Рудольф Бармин

Пролегомены российской катастрофы. Трилогия. Ч. I–II

Любимым жене и детям посвящается

Вместо предисловия

Предлагаемая автором тема посвящена попытке ответить на вопросы: почему неорганичное, чужеродное для российской истории политическое течение почти сто лет назад одержало верх над всеми своими оппонентами? Каковы его истоки? Почему оно смогло в течение длительного времени быть господствующим в общественной жизни самодержавной России, сам дух которой, казалось бы, был смертелен для такой политической проказы, как социализм?! Почему вплоть до сегодняшнего дня это течение именуется освободительным, хотя с его торжеством на одной шестой части суши превалировали процессы противоположного характера?

В условиях большевистско-коммунистической диктатуры ответы на эти вопросы носили односторонний, субъективный характер, ибо гуманитарные науки были служанками господствующей идеологии, а любители истины подпадали под недремлющее око «искусствоведов в штатском». Чему в немалой степени способствовал и сам «гуманитарный» официоз.

Сегодня условия для поиска объективной истины стали более адекватны, что дает возможность наше предшествующее двухсотлетие препарировать аппаратом науки, а не идеологии. Забвение этого принципа было не последней причиной падения, казалось бы, вечно живого советского Мафусаила. Поэтому, чтобы не повторить ошибок большевистско-коммунистического агитпропа, необходима подлинная картина России вчерашней, что позволит нам строить ее более благоприятное настоящее и будущее.

Автор и пытался внести свою лепту в написание такой картины. Преуспел ли он в этом — судить читателю.

Часть I. Пролегомены октября 1917 г.

Эпоха Николая I

Николай I оставил после себя тяжелое наследство — еще продолжалась Крымская война, истощающая людские ресурсы и сеющая всеобщее недовольство, подрывающая международный авторитет России. Всю первую половину ХIХ века (и вообще до Февральской революции 1917 года) романовская династия проводила международную политику, зачастую противоположную как ей самой, так и интересам России. Добровольно взятые на себя российской короной обязательства по Священному союзу во имя спасения изживших себя европейских монархий, спасение в 1849 году империи Габсбургов, отплативших черной неблагодарностью во время Крымской войны, тридцатилетняя Кавказская война основательно расшатали экономику и финансы страны. Отягощали общество и самые тяжелые гири — крепостническая система и самодержавие.

Яркую характеристику николаевского наследства дал наиболее вдумчивый и проницательный цензор ХIХ века А. В. Никитенко: «Администрация в хаосе, нравственное чувство подавлено, умственное развитие остановлено, беззаконие и воровство выросли до чудовищных размеров. Все это плод презрения к истине и слепой варварской веры в одну материальную силу… Воровство, поверхностность, ложь и беззаконие — наши главные общественные раны» (Никитенко А. В. Дневник в трех томах. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1955. Т. 1. С. 421, 431). Написано как про сегодняшний день! Разве общественные раны современного российского бытия — всеобщая продажность чиновничества, разгул преступности, коррупции, лжи и лицемерия, воровства и тому подобных цветов зла — не стали еще более зияющими?! Наличествует и еще более мерзкое явление — в николаевской России верхи Родиной не торговали, то есть в государственной измене уличены не были. Сегодня — это их хлеб насущный. Поневоле согласишься с Чаадаевым, чуть ли не двести лет назад высказавшим мысль о предназначении России быть неким отрицательным уроком для человечества.

С кончиной Николая I Никитенко ставит вердикт его эпохе: «Все царствование Николая I было ошибкой. 29 лет он восставал против мысли, но не погасил ее, а сделал оппозиционною правительству» (Никитенко… Т. 2. С. 67). Не менее резкой была характеристика Николая I, сделанная Тютчевым в 1855 году:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые и злые, —

Все было ложь в тебе, все призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

(Ф. И. Тютчев. Россия и Запад. Культурная революция. Республика. М., 2007. С. 167.)

Но если Никитенко, Тютчев и другие давали безжалостную оценку Николаю I втуне, то некоторые великие князья свой вердикт системе произносили вслух. Так, сын Николая I великий князь Константин Николаевич (1827–1892) в 1857 году писал князю А. И. Барятинскому: «…Мы и слабее, и беднее первостепенных держав и что при том беднее не только материальными способами, но и силами умственными, особенно в деле администрации» (Вострышев М. Августейшее семейство. М.: Олма-пресс, 2001. С. 8). В июне 1859 года он еще более откровенен: «Наше положение страшное. Нужны не полумеры — наши обыкновенные манеры, но решительные меры» (указ. соч., с. 9). При Александре III великий князь Константин Николаевич впал в немилость, хотя мог внести определенную лепту в оздоровление общественного климата. Умных людей Александр III возле себя не терпел (Богданович А. Три последних самодержца. М.: Новости, 1990. С. 197).

П. А. Валуев в 1855 году Александру II о положении дел в России: «сверху блеск, снизу гниль» (Боханов А. Император Александр III. М.: Русское слово, 1998. С. 260). Не боялись царские сановники говорить царям правду в глаза, не чета советским или нынешним околовластным холуям — льстить и подмигивать кремлевским узурпаторам.

Справедливости ради надо отметить, что Николай I видел определенные изъяны унаследованной им общественной системы, в частности крепостного права, и пытался в определенной степени ослабить его тяжесть. В 1827 году был издан закон, по которому, если в имении на крестьянскую душу приходится менее 4,5 десятин земли, такое имение берется в казенное управление или предоставляется крепостным право перечисляться в свободные городские сословия. С 1835 года существовал тайный комитет по крестьянскому вопросу, издавший ряд законов, расшатывавших крепостное право. На основании закона 1841 года было запрещено продавать крестьян в розницу. Закон 1842 года «Об обязанных крестьянах» позволял помещикам на известных условиях уступать крестьянам свои земли в постоянное наследственное пользование. Законом 1843 года запрещалось приобретать крестьян безземельным дворянам. В 1844 году вышло два распоряжения о дворовых людях: помещик по обоюдному согласию мог отпускать дворовых на волю без земли или если имение заложено в банке. Указ 1847 года разрешал помещичьим крестьянам выкупаться на волю с землей в случае продажи имения с публичного торга. Закон 1848 года разрешал крестьянам приобретать недвижимую собственность с согласия помещика (Кавелин К. Д. Наш умственный строй. М.: Изд-во «Правда», 1989. С. 562–563). Хотя эти законы и указы в некоторой степени ослабляли крепостнический ошейник, но в целом проблему крепостничества не решали. Возможно, для верхов нужна была некоторая политическая катастрофа, которая бы встряхнула все общество, ускорив избавление от проклятых пут прошлого, ускорила бы осознание в правящем классе гибельности дальнейшего сохранения политико-экономических оков прошлого. Такой встряской и стала Крымская война, обострившая основные противоречия реакционной общественной системы. Стало очевидным, что без ликвидации крепостничества и определенной либерализации политической системы дальше развиваться немыслимо. В верхах родилась формула: «Крепостное право лучше отменить сверху, чем ждать, когда его отменят снизу». В воздухе запахло переменами, началась александровская оттепель, сопровождавшаяся ростом свободомыслия и оживлением общественной деятельности, немыслимым при Николае Палкине.

Эпоха Александра II

По восшествии на трон Александр II образовал Главный крестьянский комитет, обязав его разработать программу ликвидации позорного наследия веков. Итогом его работы стал манифест от 19 февраля 1861 года, упразднивший крепостное право и ударивший «одним концом по барину, другим по мужику».

Недовольство манифестом охватило широкие слои дворянства, которое лишалось определенных привилегий — экономических, политических. Помещики лишались дарового крестьянского труда, была ликвидирована их монополия в винокурении, не выдержали конкуренции свечные, салотопенные, суконные, ковровые и прочие производства, существовавшие в помещичьих имениях (Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России 1861–1904 гг. М.: Наука, 1979. С. 107–108).

Труд и техника помещичьих производств были слишком архаичны, чтобы выдерживать соревнование с более современными технологиями, организацией труда и пр. Дворянство недовольно было тем, что правительство освободило крестьян по-своему, а не так, как хотело оно. А оно требовало «не устанавливать конкретные размеры наделов и повинностей, предоставив их на усмотрение помещиков, а в другой раз — уменьшить размер будущих крестьянских наделов» (Кавелин… С. 561) и даже «угрожало правительству народными бунтами и требованием конституции» (Кавелин… С. 141). Некоторые помещики, материально пострадав от манифеста, в своем антикрестьянском раже договаривались до нелепостей. Так, М. А. Дмитриев гневно возглашал, что крестьяне «не проливали ни одной капли крови за отечество, но зато не прольют ни одной капли сивухи мимо рта» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни. Новое литературное обозрение. С. 15).

Александр II отверг подобные домогания. По манифесту помещики теряли часть своей земли (крестьянин по положению был обязан выкупить свою усадьбу), крестьяне не обязаны были нести дополнительных повинностей и платить натуральную дань (птицей, яйцами, ягодами и пр.), барщина уменьшалась до 40 дней мужских и 30 дней женских (Кавелин… С. 561). Потери несли и крестьяне, получившие на 18 % меньше земли, которой пользовались до реформы (Россия в эпоху реформ. «Посев». Сб. статей, 1981. С. 18). Другим недостатком реформ было сохранение земли в общинном владении до 1906 года, что служило тормозом как в развитии производительных сил в сельском хозяйстве, так и в социальной дифференциации среди сельского населения.

Освобождение крестьян не принесло желаемого верхами успокоения в обществе. Обе стороны — и помещики, и крестьяне — считали себя обманутыми. По стране прокатилась волна крестьянских бунтов. Не осталось в стороне и дворянство — 13 тверских дворян возмутились манифестом и были посажены в крепость на суд Сената (Никитенко… Т. 2. С. 259); злобное недовольство проявила его «худородная» часть, из которой наиболее радикально и социалистически настроенные уходят в революционное движение, возглавив его. Как отмечал И. Аксаков, в 1867 году только мелкопоместные — или пассивны, или слишком страстные (Аксаков И. С. Сочинения. М., 1886. С. 345).

Ревизии 40–50-х годов ХIХ века показывают: из мелкопоместных потомственных дворян десятки тысяч были однодворцами — они сами обрабатывали землю, вели хозяйство и «не могли вести образа жизни, приличного лицам первенствующего сословия» (Корелин… С. 63). В канун реформы 1861 года мелкопоместные дворяне, владевшие не более чем 20 душами, составляли 41 % сословия (Корелин… С. 61). Вот из этих озлобленных «худородцев» вскоре и составится отряд ишутинцев, каракозовых, ткачевых и прочих отщепенцев, возомнивших себя спасителями человечества, ради спасения которого угробят десятки миллионов человек. Но это — впереди. А пока словами манифеста Александр II пытался заручиться поддержкой дворянского сословия в деле реализации грандиозного мероприятия. «Полагаемся на доблестную о благе общем ревность Благородного Дворянского сословия… к осуществлению наших предначертаний» (Кавелин… С. 563). Благородное сословие ответило в большинстве своем пассивно отрицательной реакцией, а некоторые — затаенным отмщением.

Интеллигенция из среды образованных «худородных» дворян, разночинцев в силу наличия в ней избыточной творческой энергии устремилась в радикализм. Хотя условия пореформенной России требовали участия образованных кадров. Но заниматься пореформенной буржуазной рутиной для горячих натур, открывших столбовую дорогу российской действительности, русского народа, русской истории было слишком унизительным, недостойным делом для распирающихся от тщеславия натур. Идти в народ, чтобы просто учить, лечить, строить новый каркас буржуазной России, для людей, почему-то возомнивших себя спасителями человечества от язв западной буржуазной цивилизации, было делом аморальным, недостойным их высокой миссии.

Для людей, свихнувшихся на социализме и мессианизме, одержимых нетерпением скорейшего облагодетельствования человечества открытой ими истиной — социалистическим переустройством России, трудиться в роли рядовых строителей буржуазной России было преступлением. Зачем повторять путь гнилого Запада, передовая мысль которого развилась до идеи социализма; способствовать умножению язв пролетариатства, социальных катаклизмов типа революции 1848 года, Парижской коммуны 1871 года и тому подобных явлений на российской почве, когда можно одним махом — уничтожением самодержавия, «не имеющего корней» в российской истории, установить царство всеобщей справедливости и благодати?!

Трудиться на почве буржуазной рутины им было не по нутру, это оттягивало социальный переворот и наступление счастливейшей эры человечества в царстве всеобщей справедливости, в котором, правда, они, архитекторы этого царства, должны играть главенствующую, руководящую роль — пасомое стадо может заблудиться без пастуха.

Так формировалась и разыгрывалась незатейливая социологическая оперетка — реками крови по ходу ее развертывания и оглушительным провалом в финале.

Еще в канун обнародования манифеста здравомыслящие люди предлагали верхам:

1) собрать всех губернаторов;

2) собрать всех предводителей дворянства с целью дать общую инструкцию и тон, как действовать, и призвать к духовному содействию правительству в предстоящем великом труде по претворению манифеста (Князь Мещерский. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. С. 81).

Обращение осталось без ответа. Верхи не захотели собрать и объединить дворянское сословие общим делом. И потому в обращении Александра II при оглашении манифеста просьбу проявить ревность дворянство «не расслышало». Взаимная глухота расширила трещину между династией и благородным сословием, отрицательно отразившись на проведении в жизнь великой реформы, реализация которой была плохо продумана. И потому родила в народе противоречивые толкования и в конечном итоге трения и столкновения.

Чем объяснить взаимную глухоту?

Декабристы заложили подозрительность царской династии к дворянству, и династия свою опору все в большей степени начинает видеть в служивой бюрократии. Между престолом и дворянством после 14 декабря 1825 года пролегла более жесткая граница, чем до этого. Советоваться с «бунтовщиками» корона не желала. Перед зимней сессией дворянских собраний в 1859 году МВД с «высочайшего повеления» оповестило губернских предводителей, что дворянству запрещается обсуждать вопросы по освобождению крестьян (Корелин… С. 237). Манифест в еще большей степени оттер дворянское сословие от управления в пользу бюрократии, власть которой после «бюрократического» указа Екатерины II (об обязательном повышении через семь лет) стала повсеместной и всеохватывающей. Властный формализм чиновников плодил армию бюрократов по старшинству, а не по профессиональным качествам, по достижении восьмого чина они получали потомственное дворянство. Рознь между династией и дворянством углубилась. Заметно стал меняться и этнический состав вокруг трона: русских становится все меньше, немцев и прочих иноземцев — все больше. Нежелание поступиться мизером морального свойства в интересах целого в конечном итоге привело к общему краху. Здесь уместно напомнить, что раскол между династией и первенствующим сословием имел длительную предысторию.

При Петре I дворянство обязано было служить на государственной службе пожизненно. В 1736 году императрица Анна ограничила срок службы двадцатью пятью годами. «Манифест о вольности дворянства» Петра III 1762 года освобождал дворянство на «вечные времена» от обязательности любой государственной службы. Оно перестало быть крепостным и в силу материальной независимости постепенно стало отходить от политической, военной и прочей государственной службы, уступая ее выходцам из различных сословий, сумевшим приобрести соответствующее образование.

Жалованной грамотой 1785 года Екатерины II подтверждались все вольности манифеста 1762 года и добавлялись новые: земли, находившиеся в руках дворянства, объявлялись их частной собственностью, которую нельзя было изъять у них без суда, и дворяне освобождались от телесных наказаний. С этих пор они обрели статус гражданства, правда, в условиях российской действительности сугубо формальный, так как в условиях неограниченного самодержавия политически свободных граждан в принципе не могло существовать. Но обретение личной свободы не подвигло их к проявлению гражданской активности. Избавившись от обязательной государственной службы, основная их масса ушла в провинциальный застой, рассеявшись по своим дворянским гнездам, рождая «лишних» людей — чацких, онегиных, обломовых или цареубийц. Все сумасбродные идеи от некритического усвоения западных теорий рождались здесь же — в дворянских гнездах, сельских или городских. В зависимости от семейных традиций, кругозора, умственных потенций и рефлексии окружающей действительности одни становились горячими поклонниками русской самобытности, другие — западных ценностей, хотя «тех и других объединяло одно — расширение свободы» (Чичерин). Наиболее нетерпеливые, подстегиваемые избыточным тщеславием, миражами революций и скорого воцарения социальной справедливости, бредовыми идеями облагодетельствования русского мужика и другими химерами, создавали тайные общества или, прихватив материальные ценности, созданные потом своих крепостных, скрывались за границей, чтобы оттуда, из буржуазной безопасности проклинаемого ими гнилого Запада, будить топорные инстинкты российского обывателя.

