанных со смертью Хулии, и выразив свои соболезнования, я не мог придумать, что еще добавить. Кристина казалась воплощением спокойствия и здравого смысла. Она посоветовала мне даже не пытаться звонить Раулю.

– Папа в ужасном состоянии. Мама держится немного лучше.

В такой ситуации она одобрила мою мысль выразить им соболезнования по почте, написав всего несколько строк.

Значит, лечение в клинике Эссена не дало желаемых результатов, хотя, по словам Кристины, Хулия вернулась оттуда в довольно бодром настроении и выглядела гораздо лучше. Похороны состоятся в четверг на кладбище в Сарагосе. Я извинился, что не смогу приехать из-за школьных занятий.

Кристина:

– Не беспокойся, я все понимаю, к тому же родители хотели бы провести церемонию в самом узком кругу.

Поговорив с племянницей, я долго шагал туда-сюда по квартире, целиком отдавшись воспоминаниям: в голове у меня всплывали сцены, в которых присутствовала цветущая и веселая Хулия, бедная Хулия, словно таким образом я мог бы вернуть ей хотя бы малую часть потерянной жизни. Во время этих хождений от входной двери до спальни я, как и следовало ожидать, вспомнил про свою часть маминого наследства, которую отдал им, чтобы они могли покрыть расходы по поездке в Германию и оплате лечения. Всё ли они истратили? А если нет, вернут ли мне оставшиеся деньги? Мысли, разумеется, сквалыжные, от которых тем не менее трудно отделаться и которые накатывают сами собой – вспыхивают в мозгу словно на экране. Иногда мне снится, будто я убиваю свою бывшую жену, сына, отца, Хромого, директрису школы (ее прежде всего) и много кого еще, но это, по-моему, вовсе не значит, что я отмечен инстинктом кровавого убийцы или что во время бодрствования меня одолевает желание убивать. Просто дурацкий мозг в часы отдыха забавляется фильмами ужасов и фильмами про всякого рода извращения, но это никак не отражается в последующей реальной жизни.

Сегодня я сомневался, идти или нет в бар к Альфонсо. Мне казалось, что ни выпивка, ни фривольные разговоры с Хромым никак не вяжутся с моим траурным настроением, ведь я буду знать, что в это самое время тело девушки, которую мы звали Хулией, лежит в больничной холодильной камере, а брат с женой невыносимо страдают. Правда, сомнения одолевали меня не так уж долго. Рауль и Мария Элена, не говоря уж об их покойной дочери, находятся далеко отсюда, и вряд ли их как-то заденет, если я не стану отказываться от повседневных привычек. Короче, я вышел из дому, потому что не хотел оставаться один на один со своими мыслями. К тому же мне было любопытно проверить, угадает ли Хромой по моим поведению, лицу и речи, что у нас в семье случилось несчастье. Я не сообщил ему о смерти племянницы, а он не заметил во мне ничего особенного и не спросил о причине моего удрученного вида.

15.

Ночью я спал хорошо. Ни один кошмарный сон не нарушил моего покоя. Из-за этого я весь день испытывал угрызения совести. Неужели смерть племянницы так мало значила для меня, что ее лицо не привиделось мне во сне? Уходя на работу, я обращаюсь к портрету отца:

– Папа, умерла одна из твоих внучек.

Но он не меняет своей неподвижной улыбки, и я отправляюсь в школу, еще раз убедившись, что наша семья – это сборище совершенно бесчувственных типов.

Вчера, вернувшись из бара, я отправил Амалии и Никите короткие сообщения о смерти Хулии. Первой отозвалась Амалия: «Ужасно». И добавила, что новость ее просто пришибла. Вскоре по радио началась передача Амалии. Но мне не показалось, чтобы известие, всего несколько минут назад названное ужасным, хоть как-то отразилось на ее голосе или повлияло на хорошее настроение, которое она демонстрировала на протяжении всей программы. К тому же из-за своей предполагаемой подавленности ошибок она совершила не больше, чем обычно. Это и называется настоящим профессионализмом.

Никита отозвался уже под утро, как всегда не слишком заботясь об орфографии: «Вот уш! Какая бида».

Сегодня предпочитают пользоваться для связи электронными приборами, а во времена, когда умер наш отец, все еще сохранялся обычай выражать соболезнования на бумаге с черной каймой, посылая письма по почте. Были, разумеется, и другие способы. Мама, например, поставила в подъезде стол с книгой соболезнований. В наш почтовый ящик пришло много писем в траурных конвертах. У меня, разумеется, таких не водится. И я решил, что сгодится обычный лист бумаги, чтобы написать несколько строк брату и невестке. Именно в подобных случаях мы жалеем, что рядом нет женщины, чувствительной и мудрой, которая помогла бы нам, неуклюжим мужикам, выйти достойным образом из особо сложных положений. Мужчины, они – то есть мы – все как на подбор олухи царя небесного. Кто-то скажет в свое оправдание, что такое утверждение – неприкрытая банальность, да, банальность, но не слишком далекая от истины.

Я начал так: «Дорогой Рауль и дорогая Мария Элена!» И тут меня заклинило. Суть проблемы была не в том, что сказать, а в том, как это сказать. Я провел долгие и тяжкие минуты, сидя перед чистым листом, пытаясь обрести равновесие и вдохновение с помощью бутылки коньяку, купленной накануне, хотя не так давно вернулся из бара Альфонсо, прилично набравшись. С большим напрягом мне удалось сочинить строк двадцать. И не было ни одной, которая бы не грешила той самой банальностью и тяжеловесностью и не раздражала бы своей леденящей фальшью и вымученным состраданием.

Мне захотелось позвонить Амалии и попросить ее надиктовать по телефону несколько фраз. Или Агеде, рискуя, что она бесповоротно вторгнется в мою жизнь. Или маме в иной мир, но боюсь, там не действует телефонная связь.

В итоге, поддавшись внезапному порыву, я набрал номер брата. Пьяный палец никак не хотел попадать в нужные клавиши. Пришлось снова и снова повторять попытки. Я собирался сразу перейти к главному: «Послушай, Рауль, не жди, что я смогу выразить словами свои чувства. В общем, я от всей души сочувствую вам и посылаю тебе мое братское объятие. До свидания». Трубку взяла Мария Элена, ее спокойствие в точности повторяло то, что вчера проявила Кристина. – Лучше тебе не говорить с Раулем. Он кое-как держится на транквилизаторах. Я скажу ему, что ты звонил.

Невестка понимает, почему я не смогу приехать в четверг в Сарагосу. Они с мужем от всего сердца благодарны всем, кто выражает им свои соболезнования. В то же время они хотели бы, чтобы в похоронах участвовало как можно меньше народу. Она добавляет кое-какую информацию к той, что вчера дала мне Кристина: временное улучшение состояния Хулии после возвращения из Германии, потом резкое ухудшение, паллиативные меры, быстрый конец. Она ушла без страданий, тело будет кремировано («Так хотела сама девочка»), урну захоронят в усыпальнице семьи Марии Элены. Я замечаю, что у моей невестки после переезда в Сарагосу усилился арагонский акцент, который прежде, вдали от родных мест, вроде бы смягчился. Простилась она со мной очень тепло, словно это ей самой пришлось утешать меня.

16.

Я вхожу в класс, где буду проводить первый в этот день урок. И кого же я вижу? Хулию! Вон она, сидит у окна и смотрит на меня не весело и не печально. Сердце у меня екает.

«Что ты здесь делаешь? Разве ты не умерла? – И еще: – Наверное, ты убежала из крематория и хочешь спросить, не спрячу ли я тебя у себя в квартире хотя бы на несколько дней?»

Понятное дело. Кому захочется, чтобы его сожгли, поместили в урну, а потом захоронили?

«Это не было сном», – пишет Кафка во втором абзаце «Превращения». Грегор Замза вовсе не воображает, что превратился в насекомое. Это произошло на самом деле. Утром он стал чудовищем, наделенным человеческим сознанием. И я тоже не сплю. Я только что вошел в класс со своей хронической усталостью, пересохшим ртом и желанием, чтобы поскорее закончился только что начавшийся день. Я пришел, чтобы выполнить каждодневную нагрузку, которая заключается в том, чтобы навеять сон на стадо подростков, впаривая им дозу усыпляющих философских теорий, и оправдать получаемое мною жалованье. Сегодня это Ницше и кризис просвещенного разума – согласно решению составителей школьных программ. Давно прошли те дни, когда я брал на себя труд готовиться к занятиям так, словно их будут напрямую показывать по телевидению для огромной аудитории. Вот уже много лет, как мне достаточно незадолго до выхода из дому глянуть мельком на тему урока, а потом вести его по старым конспектам – используя Сократову майевтику и импровизированные дискуссии. Все еще держа в руке портфель, я направляюсь к столу, за которым сидит Хулия, а та, заметив меня рядом, улыбается. Я останавливаюсь перед ней и спрашиваю:

– Ане, ты не будешь против, если я открою окно? Здесь очень жарко.

Во время урока я думаю, что ученики видят во мне одного из самых скучных преподавателей в школе, если не самого скучного. Они привыкли к моему облику, к моему голосу и моим плоским шуткам и, пожалуй, считают, что знают меня; но на самом деле они ничего обо мне не знают, как я, скорее всего, почти ничего не знаю о каждом из них. Они не представляют себе моих мыслей и чувств, моей частной жизни, того, чем я занимаюсь во внеурочное время, хотя, наверное, это последнее не так уж и трудно себе вообразить. Я занимаюсь выживанием и этому занятию посвящаю все свое время целиком. Короче, они не знают ничего. Не знает этого и Ане, Ане Кальво, которая лицом поразительно похожа на одну из моих племянниц, на ту, чей пепел предадут земле завтра на кладбище в Сарагосе.

17.

Я снова и снова убеждаюсь в том, о чем написал вчера. Ученики понятия не имеют, что скрывается за внешностью занудливого учителя, который стоит перед ними. Да им и не очень хочется это узнать. Им плевать на него, и я их понимаю и одобряю. Не менее легковесно, думаю, оценивают меня и коллеги по школе. Однако вряд ли Агеда относится ко мне так же. По-моему, у этой женщины под зрачками прячутся рентгеновские излучатели, что позволяет ей видеть ближних насквозь, и нередко я чувствую себя голым, когда она пристально на меня смотрит. Надо держать ухо востро.

Вчера была среда, и я опять встретил Агеду у рынка. На сей раз ее привела туда приятная цель: она решила вручить мне кусок бисквита, оставшийся от воскресного обеда. Он был тщательно завернут в фольгу. Я тотчас вспомнил маму, которая, приглашая нас с Раулем к себе, готовила гораздо больше того, что наши желудки могли вместить, чтобы под конец иметь возможность дать нам что-то с собой. Думаю, так она тешила себя иллюзией, будто продолжает кормить нас грудью, даже когда мы вошли в более чем солидный возраст, а заодно учила двух своих невесток как следует заботиться о мужьях.

Кажется, я слишком сухо поблагодарил Агеду за бисквит? Да, вне всякого сомнения, но, к сожалению, я такой, какой есть, и в настоящий период жизни у меня нет ни настроения, ни сил менять собственную личность. К тому же я не мог избавиться от навязчивого подозрения. Ведь вполне вероятно, что Агеда хочет просто подъехать ко мне, используя и подарочек, и улыбочки, и милые гримаски, а как только я растаю, тут и брякнет про анонимку в почтовом ящике. Но Агеда объяснила свой подарок исключительно тем, что я за столом похвалил ее бисквит. Может, оно и так. Остальные ведь тоже восторгались, ну я и решил от них не отставать, чтобы не выглядеть невежливым. Ладно, в любом случае Агеда оказала мне предпочтение, сохранив именно для меня – какая честь! – последний кусок бисквита, хотя я почти уверен, что другие гости успели раньше получить что-то еще из приготовленной хозяйкой еды.

Я не стал уточнять, что мне больше понравился черничный торт с орехами. Зато принялся расспрашивать про мигрень: долго ли она продолжалась, выпила ли Агеда лекарство, помогло ли оно? Агеда не стала скрывать, как ей приятно, что меня волнует ее здоровье.

– Это была какая-то особая мигрень. Таких я давно не знала, – сказала она и опять начала извиняться, что не смогла принять нас, как задумала.

Про анонимку Агеда не сказала ни слова. Я ждал, не проскользнет ли в разговоре какая-нибудь мелкая деталь, какая-нибудь ерунда, что-нибудь связанное с ее подъездом, почтовой службой, местью мужа Белен, или, например, с проявлением вражды со стороны соседей, или с хулиганской выходкой подростков.

Ничего.

Мы стояли друг против друга, и я – чтобы не натыкаться взглядом на глаза Агеды, снабженные рентгеновскими излучателями, – поднял взгляд выше ее головы и выше деревьев, растущих вокруг площади.

– Смотри, стрижи.

Я указал на птиц рукой, но она не обратила на них никакого внимания.

– С тобой что-то происходит.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Ты какой-то грустный. Надеюсь, это не из-за меня.

Мы еще немного поболтали о всяких пустяках. Про смерть племянницы я решил ей не говорить. И мы распрощались.

18.

Амалия ненавидела семейные встречи в доме моей матери. И не раз отказывалась туда идти, ссылаясь на болезнь или на срочные дела на работе. А однажды, когда ей надоело притворяться, велела мне самому придумать, как объяснить ее отсутствие, или, если угодно, сказать моим родственникам правду: у нее нет больше сил терпеть компанию этих Безупречных людей, черт бы их побрал. Мы старались, чтобы Никита не присутствовал при таких разговорах, поскольку из опыта знали, что Раулю и Марии Элене ничего не стоило, пользуясь простодушием нашего сына, вытянуть из него любые сведения, разоблачающие нас.

Безупречные, то есть мой брат, его жена и дочки, являли собой пример идеальной семьи, все члены которой были аккуратными, воспитанными, умными и, само собой разумеется, счастливыми. Иными словами, счастье для них было экзистенциальной обязанностью – они видели свою задачу в том, чтобы с усердием пекарей изо дня в день вымешивать жизненное тесто, используя одни и те же ингредиенты: порядок, следование раз и навсегда заведенным правилам и благоразумие. Они все делали хорошо, и в результате все у них получалось хорошо, если в дело не встревали чьи-то коварство и злая воля. Легко было убедиться, что нам они отводили всего лишь роль свидетелей собственного умения получать подарки судьбы. Им трудно было бы даже представить себе, до чего это меня раздражало. С Амалией дело обстояло еще хуже: то, что мой брат с женой вечно выставляли напоказ свое счастье, вызывало у нее глухое бешенство, которое она пыталась скрыть, крепко стискивая зубы.

Да и мама, как нарочно, вечно их нахваливала, иногда вроде бы и без малейшего на то повода. Она не скрывала, что во всех их решениях и поступках, целях и достижениях, а также в любой сказанной ими глупости находила источник для живительной радости. Наше присутствие ее ничуть не сдерживало. И, осыпая похвалами семью младшего сына (хотя не испытывала особой симпатии к Марии Элене, но давала это понять, только когда невестки не было рядом), мама поглядывала на нас краешком глаза, словно предлагая брать с них пример.

Мы ощущали свою отчужденность от Безупречных по многим и многим причинам. Думаю, соединяло нас с ними лишь то случайное обстоятельство, что мы волей судьбы оказались родственниками. Добрые чувства, общность интересов, увлечений и вкусов? Ничего этого и в помине не было. В первую очередь нас разделяла, исключая хотя бы намек на сердечность, неодолимая пропасть, на дне которой сидела отвратительная, на их взгляд, букашка по имени Николас – он погряз в своем убожестве, отличался умственной неполноценностью и пагубными наклонностям. Они просто не могли его видеть. И были твердо убеждены, что характер, поведение, плохие школьные отметки и в конечном счете любые недостатки нашего ребенка являются прямым результатом никуда не годного воспитания, получаемого дома. Иногда по выскочившему ненароком слову мы догадывались, что моим племянницам было велено по мере возможности держаться от кузена подальше. И у меня сердце разрывалось, когда я замечал, с какой бестактностью они порой шарахались от него и бросали одного.

На память мне приходят то одна, то другая сцена, которые разыгрывались во время наших встреч. Например, мама звала нас к столу. Рауль и Мария Элена тут же отправляли девочек мыть руки. Те подчинялись с готовностью, казавшейся нам показной. Наш злосчастный сын тоже бежал со всех ног, только в противоположную сторону – к столу, куда его толкала известная всем прожорливость. Никого не дожидаясь, он садился за стол и, вопреки строгим запретам и зная, что дома получит за это нагоняй, запускал грязные пальцы в тарелку с оливками или тянулся к блюду, на котором мама старательно разложила ломтики иберийского хамона. От нас с Амалией не укрывались осуждающие взгляды родственников, хотя вслух они не произносили ни слова. И то слава богу. Зато они с полицейской тщательностью и всякими ужимками проверяли руки своих дочек и с неуместной пылкостью хвалили их за чистоту, в то время как мы – теперь уже из гордости – и не думали посылать Никиту в ванную.

Завтра я позвоню сыну и попрошу напомнить мне подробности истории с гитарой, случившейся в те давние времена.

19.

По дороге из Серседильи Хромой, расположившись в кресле рядом с водительским, хвалит книгу, которую читает в последние дни. Он записывает для меня на краю газеты ее данные: Рамон Андрес[59] «Semper dolens. История самоубийств на Западе», издательство «Акантиладо». Он ведь еще не знает, что я перестал покупать книги. Не хочу его разочаровывать, потому и скрываю. Как и то, что уже избавился от половины своей библиотеки! Хромой горячо рекомендует нам книгу Андреса. Наивная Агеда спрашивает, о чем она. Наверное, из-за шума мотора наша приятельница, расположившаяся сзади между тяжело дышащей Пепой и своим полусонным толстым псом, не расслышала названия.

– О чем может говориться в истории самоубийств на Западе? Наверно, о фруктах и овощах.

Агеду тема самоубийств отталкивает:

– Да ну тебя!

Ей больше нравятся книги про политику, а также биографии, романы и вообще любые произведения, которые чему-то учат и развлекают, не слишком выбивая из колеи.

– А вот для нас самоубийство – лучшая из тем. Все остальные отходят на задний план. Правда ведь?

Я киваю, не принимая вопроса всерьез и не считая нужным что-то добавлять. Мое дело – следить за дорогой. По мере того как мы подъезжаем к городу, машин становится все больше. С самого отъезда из Серседильи меня преследует вкус свиной колбасы с фасолью, съеденной в ресторане по настоятельному совету Хромого.

Вдруг Агеда спрашивает, может ли она сделать нам одно признание. Хромой елейным голосом священника говорит:

– Открой нам свою душу, дочь моя. Ты каждый день занимаешься онанизмом? В этом твой грех?

По словам Агеды, ей очень понравилась поездка, прогулка по горам и обед в местном ресторане, кроме того, она прекрасно провела время, слушая наши пикировки. Ее приводит в восторг наше чувство юмора, и ей только смешно, когда кто-то из нас вроде бы нарочно пытается ее задеть, потому что она сразу же любую обиду прощает. Эту черту своего характера она до сих пор никому не открывала, только вот нам сейчас – потому что испытывает к нам доверие. Не хочет, чтобы люди этим злоупотребляли. Доведись ей составлять список удовольствий, она на первое место поставила бы радость не иметь врагов.

– На вас я бы не обиделась, даже если бы вы назвали меня шлюхой.

Было бы удивительно, упусти Хромой такой случай.

– Шлюха, – тотчас брякнул он.

– В твоих устах это звучит комплиментом, – отшутилась Агеда.

– Тормози, сейчас мы ее прямо вон в тех кустах изнасилуем.

– Ой, какое счастье!

Сегодня Хромой был настроен еще более язвительно, чем обычно. По-моему, утром он встал с левой ноги, хотя, если рассудить здраво, иной возможности у него не оставалось. Короче, он никак не желал отстать от Агеды и спросил, не готовится ли она к экзаменам для участия в конкурсе для мечтающих попасть в святцы. И, не дожидаясь ответа, с ядовитой ухмылкой заявил, что место святой Агеды там уже занято. Его по праву занимает Агата из Катании, та самая, которой отрезали груди.

– А тебе, насколько мы видим, еще ничего не отрезали.

«Зато тебе самому отрезали ногу», – подумал я, но промолчал. Подозреваю, что здание нашей дружбы сразу бы рухнуло, если бы он так же грубо пошутил на мой счет, но Агеда, она такая, какая есть, поэтому всего лишь ласково шлепает нашего друга по шее и смеется. Смеется от души и с достоинством, что вызывает у меня приступ участливого восхищения.

Когда мы ехали туда, я предложил ей ненадолго сесть за руль на отрезке А-6, где ранним воскресным утром движения почти не было. Чтобы попрактиковалась и не забыла, чему научилась.

– Ты с ума сошел? Она нас угробит, – тут же подал голос Хромой.

Ведя машину, Агеда старалась побороть неуверенность в себе и нервное возбуждение, а поэтому не переставала говорить. Она ехала так медленно, что Хромой не выдержал и где-то рядом с Лас-Росасом спросил, не лучше ли будет нам с ним пойти пешком и подождать Агеду уже в пункте назначения.

Во второй половине дня мы высадили Агеду вместе с толстым псом у подъезда ее дома. С тротуара она совсем по-детски послала нам воздушный поцелуй. Мы смотрели, как она удаляется – широкий зад, широкая спина и широкая талия. Мой друг вздохнул:

– Какая красотка и до чего одинока.

20.

Вернувшись домой, я позвонил Никите. Он сразу же заявил, что у него нет времени. Они с товарищами красят стены в захваченной ими квартире.

– Кончится тем, что ты угодишь в тюрьму.

– Вот и хорошо, там не надо будет работать.

Сын попросил позвонить ему завтра. Так я и поступил. Но этот мерзавец попытался опять от меня отбрыкнуться. Я настаивал, пока он не согласился уделить мне пять минут своего драгоценного времени.

– Как твоя кожа?

– При мне.

Потом сказал, что не понимает, зачем я опять пристаю к нему с «той давнишней ерундой», сколько уж лет прошло. Он хотел оправдаться: дети, они и не такое иногда вытворяют. И не со зла, разумеется. Разве сам я, когда носил короткие штанишки, был святым?

– Ведь вы с мамой купили им тогда новую гитару, куда лучше прежней, правда?

Ему до сих пор кажется, что мы в тот раз повели себя «суперски» и даже не отлупили его.

Теперь настал мой черед оправдываться:

– Как тебе известно, в четверг похоронили твою двоюродную сестру. Все эти дни я много думаю о ней и подраскис, вспоминая разные семейные истории.

Никита, по его словам, мало что помнит – слишком много воды утекло, он тогда был совсем мальчишкой, лет восьми или около того.

Мы с Амелией совершили большую ошибку: в гостях у бабушки на несколько минут выпустили сына из виду.

Поздним утром, перед выходом из дому, Амалия заявила, что дорого бы заплатила, лишь бы не тащиться на семейный обед. Я попытался ее уговорить: мама празднует свой день рождения, она наготовила всякой еды, она одинокая вдова, она нас с нетерпением ждет. Я проявил настойчивость: пожалуйста, дорогая, и так далее. Говорил, что мы уедем пораньше, что я-то не отказываюсь навещать ее родителей, хотя мне у них тоже бывает не слишком весело. И я победил. Амалия согласилась ехать – с отвращением, набрав в легкие побольше воздуху, словно для того, чтобы потом до вечера уже не дышать.

Мама устроила в гостиной что-то вроде сцены для Безупречных девочек, которые продемонстрировали нам свои музыкальные достижения, не столь безупречные, как они сами, но обставлено все было очень торжественно. Старшая, не отрывая глаз от нот, которые держала перед ней мать, изобразила на поперечной флейте что-то затейливое, несколько раз откровенно сфальшивив. Рауль поспешил ее оправдать:

– Она ведь еще только учится.

Младшая уже пару месяцев посещала музыкальную школу и освоила несколько аккордов на гитаре. Вдвоем они сыграли и спели Happy Birthday to You – тоненькими голосками и с испанским акцентом. Именинница таяла от восторга, с трудом сдерживала слезы и, кажется, решила (наверняка не в первый раз) тайком отблагодарить любимых внучек. После этого короткого концерта Мария Элена – на мой взгляд, с самыми лучшими намерениями – спросила Никиту, не хочет ли он тоже научиться играть на каком-нибудь инструменте. Мальчишка растерянно глянул на нас с Амалией. Он и со школьными-то делами едва справлялся… Только музыки ему и не хватало, чтобы приумножить коллекцию нескончаемых бед.

Пока сестры демонстрировали свои умения под внимательными взорами взрослых, он гримасничал у них за спиной, не в силах хоть минуту посидеть спокойно, и явно портил им все торжество, несмотря на наши строгие замечания. А когда мы дружно зааплодировали Безупречным девочкам, таким воспитанным и чистеньким, таким разряженным и красиво причесанным, с ленточками в косичках, Никита вдруг истошно взревел – поскольку на него никто не обращал внимания, и он просто не мог этого пережить.

Как он рассказал мне сегодня по телефону, они с кузиной вдвоем оказались на лоджии под навесом: Хулия сидела на маленьком стульчике, он стоял рядом. Она – дзынь-дзынь-дзынь – играла на своей гитаре, именно на своей, потому что гитару купили специально для нее; и полированная деревянная поверхность очень красиво сверкала под лучами предвечернего солнца. Никита попытался сунуть палец в отверстие инструмента, но девочка помешала ему, и тогда он рассвирепел и отобрал у нее гитару. Как он мне рассказал, Хулия попыталась вернуть ее и пригрозила, что позовет родителей.

– Отдай гитару, отдай немедленно. Ты ее сломаешь.

Дальнейшее происходило уже в гостиной на глазах у взрослых. Хулия вошла, заливаясь слезами. Она так громко и безутешно рыдала, что не могла произнести ни слова, хотя и старалась описать, что же случилось на лоджии. Следом появился Никита, он шел черепашьим шагом, и это было даже более чем подозрительно. Не знаю, как остальным, но мне достаточно было увидеть его физиономию, чтобы догадаться, что он в очередной раз что-то отчебучил. Мы все кинулись на лоджию: разбитая гитара лежала внизу, на тротуаре. Вокруг стояли и смотрели вверх прохожие.

Я сразу стал просить Рауля и Марию Элену не нервничать: разумеется, мы немедленно купим девочке новую гитару. Честно говоря, брату ничего не стоило спустить все на тормозах. Но он повел себя иначе.

– Надеемся, что вы так и поступите, – сухо бросил он с оскорбленным видом.

И больше нам говорить было не о чем. Мама была не в силах вынести это тягостное молчание; кажется, ей было непонятно, почему мы тут же не отчитали Никиту или даже не отлупили его, как было принято раньше в нашей семье. Она стала ругать внука, а тот в ответ показал бабушке язык. Амалия знаком дала мне понять, что нам пора уходить; и вскоре мы начали прощаться, но прежде еще раз заверили племянницу, что в самое ближайшее время, если надо, то прямо завтра, у нее будет новая гитара.

Когда мы ехали на машине домой, я очень скоро увидел в зеркало, что Никита спит сном праведника с открытым ртом, как мальчик, который в жизни своей не разбил ни одной несчастной тарелки. Мне очень хотелось узнать, о чем думает в этот момент Амалия. Я обернулся и посмотрел на нее. Она посмотрела на меня. Этого случайного обмена взглядами хватило, чтобы мы дружно расхохотались.

21.

Возвращаюсь к минувшему воскресенью. Мы довольно рано приехали в Серседилью. Солнце, мало народу (правда, к полудню людей прибавилось), над сонными крышами плывет бодрый колокольный звон. Мы решили отправиться в горы, чтобы дать побегать собакам. Мне было радостно смотреть, как носится среди деревьев Пепа, преследуя воображаемую добычу, а толстый пес, тяжело дыша, напрасно пытается ей подражать. Он то и дело останавливался, чтобы пометить территорию, изображая лихую удаль. По-моему, таким образом он хотел скрыть свою апатию. Небо бороздили утренние птицы. В свежем и чистом воздухе плавали дивные запахи затененной земли, душистых трав и сосен. Хромой, который с самого начала поездки не переставал ехидничать, вдруг перешел на мрачный тон. Едва мы вошли в сосняк, как он показал нам очередную noli me tangere – на предплечье, уже с коркой, потом признался, что у него выскочила еще одна – в паху, и она порой нестерпимо зудит. Это была одна из немногих серьезных вещей, сказанных им за весь день. Он спросил, согласны ли мы взглянуть на язву и вынести свое суждение. Естественно, мы согласились. Он спустил брюки, выставив напоказ протез и пестрые трусы типа боксеров дорогой марки. Я даже подумал, что язва была только предлогом, чтобы похвастаться хорошим нижним бельем. Потом без малейшего стеснения он спустил и трусы. Агеда присела на корточки, почти ткнувшись носом в эту часть его тела, покрытую темными волосами, чтобы лучше рассмотреть болячку в паху. Какой-нибудь турист, увидев с дороги эту сцену, мог бы поклясться, что пара выбрала такое дивное место для занятий оральным сексом. Меня восхитили простота и доверительность их отношений.

– Это никакой не рак, – сразу же заявила Агеда, отметая любые неблагоприятные прогнозы.

И мы с ней в один голос посоветовали ему найти в поселке дежурную аптеку, купить там флакон антисептика, а может, еще и какой-нибудь увлажняющий крем и с их помощью хотя бы отчасти снять зуд. Так он и поступил, а потом воспользовался туалетом в баре, чтобы применить эти средства. Позднее, уже в ресторане, Агеда сказала, что ему надо в течение двух-трех недель ежедневно следить за всем, что он ест и пьет. – У меня появилось подозрение, что ты чем-то травишь себя и твой организм старается извергнуть эту дрянь через отверстия, которые образуются то там, то там.

Хромой пообещал последовать ее совету, но я не уверен, что он говорил всерьез, поскольку к тому времени снова стал шутить на грани фола и жестоко измываться над медицинскими познаниями нашей приятельницы, чьи запасы терпения можно было сравнить с расстоянием от нас до Австралии.

22.

Я много раз внушал своим ученикам, что одно из главных благодеяний культуры заключается в том, что она учит людей искусству правильной смерти. Умирать надо учиться, снова и снова повторяю я, хотя они в ответ только смеются. То есть умирать надо достойно, благородно, со вкусом, без истерик и страха. Но ребят мои рассуждения не трогают. И это нормально. Они молоды. Собственный конец кажется им таким далеким, что они считают себя бессмертными.

Культура, то есть определенного рода культура, не только дает знания и развлекает, она обладает еще и способностью утешать, поскольку учит принимать какие-то вещи как данность, если, конечно, человек сам не отказывается усваивать полезный урок. Все это я излагаю в классе языком далеким от академической тарабарщины, чтобы подросткам было понятно. До сих пор ко мне ни разу не приходили верующие в Бога отцы или матери и не обвиняли в том, что я порчу их детей, внушая им идеи, противоречащие учению отцов церкви. Хотя по другим поводам жалобы все-таки случались. В этом году, чтобы не ходить далеко, один папаша устроил мне скандал из-за того, что в учебнике философии сколько-то там строк посвящено марксизму. Идиот.

Правда, теперь я испытываю легкие сомнения. Несколько дней назад в культурной броне, которая защищает меня от самых острых переживаний, стали появляться трещины. Разумеется, я не стану призывать к себе в последний час священника. Я не испытываю страха. Не буду кричать среди ночи. После того как мною было принято решение положить конец собственному существованию, я стал как-то свыкаться, можно даже сказать физически свыкаться, со своей будущей могилой на кладбище «Альмудена». Я не жду ни тьмы, ни света от рассеяния моих атомов, и мне уже давно кажется, будто все, что меня окружает, покрыто невозмутимой пылью прощания.

Тогда что же лишает меня честно заслуженного покоя?

Умер отец, и я вздохнул с облегчением. Нам не пришлось распахивать окна, чтобы дом наполнился свежим воздухом. Мы могли наконец дышать полной грудью. Мама возродилась к жизни, как уже засыхавшее растение, которое вдруг полили.

И ее смерть я тоже воспринял довольно легко. Теперь мне кажется, что с тех пор мама редко посещала мои мысли. Природа, которая лишила ее воли и памяти, поступила великодушно, освободив от унижений и забрав к себе. Мне было не очень приятно быть сыном растения с материнскими чертами. Спокойное лицо умершей ободрило меня. Я с благодарностью поцеловал неподвижные губы и ушел.

Умер мой бывший тесть. Отправился в лучший мир, по словам его жены, ханжи и святоши. Без комментариев.

Больше взволновала меня смерть моей коллеги Марты Гутьеррес. Учителя пару дней, словно подражая друг другу, ходили с печальными лицами. А теперь – кто вспоминает о ней? Ее место вскоре заняла другая учительница, и жизнь в школе потекла своим чередом. Так же будет и в моем случае.

По сравнению с этими смертями смерть племянницы ударила меня крепче и, пожалуй, в самое больное место. Из головы не выходит ее облик, хотя тесного общения между нами никогда не было.

С тех пор как она повзрослела, я видел ее всего несколько раз, поэтому мне трудно представить Хулию с новыми, недетскими чертами. Нас соединяли выбранные не нами самими родственные узы и вряд ли что-то еще. И тем не менее мысли об этой смерти тяжелой тенью сопровождают меня повсюду. Если честно, я не испытываю острой боли. Не убит горем, ничего подобного. Наверное, это что-то другое, одна из стольких вещей, которые ускользают от моего понимания. Долгая и жестокая трагедия племянницы серьезно повредила систему защиты, которую я выстраивал на протяжении многих лет с помощью книг и размышлений. Крепостные стены моего стоицизма пошли трещинами и могут вот-вот обрушиться. И окружающие, судя по всему, это замечают. Хромой вчера без видимой причины дружески похлопал меня по плечу, когда мы шли через Пласа-Майор в Серседилье в сторону аптеки. Я вздрогнул как от его жеста, так и от того, что прочитал в глазах друга: «Я знаю, что с тобой происходит, не пытайся меня обмануть». Эти благие намерения меня просто сокрушили.

23.

Когда мы вышли с рынка, я предложил Агеде выпить чего-нибудь на террасе «Коначе». И не стал скрывать, что хотел бы обсудить с ней некую проблему. Едва мы сели под навесом, как она призналась, что у нее наметились первые признаки мигрени. Сдавленным голосом Агеда попросила официанта принести ей кофе с лимоном, как когда-то советовала моя мать. С тех пор Агеда всегда пользовалась этим средством. Но именно теперь – не везет так не везет! – лимоны в ресторане закончились, но я быстро сходил на рынок и принес лимон.

Это было вчера. Толстый пес кашлял у наших ног. Я сказал Агеде, что не одобряю насмешек в ее адрес, которые Хромой позволял себе в воскресенье (я, разумеется, назвал его не прозвищем, а настоящим именем). Наш друг вышел за границы допустимого. На самом деле он часто за них выходит, но во время той поездки вел себя возмутительно. Агеда тут же стала искать ему оправдания. Их связывает дружба, и поэтому он – «как и ты, если пожелаешь», – волен подшучивать над ней в свое удовольствие. Что бы он ни сказал, ему никогда не удастся ее рассердить. Агеда считает, что для него главное – пошутить, но ни в коем случае не оскорбить. Кроме того, наш друг сильно нервничал из-за язвы в паху, иначе говоря, шутки помогали ему сгладить тревогу.

Сегодня мы с Хромым поссорились в баре у Альфонсо. Я не стал ходить вокруг да около:

– Мне очень не нравится, как ты обходишься с Агедой.

Он в свое оправдание тоже сослался на их дружбу. И добавил:

– Ты видел, чтобы ее обидело хоть одно мое слово?

Но я не сдавался:

– Когда ты окажешься с ней наедине, унижай ее как тебе вздумается, но, пожалуйста, не делай этого при мне.

Он надулся. И послал меня куда подальше. Я в ответ послал куда подальше его самого. Когда я решил, что ссора исчерпана, он вдруг спросил, почему я все никак не решусь переспать с нашей подругой. Я ответил, что она не в моем вкусе, что ей уже близко к шестидесяти, она лишена сексапильности, к тому же я ни с кем не сплю из жалости или по доброте сердечной.

– Да кем ты себя воображаешь? Ты в зеркало-то давно смотрелся? – спросил он.

И добавил: неужели я не замечаю ни своего животика, ни залысин, ни волосков, которые торчат у меня из ушей, не говоря уж о кривых зубах? Тут мне захотелось плюнуть ему в морду.