Все разновидности российских социалистов — это космополиты, утратившие связь с почвой: русским народом, историей; бездомные бродяги, идеологические провокаторы и диверсанты; «лишние» люди, не сумевшие вписаться (адаптироваться) в конкретные исторические условия, не создавшие семейной жизни, быта, ничего конкретно положительного для своей страны, но претендовавшие на учителей человечества; люди, покалеченные бредовой идеей всеобщего братства, за которой скрывалась древняя, как мир, элементарная потребность в удовлетворении личного интереса, ради которого готовы были истребить полмира. Готовы были весь мир взять в братья — и всех в конечном итоге бросили. Относительно этой породы людей незаслуженно забытый ныне незаурядный российский мыслитель Р. А. Фадеев в 1874 году предупреждал власть и общество, что «в будущем Россия будет поставлена сделать выбор: или сильная власть, или власть беглецов-социалистов» (Фадеев Р. А. Кавказская война. М.: Эксмо, Алгоритм, 2003. С. 583). Не вняли…

Замкнувшись в глуши провинциальной периферии, первое сословие начинает постепенно морально вырождаться. Наполеоновское нашествие 1812 года «пробуждает» впавшее было в «летаргический сон» дворянство, рождая массовый патриотический подъем. Заграничный поход русской армии, соприкосновение с европейскими формами бытия вызывают среди определенной части дворянского офицерства критическую переоценку «пещерной» российской действительности, желание осовременить ее. Итогом этих страстных желаний стал последний всплеск политической воли подпольного дворянского офицерства 14 декабря 1825 года. Восстание было подавлено, между короной и дворянством пролегла межа. Потеряв доверие со стороны престола, дворянство отошло от политической активности, похоронив себя в своих поместьях. Да и сверху культивировалась гражданская пассивность. И до реформы 1861 года крепостными оставались не только крестьяне. Политическую аморфность и гражданскую сонливость дворянства тонко подметил путешествовавший в конце 30-х годов ХIХ века по России де Кюстин: «Русские помещики — владыки в своих поместьях, политической силы не имеют, они — пустое место» (Маркиз Астольф де Кюстин. Николаевская Россия. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1990. С. 268).

Инициатива снизу стала прорастать только в канун отмены крепостного права и после, но дворянство в массе своей, веками воспитанное в узде, к этому времени уже социально деградировало. К реформе оно, развращенное паразитизмом растительного существования, окончательно выродилось в сословие духовных импотентов, чурающееся гражданской активности. Уездные и губернские дворянские собрания, проходившие крайне редко, решали вопросы чисто местные, постановкой общероссийских задач, за редким исключением, не озабочивались. Поэтому в силу политической разрозненности дворянства как политической корпорации не существовало. Династия этим фактором могла быть довольна, ибо угроза ей с этой стороны перестала существовать. Хотя последствия такой политической аморфности в будущем обернулись для нее катастрофой. В течение веков препятствуя политической самоорганизации благородного сословия, трон сам себе вырыл могилу — в годы суровых испытаний на прочность династия осталась без естественной исторической опоры. Зато в течение многих десятилетий она мирилась с дворянским радикализмом, политически оформившимся в террористические организации — от Ишутина до Ленина — и поставившим себе цель низвергнуть самодержавие, устроив на его обломках утопическую коммуну-тюрьму, в сравнении с которой предшествующая российская крепостная система выглядела сущим санаторием.

Династия вместо закрепления и развития либеральных реформ начала 60-х годов с первыми выстрелами террористов-дворян потеряла политическое равновесие, усомнилась в их своевременности. Начала проявлять колебания. А требовались совсем «пустяки». Избавиться от шептунов-ультраконсерваторов типа Победоносцева, укрепить в масштабах страны систему политического сыска, жандармерию, собственную охрану, охрану высших административных чиновников, повесить всех народохожденцев (их было-то всего около тысячи), сеющих смуту среди невежественных крестьянских масс, твердой рукой навести элементарный порядок, то есть внять совету мудрых идеологов раннего российского самодержавия Ю. Крижанича и Ф. Прокоповича, пропагандировавших политику «Моисеева прута» (самодержавия) как единственного средства преобразования и благоденствия России. То же самое подсказывали и либералы-державники типа Чичерина: что успешность реформ зависит от их проведения твердой рукой, а их замедление, свертывание может иметь только сугубо отрицательные последствия. Но последние Романовы (с Александра II) отличались или отсутствием твердой воли, или скудоумием, или тем и другим вместе.

Если представители европейских властвующих династий, как правило, заканчивали определенные высшие учебные заведения, то русские цари воспитание и образование получали домашнее, причем особенное внимание уделялось иностранным языкам — немецкому, французскому, английскому. Но отсутствие систематического образования в области общественных дисциплин приводило к поверхностному взгляду на суть общественных явлений, неадекватной реакции на события внутренней и международной жизни.

Резкий переход от жесткой политики Николая I к либеральной политике Александра II, возвещенной отменой крепостного права и рядом буржуазных реформ начала 60-х годов, требовал от инициаторов при их проведении твердой воли, понимания возможных последствий и ясности целей этих реформ. Не вызывает сомнений, что царь-освободитель понимал суть начатых им реформ, но вот на вызываемые ими последствия реагировал неадекватно.

Начавшаяся после смерти Николая I оттепель выплеснула на поверхность общественной жизни немало гнили в виде различного рода радикальных течений, кружков, личностей и тому подобных элементов, озабоченных одной целью: максимально расшатать государственные устои и в условиях всеобщего их ослабления попытаться захватить власть для претворения своих сумасбродных прожектов. И даже первые выстрелы в либерального царя-реформатора не подвигли последнего к принятию крутых мер относительно радикалов, замахнувшихся не только на него, но и на его детище. Отмечавшаяся Победоносцевым, Никитенко, Кропоткиным и другими современниками Александра II его слабохарактерность выразилась в непоследовательности проведения им либеральных начинаний, породивших многоликую вольницу в обществе, яростную полемику между либералами и консерваторами. Выступления экстремистов толкали Александра II вправо на удовлетворение некоторых требований реакции, сдерживание реформ земской, судебной, городского самоуправления, на отказ в дворянских претензиях на организацию высшего сословного представительного органа и т. д. (Корелин… С. 242–243).

Но следует и отдать Александру II должное: несмотря на ожесточенную борьбу вокруг него справа и слева, к началу 80-х годов он осознал необходимость увенчания своих либеральных реформ введением прообразов российского парламента и конституции.

17 февраля 1881 года Александр II подписал указ, дарующий России ограниченное народное представительство. Идея образования такого органа обсуждалась в 1863, 1866, 1874, 1879, 1880 годах. К рубежу 70-80-х годов идея образования законосовещательного представительства — прообраза парламента — уже настолько созрела в обществе, что игнорировать ее стало признаком обскурантизма. Образование всесословного представительства было логическим продолжением отмены крепостного права, либеральных реформ начала 60-х годов, существенным шагом к социальному замирению. В своем развитии этот институт необходимо эволюционировал бы в полноценный парламент и, будучи подготовительной школой его, воспитал бы немало политических деятелей государственного масштаба, способствовал бы формированию политических партий основных классов российского общества, кристаллизации их интересов, политическому просвещению широких народных масс, аккумуляции и разрядке избыточной энергии образованного меньшинства, цивилизованным правилам политической борьбы и т. д.

Эпоха Александра III

Враги России, враги ее органического развития, враги конституции и парламента 1 марта 1881 года убивают Александра II. Общество оцепенело от совершенного злодейства, а дальнейшая судьба России оказалась в зависимости от выбора наследника, Александра III, на историческом распутье. Вопрос «Куда идти?» был решен 8 марта 1881 года советом министров под председательством нового царя.

Первомартовская катастрофа положила конец конституционно-парламентским ожиданиям либерального общества. Александр III, напуганный террористическими актами последних лет и убийством своего отца, поддался истерическим речам ультраконсерваторов типа Победоносцева, и судьбоносный указ Александра II был предан забвению, а либеральные министры Лорис-Меликов, Абаза, Валуев, Милютин и другие были уволены или сами подали в отставку.

Придворная камарилья и народовольцы ликовали. Первые — по случаю сохранения кондового самодержавия, и обе партии — по случаю воспрепятствования установлению в России конституционно-парламентских начал, ибо с их институционализацией процессы общей демократизации, развития гражданского общества, капитализма в России пошли бы более быстрыми темпами. Для партии обломовых, привыкшей в течение столетий только тиранствовать и паразитировать за счет эксплуатации других, пораженной умственной и физической ленью, процессы демократизации и капитализации были бы приговором ее дальнейшей исторической несостоятельности. Что и произошло с дворянством после 1861 года. Развращенное выкупными платежами и предшествующей растительной жизнью, оно не сумело адаптироваться к быстро капитализирующейся России, промотало свое имущество, так и не став полноценными скрепами Российского государства.

Чтобы выжить в новых экономических условиях, приходилось продавать землю, идти на государственную службу или заняться предпринимательством. Освоить последнее было уделом немногих. Проще было землю продать или сдать ее в аренду. С 1861 года начинается процесс интенсивного обезземеливания господствующего сословия. С 1863 по 1904 годы дворянское землевладение сократилось на 35 миллионов десятин, или по 45 центральным губерниям европейской России на 40 % (Корелин… С. 57, 56). С ослаблением экономических позиций слабеет и политический голос дворянства. Его слабые претензии заявить о политической самостоятельности в январе 1895 года были решительно отклонены Николаем II. И оно снова на десятилетие погрузилось в социальную дрему, пока не было разбужено общим оживлением общественной жизни начала ХХ века. Но и грозовые 1905–1907 годы не подвигли это сословие к политической самоорганизации, к осмыслению происшедшего катаклизма, необходимости более тесной политической консолидации с династией для выработки более адекватной классовой политики в сложившейся в России социально-экономической ситуации, решительному отстаиванию своих классовых интересов перед царем-недотепой. Однако никаких глубоких выводов и практических шагов в этом направлении до самой Февральской революции сделано не было. Полагались на русское «авось», на саморазрешение всех российских проблем стихийно. Всей этой своеобразной маниловщине февраль 1917 года поставил точку. Так привилегированное сословие, призванное быть скрепами Российского государства, благодаря своему политическому безволию, политической близорукости промотало историческое наследие, уступив место политическим проходимцам.

Процессы демократизации и капитализации российского общества были смертельны и для народников всех мастей, ибо гражданское взросление российского населения становилось бы все возрастающим препятствием для усвоения народом их популистской демагогии. Процессы ускоренного обуржуазивания российского общества способствовали бы и ускоренной классовой поляризации его, росту материальной обеспеченности низов, их классовой самоорганизации, социализации и т. д. К сожалению, Александр III, никогда не отягощавший себя занятиями по усвоению премудростей общественных наук и проблемами управления государством, мало путешествовавший по стране, мало читавший и плохо знавший народ, не смог адекватно оценить внутриполитическую и народнохозяйственную ситуацию, общественные потребности унаследованной им России. Умственные способности его оказались ниже отцовских, и он не смог приумножить начал, заложенных его венценосным родителем.

Выпавший из рук Александра II трон был унаследован его сыном — Александром III, в данный момент его не ожидавшим и потому не готовившимся к его принятию. Александр II тоже не ожидал своей трагической кончины, был полон надежд на претворение своих планов, которые достойно бы увенчали начатые им реформы начала 60-х годов. Но это никак не входило в планы террористов-утопистов из «Народной воли». И 1 марта 1881 года царь-освободитель пал жертвой их преступных замыслов. К их общему ликованию, но к общему горю всей патриотически мыслящей России. Ведь, ни много ни мало, Александр II в этот день должен был возвестить о рождении российского прообраза парламента — мечте российских конституционалистов. И пусть этот орган носил бы поначалу совещательный характер, но его рождение символизировало бы желание династии вступить в диалог с обществом, с его наиболее творческой частью, готовой взять на себя определенную ответственность за судьбу России, за совместное с династией решение наиболее актуальных проблем недавно вышедшего из пут крепостничества общественного организма. А проблем было много. Это и вопросы пореформенного крестьянства, и отношение к радикалам социалистического толка, и вопросы судебной реформы, местного самоуправления, финансового положения страны после разорительной Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, и вопросы взаимоотношений с западными державами, выбор наиболее исторически перспективного союзника среди них; проблемы нарождающегося рабочего класса и его взаимоотношений с нарождающимся классом буржуазии и пр. И судя по предшествующей внутренней политике, Александр II готов был решать эти вопросы в положительной плоскости, то есть в плоскости смягчения накопившихся противоречий. И его готовы были поддержать наиболее дальновидные политики из ближайшего окружения. У России появлялась реальная возможность дальнейшего продвижения по пути общественного прогресса, заложенного реформами начала 60-х годов.

Убийство императора повергло все думающее сообщество в кому. Над всеми витал вопрос: «Что будет с планами общественного обновления убитого императора, какой путь выберет его наследник?»

Каков был портрет вновь взошедшего на престол царя? Попытаюсь нарисовать его глазами современников Александра III. Но предварительно необходимо отметить, что в течение многих лет духовным наставником цесаревича Александра Александровича был крайний реакционер Победоносцев, сторонник нравственного ригоризма, осуждавший Александра II за измену супружеской верности, что было источником глубоких переживаний цесаревича и что стало одним из источников их взаимного недоверия еще с 60-х годов. Увлечение Александра II с 1864 года княгиней Долгоруковой отдалило от отца его детей и мать. Цесаревич стал тяготиться общением с отцом и больше прислушиваться к советам Победоносцева, а тот на изъянах политики и характера Александра II (государственной дряблости, не национальной политики, семейной безнравственности) учил цесаревича, каким должен быть император — волевым, национально ориентированным и пр. Немаловажную роль в становлении духовной близости цесаревича и Победоносцева сыграли повышенная религиозность наследника и их взаимная симпатия к славянофильству (Победоносцев К. П. и его корреспонденты. Тайный правитель России. М.: Русская книга, 2000. С. 508–514). «Злой гений» России сумел убедить своего ученика в негативности всей реформаторской деятельности своего отца и его взглядов на государственное устройство России. Основными чертами личности нового монарха князь Мещерский называет правдивость, честность и прямоту (Князь Мещерский. Воспоминания. М.: Захаров, 2001. С. 470). История показала, что на благоденствие Российского государства эти черты существенного влияния не оказали. Существенным недостатком престолонаследника было отсутствие системного образования в области гуманитарных дисциплин, особенно социологии, без знания которых невозможно было сформировать объективный взгляд на сущность общественных противоречий, исторических тенденций, присущих России последней трети ХIХ века, а также основным регионам мира, в которых внешняя политика стран взаимодействовала с внешней политикой Российского государства.

Умных людей возле Александра III не было (Богданович… С. 197). Зря он послушал Победоносцева и не дал конституцию, сейчас бы не было беспорядков (Богданович… С. 474).

«Монарх слабоумен», — констатирует советник министра иностранных дел Гирса Ламздорф 4 апреля 1887 года (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 94).

На радость японского премьера о торжестве — принятии конституции (1889) Александр III пишет: «Несчастные, наивные дураки» (указ. соч., с. 177). Еще худшего мнения Александр III был о российских подданных: «Конституция? Чтоб русский царь присягал каким-то скотам?» (Александр Третий. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. С. 35). Вот плоды просвещения Победоносцева!

И. Тургенев о великом князе Александре Александровиче (Париж, октябрь 1879): «Наследник произвел на меня очень посредственное впечатление» (указ. соч., с. 82).

Феоктистов (1848–1896), глава Главного управления по делам печати при МВД в период царствования Александра III: «Умственное развитие Александра III стояло очень низко, плоть чересчур преобладала над духом» (указ. соч., с. 164).

Проработавший с Александром III пять лет (1887–1892) министром финансов Вышнеградский был невысокого мнения о его государственных способностях (Ламздорф В. Н. Дневник 1891–1892. Минск: ХАРВЕСТ, 2003. С. 126).

В феврале 1892 года министерство народного просвещения представило в Госсовет законопроект о создании школы для женщин-врачей и санитарок для провинций. Госсовет единогласно одобрил, кроме Победоносцева. Проект отдали на усмотрение Александра III — и тот поддержал Победоносцева. Оба считают, что женские курсы фельдшериц будут школами нигилизма и пропаганды. Весь Госсовет в глубоком удручении (указ. соч., с. 313). Два кретина! Сельская глушь задыхается от отсутствия медицинских кадров, а они все еще обуяны страхом от народнического террора. Уж коли все еще силен «первомартовский синдром», расширь полицейский контроль, сыскную службу, ужесточи наказание за антигосударственную пропаганду вплоть до смертной казни и т. п. Оставлять же из-за этого синдрома широчайшие народные массы без медицинской помощи — государственное преступление, демонстрация слабоумия. А Госсовет оказался выше монарха, проявив подлинные здравомыслие и патриотизм, вопреки расхожему мнению советских публицистов о нем как об оплоте реакции.

От воцарения Александра III его учитель Чивилев «ужаснулся» (Александр Третий. Воспоминания. Дневники. Письма. СПб.: Пушкинский фонд, 2001. С. 11).