– Ты мой худший друг, – заявил я.

– Это уж точно. Худший и единственный.

24.

Сегодня усталость и дурное настроение (скорее второе, чем первое) заставляют меня записывать очередное воспоминание совсем кратко. В тот день мы оказались на улице Ла-Кастельяна, стояли среди толпы и смотрели, как проезжает Кавалькада волхвов. Мы еще были вполне гармоничной семьей, состоявшей из трех человек, но не исключали и появления четвертого. Мы все трое хотели девочку. Судьба не уставала протягивать нам свою щедрую руку. У меня была хорошая работа, как и у жены, которая к тому же слыла красавицей. Наш пятилетний сын рос здоровым и сильным. Мы выполняли все необходимые требования, чтобы жить по-настоящему буржуазной жизнью, и придерживались прогрессивных взглядов, хотя они отчасти противоречили нашим привычкам, что не мешало следовать им со спокойной совестью. На улице было холодно, но без дождя и сильного ветра. Так что мы дивно себя чувствовали среди праздничной толпы. Изо рта у нас вылетали облачка пара. И чтобы малыш, которого переполнял восторг, лучше видел кареты и сидящих там персонажей в экзотических нарядах, я посадил его себе на плечи. От возбуждения он начал дергать меня за волосы, даже не замечая, что причиняет отцу боль. Амалия собирала конфеты, падавшие вокруг нас. И она, и я очень надеялись, что наш сын, самый сильный в детском саду, сумеет поставить себя как надо, когда пойдет в школу. Мы не хотели, чтобы били его и чтобы сам он кого-то бил. Прошли годы, прошли новые Кавалькады, и однажды мы узнали от матери его одноклассницы то, что сам Никита не желал нам рассказывать. В классе смеются над ним, издеваются, лупят, крадут или ломают его школьные принадлежности и запугивают, чтобы он не вздумал пожаловаться ни родителям, ни учителям. Как же так получилось, что Никита, обладающий крепкими кулаками, не может за себя постоять? Врагов у него, судя по всему, много. Вскоре мы узнаем, что на самом деле ополчились на него буквально все, включая тех, кто заметно уступали Никите в силе. Зато превосходили по уму и злобности – тут он занимал последнее место.

25.

Я описал Амалии ряд приемов, которые отец применял, чтобы укрепить наши с Раулем мускулы и характер.

Он утверждал, что жизнь – это борьба. Борьба классов, борьба за выживание, борьба за средства производства, за то и за это, а также борьба в семейном и частном кругу.

– Ну-ка скажите, кто командует у нас дома – ваша мать или я?

– Ты.

– Вот именно.

Он считал своей обязанностью вырастить нас сильными. Но тут я должен пояснить, что он не имел в виду исключительно физическую силу – сила вполне могла опираться и на интеллект. В действительности архетипом сильного человека был для него не простой мужик, который ворочает каменные глыбы по двести килограммов весом, а лидер, босс, тот, кто благодаря определенным качествам и умению руководить способен подчинить себе других.

Для примера он обычно ссылался на свойства животных: силу тигра, мощь слона, быстроту газели, терпеливость паука, трудолюбие муравья, хитрость лисы, смертоносный яд змеи… – Выбирайте, что вам больше подходит, чтобы мне не пришлось краснеть за то, что я породил слабаков.

С помощью подобных избитых фраз и шаблонных поучений отец нас и воспитывал – или воображал, что воспитывает.

Во время отпуска на море он любил устраивать сражения между сыновьями – конечно, подальше от материнских глаз, так как ее такие забавы сильно пугали и она их осуждала. Иногда после непременного совместного купания он вел нас с братом в дальний конец пляжа, говоря, что мы трое – разведчики из отряда конкистадоров. И когда мы оказывались достаточно далеко от мамы, загоравшей на своем полотенце, велел нам драться врукопашную и брал на себя роль арбитра. Требовалось всего лишь повалить противника на песок. Никаких ударов кулаками или ногами – ничего, что могло оставить следы на теле. Разница в возрасте и телосложении, разумеется, помогала мне легко одерживать верх над братом. Отец страшно сердился на Раулито – и не столько за проигрыш, сколько за вялое сопротивление. Обвинял в том, что у него мало жесткости и совсем не развита ловкость, а также напрочь отсутствуют борцовские качества, издевался над его лишним весом, дряблыми руками, трусостью и пугал печальнейшей судьбой – судьбой человека, которым все помыкают.

– Еще и подкаблучником станешь.

Отец не стеснялся самых унизительных определений: жалкая обезьяна, ноль без палочки, отставной козы барабанщик, ничтожество… Или, чтобы выразить крайнее презрение:

– Не удивлюсь, если ты у нас вырастешь педиком.

Однажды утром на самом дальнем участке пляжа, где кончался песок и начинались заросли олеандра, папа вдруг схватил меня за плечи и крепко прижал к себе, чтобы я не мог пошевелить ни торсом, ни руками, а потом велел Раулито ударить меня. Я смотрел, как брат приближается, выставив вперед маленький кулачок. Затем я попытался вырваться из чудовищно сильных отцовских рук. Не тут-то было. Мы втроем стояли под палящим солнцем, в плавках. Раулито остановился передо мной и уже собирался ударить, пользуясь своей полной безопасностью, так как я был лишен возможности защищаться. Но я застал его врасплох: поднял ногу – единственное, чем мог двигать, – и с яростью пнул брата в толстый живот. Он не сразу восстановил дыхание, и только потом среди олеандров раздался его пронзительный вопль, а папа ругал Рауля на чем свет стоит и чуть не дал по физиономии «за то, что ведет себя как тряпка».

Амалия сразу же назвала воспитательные методы моего отца примитивными, хотя, по-моему, целиком и полностью их не отвергла. Она несколько дней обдумывала этот вопрос, и тут в голову ей пришла мысль отдать нашего сына заниматься каким-нибудь видом борьбы под руководством настоящего тренера. Сказано – сделано, мы договорились записать Никиту в центр боевых искусств, поскольку были уверены, что ни одно средство против травли, которой его подвергали в школе, не сработает, пока он не научится сам за себя постоять.

26.

Кем бы ни был тот, кто шпионил за мной, он видел, как я возвращался с избирательного участка, и уже на следующий день кинул мне в ящик записку:

Ты возвращался очень гордый и чуть ли не с улыбкой после голосования. Неужто тебе так нравятся выборы? Зная тебя, можно предположить, что ты проголосовал за самую дурацкую партию.

Я опять забыл пометить анонимку датой. Поэтому мне трудно сказать, какие именно выборы имелись в виду. Единственное, в чем я уверен, так это в том, что получил ее уже здесь, в Ла-Гиндалере. Я отыскал именно эту записку в пачке анонимок, потому что сегодня прошли муниципальные выборы. Если судить по данным, опубликованным в конце дня, наша алькальдеса наверняка проиграла. По мере того как шли подсчеты, радиоголос Амалии начал окрашиваться легким разочарованием. Ее умение притворяться не обманет тех, кто хорошо с ней знаком. И хотя Амалия по ходу программы все время повторяла, что алькальд Кармена и ее сторонники выиграли, стало выясняться следующее: в сумме голоса, полученные ее партией и социалистами, не превышают тех, что получили все правые, вместе взятые, включая сюда и ультраправых, за которых Хромой на сей раз голосовать не стал, так как, по его словам, речь шла не обо всей Испании, а всего лишь о муниципальных делах.

Я снова голосовал вслепую. И не потому, что мне безразличны как те, так и другие, ведь всегда есть возможность выбрать менее плохого. Нет, если мне что и безразлично, так это будущее нашего города, страны, планеты, Вселенной. Выполнив свой гражданский долг и возвращаясь с Пепой домой, я стал вспоминать животных, чьи характерные свойства, по мнению отца, должны были служить нам с Раулем примером и помочь одерживать верх над братьями по разуму, в каждом из которых он видел врага. По-моему, дорогой папа, ты ошибался, и если бы сейчас воскрес, непременно отказался бы от прежней позиции. Сегодня, чтобы стать алькальдом, президентом или вообще серьезным начальником, человек должен заслужить одобрение тех, кем предположительно намерен руководить. Он должен стараться им понравиться, лизать им задницу, без конца врать и что-то обещать. Сегодня командуют слабаки. Сегодня далеко не уедешь, если станешь демонстрировать свои совершенства, характер, волю, хороший язык, глубокие знания – все то, что тебе, папа, так нравилось; или если будешь стараться последовательно отстаивать свои идеи или придерживаться строгих моральных принципов и внятной идеологической линии. Это покажется подозрительным, люди подумают, что ты хочешь выделиться, назовут выскочкой, гордецом и снобом. Жизнь уже перестала быть борьбой, отец, как это было в твои времена. Сегодня все трутся друг о дружку, все барахтаются в одном грязном болоте личных интересов, дряблой морали, темных делишек, нарциссизма и серости. Сегодня все хотят быть маленькими и популярными. В наши дни ценится лакейство и холодная вязкость слизняков. Поверь, папа, даже я, не будь я таким усталым, таким безнадежно и неизлечимо усталым, в наши времена мог бы сделать политическую карьеру. Я отвечаю всем главным требованиям, поскольку ничем не выделяюсь и ни во что не верю.

27.

Хрясь-хрясь-хрясь. Три чистых перелома. В школьном дворе сломаны три предплечья. После этого одноклассники по-прежнему сторонились Никиты, может, даже заметнее, чем раньше, но с той разницей, что теперь уже ни один мальчишка не рискнул бы ударить его или плюнуть ему на бутерброд. Через несколько недель наступили каникулы, и мы перевели сына в другую школу. Так нам посоветовал директор во время беседы при закрытых дверях. Он даже брался помочь с оформлением нужных бумаг, хотя в этом не было никакой необходимости. Мы с Амалией все сделали сами.

А еще мы решили забрать мальчика из секции карате, хотя занятия очень ему нравились. Как рассказывал сам Никита, в спортзале он внимательно следил за уроками более продвинутых каратистов и там услышал то, что услышал, и усвоил то, что хотел, или то, что счел полезным усвоить. Потом тайком потренировался и, будучи уверен, что мы с Амалией мечтаем, чтобы он научился сам себя защищать, придумал, как воплотить в жизнь свою не самую удачную идею. И вот наконец наступил день, когда он решил выполнить задуманное. Дома Никита с наивной невозмутимостью отчитался перед нами, не чувствуя за собой ни малейшей вины. По его словам, обошлось даже без драки. Во время перемены он по очереди подходил к тем, кто больше всех его обижал, и делал свое дело быстро и легко: хруст кости, плач и крики школьников во дворе, после чего они спешили убежать подальше от этого монстра.

Семьи пострадавших ребят отреагировали по-разному. Нам пришлось вытерпеть резкие нападки одной супружеской пары – истеричной мамаши и грубияна отца. Они говорили про Никиту как про преступника, которого надо держать за решеткой, хотя им было прекрасно известно, что их отпрыск, теперь ходивший с загипсованной рукой, был одним из главных обидчиков нашего сына. Они пригрозили, что подадут заявление в полицию, мы в ответ только пожали плечами, но никакое заявление подано не было. Зачем?

Разведенная мать другого парня восприняла все как обычную ссору отъявленных неслухов.

– Может, хоть это его чему-нибудь научит, меня он слушать не хочет, а мой бывший муж занимается только младенцем, которого завел от другой женщины.

И еще был отец – иммигрант из Венесуэлы. Я так и не понял, принял он наши извинения или нет, поскольку почти не открывал рта, когда мы с ним встретились. Этот низенький мужчина с черными глазами, отливавшими металлическим блеском, смотрел на нас очень злобно. И он, в отличие от других, действительно нас напугал.

28.

Чтобы описать ту старую историю, мне не хватало подробностей, и я не мог придумать ничего лучше, как позвонить Никите, чтобы он мне их напомнил, а заодно сообщил, дает ли желаемый эффект мазь от псориаза. Пусть знает, что я о нем забочусь.

– Да брось ты, пап. Это были ребячьи шалости.

– Знаешь, все мы, старшие, боимся, как бы прошлое не стерлось у нас из памяти.

Тебе было десять лет. Он поправляет меня: двенадцать. Его считали глупым и безответным, а потому издевались над ним и в школе, и за ее пределами («Николас-морковка, впереди винтовка, сзади барабан, а на пузе – таракан!»), в него стреляли из ручек размоченными в слюне бумажными шариками, ставили подножки, придумывали потешные клички и готовили всякие пакости. Какие именно? Ну, «обычные»: лили сок в портфель, а иногда делали и кое-что похуже – заплевывали пенал, книги и бутерброды. Не отставали от мальчишек и некоторые девочки. – И вот в один прекрасный день я слетел с нарезки. Вот и все.

Мысль запала ему в голову в спортзале, когда на занятии по карате у старших ребят он случайно услышал объяснение, как получаются серьезные травмы. Никита подумал, что хорошо бы проверить это на практике – с помощью набранных в парке «Ретиро» веток и ручки от граблей, которую он, как я сегодня узнал, свистнул у садовников в том же парке. Своих главных мучителей Никита подкараулил на школьном дворе. Он до сих пор помнит звук, с которым ломались кости, и как быстро все произошло, а еще – повисшие плетьми руки и дурацкие гримасы на мордах трех злодеев. Их было трое, хотя могло быть и пятнадцать, но остальные, увидев, чем все обернулось, с громкими криками разбежались. Два учителя держали Никиту, а потом ему устроил разнос директор в своем кабинете. Он грозился вызвать полицию, сказал, что в этой школе Никите осталось пробыть считаные дни, пусть убирается куда угодно, им здесь такие головорезы не нужны, и вообще, хулиганье вроде него в конце концов попадает в тюрьму.

– Но нам ты всего этого не рассказал. И я считал директора человеком любезным и понятливым.

– Еще тот козел. Когда мы остались вдвоем, вмазал мне пару раз. У меня до сих пор в ушах звенит.

29.

В завершение ужина я положил в стакан две мадленки и залил горячим молоком с медом – для меня это стало самым запоминающимся событием за весь день. Уже и не припомню, когда пробовал их в последний раз. Кажется, еще ребенком в родительском доме. В отличие от брата или сына, я не большой любитель выпечки и пирожных.

Необычность двух сегодняшних мадленок заключается в том, что мне их подарила Агеда, а она, в свою очередь, получила от Мануэлы Кармены. Как известно, все еще действующая алькальдеса любит печь дома мадленки, а потом с видом доброй бабушки одаривает ими гостей и любых встречных. Агеда отправилась поприветствовать ее вместе с кем-то из членов «Платформы помощи пострадавшим от ипотеки», получила несколько штук и пару отдала мне сегодня у рынка. Для Хромого она приберегла две других.

Как было дело? Я вышел с рынка с пакетом продуктов, не увидел ни Агеды, ни толстого пса, слегка разочаровался и уже собирался идти домой, но тут заметил, как чья-то рука делает мне знаки с террасы «Коначе».

Агеду огорчили результаты воскресных выборов. Стало очевидно, что ее дорогая Мануэла Кармена, которой она восхищалась и с которой после вступления той в должность несколько раз беседовала по вопросам, связанным с выселениями из квартир и размещением мигрантов, должность алькальда потеряет. Сама Кармена не сомневается, что Народная партия и партия «Граждане» договорятся с ультраправыми, чтобы изгнать левых из муниципального правительства.

– По поводу голосов они сумеют договориться, – сказала она в присутствии Агеды и ее товарища, – хотя пока не решаются признаться в этом вслух. Точно такой же договор был заключен несколько месяцев назад в Андалусии, теперь сделают это здесь, а потом там, где будет нужно. В минувшем феврале они все вместе сфотографировались на площади Колумба.

Я не сказал Агеде, что там был и мой сын.

30.

Вчера на террасе «Коначе» Агеда уверяла меня, что политика партии ее не интересует. Она никогда не платила членские взносы. Никто никогда не увидит ее расклеивающей предвыборные плакаты, она никогда не станет претендовать на какую-нибудь должность. Да и книги на политические темы читает исключительно ради информации или для того, чтобы «расширить свой словарь». Теория нагоняет на нее смертную скуку. Она верит в массовые акции и солидарность, а больше совершенно ни в чем не разбирается. Конкретная помощь тем, кто в ней нуждается, – это замечательно, особенно когда речь идет об улучшении условий жизни самых обездоленных, потому что «представители высших классов могут и сами позаботиться о своем благополучии». Агеда не купается в роскоши, но, к счастью, благодаря деньгам от продажи материнской квартиры, полученному наследству и кое-каким случайным заработкам, живет, не зная нужды, так как расходов у нее совсем мало, нет и безумных капризов или страсти к дорогим вещам. Зато есть возможность отдавать свое время горячо любимой общественной работе. Если считать это политикой, значит, она человек политизированный, в чем ее часто обвиняет Хромой, который имеет привычку говорить все, что придет ему в голову.

– Знаешь, что он недавно ляпнул? «Беда в том, что за всю твою жизнь тебя недостаточно оттрахали».

И Агеда не только не обижается на столь грубые шутки, но даже находит их остроумными и готова признать правоту нашего приятеля. С печальным вздохом она рассказала мне, как ей хотелось иметь детей. Однако не случилось. Зато у нее сохраняется способность отдавать свою любовь людям, и она не хочет эту способность растратить впустую.

– А если кому-то моя любовь не нужна, пусть отойдет в сторону.

Я почувствовал острый стыд и стал озираться по сторонам, проверяя, не прислушивается ли кто-нибудь к нашему разговору, который грозил сделаться слишком личным. Над головами у нас в синем небе кружили стрижи, и их полет показался мне еще более необузданным, чем всегда.

Я объяснил Агеде, что бестактные выходки нашего друга объясняются резкими сменами настроения. По ее мнению, с некоторых пор он слишком часто говорит о самоубийствах и самоубийцах. Вне всякого сомнения, ему доставляют удовольствие такие мрачные темы, что вызывает тревогу, ведь за подобными шутками может таиться и что-то реальное.

– У Хромого и раньше была тяга ко всяким страшилкам.

– У Хромого?

– Ну, это я его так за глаза по-дружески называю.

Собственный промах меня страшно рассердил, и я готов был стукнуть себя молотком по лбу.

31.

Тина, счастье мое, нежная моя красавица, мне искренне жаль, но я никак не мог и дальше держать тебя в гостиной. Я знаю, скольким тебе обязан – и мгновениями наслаждений, и спасением от одиночества. За все это я благодарен тебе, поверь. Но дело в том, что в мое личное пространство постепенно вторглась женщина. Ее зовут Агеда. Молчи, молчи. Это вовсе не то, что ты подумала. Погоди, сейчас я все объясню. Она не молода и не стройна, если бы ты на нее только взглянула, сразу бы поняла: она не может тебя заменить. Нас с ней связывает горстка старых воспоминаний, которыми мне трудно гордиться и которые я предпочел бы вычеркнуть из памяти. Несколько месяцев назад она стала навязчиво искать со мной встречи. Я уже потерял надежду отвязаться от нее и от бесед с ней, поэтому, чтобы избежать еще больших неприятностей, делаю хорошую мину при плохой игре. В последнее время она зачастила в бар к Альфонсо. И я уже не удивляюсь, когда вижу, что она сидит на моем обычном стуле – с моей стороны стола. Хромому, который считает ее едва ли не монахиней в миру, она нравится. Они явно нашли общий язык, и я совершенно не сомневаюсь, что за моей спиной он сам же и приглашает ее в бар – поучаствовать в наших с ним посиделках. Мы надуваемся пивом, она заказывает себе травяной чай. Иногда мне кажется, что Агеда, как никто другой, владеет искусством притворяться божьей коровкой. Она просто не может не сочувствовать левым и твердо уверена, что на всю жизнь выбрала для себя правильную сторону Истории. Такая доброта утомляет, честно тебе скажу, особенно если этот добрый человек отличается прилипчивостью. Каждую среду, когда мы стоим у рынка, я чувствую, как она ждет, что я приглашу ее к себе. До сегодняшнего дня я сопротивлялся этой немой просьбе. Агеда молчит, а я притворяюсь дураком, но знаю, что она упряма, умна и терпеливо дожидается от меня вежливого приглашения. Эта женщина – как неутомимая вода, которая точит гранит. Я тайком бросил ей в почтовый ящик две анонимки. Думаешь, она обмолвилась о них хоть словом? И при этом изводит нас с Хромым описаниями бесконечных подробностей своей личной жизни и своих героических подвигов на ниве общественной работы, но ведь ни разу не сказала, демонстрируя тем самым свою невиновность: «Знаете, кто-то опускает мне в ящик странные записки». Однажды Агеда уже оставила пакет на коврике у моей двери. Только вообрази: она была тут и запросто могла познакомиться с тобой. Рано или поздно под тем или иным предлогом она ухитрится войти в наш дом. Что она о нас подумает, если обнаружит тебя на диване с раздвинутыми ногами? К тому же, дорогая Тина, давай честно признаем: наши отношения уже не те, что были прежде. Я замечаю, как ты постепенно становишься холоднее. Ты утратила человеческие черты? Или стареешь? Совсем недавно, когда я мечтал испытать с твоей помощью наслаждение, которое так мне нужно и так меня утешает, ты даже не потрудилась скрыть свое равнодушие. Тебе тоже стало скучно со мной, правда? Или из мести ты превратилась в то, чем никогда не должна была бы быть, – в холодную куклу, покорную игрушку. Я выполню свое обещание и не выброшу тебя на улицу. Так вот, начиная с сегодняшнего вечера ты поселишься в шкафу, он станет твоим новым и окончательным домом. Я не могу рисковать: эта женщина не должна обнаружить тебя, как обнаружил мой сын. Так-то, моя красавица. Нет ничего вечного на этой земле. Все катится вниз, все находит свой конец.

Июнь

1.

Из-за издевательств, которые Никита терпел в школе, – еще до описанной выше истории с тремя переломами лучевых и локтевых костей – Амалия посвятила несколько своих программ, почти по часу каждая, теме школьной травли (она избегала употреблять английское слово «буллинг»): приглашала экспертов, брала интервью у пострадавших, использовала много информации. Могу засвидетельствовать, что готовила она эти передачи на совесть. Из дому звонила социологам, ученым, педагогам-психологам и так далее, выбирая участников будущего обсуждения, чтобы оно получилось по-настоящему интересным.

Ни в одной из программ Амалия не упомянула собственного сына, ни в одной не позволила себе откровенностей личного характера. По ее мнению, такая серьезная проблема, брошенная на произвол судьбы теми, кто руководит образованием, заслуживает широкого внимания прессы. Этим она объяснила радиослушателям свои планы посвятить несколько передач тому, что назвала (цитирую по памяти) «возмутительным явлением и одной из самых позорных язв нашего общества». Ее инициатива имела успех и укрепила профессиональный авторитет Амалии, которая именно тогда начала получать удовольствие от своего звездного статуса или того, что хотела считать звездным статусом.

Надо ли говорить, что мы чувствовали себя жертвами. Во времена нашей юности дело обстояло иначе, и только теперь, глядя из лагеря пострадавших на подобные унижения и злые выходки, мы начинаем понимать, как они связаны с нашими собственными давними поступками. Мы с Амалией – она в своей школе, я в своей – и сами тоже были частью того же безжалостного племени, хотя ни один из нас двоих в нем не верховодил. Думаю, Амалия, делая эти передачи, не только искала решение проблемы нашего Никиты, но и пыталась облегчить собственную совесть. Какое-то время спустя, во время очередной ссоры, я упрекнул жену: якобы она воспользовалась страданиями Никиты, чтобы продвинуть вперед свою карьеру на радио. Она страшно обиделась и буквально взорвалась. Никогда прежде Амалия не говорила мне таких оскорбительных вещей.

Как-то утром, еще до выхода первой программы, мы с ней лежали в постели и рассказывали друг другу эпизоды из нашей школьной жизни, связанные с травлей. Амалии особенно запомнился один, когда ей было четырнадцать или пятнадцать лет и она училась в школе Лоретской Богоматери. В их классе была толстая девочка, с которой никто не хотел садиться за одну парту. Какое-то время ее по-настоящему изводили, потому что им нравилось видеть, как она плачет.

– Только и всего… Зато, когда на глазах у нее наконец появлялись слезы, мы сразу становились очень добрыми и жалостливыми.

На летних каникулах девочка села на драконовскую диету и вернулась в школу совершенно преобразившейся. Она стала стройной. Она смело смотрела в глаза одноклассницам и вскоре обзавелась кавалером, который поджидал ее у дверей школы. И эту ученицу не только оставили в покое, но некоторые из тех, что прежде издевались над ней, стали лезть к ней в подруги. Амалия призналась: во время передач, посвященных школьной травле, она все время боялась, как бы та бывшая одноклассница не позвонила среди прочих на радио, чтобы рассказать свою историю, и не воспользовалась случаем, чтобы вывести саму ведущую на чистую воду.

Я же рассказал ей, о чем быстро пожалел, про мальчишку из нашего класса, похожего на девочку. Весь класс ополчился на него. Бедняге не осталось ничего, кроме как перейти в другую школу, где он столкнулся с похожим отношением. Он сам описал это в книге воспоминаний, которая в свое время очень успешно продавалась. И вот, к моему удивлению, я услышал знакомый голос в передаче Амалии. Как потом выяснилось, она не успокоилась, пока не отыскала его. Сегодня он стал знаменитым писателем и не только не скрывает своей ориентации, но даже бравирует ею, сумев извлечь из нее пользу для творчества. А в детстве ему досталось, крепко досталось из-за жестокости одноклассников. Что я и подтверждаю. Во время книжных ярмарок я не раз видел, как он подписывал свои книги на каком-нибудь стенде, и мне всегда хотелось обойти его стороной, чтобы он, не дай бог, не узнал меня. И это при том, что в школьные годы я никогда его не бил и никогда напрямую над ним не издевался, но, признаюсь, охотно смеялся шуточкам, которые отпускали другие.

Он был спокойным и очень худым (а теперь превратился в довольно полного господина, замечательно владеющего речью). Я помню его умным, прилежным и ранимым – олененком среди волков. Обычно он получал лучшие отметки, что сильно раздражало одноклассников, но лютую злобу будили главным образом его манерная речь и слишком жеманные мимика и жесты, которые мы считали фальшивыми, но которые для него были вполне естественными. Сюда же следует добавить и насмешки некоторых учителей. Особенно отличились два или три школьника, превратившие его жизнь в сущий ад. Как он это описал в книге (а потом повторил в программе Амалии), обиднее всего ему было молчание большинства. Одним из этих молчавших был я. Из любопытства я прочел книгу, где он подробно рассказывает про свои детство и юность. Она начинается со вступления: автор говорит, что он был «не таким, как все», из-за чего провел в школе ужасные годы. Утешением для него было только чтение в одиночестве и ранние попытки заняться литературой. Потом, в какой-то главе, он упоминает среди своих мучителей двух учителей и называет их инициалами, а также школьников – по именам. Я среди них не фигурирую.

2.

Что мне больше всего нравилось в гневе Амалии, так это то, как мгновенно преображались черты ее лица. Я считаю, что ярость уродует людей. А вот мою жену она украшала, правда, на очень короткое время, по прошествии которого (проклятия, слезы, истерика) все очарование как ветром сдувало. Но благодаря самому началу вспышки я мог в течение нескольких секунд наблюдать настоящее лицо Амалии, гораздо более красивое, чем другое, обычно скрытое под слоем макияжа.

Ее естественная красота немало страдала от употребления косметики. У нее был шкафчик с пятью полками, забитый до отказа, в то время как наши с Никитой предметы гигиены легко умещались у каждого в один ящик. Амалию преследовал очевидный, хотя и тщательно скрываемый страх перед старением, поэтому она была постоянной клиенткой парикмахерских и салонов красоты. А дома часами просиживала перед зеркалом, занимаясь своей внешностью.

– Милый, сегодня меня не жди, я иду на маникюр.

Или на депиляцию. Или в спортзал. Насколько помню, такие фразы мне доводилось слышать каждый день.

У нас так и не родилась девочка, о которой мы мечтали или говорили, что мечтаем. Амалия бесконечно откладывала момент зачатия, боясь, что еще одна беременность безнадежно испортит ей фигуру, а время, потраченное на заботу о младенце, может разрушить карьеру или, не иключено, серьезно ее притормозит.

– Ты ведь прекрасно знаешь, что мир построен на соперничестве и счастливый случай надо ловить – иначе им воспользуются другие.

За порогом нашего дома Амалия всегда выглядела безупречно. Надушенная, элегантная, принаряженная – чтобы ни к чему нельзя было придраться. Однако по квартире, где видели ее только Никита и я, она часто разгуливала с темными кругами под глазами и непричесанная, в старых тапках и с намазанным кремом лицом, демонстрируя свой целлюлит и вены на обеих ногах. Нередко мы с Никитой не могли попасть в ванную, потому что сеньора только что красила там волосы и было не продохнуть из-за острого запаха аммиака.

Амалия постоянно усовершенствовала свою красоту, и та выглядела искусственной. Высунувшись в окно, я мог до угла проследить, как жена идет по улице, и она казалась мне пластмассовой женщиной, словно изготовленной в лаборатории – как Тина, только наделенная голосом, способностью двигаться и злиться. А вот когда мы начинали ссориться и она приходила в возбуждение, на ее лице на краткое время вспыхивала естественная привлекательность, та самая, хотя уже и с признаками увядания, которая околдовала меня в пору нашего знакомства.

Вдруг губы Амалии изобразили какую-то дикую решимость. Нижняя губа, более пухлая, чувственная и нежная, чем ее верхняя подружка, желала, по всей видимости, продолжить словесную перепалку, хотя бы только отдельными репликами, а вот верхняя, гневливая и суровая, не давала ей этого сделать, придавив и обездвижив. Таким образом всякое говорение отменялось, и слова, застрявшие в горле и непроизнесенные, сначала были сплющены, а потом и пережеваны крепко сжатыми зубами.

Глаза словно желали просверлить меня насквозь и даже перестали моргать. Под их влажной поверхностью пылали искры бешенства, крошечные, но яркие и такие красивые, что мне оставалось только поздравить себя с тем, что удалось довести Амалию до такого состояния. Я вижу, что она чуть опускает веки и немного растягивает в стороны уголки губ, как бывает, когда человек, готовясь к выстрелу из ружья, старательно прицеливается. И действительно, ее прищуренные глаза выстреливали такими взглядами, которые разили меня вернее пуль.

Тем временем брови Амалии хмурились, разделенные двумя вертикальными морщинками, и изображали тонкую и прелестную досаду. Зато лоб постепенно разглаживался, а подбородок, соответственно, высокомерно вздергивался. Накаленная ненависть, все еще молчаливая, растекалась по всему лицу словно тонкий слой блестящего лака. Но могло случиться, а на деле почти всегда и случалось, что ее губы внезапно разлеплялись и наружу вылетал поток едких и вульгарных слов, который до того ей удавалось удерживать и который тотчас губил всю естественную прелесть этого лица.

3.

Я должен был без промедления покинуть свой дом, хотя еще не подобрал себе жилья. Если бы не Хромой, на время приютивший меня в своей квартире, пришлось бы переезжать в пансион или – кто знает? – спать под мостом. Хромой старался все устроить и обещал, что рано или поздно, воспользовавшись своими связами на рынке недвижимости, подберет мне квартиру, соответствующую моим потребностям и доходам. Какой район я бы предпочел? Без разницы. Хотя, конечно, было бы лучше избежать каждодневной долгой дороги до школы.

– Слишком много хочешь.

Никита, которому было тогда пятнадцать, с грустным видом помог мне упаковать книги в картонные коробки.

– Пап, а ты навсегда уходишь?

– Только не вздумай плакать, ладно?

У Амалии хватило такта не присутствовать при прощании ненавистного мужчины с их общим сыном. Ее отсутствие, достойное слов благодарности, позволило мне свободно поговорить с мальчишкой. То есть мать не вмешивалась в наш разговор якобы из желания защитить его и не опровергала каждое мое слово, подрывая отцовский авторитет, как она обычно делала.

Было нелегко убедить Никиту, что не он виноват в моем уходе. Разумеется, я не одобрял его поведения в школе и плохих отметок, но из-за этого не стал бы расставаться с ним, как он решил – возможно, под влиянием материнских выдумок про меня.

Где я буду жить?

– Пока сам не знаю, но в другой город точно не уеду. И где бы я ни поселился, ты сможешь приходить к нам с Пепой так часто, как захочешь, а не только в дни, установленные для наших встреч судьей. Я всегда открою тебе дверь и буду страшно рад увидеть тебя и обнять.

Я пообещал, что в своей новой квартире поставлю для него кровать.

– А видеоприставка там будет?

– Само собой.

А что там будет еще, придумаем со временем. Мы много чем будем заниматься вместе и станем товарищами, а не просто отцом и сыном. Последние слова я произношу с трудом, так как в горле у меня стоит ком. Он спросил:

– Мама плохая?

Я поколебался пару секунд, борясь со злым соблазном, но все-таки сдержался, глядя на простодушное лицо Никиты. Я не стал еще больше травить ему душу и сказал, что нет… Откуда такие глупые мысли? Просто мы с его мамой перестали понимать и любить друг друга, поэтому будет лучше для всех нас, в том числе и для него, если мы поселимся врозь. Но по-прежнему будем одной семьей. Зато избежим лишних ссор.

Конечно, я мог бы воспользоваться ситуацией и представить Амалию в невыгодном для нее свете. Именно так в течение уже нескольких месяцев поступала она, стараясь настроить сына против меня. Поначалу такой прием срабатывал, но лишь до определенного срока, пока Никита в слепоте своей видел в этом шанс избавиться от одной из двух давящих на него сил – в данном случае от отца. Но как только он понял, что я ни в коей мере не препятствовал его планам и даже готов был расщедриться и оплатить некоторые его прихоти, интриги Амелии сразу перестали действовать и даже обернулись во вред ей же самой – очень скоро сын потерял к ней последнее уважение.

После моего вынужденного ухода из дома я решил по-новому строить отношения с Никитой. Как по-новому? Очень просто: приложить максимум сил, чтобы создать общее пространство, свободное от конфликтов, и ждать – другого варианта не существовало, – ждать с христианским терпением, что в один прекрасный день парень своим умом дойдет до того, что его отец – вполне нормальный человек, а не отвратительное чудовище, как неустанно внушала ему мать.

4.

Я не большой специалист по собакам, хотя, надо полагать, чему-то все-таки научился, столько лет заботясь о Пепе. И предсказателем себя тоже не считаю, но им и не надо быть, чтобы понять: черному псу жить осталось не больше трех новостных телепрограмм. Сегодня в баре Альфонсо мне вдруг показалось, что он помирает. Тайком от моих приятелей, занятых обсуждением политических новостей, я несколько раз пнул его под столом носком ботинка. Он лежал там как набитый камнями мешок. Никакой реакции. И это при том, что некоторые мои тычки были довольно сильными.

Он лежал с закрытыми глазами, вывесив язык, похожий на мятый и мокрый галстук, дышал натужно и практически не шевелился. Судя по всему, пес медленно умирал. Медленно, потому что он все делал медленно, а сейчас у него не хватало сил даже на то, чтобы умереть. Пепа в свои четырнадцать лет тоже превратилась в старушку, и тем не менее, кинь ей очищенную креветку или кусочек сыра, она поймает их на лету. Толстому псу в тот день куски сыра падали на голову и отлетали в сторону, а он с трудом их находил – то ли нюх уже отказал, то ли не было желания.

Мы с Хромым считали, что наша приятельница не должна перегружать свою собаку. Но по мнению Агеды, расстояние от ее дома до бара было не слишком большим, ведь когда-то они совершали куда более долгие прогулки, которые длились часами и включали игры и бег. А дорога до бара занимает чуть больше получаса, если не идти в обход. Добавим время на возвращение домой спокойным шагом – получится в целом час с четвертью или час двадцать, плюс-минус несколько минут, не считая остановок на отдых. Мне кажется, Агеда просто не хочет понять, в каком состоянии находится пес. К тому же – ну что ты с ней будешь делать! – она следует совету ветеринара, который утверждает, что ее Тони (я выхожу из себя каждый раз, как слышу это имя!) надо побольше двигаться. Агеда объясняет вялость и усталость собаки возрастом, а возможно, и действием лекарств. Гораздо опаснее, уверена она, держать его целыми днями дома взаперти.

Когда Агеда явилась в бар, я как раз рассказывал Хромому историю про то, как мой сын сломал много лет назад на школьном дворе сразу три руки своим врагам. Друг решил, что я хочу над ним подшутить. Одна рука – ладно, две – ну ладно, может быть, но три… Нет, это что-то из ряда вон, такое бывает только в плохих романах. Агеда поздоровалась, потеревшись своими щеками о наши щеки. А вот мы с Хромым обычно даже рукопожатием не обмениваемся. Привет, как дела? – нам этого вполне достаточно. Он сразу же спрашивает Агеду, не дожидаясь, пока она сядет, и не вводя в курс дела, поверит ли она, что двенадцатилетний мальчик, который занимался в секции карате, однажды сломал руки сразу трем одноклассникам, издевавшимся над ним. Наша обожаемая Агеда недолго думая ответила, что, разумеется, поверит, почему бы и нет. В школах и на улицах нашего города каждый день случаются вещи и похуже. «Вот, к примеру…» И она рассказала нам ужасную историю, несколько месяцев назад имевшую место в Ла-Элипе. И Хромому пришлось прикусить язык.

Когда стемнело, я развез обоих по домам. Сначала Хромого, который упорно хотел взять такси.

– Не дури, – сказал я, – мне ведь в любом случае надо будет ехать почти мимо твоего дома…

Он смотрит на нее и на меня, потом на меня и на нее с мальчишеской злой ухмылкой, словно из глаз его тянутся две веревки, которыми он хотел бы привязать нас друг к другу.

– Просто мне неловко вам мешать, – объясняет он.

Ни Агеда, ни я шутке не посмеялись. Моей целью было довезти их с псом до дома, чтобы по дороге у него не остановилось сердце. После того как мы простились с нашим приятелем и остались в машине вдвоем, Агеда призналась, что жуткую историю в Ла-Элипе она выдумала. Я обернулся и с удивлением посмотрел на нее. Честно говоря, я считал, что врать она не умеет. Агеда стала оправдываться:

– Я ведь сразу поняла, что Хромой хотел разоблачить тебя.

– Ты тоже называешь его Хромым?

– А ты не веришь, что и у меня может быть чувство юмора? Не только у вас…

Мы пообещали друг другу, что эту кличку будем от него скрывать. Разумеется, она бы глубоко его обидела, как и все, что связано с потерей ноги, особенно если за этим кроется желание подшутить над ним. Агеда была страшно довольна, что у нас с ней появилась общая тайна. Выволакивая толстого пса из машины, она спросила, собираюсь ли я завтра идти на рынок. Я ответил, что остаюсь человеком привычки, поэтому, если она желает посидеть со мной на террасе «Коначе», пусть приходит, но лучше без собаки.

5.

Я должен был ей это сказать – и сказал. Еще вчера, когда мы прощались в машине, решил: «Я обязан ей честно все объяснить, и чем дольше стану тянуть, тем хуже». Уже очень много лет ни одна женщина не плакала из-за меня, поэтому я не понял, почему заплакала Агеда. Не могу не признаться: в былые времена, доведя до слез Амалию во время супружеской ссоры, я чувствовал себя победителем. Иногда говорил жене неприятные вещи исключительно для того, чтобы увидеть ее слезы, хотя эти слова и не соответствовали моим мыслям. Удовольствие, которое я испытывал, когда ее глаза обретали влажный блеск, перерастало в короткий, но сильнейший экстаз. Во время стычек с Амалией я даже испытывал эрекцию. Что касается Агеды, то мне не совсем ясно, с какой меркой следует подходить к ее поведению. Неужели я действительно внушаю ей жалость и это надо считать единственным приемлемым объяснением?

У Агеды настолько развито чувство эмпатии, что, возможно, слушая мои смехотворные откровения, она действительно пережила приступ острого сострадания. Я ведь ничем ее не обидел и не собирался отталкивать! Но она и сама могла бы все понять. Мы видимся довольно часто, я всегда готов с ней поговорить, мы общаемся без напряга и даже не без приятности, не переходя, разумеется, границ, которые я и попытался четко обозначить во время сегодняшнего разговора на террасе «Коначе», но так, чтобы не нарушить, к чертям собачьим, эти самые границы. Главный мой аргумент: я уже не способен на отношения, которые можно было бы назвать пылкими и которые в силу этого были бы рассчитаны на взаимные чувства. И дело не в том, что я этого не хочу. К сожалению, из-за всякого рода неприятных событий, с избытком отметивших мою биографию, я утратил способность близко сходиться с людьми. Любовь? Любовь прекрасна в книгах и в кино – или, возможно, в чьей-то чужой жизни. Мне безумно нравится, когда люди влюбляются, – только, пожалуйста, меня к этой категории не притягивайте. Я запретил себе любить. Да, именно запретил. Любовь – это заноза в заднице. Она доводит до стресса и страшно утомляет, это наихудшее изобретение рода человеческого. Сначала любовь приятно щекочет нам нервы, а под конец переламывает нас с тем же звуком, с каким ломают сухую палку. Еще одно любовное приключение поставило бы крест на моей спокойной жизни. Я решил всеми силами держаться от любви подальше в то немногое время, которое еще пробуду здесь – до новой встречи с отцом. Я сказал Агеде, что есть пределы или барьеры, за которыми я привык прятать самую важную часть себя, то есть того большого или маленького человека – скорее маленького, – каким являюсь. Я не желаю ни любить, ни быть любимым по той же причине, по какой отказываюсь от слишком суетной поездки в Нью-Йорк или покупки мотоцикла. Мне нужен покой, я хочу только покоя и больше ничего. И если должен заплатить за него, живя одинокой, пресной, лишенной ярких переживаний и приключений жизнью, то я заплачу – и точка. Этот стимулятор потовых желез, который на обычном языке именуют любовью и который служит еще для того, чтобы соединять людей, а потом портить им жизнь, у меня сегодня вызывает аллергию. Больше того – панику. Любовь атакует тебя вдруг, как раковая опухоль. Заботясь о собственном здоровье, я предпочитаю штиль, сопровождающий человека одинокого, безучастного, который влачит свое существование в дремотном покое хронической усталости. Ничто из того, что происходит вокруг, меня не интересует. Даже сам я себя не интересую. И пока я излагал все это на террасе ресторана «Коначе», словно под парами словесного опьянения, Агеда смотрела на меня изумленно, с каменным лицом. Смотрела молча, хотя обычно говорит без умолку. Я сильно обжегся на истории со своей женитьбой. И поклялся: больше никогда со мной не произойдет ничего даже отдаленно на нее похожего. И эту клятву легко выполнить по той простой причине, что больше никогда меня ни с кем не свяжут романтические узы. Теперь-то мне понятно, каким я был идиотом, потратив столько иллюзий и времени на план создания семьи, который меня опустошил. Это точное слово, как бы мелодраматично оно ни звучало, – «опустошение». А кроме того, отравил мою жизнь чувством вины. И как раз в этот миг у Агеды, сидевшей напротив, из обоих глаз потекли слезы. Я стал извиняться за свою откровенность.

– Нет, нет, что ты, я тебе за нее благодарна.

Вскоре она ушла, простившись со мной тусклым «Пока». На столе остался ее нетронутый травяной чай с пакетиком в стакане.

6.

Кстати, о слезах Агеды (которая в этот день, естественно, не появилась в баре у Альфонсо), они напомнили мне тот единственный раз, когда я видел плачущим своего отца. Я был совсем маленьким и утверждать ничего не могу, хотя кое-какие детали накрепко отпечатались у меня в памяти. Сколько мне было? Лет пять или шесть? Где-то около того. Следуя семейной традиции, мы в выходной день поехали на пикник в Каса-де-Кампо. Пообедали, сидя за нашим столиком, который обычно берем с собой на море; папа с мамой – на складных стульях, мы с Раулито – прямо на земле, на траве. Что мы ели? Чего не помню, того не помню. Скорее всего, что и всегда – картофельную тортилью и куриное филе в панировке. Сейчас это не играет никакой роли. Зато я отчетливо помню следующее: мы, все четверо, ели молча; в памяти у меня не осталось, как от других случаев, звука транзистора, но помню ярко-синее небо. Вдруг мама вскакивает со своего стула, и во всех ее движениях видна лихорадочная поспешность. Что случилось? Не говоря ни слова, она вырывает у меня из рук то, что я ем, – не важно, что именно. Затем то же самое проделывает с Раулито. Потом помогает нам с братом встать с земли, но не ругает, а указывает на сосны, растущие примерно в пятидесяти шагах от нас, и велит идти туда и не двигаться с места, пока она нас не позовет. Я топаю к соснам и тащу за руку брата. Никаких пятидесяти шагов до них, конечно, не было. Но все равно мы отошли на достаточное расстояние, чтобы фигура отца показалась нам сильно уменьшенной, но и не слишком далеко – во всяком случае, мы увидели, как он закрыл лицо ладонями, и хорошо расслышали его рыдания. Больше я никогда не видел, чтобы кто-то плакал таким образом. На самом деле я даже не сразу понял, что он плачет. Он издавал какие-то странные звуки, от которых волосы вставали дыбом. Помнится, плач его продолжался не больше минуты. Когда он успокоился, мама знаками позвала нас обратно. Мы вернулись так же, как и ушли, – взявшись за руки, послушные, но перепуганные. Обед продолжился – словно ничего не произошло, новым было только то, что мы не отваживались поднять взгляд на отца. По крайней мере сначала я не отваживался. А какое-то время спустя все-таки решился. И увидел его покрасневшие глаза. За все это время никто не произнес ни слова. Честно признаюсь, что я так никогда и не узнал, из-за чего он плакал. Возможно, именно поэтому та сцена мне и запомнилась. Маму я видел плачущей множество раз, и тем не менее памяти моей трудно выделить какой-нибудь один эпизод среди прочих. Будь отец жив, я бы непременно спросил его: «Почему ты плакал в тот день тысяча девятьсот шестьдесят какого-то года в Каса-де-Кампо?» И слишком хорошо его зная, ничуть не удивился бы, услышав в ответ: «У меня были на то свои причины». Или, если бы он был не в духе: «А тебе какое дело?»

7.

У Хромого все никак не подсыхает язва в паху. Сегодня он собрался было снова мне ее продемонстрировать, но я от такой чести отказался. Сослался на свое достаточно мощное воображение, при котором визуальное впечатление можно считать излишним.

Итак, болячка не затягивается и ведет себя гораздо хуже, чем в воскресенье, когда мы ездили в Серседилью. Его мучит такой зуд, что в последнее время он ложится спать в резиновых перчатках, чтобы ночью случайно не расковырять рану ногтями. Днем мажет ее мазью, якобы зуд уменьшающей.

– Из всех язв, которые у меня до сих пор появлялись, эта самая сволочная.

По его словам, она переместилась на внутреннюю сторону бедра, что можно счесть большим благом, поскольку, двинься она в другую сторону, пострадали бы ткани, близкие к анусу, и муки стали бы нестерпимыми.

– Ты что, хочешь сказать, что твоя язва путешествует?

Он ответил: трудно поверить, что преподавателю философии надо объяснять такие элементарные вещи. Его noli me tangere не в первый раз понемногу сдвигается, а на прежнем месте образуется корка, так что по окончании этого медленного процесса она может или остановиться (если я правильно его понял), или вообще исчезнуть на расстоянии в сантиметр или полтора от начальной точки.

Второй день подряд Хромой приносит в бар список продуктов и напитков, прошедших через его пищевод за последние две с половиной недели. Заметками он заполнил аж три листа с обеих сторон. И хотел, или даже мечтал (если судить по энтузиазму, написанному у него на лице), отдать их на суд Агеды, однако наша подруга по причинам, которых он не знает и о которых я догадываюсь, хотя и помалкиваю, перестала приходить в бар. Незадолго до моего появления сгоравший от нетерпения Хромой переговорил с ней по телефону.

– Ну и что она тебе сказала?

– Что мы сегодня здесь увидимся, но вот уже почти десять, а ее нет как нет.

Я счел за лучшее не рассказывать ему про слезы, которые позавчера Агеда пролила на террасе ресторана «Коначе». И прошу у него позволения взглянуть на составленный им список. Молоко, фрукты, мясо, овощи… Хлеб, минеральная вода, вода из-под крана, анчоусы в масле, полуфабрикаты… Сыр, йогурты, пиво, вино, сардины в жестяных банках… Вроде бы ничего особенного. Хромой ест и пьет, совсем как какой-нибудь немец. Нельзя исключить, что один из продуктов вызывает у него аллергию в форме дерматита, как и предполагала Агеда. Я спрашиваю, намерен ли он и дальше вести свои записи.

– Нет, надоело до смерти.

Я советую ему сохранить на всякий случай эти листки, пока на них не глянет наша подруга.

– А если она не явится? Если она больше не желает иметь с нами дела?

Я не поверил своим ушам:

– С чего ты это взял?

8.

Недалеко от нашего подъезда стояла скамейка. И у скамейки были какие-то свои особенности. Между прочим, я так часто переношу на бумагу собственные воспоминания, что уже чувствую себя немного писателем. Так вот, сегодня вечером я собирался рассказать (под влиянием коньяка, которым потихоньку накачиваюсь), что в тот раз мог идти домой либо по улице, где стояла скамейка, либо по другой. Выбери я другую, та женщина не имела бы шанса прицепиться ко мне. Сейчас я склоняюсь к мысли, что в предыдущие дни она поджидала меня на улице, по которой я почти перестал ходить.

Наверное, я шел, думая о чем-то своем. Плохое поведение учеников, придирки директрисы и моя непобедимая лень делали для меня преподавание сущей мукой. Я постоянно мечтал во сне и наяву, чтобы школу разрушило землетрясение или чтобы вспыхнула эпидемия и уроки отменили на несколько месяцев. Иногда по утрам я боялся идти на работу: боялся, как бы ученики не испортили мне на весь день настроение, как бы какой-нибудь нервный папаша не устроил скандал, боялся потерять работу, которая, по сути, делала меня несчастным. Почему я за нее так держался? Из-за жалованья и каникул – вот, пожалуй, и все.

Я шел, не обращая внимания ни на кого и ни на что. И вдруг услышал голос, произнесший сзади мое имя, обернулся и увидел на скамейке Ольгу. Она смотрела в мою сторону с улыбкой, в которой читался скорее вызов, чем приязнь. Первые же ее слова это подтвердили. Ольга явилась сюда отнюдь не с мирными целями.

Она была чуть выше меня, стройная, со спортивной фигурой. Как я знал, в молодости она всерьез занималась плаванием. Ольга спросила, могу ли я уделить ей минуту. Глаза у нее немного покраснели, как при конъюнктивите. Из носа текло. Время от времени она не слишком изящно вытирала его тыльной стороной ладони, хотя этот жест можно было понять и как выражение презрения к моей персоне. Я, притворившись наивным дурачком, спросил, не простудилась ли она. Есть немного, злобно буркнула Ольга. Вот ведь и Амалия тоже, которой в ее благополучную пору вполне хватало вина в качестве стимулирующего средства, связавшись с этой дылдой, перешла на кокаин, хотя не знаю, как крепко она на него подсела.

Теперь Ольга, обладательница прелестных губок, желала узнать, на самом ли деле я наложил запрет на ее визиты в мой дом, хотя он был еще и домом «вашей супруги». Любуясь хорошо сохранившейся кожей ее лица, я произнес примерно следующее:

– Ты сама прекрасно знаешь ответ.

Но почему? Что почему? Тут она поняла, что разговор принимает невыгодный для нее оборот, и назвала меня, изобразив на лице отвращение, «мачистом и ретроградом». Кто я, дескать, такой, чтобы запрещать Амалии принимать гостей? Нос Ольги не отличался правильной формой – а сейчас из него еще и текло, – но был по-своему милым. Амалия, разумеется, могла принимать гостей. Почему бы и нет? Что за глупости? На самом деле Амалия принимает их довольно часто, соврал я, но вот «твоей ноги в моем доме не будет». И добавил, что не имею привычки менять свое решение только потому, что некая персона, которая не умеет пристойно себя вести и у которой льет из носа, не желает с этим решением считаться. Я уже заметил, что Ольгу – длинная шея, маленькие груди – выводили из себя, как и мать нашего сына, мое сонное спокойствие и необычные обороты речи. И она повторила в мой адрес любимое выражение Амалии: «жалкий философишка», из чего я заключил, что именно так женщина, все еще бывшая мне женой, называла меня за глаза.

Судя по всему, под влиянием принятых стимуляторов Ольга расхорохорилась. Я мог бы легко поставить ее на место. И поначалу чуть не поддался такому соблазну. После тяжелого рабочего дня мне меньше всего хотелось выслушивать посреди улицы еще одну порцию оскорблений. Однако должен признаться: вид этой разъяренной женщины возбуждал меня. Пока она входила в раж и изрыгала ругательства, я увлеченно изучал ее облик, так что ночью, если бы стал воображать ее в своих объятиях, а это непременно должно было случиться, смог бы добавить к воображаемым картинам максимально правдоподобные детали.

Высокомерный взор, гордо вздернутый подбородок.

– А если я все-таки войду в твой дом, что ты сделаешь?

– Выгоню взашей.

Комкая слова, Ольга сказала, что тогда она подаст на меня жалобу в полицию. Я ответил, что прежде ей придется полежать в больнице. Не стесняясь в выражениях, она кричала, что «ненавидит мужиков», и, наверное, в тот миг я в ее глазах представлял все это проклятое племя.

Потом попыталась задеть меня побольнее:

– Я соблазнила твою жену. С этим и оставайся, рогач гребаный.

По-прежнему спокойно я возразил, что все указывает на одно: она не изучила теорию Мейера, которого тут же и процитировал: «Так называемый лесбийский секс – это не более чем техника массажа». Господи, что тут с ней стало! Мудрец хренов, зануда и философишка – вот самые мягкие из полученных мною эпитетов. Я выразил притворное удивление: неужели «культурная на вид» женщина не знает Мейера? И конечно, Ольга в эту ловушку угодила. Будь она не такой разгневанной, догадалась бы, что никакого Мейера на свете нет и никогда не было.

Что еще она успела сказать? Что теперь ей понятно, почему Амалия считала меня самым большим несчастьем в своей жизни. Что трудно даже вообразить себе, как бедняжка могла столько времени терпеть рядом такого типа, как я. Что жизнь со мной наверняка была сущим адом. Я выслушивал все это с бесившим ее спокойствием и только с укором прищелкнул языком в знак того, что находил неуместными те выразительные средства, которыми она пользовалась, и посоветовал – ради бога! – впредь даже не пытаться вывести меня из равновесия. Пусть, если желает, торчит тут целый день, изрыгая всякие гнусности, но ко мне в дом ей попасть не удастся. А если вздумает воспользоваться моим отсутствием, ей же будет хуже! В ответ Ольга пробормотала, словно обращаясь к себе самой, что не понимает, как Амалия могла смириться с подобным запретом. Будь эта Ольга хоть чуть поумнее, сообразила бы: меньше всего Амалии хотелось, чтобы я отправился к ее родителям и довел их до потери сознания пикантными тайнами дочери.

9.

Неделю спустя я вел домой с прогулки Пепу, тогда еще совсем юную, ласковую и резвую. И, вывернув из-за угла примерно в ста метрах от нашего подъезда, увидел, как они вдвоем входят туда.

Первым моим порывом было кинуться следом или крикнуть им вдогонку что-то резкое. Потом я решил в самой жесткой форме напомнить Амалии о нашем с ней договоре и уж в любом случае выгнать ее подружку из подъезда – если понадобится, дав ей под зад коленом.

Но быстро сообразил, что, как бы ни спешил, не сумею догнать их, прежде чем они войдут в лифт, поэтому моя встреча с этой мерзавкой – разумеется, более чем неприятная – произойдет уже в квартире. И мысль о скандале, который взбудоражит весь дом, привела меня в состояние сокрушительной вялости. Поэтому я изменил план действий. К тому же по некоторым признакам можно было заподозрить, что Ольга держала Амалию в ежовых рукавицах. Вероятно, их отношения были вовсе не такими, какими я их видел или думал, что вижу. И, боясь совершить серьезную ошибку, я решил пустить в ход примитивный трюк: позвонил Амалии на наш домашний телефон и спросил про Никиту, хотя прекрасно знал, что сын еще не вернулся из школы. Якобы я обещал помочь ему с домашними уроками. Пусть подождет, а не уходит шляться с приятелями, если придет раньше. Словно между прочим я сообщил, что уже двигаюсь к дому и буду минут через пятнадцать. Несколько минут спустя я увидел выходившую быстрым шагом из подъезда Ольгу.

– Ты сменила духи? – спросил я Амалию.

– А тебе какое дело?

Какое дело? А такое, что не желаю, чтобы мне врали и держали за идиота, нарушая данное слово.

Думаю, Амалия по моим глазам прочитала, что подпольный визит ее подружки не остался для меня тайной. Чтобы не сомневалась, я это подтвердил, не переставая вкрадчиво улыбаться, на что она ответила угрюмой миной. Жена молчала, я тоже молчал. На беду, мы были фатально скованы между собой: ипотекой, кучей разных счетов и сообща подписанными договорами, нас связывали сын, ее родители, моя мать… Можно сказать, что мы ждали момента, когда останемся одни, чтобы скинуть наконец социальные маски и откровенно заявить друг другу о взаимной ненависти. Она не хотела, чтобы какие-то слухи просочились в прессу, где ее имя упоминалось довольно часто. Я не хотел давать повод для сплетен у себя в школе.

Ольга – властная и ревнивая – подбивала Амалию расстаться со мной. И вряд ли что-нибудь помешало бы Амалии обрадовать подругу, если бы процесс развода не включал один вопрос – судьбу Никиты. Потерять его она бы ни за что не согласилась. Об этом и о других деталях я узнал позже, поскольку, как только Амалия освободилась от своей неукротимой любовницы, мы какое-то время жили с ней относительно спокойно – без особой сердечности, но и не отказываясь иногда от довольно откровенных бесед. Нас объединял негласный договор: мы будем разыгрывать перед нашим сыном-подростком спектакль, чтобы ему казалось, будто он живет в крепкой семье. Сегодня я считаю такую позицию ошибкой, из-за которой совершенно бессмысленно продлилась пытка под названием супружество. Кроме того, само собой разумеется, этот якобы спокойный период портили частые ссоры, однако все как-то обходилось, поскольку мы прибегали к самому простому средству – каждый запирался в своей комнате, а потом оба какое-то время играли в молчанку. И так продолжалось день за днем: ненавидя друг друга, мы внешне вели себя даже уважительно, пока дело не дошло до последних семейных сражений, и тут уж действительно надо было разбегаться – и как можно скорее.

10.

Сегодня Агеда опять не пришла в бар, что меня по известным причинам не удивило. И Хромой вдруг, не вставая со стула, решил превратиться в бесстрашного авантюриста, открывателя морей и завоевателя континентов, немедленно организовав экспедицию в Ла-Элипу:

– Прямо сейчас, на такси.

Я только что сел за столик, и Альфонсо из-за стойки протягивал мне пиво. Поэтому ответил Хромому, что для экспедиций уже слишком поздний час.

– Тогда завтра или, скажем, в среду.

Он вполне допускал (вообразив себя не только конкистадором, но еще и сыщиком), что Агеда могла заболеть: а вдруг она лежит дома без сознания на полу, сраженная инсультом, и ей срочно нужна помощь. Она ведь не ответила на его звонки – ни вчера, ни сегодня. Я возразил:

– Возможно, Агеда нашла себе новых друзей, получше, чем мы.

– Что она нашла новых друзей, не исключено, но чтобы они были лучше нас с тобой, это вряд ли.

Сегодня Хромой говорил без умолку, но ехидничал меньше обычного. Скорее всего, из-за отсутствия женской публики. Он разочаровался в социалистах, которые предпочли править страной без внушительной парламентской поддержки – картина неприятная, это очень скоро может привести нас к новым выборам; стремясь к власти, социалисты начнут путаться с любыми партиями и мелкими группками, которые заведомо ждут удобного случая, чтобы ослабить государственные структуры; правые у нас стали совсем ручными и страдают мазохизмом, поэтому и получают удовольствие, когда их демонизируют; либерализм не привился среди испанской молодежи, не порождает настоящих лидеров и ярких символов, он не cool. Потом Хромой без всякой связи с предыдущим сообщил, что у него опять неладно с протезом – сильно натирает, зато язва в паху – ура! – наконец-то начала подсыхать, и если он ее не трогает, то ничего и не чувствует. В воскресенье, то есть вчера, вернувшись после боя быков (двадцать шестая коррида на Сан Исидро с быками заводчика Бальтасара Ибана и распоротым бедром Романа, которого бык поднял на рога), Хромой от нечего делать написал новое завещание – «в решающий миг» он оставит бумагу на кухонном столе, где его брат-близнец без труда ее найдет. Вчера, благодаря снотворному, он в первый раз за долгое время хорошо спал. Но тут Хромой словно заметил мое присутствие.

– Ну а ты, оставшись один, продолжаешь листать альбом своих воспоминаний?

Я рассказал ему, что вот уже несколько дней, как призрак Амалии снова вторгся в мою память, но на сей раз вместе с той женщиной, в которую она была так безумно влюблена.

– С той, что лупила ее по морде? История что надо! Слушай, а тебе не пришло в голову записывать и такого рода случаи из твоей семейной жизни?

По его словам, их хватит на целую книгу, теперь это называют «автофикшн», и если я справлюсь со стилем и сделаю текст забавным, то можно будет подумать об отправке рукописи в какое-нибудь издательство. Я ответил, что для выполнения такого большого замысла нужен особый настрой, которого у меня нет. Под настроем тут следует понимать энергию и упорство. А я выхожу из своей школы замученный до смерти, часто тащу с собой тетради или контрольные работы для проверки… Ты хочешь, чтобы я взвалил на себя еще и пару часов ежедневной литературной работы? Надо ведь откуда-то черпать силы, чтобы сосредоточиться… Кроме того, я не чувствую того особого зуда, который заставляет посвящать публику в подробности своей личной жизни или жизни близких людей, начиная с Никиты.

Я перевел дух. Хромой сказал:

– Слушай, а я вот прямо сейчас понял, что мне легче вообразить тебя лезущим в гору, нежели пишущим книгу.

– Выходит, ты знаешь меня очень хорошо.

Он согласился, что я прав, не желая выставлять напоказ жизнь сына. На моем месте Хромой повел бы себя точно так же. Но ему все-таки хотелось знать, как воспринял Никита лесбийские наклонности Амалии. И я рассказал, что однажды, вернувшись домой, спросил сына, где его мать.

– Она недавно ушла с тетей Ольгой.

– Тета Ольга была здесь?

– Да, только мама просила тебе об этом не говорить.

Бедняга сидел в наушниках перед своей видеоприставкой, ни о чем таком наверняка не подозревая. Годы спустя, когда мы с Амалией уже развелись, Никита с выпученными глазами явился ко мне, чтобы поделиться своим открытием: его мать делала это самое с женщинами. И добавил, решив, что я ни за что в такое не поверю:

– Честное слово, папа. Я сам видел, как они взасос целовались.

По его словам, ему было до жути противно, только и всего. А еще захотелось уйти из дома. А еще был страх, да, страх, как бы об этом не прознали приятели. И хотя Никита был уже не в том возрасте, чтобы я или кто-то другой могли по-прежнему шлифовать твердый гранит его воспитания, мне показалось полезным произнести несколько слов в демократическом духе о важности любви, уважения и так далее, но он сразу же перебил меня:

– Ты, пап, становишься прямо занудой или, скажем так, брюзгой. Может, тебе витаминов не хватает или еще чего?

11.

Перебирая пачку анонимок, я нахожу одну, как обычно без даты, которую никак не могу связать с каким-то конкретным событием в моей жизни. Она из самых коротких, и там говорится:

Когда-нибудь ты сильно раскаешься во всем этом.

В чем я должен раскаяться? В углу листка синими чернилами нарисована маленькая звездочка, значения которой я тоже не могу понять.

Помню заявление одного из членов ЭТА, только что вышедшего из тюрьмы, где провел больше двух десятков лет по приговору за несколько совершенных им убийств. Он ни в чем не раскаивался. Не раскаивался, и все тут. Он пребывал в уверенности, что сделал то, что должен был сделать, и не задумывался, какое горе причинил другим. Акции, за которые его отправили в тюрьму, казались ему настолько оправданными, что он никогда не сможет уразуметь, за что же его покарали. Когда он оказался на воле, жители родного поселка встретили его музыкой и овациями, что для него, думаю, было еще одним доказательством верности выбранного пути. Под конец интервью он довольно прозрачно дал понять, что считает себя жертвой несправедливости. В такой позиции ощущается явный детерминизм, который подчиняет волю человека сценарию, придуманному вовсе не им самим, то есть не тем, кто старается реализовать его на практике. Если цель – или миссия – управляет человеком, заставляя совершать конкретные поступки, то о какой моральной ответственности можно вести речь? Ведь мозги, захваченные Идеей, Великой Истиной или Главной Целью, перестают понимать, что такое эмпатия, в том числе эмпатия к себе самому. В подобной ситуации раскаяться значило бы признать полную ничтожность принятой веры, то есть признать, что все делалось впустую и по ошибке, но тогда не было бы и музыки при возвращении в родной поселок.

Мой друг Хромой занимает противоположную позицию. Я спрашиваю, случалось ли ему в чем-нибудь раскаиваться. Он отвечает без колебаний:

– Я раскаиваюсь во всем.

Я прошу его говорить серьезно.

– Серьезнее не бывает. Во всем без исключения.

Если бы можно было вернуться в начальный пункт и снова пройти весь жизненный путь от самой колыбели до сегодняшнего часа, он бы повторил его с расчетливостью шахматиста, подолгу раздумывая над каждым следующим ходом. И главным тут было бы желание (или надежда?), чтобы наша жизнь была прямым результатом нашей воли. Я – то, чем в каждый конкретный миг сам решаю быть, а не раб чьего-то плана или какой-то идеологии.

А вот по моим представлениям, бесконечное применение своей свободы на практике должно опустошительно действовать на человека. Понятая таким образом свобода – это кропотливый, изнурительный труд, она подобна опухоли и требует, чтобы ты был начеку двадцать четыре часа в сутки, обрекая себя на непомерное одиночество среди людей. В любом случае надо много учиться, чтобы быть свободным, и, как я подозреваю, немногие проходят через подобный фильтр – потому что не могут, потому что не умеют, потому что не хотят.

В ответ на мрачное пророчество этой анонимки я должен сказать, что раскаиваюсь далеко не во всем. Скажем так: я сожалею о многих вещах, хотя некоторые из них произошли по воле случая; другие – таких большинство – стали следствием неправильных расчетов, или моих ошибок, или ошибок в моем воспитании, или недостатков моего характера. Вывод такой: я в равных долях и оправдываю себя, и считаю виновным, покорно мирясь с собственной биографией, как и с данными мне природой чертами лица. Я рад, что в последний период жизни не изменял целому ряду моральных принципов, хотя видел вокруг мало по-настоящему ценного, и мне казалось, будто я шагаю по краю пропасти безразличия.

Есть люди, похожие на горные цепи, и резкие перепады в их судьбах напоминают чередование вершин с провалами. Сам я был скорее человеком-равниной, на которой выступали всего лишь два маленьких черных утеса – это Амалия и мой брат. Только эти двое дают мне поводы для раскаяния, достойные упоминания. Я глубоко сожалею, что столько лет прожил с Амалией. Мне горько, что не удалось установить дружеские отношения с Раулем. Остальная моя жизнь не вызывает у меня ни малейшего восторга, скорее наоборот, но и какими-то неизлечимыми ранами она, насколько я могу судить, меня не отметила. Пожалуй, мне следовало выбрать другую профессию. Пожалуй, разумнее было бы покинуть этот мир до вступления в зрелый возраст. Иногда, выходя из дому, я останавливаюсь перед портретом отца и говорю:

– Никогда не прощу тебе, что ты выловил меня тогда из Сены.

А он вроде бы отказывается на миг от своей вечной улыбки и наставительным тоном изрекает, что жизнь – это борьба и труд, а также что все начатое надо завершить. В конце концов окажется, что я жил только по обязанности.

12.

Я не думал, что Агеда появится сегодня на площади. И, держа в руках пакет с продуктами, вышел посмотреть – просто на всякий случай. Кажется, эта женщина не так неуязвима для обид, как хотела нам внушить. Несколько минут я развлекался пустым делом – пытался сосчитать стрижей. Их было больше, чем обычно. Они улетали, прилетали, пересекались в полете на полной скорости, и свести их к определенному числу не было никакой возможности. Я подумал, что мне хотелось бы перевоплотиться в одного из стрижей и с начала августа порхать над нашим районом. Поняв, что Агеда не придет, я вернулся домой.

Час спустя, приняв душ, но еще до конца не одевшись, я раздумывал, пойти мне в бар Альфонсо или предаться безмятежному покою – в кресле с книгой и рюмкой коньяку, слушая близкое дыхание Пепы, которое действует на меня не хуже транквилизаторов. Но тут раздался звонок домофона и женский голос произнес:

– Угадай, кто пришел к тебе в гости!

Слава богу, что я еще раньше убрал Тину в шкаф. Если бы начал прятать ее теперь, не успел бы одеться. Я открыл дверь – и навстречу мне поплыла бутылка вина. Ее держала рука с заметными шрамами на кисти.

– Знаешь, я вдруг решила: зайду-ка посмотрю, что делает Тони, а заодно и отнесу ему подарок.

– А где же другой Тони?

– Ему сейчас не до длинных прогулок.

Я предложил ей садиться, кивнув на диван. Но прежде, стоя в прихожей, она спросила:

– Это твой отец?

К счастью, в минувшее воскресенье я провел уборку. И сейчас особого беспорядка не заметил; ну, есть, конечно, немного, но не такой, чтобы пришлось стыдиться. Агеду, понятное дело, удивило состояние моей библиотеки – пустые и полупустые полки, а также немалое число кое-как лежавших книг. Я объяснил, что в последнее время многое раздарил, отсюда и пустоты. Ей страшно нравится, когда люди не цепляются за свою собственность. Я это слышал от нее не раз. И теперь предложил взять любые книги, какие ей понравятся, какие угодно и сколько угодно. Единственное исключение – роман Сарамаго, ею же самой мне и подаренный, – теперь он стоял на виду. Если честно, я просто захотел показать Агеде, что от подарка не избавился. А может, она подумала, что я хочу сохранить его из уважения (литературного, сентиментального?), которое к нему испытываю? По совести сказать, и этот роман Сарамаго запросто мог бы сейчас находиться в руках какого-нибудь бродяги.

Агеда с любопытством рассматривала книги. Могу ли я подарить ей ту или эту?

– Бери любую. Дать тебе пакет?

Поблагодарив меня, она ответила, что не хотела бы злоупотреблять моей добротой. Пока она стояла ко мне спиной, я успел внимательно изучить этикетку на бутылке с вином.

Я решил ее чем-нибудь угостить. Нет. Она ничего не хочет. Ну, если только стакан воды. С газом или без? Все равно. Можно из-под крана. Мы с ней разговаривали о самых разных вещах, в том числе и личных, но старались не соскользнуть в болото излишней откровенности. Одета она была чересчур тепло для нынешней погоды. Я сидел напротив, раздираемый противоречивыми чувствами: удивление сменялось подозрительностью. Агеда сообщила, что в последние дни мучилась мигренью. Я не стал уточнять, не по этой ли причине она не появлялась в баре. Зато между делом машинально подсчитал: из каждых двадцати слов семнадцать произносила она, и только три – я. Примерно так.

Наконец Агеда сказала, что хочет объяснить цель своего визита. Она пришла, чтобы попросить меня об одной вещи, хотя сама же поспешила назвать свою просьбу бесцеремонной. Но я должен понять ее правильно, чтобы не возникло никаких недоразумений. Она совершенно готова услышать отказ. Тут шестое чувство стало нашептывать мне: будь начеку. Потом сигналы тревоги перешли в мощный набат – когда она стала заверять меня, что речь ни в коем случае не идет ни о сексе, ни о любви, хотя выглядеть это может именно так. «Будь осторожен с коварной женщиной», – велел я себе. Словно желая затушевать смысл пока еще неведомого мне плана, Агеда добавила – слишком многословно, слишком поспешно, – что имеется в виду обычный каприз, или игра, или детская шалость. Ее слова я воспринял как маленькие молнии, засверкавшие у меня над головой. И словно подкрепляя мои дурные предчувствия, она смущенно бросила:

– Ладно, забудь.