Чичерин (известный публицист второй половины ХIХ — начала ХХ веков): «Я не слышал от него ни одного дельного вопроса, ни одной живой мысли» (указ. соч., с. 11).

На сетования тобольского губернатора на большую неграмотность среди населения Александр III наложил резолюцию: «И слава Богу» (указ. соч., с. 263). Сам не страдал книголюбием, еще и испытывал удовольствие от невежества подвластного ему народа. И невдомек августейшему увальню, что благосостояние общества и его жизнеспособность напрямую зависят от роста его образованности. Задумался бы, почему в Европе рост производительности труда значительно выше отечественного, почему вооружение там более совершенное, чем российское. Ведь, наверное, сам убедился во время русско-турецкой кампании 1877–1878 годов, как ее участник, о более качественном вооружении турецкой армии. Или не задумался? Наверное, нет. Иначе не испытывал бы удовлетворения от горького признания тобольского губернатора. Ведь чтобы усомниться или уверовать в правильность курса государственного корабля, необходимо обладать широким кругозором, что невозможно без системного образования, без постоянной работы над собой, духовного самообогащения. Таким пристрастием наследник Александра II себя не отягощал, что и подмечено было Достоевским после нескольких встреч с семьей наследника в декабре 1880 года: «Милые, но малообразованные» (О. Барковец, А. Крылов-Толстикович. Неизвестный император Александр III. М.: РИПОЛ КЛАССИК, 2003. С. 205).

Малоначитанность автоматически продуцирует низкую культуру, приверженность к обывательским формам мышления, убежденность видеть в широко распространенном невежестве опору незыблемости самодержавия. Малообразованность вкупе с неограниченной властью — благоприятная основа и для порождения чувства собственной непогрешимости. Этот недостаток не обошел, как указывает Ламздорф (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 252), и Александра III, августейшего мракобеса.

Общения с образованными людьми в семье Александра III не любили, их сфера — анекдоты, общие места, смешные словечки (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 252). На домашних обедах у Николая I и Александра II часто присутствовало много интересных людей, велся интересный разговор по многим темам; у Александра III за столом перебрасывались хлебными шариками, начинал игру сам Александр III (Ламздорф. Дневник 1891–1892… С. 232). Содержательное времяпровождение сменяется обывательщиной, типичной для людей с узким кругозором. Мог ли самодержец с подобным уровнем умственного развития желать высокой грамотности подвластного ему чада?! Не дай бог читать научатся, хулу на власть возводить начнут, уж пусть лучше пребывают в невежестве…

Уничтожающую характеристику Александру III дает Витте, немало лет наблюдавший его вблизи: «Александр III был человек обыкновенного ума и обыкновенных способностей… даже ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования…» (Александр Третий. Воспоминания… С. 273–274). И вот этому человеку «ниже среднего образования» после убийства отца пришлось решать задачу из области образования высшего. Мог ли он с ней справиться? История запечатлела ответ отрицательный, что было вполне ожидаемо для правителя с умом ниже среднего.

Трагически судьбоносным для России стало совещание совета министров, созванное Александром III 8 марта 1881 года для обсуждения конституционного проекта Лорис-Меликова. Председатель совета министров Валуев, министр внутренних дел Лорис-Меликов, военный министр Милютин, министр финансов Абаза, министр юстиции Набоков выступили в защиту намечавшегося Александром II узаконения проекта о созыве представительного органа как венца его либеральных реформ начала 60-х годов.

Милютин заявил, что беды нынешнего российского общества в том, что реформы Александра II остановились на полдороге, и что для дальнейшего совершенствования государственного устройства России намечавшуюся меру покойного императора необходимо претворить именно теперь (Конституция Лорис-Меликова. С.-Петербург. Издание типографии С. М. Проппера, 1907. С. 61, 51). Председатель департамента законов князь Урусов: «Необходимо привлекать к управлению лучших людей страны» (Рутыч Н. Н. Думская монархия. СПб.: Логос. С. 12). Министр финансов Абаза: «Без совещания с представителями общества обойтись невозможно, когда речь идет об издании важных законов. Необходимо привлекать людей, которым население доверит его голос…» (указ. соч., с. 12). Парламентские замыслы Александра II были поддержаны и великими князьями Владимиром и Михаилом, высказавшими мысль о том, что «мы не можем далее управлять, как доселе управляли» (указ. соч., с. 59).

Александр III охладил «представительский» пафос вельможных либералов: «Император Вильгельм, услышав, что батюшка хочет дать конституцию России, умолял его не делать этого… В Дании мне не раз говорили министры, что депутаты, заседающие в палате, не могут считаться выразителями народных потребностей» (указ. соч., с. 52, 55). Усомниться бы «бульдожке», почему кайзер отказывает России в парламенте, хотя сам пребывает в парламентской системе?! Не задумался, видимо, твердо усвоил азы политического букваря своего учителя Победоносцева, что самодержавие для России — на все времена.

Погромную речь против всей реформаторской деятельности батюшки Александра II произнес Победоносцев, заклеймивший все либеральные начинания Александра II, начиная с акта освобождения крестьян от 19 февраля 1861 года, как подрывающие устои российской государственности. «В России хотят ввести конституцию… А что такое конституция? Ответ на этот вопрос дает нам Западная Европа. Конституции, там существующие, есть орудия всякой неправды, источник всяких интриг… И эту фальшь хотят к нашей погибели ввести у нас. Россия была сильна благодаря самодержавию, взаимному доверию между народом и его царем… Так называемые представители земства только разобщают царя с народом… предлагают устроить у нас говорильню… Мы и без того страдаем от говорилен под влиянием ничего не стоящих журналов… открыты земские и городские говорильни, вносящие всякую смуту… открылись новые судебные учреждения — новые говорильни адвокатов… Дали свободу печати, самой ужасной говорильне, которая разносит по всей России хулу и порицания на власть… И теперь предлагают учредить новую верховную говорильню… всякое из его (Александра II — Б.) учреждений превратилось в ложь у нас под руками, и всякая дарованная им свобода стала ложью…» (указ. соч., с. 55–58).

Возмутиться бы престолонаследнику подобной наглостью и глумлением обер-прокурора над памятью своего отца! Но нет… Александр III, еще находившийся под впечатлением первомартовского теракта, не обладавший достаточным политическим кругозором и опытом государственной деятельности, необходимыми для статуса верховного правителя крупнейшей в мире империи, поддался эмоциям и политическим спекуляциям злобного реакционера — и конституционный проект Александра II и Лорис-Меликова новым императором был отклонен. Ему не хватило ума последовать наказу своего отца, Александра II, сказанному на открытии финского сейма в сентябре 1863 года: «…либеральные учреждения не только не опасны, но составляют залог порядка и благоденствия» (Милютин Д. А. Воспоминания. 1863–1864. М.: РОССПЭН, 2003. С. 15). Александр III воспротивился исторически сформировавшейся тенденции общественного развития, вняв своему учителю Победоносцеву о незыблемости в России самодержавных начал. 29 апреля 1881 года был опубликован манифест Александра III, в котором принцип самодержавия провозглашался как единственно верный путь к благоденствию России, не подверженный каким-либо изменениям. Это был гимн самодержавному обскурантизму, хоронящий либеральные начинания предшествовавшего царствования, и поворот на путь отцов, исторических преданий. Все либералы из правительства и ближайшего окружения Александра II были заменены на ретроградов, и с этим обозом прошлого молодой венценосец двинулся вперед, навстречу гибели. И без тени юмора еще и восхищался заменой модерна на исторический хлам: «Слава Богу, я счастлив, что отделался от них, особенно от Лориса, который заварил кашу игрой в либерализм… на все надо быть готовым и идти прямо и смело к цели, не уклоняясь в сторону, не отчаиваться и надеяться на Бога» [(из письма великому князю Сергею Александровичу летом 1881 года), О. Барковец… С. 117]. В письме Победоносцеву 12 марта 1883 года Александр III заверяет его: «Пока я жив… я не допущу этой лжи на святой Руси… я слишком глубоко убежден в безобразии представительного выборного начала, чтобы допустить его в России» (К. П. Победоносцев и его корреспонденты. М.: Русская книга, 2001. С. 148–149). Задуматься бы обоим: почему это и царь, и террористы не хотят введения выборного начала на Руси?! Не задумались — и проиграли!

Когда политические программы, основанные на объективных потребностях общественного развития, подменяются субъективными построениями на базе исторически отжившего, на обветшалых фигурах прошлого, надежд на Бога — с верой в благоприятное историческое будущее страны можно расстаться. Надейся на Бога — и беда минует тебя и Россию (Николай II всю жизнь уповал на Бога — и лишился трона и жизни). Это ли не показатель мировоззренческого инфантилизма молодого царя?

Надо отдать должное Александру III — надежду на Бога он подкреплял материальной силой: промышленность относительно бурно развивалась, строился военно-морской флот, значительно увеличилось количество учебных заведений от низших до высших, число театров, врачей, педагогов, инженеров и т. д. Хотя это развитие проходило и без определенного влияния самодержца, а в силу необходимости капитанам промышленности под воздействием научно-технического прогресса расширять производство и увеличивать кадры специалистов, высококвалифицированной рабочей силы, что без роста общей грамотности населения, особенно городского, было невозможно. За годы правления Александра III бюджет вырос в 9 раз (во Франции за эти же годы в 2,6; в Англии — в 2,5). Золотой запас России увеличился с 292 млрд рублей в 1881 году до 649 млрд рублей в 1894 году (Барковец… С. 151). Тоннаж боевого флота Александр III довел к 1894 году до 300 000 тонн — третье место в мире после Англии и Франции (Барковец… С. 157). Все эти процессы свидетельствовали о росте материально-технического могущества России, повышении общей культуры общества, его самосознания, но не компенсировали отсутствие представительных органов, через которые только и могут формироваться кадры общественных деятелей, политически зрелых и ответственных руководителей от низших до высших звеньев государственного управления. Представительные органы — это школы политического самообразования, школы формирования граждан, ответственных за свои поступки, это школы формирования политических партий. Похоронив проект Лорис-Меликова, Россия на четверть века была погружена в политический анабиоз. Александр III с Победоносцевым лишили матушку-Русь и русский народ двадцатипятилетней школы самоуправления. Зато все эти годы враги России, враги русского народа оттачивали свое искусство в обращении с народными массами!

Касаясь отклоненного монархом конституционного проекта Лорис-Меликова, необходимо отметить, что он появился не на пустом месте. Он имел довольно длительную предысторию, начиная с либеральных идей среди высшего сословия в эпоху Александра I, формализовавшихся в конституционный проект Сперанского 1809 года и нашедших продолжение в конституционных изысках декабристов. С разгромом декабристов и установлением полицейского режима Николая I разговоры о конституции замолкают до александровской оттепели конца 50-х годов, когда стала готовиться реформа по упразднению крепостного права. Они усилились после манифеста 19 февраля 1861 года. Так, ряд дворянских собраний 1861–1862 годов в своих ходатайствах к высшей власти выдвигал предложения об учреждении центрального выборного представительства совещательного характера (Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России 1861–1904 гг. М.: Наука, 1979. С. 242–243). Скромность амбиций не должна удивлять. Дворянство само только что вышло из недр полицейского феодализма и исторически не могло еще созреть для требований независимого парламента. Но сам факт появления подобных предложений свидетельствовал о стремлении дворянского сословия ограничить самодержавие. Новым импульсом в реализации конституционных идей дворянства стала земская реформа 1864 года.

В декабре 1865 года петербургское губернское земское собрание постановило обратиться к правительству с ходатайством об учреждении центрального земского собрания. В 1867 году то же собрание высказалось за участие земства в законодательной работе. В том же направлении принимали решения и дворянские собрания, а в январе 1865 года московское собрание в петиции царю указывало на необходимость установления и центрального представительства дворянства (Леонтович В. В. История либерализма в России, 1762–1914. М.: Русский путь. Полиграфресурсы, 1995. С. 317–318). И хотя эти претензии дворянства были отвергнуты, но в памяти общественного сознания они остались, чтобы вновь всплыть в благоприятное для них время. Такое время и пришло на рубеже 70–80-х годов. Двадцать лет свободы раскрепостили умы, и образованное общество ожидало дальнейших шагов в обновлении общественного строя. Конституционные требования усилились после Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, когда освобожденная Россией от турок Болгария получила конституцию, а России в ней отказывали.

По поручению великого князя Константина Николаевича государственный секретарь Перетц летом 1880 года подготовил проект, по которому к Государственному совету должно было быть присоединено собрание представителей, избранных губернскими земскими собраниями и городскими думами, совещательного характера. Этот проект и лег в основу проекта Лорис-Меликова, предусматривающего учреждение подготовительных комиссий из назначенных членов. Но предусматривалось создание и всеобщей комиссии, которая должна была еще раз дополнительно обсуждать законопроекты, представленные подготовительными комиссиями. В состав всеобщей комиссии наряду с назначенными правительством членами из состава подготовительных комиссий должны были входить еще и члены, избранные из представителей губернских земских собраний и городских дум. Комиссия эта также имела чисто совещательные функции и должна была рассмотренные ею законопроекты передавать Госсовету, также имевшему лишь совещательные функции (Леонтович… С. 321–322). И вот этот проект совещательных комиссий с весьма скромными политическими полномочиями Победоносцевым был заклеймен как подкоп под государственные основы. Александр III в силу своей умственной недалекости не смог адекватно распорядиться богатым политическим наследием своего отца, и, вместо того чтобы этому наследству придать новый импульс, он огульно предал его анафеме. Все деяния Александра II он охарактеризовал как «несбыточные фантазии и паршивый либерализм» (Ламздорф В. Н. Дневник 1886–1890… Минск: ХАРВЕСТ, 2003. С. 125). И все недолгое царствование Александра III было посвящено выкорчевыванию метастаз «паршивого либерализма». Вот основные вехи этой полицейщины:

1) ограничение земского и городского самоуправления;

2) сокращение участия в судах присяжных заседателей;

3) упразднение университетской автономии в 1884 году;

4) усиление надзора за университетскими и школьными преподавателями;

5) замена уездных мировых судей земскими начальниками в 1889 году;

6) ограничение гласности судопроизводства;

7) усиление дворянского присутствия в различных институтах государства.

14 августа 1881 года Александр III узаконил акт — сродни полицейской конституции, — на основании которого «все население России ставилось в зависимость от личного усмотрения чинов политической полиции», то есть если речь шла о государственной безопасности, то объективный критерий виновности отменялся и виновность устанавливалась на основе субъективного мнения полицейского начальника. На основании этого акта подозреваемого можно было взять под стражу на три месяца и наложить штраф до трех тысяч рублей (в переводе на нынешний рубль — миллионы!), увольнять неблагонадежных с государственной работы и т. д. (Ричард Пайпс. Россия при старом режиме. М.: «Независимая газета», 1993. С. 398–400). Эта «полицейская конституция», как показывает практика сегодняшнего дня, благополучно дожила до наших дней — начала ХХI века!

Вспомните «едроссовские» законы 2012 года относительно «болотных» митингов, заоблачные штрафы и пр.

Политика закручивания гаек с первых дней восшествия на престол Александра III, продолжавшаяся в течение 13 лет, притупила общественное сознание, сформировала рефлекс инертности, ухода от активной политической и общественной деятельности в рутину малых дел, в состояние общественной дремы. Манифест Николая II от 17 января 1895 года, покончивший с либеральными иллюзиями, рожденными приходом к власти юного наследника, эту дрему растянул еще на десяток лет.

Александр III оставил своему наследнику не только репрессивный характер внутренней политики, сдерживавшей развитие гражданского общества. Он заложил основы и внешней политики, не отвечавшей интересам династии и Российского государства, что при политической близорукости и слабоволии Николая II привело к катастрофическим последствиям и для династии, и для России.

Александр III, правитель «ума ниже среднего», не смог адекватно разобраться во внешнеполитических хитросплетениях европейских держав и определить вектор отношений с ними, соответствовавший интересам России. Больше руководствуясь эмоциями, чем здравым смыслом, поддавшись антигерманским настроениям конца 70-х годов, связанными с Берлинским конгрессом 1878 года, отнявшим у России плоды Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, а также филиппикам чтимого им германофоба Каткова и глубоким антигерманским настроениям супруги-датчанки Марии Федоровны, после многолетних метаний между Германией и Францией он делает окончательный выбор в пользу последней, заключив с ней в 1892 году тайный военный союз. Многие предупреждали Александра III не спешить заключать союз с Францией — морской министр адмирал Чихачев, министр иностранных дел Гирс (Ламздорф. Дневник 1891–1892… С. 301), но падкий на французские заискивания, принимающий их за чистую монету (Ламздорф. Дневник 1891–1892… С. 320) царь эти предупреждения проигнорировал. Александр III в союзе с Францией видел одни достоинства (Ламздорф. Дневник 1891–1892… С. 344). Прав был Ламздорф, фиксируя мнения многих приближенных к Александру III сановников: у Александра III нет никакой политической системы, и он подвержен самым пагубным влияниям (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 47).