Что? Что я должен забыть? Я ничего не понимал. Как всегда, я ничего не понимал. Даже угадать что-то по выражению ее лица мне не удавалось, потому что Агеда словно впала в мистический транс или пыталась скрыть зубную боль. Я спросил, что могу сделать для нее, «если, конечно, она не пошлет меня на преступление…». Наконец гостья собралась с духом и призналась. Прошло двадцать семь лет с того дня, как ее губ в последний раз коснулись губы мужчины. И теперь она умирает от желания еще раз испытать это ощущение. Но никакого символического смысла поцелуй иметь не будет. Ей нужно исключительно тактильное впечатление. И я не должен как-то превратно это истолковывать. Ничего делать мне не придется: я буду вести себя как манекен, а она поцелует меня – «без участия языка, совершенно целомудренно». В чем готова поклясться.

– Знаешь, я хотела попросить об этом Хромого, но не рискнула. Он ведь большой насмешник и сразу начнет хохмить, а кроме того, у него усы, которые могут все испортить.

Сделав вид, что речь идет о самой обычной вещи, я согласился выполнить эту просьбу и встал, застыв в соответствующей позе. Агеда нерешительно и робко подошла. Потом опасливо, как дебютантка на балу, положила руки мне на плечи. Заметив ее колебания, я спросил, чего она ждет и в чем проблема. Она приблизила свое лицо к моему и закрыла глаза. И тут я вдруг вспомнил Диану Мартин и вообразил, как бы сразу распалился, если бы вместо Агеды о поцелуе меня попросила эта сногсшибательная женщина. Я почувствовал мягкие губы Агеды на своих губах, а еще почувствовал, как мои щеки защекотал воздух, выходивший из ее ноздрей. Она выполняла задуманное сосредоточенно, без огня и лишних эмоций. А я превратился в соляной столп, не более живой, чем Тина, когда я ею пользовался. Отпрянув, Агеда вежливо сказала спасибо. И повторила, что просто не знала, кого еще можно попросить о таком одолжении. Есть, конечно, подруги, которые были бы готовы исполнить ее каприз, но это было бы совсем не то, что ей нужно. Мы поговорили о собаках (в основном говорила она), о ближайшем суде над каталонскими политиками и о том, какими хорошими женщинами были наши с ней матери. Так, перескакивая с темы на тему, мы провели около часа. Затем Агеда начала прощаться. Взяла книги, с улыбкой похвалила мою квартиру. Я проводил ее до двери, и она ушла.

13.

Когда я пришел в бар, Агеда с Хромым изучали список еды и напитков, которые употреблял наш друг в последнее время. Хромой с сомнением качает головой, отказываясь верить, что в какой-то из этих строк таится причина его болезни. Агеда ничего не утверждает и ничего не исключает. Она всего лишь перебирает разные версии. Не ставя меня в известность, о чем шла речь прежде, они хотят знать и мое мнение. Я отвечаю: раз уж этот список существует, почему бы не извлечь из него хоть какую-нибудь пользу? И предлагаю следующий метод анализа: надо разделить продукты и напитки на группы, чтобы проверить их действие по определенной системе. Хромой закатывает глаза:

– Ну вот, наш рационалист уже устраивает логический фейерверк.

Агеде моя идея не показалась такой уж вздорной. Она, как и я, считает, что простое обсуждение списка ни к чему не приведет. По их просьбе я излагаю свой план. Пусть он ест и пьет, соблюдая определенный порядок и фиксируя его на бумаге. Таким образом, если Агеда права и некий токсичный элемент (скажем, консервант, краситель или другие пищевые добавки) провоцирует появление язв, то у нас будет хороший шанс понять, из-за чего именно они появляются.

Хромой задает риторический вопрос: какого черта он потратил столько времени и денег, мотаясь к дерматологу в Посуэло, если у него есть мы двое, ведь в ближайшие дни нам наверняка присудят Нобелевскую премию по медицине, а если не лопухнемся, то еще по химии и литературе. Кроме того, список слишком длинный, и он не знает, с чего начать. Агеда мягко и толково ему возражает. В число самых подозрительных надо включить продукты заводского изготовления, а также полуфабрикаты.

– Но ведь это и есть обычное меню холостяка.

По словам Агеды, каждый из нас троих, на беду, живет одиноко, и было бы неплохо нам в будущем соединиться. Скажем, на первую неделю – в квартире Хромого, на вторую – в моей, на третью – у нее, а потом опять в том же порядке. Но, заметив возмущенный огонь в наших глазах, она поспешила свести свои слова к шутке.

Что отличает нас с ней от Хромого? Агеда очень внимательно относится к своему питанию, я тоже не ем что попало. Поэтому и стал горячим поклонником рынка в Ла-Гиндалере, где каждую среду запасаюсь полезными продуктами, которые в основном производятся без участия машин. Я неплохо управляюсь на кухне в том числе и потому, что мои вкусовые рецепторы изначально отвергают дрянную пищу, и ем я не только для того, чтобы набить брюхо. Агеда одобряет мою гастрономическую философию. Загнанный в угол Хромой посылает нас куда подальше: «Зануды хреновы, тоже мне экологисты нашлись». Но под конец дает себя уговорить и обещает, что начнет проверять эффект от пицц и замороженных продуктов, а дальше будет видно.

– Не знаю, чего ради я вообще вам что-то рассказываю.

Около десяти мы втроем вышли из бара. Погода была приятная. Все вокруг было настолько заляпано городским светом, что на небесном своде с трудом различались несколько сияющих точек. Но не думаю, что это является главной проблемой для обитателей столицы. Наш друг поначалу хромал, однако не из-за протеза, а потому что отсидел свою единственную ногу. Дожидаясь такси, он заявил, что раскусил наш коварный заговор: мы просто решили во всем ему противоречить. И вдруг у него сорвалась с языка вязкая, как слюна, шутка:

– Вы бы составили очень хорошую пару. – А потом, уже сев в такси, по-мальчишески показал нам язык.

Агеда с толстым псом, не слишком здоровым, но вроде бы способным выдержать прогулку, и я с Пепой прошлись по парку, где собаки сделали все, что им полагалось. Агеда рассказывала мне какие-то мелочи про свою жизнь.

14.

Пока мы шли из парка, она призналась, что после нашего с ней разрыва решительно отказалась от всякой надежды на любовь. Больше никаких попыток!

– С меня хватит. Пусть любят другие.

Но разве это ее решение не было в точности похоже на мое, из-за которого она плакала неделю назад, когда я сообщил ей о нем на террасе ресторана «Коначе»? Может, именно поэтому она так и расстроилась – увидела во мне свое отражение, а мои слова прозвучали как ее собственные?

Вчера откровения Агеды застали меня врасплох. Боясь ляпнуть что-нибудь несуразное, я счел за лучшее выслушать то, что она пожелала мне сказать, и радовался, должен признаться, не почувствовав в ее голосе ни обиды, ни горечи.

Как только случился наш разрыв, она решила никогда больше не заводить любовных отношений ни с одним мужчиной. Поначалу посвятить себя уходу за матерью, что требовало немало труда. Теперь Агеда убеждена, что эти заботы, часто изматывавшие ее, позволили ей удержать в узде некоторые деструктивные порывы. Она видела, как больна мать и как той нужна помощь, страшно жалела ее, и поэтому собственные беды словно отступили на второй план. Когда-нибудь потом, когда матери не будет, Агеда попробует навести порядок в собственной жизни. Как-то раз, вернувшись с работы, она нашла мать мертвой. Ее накрыло чувство одиночества и пустоты, такое, что Агеда перестала есть и ни с кем не хотела видеться, не хотела даже просто дышать. Как зомби ходила на работу, почти не разговаривала с коллегами, за короткий срок похудела на восемь килограммов, выходные проводила в постели. Сейчас она думает, что, если бы жила в другие времена, непременно ушла бы в монастырь.

– Я ведь и всем видом своим похожа на монашку. – Она повернулась ко мне, чтобы проверить мою реакцию, а я, не зная, что сказать, просто повторил ее улыбку.

Она понимала, что, пока не решится на операцию, не сможет удовлетворить естественные ожидания ни одного мужчины. Да и свои собственные тоже, подумалось мне, какими бы они ни были.

– Тебя я ни в чем не виню. Ты сделал то, что и сама я сделала бы на твоем месте.

– От всей души благодарю, что ты так к этому относишься.

Через год после смерти матери Агеда вняла советам гинеколога, справилась со страхом и легла в больницу, поскольку дошла до точки: одиночество сделалось невыносимым, а тело, как ни крути, требовало своего. Операция прошла без всяких осложнений.

– Жаль, что я не понимала этого раньше, – сказала Агеда.

Врач заверила ее, что отныне она сможет без проблем заниматься сексом. Но Агеде не довелось самой в этом убедиться. Когда хотела, не могла, когда смогла, не захотела.

Дело в том, что, если сформулировать это в стиле Агеды, сценарий ее жизни упорно отказывал ей во встрече с подходящим мужчиной. Долгие годы она предпочитала направлять запасы любви на общественную работу и помощь нуждающимся, включая сюда и тетку, от которой потом унаследовала квартиру в Ла-Элипе и деньги – по моей прикидке, немалые, которые, если ими правильно распоряжаться, позволят Агеде до конца жизни не знать материальных забот.

Она с улыбкой рассказала, что у нее случались знакомства, похожие на романы. Одно даже вроде бы обещало счастливый финал: «Это был очень видный мужчина с седыми бачками». Они поморочили друг другу голову – и разбежались в разные стороны. Их сближало сходство характеров, политических взглядов и вкусов – по крайней мере так Агеде казалось, но потом от третьих лиц она узнала, что этот господин был не только «видным», но еще и врал ей, так как имел семью и детей школьного возраста.

Самое большое в жизни безумие она чуть не совершила, когда однажды в снежную погоду подобрала на улице какого-то бездомного. Он был не первым и не последним, кого она из жалости звала к себе поужинать, принять душ и переночевать. Этого, хотя он был жутко грязным с головы до ног, Агеда попыталась соблазнить, так как просто умирала от желания. Тип сделал вид, что ничего не понял, а может, и понял, но никакими силами нельзя было заставить его вымыться, а без этого любые физические контакты с ним казались немыслимыми. Видимо, бездомного интересовало только одно – чего бы выпить, а так как в доме Агеды спиртное не водилось, среди ночи он сбежал, прихватив кое-какие вещи хозяйки.

Все это Агеда очень весело рассказывала мне вчера, пока мы шли по улице с нашими собаками. Иногда она сама же над собой смеялась:

– Только моя вина, что мне не повезло в любви, потому что я некрасивая.

– Зачем ты так говоришь!

– А почему и не сказать, если это правда?

Я посмотрел на нее так, словно был с ней не согласен, а про себя подумал: «Как же она права!»

15.

Сегодня в баре Агеда нас буквально ошарашила. Не знаю, чем было вызвано ее внезапное признание, поскольку мы втроем обсуждали весьма возможную смену муниципального руководства, и эта тема никак не была связана с той, на которую она перескочила.

Итак, мы тихо-мирно сидели, когда внезапно она выпалила, что ее общественная работа и помощь обездоленным и жертвам капитализма, возможно, имеют глубоко эгоистическую основу. Мне сперва показалось, что эти слова вырвались у нее против воли. Хромой сразу навострил уши:

– Ну-ка, девушка, объясни поподробнее. Мы ведь тебя за святую держим, а ты нас вроде как за нос водила.

По ее словам, мы даже представить себе не можем, какое удовольствие иногда испытываешь, когда кто-то, кому ты оказал помощь, или вытащил из затруднительного положения, или просто накормил, благодарит тебя.

– Бальзам для души? – спросил я.

– Нет, для тела, это физическое удовольствие.

Ты видишь слезы благодарности, товарищи одобрительно похлопывают тебя по плечу, громко хвалят, происходит моральная встряска, тебе кажется, будто ты стоишь на стороне добра… Ко всему этому вот уже много лет и стремилась Агеда – пусть не вполне сознательно, но теперь, по зрелом размышлении, не видит в подобном стремлении ничего благородного, ведь цель его – тайное личное удовлетворение.

– Черт, вот вам отличное определение современного левачества.

Однако наш друг, как и я, полагал, что тому, кто получает социальную помощь, плевать на внутренние мотивы помогающих.

– Просто в тебе пробудились правые взгляды, которые все мы носим где-то глубоко в душе.

А я добавил, что это очень по-человечески – желать получить вознаграждение за потраченные силы, к тому же мне трудно согласиться с негативной оценкой понятия «удовольствие».

По словам Агеды, ей было просто необходимо объяснить нам это – она не могла больше молчать, признание вертелось у нее на кончике языка. Но мы должны твердо запомнить: если уж она раскрывает рот, то говорит правду и только правду.

Вскоре к нашему столику подошел Альфонсо с новыми порциями пива и травяным чаем для Агеды.

Хромой:

– Альфон, будь добр, выгони эту женщину в шею из своего бара. У нее появились подрывные мысли.

Альфонсо:

– Мы никогда не выгоняем тех, кто платит.

16.

В то воскресенье уже ближе к вечеру мы вдвоем с Никитой вернулись из поездки на море, в Аликанте. В те времена ни у меня, ни у мальчишки еще не было мобильного телефона, поэтому Амалия, у которой такой телефон имелся (примитивный по сравнению с нынешними, но все-таки очень полезный), не могла с нами связаться и выяснить, где мы находимся.

Мы выехали в пятницу после окончания школьных уроков и остановились в скромном пансионе, далековато от пляжа. Сын, которому было тогда четырнадцать, не понял ни тайного смысла этой поездки, ни зачем она мне понадобилась. Видимо, ему показалось, что я его похитил и нас ожидают разные приключения. Пока мы шли к подземному гаражу, он намекнул, что предпочел бы провести выходные с приятелями. Но я решил как следует напугать его мать.

В последний раз я видел Амалию дома во вторник, когда она собиралась идти на радио. Вечером она не вернулась, на следующий день тоже. В пятницу утром от нее все еще не поступало никаких известий. Я бы не сказал, что мне так уж хотелось знать, где ее носит и с кем, но все-таки следовало учитывать, что мы жили вместе и вместе воспитывали сына, а это накладывало на нас обоих известные обязательства. Теперь же, после ее исчезновения, все заботы о нем легли на мои плечи. Я обдумывал, стоит или нет подавать заявление в полицию, – не потому, что я очень беспокоился, а потому, что, случись с ней какая-нибудь неприятность, меня объявят главным подозреваемым. Каждый день я слушал ее передачи по радио, убеждаясь, что Амалия жива и даже пребывает в отличном настроении, если судить по голосу.

Я догадывался – вернее, был почти уверен, – что она ушла к своей подруге, но вот на время или навсегда, еще предстояло выяснить. Она не сочла нужным оставить нам записку с каким-нибудь объяснением. Соответственно, и я никакой записки в пятницу не написал, перед тем как запихнуть чемодан и Никиту в машину и двинуться в сторону поселка, где в мои детские годы наша семья проводила отпуск.

– Пап, а куда ты меня везешь?

– В одно классное место. Сам увидишь.

Мы с Никитой купались в море точно так же, как мой отец обычно купался со мной и Раулем – на том же отрезке пляжа, но теперь слишком уж обустроенном, и в таких же волнах; мы прямо руками ели жаренные в масле сардины в пляжном ресторане; я дал ему обыграть меня в мини-гольф; во второй вечер мы с удовольствием посмотрели кино в кинотеатре под открытым небом, и во время сеанса я позволил ему в машине выкурить одну сигарету, а в воскресенье после обеда мы спокойно вернулись домой.

Там нас в страшном волнении ждала Амалия, уже собиравшаяся звонить в полицию. А в чем она могла упрекнуть меня, если сама первой умотала из дому, не сказав куда? Никита сразу же спросил ее об этом. Мать обнимала его и обчмокивала, твердя, что на нее свалилось много работы. Я чуть не расхохотался. Сын продолжал допытываться, почему она не позвонила нам по телефону. Амалия согласилась, что следовало это сделать («Прости, милый. Такое больше никогда не повторится»). Я стоял в пяти шагах от них и упивался этим ловко разыгранным спектаклем. Амалия старалась облегчить себе угрызения совести, пылко обнимая Никиту, сюсюкая с ним и осыпая поцелуями и враньем.

При свете лампы я обнаружил на скуле Амалии красное пятнышко. И не сразу сообразил, что это был ожог, след сигареты, который Ольга нарочно оставила у нее на лице, чтобы пометить, как фермеры клеймят свой скот.

17.

Отчаяние. Не могу подобрать более подходящего слова, чтобы описать ее состояние в те дни. Только этим объясняется, что светская дама и знаменитая радиоведущая, которая столько раз похвалялась умением управлять собственной жизнью, теперь готова была с немыслимой для нее кротостью распахнуть передо мной душу.

К ее чудовищным личным проблемам, о которых я мало что знал, прибавилась наша с Никитой эскапада к морю. Амалия восприняла эту поездку как репетицию окончательного бегства и страшно испугалась. В ночных кошмарах она видела, что я краду Никиту и уезжаю с ним в страну, где женщины могут выйти на улицу, только закрыв лицо, и лишены самых элементарных прав и откуда она никогда не вернула бы сына законным путем. Я заверил ее, что мне и в голову не приходила подобная чушь, а кроме того, вряд ли авантюра такого рода пошла бы на пользу душевному здоровью Никиты. Она поблагодарила меня, но успокоилась ненадолго и снова психанула, когда я намекнул, что красная точка у нее на скуле похожа на след от сигареты. За все годы нашего мучительного брака я ни разу не видел, чтобы Амалия так рыдала – с криками, стонами («Я самая несчастная женщина на свете!») и традиционной угрозой наложить на себя руки. Из своей комнаты вышел напуганный Никита – босиком и в пижаме.

– Иди, сынок, спать. Все нормально. Просто твоей матери вдруг взгрустнулось.

Мальчишка успокоился только после того, как Амалия притянула его к себе и расцеловала в обе щеки. Когда он уходил, я подмигнул ему, давая понять, что нет никаких причин для волнения. Мы с Амалией снова остались вдвоем, и я собрался было дать ей выплакаться в одиночестве. Однако она попросила, чтобы я еще немного посидел с ней. При этом выглядела не только расстроенной, но и очень привлекательной. Уже несколько месяцев я не переступал порог ее комнаты. Мы сидели на краю кровати, когда-то бывшей и моей тоже, я смотрел на бедра и грудь Амалии, скрытые под одеждой, и невольно почувствовал острое, похожее на судорогу желание. Она это, кажется, заметила и, растянувшись на покрывале, как на диване у психоаналитика, позволила растереть себе ноги. Потом принялась выплескивать подробности весьма интимного характера. Как я быстро понял, проблема была в том, что Ольга ее тиранила. Амалия ткнула пальцем в ожог на скуле.

– Дай посмотрю, – сказал я и под этим предлогом жадно вдохнул носом ее тепло и аромат духов.

Я чуть не поцеловал жену в губы. Рана была вроде бы неглубокой. В конце концов, подумал я, даже шрама не останется. Так оно и получилось, хотя красное пятно, которое Амалии приходилось прятать под толстым слоем макияжа, еще долго не исчезало.

В минувший вторник Ольга запретила ей возвращаться после работы домой. Якобы только она, Ольга, и должна быть ее единственной семьей.

– Она ревнует. Подозревает, что мы с тобой все еще спим вместе.

Я спросил Амалию, могу ли что-нибудь сделать для нее. Она ответила, что скажет мне это утром, ей надо сперва посоветоваться с подушкой. Прошло еще два дня, но Амалия о случившемся больше не упоминала, из чего я сделал вывод, что они с Ольгой, скорее всего, уже помирились. Однако на третий день она, едва войдя в квартиру, сразу двинулась ко мне на кухню, взвинченная, но настроенная очень решительно, и стала умолять меня помочь ей порвать с Ольгой, так как самостоятельно сделать это у нее не получается. Однако ясно дала понять, что их разрыв не будет означать восстановления наших с ней супружеских отношений. К моей помощи она отнесется как к «огромному одолжению, за которое будет вечно благодарна».

– Ольга считает тебя бесноватым и страшно боится встречи с тобой, – добавила Амалия.

– Наверняка ты же сама и рассказывала ей про меня всякие ужасы.

Она улыбнулась.

18.

В списке Хромого появились первые зачеркивания. Речь шла о продуктах, которые он употребил хотя бы пару раз за последние дни. Ни один из них не спровоцировал появление новых язв. Полуфабрикаты в большинстве своем были вне подозрения. Осталось проверить только один или два, но их наш друг, по его словам, ест очень редко. Опыт с напитками, которых в списке было на самом деле совсем немного, завершился однозначным выводом: они ни в чем не виноваты. Сегодня мы решали вопрос, что испытывать дальше – молочные продукты, пряности или консервы. Агеда выбрала консервы – исключительно потому, что так ей подсказывала женская интуиция, но мы с Хромым, разумеется, тотчас отвергли это предложение.

Позднее, сидя в нашем углу в баре, мы болтали о том о сем, и я неожиданно узнал, что Агеда часто слушает по радио передачу Амалии. Хромой, которого я не раз просил не касаться при нашей приятельнице моей личной жизни, тут же поинтересовался, знает ли она, что Амалия раньше была моей женой. Как ни в чем не бывало Агеда ответила, что да, конечно знает. И добавила:

– Она была очень красивой, да и сейчас красивая. И очень элегантная.

– А ты что, знакома с ней?

– Нет, не знакома, но видела ее фотографии в модных журналах.

Мало того, однажды, когда Агеда встретила Амалию на улице, ей захотелось подойти и сказать, как она любит ее программу.

Возвращаясь домой, мы опять какой-то отрезок пути прошли вместе. Агеду тревожил вопрос: не расстроило ли меня упоминание о бывшей жене? Почему это должно было меня расстроить? Ну, возможно, Агеда слишком ее расхваливала. Нет, я счел эти похвалы справедливыми и вполне их разделяю. Амалия была (я с нажимом употребил глагол в прошедшем времени) привлекательной женщиной, тщательно следила за своей внешностью – и не только из кокетства, но и потому, что этого требовала ее профессия.

Агеда не без грусти, а может и с сожалением, призналась, что никогда особенно не заботилась о том, как выглядит. Всю жизнь она старалась быть просто чистой. Хотя, наверное, еще не поздно заняться собой, но, конечно, не фривольничая и не особенно шикуя. И она была бы мне благодарна, если бы я согласился ей в этом помочь. Я ответил, что охотно что-то посоветую, однако пусть не считает меня в таких делах большим знатоком.

Один вопрос Агеда приберегла до момента прощания. Как я понял, он буквально рвался у нее с языка. Однажды она в каком-то журнале прочитала интервью с Амалией, где та вроде бы намекала на свою бисексуальность. Я тотчас подумал, что рискованное признание она могла сделать только после того, как ее отец ушел в мир иной, а мамаша уже мало что соображала. Иначе это бы их сразило.

19.

Я почувствовал вспышку – нет, не злобы и не гнева, а скорее досады, да, пожалуй, досады, когда увидел Агеду на рынке, хотя она имела полное право там находиться. Разумеется, имела полное право! Но ведь я привык, что в среду она, если приходит, то ждет меня снаружи и не мешает мне спокойно заниматься покупками и самому решать, когда пора выходить на площадь и встретиться с ней. Но сегодня она покупала в лавке фасоль и, скорее всего, вознамерилась дальше пройтись вместе со мной.

Несмотря на хорошую погоду (двадцать с чем-то градусов, чистое небо), Агеда пришла в Ла-Гиндалеру без пса, который опять занемог. Она по-прежнему одержима идеей изменить свой внешний облик в лучшую сторону. Кажется, с тех пор как я пообещал ей сыграть роль советчика, она только об этом и думает. Не знаю, как она представляет себе мои предполагаемые консультации, но, судя по всему, план приводит ее в полный восторг.

Во время нашей беседы на террасе ресторана «Коначе» я сказал, что в первую очередь она должна побрить подмышки. Агеда на миг потеряла дар речи – наверное, поразилась тому, что я могу что-то знать об этой части ее тела.

Выходя из дому даже в дни, когда простые смертные умирают от жары, она слишком много всего на себя напяливает, так что разглядеть что-то под слоями одежды никак невозможно. Но я видел их в то воскресенье, когда она пригласила нас к себе на обед. На ней была блузка с короткими и довольно широкими рукавами.

Домой я вернулся в убеждении, что мой совет прозвучал до дикости оскорбительно. Как я мог так ей нахамить? Перед ужином, мучаясь раскаянием, я позвонил Агеде, чтобы извиниться.

– Что за глупости! – удивилась она. – Ни ты, ни Хромой никогда – слышишь, никогда – не сможете меня обидеть.

И добавила: если она до сих пор не побрила подмышки, то только потому, что у нее дома нет ни нужного крема, ни бритвы, но завтра же утром непременно пойдет и все купит. Под конец Агеда даже сказала мне спасибо.

20.

Я сидел напротив, когда Амалия по телефону договаривалась с Ольгой о встрече. Она долго не решалась это сделать, и мне пришлось ее подстегнуть:

– Ну давай звони. Я не стану ждать целый день.

Во время их разговора у Амалии вдруг начала слегка дрожать нижняя губа. От страха она говорила почти шепотом, неуверенно, слащаво, ограничиваясь короткими фразами и согласно кивая головой, хотя в этом не было ни малейшего смысла, поскольку собеседница не могла ее кивков видеть.

– Что-то я не понял: ты приняла решение порвать с ней, а сама, прощаясь, говоришь: «Пока, радость моя, целую»?

– Позволь мне поступать так, как я считаю нужным.

Уверен, что, если бы она не пыталась тогда притворяться, я бы не обратил внимания на мокрое пятно у нее на брюках. Она побежала переодеваться.

– Сейчас вернусь.

Меня так и подмывало сказать, что ей незачем так спешить, что моя дальнозоркость не помешала мне заметить влажные последствия ее страха, поэтому можно уже не стараться прятать их от меня. Я, конечно, хотел бы заставить Амалию немного помучиться, но сильнее оказалась даже не жалость, а желание не усугублять ситуацию. И я промолчал.

Время и место встречи выбрала Ольга – в семь вечера того же дня в кафе при гостинице «Лас Летрас», открытой пару лет назад на Гран-виа. По просьбе Амалии я отправился туда один. И намеренно опоздал на четверть часа – но не для того, чтобы унизить Ольгу, а чтобы встреча протекала, как я сам ее замыслил.

Ольга сидела у большого окна, выходившего на улицу Клавель. Я вошел не через дверь, расположенную на углу этой улицы с улицей Кабальеро де Грасиа, а через гостиничный ресепшен, что позволило мне подойти к Ольге сзади. Перед ней стояли чашка с блюдечком, лежали ложечки и неоткрытый пакетик сахара. Ольга не успела приготовиться. Я не стал здороваться и не попросил разрешения сесть, а сразу занял место напротив. На ее лице вспыхнул страх, и он напоминал страх Амалии несколькими часами раньше. Не стану скрывать, это мне понравилось.

– Зачем ты пришел?

– Сейчас узнаешь.

К нам подошла официантка – узнать, что я хочу заказать. Мой ответ: ничего, спасибо, я зашел только на минутку. Ольга несколько раз скосила глаза в сторону, словно прикидывая, можно ли убежать из кафетерия, в котором в тот момент было совсем мало клиентов, или придется кричать и просить о помощи. Кажется, ни у Амалии, ни у сына, ни у своих учеников я никогда не вызывал такого неприкрытого страха. Может, только у Раулито, когда мы были детьми.

Я подумал, что, знай меня Ольга лучше, она бы так не волновалась, но, разумеется, Амалия, желая пробудить в ней женскую солидарность или хотя бы сочувствие, упивалась, рассказывая про меня всякие ужасы. Кроме того, я пришел в кафетерий не для того, чтобы изображать из себя учтивого кавалера или демонстрировать полный набор хороших манер. Я пришел с определенной целью и собирался как можно быстрее решить это дело – без особых церемоний. Не стану отрицать, что выполнить задуманное мне помогла уверенность в себе, которую еще больше укрепил очевидный испуг Ольги.

Я вручил ей два пакета с ее вещами, хранившимися у Амалии, а также перевязанные ленточкой ключи, конверт примерно с пятьюстами евро, обручальное кольцо (их брак еще не был заключен) и запечатанное письмо, которое я по просьбе Амалии не открывал, поскольку оно было «слишком личным» и я там не упоминался.

– Мне было бы очень стыдно, если бы ты его прочел, – сказала она.

Одно за другим я без всяких объяснений положил все это на столик, и только тут Ольга начала понимать, зачем я пришел в кафетерий. Она прервала свое гордое молчание и выразила недовольство Амалией, которой не хватило порядочности и храбрости, чтобы сказать подруге в лицо то, что следовало сказать.

– Если ты еще раз приблизишься к моей жене, будешь иметь дело со мной, и поверь: характер у меня не сахар, к тому же имеются весьма решительные друзья.

– Засунь себе свою жену куда хочешь. Я не желаю ее больше видеть. Она мне противна.

Я встал со стула и, достав сигареты, которые взял с собой для полноты эффекта, хотя уже давно не курил, попросил у Ольги зажигалку.

Примерно год тому назад вошел в силу антитабачный закон.

– Здесь нельзя курить.

– А я и не собираюсь курить, я хочу прижечь тебе лицо.

Она ничего не сказала, я тоже – и, сохраняя величайшее спокойствие, вышел на улицу.

21.

Вот фраза Клайва Стейплза Льюиса, выписанная мною в черную тетрадь «Молескин»: «Задача современного воспитателя не в том, чтобы вырубать леса, а в том, чтобы орошать пустыню».

Сегодня был последний день учебного года. Завершился он праздником с музыкальными номерами и так далее, но я на него не пошел. Директриса наверняка уже отметила мое отсутствие.

Меня не удивило, что как-то непривычно много учеников улыбались мне в коридорах и на школьном дворе, а некоторые, особенно склонные к подхалимажу, еще и пожелали хорошо провести каникулы. Я завоевал всеобщую симпатию тем, что щедро раздавал пятерки и четверки, а также принял экзамен у тех, кто этого не заслуживал. Ребята, конечно, быстро обо мне забудут, но все-таки хотелось оставить в их памяти добрый след.

Я провел свой последний школьный день как ороситель пустынь – и при этом то и дело смеялся без всякой причины. Что бы я ни услышал рядом, на все отвечал радостной улыбкой. Мне уже давно не доводилось столько смеяться. Но другого способа скрыть терзавшую меня грусть я не придумал. Грусть, похожую на воду, капающую из плохо закрытого крана. Кап, кап, кап… Грусть усердную и пронзительную, которая начала капать у меня в душе с самого раннего утра.

В учительской мои коллеги возбужденно рассказывали, кто и где намерен провести каникулы. И я не услышал ни одного, кто бы не собирался порадоваться морю. Мои планы никого не интересовали. Тем лучше. Так мне не пришлось ничего выдумывать.

Затем я представил, как было бы забавно взглянуть на их лица, если бы я решился сказать правду.

Директриса, вытянув шею, со злым начальственным блеском во взгляде бродила от одной группы к другой. Она словно говорила: «Сейчас вы разбегаетесь, но в сентябре вернетесь и узнаете, кто здесь главный».

Расставив оценки, я несколько минут просидел в классе один. Сколько лет, сколько историй, сколько пустынь. Я взял мел и нарисовал в углу доски круг. Рисунок ничего не означал, ему было суждено стать моим последним поступком в качестве школьного преподавателя. Замерев у открытой двери, я сказал себе: «Перешагнув этот порог, ты перестанешь быть учителем». Я вообразил, будто ноги не хотят меня слушаться. Наконец, преодолевая их сопротивление, заставил левую двинуться вперед. Правая по-прежнему была словно прибита к полу классной комнаты. Пришлось силой заставить ее шагнуть в коридор. И я, ни с кем не простившись, направился к стоянке.

22.

Хромой как-то сказал:

– Мы должны беречь Агеду, потому что никто кроме нее не прольет по нам ни одной слезинки.

Сегодня суббота, и я отправился вместе с нашей подругой покупать ей одежду. Раз обещал, обещание надо выполнять. Она, вне всякого сомнения, всерьез отнеслась к мысли улучшить свой внешний вид. И с гордостью показала голую подмышку. Чуть позже Агеда по какому-то поводу снова упомянула Амалию. Я попросил – пожалуйста! – не напоминать мне о бывшей жене. Агеде нравится сравнивать себя с ней – это что-то вроде самобичевания и переизбытка скромности и начинает меня раздражать.

– Если ты задумала стать похожей на мою бывшую жену, тебе придется искать себе другого стилиста.

Кажется, она чуть не заплакала. Но после нескольких минут тяжелого молчания, наверное, поняла, что не стоит бередить чужие раны, и с кислой физиономией извинилась.

Вчера вечером я поискал в интернете магазины одежды – не роскошные и не молодежные, – которые располагались бы где-нибудь поблизости. От больших магазинов я сразу отказался. Считается, что настоящий эксперт никогда не ищет легких путей. Я остановил свой выбор на магазине под названием Punto Roma на улице Алькала – не только из-за удобного расположения, но и потому, что, судя по фотографиям, там имелась одежда, предназначенная для дам возраста Агеды. А еще потому, скажу честно, что не собирался заниматься поисками магазина до рассвета. Так или иначе, но с магазином я попал в точку, и отныне Агеда считает меня великим знатоком моды, достойным на равных говорить с Джорджо Армани или Карлом Лагерфельдом, если бы тот был еще жив. Стоит ли возвращать ее с небес на землю?

Агеде трудно на что-то решиться, и я искренне восхищаюсь профессиональным терпением продавщицы, которая не перестает улыбаться и давать нужные объяснения. Агеда размышляет вслух. Не в том смысле, что она вслух высказывает свои мысли по мере того, как они приходят ей в голову; нет, просто для нее мыслить и говорить – одно и то же, и я даже подозреваю, что иногда говорение предшествует у моей приятельницы думанию. Зато благодаря этому ты имеешь прямой доступ к ее мыслительным механизмам, выложенным напоказ, как внутренности прозрачной рыбы.

Стоя перед зеркалом и примеряя что-то очередное, она заодно рассматривает и свою не слишком стройную фигуру. Вот эта вещь ей нравится, нет, она не уверена, скорее не нравится, но и нельзя сказать, чтобы было совсем плохо. Потом снова нравится, потом снова не нравится, нравится и не нравится одновременно. Чтобы покончить с сомнениями, решает померить что-то еще, хотя, возможно, недавно уже успела это что-то отвергнуть. Каждый раз, выходя из примерочной кабинки, она с нетерпением ждет моего приговора. Продавщица молчит, потому что право решать принадлежит мне одному. Одежда здесь хорошего качества, фасоны приемлемые, тона удачно подобраны, есть только одна неразрешимая проблема. Агеде хочется одновременно и показывать, и скрывать, а совместить две эти задачи невозможно. Если говорить честно, то я выбрал бы вещи, которые скрывают отсутствие у нее талии, а также толстый зад и мясистые руки. Но Агеда вроде бы сомневается в моей искренности и хочет прочесть правду по глазам. Казалось, некий тайный голос нашептывает мне в ухо: «Скажи ей, чтобы немедленно сняла это платье, оно слишком обтягивающее для ее возраста. Спроси, может, будет разумнее заглянуть в магазин, где торгуют сутанами».

И это был голос Амалии.

В конце концов Агеда купила несколько летних нарядов – почти на четыреста евро. Хотя кое-что намерена подогнать под себя дома. Видимо, она умеет обращаться с иголкой.

Продавщица вдруг захотела проявить любезность и сделала мне комплимент:

– Не каждый день увидишь мужа, который что-то советует жене. Мой, например, всем хорош, но в одежде не понимает ничего.

Я быстро глянул на Агеду, но она уже успела отвести глаза в сторону.

23.

Воскресный обед в доме у Хромого. Среди блюд, которыми он нас угощал, нельзя было не отметить ризотто с шампиньонами и пармезаном, вполне достойное опытного повара. По его словам, рецепт он отыскал в интернете, а что касается остального, то такую еду он готовил всю свою жизнь.

Продолжая выяснять, какие продукты могут способствовать появлению язв, Хромой съел два гаванских перца чили – желтый и красный, и, если судить по гримасе, исказившей его лицо, ему словно влили в рот расплавленное железо.

– Хотите верьте, хотите нет, но это будет покруче самых сильных наркотиков.