Великий князь Александр Михайлович об Александре III после его братания с Францией: личная антипатия к Вильгельму II склонила его к союзу с Францией, он переоценил военное могущество России. А невзлюбил Александр III Вильгельма II и Бисмарка за их попытки поучать его, как управлять государством, и его симпатии переключились на Францию (Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М.: Захаров, АСТ, 1999. С. 68). Мог бы и прислушаться к советам умудренного в политике «железного канцлера»! Но эмоции в очередной раз взяли верх над разумом, и Россия покатилась по пути, противоположному ее интересам. Ламздорф предупреждал в 1891 году: «Французы предадут и продадут нас при первом удобном случае» (Воейков В. И. С царем и без царя. М. С. 31). Как в воду глядел!

Фон Швейниц, посол Германии в России (1876–1893 годы), об Александре III 19 марта 1881 года: в делах дипломатии неопытен, никогда не проявлял к ней интереса, как его незабвенный отец (Александр III. Воспоминания… С. 172), и 18 мая 1881 года: Александр III во внутренней политике во всем следует советам Победоносцева и московских политиков Каткова и Аксакова, их мнение будет решающим и в вопросах политики внешней (указ. соч., с. 175). И 5 декабря 1881 года: внешняя политика в слабых руках (Указ соч. С. 176).

Александр III заверял Швейница в своих лучших намерениях к Германии, а французского посла Лабуле — в своих симпатиях к Франции (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 47). Заигрывать с той и другой сторонами — признак неспособности определить результирующую в международных отношениях к главным европейским державам и в соответствии с ней выбрать себе исторического союзника, хотя бы потенциального, не отдавая открытого предпочтения в течение определенного времени кому-либо. Союза с Россией домогались и Германия и Франция — Александр III долго не мог определиться в предпочтениях, склоняясь то в одну сторону, то в другую (с оглядкой на Каткова, Победоносцева, общественное мнение), пока после «медового» периода в русско-германских отношениях (союз с Германией 1887–1890 годов) окончательно не выбрал в союзники России Францию. Союз с Германией не был возобновлен в связи с уходом из политики Бисмарка, к которому Александр III благоволил (Ольденбург С.С. Царствование императора Николая II. Т. 1. Белград, 1939. С. 18). Личная антипатия российского императора к Вильгельмам опять возобладала над здравым смыслом, он окончательно расстается с германскими настроениями. Российский монарх проигнорировал настойчивые предложения близкого родственника Вильгельма I в январе 1887 года совместными усилиями бороться против тех, кто стремится разъединить монархии (указ. соч., с. 70–71). Заключая союз с Францией, Александр III должен был предвидеть, что этот союз не отвечал стратегическим целям его самого — избегать войн. Франция же, потеряв в 1871 году Эльзас и Лотарингию, будет стремиться их вернуть, что без войны с Германией невозможно. Так завязан был узел непримиримых противоречий, разрешение которых привело к трагически судьбоносным для России последствиям. Итак, какое наследство было оставлено «гатчинским затворником» своему наследнику Николаю II? Александр III сумел справиться с революционным брожением конца 70-х — начала 80-х годов. «Народная воля» была разгромлена, основные организаторы покушения на Александра II повешены, жесткими полицейскими мерами общество в течение 13 лет было избавлено от политических катаклизмов. Правда, ценой отказа от продолжения целительных реформ начала 60-х годов. Чтобы их благотворное влияние и далее продолжалось, несмотря на весь ужас содеянного народовольцами 1 марта 1881 года, необходимо было лишь трезво оценить создавшуюся ситуацию и прислушаться к рецепту известного юриста и публициста Чичерина: реформы и порядок. Жесткие полицейские меры и претворение в жизнь задуманных Александром II начинаний. Перепуганный же император с умом ниже среднего решил управлять Россией только с помощью крайних мер. Но крайние меры всегда односторонни: душат явления не только негативные, но и благотворные. Под бичом полицейского террора общество «замораживается», начинают набирать силу процессы не интеграции, а дезинтеграции. Начинает превалировать рознь под прикрытием официальных идеологических трафаретов типа «православие, самодержавие, народность», «царь за народ», «народ любит царя» (Николай II верил в этот миф до последних дней) или типа «народ и партия едины». Вот такую Россию, не объединенную живительными соками гражданского строительства, Александр III и вручил Николаю II, слепо уверовав, что только под самодержавным скипетром Россия может благоденствовать.

Александр III вместе с «полицейской» Россией передал и ущербный вектор своей внешней политики, который наследник мог, конечно, изменить, но на это требовалась воля, которой ему катастрофически не хватало, что и привело к пагубным для династии и страны последствиям.

Эпоха Николая II

Неожиданно скончавшийся император Александр III не успел подготовить своего наследника к бремени венценосца, и Николай II принял бразды государственного правления абсолютным дилетантом. Личность вновь взошедшего на престол императора была расплывчатой, четких контуров не имевшей, в целом — малопривлекательной: ни внешней царственной фактуры, ни духовной мощи. Преобладала интеллектуально-волевая немощь, прикрытая упрямством, нетерпимостью к посторонним советам, гипертрофированной подозрительностью и чрезвычайной склонностью к мистицизму. Свойства малопригодные для властелина одной шестой части суши и благоприятные при определенных условиях для манипулирования им со стороны внешних инстанций. Ему было 26 лет, и в склонности к увлечению государственными науками в предшествующие годы замечен он не был. Чихачев (управляющий морским министерством, октябрь 1894 года): «…наследник — совершенный ребенок, ни опыта, ни знаний, ни склонности к изучению широких государственных вопросов. Наклонности детские. Руль выпал из твердых рук, и куда приплывет государственный корабль — Бог весть» (Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. Новое литературное обозрение, 2000. С. 29).

В 1892 году Витте, министр путей сообщения и финансов, предложил Александру III назначить наследника председателем комитета по постройке Сибирской железной дороги. Царь изумился: «Да ведь он совсем мальчик, у него совсем детские суждения» (Роберт Мэсси. Николай и Александра. М., Интерпракс, 1990. С. 30.). Через два года этот мальчик стал императором, а инфантилизм стал визитной карточкой всей его политики.

В день смерти отца Николай признавался великому князю Александру Михайловичу: «Я не готов быть царем. Я никогда не хотел быть им. У меня даже нет понятия, как разговаривать с министрами» (указ. соч., с. 45). Эти «царские достоинства» «украшали» его деятельность до самого отречения. Признаться бы юному царю, что его голубой мечтой было стать не царем, а командиром любимого им лейб-гвардейского гусарского полка (Гурко… С. 13). Предощущал, наверное, что это — его потолок, да династические вериги предопределяли другую ношу — шапку Мономаха, не по душе, не по плечам. Так и правил, как бог на душу положит, спустя рукава.

Что было не совсем обычно для молодого царя, так это повышенная религиозность, качество далеко не главное для носителя короны. Правда, склонность объяснимая, если принять во внимание, что воспитателем Николая, как и его отца, был Победоносцев, «злой гений» России, строжайший ревнитель православной нравственности. По Победоносцеву, самодержавие и православие — вечные скрепы Российской империи, а всякие там конституции, парламенты — от лукавого, и их никогда в России не будет. Парламент, свободная печать, сплошное образование народа и прочие прогрессивные общественные веяния подвергались Победоносцевым остракизму, осмеянию, как явления, расшатывающие государственные устои. Но почему эти явления возникают и постепенно планетарно расширяются, главный российский «законник» не объяснял. Победоносцев в 1896 году истерично предрекал: «Дети наши и внуки дождутся свержения этого идола (парламентаризма. — Б.)» (Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Белград. Т. 1. С. 42). Дети, внуки и он сам дождались торжества этого идола — открытия Госдумы в апреле 1906 года! А ведь было у царского наставника немало разумных рассуждений, например: «Вся мудрость жизни — в сосредоточении силы и мысли, все зло — в ее рассеянии» (указ. соч. Т. 1. С. 44). Только приходится удивляться: почему более чем за двадцать лет он не научил этой мудрости своего ученика — Николая II, ограничившись курсом православно-самодержавной рутины, вбив ее догмы в головы детей Александра II и Александра III?! Усвоив мертвые истины реакционной утопии, они до последних дней верили в их непогрешимость.

С первых дней царствования Николай II попал в плен своих многочисленных дядей, значительно старших по возрасту, политически более опытных и обладавших более сильной волей. Если Александр III одной своей фактурой сдерживал амбиции многочисленных родственников, то малорослый и слабовольный Николай, лишенный царственного величия и абсолютно неподготовленный к роли повелителя России, попал почти в полную зависимость от их советов, на многие годы продлив свое политическое младенчество, не преодоленное до последних дней. Политическое опекунство дядей в будущем сменилось опекунством царицы, что в конечном итоге имело трагические последствия как для династии, так и для России. Николай II был подвержен влиянию не только своих дядей, Победоносцева и царицы, но и своего кузена — Вильгельма II, германского императора, который был старше на девять лет.

Более политически грамотный и опытный, волевой и решительный кайзер сумел переориентировать интересы внешней политики российского императора с Запада на Восток, спровоцировав в конечном итоге войну между Россией и Японией. Личные качества последнего Романова имели решающее значение в российской катастрофе, поэтому есть смысл остановиться на них более подробно.

Самая расхожая характеристика Николая II по многочисленным источникам: слабовольный, вместо силы воли — упрямство (то есть каприз), недоверчивый, сдержанный, неумный, душевно пустой, лицемерный, фаталист, но образцовый отец семейства, политически близорук (недальновиден). Современники отмечают также подверженность Николая II постороннему влиянию. Так, великий князь Константин Константинович (поэт) фиксирует в 1903 году, что у молодого государя «последний докладывающий всегда прав» (Михаил Вострышев. Августейшее семейство. Россия глазами великого князя Константина Константиновича. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 260). Один пример политической близорукости и отсутствия собственного мнения в выборе стратегического союзника связан с заключением секретного договора об оборонительном союзе между Россией и Германией, подписанного в июле 1905 года Николаем II и Вильгельмом II в Бьерке (Извольский А. П. Воспоминания. Минск: ХАРВЕСТ, 2003. С. 36–37). Германофобы из ближайшего окружения Николая II убедили его в ошибочности заключенного договора, и царь в октябре того же года сообщил Вильгельму II об его аннулировании. В пользу врагов России — Франции и Англии.

Еще один пример политической недальновидности российского императора. В 1904 году министр внутренних дел Святополк-Мирский сделал попытку привлечения выборного населения к государственному управлению и был уволен (Вострышев… С. 284). А через год сам император был вынужден объявить манифест о созыве Государственной думы.

Николай II был отягощен и другими грехами: мелочен, коварен, неправдив (Любош С. Последние Романовы. М.: АСТ; СПб.: Полигон. С. 186).

«Царь никого не ценит, держит человека, пока тот ему нужен, потом бессовестно выбрасывает… царь не хозяин своего слова… Николай II слабовольный, но скользкий как рыба» (Богданович А. Три последних самодержца. М.: Новости, 1990. С. 397, 439, 458).

Штюрмер (март 1908): «Николай II фальшив, как Александр I, на него нельзя положиться» (Богданович… С. 470).

Американский публицист Е. Алферьев не согласен, что Николай II был человеком слабовольным: «Раз перенес все тяготы царствования и заключения — человек сильной воли» (Алферьев Е. Е. Император Николай II как человек сильной воли. Свято-Троицкий монастырь, Джондарвиль, H. I., 1983. С. 11). Алферьев упускает из виду, что человек равнодушный и фаталистически настроенный с относительной легкостью может переносить злоключения судьбы. Что особо переживать, коль на все воля Божья. Достойно лишь сожаления, что последние русские цари — Александр III и его сын Николай II имели своим воспитателем религиозного фанатика Победоносцева, приучивших их, особенно Николая II, больше внимания уделять храму и молитвам, чем проникновению в тайны государственного управления. Свято чтя заветы своего воспитателя, Александр III наказывал учительнице своих детей: «Они должны хорошо молиться Богу и учиться» (Алферьев… С. 13). Из всех наставлений Николай превосходно усвоил только первое. При нем с 1894 по 1912 годы было открыто 211 новых мужских и женских монастырей, 7546 церквей; большое внимание он уделял церковному искусству, церковным ремеслам, хорошо знал церковный устав, понимал и любил церковное пение, ежедневно истово молился (Алферьев… С. 80, 82–85). Не лежала у Николая II душа к царскому делу! И потому совсем не случайно он в январе 1905 года хотел сменить царский престол на патриарший, запросив согласия у Синода (Алферьев… С. 88). Симптом весьма показательный. Возможно, в условиях резкого накала социальной атмосферы, классовой борьбы Николай II ощутил свою неспособность как руководителя и, не желая нести ответственность за последствия бурно развивающихся событий (Русско-японская война, недовольство ею в обществе, рабоче-крестьянские волнения, требования прогрессивных кругов о расширении политических свобод и т. д.), решил уйти в тишь церковных алтарей, где чувствовал себя душевно комфортно. Этот шаг показывает, что резкая смена социального климата провоцирует у самодержца душевный надлом вследствие слабоволия и отсутствия устойчивого морального стержня, продуцируя принятие неадекватных, импульсивных, труднообъяснимых с позиций типичных носителей такого уровня власти поступков. Церковники в царском предложении могли усмотреть подвох и, как более опытные психологи, предусмотрительно промолчали, чем вызвали со стороны Николая II неприязнь к ним до его отречения.

Двадцатилетним Николай твердо усвоил, что «все в воле Божией, и потому я спокойно и покорно смотрю в будущее» (Алферьев… С. 16). Покорность судьбе есть проявление не силы воли, а бесстрастия к происходящим вокруг событиям, отсутствие подлинного интереса к ним, нежелание или неспособность адекватно на них реагировать, уподобление барану, влекомому на плаху. Да и сам Николай II в письмах из ставки своей августейшей супруге подписывался в пику Алферьеву так: «Твой бедный маленький слабовольный муженек Ники» (Мэсси… С. 315). Несчастны государство и народ, которыми правит такой «муженек». И если Алферьев такого «муженька» находит человеком сильной воли, то Бог ему судья. Современники же Николая II дружно отмечают, что слабоволие российского императора сменялось феноменальным упрямством. Сановная мемуаристка А. Богданович (апрель 1894 года): «упрям и никаких советов не терпит» (Богданович А… С. 16). Плеве, министр внутренних дел: «очень упрям, советов не терпит» (Богданович… С. 191). Феноменальным упрямством, под стать супругу, отличалась и Александра Федоровна (Л. Ден. Подлинная царица. СПб.: Нева, 2003. С. 87).

Николай II родился 6 мая 1868 года, в день святого Иовы Мученика, что символически как бы предрешало его мученическую жизнь. Он идентифицировал свою судьбу с судьбой этого святого и ни о каких изменениях ее не помышлял. С тупым равнодушием обреченного на заклание он шел навстречу своей Голгофе, ведя за собой и всю страну. Не вызывает сомнения, что судьба всех и вся ему была абсолютно безразлична. Какой смысл сражаться с судьбой, когда все предопределено Творцом? Эта жизненная позиция была принята давным-давно и пересмотру не подлежала. Ведь тогда бы пришлось усомниться в существовании самого Творца, что для сверхрелигиозного Николая было совершенно немыслимо. И многие факты из его жизни буквально окрашены этой мученической символикой. Так, при короновании Николай II просил Бога вразумить его управлять государством по воле и заповедям Господним. И Господь услышал, подал знак: при принятии причастия тяжелая цепь святого Андрея Первозванного соскользнула с плеч императора и упала на пол (Любовь Миллер. Царская семья — жертва темной силы. Мельбурн, 1998. С. 37). Чем не зловещий символ, знак неба о Божьей неугодности?! Или проще: не по Сеньке шапка! Не по плечам ношу взваливаешь на себя, претендент на российский престол!

В эти же дни имели место и другие зловещие предзнаменования, все те же знаки Божьей немилости к юному царю: пожар на Спасской башне (Миллер… С. 38); ходынская трагедия, когда погибло 1282 человека со многими сотнями покалеченных. В искупление вины император из личных средств каждой пострадавшей семье выделил по тысяче рублей (Миллер… С. 40). Корова стоила в те времена три рубля. За Ходынку Николаю II большевики приклеили прозвище «Кровавый». Жертвами кровавого террора Ленина и Сталина стали десятки миллионов человек, а они до сих пор у большевиков «светлые» и «чистые». Естественно, ни одной из жертв не компенсировали ни рубля. Наоборот, у многих имущество конфисковали.