Потом он без конца пил воду, чтобы залить бушующее во рту пламя. Агеда из любопытства тоже откусила крошечный кусочек красного чили, и ее чуть не вырвало. Вот уже несколько дней наш приятель экспериментирует с острыми продуктами, которыми, по его словам, всегда любил себя помучить. И за это время у него не появилось ни одной noli me tangere, так что он был готов вычеркнуть еще ряд строк из списка подозрительной еды.

Агеда на двадцать минут опоздала к обеду и принесла хозяину дома букет гербер. На ней был купленный вчера наряд.

– Послушай, этот тип утверждает, что ты побрила подмышки. Ну-ка покажи!

Она без малейшего смущения спустила платье с плеча, продемонстрировав бледную плоть и край бюстгальтера. Хромой с хитрой ухмылкой отвесил ей комплимент:

– С каждым днем ты только хорошеешь.

А потом с подначкой поинтересовался, не побрила ли она себе что-нибудь еще.

– Может, и побрила.

– Покажи.

– Сто евро.

– Ну и цены у тебя! Тоже мне маркиза де Помпадур нашлась!

За обедом Агеда сообщила, что познакомилась с мужчиной, о котором отозвалась как о человеке привлекательном и воспитанном. Он сотрудничает с «Платформой помощи пострадавшим от ипотеки». Немного моложе ее. Не исключено, что между ними возникнет нечто большее, чем просто взаимная симпатия. Это признание отчасти объясняло ее нынешние попытки выглядеть получше. Мы с Хромым в один голос пожелали ей большой любви и большой удачи. А Хромой даже добавил обычным своим тоном:

– Могла бы привести его на обед.

– Он вчера уехал в Талавера-де-ла-Рейна навестить родственников.

Но стоило ей отойти в туалет, как Хромой заявил:

– Думаю, этого мужчины не существует.

24.

Не знаю, что и думать. С одной стороны, я еще не до конца избавился от смутных подозрений, что анонимки мне писала Агеда. В пачке есть несколько таких, где автор насмехается над моей манерой одеваться. Насколько помню, в одной даже сказано, будто я выгляжу как старый дед. Такое могла сказать, например, Амалия, а могли и коллеги по школе. Я вовсе не имею в виду, что кто-то из знакомых тратит свое драгоценное время на слежку за мной. Но для этого можно и нанять специального человека.

Я вытаскиваю из пачки записку, где речь идет о куртке на кроличьем меху с обшитым тем же мехом капюшоном, которую я купил лет семь или восемь назад в расчете на самые холодные зимние дни. В анонимке говорится:

Кто надоумил тебя купить эскимосскую парку? Теперь тебе только и остается, что плавать на работу на каяке.

С другой стороны, критика моей манеры одеваться никак не вяжется с тем, как Агеда до недавнего времени относилась к проблемам внешнего вида.

Сегодня она вырвала у меня обещание сходить с ней еще и в обувной магазин.

Но до сих пор ни словом не обмолвилась о записках, которые я бросил ей в почтовый ящик.

Не знаю, что и думать. Каждый раз, глянув в зеркало, вижу там рожу параноика.

25.

Мне было очень спокойно дома, я перечитывал книгу Шер-вина Нуланда «Как мы умираем», которая двадцать лет назад – или даже больше двадцати – сильно меня взбудоражила, а сейчас, наоборот, действовала умиротворяюще. И тут раздался звонок. По тому, как звучал голос в домофоне, можно было догадаться, что прямо сейчас я столкнусь с серьезной и неотложной проблемой, принявшей телесный облик моего сына. Никита поднялся по лестнице бегом, так как у него не хватило терпения ждать лифта. Он меня обнял. Беспроводные наушники, татуировка на предплечье, четырехдневная щетина. И не столько обнял, сколько обрушился на меня – потный, горячий, здоровенный, – словно решил свалить с ног (ему бы ничего не стоило это сделать). Задыхаясь, едва сдерживая слезы, он сообщил, что ему сломали жизнь. Хорошенькое дело! «Ты не первый и не последний», – подумал я и попытался его успокоить, но напрасно.

От отчаяния и злости он не переставал материться. Я предложил ему сесть, выпить газировки, съесть чего-нибудь: печенье, банан, ветчину. И старался говорить таким тоном, чтобы сыну передалась хотя бы часть моего спокойствия. Тревожным признаком мне показалось и то, как нежно он погрузил свое лицо в собачью шерсть. Я спросил, не подрался ли он с матерью. Нет. Он как в угаре замотал головой.

– Или с кожей стало хуже?

– Плевать мне на кожу.

– Тогда что все-таки случилось?

Он как будто только и ждал этого вопроса, чтобы разрыдаться. Пепа очень сочувствовала ему. Своим длинным розовым языком она лизала Никите руки, быстро вертя при этом хвостом.

А произошло вот что. Один их товарищ по квартире смылся, прихватив все их общие накопления. Прощайте, денежки, прощайте, планы открыть собственный бар. Испарилась приличная сумма, которую наши мечтатели не догадались положить в банк. Не знаю, как у других «окупас», а у Никиты свой счет имеется. Его часть в коллективной копилке приближалась к восьми тысячам евро, которые он собрал, работая официантом, помощником повара, уборщиком и кем угодно еще в заведении, куда был принят без всякого контракта. Я счел за лучшее не высказывать ему свое мнение по этому поводу. Зачем, если исправить ничего уже нельзя? С тех самых пор, как он описал мне способ, каким эти простофили решили копить деньги, я ожидал чего-то подобного.

– Папа, мы найдем его и убьем.

Вся их обворованная компания проголосовала поднятием рук и единогласно решила, что да, они обольют мерзавца бензином и потом подожгут.

Тогда я спросил – прежде всего, чтобы отвлечь сына от подобных криминальных планов, – не думают ли они заявить о краже в полицию, что в таких случаях обычно и делается в цивилизованном обществе. Никита стоял на своем: нет, они решили сами его убить. Хорошо же мой сын относится к полиции! По его словам, они уже приступили к поискам. Этот сукин сын, мерзавец, негодяй и так далее рано или поздно попадет им в руки. И мне чудится, что на миг взгляд Никиты вспыхивает свирепым огнем, вполне уместным на лице убийцы.

Из дальнейшего разговора становится понятной истинная цель его визита. Не мог бы я помочь ему выпутаться из затруднительного положения, дав из своего кармана всю сумму или хотя бы часть суммы, которую у него украли. Я ведь, надо полагать, что-то получил в наследство от бабушки.

– Это тебя мать надоумила?

Он кивнул. Я сообщил, что унаследованные деньги уступил дяде Раулю и тете Марии Элене. Помог им оплатить расходы, связанные с лечением Хулии в немецкой клинике. Мне неизвестно, сколько они истратили – все, только часть или вообще не тронули моих денег. Я предложил Никите позвонить им в Сарагосу и спросить. И с нажимом добавил: только очень вежливо. Если они согласятся отдать ему эту сумму или то, что от нее осталось, я буду очень рад.

– Но с одним условием: ты положишь их на свой банковский счет.

26.

Мы сидим на террасе ресторана «Коначе», и Агеда сообщает мне мнение ветеринара:

– Тони долго не протянет.

Меня так и подмывает спросить, какого Тони она имеет в виду. Нет, лучше уж промолчать. Ветеринар говорил с ней откровенно. Он готов сделать все, что от него зависит, чтобы продлить жизнь собаки вопреки законам природы, но советует Агеде хорошенько подумать: наверное, лучше все-таки избавить Тони от лишних страданий, сделав укол пентобарбитала. Агеда осторожно, боясь обжечь губы, делает глоток одного из обычных своих травяных чаев, очень горячего, судя по всему. Потом пускается в рассуждения на тему скоротечности земного существования всего живого и о том, как ей будет горько, проснувшись утром, не увидеть Тони. Внезапно, словно поняв, что я заскучал, она опять сменила тему и спросила, будет ли у меня в ближайшую субботу время пойти с ней в обувной магазин и помочь выбрать туфли. Она очень бы хотела, чтобы все получилось, как в магазине одежды, и не только потому, что доверяет моему мнению, но еще и потому, что я действую на нее успокаивающе.

– А тому мужчине, с которым ты сейчас встречаешься, не будет досадно, что я вмешиваюсь в твои дела?

Она такого вопроса не ожидала. При ее наивном простодушии растерянность выглядит очень мило. Тем не менее на губах Агеды вдруг мелькает зловредная ухмылка, когда она интересуется, неужели я тоже не верю в существование этого человека. Но на ответ мне времени не дает.

– У вас обоих отличный нюх! Конечно, я этого мужчину выдумала.

Агеда нас с Хромым обманула, потому что ей очень хочется быть такой же, как мы.

– Такой же лживой?

– Да нет. Веселой, шутливой, забавной…

Она продолжает говорить и говорить, пока я не обещаю пойти с ней на днях в обувной.

– Только в какой? Их ведь полно.

В любой по моему выбору.

27.

Книга Нуланда меня захватила. Вчера я не мог оторваться от нее до поздней ночи, пока слипавшиеся глаза не дали сигнал: хватит! А ведь я хотел просто заглянуть туда, прежде чем оставлю где-нибудь на улице; но заглянул в одно место, в другое – и стало любопытно, так что, когда спохватился, понял, что перечитываю ее с первой до последней страницы, возможно, потому что теперь, в отличие от первого раза, почувствовал, что речь там идет обо мне.

Профессор Нуланд в самом начале своего исследования утверждает, что все желают узнать, в чем состоит биологический опыт смерти, то есть смерти, понимаемой вне пустых рассуждений метафизического или религиозного порядка. К настоящему моменту автор и сам уже должен быть в курсе дела, поскольку скончался в 2014 году. Жаль, что покойники ничего не могут написать.

Меня манит (более того – искушает) возможность выяснить, какие ощущения ждут человека в последние мгновения жизни. Обычно мы связываем смерть с физической изношенностью, болью или несчастными случаями. На странице 141 (в моем издании) Нуланд утверждает: «Как правило, смерть не приходит в чистом виде и без страданий». Но «как правило» – не значит всегда. Пока мне не докажут обратного, я не исключу и чувства удовольствия, испытанного в последний миг в малых, скорее всего, дозах, но достаточных, чтобы лицо умершего выглядело спокойным благодаря тронувшей губы улыбке. Нуланд на этот вопрос ответа не дает. Может, еще даст на страницах, которые мне осталось прочесть?

Я бы очень хотел испытать телесное наслаждение в последний миг жизни – это скрасило бы мое вечное небытие. И я готов сам обеспечить себе это наслаждение, только вот не знаю, каким образом. Может, лизнуть во время агонии ванильное мороженое, или послушать через наушники музыку, или вдохнуть запах духов?.. Мне хватит сущей ерунды: любимого вкуса, музыки, аромата. И вообще, я уверен, что, если моя запланированная смерть будет безболезненной, я без труда внесу в нее какой-нибудь приятный элемент. Правда, если цианистый калий убьет меня мгновенно, тут уже не будет ничего – ни страданий, ни наслаждений. Имей я в своем распоряжении хотя бы несколько минут, я мог бы попытаться мастурбировать, но все равно не успел бы достичь кульминации. Нельзя не учитывать и такое соображение: если я внезапно лишусь чувств, картина, которая предстанет перед медиками или любым случайным прохожим, будет не слишком изысканной. А если кто-нибудь вздумает меня еще и сфотографировать?

По моему убеждению, за всю свою жизнь я совершил лишь один достойный поступок: сам выбрал час и способ собственной смерти. Но тогда почему бы не использовать последний миг, чтобы проститься с миром, испытав небольшое удовольствие? Как я заметил, подобные размышления идут мне на пользу. А вот Хромой, напротив, уже несколько дней как их избегает. Раньше он только и говорил о смерти, самоубийстве, крематориях и могилах, то и дело похваляясь, что он главный специалист в Испании по похоронным делам. А теперь почему-то старается не касаться таких тем.

Я же не испытываю ни малейшего страха.

28.

Сначала перебранка, потом упреки и обвинения, наконец рыдания, которые, несмотря на пролетевшие годы, кажутся мне такими же знакомыми, как и в пору нашего детства. Рауль позвонил мне по телефону, видимо, из своей квартиры в Сарагосе. А я старался утихомирить его с помощью наигранной самоуверенности, хотя во время этого крайне напряженного разговора испытывал желание дать ему по морде.

Он назвал меня «худшим кошмаром всей его жизни».

– Тогда зачем ты звонишь мне? – спросил я.

На самом деле все получилось очень неприятно и одновременно печально.

Факты таковы: Никита по моему совету позвонил в Сарагосу и спросил про долю наследства, которую я уступил им, проявив великодушие или, если угодно, сострадание. Мария Элена обещала вернуть деньги целиком или частично в зависимости от того, сколько они истратят. От Никиты я узнал, что по телефону он говорил предельно вежливо («Чем хочешь могу поклясться!»). Даже рассказал своему дяде историю с украденным общаком, чтобы тому было понятно, почему он вдруг проявил интерес к бабушкиным деньгам. Но ни мой сын, ни я не могли даже предположить, что Рауль не имел понятия о том, что Мария Элена попросила у меня такую крупную сумму, а я согласился ее дать. Иными словами, героическая, истерзанная горем мать действовала тайком от мужа, заранее зная, что он из гордости ни за что не принял бы помощи от брата. Поэтому Рауль так и взбесился нынешним утром, хотя было совершенно очевидно, что в той ситуации все действовали из лучших побуждений. Но как только проклюнулась новая проблема, он поспешил снова увидеть во мне корень зла.

И не было никакой возможности урезонить его. Задыхаясь от ненависти, он заявил, что вернет все до последнего сантима, что ему от меня ничего не нужно, ничего и никогда, что лучше мне не попадаться ему на пути. И повесил трубку. Нынешний разговор, вне всякого сомнения, был последним в нашей с ним жизни.

Час спустя мне позвонила Мария Элена. Она говорила совсем тоненьким и жалким голоском:

– Прости, пожалуйста, Рауль все еще не пришел в себя после смерти Хулии, он лечится у психиатра. – И так далее.

Я попросил ее не волноваться, сказал, что все понимаю, а потом – по ее просьбе – продиктовал свои банковские реквизиты.

29.

Перед самым концом разговора я словно между прочим спросил невестку, не знает ли она обувного магазина, где можно купить женские туфли по нормальной цене. Она не стала выяснять, с какой целью я задаю подобный вопрос, а порекомендовала магазин Антонио Парриего на улице Гойи, напротив Непорочного зачатия. Напротив чего? Напротив базилики Непорочного зачатия. Я поблагодарил Марию Элену.

Сегодня утром я с апломбом заявил:

– Мы пойдем в магазин на улице Гойи. Тебе там понравится.

Агеде, разумеется, очень хотелось узнать, что меня с этим магазином связывает. Думаю, в мыслях у нее крутилось имя Амалии. Но ей хватило такта не произносить его вслух. Хорошая девушка. Я объяснил, что нет ничего удивительного, если, прожив столько лет в этом городе, я кое-что о нем узнал.

У Агеды прелестные ножки. Изящные, длинные, стройные, не изуродованные венами или шишками. И сейчас, когда рядом со мной нет никого, кто мог бы прочитать эти строки, я позволю себе откровенную банальность: ноги у Агеды словно сделаны из фарфора. Если бы природа так же потрудилась и надо всем остальным в ее облике, получилась бы вторая Диана Мартин.

И Агеда была бы совсем близка к идеалу, если бы столько не болтала.

Пока она примеряла туфли, я сказал с грубоватой откровенностью, что ее ноги выглядели бы куда лучше, если бы она красила ногти – это позволило бы ей носить открытую обувь. И в этот миг призрак Амалии, стоявший в метре от меня, одобрительно кивнул.

– Зачем тебе нужны красивые ноги, если ты их прячешь? Только чтобы ходить?

И Агеда согласилась со мной, когда я добавил, что показывать их стоит не из тщеславия, не из кокетства, не в подражание буржуазным вкусам, нет, черт возьми, это вопрос самоуважения. А заодно я воспользовался случаем и попросил ее – ради бога! – не пользоваться этим ужасным одеколоном, которым она поливается невесть с каких времен и который с куда большей пользой послужит для мытья окон.

– Рядом с тобой дышать невозможно.

– Тебе все равно не удастся меня обидеть.

Она собиралась купить пару туфель, ну, может, две пары, но под моим влиянием унесла из магазина аж целых три – все открытые, летние, не дорогие и не дешевые. В знак благодарности за помощь Агеда хотела пригласить меня на обед в любой ресторан по моему выбору. Я отказался, сославшись на встречу, которую нельзя отложить. Агеда не настаивала.

30.

Я не могу согласиться с некоторыми доводами Нуланда против самоубийства, которые он время от времени выдвигает. Я даже почувствовал себя задетым, читая редкие страницы книги, посвященные этому известному с древних времен способу ухода из жизни. Сетовать, что те, кто убивают себя, лишают общество своего участия в его делах, – полная глупость. Как и упрекать самоубийц в том, что из-за них «понемногу истончается социальная ткань нашей цивилизации». Это просто нравственный нафталин.

Как он пишет, ему куда больше жалко тех, кто ушел из жизни не по своей воле, словно такое сочувствие – что-то вроде премии. Ладно, его право чем-то возмущаться и что-то одобрять. Хотя особую досаду у меня вызвали следующие слова: «Самоубийство почти всегда является ошибкой». Ошибкой – с чьей точки зрения? По отношению к чему? А тот простой факт, что ты продолжаешь жить, – это правильно? Это означает служение общему делу? И мне захотелось отбросить книгу, которую я еще совсем недавно читал с таким удовольствием.

Нуланд отрицает осмысленное самоубийство. Он объясняет этот шаг «тяжелым отчаянием, застилающим разум». То есть в очередной раз повторяет довод, будто на добровольную смерть идут только люди с поехавшей крышей. И о полной наивности Нуланда говорит его утверждение: человек бросается под поезд или вешается на фонаре, потому что не берет на себя труд «бороться с собственным отчаянием».

Я не могу принять это на свой счет. Вернее, могу, но с оговоркой: мой случай здесь плохо объяснен. Я совершенно здоров, не страдаю от серьезной депрессии, хотя порой падаю духом, да и с головой у меня все в порядке. Если не случится внезапного ухудшения моего физического или умственного состояния, я мог бы отдать себя на волю плавному течению дней и не испытывать особых потрясений, пока поток не принесет меня к руслу глубокой старости. Но дело в том, что я устал, а может, просто надоело столько лет играть роль в фильме, к сюжету которого испытываю полное безразличие, в фильме, который кажется мне плохо задуманным и еще хуже снятым. Но это еще не все, Нуланд. Почему не позволить себе изысканный жест – или даже благородный жест – и не уступить место другим? То, что я ухожу со сцены по своей воле, – разве нельзя и это тоже считать своего рода вкладом в общее дело?

Июль

1.

Я позволил сыну с приятелями воспользоваться моей машиной, чтобы отвезти к себе домашний скарб, который подарил им. Сын не знает, что через месяц машина будет принадлежать ему, о чем написано в собственноручно составленном мной завещании. И мне все равно, что он с ней сделает – продаст или раскурочит, врезавшись в какую-нибудь стену.

Никита явился ко мне рано утром в точно условленное время. С двумя друзьями, жившими вместе с ним в квартире, которую они нагло захватили. Оба здоровенные, неотесанные, один – с колечками в ушах. Я в шутку спросил, почему бы им не арендовать грузовик и не основать фирму, помогающую при переездах. Они не поняли, о чем речь; я стал объяснять, используя те же жесты, что и в классе перед своими учениками, а они только переглядывались, словно говоря: «У старика совсем крыша поехала». Парень с серьгами пообещал, что они об этом подумают. У них еще не улеглись переживания из-за истории с баром, который так и не удастся открыть, потому что самый умный из банды сбежал со всеми деньгами.

Они совершили несколько поездок от моего дома до своего района, забирая мебель и прочие вещи.

Польза взаимная: парни улучшат обстановку и получат всякие домашние приборы в свою берлогу, а мне не придется самому выносить на улицу кучу барахла. Я предложил им взять книги – сколько захотят. Если угодно – все, которые еще оставались на полках. Но нет. Книги им не нужны. Они вынесли комод и буфет, предварительно их разобрав, чтобы уместились в машине, а также два столика, кухонную утварь, торшер, обеденный стол из гостиной, кое-какие инструменты… То, что им не пригодится, они продадут. Я несколько раз просил их быть осторожными и не поцарапать стенки в лифте, потому как здесь живут и другие люди и мне не хочется выслушивать жалобы или оплачивать ремонт.

Никита, которого вроде бы ничуть не удивило мое желание избавиться от стольких вещей, перебил меня:

– Послушай, пап, а с диваном как быть?

– Диван остается здесь.

Под конец все трое взмокли от пота и с трудом переводили дух, натужно дыша полуоткрытыми ртами (почему они не могут дышать носом?), но были очень довольны и неуклюже подбирали слова, чтобы выразить мне свою благодарность. Я предложил им воду – газированную или из-под крана. Они отказались. Предложил что-нибудь перекусить, но не в добрый час, потому что они тотчас сожрали целое блюдо черешни, которую я наивно приберегал на полдень, чтобы съесть со сливками и миндальным ликером. А эти ненасытные черти умяли еще и полдюжины бананов.

Никита на несколько минут остался со мной наедине, пока приятели ждали его в машине. Наконец-то я мог отругать его – очень мягко, надо сказать, – пользуясь тем, что нас никто не слышал:

– Слушай, ты все время чесал себе спину.

– Просто, когда я потею, кожа страшно зудит. Наверняка вся футболка будет в пятнах крови.

– А что, мазь не помогает?

– Эта мазь – чистое надувательство. С таким же успехом можно мазаться майонезом.

Потом Никита спросил про куклу. Продолжаю ли я ее эксплуатировать. Ведь он мог бы несколько улучшить свое материальное положение, продав ее за горстку евро.

– За сколько же?

Но мой бедный сын ни черта не смыслит в коммерции.

– Ну, за пятьдесят евро, – говорит он простодушно.

– Какие пятьдесят евро? Ты что, не видишь, что это высокотехнологичный продукт?

У Никиты в глазах тотчас вспыхивает алчный огонек, а я жалею, что совершил акт неблагодарности и даже жестокости, назвав Тину продуктом. Никита захотел узнать, сколько же можно запросить за нее на eBay, на Wallapop или, допустим, на «Растро».

– А тебе не будет стыдно продавать на улице сексуальную игрушку?

– Мне ничего не стыдно. Я остался с пустыми карманами.

– Не вздумай просить меньше четырехсот.

Он собрался взвалить ее на плечо как доску и тащить на виду у всех, не думая о том, как потом будет сплетничать местный народ. Я начал объяснять ему, что являюсь представителем добропорядочной профессии, мне надо заботиться о своей репутации и Никита может скомпрометировать меня, если кто-то догадается, что он мой сын. Правда, Никита не имеет ни малейшего представления о таких вещах, как добропорядочность и репутация, но, чтобы не ввязываться в споры, согласился вернуться ближе к вечеру уже без своих корешей и запастись мешком или большой сумкой, куда можно будет спрятать Тину.

– А что, разве кто-то запрещает иметь кукол?

– Ты лучше слушай да помалкивай.

Вечером мы с ним вели себя как два убийцы, решившие избавиться от трупа. Тина – спокойная, чистая, надушенная – молча переживала смену хозяина. Я старался не смотреть ей в глаза. Так как мешок оказался коротковатым, мы предпочли, чтобы из отверстия торчала не голова с чудесными волосами, а ее красивые ножки, осмотрительно прикрытые пластиковым пакетом. В другой мешок сложили белье, туфли на шпильке и аксессуары, за исключением двух флаконов духов – одного начатого и второго, еще не открытого. Я довольно много заплатил за них, поэтому решил оставить у себя.

– А четыреста евро – это не слишком дорого?

Боюсь, что он лопухнется и продешевит. Но что бы он за нее ни выручил, я посоветовал ему положить деньги на карточку. Надо быть полным идиотом, чтобы опять угодить в ту же ловушку, заведя общую кубышку. Никита попросил не напоминать ему лишний раз о той истории, они с ребятами до сих пор не пришли в себя. Перед уходом он обнял меня и похлопал по спине. Я едва устоял на ногах. И все же этот парень меня любит. На свой манер, но любит. Последнее, о чем я его попросил, когда он уже выходил из квартиры, взвалив мешок на плечо, это хотя бы изредка причесывать Тину, оберегать ее от солнечного света, не ронять и обращаться с ней как можно осторожнее.

– А главное – чистота, безупречная чистота.

2.

Дорогая Тина!

Мой друг Хромой, как я привык называть за глаза твоего первого хозяина, заменил тебя новой куклой. Она разговаривает, опускает и поднимает веки, запрограммирована на то, чтобы поддерживать беседу по-английски и вести себя в соответствии с разными типами характера – быть ласковой, послушной или властной… Не знаю, сколько разных функций в нее заложено. Зато точно знаю, что мой друг заплатил за нее кучу денег. Он редко о ней упоминает. А если упоминает, то с гордостью дает понять, что кукла влюблена в него и относится к нему с обожанием.

А ты мне нравилась такая, как есть – молчаливая, безжизненная, со способными гнуться руками и ногами и силиконовой кожей. Немного отчужденная, это да, но все-таки у меня оставалось ощущение, что ты меня слушала и понимала. Сейчас, когда тебя больше нет рядом, я с благодарностью вспоминаю те хорошие минуты, которые мы провели вместе.

В этом месяце нам надо было разлучиться, и ты хорошо знаешь почему. На самом деле твоя ссылка в шкаф, продиктованная осмотрительностью, стала первым шагом к нашей разлуке. После этого ничего между нами уже не было таким, как прежде, когда никакие соображения не могли помешать твоему постоянному присутствию на диване. Я принимаю твой молчаливый упрек, но что делать, я человек слабый и готов пожертвовать свободой из страха, что кто-то меня осудит.

Я обещал, что ты не закончишь свои дни на скамейке в парке, что я не брошу тебя там ночью, к радости или на посмешище утренним дворникам. Или к возмущению гуляющих. Поверь, за всю свою жизнь я редко с такой болью расставался с кем-то из дорогих мне людей. Для меня ты была человеком, поскольку обладала человеческими свойствами, которыми сам же я и наделял тебя.

Благодаря тебе я обходился без покупной любви, опасной для здоровья и отягощающей совесть участием в системе эксплуатации людей. А еще спасибо тебе за то, что ты заменила мне другой вид секса, за который вроде бы платить не надо, потому что он связан с совместной жизнью; но на деле платить за него все равно приходится – и в итоге он обходится дороже и грозит немалыми разочарованиями и конфликтами. Спасибо и за то, что ты освободила меня от одиночества, которое испытывает человек, заключенный в четырех стенах своей квартиры. Одиночества серого, тягостного и разрушительного. Скажу больше. В списке моих приоритетов сегодня я ставлю общение выше наслаждения.

Меня радовало, что тебя не нужно было умолять о сексе или изощряться, чтобы заслужить твою ласку. Рядом с тобой не приходилось притворяться рыцарем или стараться тебе понравиться; я не ждал от тебя оценки моего поведения, не ждал указаний, что мне говорить и что делать, – в обмен на перепих в постели. Я никогда не относился к тебе только как к игрушке или как к замене женщины. Ты была плотью, в которую я вдохнул душу. Я сделал тебя человечной, потому что наполнил твою красоту человечностью, сделал тебя реальной, наполнив реальностью. Я знаю, что говорю и почему это говорю.

Не могу гарантировать, что вскоре ты окажешься в руках, которые будут лучше моих рук, но поверь: выбор у меня был невелик. Дай-то бог, чтобы ты попала в дом к хорошему человеку и он отнесся к тебе с уважением, заслуженным тобой. От всего сердца желаю тебе этого, моя дорогая, моя прекрасная Тина.

3.

Радостный переполох в нашем углу бара. У Хромого появилась язва на внутренней стороне правой ладони. Наконец-то! Он уверен, что еще вчера вечером ее не было. Уверен? Уверенней быть нельзя. Новую болячку он обнаружил сегодня утром, придя на работу. Она зудит, но чуть-чуть, так что поначалу наш друг даже не придал этому значения, просто почесывал иногда это место. И вдруг, занимаясь своими обычными делами, глянул на руку и увидел все то же красное пятнышко – такое знакомое. Noli me tangere на начальной стадии. После обеда болячка стала размером с рисовое зернышко. Но пока еще не нагнаивается. Хромой был доволен. Мы с Агедой – тоже, поскольку решили, будто разгадали эту загадку.

Все указывает на то, что причина проблемы кроется в консервированных сардинах. Хромой их обожает: ест и с хлебом, и в салатах, и добавляет в пасту с томатным соусом. Следуя нашему расписанию, он позавчера открыл на ужин одну банку, вчера вечером – вторую. По всей видимости, он поглощал сардины в большом количестве, чередуя с анчоусами в масле, что теперь мы все трое считаем в равной степени опасным для его здоровья.

Таким образом, идея Агеды оказалась верной. Язвы у Хромого вызывали рыбные консервы, которые я тоже время от времени ем, однако мне они никакого вреда не приносят. Мы с Хромым искренне признали правоту Агеды. Она скромно заметила: главное, что мы обнаружили источник болезни, и это поможет с ней бороться. Довольная своим метким попаданием, Агеда предложила такой план: пусть Хромой чуть позже, когда у него затянется нынешняя язва, снова начнет есть сардины. Таким образом, по ее мнению, мы избавимся от любых сомнений и получим окончательное доказательство. Хромой, пивший в этот миг пиво, чуть не поперхнулся.

– Вот черт!

Сегодня днем Агеда не пришла на площадь Сан-Кайетано, чтобы встретиться со мной. Сперва я подумал, что из-за толстого пса ей пришлось идти медленно и поэтому она опаздывает. На всякий случай решил подождать ее на террасе «Коначе». И шел к ресторану со своим пакетом в руках, когда чуть не наступил на лежавшего на земле стрижа. Я осторожно тронул его носком ботинка. Неподвижное птичье тельце уже облепила мошкара. Эта картина вызвала у меня такое отвращение и так взбудоражила, что я резко развернулся и двинулся в сторону дома, охваченный самыми мрачными предчувствиями.

Вечером в баре Альфонсо Агеда объяснила, почему не появилась на площади. Виной тому, как я и думал, был толстый пес. Агеда стала извиняться, но я возразил, что она вовсе не обязана непременно приходить на встречу, о которой мы заранее не договаривались. Она рассказала, что у ее Тони дела совсем плохи. Он не ест и почти не пьет, с большим трудом встает на лапы, еле дышит, и наверняка у него что-то болит. Она советовалась с ветеринаром и обещала к завтрашнему утру принять решение.

– Сами понимаете какое.

Все эти подробности Агеда описывает с видимым спокойствием, но напрасно хочет нас обмануть. Даже по улыбке заметно – и особенно по улыбке, – как трудно ей притворяться, чтобы не испортить вечер своими переживаниями.

Сегодня нам не пришлось устраивать складчину. Проявив чудеса любезности, Хромой в знак благодарности за наши медицинские советы оплатил счет сам.

На выходе из бара, стоя на тротуаре, он попросил меня оставить Пепу у него на ночь. Агеду приятно удивил этот наш обычай. Хромой объяснил, что он является крестным отцом Пепы «со всеми вытекающими отсюда высокими обязанностями». И добавил: дома у него есть миски для воды, для еды, а также коробка с собачьими галетами, мешок с полосками вяленого мяса, рулончик полиэтиленовых пакетиков для уборки за собакой и плед, предназначенный исключительно для его мохнатой крестницы.

Распростившись с Хромым у его подъезда, мы еще несколько минут поболтали с Агедой, стоя на тротуаре. Мне показалось, что можно воспользоваться отсутствием Хромого и подарить ей начатый флакон духов, оставшийся от Тины. Легко себе представить, какие шутки стал бы отпускать наш друг, если бы это случилось при нем. Флакон лежал у меня в кармане куртки, как и днем, когда я отправился на рынок, хотя погода стояла такая, что можно было выйти на улицу в рубашке с коротким рукавом.

Я уже готов был вытащить духи из кармана, но вдруг понял, какую ужасную глупость вот-вот совершу. И как мне, тупому идиоту, раньше не пришло это в голову? Во флаконе осталось чуть больше половины содержимого. Разумеется, Агеда спросит, откуда он взялся. Разве приятно ей будет получить в подарок то, что раньше принадлежало другой женщине? Не хватало только, чтобы она узнала, что этой другой была кукла! Слава богу, я вовремя спохватился. Открытый флакон я приберегу для себя. Он поможет мне вспоминать Тину. А другой, целый, подарю Агеде. Надеюсь, она сумеет оценить духи.

4.

У меня создалось впечатление, что мой телефон звонит по-разному в зависимости от того, кто меня добивается. Нынешним жарким утром я услышал первый звонок и сразу решил: Агеда. Посмотрел на часы. Без нескольких минут десять. И повторил: это Агеда. Телефон продолжал трезвонить, и у меня уже не было никаких сомнений, что сегодня толстый пес в последний раз увидел дневной свет.

Вот и он тоже меня опередил.

Агеда хотела, чтобы ветеринар пришел к ней домой и усыпил Тони там. Но в этот час в ветеринарной клинике всегда царит суматоха, и врач приехать не сумеет. Поэтому она спросила, не соглашусь ли я отвезти их туда на своей машине. Она могла бы взять такси, но сомневается, что шофер пустит в салон собаку. О том, чтобы тащить Тони на руках, и подумать страшно. Потом Агеда, разумеется, добавила, что, если мне некогда, она как-нибудь справится сама.

Когда я приехал к ним, Тони лежал на боку в комнате, куда, по словам хозяйки, почти никогда не заходил. Он был тихим, неподвижным и спрятался тут, чтобы ждать смерти в темноте. Умение принять свой конец кажется мне признаком высокого чувства собственного достоинства. Пора умирать? Значит, будем умирать и постараемся не причинять беспокойства другим. Такая вот замечательная философия свойственна некоторым животным. И вы, люди, вечно тоскующие, ноющие, впадающие в панику либо уповающие на свою бессмертную душу, могли бы поучиться у них.

Я наклоняюсь, чтобы мое лицо попало в поле зрения собаки. «От него сильно воняет», – говорю я про себя, поскольку не хочу, чтобы меня слышала Агеда. Она только что зажгла свет и стоит у двери, не входя следом за мной в комнату. У толстого пса в глубине зрачка горит красная точка, но, когда я сажусь рядом на корточки, точка потухает. Отодвигаюсь – снова вспыхивает. Я загораживаю собой свет от лампы – вспышка повторяется. Провожу рукой по горячей черной голове. Пес никак не реагирует. Не благодарит меня и не отпихивает. И я сразу чувствую, что перестал вызывать у него неприязнь.

Я пытаюсь понять, что выражает его глаз: «Я больше не хочу, я больше не могу, вытащите меня отсюда, у вас ведь хватит доброты, чтобы не оставить меня одного в последний час. Не нужно лаять мне на ухо человечьи слова, не надо гладить, хватит вашего присутствия рядом, а еще, пожалуйста, приберегите демонстрацию своего горя до тех пор, когда я уйду».

Мы тронулись в путь. Агеда взяла с собой плед и две собачьи игрушки, как посоветовал ей ветеринар. По его убеждению, знакомые предметы и запах пледа помогут животному смягчить чувство, что он находится в чужом месте, когда его будут усыплять. Черный пес тяжелее, гораздо тяжелее Пепы. Я несу его неподвижное тело с болтающимися ногами, для надежности прижимая к груди. Агеда молча спускается вниз по лестнице передо мной. Когда эта женщина не болтает без умолку, кажется, что ее окружает трагический ореол. Внизу мы сталкиваемся с любопытной соседкой. Бедный Тони, неужели с ним «что-то не так»? Агеда объясняет, что мы везем его в клинику и очень торопимся. Больше она ничего не говорит, и мы выходим на улицу. А уже у машины возникла ситуация, о которой мне следовало подумать заранее. Но я, черт побери, не подумал, а теперь было уже поздно. Я попросил Агеду достать из моего брючного кармана ключи от машины. Я чувствовал, как ее пальцы опускались все глубже – решительные пальцы-разведчики, готовые вот-вот коснуться запретного. Было не время для шуток, но от некоторых мыслей невозможно отмахнуться. Расстилая собачий плед на заднем сиденье, она спросила, не буду ли я против, если она сядет рядом со своим псом.

5.

Выключив двигатель, я глянул через ветровое стекло на небо. Стрижи? Ни одного. На меня накатывают приступы безобразного, липкого одиночества, если я не вижу там, наверху, их силуэтов, четко очерченных на синем или сером фоне.