Задуматься бы молодому императору о сигналах свыше и попытаться приумножить свои познания в области государственного строительства, не дать мистическим знакам воплотиться в реальность и придать его деятельности трагический окрас. Мало просить Бога о вразумлении, надо еще и самому проявить рвение быть достойным титула помазанника Божия. История повествует, что Николай II не отягощал себя трудом по освоению управленческих дисциплин. На дворе были не ХVI и не XVII века, когда можно было ограничиться набором традиционных для средневековья приемов в управлении государством. К ХХ веку мир чрезвычайно усложнился, и знания нескольких иностранных языков (Николай II свободно разговаривал на немецком, французском, английском), географии и православия было далеко не достаточно для свободного ориентирования в вопросах международной или внутренней политики. Руководители западных стран, как правило, имели за плечами престижные университеты. Университетом Николая II была иссушающая душу дидактика Победоносцева о непреходящих ценностях православия и незыблемости самодержавия, что чрезвычайно сужало его умственный кругозор. А главное — не было внутренней потребности к самосовершенствованию. И дневник российского императора засвидетельствовал чрезвычайные леность и скудоумие его автора, у которого на любые неудачи личного или государственного значения ответ был один: «На все воля Божья». На все советы (в том числе и матери-императрицы Марии Федоровны) повлиять на ход событий, изменить негативные тенденции в сторону положительных на протяжении всего царствования мы слышим монотонно-смиренное: «На все воля Божья». Ни малейших попыток упредить негативный ход событий, ни малейшего предвидения их последствий. Среди монархически настроенной публики были не только осуждавшие управленческие методы Николая II, его увлечение религией в ущерб государственной деятельности, но и такие, которые в чрезмерной увлеченности монарха религиозными службами находили положительные стороны, утверждая, что «вне религиозной настроенности — люди слепцы, религиозная настроенность пробуждает нравственную ответственность» (Князь Жевахов Н. Д. Воспоминания. М., 1993. Т. 1. С. 138) и т. п. У истово верующих притуплено критическое начало, и потому сентенции святых, старцев, юродивых и прочих «божьих людей» для них были истиной в последней инстанции, подтверждающей правильность их моральной позиции. По их понятиям эти люди были ближе к Богу, их устами глаголил сам Господь, и потому их наставления воспринимались как руководство к действию, норма бытия. В мировоззрениях «божьих людей» и Николая II можно найти много общего, что свидетельствует о том, что общение с ними (Пашей Саровской, Макарием Верхотурским и пр. — Жевахов… Т. 1. С. 204) не проходило для него бесследно. Вот, например, суждения старца Оптинской пустыни: «Зачем разбираться в трудностях жизни. Положись на волю Божью, и Бог не посрамит тебя» (Жевахов… Т. 1. С. 127). Идентично рассуждал и Николай II, не пытаясь обременять себя радениями на пользу Отечеству. Видимо, был убежден, что молитвами убережет Россию от всех напастей. Вот только достойно сожаления, что религиозная настроенность монарха не сделала его зрячим и не помогла выбрать правильный курс государственного управления, занять адекватную интересам России и династии позицию между Германией, Францией и Англией в начале ХХ века. Находил время для бесконечных молитв и бесед с «божьими людьми», а вот для встреч со светилами отечественной мысли, которые сумели бы просветить его относительно законов общественного бытия, управления государством, и времени не находил. Оно и понятно. Для человека, уверовавшего в сущее как промысел Божий, советы с учеными были бы проявлением гностицизма, неверия в существование Всевышнего, как соблазны дьявола. А потому прочь, нечистые! Николай II во всем положился на Бога, и Бог… посрамил его. Забыл самодержец антитезу божественному — Бог помогает смелым, или: на Бога надейся, а сам не плошай!

Вот еще несколько примеров рокового фатализма Николая II. При известии о гибели «Петропавловска» и адмирала Макарова: «Во всем да будет воля Божия…» (Миллер… С. 54). По поводу сдачи Порт-Артура: «На то, значит, воля Божия…» (Миллер… С. 56). Подписав манифест 17 октября 1905 года: «Утешаюсь, что это воля Господня…» (Миллер… С. 68). В 1908 году Николаю II представили план индустриализации страны на случай войны. Он ответил: «Будем надеяться на Бога. Если война будет короткая, мы ее выиграем, ну а если длинная, то, значит, такова наша судьба…» (Миллер… С. 73). За год до начала Первой мировой войны премьер Коковцов при встрече с Николаем II, делясь своими впечатлениями о недавней поездке по Германии и интенсивной подготовке в ней к войне, предупредил его о серьезности положения и тщетности надежд миролюбием царя остановить войну. После долгих раздумий Николай II молвил: «На все воля Божия!» (Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. М.: Наука, кн. 2, 1992. С. 299).

Не дай бог иметь на троне фаталиста! Ведь фатализм — это форма равнодушия, преднамеренное нежелание повлиять на ход исторических событий в благоприятном для себя, династии и страны направлении, вера в их божественную предопределенность. С такой установкой на ход мировой истории правитель обречен на второстепенную роль в игре мировых игроков, а страна — на разного рода катаклизмы.

Восшествие на престол нового властителя породило у либерально настроенной общественности России надежды на обновление одиозной для Европы общественной системы. Наиболее прогрессивно мыслящая в России и «конституционно зараженная» тверская общественность в своем приветственном адресе престолонаследнику 17 января 1895 года выразила пожелание «быть народу услышанным новой властью, которая в своих действиях будет руководствоваться верховенством закона» и т. п. По подсказке «недремлющего ока государева» Победоносцева Николай II лично вручил тверской делегации ответ, суть которого сводилась к следующему: «Забудьте о несбыточных мечтаниях… Я буду охранять начала самодержавия столь же твердо, как охранял их мой покойный родитель» (Мэсси… С. 64). По поводу этого ответа восторженную телеграмму Николаю II прислал Вильгельм II: «Я восхищаюсь вашей превосходной речью. Принципы монархии должны быть утверждаемы со всей силой» (Мэсси… С. 65). Юный царь был польщен, еще больше уверовав в правильность сохранения самодержавия в неизменном виде, совершенно не утруждая себя мыслью о том, что кайзер-то жил и управлял страной при парламенте. Вильгельм прекрасно понимал, что обуздание парламентских настроений в России будет только способствовать росту общественных противоречий, загоняя болезнь внутрь; росту социального недовольства, перегреву социального котла и неминуемому взрыву, что еще больше ослабит восточного соседа и развяжет ему руки на западе. Он недвусмысленно намекал на приоритет дружбы России с Германией. Но, видимо, Николай II унаследовал от своего отца неприязнь к германским императорам и отказывал им в дружелюбии. Так, он в сентябре 1901 года дважды отказал Вильгельму II во встречах по пустякам (Богданович… С. 269). На большей выгодности заключения союза с Германией, чем с Англией и Францией, настаивал министр двора Фредерикс (генерал Мосолов А. А. При дворе последнего императора. Записки начальника канцелярии министра двора. СПб.: Наука, С.-Петерб. отделение, 1992. С. 159), наиболее дальновидный сановник из ближайшего окружения императора. Такого же мнения был и один из образованнейших и дальновидных дипломатов, российский посланник в Японии Розен (Гурко… С. 321). Николай II пропустил эти советы мимо ушей. А зря! Союз с Германией сулил России более благоприятные перспективы, нежели с Францией и Англией. Политический дальтонизм Николая II зачастую просто чудовищен: глух к советам разумным, чуток к советам профанов. Прав был его отец Александр III: детский ум, из которого он так и не вырос. Эта умственная неполноценность и дала основание церемониймейстеру Евреинову отзываться о Николае II только как об идиоте (Богданович… С. 451).

После 17 января 1895 года Николай II заявил о себе как ретроград, не понимавший, как и его отец, современных тенденций общественного развития, оттолкнув образованное общество, спровоцировав усиление революционного движения. Первое десятилетие царствования Николая II выявило реакционность и бесперспективность самодержавного режима. Постоянный рост рабочих, крестьянских, студенческих волнений, терактов, либеральных брожений среди образованного общества свидетельствовали о кризисе власти, росте политической зрелости общества, способности его наиболее энергичной и творческой части взять на себя ответственность за участие в хозяйственной и политической жизни, из статистов истории превратиться в ее творцов. Все эти поползновения земщины, либеральных кругов высшая власть рассматривала как попытки к ограничению Богом данной самодержавной власти и, всячески препятствуя актуализации исторически назревших тенденций, еще более обостряла общественные противоречия, повышая температуру социального котла. Категорическое желание молодого царя твердо охранять самодержавные устои не охладило пыл сторонников самодеятельных начал, находивших в последующие годы решительных последователей в различных общественных слоях. Уж слишком кричащи были противоречия полукрепостнической России, чтобы народ и далее смиренно сносил ярмо нужды и различных притеснений, особенно в центральных областях ее.

Бурное экономическое развитие последней трети ХIХ века в корне изменило лицо России. Появился класс буржуазии, рабочий класс, выросла грамотность населения, появился значительный слой образованных людей, возник общероссийский рынок, вовлекший в свою орбиту самые отдаленные части империи; значительно вырос слой студенчества и прочих субъектов исторического действа, для которых стали узки рамки самодержавного режима. Возникли политические партии, нелегальные кружки, ставившие своей целью свержение царизма. Стал возвышать свой голос пробуждающийся рабочий класс. Общество «забродило». Пробил час российского парламентаризма.

Власть не могла не замечать новых веяний, которые коснулись и «твердого поборника самодержавных начал», осознавшего лично или по подсказке более опытных советников, еще помнивших «парламентские томления» на рубеже 70–80-х годов, что игнорировать «бессмысленные мечтания» не удастся, и потому летом 1898 года в беседе с московским губернским предводителем дворянства П. Н. Трубецким Николай II высказывает осторожную мысль о готовности поделиться властью с народом, но это было бы истолковано народом как насилие — интеллигенции над царем (Ольденбург… Т. 1. С. 137). И напрасно он эту мысль не претворил в жизнь! Введение представительного начала только усилило бы авторитет царской власти и вдохнуло бы свежую струю в общество, оживило бы общественную жизнь, привлекло к активной общественной деятельности наиболее творческий элемент из всех слоев населения. Но вместо определенной демократизации общественной жизни в 1899 году Николай II отказывается от расширения местного самоуправления (Ольденбург… Т. 1. С. 193). Черниговское губернское земское собрание 6 декабря 1904 года телеграфирует Николаю II о незамедлительном созыве представителей земств, кризисе в обществе и т. п. Ответ царя: «Не дело земских собраний заниматься вопросами государственного управления» (Богданович… С. 320). И в декабре 1904 года, когда общество буквально бурлило, Николай II продолжает цедить затертую песню: «Да, я никогда, ни в каком случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо я считаю его вредным для вверенного мне Богом народа» (Гурко… С. 731). Вот умственные способности вершителя судеб России: «Никогда… ни в каком случае!..» — и через десять месяцев подписал манифест, вводящий конституционную форму правления. Привлечения выборного элемента к государственному строительству требовали и либеральные дворянские круги, о чем свидетельствовала записка МВД в конце ноября 1904 года 23 губернских предводителей дворянства, в их числе московского и петербургского предводителей (Гурко… С. 373).

Неравнодушный зритель продолжающейся смуты мадам Богданович в первые недели 1906 года ставит вердикт режиму царствующего «идиота»: «…главная беда наша — бесхарактерный, бездарный царь, при нем порядка в России не будет» (Богданович… С. 367, 370). А «идиот» на троне, манифестом 17 октября 1905 года ограничивший свою власть, в феврале 1906 года при встрече с депутатами из Иваново-Вознесенска продолжает как ни в чем не бывало бубнить: «Я, как встарь, буду самодержавный и неограниченный» (Богданович… С. 371). Что понуждает Штюрмера месяц спустя сделать вывод: «…царь не отдает себе отчета в настоящем положении России» (Богданович… С. 371). Ознобишин (саратовский губернский предводитель дворянства) о встрече с царем в марте 1906 года: «Я говорил о тяжелом положении в России, царь слушал равнодушно, мысли его были далеко» (Богданович… С. 378).

Разумеется, социальные реформы необходимо было проводить параллельно с жесткими мерами по обузданию террористической деятельности радикальных элементов эсэровского и большевистского типа. Безжалостное уничтожение их предохранило бы общество от дальнейшего распространения этой заразы, чумы российского общества. И только слабоволие, нерешительность высшей власти, ее политическая близорукость ввергли Россию в омут революционной стихии 1905–1907 годов, а затем и 1917–1922 годов.

По-прежнему острой проблемой европейской части России оставался земельный вопрос, как и в целом положение крестьянских масс — малоземелье, малопродуктивность крестьянского труда, сплошная неграмотность, сохранение телесных наказаний, произвол земских начальников, выкупные платежи, вызывавшие постоянные взрывы недовольства.

Для выяснения насущных потребностей крестьянства и возможного удовлетворения некоторых из них в начале 1902 года во всех губерниях Европейской России было создано около 600 губернских комитетов, заседания которых велись публично (Ольденбург… Т. 1. С. 178). Комитеты работали с лета 1902 по весну 1903 года, в них приняли участие до 50 000 работников местного самоуправления и крестьян (Ольденбург… Т. 1. С. 182, 187). Обсуждались вопросы:

1) широкого распространения народного образования;

2) реорганизации судов;

3) создания определенных форм народного представительства;

4) признания существования земских учреждений;

5) уравнения крестьян в правах с другими сословиями (Ольденбург… Т. 1. С. 181–183).

В 49 губерниях Европейской России (кроме Донской области) вопрос об общине как тормозе общественного развития ставился в 184 комитетах; из них в 125 — против общины, но только в 52 из них за принятие решительных мер против нее (Ольденбург… Т. 1. С. 186). В 73 — за ее сохранение, но со всякими оговорками. Опираясь на выводы этих 73 комитетов, Николай II и опубликовал 26 февраля 1903 года манифест, в котором высказался за неприкосновенность общины, но допускал облегчение выхода из нее отдельным крестьянам, а также гарантировал удовлетворение нужд земской жизни и отмену круговой поруки, которая и была отменена законом от 12 марта 1903 года (Ольденбург… Т. 1. С. 187–189).

Годовая работа земельных комитетов значительно активизировала массу сельского населения, вовлекая их в непосредственное обсуждение насущных проблем, способствуя политическому просвещению их, выяснению своих прав и более решительному и грамотному отстаиванию их в отношениях с царской администрацией. Низы требовали самостоятельности, начался тектонический сдвиг в ранее малоподвижном социальном материке. «Сводки МВД зафиксировали в течение этого периода резкое обострение борьбы между властью и сельским миром» (Ольденбург… Т. 1. С. 182). «Обломов проснулся…» Но в целом вопросы земли и общины решены не были, что и предопределило их кровавую постановку в революционных потрясениях 1905–1907 годов. Решение многих из них было перенесено в стены открывшейся в апреле 1906 года на основе манифеста от 17 октября 1905 года Государственной Думы. И здесь необходимо вкратце остановиться на отношении российского императора к Думе.

Ради умиротворения общественных страстей Николай II был не против образования коалиционного правительства во главе с кадетами во время работы первой Думы, но те заломили чрезмерную цену — ответственность только перед Думой, переход к однопалатной системе (то есть упразднение Госсовета и основных законов 1906 года), всеобщая амнистия «эксам» из большевиков и эсеров, отчуждение помещичьих земель, создание правительства только из представителей кадетской партии и пр. На меньшее Милюков был не согласен. Такая категорическая позиция лидера кадетской партии свидетельствовала о политической незрелости его и руководства партии. Только по их вине идея коалиционного правительства, компромисса между властью и обществом провалилась. Из-за категорической неуступчивости Милюкова и его братьев по партии провалилась идея образования коалиционного правительства и во второй Думе (Рутыч Н. Н. Думская монархия. СПб.: Logos. С. 35–46), что подвигло дипломата и члена ЦК кадетской партии Нольде к выводу: «Кадеты — соль земли русской, но глуповаты» (Михайловский Г. Н. Записки. Из истории российского внешнеполитического ведомства. 1914–1920. М.: Международные отношения, 1993. Кн. 1. С. 414). Мог ли Николай II согласиться на компромисс на условиях Милюкова? Взять хотя бы требование амнистии всем политзаключенным. Его удовлетворение означало освобождение многих тысяч участников вооруженных бунтов 1905–1906 годов, террористических актов, ответственных за массовые убийства как воинских чинов армии и флота, полицейских, кассиров, инкассаторов, представителей царской бюрократии (начальников тюрем, прокуроров, губернаторов, министров и пр.), так и рядовых обывателей, ставших жертвами грабежей и терактов. Выпустить этих убийц и насильников на свободу в еще не обузданную революционную стихию — значило собственными руками усилить революционную анархию, вызвать новую волну насилия, показать свою слабость и глупость. Глупостью было бы и удовлетворение требования о создании однопартийного правительства, члены которого никогда не принимали участия в управлении государством. На что способно такое правительство, наглядно было продемонстрировано Временным правительством, окончательно добившим исторически сложившуюся российскую государственность и без боя сдавшим ее большевикам.