По просьбе Агеды я остался с толстым псом в машине, примерно в ста метрах от центрального входа в клинику, заняв на парковке первое же свободное место. Она сказала, что пойдет оформлять бумаги и узнает, через какую дверь нам следует войти, поскольку ветеринар предупредил, что перед эвтаназией Тони лучше не пересекаться с другими животными.

А еще Агеда попросила меня сесть на заднее сиденье, позаботиться о Тони и сказать ему несколько ласковых слов, чтобы он не чувствовал себя брошенным. Так что я устроился рядом с головой бедного пса и, как только мы остались вдвоем, поинтересовался, какие темы для беседы он предпочел бы. Футбол, политика, литература? А так как он ничего не ответил и никак не показал, что понял меня или хотя бы услышал, я заговорил и сказал что-то, чего сейчас и сам, разумеется, не могу припомнить, но примерно следующее:

– Что ты чувствуешь, умирая? Считай, что тебе повезло. Поверь, никакой боли ты не почувствуешь. Если хочешь, я объясню, как все будет происходить. Это просто и быстро. Сперва тебя обезболят, потом вколют смертельную дозу лекарства, и ты, ничего не сознавая, освободишься от оков жизни. Ты читал «Несчастье родиться» Эмиля Чорана? Скорее всего, нет. Ты не производишь впечатления начитанной собаки. Скажем, Пепе (она шлет тебе, разумеется, привет) я много раз читал вслух стихи, а иногда даже отрывки из философских сочинений. Мне кажется, ей они нравились. А судил я об этом в первую очередь по ее морде – на ней отражалось что-то вроде внимания и уважения. Короче, толстяк, я не собираюсь конфузить тебя сравнениями и выставлять тем самым в невыгодном свете, что слишком легко сделать, учитывая твою необразованность и отсутствие тонкого воспитания. Порадуйся своей оплаченной смерти. Это ведь роскошь. Принадлежи ты к человеческому роду, пришлось бы тебе испить чашу страданий до последней капли.

И ведь хрен их кто разберет!

Если ты человек, тебя заставляют умирать как собаку, если ты собака, тебе обеспечивают безболезненную смерть, делая все возможное, чтобы не волновать, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Ты только подумай, мы, граждане этой страны, со всем нашим прогрессом и всеми нашими машинами до сих пор не имеем закона, разрешающего эвтаназию. Я завидую твоей судьбе, завидую твоему спокойствию. Тебе остается несколько минут жизни, если это жалкое состояние еще можно назвать жизнью, и ты лежишь тут как ни в чем не бывало, умираешь без кривляний и надрыва. Мне нравится твоя линия поведения. Настолько нравится, что я возьму ее за образец – и очень скоро, когда мне тоже придет час сказать «прощай» всему окружающему.

Я увидел, что к нам идет Агеда, но уже без пледа и без игрушек, и напоследок я попросил толстого пса:

– Слушай, парень, сделай одолжение. Скажи правду, пока нас никто не слышит. Это твоя хозяйка бросала мне анонимки в почтовый ящик? Тебе не обязательно отвечать мне лаем. Я ведь знаю, что у тебя нет на это сил. Будет достаточно, если ты просто моргнешь или шевельнешь хвостом. Почему ты не отвечаешь?

У Агеды были печальные глаза и тусклый голос. Она сообщила, что все уже готово и ветеринар ждет. Я взял Тони на руки и понес умирать. Положил на стол в операционной, но мне не захотелось присутствовать при этой милосердной казни. Я сказал Агеде, что, если она не против, я лучше подожду в машине. Она ответила, что можно и не ждать, эвтаназия, наверное, займет некоторое время, а вернуться домой нетрудно и своим ходом. Я простился с толстым, тихонько похлопав его ладонью по хребту.

6.

В последние дни своей жизни я вижу только одну возможность выяснить, кто же столько лет бросал мне в почтовый ящик записки. Перед мысленным взором у меня происходит совершенно неправдоподобная сцена. Раздается звонок, я открываю дверь – на пороге стоит человек, называющий себя автором анонимок. «Как, это ты?» – спрашиваю я с большим или меньшим изумлением – в зависимости от того, кто ко мне явился.

Мне никогда не узнать правды, скрытой за этой неприятной историей. Я мог бы, конечно, отмахнуться и с гордым видом заявить, что не придаю этому никакого значения, то есть соврать. Эти записки, эти чертовы записки, с первой до последней, многие годы вызывали у меня что-то вроде крапивницы, а часто и лишали сна. Я много раз воображал, как однажды, входя в подъезд или выходя из лифта, застану на месте преступления человека, который потратил немалую часть своей жизни на слежку за мной и злобные выпады в мой адрес. Не дав ему тронуться с места и сказать хоть слово, я брошусь на него с яростью голодного волка. Хотя прекрасно понимаю, что в таких фантастических картинах мне нравится рисовать себя куда более свирепым, чем я есть на самом деле.

В очередной раз перебираю пачку анонимок. Читаю:

Ты никогда не болеешь? С тобой никогда не случается несчастных случаев? Неужели никогда не наступит такой час, когда ты порадуешь нас, попав в больницу? Наверное, именно таких типов, как ты, от которых нет никакой пользы обществу, имеет в виду поговорка: «Сорная трава на корню крепка».

До чего озлоблен должен быть человек, чтобы написать такое. Кому я мог внушить подобную ненависть? Я думаю об Амалии и говорю без тени сомнения: «Это может быть только она», – но тотчас отказываюсь поверить, что после стольких лет прожитых врозь я заслуживаю хотя бы кроху ее внимания. Я думаю о Рауле и моей невестке и тоже не считаю невозможным, чтобы один из них или они оба задумали эту долгосрочную месть, хотя во время наших встреч никогда ни словом, ни жестом не выдали себя. Агеда? Может, эта тихоня сильно оскорбилась, когда я ее бросил, и с тех далеких времен тайком следила за мной? А с какой целью? Какую радость или какую пользу для себя могла она извлечь из подобной затеи, если ей не было дано увидеть мою реакцию, когда я доставал из ящика и читал записки?

Иногда меня одолевает мания преследования, и мне кажется, что вокруг плетется какой-то заговор – к нему присоединились и директриса, и коллеги по школе, и старые приятели, уже исчезнувшие из поля моего зрения, и вредные соседи… Короче, все, кто по той или иной причине желают мне зла. Возможно, даже существует некое Агентство травли, которое готово за деньги испортить жизнь определенным людям, так что заказчику можно больше ни о чем не заботиться.

А вот еще одна записка без даты, полученная, видимо, когда я сидел дома на больничном:

Ну что, притворяешься больным, чтобы не ходить на работу?

Учитель, который отлынивает от уроков, наглец и мошенник – вот ты кто.

7.

Во время нашего телефонного разговора Никита что-то мямлит и изворачивается, вместо того чтобы прямо сказать «нет». Осипший голос, полусонные фразы, кряхтенье. Да, вчера он лег очень поздно. Да, по вечерам в субботу в баре черт знает что творится. А под утро была драка, и он получил по морде, зато и сам свалил шестерых. Да, он измотался вусмерть, и мой звонок – в одиннадцать утра! – вытащил его из кровати.

– А ты что, теперь спишь на кровати?

– На матрасе, положенном на пол.

Казалось, его не только не обрадовало мое предложение, а наоборот, разозлило, пока он не понял, что на обед я его приглашаю, чтобы поговорить о деньгах покойной бабушки, которые дядя Рауль вернул мне целиком и полностью. И тут Никита вдруг сразу забыл про лень, отговорки и кряхтенье. Мы быстро договорились пообедать вместе в одном из центральных ресторанов. Я предупредил Никиту, что заведение, где я хочу заказать столик, довольно высокого разряда, поэтому хорошо было бы ему явиться туда в приличном виде, по крайней мере чистым. Сын с упреком заявил, что я стал похож на его мать. И вообще, он такой, какой есть, и если это меня не устраивает, ему лучше провести день с приятелями.

Он опоздал – пришел с черными кругами под глазами, какой-то весь нескладный, но вполне умытый и одетый аккуратно, хотя небритый и в стоптанных кроссовках с болтающимися шнурками. Последняя деталь настолько бросалась в глаза, что показалась мне продуманной, и я счел за лишнее указывать ему на них. Никита схватил меня в объятия – высокий, сильный, – и я тотчас почувствовал идущий от него резкий запах сырых стен, ну, не знаю, пара из кастрюль с супом, плохо проветренной кухни. Когда он сел напротив, я сказал, что скула у него заметно распухла. Он ругнулся, а потом объяснил, что не угадал намерения того пьяного типа и не смог уклониться от удара.

– Зато потом – раз, раз – и этот идиот лежал весь в крови, как свинья на бойне. И если бы меня не оттащили…

Вот такой у меня сын. Он ведь еще в школе ломал чужие кости. Мой сын, он совсем взрослый и простоватый, зато всегда прет напролом и страху не знает.

– А я думал, ты помогаешь на кухне, ну, подаешь, моешь… А ты, оказывается, в этом баре вышибалой служишь.

Он ответил, что делает все, что велят, как и другие ребята, потому что у них одна команда. И так далее.

Никита закидывает в рот ломтики ветчины, салат с морскими раками (фирменное блюдо) и крокеты с такой неумеренной жадностью, что мне хочется ему напомнить: закуски мы заказали все-таки для нас двоих. Но я промолчал – просто потому, что увидел: мой сын ест с аппетитом и удовольствием, а ведь мы, хотим того или нет, пожизненно остаемся отцами, то есть инстинкт заставляет нас in aeternum[60] заботиться об откорме своего потомства, хотя это не помешало мне поскорее ухватить один крокет и для себя, ведь таков закон природы: надо съесть побольше, коль скоро ты именно с такой целью сел за столик в ресторане.

Я спросил, что он сделал с Тиной.

– А это еще кто такая?

И Никита рассказал, перекатывая комок еды во рту, чтобы оставить пространство для выхода слов. Они посадили Тину в угол бара в качестве украшения – а рядом с ней у столика стоит пустой стул на случай, если кому из клиентов захочется выпить в компании привлекательной женщины. А нет ли в мобильнике у Никиты ее фотографий? Нет, ни одной. Потом он признается, что кукла (Тиной он ее не называет) сидит босиком. Почему? Одна туфля потерялась, или ее сперли, точно неизвестно, и тогда хозяин решил, что пусть лучше показывает свои ножки, ведь, по мнению всех, кто служит в баре, они у нее очень красивые. И тут вдруг в припадке подозрительности я спрашиваю, а не голая ли она там у них позирует.

– Нет, в лифчике и трусах, которые на ней и были, когда ты мне ее подарил.

А на шею ей повесили табличку: «Не трогать».

– Надеюсь, ты никому не объявил, что раньше она принадлежала твоему отцу?

– Да кому какое до этого дело!

На первое мы оба заказали суп-пюре из белых грибов.

– Как ведет себя твоя кожа?

Судя по всему, его псориаз как-то стабилизировался: не становится ни хуже ни лучше. Никита, если не забывает, мажет пораженные места мазью, которой осталось не так уж и много. К счастью, пятна легко скрыть под одеждой. Но ни в море, ни в бассейне он купаться не станет и вообще не снимет рубашку там, где кто-то может заметить красноту и чешуйки.

Пока мы ждем второе (он – бургер из говядины с жареной картошкой и овощами, я – телячьи щечки с овощами), спрашиваю, хотел бы он когда-нибудь получить мою машину.

– А ты что, собрался покупать новую?

Казалось, тема его мало заинтересовала. Но как только принесли еду, он мгновенно оживился. Машина, по его словам, ему очень даже пригодилась бы: можно было бы что-то перевозить или путешествовать с приятелями.

– Ага! – перебил его я. – И при этом напиваться вусмерть и врезаться в какую-нибудь стену.

По словам Никиты, вся беда в том, что у меня нет к нему никакого доверия. Вот что он такого плохого делает? Например? Наркотики не употребляет, ну, может, забьет иногда косяк, но это ерунда на самом деле, и не напивается, потому что к спиртному у него отвращение. В доказательство своих слов он кивнул на стоявшую перед ним бутылку кока-колы. А если мне этого мало, чтобы отнестись к нему как к вполне нормальному парню, он хочет напомнить, что зарабатывает на жизнь своим горбом, что у него есть работа – тяжелая, дающая мало денег, но она ему нравится. Я тихо прошу его не заводиться. На нас и так уже смотрят люди. Но ему нет до этого дела («А мне пох, пусть смотрят!»). Разве он не понял, что я пошутил? Я ведь предлагаю ему машину. Не сейчас, не сегодня, но в будущем, не исключено, что и в скором будущем. Что ему еще надо?

Однако в глубине души меня радует, что он возмущается, спорит и требует, чтобы к нему относились с уважением.

– Ты что-то нынче не в духе, а?

– Знаешь, можно подумать, что ты только и ждешь, как бы мне яйца прищемить.

Вскоре он переводит разговор на бабушкины деньги:

– Правда, что ты решил все отдать мне?

– Зависит.

Тут я беру самый серьезный тон, нравится это Никите или нет. Мне совсем не хочется, говорю я, чтобы он потратил наследство моей матери на чьи-то грязные забавы. – Если речь будет идти о твоих личных расходах – на одежду, еду, на все, что тебе понадобится, тогда я переведу эти деньги на твой счет.

– Мне это будет весьма кстати.

– Но я не хочу, чтобы кто-то тебя облапошил.

– Будь спок. Я умею постоять за себя.

Подобрав все до последней крошки со своей тарелки, он спросил, буду ли я доедать мясо, оставшееся на моей. Я не успеваю ответить, как он набрасывается на мои телячьи щечки, которые мне показались уже остывшими, а потом, все еще с полным ртом, просит заказать ему на десерт флан со сливками и шарик мороженого. Меня так и подмывает задать вопрос: когда он ел в последний раз? Сам я уже давно насытился – и не просто насытился, а чувствовал, будто мой живот вот-вот лопнет. Если на что-то и было место, то только на чашку черного кофе.

И тут я решил разведать, не случалось ли такого, чтобы мать или кто-то другой поручили Никите бросить записку в мой почтовый ящик. По его лицу я сразу угадал, что получу такой же ответ, как если бы спросил у трактора, который час. Никита просто ничего не понял:

– Записку? Какую еще записку?

А так как это дело не вызвало у него ни малейшего интереса, я легко перевел разговор на другую тему.

На выходе из ресторана я вручил ему копию ключа от моей квартиры. И велел хорошенько спрятать. Сын не скрыл удивления.

– Никогда не знаешь, что может случиться, – объяснил я.

И добавил: а вдруг однажды, выходя из душа или еще почему-то, я потеряю сознание, вот тогда ему и пригодится ключ.

– Но несколько лет назад ты отказался мне его дать.

– Вот именно что несколько лет назад, когда ты еще был дитя дитем. А теперь ты взрослый мужчина.

– Все насмехаешься, да? Я уж и не верю, что наступит тот день, когда ты будешь воспринимать меня всерьез.

Он сунул ключ в карман, не задавая больше вопросов. И после дежурного объятия зашагал по улице – здоровенный, сытый, в кроссовках с развязанными шнурками. Прежде чем скрыться за поворотом, он обернулся, с улыбкой поднял вверх руку с зажатым в ней ключом и сделал вид, будто изо всех сил бросает его в сторону машин, потом, показав мне кукиш и опять ключ, изобразил, будто заглатывает его, после чего смешно подпрыгнул и завернул за угол.

8.

Брат не позвонил мне, чтобы сообщить, что перечислил деньги на мой счет, ну а я не позвонил ему, чтобы подтвердить получение. Кажется, мы мало что можем сказать друг другу, а теперь, когда он ходит оглушенный смертью дочери, почти ничего.

Какое-то время назад я вроде бы решил больше не писать о нем в этом дневнике, но ведь понятно, что поток воспоминаний не зависит от того, открыл ты или, наоборот, закрутил кран по своему желанию. Хотя на самом деле сегодня вечером мне захотелось вспомнить вовсе не Рауля. Он пришел мне на ум совсем по другому поводу. Между нами никогда и ни в чем не было согласия, за исключением безоговорочной ненависти к Эктору Мартинесу, хотя щедрость старого дантиста позволила нам обоим благополучно закончить университет. Я хотел было написать в оправдание Эктора, что он никогда не сделал ничего плохого ни мне, ни брату, но не хочу врать. Он посмел на несколько лет украсть у нас нашу мать, и мы не смогли ему этого простить.

У меня нет ни малейших сомнений, что сеньор Эктор вел себя с мамой как настоящий кабальеро, облегчая ее вдовью участь, в первую очередь спасая от одиночества, и щедро давал то, в чем она так нуждалась, – внимание и любовь… Он часто возил ее в путешествия, из своего кармана оплачивая все расходы. Благодаря ему она стала лучше одеваться, он часто дарил ей цветы, а иногда и драгоценности. Вместе они ходили на концерты, в музеи, в шикарные рестораны и посещали разного рода приятные места. Наконец-то кто-то старался доставить удовольствие ей самой, а не наоборот, как случалось обычно. Мне понадобилось немало времени, чтобы осознать это, и, полагаю, моему брату тоже.

Мы подозревали, что этот безупречно одетый, слегка церемонный и добрый, по словам мамы, сеньор решил занять место нашего отца. Нам было прекрасно известно, какую материальную помощь он оказывает нашей семье, и поэтому мы не могли бросить ему в лицо неприятную правду.

За спиной сеньора Эктора мы вырвали у мамы обещание держать его подальше от наших глаз. Но Раулю и этого было мало. Он просто запретил ей выходить замуж за этого семидесятилетнего человека. И я поддержал брата. Мама успокаивала нас, просила отнестись к ситуации с пониманием, попробовать получше узнать Эктора; а еще она давала нам всякого рода объяснения, чтобы умерить наши страхи, которые считала беспочвенными. Говорила, что папа всегда был и останется в ее сердце, но я в это не верил.

Таким образом мы редко видели Эктора (я почти совсем его не видел, поскольку уже жил независимой жизнью), но иногда обстоятельства вынуждали нас с ним пересекаться. То Раулю, то мне приходилось быть свидетелями сцен, которые заставляли нас саботировать отношения матери с этим человеком, пока мы наконец не добились своего – они расстались. Как-то утром брат разбудил меня вне себя от ярости и сообщил, что видел, как они целовались. Сейчас уже не помню, где он их застукал, да это и не имеет никакого значения.

– Целовались, Тони! В губы! Ты можешь себе такое представить?

Рауль воспринял это не только как действие, противное гигиеническим правилам, и как оскорбление памяти отца, но и как неоспоримое доказательство желания Эктора влезть в нашу семью.

– Такие типы притворяются любезными, а стоит им добиться своего, скидывают маску, начинают командовать и завладевают тем, что им не принадлежит.

Я так и не понял, почему Рауль пришел к таким выводам, но одна только мысль, что Эктор Мартинес коснулся своими шершавыми губами губ нашей матери, вывела меня из себя.

Однажды вечером я направлялся к маме, чтобы забрать белье, которое она мне обычно стирала, и увидел, как они вдвоем выходят из такси. Они немного прошли, взявшись за руки, и, чуть не доходя до подъезда, в тени дерева вдруг обнялись. Место было не таким темным, чтобы я не разглядел, как Эктор мял ее груди, а мать не только не протестовала, но еще отклонялась немного назад, чтобы облегчить ему задачу. Я стоял метрах в двадцати от них и чуть не закричал от возмущения, но быстро одумался и счел за лучшее уйти, не заходя к матери.

9.

С годами стало нужно хорошо присматриваться, чтобы понять, что прежде эти лепестки были желтыми. Когда я в первый раз увидел розу в вазе с узким горлышком на комоде, она уже успела завянуть. Я наивно посоветовал маме подлить туда воды.

– Вот сам и подлей, – ответила она.

С каждым днем роза становилась все бледнее, листья скрутились и высохли так, что были похожи на бумажные. При самом легком прикосновении они отпадали от стебля. Пролетело несколько месяцев, прежде чем я понял, что мама сохраняла цветок в знак протеста против поведения своих сыновей. Это была роза из последнего букета, подаренного ей Эктором Мартинесом. Когда она мне в этом призналась, я уже едва помнил человека, с которым ей пришлось расстаться по нашей воле. Но в конце концов, не знаю точно когда, она выбросила розу в мусорное ведро.

В дни нашей юности Раулю было легче что-то разведать о личной жизни матери. Естественно. Они ведь продолжали жить под одной крышей, а я в последние полтора года учебы снимал квартиру вместе с другими студентами. Рауль по характеру был любопытным и во все совал свой нос, так что бедный сеньор Эктор прощался с нашей мамой у подъезда и не мог подняться к нам в квартиру (запасшись виагрой), а в квартире пройти в ее спальню, а в спальне лечь с ней в постель, как наверняка ему хотелось.

От брата я также узнал и другое: прежде чем сообщить Эктору, что им надо расстаться, мама сделала все, чтобы он восстановил отношения со своим сыном, попытался наконец с ним помириться и для этого съездил к нему. Я не знаю, чем завершилась та история. Зато знаю: накануне его отъезда в Канаду, когда уже был собран чемодан, мама прямо объявила ему, что они больше никогда не увидятся, поскольку этого требуют ее сыновья.

Позднее она завязывала отношения с другими мужчинами, но длились они, как правило, недолго. Кажется, хотя я и не уверен, мама пользовалась услугами брачного агентства. Она очень старалась, чтобы мы с Раулем ни с одним из них не познакомились. Потом она увлеклась игрой в бинго и придумывала себе еще какие-то развлечения, что не всегда оставалось для нас тайной и стоило ей денег.

Однажды во время семейного обеда она неожиданно и вроде как совершенно не к месту произнесла:

– Как редко я была счастлива.

Рауль бросил мне взгляд с другого конца стола, словно прося, чтобы я никак не комментировал ее слова. Это случилось как раз в те дни, когда у мамы появились первые признаки помутнения рассудка. Я сделал вид, что ничего не слышал, брат тоже, и ее фраза растаяла в воздухе, как в нашей жизни тает столько всего прочего, словно никогда и не существовало.

10.

Я не видел Агеду с прошлого четверга, когда возил ее в ветеринарную клинику. Она тогда сказала, что ближайшие дни будут для нее тяжелыми. Так было и со всеми прежними ее собаками. Но на сей раз она не собиралась прибегнуть к испытанному средству – поскорее купить новую. В крайнем случае, если одиночество станет совсем уж невыносимым, можно будет завести пару попугайчиков или кошку, учитывая, что они требуют меньше забот. А что по этому поводу думаю я? Мне тут же пришли в голову разные варианты выбора домашнего питомца, один другого нелепей, но я промолчал. Толстый пес уже стоял одной лапой в могиле, расстроенная Агеда сидела рядом с ним на заднем сиденье в моей машине и гладила его по голове… Момент был не совсем подходящим для шуток.

Как и сегодня. Она стояла на раскаленной площади с грустным лицом. И сразу же выпалила, что у нее есть ко мне просьба. Ее слова насторожили меня больше, чем она могла себе вообразить. Что, опять придется подставлять ей свои губы? Или сделать и следующий шаг – прижаться друг к другу? А что дальше – постель? Я предложил Агеде выпить чего-нибудь холодного на террасе «Коначе». Но она отказалась. И спросила, может ли проводить меня до моего дома. Ей надо со мной поговорить.

– Хорошо.

По дороге она завела речь о том, что я иногда оставляю Пепу у Хромого. Это так здорово, сказала она, а потом изложила свою просьбу: не соглашусь ли я оставить собаку на ночь и у нее, так ей будет легче вынести возникшую в доме пустоту. Если получится сегодня, было бы хорошо. Если мне вообще эта идея не нравится, «ничего страшного». Я судорожно придумывал правдоподобную отмазку, потому что не хотел расставаться с Пепой. Но было слишком жарко, и мозги плохо работали: нужные слова никак не приходили на ум. Мы поднялись в мою квартиру, и как только я открыл дверь, Пепа радостно кинулась к Агеде. А та заплакала при виде столь искреннего проявления любви. Только этого мне и не хватало.

Я опять предложил ей чего-нибудь выпить или перекусить. Она опять отказалась. Сегодня Агеда не планировала идти в бар Альфонсо. Как, впрочем, и я. В сложившихся обстоятельствах было бы неудобно не пригласить ее остаться на ужин, хотя, честно признаться, купленная мною на рынке дорада была не настолько крупной, чтобы насытить два желудка.

– Спасибо тебе, но нет.

Сидя на диване, Агеда обнимала Пепу и минут через двадцать увела ее с собой. А когда приведет обратно? Сие никому неведомо. И теперь я сижу дома, баюкая свое одиночество.

Было так грустно, что я раздумал готовить ужин и отправился в бар Альфонсо: мне были необходимы общество и болтовня Хромого, но он, как я и боялся, туда не пришел.

11.

Кто именно сказал, что жизнь – это сумбурная шахматная игра, сражение всех против всех без смысла и правил? Я мог бы, конечно, полистать свою черную тетрадь и отыскать точную цитату. Или эта мысль каким-то образом забрела в голову мне самому? Хотя было бы удивительно, если бы мой мозг породил что-то, что не является отзвуком чужих интеллектуальных трудов. В области идей я сродни навозным жукам, которые питаются чужим говном.

Я ничего не знаю и ничего не понимаю, потому что природа наделила меня мозгом низкого качества, короче говоря, сегодня ночью мне наверняка предстоит снова блуждать по территориям чистых домыслов. Я пытаюсь проникнуть в душу нашей матери, какой она сохранилась в моих воспоминаниях, если под душой понимать внутреннее пространство, похожее на футляр (или точнее было бы назвать это клоакой?), где каждый таит свою незыблемую истину. И я в который уж раз убеждаюсь, что никогда не имел доступа в такое пространство – ни у матери, ни у кого-то еще и только по отдельным косвенным признакам или догадкам могу составить представление о том, что прячется и происходит там внутри, хотя вряд ли мне суждено узнать, верное оно или нет.

Я часто воображал, как нанимаю пыточных дел мастера, чтобы он в моем присутствии заставил маму открыть все свои тайны – одну за другой.

– Ну-ка, бери щипцы и вырви у нее еще кусок мяса.

– Тони, ради бога! Мы уже пять часов провели в этом подвале. Что еще я могу тебе рассказать?

– Мама, разве ты не видишь, что мы с этим сеньором готовы довести допрос до самого конца? Тебе надо сделать только одно – признаться во всем. Не заставляй нас напрасно терять время. Каждый пыточный час стоит мне кучу денег.

Мама – одно из самых непонятных существ, которые встречались мне в жизни. И я ставлю в вину себе самому если не всю эту непонятность, то солидную ее часть. Видя мать изо дня в день – такую близкую, такую родную, – я и подумать не мог, что в ней надо было что-то еще и понимать. Я не задал ей нужных вопросов, не вел с ней долгих и подробных разговоров, мне и в голову не приходило, что она обладает неповторимой личностью, выходящей за рамки моих потребностей. Она с самого начала и до конца была для меня матерью на полной ставке, которая служит нам, отдавая себя целиком, была вечной кормящей грудью. Если ты падаешь, она тебя поднимает, если мерзнешь, укутывает потеплее, если поранишься, полечит и утешит. И кто бы в таких обстоятельствах подумал, что эта женщина мечтает получать в ответ столько же, сколько отдает?

Тут я прервусь. Уже слишком поздно, к тому же я перебрал коньяку. На сегодня хватит травить себе душу.

12.

Я уверен, что мама так и не смогла смириться с тем, что рассталась с Эктором Мартинесом. Старик ее обожал. Не смею судить, связывала ли их любовь. Наверняка нет – по крайней мере, в полном смысле этого слова, и по крайней мере, с ее стороны. Скорее, на мой взгляд, мама оказалась наконец в новой и, разумеется, приятной для нее роли – она получала, а не только давала. А что взамен выпадало на его долю, мне безразлично.

Из этой мысли вытекает еще одна, которую скорее можно назвать догадкой. Пока мама сохраняла ясность ума, она не простила нам, что мы заставили ее расстаться с этим элегантным и добрым сеньором. Правда, она ни разу не упрекнула меня в этом напрямую. Про Рауля не знаю. Время от времени она делала намеки или жаловалась на апатию, на то, что ждать ей в жизни больше нечего, а значит, и жить не хочется. Мы с Раулем знали – потому что не раз это обсуждали, – о ком она думала, когда донимала нас своими жалобами, не связанными с какими-то конкретными событиями. Мама старалась не упоминать при нас имя Эктора, и тем не менее я готов был поспорить на что угодно: как только мы приходили к ней в гости, она с горечью – а может, и негодуя на нас – вспоминала этого человека, который был щедр с ней, как никто другой.

И сейчас я спрашиваю себя: когда мама приглашала нас к себе на обед, не плевала ли она тайком нам в тарелки с супом? А могла ведь. Запросто.

У меня почти нет сомнений в другом: она решила незаметно отдалиться от нас. Не помню, чтобы при встрече мама не поцеловала меня или не обняла, но и искренней радости тоже не проявляла. И чем больше я об этом раздумываю, тем больше убеждаюсь, что она преуспела в искусстве скрывать свои истинные чувства и умудрялась наказывать нас с Раулем своей холодностью так, что мы этого не замечали.

– Что с тобой, мама?

– Не знаю, может, давление, а может, съела что-то не то.

Думаю, перед ней стояла неразрешимая дилемма. Доказательств у меня нет, но я не стану тут деликатничать, поскольку не даю показаний в суде, поэтому позволю себе дать сокрушительный залп, высказавшись совершенно откровенно. Я полагаю так: с одной стороны, мама считала, что должна нас любить, поскольку мы были ее детьми, она нас родила, вырастила и так далее. Но с другой стороны, она нас ненавидела и продолжала втайне ненавидеть, пока разум ее постепенно не угас.

Готов поклясться, что, когда мама порвала отношения с сеньором Эктором, она от обиды решила не признавать и наше право на счастье – это касалось как Рауля, так и меня, но не в том смысле, что она желала нам всяческих бед, нет, конечно. Ее бы глубоко ранило, как я теперь думаю, если бы нам с братом повезло с тем, чего мы лишили ее саму, – если бы у нас сложились прочные и гармоничные отношения с выбранными нами женами. И мои подозрения небеспочвенны; достаточно вспомнить, как она относилась к обеим невесткам, особенно к Марии Элене, хотя та в силу своей натуры была более отзывчивой, более уступчивой и менее способной защитить себя, чем Амалия, и терпела откровенно пренебрежительное отношение к себе. Я помню довольно грубые мамины выпады в ее адрес, которые потом мы с Амалией обсуждали наедине. – Твоя мать просто терпеть не может Марию Элену. Заметил, как она ее осадила за обедом? Скажи она такое мне, я бы это не проглотила.

Не сомневаюсь, что мама с Амалией вела себя сдержаннее, опасаясь ее острого язычка и взрывного нрава, однако это вовсе не значило, что моя жена пользовалась у нее большим уважением или хотя бы каплей симпатии, не говоря уже о любви.

13.

Дорогая Пепа!

Я уже четыре ночи подряд провел без тебя, а это слишком много. Иногда меня начинает мучить совесть, и мне кажется, что следовало сделать больше, чтобы украсить твою жизнь… Ну, не знаю, может, придумать новые игры, какие-то новые занятия, возить тебя каждое воскресенье на природу, чаще говорить с тобой, даже если ты моих слов не поймешь.

Никогда раньше я не испытывал такой внутренней тревоги из-за твоего отсутствия, как в эти последние дни. Речь идет не о тоске или чем-то подобном. Это какие-то физические ощущения, словно я медленно задыхаюсь и в результате теряю покой, даже если не думаю о тебе постоянно. Словно по той простой причине, что тебя нет дома, мое существование утратило цель и порядок, а время вокруг обрело материальную плотность и давит на меня.

С Хромым я никогда не оставлял тебя так надолго. Я могу вытерпеть, если ты проводишь вне дома ночь, в крайнем случае две. А четыре – это уже срок чрезмерный. Вот так и сижу один как перст, окруженный молчаливыми стенами, со своей депрессивной бутылкой коньяку, пока ты, Пепа, помогаешь справиться с горем женщине, которой я сегодня сказал по телефону по возможности самым мягким тоном, что завтра она должна обязательно вернуть тебя домой. Я еле удержался от упрека – ведь она вроде бы злоупотребляет моей любезностью.

Ты, ласковая моя Пепа, не имеешь привычки винить меня в чем-то, даже если для этого у тебя есть все основания. Я не всегда мог сдержать досаду, когда надо было вести тебя на прогулку и шагать с тобой по привычному пути, столько раз виденному, так мне надоевшему, нередко под дождем со свирепым ветром или в зверский холод. Меня бесила необходимость прерывать важные дела, связанные со школой, или вырываться из домашнего уюта, чтобы дать тебе возможность справить нужду. А еще я думаю, что общая протяженность наших прогулок составила бы немыслимые километры; но тут я не могу не чувствовать благодарность к тебе, поскольку обычно отлыниваю от любых спортивных занятий и даже под угрозой расстрела не стал бы ходить в спортзал. Если бы мне не нужно было выводить тебя несколько раз в день, я бы давно превратился из-за малоподвижного образа жизни в ком неуклюжей и быстро стареющей плоти.

Сейчас уже почти полночь, и я напрасно ищу твой взгляд. Твои глаза орехового цвета, которые умеют внушать спокойствие. Часто ты лежишь на полу и часами не спускаешь с меня глаз, и когда я совсем падаю духом, они словно говорят: «Да ладно тебе, ведь ничего страшного не происходит». Или, когда я слишком долго пишу эти заметки: «Слушай, а может, хватит изрыгать слова и лучше пойти спать?» Или совсем просто: «Бедное человеческое существо, пойманное в липкую сеть своих умствований».

Случались дни, когда я вдруг воображал, будто в твоем ласковом молчании и твоем взгляде можно прочитать приглашение лечь рядом с тобой на ковер или прямо на холодный пол, что я и делал много раз, точно зная, что мне будет хорошо. Я прикладывал ухо к твоему мягкому лохматому боку и долго слушал, как бьется там внутри собачье сердце. Я был бы рад поменяться с тобой судьбой. Да, я жалею, что не прожил жизнь собакой. Но не любой собакой, конечно, а такой, как ты, моя красивая, моя нежная Пепа. И я хочу, чтобы завтра ты вернулась домой.

14.

Хромой вроде бы снова повеселел (в последнее время он казался мне погрустневшим) и сообщил нам, что вот уже два дня завтракает черствым хлебом с пивом. Иначе говоря, следует совету Чарльза Диккенса, упомянутому в биографии Ван Гога, которую сейчас читает. Такой необычный завтрак, добавил он, должен разубедить тех, кто близок к самоубийству. Но в его собственном случае эта хитрая уловка действует лишь временами. Иными словами, когда он размачивает хлеб в стакане с пивом, о самоубийстве сразу забывает, но потом сам себя неизменно спрашивает: «Какого черта я тут делаю, если приходится есть такую гадость?» И ответ неизбежно наводит мысли на то, что он пытался выкинуть из головы.

Хромой уже давно не затрагивал мрачные темы, к которым всегда испытывал особую склонность. Агеду сомнительная шутка нашего друга насмешила, мало того, она даже добавила что-то забавное от себя. А вот мне, наоборот, она не показалась удачной. Я ведь достаточно давно знаю Хромого, чтобы угадать, что он думает и чувствует на самом деле, – уже по тому, как хмурит брови, хотя всей мимикой так или иначе изображает беспечность. Но то, что я увидел в глубине его глаз, не предвещало ничего хорошего и, возможно, как мне подумалось поначалу, было связано с язвой на руке. Язва, объяснил он, находится в самом расцвете – появилась глубокая дыра, живая рана, которая иногда чешется и которую он бинтует, чтобы туда не попала грязь.

Мы договорились встретиться втроем, чтобы выпить аперитив. Я предложил Хромому взять наши с ним рюмки и выйти на улицу, потому что Агеда вот-вот должна появиться, и нетрудно было догадаться, что Пепа после четырехдневной разлуки начнет слишком бурно проявлять свою радость – пусть лучше выплеснет ее у дверей и не досаждает клиентам бара. Короче, Агеда действительно пришла через несколько минут. А вот собака, вопреки моим ожиданиям, особой радости не выказала; мало того, меня словно не замечала и спокойно дала Хромому себя погладить. Она не поставила мне лапы на живот и не стала облизывать, пачкая слюной. Я подозвал ее – она подошла с каким-то усталым или унылым видом, или усталым и унылым разом, во всяком случае, словно забыв, сколько времени мы провели врозь.