Николай II, убедившись в политической недееспособности кадетов, видимо, пришел к мнению о думской оппозиции в целом как политически неконструктивном образовании и стал в дальнейшем относиться к ней сугубо негативно. Можно лишь сожалеть, что малоподвижный ум императора не уловил веяний времени и не сделал различия между кадетской оппозицией первых двух Дум и правительственной оппозицией председателю правительства Горемыкину осенью 1915 года, не согласной с его антигосударственной политикой и настаивавшей, ради быстрейшего выхода из кризиса, на образовании «правительства доверия». Так сначала из-за детского максимализма Милюкова и руководства кадетской партии, а затем династической спеси и узкомыслия Николая II Россия лишилась исторической возможности компромисса между властью и обществом и образования «правительства доверия», что наверняка бы благотворно сказалось в дальнейшем на внутриполитическом и экономическом развитии страны, предотвратив Февральскую революцию и последовавшие разрушительные социальные катаклизмы.

В революцию 1905–1907 годов резко обострился еврейский вопрос, тлевший в течение всего ХIХ века, особенно после четырех разделов Польши и отхода к России территорий, на которых проживало немало представителей этого неспокойного племени. Как известно, евреи были ограничены в передвижении по территории России. Для них существовала черта оседлости, были ограничения по овладению определенными профессиями и пр. С последней трети ХIХ века намечается рост еврейской активности в борьбе за равноправие. В 1897 году образуется политическая партия еврейского рабочего класса Литвы, Польши и России. Еврейские активисты входят в руководящие органы и эсеров, и социал-демократов, принимают активное участие в первой русской революции. Более того, они являются ее катализатором, от их участия даже зависело продолжение или прекращение революционной анархии в пределах России. Так, во время волнений 1905–1906 годов к министру двора Фредериксу дважды являлась депутация из видных евреев — барона Гинсбурга и Полякова с предложением: евреям равноправие — и народные беспорядки прекратятся, и никакой Думы не надо будет (В. И. Воейков. С царем и без царя. М., 1994. С. 65). Международная общественность также не оставалась в стороне от еврейского вопроса в России, требуя от царского правительства его положительного решения. Но Николай II еврейский вопрос рассматривал как чисто внутренний и был против вмешательства иностранных государств в это внутреннее дело России (Михайловский Г. Н… С. 124). Евреи ответа от царя не дождались, поэтому беспорядки продолжались. А ведь мог через своих агентов вступить в переговоры, какие-то права дать сразу в обмен на прекращение смуты, по каким-то продолжать переговоры. Даже худой мир лучше войны. Не собирался же он решить еврейский вопрос с сегодня на завтра выселением их всех на Луну или уничтожением всех, как сделали турки, перебив два миллиона армян. В очередной раз не проявив гибкости в острейшем вопросе, он загнал болезнь внутрь, пока гнойник не взорвался океаном ненависти к русскому народу в годы Гражданской войны.

На вопросы внутренней политики начала ХХ века наслаивался вопрос политики внешней, особенно на ее дальневосточном направлении, ее крайняя недальновидность во взаимоотношениях с Китаем, Японией, Кореей, прокладке КВЖД, строительстве военной базы Порт-Артур. Вместо освоения дальневосточных просторов — Хабаровского, Приморского краев — Николай II стал обустраивать, индустриализировать Китай. Вместо укрепления обороноспособности восточных рубежей, переселения избыточного населения европейской России на восток разбазарил громадные средства — финансовые, людские и прочие — на совершенно ненужную железную дорогу до Порт-Артура.

Дальневосточная политика Николая II проводилась в рамках «Азиатской программы», которая объявлялась им задачей его правления (Ольденбург… Т. 1. С. 214).

Утверждая эту программу, необходимо было предвидеть, что она будет противоречить интересам Японии, Китая, США и европейских держав — Англии, Франции, не желавших усиления России в этом районе. Необходимо было предположить, что удержать такие громадные пространства — Маньчжурию, северо-восточный Китай с Порт-Артуром без величайших напряжений невозможно, что это база для будущих конфликтов. «Азиатская программа» была порочна по сути. При чрезвычайной малочисленности Сибири и Дальнего Востока, малочисленности тамошнего воинского контингента, чрезвычайной удаленности от центра России, чрезвычайной финансово-материальной емкости она более походила на авантюру, чем на продуманную политику. Мирное население Дальнего Востока было менее 1 миллиона человек. В Порт-Артуре гарнизон — 20 000, в Уссурийском крае — 50 000, около 20 000 стояло гарнизонами в Маньчжурии. Япония мобилизовала 500 000, от Японии до Кореи менее суток хода морским транспортом, вся армия России — 1 миллион человек (Ольденбург… Т. 1. С. 229–230). В итоге результаты «Азиатской программы» были плачевны.

Строительство КВЖД (1896–1901) было в интересах тогда еще всесильного министра финансов Витте (его вотчина!) и совершенно не соответствовало интересам России. Ею он обогатился, а казна опустела. Во время боксерского восстания 1899–1901 годов 900 километров дороги было полностью разрушено. Дорога к расцвету торговли и дружбы не привела, российские товары были неконкурентоспособны с более дешевыми товарами из Японии, Англии, США. Слишком велики были транспортные расходы. Подобные последствия были предсказуемы (Новый часовой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1997. С. 58–59).

Витте нанес громадный ущерб развитию экономики Приморья, перенеся центр торговой деятельности в Дальний (близ Порт-Артура), объявив его зоной беспошлинной торговли с 1899 года, и ввел таможенные пошлины с 1900 года во Владивостоке, что привело к резкому снижению товарооборота. Если в 1900 году во Владивосток морем доставлено было 21,7 млн пудов груза, то в 1902 году только 14,1 млн пудов. Оптовые закупки торговых фирм уменьшились на 60–70 % (Новый часовой… С. 60).

Активизация проникновения России в Китай и Маньчжурию привела к ответной реакции Пекина — к усиленной колонизации Маньчжурии и Дальнего Востока: в 1906 году там осело около 150 000 китайцев, прибравших к рукам мелкую торговлю и создавших проблему для русских на рынке труда (Новый часовой… С. 61). Вот цена авантюры Витте и слабоволия, политической близорукости «адмирала Тихого океана».

«Азиатская программа» обществу была непонятна и чужда (Ольденбург… Т. 1. С. 219). Еще бы! В центре проблем полно — экономических, политических, демографических и пр. А тут какие-то концессии на реке Ялу (Корея) за тридевять земель, у черта на куличках, обыватель и представить не мог — где это?! Лесная концессия на реке Ялу была предоставлена в 1898 году купцу из Владивостока, в 1902 году он перепродал ее Безобразову, статс-секретарю «без ведомства» (1903–1905), возглавившему группу высших сановников для организации Восточно-Азиатской промышленной компании, часть акций которой предназначалась и для царской семьи (Кирьянов И. К. Россия, 1900–1907. Документы, материалы, комментарии. Пермь, 1993. С. 142), а после Русско-японской войны передана Японии (Соловьев. Ю. А Воспоминания дипломата, 1893–1922. Минск: Харвест, 2003. С. 120). Стоило огород городить?!

«Азиатская программа» предполагала укрепление России в Маньчжурии и Корее, северо-восточном Китае. С точки зрения некоторых представителей высшей власти той эпохи, отказ от ее проведения нанес бы удар по престижу России и грозил поглощением Маньчжурии Китаем, Кореи — Японией и в будущем возможной аннексией Приамурья и Приморья Китаем и Японией. Но если бы средства, угробленные Николаем II на КВЖД и Порт-Артур, были вложены в промышленное освоение Дальнего Востока и его заселение, то никакая агрессия со стороны слабого Китая и Японии не грозила бы России, и это предотвратило бы разорительную войну с Японией и революцию 1905–1907 годов. Мнением же кого-либо можно было пренебречь. Это только внешне Россия выглядела громадной и сильной. В действительности мощь ее была кажущейся. Европейским державам, особенно Германии, было выгодно ослабление позиций России в Европе, они толкали ее в безбрежные дальневосточные просторы, где она и похоронила престиж свой и свою мощь.

Агрессивная политика России на Дальнем Востоке встретила решительный отпор со стороны Японии, которая считала, что северный сосед вторгся в зону ее интересов. Назревал военный конфликт. Николай II был уверен, что войны с Японией не будет (Великий князь Александр Михайлович. Воспоминания. М.: Захаров, АСТ, 1999. С. 207). Осенью 1901 года при встрече с Генрихом Прусским (братом Вильгельма II) Николай II обронил: «Я не хочу брать Корею, но не могу допустить упрочения там японцев. Столкновение неизбежно, но надеюсь, оно произойдет не ранее, чем через четыре года, — тогда у нас будет преобладание на море. Сибирская дорога будет закончена через 5–6 лет» (Ольденбург… Т. 1. С. 215–216). Японцы не стали ждать четыре года и 27 января 1904 года напали на Порт-Артур. Началась Русско-японская война, к которой Россия была абсолютно не готова. Ее причины? Истоки оной были заложены в 1895 году Симоносекским договором между Японией и Китаем, на основании которого Китай уступал Японии весь Ляодунский полуостров и часть Маньчжурии. Под воздействием России, Франции и Германии Япония отказалась от этих притязаний в обмен на денежную контрибуцию, которая и была Китаем выплачена с нашей финансовой помощью. Однако в 1896 году в Москве по инициативе Витте подписывается соглашение между Россией и Китаем о прокладке железнодорожного пути по Северной Маньчжурии с экстерриториальностью территории вдоль нее. Одновременно активизируется наша политика в Северной Корее, что противоречило Сеульскому меморандуму от 2 мая 1896 года и Московским протоколам от 26 мая 1896 года между Россией и Японией, последним противоречило и утверждение России в Маньчжурии с занятием Порт-Артура (Гурко… С. 304–305). КВЖД с относящейся к ней территорией, станциями, мастерскими, складами, магазинами, собственным войском становится подконтрольной Витте империей с бесконтрольным финансированием бюджетными средствами. Одно строительство КВЖД обошлось в 400 миллионов рублей со стоимостью одной версты в 150 тысяч рублей, хотя в России стоимость ее не превышала 60 тысяч (Гурко… С. 310). Не все из ближайшего окружения молодого императора благосклонно относились к расширению России за счет Маньчжурии и Порт-Артура. Против были военный министр Ванновский, морской министр Чихачев (Гурко… С. 306). Барон Фредерикс, министр двора, не убоялся сказать Николаю II, что его, царя, участие в коммерческом предприятии на реке Ялу недопустимо, унижает сан императора, и подал прошение об отставке, которая не была принята (Гурко… С. 319). Витте и министр иностранных дел Муравьев склонили Николая II к присоединению Порт-Артура. За один миллион рублей купили ближайших советников богдыхана, и тот уступил Порт-Артур (Гурко… С. 306). Хотя наши военные агенты задолго до открытия военных действий предупреждали, что Япония быстро наращивает свой военный потенциал и готовится к военным действиям на материке, к ним не прислушивались, безбрежный оптимизм относительно быстрой победы над «макаками» застил глаза высшей бюрократии.

Авантюризм царедворцев дорого обошелся России. Вместо того чтобы сконцентрировать все средства для разрешения аграрных проблем, перевооружения армии, модернизации промышленности, двор пустился в дальневосточную авантюру. Средств, убитых на КВЖД, Дальний, Порт-Артур, войну с Японией, вполне хватило бы для перевооружения армии и разрешения многих вопросов внутренней политики. Но слабовольный, недальновидный царь не смог противостоять интригам своих царедворцев (Витте, Куропаткина, Ламздорфа, Безобразова, Алексеева и пр.), преследовавших в политике расширения присутствия России на Дальнем Востоке прежде всего свои личные интересы, и в конечном итоге довел эту политику до войны. Российский посланник в Японии Розен еще при занятии Россией Порт-Артура советовал разрешить с Японией и на Дальнем Востоке все спорные вопросы на основе соответствующего договора, чтобы обезопасить себя в этом районе от столкновения с соседними державами. Розена поддержал военный советник в Японии полковник Вогак (Гурко… С. 321–322). Николай II Розена отозвал и политику утверждения России на «дальних берегах» продолжил. Обстановку в регионе накаляли, но к войне не готовились. В главном морском штабе России не существовало даже плана военных действий против Японии. Поставлявшаяся А. И. Русиным (морской агент России в Японии в 1900–1904 годах) высококачественная информация и его прогнозы дальнейшего развития событий не были использованы должным образом ни в ГМШ, ни в штабе наместника Е. И. Алексеева на Дальнем Востоке (Русское прошлое. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1996. Кн. 6. С. 56–57). В. Лавров, глава разведывательного управления, предупредил 22 января 1904 года Николая II о предстоящем разрыве Японией дипотношений с Россией. Николай II не придал этому значения (Борис Старков. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи в 1903–1914 годах. М., СПб.: «Питер», 2006. С. 67). Невысокого мнения были последние российские императоры о японцах. У Александра III они «обезьяны, играющие в европейцев» (Ламздорф В. Н. Дневник. 1891–1892. Минск: Харвест, 2003. С. 253), у Николая II — «макаки». Не хотели внимать поступающим из различных инстанций грозным предупреждениям! Горячие головы уже видели российский флаг над Кореей, Маньчжурией и дальневосточными морями. Военный министр Куропаткин считал, что Япония нам не страшна (хотя ранее был против войны с ней из-за удаленности театра военных действий), ему вторил министр иностранных дел Ламздорф, заменивший в 1900 году Муравьева (Гурко… С. 318).

В 1901 году Япония через маркиза Ито предлагала России выгодные условия мира относительно Кореи, но ответа от МИД он не дождался и уехал в Англию (Богданович… С. 482). В октябре 1902 года Ито вновь пытался в Петербурге договориться об урегулировании всех спорных вопросов, дабы предотвратить столкновение. Но верхи уже решили, что Япония с нами воевать не будет — слаба (Куропаткин, Ламздорф и др.), и потому Ито был оказан холодный прием (Гурко… С. 324).

Другой причиной возникновения Русско-японской войны есть основания считать стремление царской власти справиться с революционным брожением (рабочие, крестьянские, студенческие волнения, банкетная кампания 1904 года с требованиями расширения политических свобод, разрастающийся террор против представителей царской администрации и пр.) в обществе с помощью небольшой победоносной войны. Отсюда нежелание высшей власти сотрудничать с Японией в урегулировании спорных вопросов и фактическое провоцирование ее на военный конфликт. Настолько власть была уверена в ее победоносном исходе! Очевидно, многим царедворцам вскружило голову заявление адмирала Алексеева в 1903 году: «…наш Тихоокеанский флот не может быть разбит японцами — настолько он силен» («…Хорошо забытое старое». М.: Военное изд-во, 1991. С. 15).

Моей задачей не является описание хода событий Русско-японской войны, она достаточно емко исследована многочисленными авторами. Поэтому только кратко остановлюсь на основных ее итогах и причинах поражения глазами ее современников. Итоги войны были катастрофичны: Россия потеряла 146 кораблей (практически осталась без флота), безвозвратные потери в живой силе составили 52 500 человек, ранеными и больными — 406 000 человек, попало в плен 74 000 человек, из которых не вернулось 1753 человека (Россия и СССР в войнах ХХ века. Потери вооруженных сил. Статистическое исследование. М.: ОЛМАПРЕСС, 2001. С. 55, 59). Прямые и косвенные затраты на войну составили около 4–5 млрд рублей (Шацилло К. Ф. От Портсмутского мира к Первой мировой войне. Генералы и политика. М.: РОССПЕН, 2000. С. 10).

Почему Россия потерпела поражение? Ограничусь точкой зрения участника этой войны, офицера генерального штаба Е. И. Мартынова:

1) неготовность к войне;

2) абсолютное незнание японской армии;

3) отсутствие даровитого полководца и хорошего командного состава;

4) отсталость военной науки;

5) чрезвычайный дефицит новой военной техники (пулеметов, скорострельных пушек, телефона, телеграфа);

6) низкий уровень развития русского солдата относительно японского;

7) превосходство военного обучения японского солдата над русским;

8) превосходство патриотического воспитания японского солдата над русским;

9) непопулярность войны, непонимание ее целей («…Хорошо забытое старое». С. 28, 30, 33, 35, 36, 41, 59).