У Агеды было хорошее настроение, она с улыбкой коснулась своими щеками наших щек. От нее сильно пахло Тиной, и можно было подумать, что Пепа помогла ей утешиться после смерти толстого пса, которого никто из нас троих в разговоре не упоминал. Наша подруга была одета и обута в то, что купила по моим советам. А ногти на ногах и руках покрасила в темно-красный цвет. Она живо описывала прогулки, игры, еду и другие подробности жизни Пепы в эти последние дни. Кажется, Хромой ей позавидовал. Во всяком случае, попросил у меня отпустить к нему Пепу на ближайшую ночь. Я резко бросил: нет. Если он обиделся – пусть обижается. Видно, твердость моего ответа произвела на него впечатление, и он больше не настаивал. Агеда пошла в бар за безалкогольным питьем, а я повернулся к Хромому:

– С тобой что-то происходит. Я ведь знаю тебя так, словно сам родил и выкормил.

На его лице не осталось даже намека на веселость. Понизив голос, еще сильнее нахмурившись, он сказал, что совершил ужасную глупость у себя на работе. Но не захотел входить в подробности, а только упомянул, что речь идет о большой сумме. Пока еще никто об этом не узнал, но долго такое не утаишь. Шеф настолько ему доверяет, что попросил завтра с самого утра разобраться с бухгалтерскими делами – непорядок обнаружился только сегодня. На самом деле Хромому поручили разоблачить самого себя. Поэтому ему и нужна была Пепа на эту ночь. У меня был соблазн посоветовать ему поужинать сухим хлебом с пивом. Вместо этого я объяснил, что не в том настроении, чтобы еще одну ночь провести без собаки. Тут пришла Агеда с апельсиновым соком и блюдом шампиньонов под чесночным соусом, и мы еще долго весело болтали на разные темы, ни одна из которых не касалась чего-то слишком личного.

15.

Так как сам Хромой мне не позвонил, позвонил ему я, чтобы узнать, как прошел день и не выгнали ли его с работы. Насколько я знаю, он вот уже несколько лет, пользуясь обширными знакомствами в сфере найма и продажи жилья, прокручивал кое-какие выгодные дела за стенами своего агентства. Вернее, действуя от лица агентства, как это было в случае с моей квартирой, когда всю нужную информацию он получил в качестве официального сотрудника. Обычно речь шла о поиске каких-то выгодных обходных путей, за что доплачивались тайные комиссионные. Но теперь могла обнаружиться растрата, и, видимо, не первая. По его словам, в этот раз злую шутку с ним сыграло именно чрезмерное доверие шефа. Сейчас он обдумывает возможность повиниться и вернуть деньги, чтобы смягчить последствия. С работой, разумеется, придется расстаться. Пока он попробует потянуть время, но рано или поздно и его непосредственный начальник, и те, кто стоит выше, то есть хозяева агентства, обязательно узнают правду.

Признаюсь, меня разозлили его переживания и нытье, и я прямо ему об этом сказал. Ведь нам осталось прожить чуть более двух недель в этой юдоли слез. Что он боится потерять? Работу? Честь? Его не успеют даже вызвать в суд, к тому же агентство должно вот-вот закрыться на летние каникулы, а значит, все разбирательства будут отложены. Когда в конце августа работа возобновится, его пепел будет лежать в урне или будет развеян в поле.

Он опять попросил отпустить к нему Пепу на ближайшую ночь. Но я нагло соврал, сказав, что собаку взял к себе мой сын, так как я хочу, чтобы парень привык к ней, а она привыкла к парню, прежде чем перейдет целиком и полностью на его попечение. Сейчас я понимаю, в какую дурацкую ситуацию попал бы, если бы Пепа залаяла у меня за спиной. Она, конечно, животное молчаливое, однако это не исключает, что время от времени в ответ на звонок в дверь, или услышав голоса и шаги на лестнице, демонстрирует наличие у нее голоса.

Простились мы с Хромым сухо. Этот тип крепко держится за жизнь. Он трепач, который, чтобы стряхнуть пыль скуки, готов под выпивку порассуждать о самоубийстве и рад порисоваться, говоря о решении наложить на себя руки. Думаю, все эти месяцы он просто играл со мной, но в то же время подарил пакетик цианистого калия (хотя я ведь так и не проверил, что там внутри, может, просто перемолотый аспирин) и подталкивал к поступку, который сам никогда применительно к себе всерьез не рассматривал. Тогда понятно, почему он сейчас наложил в штаны от страха, что его выпрут с работы за мошенничество.

Двадцать минут двенадцатого. Я осматриваю свое жилье. От моей богатой библиотеки, которую я собирал долгие годы, тратя далеко не лишние деньги, осталась едва ли сотня книг. Одежда моя тоже понесла заметный урон, как и домашний скарб, раскиданный по разным местам и разным районам нашего города. Из мебели я мало что сохранил, и она стоит полупустая, а если какие-то предметы еще не выбросил, то только из-за Никиты: надеюсь, он примет предложение, включенное в мое завещание, – поселиться в этой квартире, ведь плату за аренду можно будет долго покрывать за счет моих сбережений. Я уверен, что больше не вернусь в школу. У меня уже почти все приготовлено: завещание, распоряжения по поводу разного рода договоров и других бюрократических дел.

Пристанище для Пепы мне искать не нужно, собакой займется Никита, хочет он того или нет. Если же в последний миг я замечу, что у меня трясутся поджилки, как у Хромого, прибегну к самому надежному способу: встану перед фотографией отца, посмотрю на его вечную улыбку и прямо встречу отеческий взгляд, торжественный и строгий, который словно говорит мне: «Скоро мы с тобой свидимся, сын. Ты знаешь, я терпеть не могу непунктуальности». И тогда я уж точно исполню задуманное.

16.

Я поджег пачку анонимок в кухонной раковине. Но вовсе не из желания уничтожить следы, поскольку многие записки цитирую на этих страницах. И тем не менее, глядя на обуглившуюся бумагу, я почувствовал, что сбросил тяжесть с плеч.

Прошло уже довольно много времени после того, как я нашел у себя в почтовом ящике последнюю. Вернее, я далеко не сразу понял, что этот чистый листок был еще одним посланием из той же серии. Собираясь швырнуть его в мусорное ведро, я вдруг сообразил: по размеру и манере сложения он был похож на большинство листков в собранной мной пачке. Поэтому я решил сохранить его, как и все предыдущие. Из-за того, что на листке ничего не было написано, досада моя не стала меньше. Но за этой бессловесной анонимкой других уже не последовало, хотя те люди, кого я числил в главных подозреваемых, из города никуда не уехали.

Сжигая память о прошлом, я испытал истинное наслаждение, поэтому сразу же сделал то же самое и со многими фотографиями. Теперь в альбоме их осталось штук пятнадцать-двадцать, не больше. Это в основном фотографии дедушек и бабушек Никиты, а также его собственные в детстве, и я вроде бы не имею права лишать сына этих снимков. Спаслись от костра еще три-четыре милых фотографии, где запечатлены мы с ним вдвоем: Никита в кимоно для карате изображает, будто победил меня; я держу на руках новорожденного сына; Никита в футболке «Атлетико Мадрид» задувает четыре свечи на торте в день своего рождения, а я стою рядом. Другие, хоть и неплохие, но похожие, я предал огню вместе с теми, на которых присутствовала его мать.

Из фотографий, где был я один, выжила только одна – там я напоминаю отца с портрета в прихожей. А вдруг Никита захочет вставить ее в рамку? Я выгляжу на ней довольно хорошо – улыбающийся и беспечный. Хотелось бы, чтобы сын запомнил меня именно таким.

17.

Сегодняшняя встреча с Агедой у выхода с рынка оставила у меня неприятный осадок, но не из-за нее самой, она-то ни в чем не виновата, а из-за нашего друга Хромого, чье поведение в последние дни вызывает тревогу. Вчера он позвонил ей по телефону весь в слезах. Она кинулась к нему домой и по его просьбе осталась там ночевать – он впадал в панику при одной только мысли об одиночестве. Мне трудно представить Хромого, всегда такого насмешливого, сдержанного и жесткого в суждениях, плачущим или стонущим, но кажется, теперь он готов рыдать в голос по любому поводу. От Агеды я узнал, что они проговорили до рассвета, и она, судя по всему, взяла на себя роль утешительницы. Но говорил главным образом Хромой, он рассказал о себе много личного, хотя кое-что сообщил и обо мне, что, должен признаться, сильно меня разозлило.

– А он разрешил тебе поделиться со мной содержанием вашей беседы?

– Во всяком случае, не просил хранить его в тайне.

Наш друг, которого сегодня Агеда избегала называть Хромым, нуждается в срочной помощи. Движимая благородным желанием спасти человека с помраченным рассудком, она хотела попросить меня об одолжении, но будет чувствовать себя потом неловко, если не перескажет, что узнала вчера о сложном положении, в которое попал наш друг.

– Ты про неприятности у него на работе?

Нет, ни о чем таком речь не шла. По лицу Агеды было видно, как она удивлена; на моем, кажется, тоже вспыхнуло удивление – то ли я от нее заразился, то ли невольно повторил ее гримасу. Короче, насколько я понял, она знать не знает о том, что случилось в агентстве. Но тогда о чем говорили эти двое? По словам Агеды, она имела в виду исключительно душевное состояние Хромого, который не раз заговаривал о самоубийстве, но на сей раз это не было шуткой. Он мечтает заиметь скоротечный рак, произносит гневные речи против жизни в общем и целом, против Испании и ее политиков, против своих родителей, зачем-то его родивших, и против своего брата-близнеца, который живет в Вальядолиде, никогда не звонит ему и не пишет.

– А что произошло у него на работе? – спросила Агеда.

– Ничего особенного. Кажется, ему просто до чертиков надоело ходить туда каждый день.

Я скроил идиотскую физиономию и как будто бы выпутался из ситуации, в которую сам себя ненароком загнал. Агеда уверена, что искусство ее «волшебных рук» (и она показала мне их, словно ожидая, что я увижу что-то другое, а не две обычных женских руки) помогло успокоить нашего друга, несшего до этого немыслимую чушь. Я знал, что лет пятнадцать назад Агеда закончила курсы массажистов, никогда не занималась этим профессионально, однако при случае с удовольствием делала кому угодно массаж бесплатно. И сейчас она с ангельской улыбкой – хотя поди узнай, какие буйные мысли и тайные намерения скрываются в глубине этих глаз, похожих на глаза доброй оленихи, – предложила: если когда-нибудь мне захочется воспользоваться ее услугами, она будет только рада. Потом с совершенно несвойственной ей горячностью принялась описывать собственные таланты. Она якобы владеет техникой, на сто процентов помогающей снять боли в спине.

– Спасибо, но у меня ничего не болит.

– Ты много теряешь.

Это что, вызов? Вдруг мне в голову закралась мысль, что у этой женщины характер переменился после всего лишь одной ночи, проведенной в доме Хромого. Не знаю, как объяснить это точнее, но она стала более решительной и, пожалуй, едва ли не бесцеремонной. Правда, меня это не смущает, и я решаю вести себя соответственным образом. Поэтому, когда Агеда, сделав глоток своего травяного чая, сообщила, что у нее самой действительно болит спина, а еще шея, потому что она спала в кресле – мало и в неудобной позе, я тотчас спросил, глядя ей в глаза, неужели на кровати Хромого не хватило места для двоих.

– Вторую половину занимает его кукла. Они неразлучны.

Куклу она находит прелестной. И добавляет:

– Я серьезно говорю: красивое лицо, стройная фигура, смуглая кожа, а главное – то, что вам, мужчинам, нравится больше всего, – полная покорность.

Я и не думаю спорить, а продолжаю смотреть ей в глаза, словно принимая вызов. Агеда рассказывает то, что мне и так известно: мулатка Хромого умеет двигаться и говорить по-английски. Да, кстати, духи у нее такие же, как те, что Агеда получила в подарок от меня.

Эта женщина становится опасной. Тихая, терпеливо подстерегающая добычу змея. А добыча – это я.

Проклятый доносчик, плакса, он, видите ли, переживает депрессию. Но это не помешало ему рассказать Агеде, что раньше у него была другая кукла, более примитивная (это Тина-то примитивная? Он что, совсем дурак?), у нее было меньше функций, поэтому он купил себе новую, а старую подарил мне.

– Я уже давно от нее избавился. Не тот возраст, чтобы забавляться игрушками.

Агеда по-прежнему улыбается. Наверняка знает, что я вру, но ничего не скажет. Скажи она что-нибудь, может спугнуть добычу.

Поэтому Агеда начинает всячески демонстрировать, какая она отзывчивая и сердобольная, но я перебиваю ее: пусть лучше скажет, что за услугу я должен, по ее мнению, оказать Хромому. Она отвечает: уступить ему на ближайшую ночь Пепу.

– Ну пожалуйста, я тебя очень прошу.

Вне всякого сомнения, весь предыдущий рассказ имел целью подготовить меня к этой просьбе. И у меня не хватает духу ей отказать.

18.

Прежде чем повести собаку к Хромому, я позвонил ему, чтобы оценить его эмоциональный градус – не дай бог, надумает использовать меня, как вчера Агеду, в качестве той жилетки, в которую можно выплакаться, к чему я совершенно не был готов. Но я с облегчением услышал, что говорил он спокойно, серьезнее, чем обычно, без рыданий и прочих трагических всплесков. Я не стал скрывать, что идея отдать ему на ночь Пепу принадлежала нашей подруге, и так же прямо заявил, что речь идет только об одной ночи, поскольку я тоже нуждаюсь в компании. Хромой согласился и заранее поблагодарил меня. Потом мягким, примирительным тоном спросил, прежде чем повесить трубку, не питаю ли я к нему какого-то рода неприязни.

– С чего ты взял?

– Просто я почувствовал напряжение в твоем голосе.

– Ну, ты тоже не скачешь от радости.

Еще не стемнело, когда я подошел к его дому и нажал на кнопку домофона. Потом пешком поднялся на четвертый этаж следом за Пепой, которая хорошо знает этот дом, а сейчас пришла в такое возбуждение, что не могла ждать лифта и со всех ног кинулась к лестнице. Хромой вышел на площадку, чтобы обнять ее. Пепа вне себя от радости облизала ему лицо, ухо и все, до чего смогла дотянуться. Мы с ним обменялись холодными приветствиями, не враждебными и не сердитыми, но и не сдобренными обычными шутками-прибаутками.

И тут он начал говорить странные вещи. Будто днем слышал голоса, шедшие из стен или из-за стен (точно я не понял, но переспрашивать поостерегся). Будто кто-то звонил ему по телефону, но сразу бросал трубку, едва Хромой отвечал.

– А вдруг это тот же человек, который бросал тебе в почтовый ящик записки?

Я заранее решил, что пробуду у него не больше строго необходимого времени, поэтому без околичностей поинтересовался, как у него дела на работе. Об этом я просто не мог не спросить.

– Кольцо сжимается.

Но до сих пор он старался выиграть время, умышленно пуская расследование по ложным путям, а сам тайком пытался разведать, нельзя ли поймать шефа на каком-нибудь неблаговидном поступке, давнем или недавнем. Тогда, имея в руках верную карту, можно было бы склонить его к соглашению за спиной хозяев. А если попытка провалится, Хромой готов покаяться и вернуть похищенные деньги в надежде, что потом шеф, с которым у него за много лет совместной работы не случалось никаких серьезных конфликтов, поведет себя более или менее снисходительно, закроет на неприятную историю глаза или, по крайней мере, поможет Хромому избежать суда. Я спросил, сознает ли он, что приближается последний день июля и уже совсем скоро подойдет срок, который мы назначили себе год назад.

– Меня сейчас вещи, связанные с работой, волновали бы меньше всего, – добавил я.

– Каждый ведет себя по-своему.

Потом я не без раздражения сообщил, что днем виделся с Агедой. К моему удивлению, она даже не подозревает о том, что происходит в агентстве недвижимости, зато имеет полную информацию обо мне и моей личной жизни. Знает, например, о существовании Тины, о чем сам я никогда ей не говорил. Хромой хотел было ответить, но я его перебил. Чего уж тут говорить? Неужели он полагает, что она не передала мне во всех подробностях их ночной разговор?

– Знаю, что ты лил слезы, знаю, что она спала в кресле, а ты – со своей мулаткой. Оставь свои объяснения при себе.

По его лицу я увидел, что мои слова причинили ему боль, и умолк. Напоследок, уже направляясь к двери, я попросил его, если ему дорога наша дружба, впредь ни с кем не откровенничать обо мне – и особенно с Агедой.

Рано утром, прежде чем он ушел на работу, я отправился к нему за Пепой, как мы и договорились. Он предложил мне позавтракать. Я отказался. Тогда он очень настойчиво пригласил меня пообедать с ним с двух до трех в каком-нибудь ресторане. Нет. Мне жалко Хромого: грязноватый бинт на руке, старые тапки, боязнь идти в агентство… В квартире стоит сильный запах, похожий на лекарственный. Он выглядит угрюмым, застывшее лицо, голос слабый, словно я вижу перед собой совсем другого человека – не знаю, как лучше объяснить, человека, который за считаные дни потерял все свое обаяние, всю энергию, все остроумие. На лестничной площадке, когда мы уже простились, я вдруг обернулся и молча обнял его, и это было все равно что обнять мягкую и печальную статую.

19.

Слишком жарко для долгой прогулки с Пепой, так что я побыстрее подвел ее к дереву на углу, чтобы она облегчила мочевой пузырь и кишечник, а потом отвел обратно домой и устроил ей прохладную ванну, которая всегда приводит ее в бешеный восторг. Примерно в половине шестого я сунул под мышку свою черную тетрадь «Молескин» и двинулся по улицам куда глаза глядят.

В общем и целом этот город всегда казался мне вполне подходящей сценой для моей жизни. Есть, разумеется, города поинтересней, поудобней и покрасивей, которые к тому же лучше управляются, но есть города и хуже нашего. У меня неплохие отношения с родным городом, по крайней мере с некоторыми его частями, которые сыграли какую-то роль в моей биографии. А вот Хромой судит о нем сурово.

Стараясь идти по тенистым тротуарам, я остановился только один раз – возле кафе-мороженого на улице Лучана (едва я увидел вывеску, как тот мальчишка, который до сих пор живет у меня в душе, сразу отодвинул в сторону меня взрослого), потом дошел до Маласаньи, где часто бывал в юности.

Асфальт дышал жаром как раскаленная печь. Вокруг было мало людей и меньше, чем обычно, машин. Но ближе к вечеру зной стал ослабевать, и на террасах некоторых кафе, у некоторых магазинов появилась публика – это были люди разных возрастов, размеров и разного цвета кожи, и я, глядя на незнакомые лица, спрашивал себя, что связывает меня со всеми этими двуногими. За какую такую вину я обязан быть чьим-то современником? Скорее всего, большинство пешеходов принадлежит к одной со мной национальности, но для меня это почти ничего не значит. Человек живет на каком-то куске планеты, по капризу судьбы становится испанцем, ирландцем, аргентинцем – кому что достанется, и якобы должен испытывать некий патриотический восторг, нет, не всечасно, как мне кажется, поскольку слишком сильные страсти страшно утомительны, но время от времени – скажем, когда звучит гимн, или наш спортсмен завоевывает золотую медаль, или соотечественнику присуждают Нобелевскую премию.

На улице Сан-Андрес перед домом стоял контейнер для строительного мусора. Два покрытых белой пылью каменщика разговаривали – на румынском? – рядом с ручной тележкой и сбрасывали туда пепел от сигарет. Я же, сделав вид, что здесь живу, спокойно вошел в подъезд – первый с открытой дверью встреченный мной за все время прогулки. «Молескин» не лез ни в один почтовый ящик. И мне пришлось буквально втиснуть тетрадь в щель одного из них с табличкой «Э. Кольядо». Интересно, мужчина это или женщина? Эрминио или Эрминия? И сейчас, занимаясь своими каждодневными никчемными заметками, я не могу отделаться от вопроса: что сделает сеньор или сеньора Кольядо с тетрадью, исписанной философскими цитатами.

Возвращаясь по Гран-виа и улице Алькала, я чувствовал явное облегчение. Обливался потом и хотел пить – это да, зато у меня было ощущение, будто мозг мой перезагрузили. Было странно пройти мимо «Дома книги» и не зайти туда, чтобы глянуть на прилавки. Но ведь я уже давно перестал пополнять свою библиотеку, и новинки меня не интересуют. Дома я под душем смывал не только липкий пот – казалось, струя воды очищала меня и от книжных наслоений, от идей и концепций, от фраз и афоризмов, которые на самом деле никогда и ни для чего мне не пригодились, разве что изредка помогали произвести впечатление на какого-нибудь доверчивого простака.

Я не пошел в привычный час в бар Альфонсо, потому что мне лень было одеваться и снова терпеть жару, болтливость Агеды и горькие жалобы Хромого.

Пустота. Не боль, не терзания и даже не всплески экзистенциальной тоски, хотя в последнее время, где бы я ни был, куда бы ни шел, сразу начинаю умирать от скуки.

Наверное, живу уже чисто по инерции – только потому, что дышу.

И считаю дни. Вроде бы их осталось мало, но мне кажется, что все-таки еще слишком много.

20.

Несколько дней подряд я звонил по номеру, указанному в объявлении, но никто не брал трубку. Вчера, вернувшись с длинной прогулки, попробовал снова – и мне повезло. Я объяснил, где нашел номер телефона, как она просила на своей странице web, а потом в нескольких словах – с какой целью к ней обращаюсь. Сказал, что готов заплатить согласно ее тарифу, если будет выполнено мое необычное желание. Под портретом было написано: начиная от ста евро. Кто-то, конечно, согласился бы выполнить то же самое за гораздо меньшие деньги, но мой план предполагал именно такие черты лица, какие были у этой женщины лет примерно тридцати. Она сразу же и довольно сухо, во всяком случае, мне показалось, что сухо, предупредила, что делает все, кроме греческой любви.

Как я понял по акценту и некоторым речевым ошибкам, испанский для нее не был родным языком. Она заученно (чем напомнила куклу Хромого) сообщила, что, прежде чем согласиться иметь дело с новым клиентом, обязательно назначает ему встречу в парке «Батериас», чтобы познакомиться (или приглядеться к нему), и только после этого решает, пустит его в свою квартиру или нет. Плата, разумеется, до секса – наличными или карточкой Visa. Все это она объяснила с ошибками, но вполне доходчиво.

Я без колебаний принял такие условия, в целом объяснимые заботой о собственной безопасности. И сказал, что она сразу убедится, что я человек воспитанный и чистоплотный. Мои слова были оставлены без комментариев. На ее месте я тоже не проявлял бы чрезмерной доверчивости.

Мы договорились встретиться прямо сегодня в четыре часа дня у крытой галереи в парке, расположенном в районе Консепсьон, очень близко, как я потом узнал, от квартиры ее соотечественницы, которая сдает ей одну комнату для работы. И она сама, и хозяйка квартиры (той же профессии), и еще одна женщина, тоже проститутка, приехали из России.

Больше я ничего не знаю и узнать не пытался, потому что мне это ни к чему. В парке я увидел, что русская на самом-то деле не так похожа на Амалию, как на фотографии в интернете. Но все-таки сходство с молодой Амалией, когда та носила длинные волосы, усмотреть было можно – что-то в манере держаться и в чертах лица. Если говорить о фигуре, то русская оказалась выше и полнее, с пышной грудью – наверняка увеличенной с помощью имплантов. Одета она была, что называется, довольно смело, но и не так, чтобы можно было с ходу определить род ее занятий. Желая внушить ей доверие, я, несмотря на жару, нарядился в костюм с галстуком.

В тени деревьев, вдали от посторонних глаз, я во всех подробностях объяснил, что мне нужно воспроизвести одну постельную сцену, имевшую место много лет назад при участии женщины, которая уже давно исчезла из моей жизни. Иначе говоря, нужно разыграть что-то вроде спектакля, где русская будет исполнять роль той женщины. И за такую услугу я готов заплатить, сколько она попросит.

– А что мне придется делать?

Я ответил: минет – один раз. И больше ничего. Но в постели, без одежды и в позе, которую я опишу. Она ответила, что «отсосать стоит сто евро», меньше она не возьмет, что некоторые клиенты приходят, только чтобы поговорить и поделиться своими бедами, но и с них она берет столько же.

– И разумеется, презерватив.

Жаль, но презерватив в мои планы не входил, так как в той давней сцене его не было. Так не пойдет, сказала русская и ушла не прощаясь. Просто развернулась и пошла, бормоча что-то себе под нос и возмущенно покачивая бедрами. Понятно, я ведь заставил ее напрасно потерять время. Но сделала она лишь шагов десять-двенадцать по направлению к улице Хуана Переса Суньиги, потом быстро вернулась и сказала, что тогда это будет стоить двести евро. Думаю, за такие деньги я бы целую неделю имел латиноамериканок в районе Делисиас. Но я сказал: хорошо, договорились. Русская предупредила, что я должен буду вымыться при ней с мылом, потому что на родине у нее остались двое детей и болезни ей не нужны. Я собрался было идти с ней, но она меня остановила. По ее словам, еще полчаса ей нужны, чтобы «навести красоту». Потом назвала номер дома и цифру в домофоне, которую я должен нажать трижды – один длинный звонок и два коротких. Иначе мне не откроют. И еще попросила, чтобы я поднимался по лестнице без лишнего шума, потому что там есть «вредные жильцы» и ей с подругами надоели склоки. Снова напомнила, что деньги возьмет вперед. После чего, уже с тротуара, послала мне воздушный поцелуй.

21.

По радио – голос Амалии. Наверняка сегодня вечером мне довелось слушать его в последний раз. Я вообразил, будто тоже беседую с ней, отвечая на вопросы, которые она задает разным слушателям по ходу программы, но, разумеется, не обращал внимания на поднимаемые там темы. В общем, я просидел у радио где-то около получаса, и этого времени хватило, чтобы описать, что произошло вчера в комнате у русской, чья дорогостоящая услуга помогла мне повторить сексуальный эпизод, который случился у нас с Амалией в «Гранд-отеле Алтис» в Лиссабоне. Помнишь?

Русская очень точно выполнила все мои указания, но, несмотря на это, результат я посчитал не совсем таким, какого хотел. Думаю, эта женщина, получив деньги и убедившись, что имеет дело с недотепой, от которого можно не ожидать подвоха, постаралась как можно быстрее сделать свое дело и спровадить клиента. Короче, история эта завершилась тем, что я испытал последний оргазм в своей жизни (если не порадую себя еще одним или парой в ближайшие дни с помощью простого и дешевого способа, пустив в ход руки), но в общем и целом опыт провалился. Ну, не знаю, наверное, я надеялся встретить чуть больше любовного пыла, пусть и притворного, у работницы секс-индустрии. Стоит ли говорить, что она не разрешила мне извергнуть семя себе в рот. В итоге они с хозяйкой квартиры простились со мной, рассыпаясь в любезностях, и выразили надежду на новые встречи. Да и как не попытаться опять заманить к себе дурака, готового платить так много за такую малость? Наверное, я ждал от русской большего усердия с учетом непомерно высокой цены, однако все равно ничуть не раскаиваюсь, что воспользовался ее услугами. Щекочущее движение прядей парика вдоль моих бедер дало именно то ощущение, которое мне хотелось испытать вновь. Мне пришлось подробно объяснить ей, как именно она должна встать на колени, что сделало сцену слегка пресной. Но ее поза, изгиб красивой спины, звук, с которым она работала ртом, – все это более или менее отвечало моим ожиданиям. К несчастью, ее действия были чисто механическими, бесстрастными, даже грубоватыми, что помешало мне испытать в точности то же самое, что и во время нашего давнего путешествия. К тому же цветная татуировка, тянувшаяся у нее от плеча к предплечью, слишком отвлекала меня, мешая сосредоточиться на самом важном. Итак, я рассказал все это Амалии, которая как ни в чем не бывало продолжала обзор испанских политических новостей, выключил радио и посмотрел в окно. До меня донесся дорожный шум, перебиваемый сиренами полицейских или санитарных машин. Ночь была жаркой, на небе ни облачка, при этом различить можно было лишь две, три, четыре звездочки и только – из-за летящего в небо токсичного городского света. Мало где горели окна. Понятно, что люди уже легли спать. Утром в понедельник многим предстоит идти на работу. У других, вероятно, отпуск. Я с силой толкаю мой старый, совсем старый, поскольку появился он у меня еще в студенческую пору, радиоприемник, чтобы он упал примерно на середину проезжей части. Несколько секунд спустя он с грохотом разбивается об асфальт. Куски разлетаются в разные стороны. Я еще немного жду, высунувшись из окна, чтобы какая-нибудь машина раздолбала его окончательно. Проходят минуты, машин нет, и я закрываю окно.

22.

Насколько помню, одним из лучших моментов в моей жизни был тот, когда я, наконец-то сравнявшись с отцом ростом, в первый раз прямо посмотрел ему в глаза. И мне не пришлось задирать для этого голову.

А еще я вспоминаю лимонную рощу, которая тянулась вверх вдоль дороги на задах снятого нами на побережье жилья. Мне лет семь-восемь, я остался один и в поисках ящериц перелез через изгородь, за которой ровными рядами стоят деревья. Все вокруг до такой степени пропитано полуденным солнцем, ароматами и яркими красками, что я словно под действием неодолимых колдовских чар вдруг скидываю одежду и какое-то время неподвижно стою голый.

Сюда же добавлю еще и ночную грозу с бесконечными раскатами грома. Это случилось вскоре после нашего развода. Я глажу по голове Пепу, которая лежит у меня на коленях и дрожит от страха. Она старается облизать мне руку и пристально глядит мне в глаза с нежной благодарностью, а я стараюсь успокоить ее и говорю:

– Мы с тобой всегда будем вместе, что бы ни случилось.

Слезы мамы, гордой и счастливой, когда я поднимаю ее как девочку и сообщаю, что закончил последний университетский курс.

День, когда я наклоняю лицо, чтобы оно попало в поле зрения моего сына пяти недель от роду, и он награждает меня первой своей вроде бы сознательной улыбкой.

Мое затворничество в восемнадцать лет в Лас-Навас-де-Буитраго, где я сосредоточенно осваивал «Мир как воля и представление». Я поселился в доме, пустовавшем после недавней смерти бабушки моего сокурсника. Там сохранились все вещи старухи, а может, обитал еще и ее призрак; в кладовке остались запасы продовольствия, и я в одиночестве читал – утром, днем и вечером – при свете свисающей с потолка голой лампочки.

Моя первая зарплата, встреча с театром и кино, встреча с музыкой и живописью, несколько стихотворений (Кеведо, Лорки, Антонио Мачадо), которые я выучил наизусть подростком и которые до сих пор являются для меня тем же, чем для верующего его молитвы.

Молодость, смех, деревня в горах, друзья (девчонки и мальчишки), мы сидим вокруг миски с черешней, погруженной в воду со льдом.

Незабываемая ночь в Лиссабоне.

Наблюдение за шальным полетом стрижей, когда ты чувствуешь себя одним из них.

Моя жизнь была бедна событиями, что наверняка ставит меня на одну доску с большинством людей.

Не все было плохо. Я пережил краткие моменты счастья, которых, кажется, было достаточно, чтобы не впасть в беспросветную тоску, но, если говорить честно, думаю, что с меня хватит; думаю, что, когда ты оказываешься на пороге старости, ждать уже больше нечего.

23.

Ну вот! Весь мой план летит к черту! Хорошо еще, что догадался позвонить сыну. Чуть бы помедлил, и не застал бы Никиту в городе.

Он сообщил, что со вчерашнего дня бар, где он работает, закрылся на летние каникулы. Ему и двум его приятелям одолжили дом на колесах («старый, но пока бегает»), и они втроем решили проехаться по всей Испании, а может, и в Португалию заглянут. Это надо будет обдумать по дороге. А еще он сказал, что у него закончилась мазь от псориаза, но ему «начхать», потому что она все равно не помогает. Зато он будет загорать, как советовала кожная врачиха.

И теперь я не знаю, как поступить на будущей неделе с Пепой. Я собирался оставить ее дома одну с большим запасом еды и питья. План у меня был такой: возьму с Никиты твердое обещание зайти ко мне домой день спустя. На видном месте оставлю записку, чтобы парень понял, что случилось, и знал, как поступить дальше: «Это твоя собака, дружок, когда-то мы купили ее для тебя. Тебе и решать, что с ней делать».

Я спрашиваю, когда он вернется. Никита точно не знает, это зависит и от его друзей тоже, но в любом случае не раньше середины августа. А мне-то какая разница?

– Дело в том, что я тоже хотел уехать из города и собирался просить тебя об одолжении.

Сможет ли он, вернувшись из путешествия, зайти ко мне и проверить, все ли в порядке? В качестве приманки я обещаю, что оставлю ему на кухне немного денег – в ящике со столовыми приборами. Деньги – верный крючок для моего сына. Ладно, что конкретно он должен сделать? Ничего, просто посмотреть. Никита спрашивает, куда я намерен ехать.

– Далеко.

Он по-свойски хихикает:

– Небось с женщиной?

– Нет.

– Да ладно, пап, а то я тебя не знаю.

24.

Я ищу определения, чтобы описать ее руки. Первое из пришедших мне в голову – «приятные». Годятся и другие: «маленькие», «мягкие», «врачующие». Слова ничего не стоят, их слишком много, вот мы ими и разбрасываемся. Этого бы не случалось, если бы государство установило для граждан налог на использование родного языка.

Эти приятные руки двигаются по моей спине, которую она предварительно намазала маслом. Они бесцеремонно мнут ее, решительно скользят то вниз, то вверх. Иногда задерживаются на плечах и с силой на них давят. И это мне нравится больше всего. Так как у меня нет никакого опыта в подобных процедурах, я не знаю, искусная Агеда массажистка или неумелая. Я сказал бы, что она работает хорошо – в том смысле, что ее старания не только расслабляют, но и доставляют удовольствие. А что еще нужно?

Как обычно в среду, сделав покупки на рынке, я увидел на площади Агеду. В самом начале разговора она показала бутылочку с маслом и потрясла ею перед моими глазами, как трясут колокольчик, заставляя его звенеть. На сей раз я сказал, что массаж был бы мне весьма кстати, так как в последнее время у меня немеет спина. Агеда с серьезной миной объяснила: перед самым выходом из дому ее как будто что-то кольнуло, поэтому она прихватила масло в уверенности, что сегодня я не стану возражать против «хорошей разминки».

Я сел в центр гостиной верхом на стул, единственный сохранившийся из четырех, которые у меня были. Руки упер в верхнюю перекладину, Агеда встала сзади. Она разминает мне мускулы и говорит. Все время говорит. Не замолкая ни на минуту. Пепа не обращает внимания на болтовню нашей гостьи и спокойно дремлет в своем углу.

Агеда хвалит мою спину. Называет ее по-настоящему мужской и утверждает с видом опытного анатома, что в пору нашего с ней романа это была одна из тех «вещей», которые больше всего ей во мне нравились. Я возражаю, что, как она наверняка заметила, прошедшие годы оставили свой след на моей физической форме. Агеда со мной соглашается, но повторяет, что моя спина остается «изумительной». Не могу не признать: если бы спина время от времени не напоминала о себе болью, я бы и вообще забыл о ее существовании.

Я опускаю голову на руки, и меня одолевает приятная сонливость. И наверное, я вздремнул бы, если бы вдруг не почувствовал, как Агеда прижала губы к моей лопатке. Вне всякого сомнения, это был поцелуй, быстрый и вроде бы незаметный, похожий на клевок.

– Это тоже часть массажа?

– Разумеется.

– И ты всегда так делаешь?

– Зависит от клиента.

Видя ее хорошее настроение, я решил, что настал подходящий момент, чтобы сказать ей то, что вертится у меня на языке с самой нашей встречи у рынка. Пусть Агеда не думает, что я пригласил ее к себе ради массажа. Дело в том, что через неделю я уеду из города и не могу взять с собой Пепу. Я умалчиваю о цели поездки и ее сроках, но Агеде это то ли безразлично, то ли она боится досадить мне своими вопросами. Не окажет ли она мне такую любезность и не возьмет ли к себе собаку в следующий вторник. Агеда отвечает шуткой: это надо как следует обмозговать. И тотчас изображает сомнение и глубокую задумчивость. Сердце у меня екает. Черт побери, если эта женщина меня подведет, весь мой план провалится в тартарары, поскольку я не могу бросить Пепу на произвол судьбы. В нынешних обстоятельствах Агеда – моя последняя надежда. Но тут она говорит с коварной усмешкой, что такая услуга имеет свою цену. Правда, вполне умеренную. Знала бы она, сколько я готов заплатить за такое великое одолжение!