Николая II и его ближайшее окружение, не сомневавшихся в победоносном исходе русско-японской кампании и рассчитывавших ее победными лаврами предотвратить усиление и расширение революционного брожения в стране, постигло тяжелое разочарование. Проигранная война спровоцировала всплеск широкого недовольства не только среди населения, но и вооруженных сил, особенно военно-морского флота. Разразилась революция 1905–1907 годов, подорвавшая основы государственного строя и авторитет царской власти среди широких народных масс, и наряду с плачевными итогами войны существенно ослабила боеготовность вооруженных сил. Война выявила касающиеся всех родов вооруженных сил изъяны: устаревшая военная техника, некачественные боеприпасы, острая нехватка пулеметов, артиллерии, инженерных служб, низкий уровень военной подготовки личного состава по обслуживанию новейших видов вооружения (радиосвязь, подводный флот и пр.), чрезвычайный недостаток транспортных артерий — железных дорог, шоссейных. В силу отсутствия серьезной подготовки в вопросах управления государством, специальных знаний и нежелания ими овладевать Николай II принимал вопиюще некомпетентные решения в вопросах внутренней и внешней политики. Примерам таких решений несть числа. Наиболее судьбоносными из них были: запоздалое решение об учреждении представительного института; близорукость всей дальневосточной политики и, как следствие, потрясшая основы империи война с Японией; несбалансированная политика в отношении ведущих европейских государств; допущение интриг против Столыпина и возможности его убийства; вступление в мировую войну с абсолютно неподготовленной страной; нежелание в условиях социально-политического кризиса середины 1915 — начала 1917 годов пойти на компромисс с оппозицией; бегство из Петрограда во второй половине февраля 1917 года в условиях чрезвычайно неустойчивой политико-экономической ситуации в столице; отречение от престола и пр. Отсутствие профессиональных знаний и опыта в управлении государством и абсолютное нежелание усваивать основы современных социологии и психологии порождало у Николая II проявления наивности в политических вопросах и оценках крупнейших политических деятелей Европы. Так, например, российский император в канун Первой мировой войны упорно твердил о нежелании Вильгельмом II войны (Миллер… С. 231), а относительно Франца-Иосифа убеждал всех, что тот хочет «умереть в мире» (Миллер… С. 232). Что касается суждений Николая II о «миролюбии» кайзера, то, возможно, он имел в виду телеграмму от Вильгельма II за несколько дней до начала Первой мировой войны, в которой тот предлагал встретиться для переговоров и просил российского императора не начинать прежде мобилизацию. Николай II предложение отверг. Склоняясь к войне, царь утешал себя тем, что война укрепляет национальные и монархические чувства, что Россия станет еще сильней, что это не первая война и т. п. (Фрейлина ее величества Анна Вырубова. Орбита. С. 247). И так рассуждает правитель, еле удержавшийся на троне после Русско-японской войны и революции 1905–1907 годов! Абсолютное непонимание как природы войн начала ХХ века на основе далеко ушедшей от ХIХ века промышленной базы, так и уровня развития России, ее внутреннего положения, и уровня развития ведущих европейских государств, баланса их интересов и т. п. Склоняясь к войне, Николай II абсолютно игнорировал мнение многих монархистов, настроенных против войны из-за Сербии (Татьяна Мельник, урожденная Боткина. Воспоминания о царской семье и ее жизни до и после революции. М.: Частная фирма «Анкор», 1993. С. 32). И вот с таким «провидцем» и по его вине Россия была ввергнута в войну, неудачи которой Николай II во многом списывал на нехватку двух лет для перевооружения вооруженных сил. Четверть века спустя на эту же причину в неудачах первого года войны 1941–1945 годов ссылались апологеты Сталина. Удивительные совпадения и заблуждения!

Наивная вера Николая II в своих ставленников, подбиравшихся по принципу преданности, а не профессионализма, постоянно оборачивалась жестокой трагедией и для него, и для страны. В силу отсутствия деловых и моральных качеств они могли только разваливать, используя монаршее доверие в карьеристских, узкоэгоистических, меркантильных целях. Как говорится, доверяй, но проверяй! Николай II только доверял, а война проверила, показав лживость всех заявлений военного министра Сухомлинова о готовности России к войне. Врал царю не только Сухомлинов. Врали и другие поставленные Николаем II на высокие государственные должности. До последнего дня врал государю министр внутренних дел Протопопов, уверяя его в полном контроле над ситуацией в Петрограде накануне отъезда царя в ставку. Такое безграничное доверие своей креатуре можно объяснить и чрезмерной религиозностью Николая II, по-видимому, и в мыслях не допускавшего обмана со стороны своих министров. Святая простота! Чрезмерной религиозности может сопутствовать и чрезмерная наивность, способствуя искажению реальной действительности, реальной оценки событий и людей, их взаимосвязей и т. п. Ведь только веруя в реальную силу святых, мощей и прочий реквизит православия, Николай II был уверен в их возможности влиять на ход фронтовых событий. Иначе не объяснить, с какой целью в ставку зачастую посылались от царицы и других высокопоставленных лиц реликвии православной церкви в образах Песчанской иконы Божьей Матери (из Харькова) или Владимирской иконы Пресвятой Богородицы и других святых. На различных фронтах регулярно совершались обходы передовых частей с православной символикой и молебнами во славу русского оружия. Чудесами хотели отразить или поразить вооруженного до зубов противника. Видимо, царь был уверен, что стоит только с этими иконами объехать фронт — и враг падет ниц и, бросая траншеи и пушки-пулеметы, побежит прочь. О господи, какой век был на дворе?! А немец не бежал. Он поклонялся другому богу — богу войны: артиллерии, которая сметала все на своем пути, избавляя русскую солдатско-офицерскую массу от религиозных заблуждений своего монарха. Жаль только, что Николай II, по-прежнему мистически настроенный, вместо пушек и пулеметов продолжал слать иконы и телеграммы утешения. После страшного разгрома двух армий генералов Самсонова и Ренненкампфа под Сольдау он присылает главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу икону явления Божией Матери преподобному Сергию Радонежскому с евангельским утешением: «Будь спокоен: претерпевший до конца, тот спасен будет» (Миллер… С. 260). Иначе как идиотизмом подобную реакцию на разгром своих лучших гвардейских полков самсоновской армии не назовешь, и напрашивается вопрос: адекватен ли автор сих утешений? Не менее удивительна и ответная реакция великого князя Н.Н.: «В нашем положении его добрые слова — огромная поддержка» (Миллер… С. 260). Хотя чему удивляться, если сам главнокомандующий был не менее религиозен, чем Николай II.

Существенным личностным недостатком последнего русского царя было его слабоволие, роковым образом отразившееся на судьбах династии Романовых и Российской империи. Отсутствие властного характера у молодого наследника трона быстро сказалось на моральном состоянии дома Романовых. Не чувствуя узды Александра III, великие князья сплошь и рядом стали нарушать каноны царствующего дома, например, жениться на разведенных. Все это ослабляло семейные узы и дискредитировало царское семейство в глазах общественного мнения. Или взять проблему с Распутиным. Только слабовольный и мистически настроенный правитель мог допустить столь безграничное влияние неграмотного мужика-проходимца на царицу и состояние дел в государстве. Можно понять Николая II как отца, озабоченного неизлечимой болезнью наследника-сына и потому приблизившего Распутина ко двору для снятия кризисных состояний этой болезни. Но ведь во власти императора было ограничить вхождение Распутина во дворец только с подобными профилактическими целями и заставить его вести в столице более приличный образ жизни, не бросая тень на династию, пресекая на корню любые попытки «гипнотизера-лекаря» кому-либо протежировать и влиять на политику российского повелителя. Но слабовольный царь и властная царица, подпавшая под абсолютное влияние «Друга» (так между собой царь и царица величали Распутина), слабовольный царь и Распутин с огромной волей и огромной выдержкой (П. Жильяр, воспитатель царских детей)… И слабовольный, чрезмерно религиозный царь сам подпал под чары «святого черта», из-под которых не вышел до конца дней.

Никаких наветов на Распутина ни царь, ни царица не принимали и всех его недоброжелателей автоматически зачисляли в круг своих врагов, удаляя их от трона и из правительства, тем самым еще более укрепляя его позиции в обществе, чем Распутин при каждом удобном случае и бравировал, подрывая престиж династии и государственных устоев. Известно, что Распутин приложил руку к гибели Столыпина, смерть которого была с облегчением встречена царем и царицей: одним врагом «Друга» — самым сильным — стало меньше. Хотя вдовствующая императрица Мария Федоровна и другие мыслящие люди России прекрасно понимали, что убийство Столыпина — это позор для Николая II и горе для России: страна лишилась подлинного реформатора, способного обеспечить ее процветающее будущее. Незадолго до 1914 года германские специалисты объехали Россию (как в 1931 году облетели Новую Землю северные острова СССР, расположив на некоторых из них небольшие военные гарнизоны в начале войны 1941–1945 годов, — Урал-ТВ, начало 2000-х годов) для изучения землеустроительных работ и положения сельского хозяйства и пришли к выводу, что через десяток лет Россия будет самым могущественным государством в Европе и мире (Русское прошлое. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1996. Кн. 7. С. 254). Высокого мнения о Столыпине как государственном деятеле были и некоторые члены правительства, в частности, министр торговли и промышленности С. И. Тимашев, который отмечал: «Кабинет Столыпина был действительно объединенным правительством, чего не было до и после него. Он ценил время свое и чужое, никогда не заставлял ждать и не вмешивался в области, где не был компетентен» (Русское прошлое. СПб., 1996. Кн. 6. С. 108, 109). Но Николай не любил находиться в тени более авторитетных фигур — и они исчезали с горизонта. Он отправил в отставку в апреле 1906 года председателя совета министров Витте, автора манифеста 17 октября 1905 года, а также главу МВД Дурново, спасшего страну от революционного хаоса, за якобы жестокие меры при наведении порядка. Скоро этот прецедент станет обычной практикой, быстро сужая круг преданных ему людей. Из-за болезненного самолюбия Николая II будут удаляться наиболее политически развитые и решительные, истинные защитники монархии в ее лучшем смысле — Д. Трепов, морской министр Бирилев, Самарин, князь Орлов, Дрентельн, Джунковский и другие, заменяясь пустыми и угодливыми соглашателями-карьеристами, которые вместе со своим патроном и приведут страну к краху.

Слабоволие последнего российского императора имело роковые последствия и для внешней политики России. Так, например, в 1908 году Николай II молча «проглотил» аннексию Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины. Но крайне резко реагировал на агрессию Австрии против Сербии в 1914 году, не побоявшись ради нее бросить в горнило опустошительной войны абсолютно неподготовленную армию и страну. Ему советовали не начинать войну Витте, Фредерикс, Распутин. Необразованный сибирский мужик интуитивно глубже понимал губительность войны с Германией для династии и России, о чем и предупреждал Николая II (Л. Ден… С. 71). Тщетно! Ложно понятый долг перед союзниками перевесил у него интересы собственной страны. Настолько был ослеплен докладами безответственного и выжившего из ума военного министра пустомели Сухомлинова о всесторонней готовности армии к войне, что, долго не раздумывая, ввязался в нее.

Всем ведущим европейским политикам давно было известно об интенсивной подготовке Германии к войне. «С 1911 года в Германии был готов план разгрома России, с 1908 года Англия изучает план свержения царизма…» (Кобылин. Анатомия измены… С. 84). А Николай II в это время братается с коронованными собратьями из Германии и Англии — они ему все родня! И ничего не подозревает об их намерениях. Слепец! Элементарное чувство самосохранения требовало от высшей российской власти уже года за два-три до войны укреплять западные районы, размещать там подготовленные воинские части, военную технику, боезапасы и пр. Многое можно было сделать за предвоенные годы при работоспособном правительстве. Да где его взять! Как вспоминает адмирал Бубнов, «при царствовании Николая II в государственном аппарате господствовали безволие и непотизм (кумовство, раздача должностей за родство, а не за профессионализм)» (Кобылин… С. 95). При должной подготовке к войне можно было не объявлять мобилизацию, не дразнить Вильгельма II, но быть готовым к отпору врага. А мобилизацию проводить неспешно, малыми темпами, втихаря. Основное внимание за эти годы необходимо было уделить производству вооружения или частичной закупке его у союзников. Но безграничная вера Николая II в Сухомлинова, постоянно докладывавшего о высокой боеготовности армии, видимо, вызывала у российского самодержца чувство легкой эйфории. Проконтролировать же военного министра не позволяли императору присущие ему мягковолие, нелюбовь к государственной рутине, то есть отсутствие элементарной государственной дисциплины, ответственности, государственного ума. Опять же фатальная предрасположенность: «на все воля Божия». Зачем портить преданному (хотя бы внешне!) человеку настроение, суетиться, кому-то что-то поручать, когда заранее исход событий предрешен Господним промыслом. Редкая слепота для правителя!

Ординарная же проверка деятельности царского любимчика выявила бы вопиющую некомпетентность, бездарность и лживость всех докладов военного министра. Вот один лишь факт, говорящий сам за себя: за 1909–1913 годы военное министерство дополнительно получило 260 миллионов рублей, из этой горы денег Сухомлинов израсходовал только 3 (три!) миллиона рублей (Коковцов… Кн. 2. С. 101)! Стоит ли после этого удивляться, что при вступлении России в войну у русской армии:

1) тяжелой артиллерии почти не было;

2) авиации почти не было;

3) броневых машин почти не было;

4) пулеметов имелось 10 % от необходимых 42 000;

5) винтовок имелось 4,65 млн вместо 5,5 млн;

6) патронов к винтовкам и пулеметам имелось 2,446 млрд штук вместо 3,346 млрд;

7) запас артиллерийских снарядов был ничтожен, ежемесячное производство их составляло 35 000 штук, а требовалось 45 000 ежедневно;

8) автомашин казенных — 679, плюс реквизировали 475 частных (французская армия, в два раза малочисленнее русской, располагала 90 000 машин и т. д.) (Головин Н. Н. Военные усилия России в мировой войне. Жуковский Москва, Кучково поле, 2001. С. 69, 189, 190, 194, 196, 223, 224).

Ответственность за столь плачевное состояние боеготовности армии ложится не только на Сухомлинова, но и на его патрона — Николая II, который материальной обеспеченностью армии мог поинтересоваться не только из материалов военного министра, но и из уст главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, разведывательного управления, командиров гвардейских полков, многих из которых знал лично, и т. д. Не поинтересовался, хотя хорошо знал, что Европа, особенно Германия, интенсивно вооружается. Чувствовал, что в «воздухе пахнет грозой», и потому совершенно не случайно в начале 1913 года напомнил премьеру Коковцову: «Подгоняйте военного министра, мы ненадолго сохраним мир, что же будет, если мы опять будем не готовы к войне!» (Коковцов… Кн. 2. С. 135). Достойно сожаления, что дальше этого напоминания опасения царя не пошли. Что тоже объяснимо. Государственная рутина Николая II, по воспоминаниям современников из ближайшего окружения, имевших с ним деловые или личные контакты, тяготила, и с наступлением тепла, весны он спешил покинуть промозглый Петербург, перемещаясь в любимую Ливадию, где мог предаться любимой семье и избавиться от докучливых докладов. Так продолжалось примерно полгода, до конца октября — начала ноября. Министры и при нахождении Николая II в Царском Селе не утруждали себя особой активностью, а при его отсутствии и вовсе расслаблялись. И так из года в год.

Ведущие европейские политики знали о слабых сторонах российского монарха, особенно о его слабоволии, и постоянно использовали их в своих интересах — что союзники, что противники. Так, например, 4 июля 1912 года в финских шхерах имела место встреча Николая II и Вильгельма II. На этой же встрече премьер Коковцов доказывал германскому канцлеру оборонительный характер российской политики, в соответствии с которой по инициативе германских военных деятелей Россия в 1910 году упразднила польские крепости и отвела свой фронт восточнее. В ответ Германия ответила увеличением вооружений и единовременным военным налогом (Коковцов… Кн. 2. С. 66). В канун 1941 года Сталин тоже пытался доказать Гитлеру миролюбивый, оборонительный характер внешней политики СССР относительно Германии и в доказательство в западной части СССР взорвал построенные в 30-е годы укрепрайоны на протяжении 1200 км стоимостью 120 млрд рублей (Григоренко П. В подполье можно встретить только крыс. Нью-Йорк, 1981. С. 231). Чем ответила «признательная» Германия — известно. Удивительное слабоволие проявляли российские цари пред германскими фюрерами!