– Ты просто девчонка, – говорю я, согласившись на второй поцелуй в спину, на сей раз более долгий и неспешный, чем первый.

25.

Сегодня я дважды встречался с Хромым: сначала мы вместе выпили кофе, а потом, как обычно, посидели перед ужином в баре Альфонсо. И каждый раз он выходил из дому в совершенно другом настроении, словно меняя костюмы. Кофе мы пили в кафе на его улице, напротив родильного дома. По телефону он сказал, что нам надо поговорить с глазу на глаз. С глазу на глаз – значит, без Агеды, которой он до сих пор ни слова не сказал про неприятности на работе. По какой-то непонятной мне причине мой друг не посчитал удобным пригласить меня к себе.

Короче говоря, Хромой вчера по собственной инициативе вернул в агентство по недвижимости похищенные там деньги и подал заявление об уходе, которое шеф подписал. Таким образом, по мнению Хромого, он избежал судебного разбирательства, хотя тут единственной гарантией ему служит слово шефа. Я видел, с каким трудом Хромой держал себя в руках, но на самом деле он был совершенно раздавлен. И дело не в деньгах, для него это не катастрофа. У него имеется счет в банке, и денег там достаточно, даже более чем достаточно для безбедной жизни. Он говорил вроде бы спокойно, даже равнодушно, но я улавливал легкую дрожь в его голосе.

Словно между делом он чуть отворачивает бинт на руке и показывает язву, которая уже начала затягиваться. Однако, по его словам, у него появилась новая, и довольно большая, – на ягодице, хотя в последнее время никаких рыбных консервов он не ел. Слава богу, что болячка выскочила сбоку, иначе он не мог бы сидеть. Я ничего внятного сказать ему не могу. Поскольку точный диагноз так и не был поставлен, и причин, скорее всего, может быть несколько. Хромой весьма уныло отвечает, что ему все равно, что ему совершенно все равно, даже если это рак.

Потом хмуро кивает на Пепу, которая лежит рядом с нами, и спрашивает, как я намерен поступить с собакой. Он не уточняет, когда именно, но мне-то понятно, что имеется в виду и какие мысли бурлят в этот миг у него в голове. Я отвечаю, что оставлю собаку Агеде, согласие которой уже получил. И принимаюсь что-то объяснять, что-то рассказывать. Короче, я оставлю Никите записку с распоряжениями. Пусть он сам решает. Либо берет на себя заботу о собаке, либо, вернувшись из отпуска, обсуждает этот вопрос с Агедой, и если она захочет оставить Пепу, пусть договариваются между собой.

По лицу Хромого легко угадать, что такой поворот разговора вызывает у него досаду. Или мне так только показалось? Я вдруг чувствую, что мы постепенно становимся чужими друг другу. Повисает долгая пауза. Он ничего не говорит. Я тоже ничего не говорю. Он смотрит в одну сторону. Я в другую. Жарко. Потом я вдруг спрашиваю, случалось ли Агеде с похвалой отозваться о какой-нибудь части его тела во время массажа. Нет, этим летом она несколько раз снимала ему мышечное напряжение, но ничего такого он от нее не слыхал. С чего это я спрашиваю?

– Ни с чего, просто так.

Несколько часов спустя мы снова встретились, но уже в баре Альфонсо, куда пришла также Агеда. Теперь Хромой казался совсем другим человеком: остроумным, язвительным, веселым. Встав из-за стола, он спародировал голос и жесты Педро Санчеса, который сегодня провалил попытку стать председателем правительства, что грозит стране вторыми всеобщими выборами за один и тот же год. Номер получился настолько удачным, что рассмешил всех клиентов бара, а Альфонсо, стоявший за стойкой, даже сказал, что неплохо было бы устроить в глубине зала помост и приглашать Хромого показывать там юмористические сценки.

26.

Я был уверен, что сегодня побывал в баре Альфонсо в последний раз. Как сообщил нам с Агедой Хромой, завтра утром он уезжает (в родные края, то есть в Вальядолид), и мне трудно представить, чтобы в ближайшие дни я захотел посидеть там без него.

Хромой – не первый, кто превращает финал своего пребывания на земле в спектакль на тему возращения к истокам, словно человеческая жизнь сводится к тому, что ты выходишь из материнского лона и возвращаешься туда же, побродив определенное количество лет по Божьему миру.

Хромой уверяет, что начал задыхаться в нашем городе. Поэтому и уезжает. Причину, названную им не без театрального пафоса, на мой взгляд, трудно назвать находкой острого ума. Разумеется, коль скоро наша подруга проглотила такое объяснение без колебаний, можно посчитать его приемлемым. Вместе с тем я уверен, что пока Хромой излагает нам свои планы, хотя и не вдаваясь в подробности, он краешком глаза замечает, что я наблюдаю за ним. И старается, чтобы наши взгляды не пересеклись. Поэтому говорит, повернувшись к Агеде, а та, не умея долго молчать, перебивает его, чтобы спросить, через сколько дней он намерен вернуться. Нескоро, отвечает Хромой. И наша подруга, поверив, будто мы с ним действительно собираемся ехать в отпуск с разницей в несколько дней и в разные места, вдруг начинает изображать из себя олениху, покусанную волками, – одновременно нежную и суровую, улыбчивую и обиженную, – так как решила, что мы тайком сговорились оставить ее одну.

– А почему бы тебе тоже не уехать куда-нибудь?

– Я должна заботиться о собаке вот этого типа.

– Пусть сам о ней позаботится.

– Да я уже пообещала.

Хромой (его поезд отправляется утром, в пятнадцать минут одиннадцатого) разрешает нам с Агедой прийти проводить его на вокзал, а меня просит (наконец-то удостоив взглядом!) обязательно привести Пепу, поскольку считает, что если дотронется до собачьей головы, это принесет ему удачу. Агеда горячо поддерживает его просьбу, а потом – бестактно, бестактно и тысячу раз бестактно, хотя и без всякой задней мысли – задает вопрос: неужели он боится ехать? Или причина в чем-то другом? Но тут же понимает, что ляпнула это не подумавши, и начинает извиняться. Но наш друг не обижается. Просто спокойно напоминает нам то, что мы и так знаем: он чувствует себя не в своей тарелке, садясь в поезд. И наверняка сегодня ночью не сможет заснуть.

Так мы проговорили – полушутя, полусерьезно – не меньше тридцати минут, а потом я, накачавшись пивом, отправился в туалет. По возвращении меня ждал сюрприз: Хромой ушел, Агеда же сидела расстроенная, со слезами на глазах. Она сказала, вернее, пробормотала, что, кажется, наломала дров, но нечаянно. Затем вскочила, извинилась передо мной и убежала. Я подошел к стойке и спросил Альфонсо, не знает ли он, что тут произошло. Без особой уверенности в голосе тот ответил, что, наверное, нам было бы лучше поменьше говорить о политике. Неужели столь внезапный уход моих друзей объяснялся разницей во взглядах? Мы и на самом деле довольно долго обсуждали вчерашние выступления и голосование за кандидатов на высшие должности в Конгрессе. Агеда сожалела, что левые по-прежнему не желают объединиться и по недоумию теряют важный исторический шанс создать коалиционное правительство, первое в демократической Испании. Хромой с улыбкой посоветовал ей не беспокоиться: это вопрос времени и теневой стратегии, социалисты объединятся с кем угодно и на любых условиях – лишь бы получить наверху теплые места для своих задниц. Но сколько я ни прокручивал в голове этот разговор, повода для серьезной ссоры не находил. Кроме того, когда я встал из-за стола и пошел в туалет, мы не только не спорили, но уже и вообще не разговаривали о политике.

Все прояснилось сразу же после моего возвращения домой. Я грел себе ужин, когда зазвонил телефон.

– Ну уж этого я от тебя никак не ожидал!

И дальше: неужели я не могу понять, как он страдал из-за потери ноги, какие боли мучили его на протяжении нескольких лет, как трудно ему было пережить операции, кровотечения, ночные кошмары, смириться со всякого рода ограничениями. Мой друг, всегда такой ироничный, а то и язвительный, теперь исходил злобой, что мне сильно не понравилось. На беду, я долго не мог понять, какая муха его укусила, пока он наконец не сообщил, что от Агеды узнал, какое прозвище я дал ему тайком: Хромой.

– Неужели из-за этого ты так взбеленился?

На вопрос он не ответил, только выпалил с обидой:

– Завтра тебе не стоит приходить на вокзал.

И, не дав мне возможности хотя бы извиниться, – хлоп! – швырнул трубку.

27.

Агеде Хромой тоже вчера сказал, чтобы не вздумала приходить его провожать, но на самом деле он нас ждал и, когда увидел меня, Пепу и нашу подругу с букетиком цветов, заметно обрадовался, хотя еще несколько минут смотрел на нас волком. Он гладил собаку по спине, бокам, голове, словно желая напитаться удачей, и благодарил Пепу за то, что она пришла, но при этом словно не видел нас с Агедой, хотя мы молча и спокойно стояли рядом.

Наконец он удостоил нас своим царственным взглядом:

– Ну что, явились, чтобы показать, какие вы хорошие?

Агеда вручила ему букет.

– Незачем. Я уже позавтракал.

Этим утром на вокзале Чамартин народу было мало. Мы продолжали стоять, хотя рядом на скамейках было полно свободных мест, Пепа сидела между нами. Мы завели приличный случаю разговор – что-то про погоду, про испанские железные дороги и так далее, но главным образом чтобы избежать неловкого молчания и при этом не выпускать на волю личные темы, если не считать признания Хромого, что он всю ночь не сомкнул глаз, думая о стрессе, который испытает, садясь в вагон. С утра, по его словам, он успел принять уже две таблетки транквилизатора. И тут Агеда, обладающая массой достоинств, кроме одного: она не понимает, когда и что уместно сказать, – спросила, не лучше ли ему было ехать на машине.

– Ведь отсюда до Вальядолида не так уж далеко.

Хромой сразу набычился и поднял взгляд на табло. До отхода поезда оставалось пятнадцать минут. Он повернулся к Агеде:

– Ладно, поцелуй меня и оставь нас с этим типом вдвоем.

И когда милая подруга отошла на достаточное расстояние, чтобы не слышать нашего разговора, Хромой сказал, что все еще не знает, как поступить – обнять меня или дать по морде. Я невозмутимо ответил, что предпочитаю первое. Тут он попросил – потребовал? – чтобы я в лицо назвал его так, как называл заглазно.

– Ты действительно этого хочешь?

– Разумеется.

– Хромой.

– Отлично, маленький Аристотель. Я был бы рад, если бы ты ошибся с дозой и потом помирал медленно и в страшных муках.

Он обнял меня и звонко хлопнул по спине, хотя я, по его словам, этого и не заслуживал. Потом погладил Пепу по голове и ушел. А когда уже собирался шагнуть на пандус, ведущий к перрону, вдруг решил попаясничать, наверняка зная, что я провожаю его взглядом: он театрально захромал, как развинченный манекен.

Обратно мы возвращались на метро, и Агеда спросила, не кажется ли мне странным, что человек едет в отпуск с одной только спортивной сумкой. В вагоне было мало пассажиров, она сидела рядом со мной, и до меня донесся легкий аромат, который невольно пробуждал тоску по Тине.

– Скажи, куда поехал этот тип без чемодана?

– О ком ты говоришь?

– О Хромом, конечно, о ком же еще.

И мы с ней дружно рассмеялись. Затем она предложила угостить меня обедом – в качестве компенсации за то, что вчера в баре она так оплошала (новый взрыв смеха). Нет, сегодня я никак не могу. Мне нравится, что она не упорствует, не пристает с расспросами и не ждет объяснений. Я вышел на станции «Диего Леон», и, когда поезд уже стал набирать скорость, Агеда со своего места махнула мне на прощание рукой.

28.

Я шел из зала в зал и молча прощался со старыми друзьями: Гойей, Босхом, Веласкесом и прочими членами той же высокой компании, включая сюда Фра Анджелико, которому в этом месяце посвящена специальная выставка. Сначала я собирался пойти один, но так как Агеда просто мечтала любым способом искупить свою вину, я сказал ей вчера по телефону:

– Ладно, если хочешь, пойдем вместе, но ты заплатишь за билеты.

Она сразу же согласилась, правда, сообщила, что после обеда, начиная с какого-то там часа, вход в музей бесплатный, а я на это ответил, что у меня свободно только утро.

Между тем звонила она мне, чтобы спросить про Хромого, от которого мы не имели известий с тех пор, как проводили на поезд. Вчера Агеда несколько раз пыталась дозвониться до него, но, видимо, он выключил мобильник.

Не могу сказать, сколько раз Агеда до меня дотронулась на протяжении нашего визита в Прадо и потом в ресторане, где мы устроили вежливую перепалку, когда пришел момент оплачивать счет.

Готов поклясться, что сама она этого не замечала. Я поначалу тоже – наверное потому, что эти касания выглядели естественно, вроде тех, что случаются ненароком при доверительных отношениях, однако после шестого или седьмого – а может, их было больше – я понял, что они повторяются слишком уж часто.

А еще я считаю, или скорее подозреваю, что ее лихорадочная болтовня – это форма установления физической связи с людьми. Она их трогает, гладит, ощупывает, но еще и с помощью слов.

Короче говоря, желая привлечь мое внимание к той или иной детали картины, она говорит: «Смотри», – и легонько тыкает в меня пальцами, или чуть подталкивает локтем, или тянет за рубашку, и одновременно задает вопрос, делится впечатлением либо пускается в путаные объяснения.

Мы поднимаемся по музейной лестнице, и она цепляется за мою руку. Позднее, когда спускаемся, то же самое.

Перед «Портретом семьи Карла IV» она снимает волосинку, вроде бы прилипшую к плечу моей рубашки.

В кафетерии мы под столом случайно касаемся друг друга то коленками, то ступнями, но тут надо добавить, что во всех случаях я был тем, кого трогают, а она той, кто трогает.

Потом, уже в ресторане, когда мы ждем, пока нас обслужат, Агеда вдруг берет мои ладони в свои, чтобы узнать, по ее словам, холодные они у меня или теплые. И следом, сообщив, что никогда не видела у мужчины таких красивых рук, рассматривает линии на них, предсказывает мне череду счастливых событий, а также долгую жизнь. Еще она говорит, что дорого бы заплатила, чтобы заглянуть в мои мысли. Выходит, ей мало того, что она то и дело ощупывает меня снаружи, ей нужно проникнуть еще и внутрь. Следом она предлагает завтра сделать мне массаж.

– Хочешь, помассирую тебе спину, хочешь – что-то другое. Мне без разницы.

Она произносит это с улыбкой, в которой проглядывает лукавое кокетство.

Под конец дня, гуляя с Пепой, я оставил на ближайших улицах последние книги из своей библиотеки, в том числе и подаренный Агедой роман Сарамаго.

29.

Мне по душе бесцветные, упоительно однообразные дни. Для меня они лучше любых других, и сегодня выпал именно такой – не отравленный новостями, неожиданностями или случайными событиями. Еще один день, когда я предусмотрительно держался подальше от телефона и компьютера и на улице обменялся парой слов лишь с какой-то портнихой и незнакомым стариком.

После обеда во время прогулки я вспомнил, что сказала мне Амалия много лет назад: «Ты ведь понятия не имеешь, что значит страдать». Вот только позабыл, в связи с чем она бросила эту фразу, выражавшую в равной мере и упрек, и презрение. И, раздумывая над ней сейчас, понимаю: мама тоже могла бы повторить слова Амалии.

Сегодня мне захотелось немного пострадать. Захотелось в последний раз испытать физическую боль, оставаясь при этом абсолютным господином своего страдания: жертвой, палачом и тем, кто определяет меру мучений. Именно об этом я думал, спускаясь с Пепой к парку и прикидывая, каким образом осуществить подобный план. Когда я подходил к площади Сан-Кайетано, мне пришла в голову мысль зайти на рынок и купить иголку у женщины из пункта ремонта одежды. Она не раз укорачивала мне рукава и брюки, а однажды я купил у нее рождественский лотерейный билет. Иначе говоря, женщина меня знает и, как я и предполагал, не только не взяла денег за иголку, но еще и подарила вторую, подлиннее и с ушком пошире – на случай, если мне будет трудно вставить нитку, ведь понятно же, что человеку с дальнозоркостью… Очень симпатичная женщина.

Я сижу в парке на скамейке, в тени под деревом. Жара и синее небо. Появляется капля крови, юркая и крошечная, из моей «красивой мужской руки», как сказала бы Агеда. Но опыт не удается. Тыльная сторона ладони оказывается слишком плотной; игла, наткнувшись на кость, начинает гнуться, и боль становится такой сильной, что я с трудом сдерживаю крик. Нет, это совсем не та боль, какую мне хотелось испытать, не та боль, которая освободила бы меня от страха и соединила с матерью-землей или даже примирила с ней. И тут я вдруг вижу в небе пару-тройку стрижей. Неужели они летят мне на помощь? Однако я тотчас сознаю, что, наблюдая за ними, могу терпеть боль от медленно проникающей в плоть иголки, могу не замечать того, что меня окружает, и сосредоточиться на болезненных ощущениях, не прерывая при этом ход своих размышлений.

Вскоре я показываю сидящему неподалеку старику, которого никогда раньше не встречал, две иголки, торчащие у меня между большим и указательным пальцами. Он смеется и говорит:

– Да ну тебя, устроил тут цирк! Это точно какой-то фокус!

30.

Нынешнее утро я в основном посвятил приведению в приличный вид машины, и теперь она блестит как новенькая. Я поехал на хорошо знакомую мне мойку, дотошно вычистил салон пылесосом и наполнил бак бензином. Я хочу, чтобы Никита мог сразу начать ею пользоваться, а если решит продать, чтобы она выглядела наилучшим образом.

С четырех до восьми я устроил в квартире авральную уборку, какой здесь не случалось веками, и постарался не оставить нигде ни пятнышка, ни соринки. На самом деле у меня дома было не особенно грязно. Ну да, пыль скопилась под редкими теперь предметами мебели, но мое самолюбие словно наждачной бумагой терзала мысль, что после четверга сюда войдут, допустим, Никита в сопровождении своей убитой горем (обхохотаться можно!) матушки или инспектор полиции в поисках улик; а может, к ним присоединится кто-то из соседей, увидев, что дверь открыта; каждый проведет пальцем по какой-либо поверхности, и все хором заявят: «Ну и свиньей же он был!»

Я надеюсь, что вчерашние опыты с иглами были моим последним страданием в мире живых. Но хуже боли, хуже всего, вне всякого сомнения, страх: страх перед страхом, который сегодня я пытался победить спасительным, хотя и не всегда надежным методом – чем-то плотно себя занять. Целый день я трудился не покладая рук, и это помогало отгонять лишние сейчас тяжелые мысли. Эту технику – делать дело, чтобы не думать, я, скорее всего, перенял у отца, который доводил себя до изнеможения по причинам, известным только ему одному, перелопачивая горы работы.

В половине девятого вечера, как мы и договорились, я пришел к Агеде. Она встретила меня босиком – думаю, просто привыкла так ходить дома, но, возможно, хотела воспользоваться случаем и покрасоваться передо мной покрытыми лаком ногтями. Так или иначе, но лицо ее вспыхнуло от удовольствия, когда я их похвалил.

У нее тотчас нашлись милые слова и ласки для Пепы, которая поблагодарила ее своим обычным манером – всю облизала. А меня Агеда на пороге расцеловала, и ее поцелуи показались мне излишне пылкими. За минувший день я заготовил чертову кучу всяких выдумок, предвидя вопросы, на которые мне и на самом деле пришлось отвечать. Очень скоро я вынужден был извлечь на свет божий три первых отговорки и благодаря им отделался от приглашения на ужин. Они сводились к следующему: из дома я планирую выехать еще до рассвета, поэтому сегодня должен лечь спать пораньше, и если этого оказалось бы мало, что мне еще надо успеть собрать чемоданы.

Пепа между тем обнюхивала плинтусы и углы. По-моему, она искала своего умершего товарища. К Агеде я привез ее на машине. Всю дорогу она тяжело дышала, а иногда еще и поскуливала от страха. Мне ее было жаль, но как иначе доставить на новое место довольно немалое собачье хозяйство: лежанку, миски, ошейник и поводок, кучу банок с кормом, щетку, игрушки и прочее. Я не уверен, что Агеда хранит что-то оставшееся после толстого пса. В любом случае не хотелось бы, чтобы этим пользовалась Пепа.

Что еще? А то, что мы до сих пор не получили никаких известий от Хромого. И я между делом сообщил Агеде, что не собираюсь брать с собой мобильник, поскольку решил отключиться от всего. Она, печально сдвинув брови, изобразила капризную гримасу и мягко пожаловалась, что мы бросаем ее в городе, даже не говоря, на какое время. Потом спросила, когда я все-таки думаю вернуться. Следующая ложь: так как я еду неведомо куда, буквально куда глаза глядят, то вернусь, когда одиночество станет невыносимым.

– И когда же это может случиться?

– Не знаю. Я человек терпеливый.

Особенно тяжелым моментом было прощание с Пепой, притом что я уже несколько дней готовился к этому и полагал, что у меня достаточно выдержки, чтобы справиться с любым всплеском эмоций. Как и Хромой в прошлую субботу на вокзале Чамартин, я тоже хотел заручиться удачей, коснувшись собачьей головы перед самым уходом, но Пепа нервничала и не отзывалась на мой зов, так что в конце концов мне самому пришлось подойти к ней и погладить последний раз в нашей жизни. Казалось, я ни за что не смогу скрыть сильнейшее волнение, которое охватило меня, но Агеда невольно пришла мне на помощь, внезапно заговорив:

– А ты привезешь мне сувенир из какого-нибудь места, где побываешь?

– Что бы тебе хотелось?

– Не знаю. Сюрприз. Какую-нибудь мелочь.

Я долго сидел, положив руки на руль и не решаясь завести двигатель. Я был на волоске, буквально на волоске, от того, чтобы вернуться к Агеде, рассказать ей всю правду и забрать Пепу.

С тех пор прошло чуть больше двух часов, и я не могу избавиться от мук совести, ведь я самым недостойным образом избавился от своей любимицы, подло навязав ее Агеде.

Сомнения.

На меня внезапно обрушиваются сомнения.

Вечером мой дом наполняется густой тишиной, и я не отваживаюсь посмотреть на фотографию отца: а вдруг он перестал улыбаться?

31.

Сегодня я весь день не выходил из дому, если не считать двух-трех минут, которые понадобились, чтобы вынести мусор. Наедине с собой я обычно кичился тем, что сумел достичь душевного спокойствия благодаря размышлениям и чтению книг, а вот теперь всю ночь ворочался в постели, как дошедший до ручки обыватель. Но сейчас мне кажется (если, конечно, моя способность к самообману не приблизилась к совершенству), что я спокоен. Спокоен? Слово явно не то. Я бы сказал, что меня окутывает прозрачная пленка апатии. И это довольно странное ощущение. Или, возможно, я нахожу его странным, потому что никогда раньше ничего подобного не испытывал. Скорее, просто-напросто чувствую себя усталым и опустошенным. Да какая разница, ведь что бы я сейчас ни чувствовал, это не повлияет на мое решение. Без десяти одиннадцать. Ровно в одиннадцать я выйду из дому.

В последний раз я просматриваю список дел. Освободить холодильник: сделано. Записка для Никиты с инструкциями: сделано. Мусор: да. Закрутить краны: да. Удалить себя из социальных сетей: да. Мобильник: выключен. Вот эту толстую пачку бумаги с ежедневными записями – оставлю для Никиты на видном месте рядом с письмом, банковскими карточками, ручными часами, ключами и документами на машину. Все остальное он найдет сам, когда станет рыться в ящиках.

На кухонном столе стоит пластмассовый пузырек с раствором, который отправит меня на встречу с отцом.

Вот и все, друзья мои.

Было что-то хорошее и что-то плохое. Итог моей жизни подведен, и его можно прочесть вот на этих страницах. Результат таков, каков есть, – ничто и никто не сумеют его изменить. Я ухожу без горечи.

Шесть дней спустя

Вчера, в понедельник, мы похоронили Хромого на кладбище «Лас Контьендас» в Вальядолиде. Стояла удушающая жара. Хромой оставил записку с распоряжениями своему брату по имени Хосе Рамон, который и сообщил по телефону нам с Агедой прискорбную весть. Что этот Хосе Рамон был братом-близнецом Хромого, каждый понял бы с первого взгляда. Они так похожи, что временами у меня возникало чувство, будто это сам Хромой, но только без усов, пришел на кладбище, чтобы поприсутствовать на собственных похоронах. Ни с кем из собравшихся мы знакомы не были. Агеда пролила несколько слезинок под темными очками, и мы сразу же ушли. Во время прощания Хосе Рамон, выполняя просьбу усопшего, вручил нам конверт.

Мы вскрыли его в машине. Письмо лежит сейчас здесь, передо мной, в нем говорится:

Каждый вечер мой призрак будет ждать вас в баре Альфонсо в обычное время, явитесь вы туда или нет. Ни увидеть, ни услышать меня вы не сможете, но я все равно отыщу способ опрокинуть все ваши абсурдные доводы. Любите друг друга.

И подпись: «Хромой, как вам, мерзавцам, нравится меня называть».

Я предложил Агеде сесть за руль, поскольку, когда мы ехали туда, она жаловалась, что теряет навыки вождения, однако письмо нашего друга сильно расстроило ее, и она отказалась.

Написав эти строки, я почувствовал лень в мыслях и усталость в руке. Уверенность, что главное о моей жизни здесь уже рассказано, заставляет меня поставить на этом точку. Только объясню, почему под конец все пошло совсем не так, как я запланировал. В прошлую среду в одиннадцать ночи, выйдя из подъезда, я услышал лай. На противоположном тротуаре под фонарем меня ждали Агеда и Пепа. Я сразу же заподозрил, что предатель Хромой настучал ей про мои намерения. Позднее мне стало известно, что донос она получила около девяти вечера. Когда я оказался на улице, Агеда не окликнула меня и не двинулась с того места, где она, судя по всему, простояла не меньше часа. Как только я увидел ее с собакой, внутри у меня что-то разбилось на тысячи осколков. Пепа не переставала весело лаять. Я перешел дорогу. А что еще мне оставалось делать? И увидел, как свет от фонаря сгущается в зрачках собаки, а потом двумя бешеными вспышками летит в мои глаза. Агеда протянула мне руку и сказала серьезно и твердо:

– Отдай мне яд.

В первый момент я хотел как-то выпутаться из этой ситуации, найти какую-нибудь отговорку, но Пепа уже поставила лапы мне на живот и тянула шею, собираясь облизать лицо, и так как спасительная ложь на ум в тот же миг не пришла, я признал свое поражение. Поэтому, повернувшись к Агеде, но не решаясь глянуть ей в глаза, поставил пластмассовый пузырек ей на ладонь, и когда она вылила его содержимое через канализационную решетку, я понял, что сделала она это рукой со шрамом.

С тех пор прошло шесть дней, и сегодня утром я пошел и купил книгу.

Примечания

1

«Окупас» (от исп. ocupar – занимать, захватывать) – в Испании так называют группы молодежи, которые захватывают пустующие жилые и коммерческие помещения и которых довольно трудно оттуда выдворить из-за особенностей испанского законодательства. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Луис Карреро Бланко (1904–1973) – испанский военный и политик, при Ф. Франко занимал важные государственные посты, в 1973 г. стал председателем правительства Испании. Был убит террористами ЭТА, когда возвращался из церкви.

3

11 марта 2004 г. на мадридском вокзале Аточа в четырех пригородных поездах сработали девять взрывных устройств; погибли 193 человека, и были ранены 2050. Исполнителями терактов были исламисты, связанные с сетью «Аль-Каиды».

4

День волхвов – традиционный праздник в Испании, отмечаемый 5 января.

5

Фелипе Гонсалес Маркес (р. 1942) – председатель правительства Испании (1982–1996).

6

Мариано Рахой Брей (р. 1955) – испанский политический и государственный деятель, лидер Народной партии с 2004 г., председатель правительства Испании (2011–2018).

7

Статья 155 Конституции Испании предполагает ограничение прав автономии плюс применение мер, которые оговариваются в каждом конкретном случае.

Ограничение прав может быть как полным (полное и прямое подчинение центру), так и мягким (ограниченным). Правительство Испании на экстренном заседании 21 октября 2017 г. приняло решение применить 155-ю статью для разрешения каталонского кризиса и возвращения ситуации в этом автономном сообществе в законное русло.

8

На неопределенный срок (лат.).

9

Венсеслао Росес Суарес (1897–1992) – испанский историк, преподаватель римского права. Будучи убежденным марксистом, был вынужден покинуть Испанию после Гражданской войны (1936–1939).

10

Рождественский белен – одна из самых древних традиций Испании, композиция, воспроизводящая в миниатюре историю рождения Христа.

11

В Испании существует обычай: пока часы бьют полночь в новогоднюю ночь, с каждым ударом необходимо съедать по одной из 12 виноградин, что, согласно поверьям, обязательно принесет удачу, благополучие и богатство.

12

Бригада социальных расследований (Brigada de Investigación Social, BSI) – тайная полиция во франкистской Испании, отвечавшая за преследование и подавление оппозиционных движений. Бригада входила в состав Главного полицейского корпуса (CGP).

13

Теракт был совершен 11 марта.

14

Vox («Голос», лат.) – ультраправая национально-консервативная политическая партия Испании, основана в 2013 г. бывшими членами Народной партии. Осенью 2017 г. число ее членов увеличилось на 20 % на фоне теракта в Барселоне и референдума за независимость Каталонии.

15

И ты тоже? (лат.)

16

ESO (от исп. Educación Secundaria Obligatoria) – обязательное среднее образование с 12 до 16 лет, составляет 4 курса.

17

Имеется в виду скульптурная композиция фонтана Сибелес на одноименной площади, где представлена богиня Кибела на колеснице, запряженной львами.

18

Франсиско Умбраль (1932–2007) – испанский писатель, журналист, работал в крупнейших газетах страны.

19

Карлос Кастилья дель Пино (1922–2009) – испанский невролог, психиатр, писатель. Речь, скорее всего, идет о сборнике его эссе под названием «Ненависть» (Odio, 2002).

20

Отсылка к стихотворению перуанского поэта Сесара Вальехо (1892–1938) Considerando en frío, imparcialmente…

21

Вторая Испанская Республика (1931–1939) – период после низложения монархии (изгнание короля Альфонсо XIII) до установления диктатуры Ф. Франко.

22

Не прикасайся ко Мне (лат.) – согласно евангельскому сюжету, слова, обращенные воскресшим Спасителем к Марии Магдалине.

23

Так проходит земная слава (лат.).

24

Я неудачник, и я потерял близкого мне человека (англ.) – цитата из песни «Битлз».

25

Секс-кукла (англ.).

26

Мовида (от исп. Movida – движение) – после смерти диктатора Ф. Франко (1975) испанская столица праздновала приход свободы; политическим переменам сопутствовали изменения во всех сферах культурной жизни и расцвет субкультур. Слово movida быстро вошло в сленг и стало обозначать всю совокупность явлений новой уличной ночной жизни с ее клубами, диско-барами и дискотеками, поп-, рок- и панк-музыкой, наркотиками, альтернативной модой и кинематографом.

27

ONCE (сокр. от Organización Nacional de Ciegos de Espańa) – Испанская национальная организация слепых. Основана в 1938 г., приобрела современное значение в 1984-м, получив концессию на организацию благотворительных лотерей, прибыль от которых направляется на развитие рабочих мест для инвалидов.

28

Отсылка к знаменитому эссе испанского писателя, философа и поэта Мигеля де Унамуно (1864–1936) «О трагическом чувстве жизни у людей и народов» (1912), где он размышляет о смысле человеческого существования, смерти и бессмертии, Боге и истинной вере, о христианстве, исторических судьбах Испании и западной цивилизации.

29

Бенедикт Спиноза. Этика, доказанная в геометрическом порядке. Перевод Н. Иванцова.

30

Франсиско де Кеведо. Любовь неизменна за чертой смерти. Перевод А. Гелескула.

31

Бертран Рассел. Завоевание счастья. Перевод В. Желнинова.

32

Висенте Алейксандре (1898–1984). Последняя мгла.

33

Марио Фортино Альфонсо Морено Рейес (1911–1993) – мексиканский комический актер, сценарист и продюсер, известен под сценическим именем Кантинфлас.

34

Луис Сернуда (1902–1963) – испанский поэт, переводчик, эссеист; в 1936 г. покинул Испанию.

35

Перевод Н. Немчиновой.

36

Энрике Вила-Матас (р. 1948) – испанский писатель.

37

Мадридская служба помощи в чрезвычайных ситуациях.

38

Любить, бояться, жить (исп.). Эти три правильных глагола в данном случае представляют три спряжения испанских глаголов.

39

Кот Шрёдингера – герой мысленного эксперимента, предложенного Э. Шрёдингером в 1935 г.; в нем в парадоксальной форме показано явление квантовой суперпозиции, когда одна и та же система (Кот) может находиться сразу в двух противоположных состояниях (живом и мертвом).

40

Габриэль Марсель. Тайна бытия.

41

Бенито Перес Гальдос. Милый Мансо (1882).

42

Сантьяго Рамон-и-Кахаль (1852–1934) – испанский врач и гистолог, один из основоположников современной нейробиологии; лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1906).

43

Калимочо – алкогольный коктейль, состоящий из равных частей красного вина и лимонада со вкусом колы.

44

Грегорио Мараньон и Посадильо (1887–1960) – испанский эндокринолог, писатель и историк. Либеральные эссе (1946).

45

Жак Моно (1910–1976) – французский биохимик и микробиолог, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине (1965); книга «Случайность и необходимость» (1970) отражает взгляды Моно на то, как устроен мир.

46

Отсылка к стихотворению испанского поэта и драматурга Антонио Мачадо (1875–1939) «Портрет».

47

Аюнтамьенто – муниципальный орган в Испании, в задачу которого входит администрирование и управление муниципалитетами. Формируется алькальдом (мэром) и выбранными советниками.

48

Рафаэль Кансинос Ассенс (1882–1964) – испанский поэт, писатель, переводчик.

49

Мигель де Сервантес Сааведра. Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский. Гл. 1. Перевод Н. М. Любимова.

50

Определение человека, данное испанским философом Х. Ортегой-и-Гассетом (1883–1955) в прологе к «Размышлениям о Дон Кихоте» (1914).

51

Кортадо – популярный в Испании напиток на основе кофе и молока.

52

Долина павших – монументальный комплекс, расположенный в 58 км от Мадрида; включает католическую базилику, аббатство и мемориал; занимает территорию в 1365 га. Здесь захоронены тела более 33 700 погибших в Гражданской войне с обеих сторон. С 1975 по 2019 г. в крипте базилики у подножия алтаря находилась могила Ф. Франко.

53

Жан Амери (собственно Ханс Майер; 1912–1978) – австрийский писатель, журналист, мыслитель. Одна из наиболее известных его книг – «Самоубийство» (1976; через два года он покончил с собой в зальцбургской гостинице, приняв смертельную дозу барбитуратов).

54

Песторехо по-эстремадурски – блюдо, приготовленное из определенной части головы иберийских свиней.

55

Речь идет о книге французского социолога и философа Давида Эмиля Дюркгейма (1858–1917) «Самоубийство», где он провел сравнительный анализ статистики самоубийств в католических и протестантских обществах.

56

Чанфайна – традиционное блюдо испанской кухни из печени.

57

Хоакин Коста (1846–1911) – испанский политик, юрист, экономист, историк; занимался исследованием упадка Испании как нации; выдвинул план «европеизации» Испании, под которой он подразумевал уничтожение пережитков Средневековья и проведение буржуазных реформ с целью предотвращения революции в Испании; хотел создать движение, которое заставило бы политиков приступить к осуществлению программы образовательных, социальных и экономических реформ.

58

Монтера – традиционный головной убор тореадоров.

59

Рамон Андрес Гонсалес-Кобос (р. 1955) – испанский поэт, эссеист.

60

Навечно (лат.).

Content

Фернандо Арамбуру
Стрижи

Август

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Шесть дней спустя

Примечания