Объявляя войну Германии, Николай II вторично нарушил завет своего отца Александра III: максимально избегать войн. Россия могла не объявлять войну Германии, проводить скрытно мобилизацию, ускорить выпуск военной продукции и т. п. И пусть падет Париж, пусть падет Лондон, но Николай II должен был ради сохранения армии, интересов страны максимально долго оттягивать начало военных действий на восточном фронте. И уж коли вступил в войну, учреди на территории всей России режим военного времени! Распусти Думу (в России на это даже не обратили бы внимания!) с ее крамольными, антипатриотическими речами, введи жесткую цензуру, запрети забастовки, введи военно-полевые суды с расстрелами за неподчинение властям, усиль столичный военный гарнизон надежными военными частями, введи жесткие наказания за нарушения трудовой и воинской дисциплины и т. д. Вместо этой достойной государственного мужа политики и не в пример союзным государствам, перешедшим на законы военного времени, внутриполитическая жизнь военной России мало чем отличалась от довоенной. Безумствовала Дума, бастовали и митинговали рабочие, беспредельничала пресса. Как будто не было кровопролитнейшей войны, не было величайшего общественного напряжения для борьбы с опаснейшим врагом! Это ли не доказательство несостоятельности Николая II как государственного деятеля, как царя без царя в голове, поддавшегося паническим воплям французов и буквально сломя голову в первые дни войны бросившего отборные части армии в Мазурские болота, где они и нашли бесславный конец?! Благодаря ложно понятому союзническому долгу Николай II в первые же месяцы войны почти уничтожил всю свою гвардию. К 1917 году на фронте находились уже третий и четвертый резервы офицеров (Стаффан Скотт. Романовы. Екатеринбург: ЛАРИН, 1993. С. 197), в основном уже из низших социальных слоев, проникнутых ненавистью к войне и монархии. Когда же Николай II сам запросил у Франции срочной помощи в винтовках в первой половине 1915 года, то французское правительство ответило отказом (Миллер… С. 306). А отказ Англии принять в 1917 году отрекшегося от престола императора вместе с его семьей?! Вот так выполняли свои союзнические обязательства союзники Николая II, и только коронованный российский простофиля продолжал незамедлительно откликаться на постоянные вопли о помощи то французов, то итальянцев, бросая неподготовленные к наступлению войска на вооруженного до зубов неприятеля. Не жалел русской крови российский монарх! Дорого платил русский народ за слабоволие и скудоумие российского самодержца! Как и за его капризы, которыми он пытался компенсировать свои волевую недостаточность и недальновидность. Например, назначением себя главнокомандующим в августе 1915 года или при отправке Балтийской эскадры на верную гибель на восток в 1904 году. Многие отговаривали его от первого шага, ибо постоянное продолжительное отсутствие императора в столице и сосредоточение его внимания на одной, хотя и важной, сфере управления автоматически приведет к ослаблению контроля за правительством, к ослаблению управления страной в целом и т. д. Но, подстрекаемый наущениями царицы о возможном в случае победы над Германией чрезвычайном росте популярности главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и умалении в связи с этим авторитета монарха, Николай II решил лавры победителя стяжать себе. Опять же, великий князь Н. Н. очень неуважительно относился к их «Другу» — обещал его повесить в случае приезда в ставку. Да еще постоянное недовольство генералов чрезвычайно неудовлетворительным снабжением войск военной техникой, амуницией, продовольствием и пр. Не дай бог сплетут заговор! И, поддавшись уговорам царицы, собственным настроениям, вопреки интересам страны, да и самой армии Николай II назначает себя главнокомандующим. Обрекаясь на постоянное нахождение в ставке, император менее всего думал об активном участии в управлении войсковыми операциями. Тайну своего бегства из столицы он приоткрыл 22 февраля 1917 года в объяснении супруге своего очередного, последнего вояжа в ставку: «Мой мозг отдыхает здесь — ни министров, ни хлопотливых вопросов, требующих обдумывания… это мне полезно» (Обнинский В. П. Последний самодержец. М.: Республика, 1992. С. 278). Вот такая проза! По глупости царь ввязался в войну, а теперь не хочет заниматься вопросами разутой и разоруженной армии, топливными и продовольственными проблемами столицы и пр. Мозг устает, отдыха просит… В ставке Николай II избавлен от докучливых докладов, здесь он много гуляет, катается по Днепру, совершает автоэкскурсии и т. п. (Обнинский… С. 275). Что же касается судеб страны, то к ним, в сущности, царь был равнодушен. Ведь все зависит от Бога. Очень замечательная формула для оправдания собственного бездействия, равнодушия, бездарности и чего угодно.

Столь же опрометчив был и второй шаг Николая II при посылке Балтийской эскадры на «съедение» самураям. И хотя высшее командование эскадры было против этой бессмысленной затеи, уязвленное самолюбие «адмирала Тихого океана» взывало к возмездию. Детский каприз: «Я так хочу!» возобладал над трезвым государственным подходом.

Николай II не был лишен и мелкого тщеславия, больше доверяя министрам, которые признавали безграничность его власти и были в целом негативно настроены к общественности (Гурко В. И. Царь и царица. Тюменская ассоциация литераторов, предприятие «Стромвятка». С. 20). Тщеславию сопутствовало обостренное чувство самолюбия, оборотной стороной которого было чрезмерно развитое чувство недоверия — к инициативам министров или других государственных деятелей, соприкасающихся с ним: усматривал в этом покушение на его царскую власть (указ. соч., с. 8). Даже к Госсовету испытывал недоверие (а уж там-то сидели испытанные временем слуги режима!) только потому, что тот в 1900 году осмелился выразить пожелание отменить права волостных судов приговаривать крестьян к телесным наказаниям. На прошении Госсовета Николай II начертал: «Это будет тогда, когда я этого захочу» (указ. соч., с. 20–21).

О пределах собственной власти российский монарх был превратного мнения. Часто, нарушая законы, ставил вердикт: «Такова моя воля» (указ. соч., с. 16).

Министр внутренних дел Сипягин и князь Мещерский сумели убедить его, что люди не имеют влияния на ход истории, всем управляет Бог, а он — Николай II — его помазанник и действует согласно его внушению и потому не обязан кого-либо слушаться или советоваться. Потому и управлял Россией «как Бог на душу положит» (указ. соч., с. 16–17).

При деспотических замашках у Николая II абсолютно отсутствовала внешность властителя, властность характера — и эта мягкость, слабоволие отражались в управлении страной и постепенно расползались по империи. На самодержавие он смотрел как на нечто застывшее, не подверженное каким-либо изменениям. А ведь жизнь в период его царствования буквально бурлила. Бурно развивалась промышленность, Россия быстро покрывалась сетью железных дорог, буквально на его глазах зародился рабочий класс, резко расширились слои студентов, преподавателей, учащихся, лиц свободных профессий. Возник единый российский рынок, все теснее становилось экономическое пространство, вовлекая в товарооборот самые отдаленные участки российской территории. Под воздействием образования, промышленной специализации, политической деятельности менялся сам человек. Расширялись его интересы, он все пристальнее всматривался в проблемы российского дома, в котором жил и творил. А всмотревшись, сам начинал пытаться принимать участие в разрешении проблем, будировавших общественное сознание. Российский подданный все более проникался чувством социальной ответственности за происходящие вокруг него события, испытывая естественное желание быть субъектом истории, ее демиургом. Шел закономерный процесс становления гражданского общества. И не видеть всех этих изменений, не пытаться корректировать в соответствии с изменяющимися историческими условиями формы управления мог только слепой и равнодушный к общественной жизни, не желающий постигать ее глубины, законы, противоречия. Конечно, Николай II видел происходящие изменения в обществе, сам санкционировал наиболее существенные из них, но понять их тектонику во взаимосвязи и последствия не стремился. Что их постигать, если на все воля Божья, постигай их, не постигай, все равно будет так, как Бог задумал. И все свое правление прожил с упованием на Всевышнего. При таком фатализме, совершенно преступном для любого монарха, империя была обречена на гибель.

«Николая II государственные дела не захватывали, доклады министров были обузой, стремление к творчеству отсутствовало, абстрактно-диалектическое мышление ему было чуждо, не умел властно настоять на исполнении другими своих указаний, лишен был царственного дара повелевать, до пожилого возраста сохранил детские вкусы и наклонности» (Гурко… С. 4–6), «веру в обряды, чудеса, спиритические предсказания» (Обнинский… С. 31). В первое десятилетие больше занимался почти ежедневной охотой, чем управлением государством (Богданович… С. 274). Жил, не чувствуя почвы, а она почти уже зыбилась!

Во второй половине 90-х — начале 900-х годов студенческие, рабочие, крестьянские волнения стали обычным явлением. В обществе крепла тенденция к разброду и шатанию, жажда либеральных перемен. Суворин отмечал: «Сегодня время хуже конца 70-х годов» (Богданович… С. 280). А в Царском Селе господствовало настроение «на Шипке все спокойно».

Николай II нередко заявлял о любви к России. Но любовь к Родине должна быть действенной, а действовать с пользой для страны в значительно усложнившейся исторической обстановке конца ХIХ — начала ХХ веков можно было только опираясь на знание закономерностей общественного развития, историй общей и отечественной. Этих знаний у Николая II не было, кроме напичканных «злым демоном» России Победоносцевым категорических императивов: «самодержавие превыше всего», «парламент — пустая говорильня», «ни шагу вперед» и т. п. Если к отсутствию знаний в области общественных дисциплин и управления государством прибавить еще изъяны психики, то систематические провалы внутренней и внешней политики последнего Романова становятся вполне объяснимы, как бы предрешенные «мученическим» днем рождения.

Существенную роль в гибели династии и России сыграла и супруга Николая II — принцесса Гессенского дома Александра Федоровна, столь же чрезмерно религиозная, как и ее супруг. Повышенный мистицизм и подверженность разного рода шарлатанам в большой степени были вызваны и страстным желанием супругов иметь наследника, который никак не появлялся. Отсюда страстные обращения к Богу и «божьим людям», которые способны были якобы содействовать воплощению мечты царской четы. Но когда царица разродилась сыном, счастье было недолгим. Наследник оказался подвержен наследственной болезни представителей Гессенского дома — неизлечимой гемофилии, передаваемой женской линией мужскому потомству. Кстати, Александр III знал о природном изъяне юной датской принцессы, но все его попытки предотвратить намечающийся брак разбивались о непреодолимую любовную страсть наследника, и слышать не желающего о другом выборе. Да и сил и времени для переубеждения уже не было. Дни великана-императора, внезапно сраженного болезнью, были сочтены. Нежелание наследника внять наставлениям отца лишний раз свидетельствует о легкомысленности Николая в выборе спутника жизни, чрезвычайной легкомысленности относительно своей будущей роли императора и будущности династии. Ведь знал, что его сын-наследник будет неизлечимо болен, что в связи с этим возникнут династические проблемы и прочее — все тщетно. Страсть и каприз одолели рассудок и волю.

С проявлениями у Алексея, наследника, симптомов страшной болезни начались непередаваемые страдания супругов, еще более отдалившие их от родственников, внешнего мира и способствовавшие появлению рядом с ними неотесанного мужлана, способного избавлять наследника от нестерпимых болей. Только этим и объясняется многолетнее присутствие Распутина при дворе Романовых и долготерпение царя и царицы к его «шалостям» в столице и вовне.

Императрица Александра Федоровна была человеком деятельным, инициативным, властным и самонадеянным, никогда не сомневалась в правильности своих суждений (Гурко. Стромвятка… С. 4, 21, 24). О пределах власти российского императора у нее было представление еще более превратное, чем у Николая II, — она была уверена в ее беспредельности. Они оба были убеждены, что законы обязательны только для подданных и что основные законы 1906 года существа этой власти не изменили (указ. соч., с. 18). В отличие от Николая II, царица испытывала упоение властью (указ. соч., с. 4). В людях она разбиралась слабо, была падка на лесть (указ. соч., с. 22, 29). Критерием доверия к ним была их расположенность к Распутину, к ее участию в государственных делах, к ее креатурам в лице Горемыкина, Штюрмера, Протопопова и др. Более широкий культурный кругозор, властный характер, стремление к постоянной творческой деятельности автоматически вели к подчинению Николая II своей супруге. Вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая II, в феврале 1912-го жаловалась Коковцову: «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит династию и себя, веря в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастие» (Коковцов… Т. 2. С. 31). Ровно через два года, в феврале 1914-го, императрица при встрече с Коковцовым горько сетовала на все свои попытки внушить сыну изменить его политику, которая ведет страну к катастрофе. Тот ее не слушал, говоря, что все это пустая болтовня, что любовь народа к нему велика и что он скорбит только о том, что редко видит своего государя (Коковцов… Т. 2. С. 327).

Апогей такого подчинения наступил с переездом Николая II в ставку в августе 1915 года, и разлад в управлении государством стал приобретать все более зримые и угрожающие формы (Кригер-Войновский Э. Б. Записки инженера. М.: Русский путь, 1999. С. 55). Истеричная императрица под духовным наставничеством «божьего человека» фактически стала управлять страной, смещая и назначая по совету «Друга» министров и прочих высших чиновников. «Рекомендации от старца открывали все двери в Петрограде», — вспоминает начальник канцелярии министра двора генерал Мосолов (Мэсси… С. 290). Начался роковой для династии и России период «министерской чехарды» — с сентября 1915 года до отречения Николая II в марте 1917 года. За этот период сменилось четыре премьера, пять министров внутренних дел, четыре министра сельского хозяйства, три военных министра. Распутин через Александру Федоровну проталкивал на высшие должности людей, втершихся к нему в доверие, людей беспринципных, алчных и безответственных, людей случайных и совершенно недостойных управлять определенными сферами государственной жизни. Одни министры ездили в ставку, другие к «маме» в Царское Село, где верховодил «Друг» Распутин (Генерал Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб.: Наука, С.-Петерб. отделение, 1992. С. 88). И вся ответственность за подобную кадровую карусель полностью ложится на Николая II, доверившегося супруге (а верил он только ей одной!) и их «Другу». Как известно со слов его ближайшего окружения, ни он, ни царица, ни тем более их «Друг» в людях не разбирались. Еще менее вся эта «святая троица» разбиралась в вопросах государственного управления, закономерностях общественных процессов.

При первых известиях о беспорядках в столице в конце февраля 1917 года Николай II смалодушничал, бросил все — ставку, армию — и помчался к семье. Она ему была дороже династии и России. А ведь останься там, мог бы повелеть надежным частям очистить столицу от дезертиров и пр. В этом поступке сказалась абсолютная никудышность Николая II как повелителя, монарха, государственного деятеля. Ведь ни малейших шагов не предпринял для выправления положения. Повел себя как обыкновенный дезертир. Явил себя абсолютно растерявшимся, деморализованным обывателем. Вроде бы события 1905–1907 годов должны были научить, дать определенные навыки поведения в условиях обострения социальной ситуации. Тем более беспорядки-то возникли только в столице, на периферии империи, остальная Россия безмолвствовала. Этот факт свидетельствует, что Николай II никогда после событий 1905–1907 годов не задумывался о возможности их повторения и предварительной подготовке власти к такому повороту событий. Не думали об этом и его бездарные министры — выдвиженцы царицы и Распутина.

После убийства Распутина Николай II 19 декабря 1916 года прибыл в Петроград, где и находился по 22 февраля 1917 года. В эти кризисные для династии и России два месяца столицу лихорадило от недостатка топлива и хлеба, хотя и того и другого в стране было предостаточно. Необходимо было только продумать организацию их доставки, но этим толком никто не занимался. Министры, ответственные за решение данных проблем, зная о кисельном характере Николая II и о своей бесконтрольности с его стороны, смело заверяли императора о разрешении данных проблем, хотя действенных мер, способных переломить кризисную ситуацию, не принимали в силу своей организационной беспомощности. Проблемы с топливом и продовольствием нарастали, вызывая волнения среди населения. Об угрожающем положении в столице в январе — феврале царю докладывали и его ближайшие родственники, и думское руководство в лице председателя Думы Родзянко, и тайный советник императора Клопов. На последнем стоит остановиться более подробно.

Николай II не был уверен в полной объективности информации о состоянии общественной жизни в стране, исходящей от представителей официальных органов, и потому решил воспользоваться источником неофициальным. Выбор пал на коллежского асессора Анатолия Алексеевича Клопова (1841–1927), дворянина, экономиста. Во дворец ввел его великий князь Александр Михайлович, первая встреча с царем состоялась 4 июня 1898 года, и с этого дня до дня отречения Клопов был его тайным корреспондентом. Зарисовки и предложения подпольного информатора были критически беспощадны и нелицеприятны, от них император, наверное, ежился в еще большей степени, чем от докладов Витте. В своих наблюдениях Клопов отмечал тяжелое материальное положение крестьян (безземелье, безлошадность), отсутствие медобслуживания, проблемы школьного образования, засилье чиновничьего произвола; распространение в обществе апатии, упадка духа; оторванность властной бюрократии от жизни. И чуть ли не в каждом письме — констатация ущербности господствующего государственного строя и его учреждений! Указывал причины нарастания общественного недовольства, просил снять ограничения с земств, ликвидировать недоимки с крестьян, дать крестьянину самостоятельность. В 1904–1905 годах в условиях падения религиозного чувства, доверия к власти, разрастания общественного кризиса, конституционных требований, неспособности правительства навести в стране порядок тайный советник указывает Николаю II на непонимание им и его советниками положения в стране, предлагает Николаю II смелее идти навстречу народу, выслушать его боли, отстранить от себя министров, искажающих царскую волю, и в ближайшее время созвать съезд народных представителей. Грозит царю революцией снизу, если она не будет проведена сверху. В январе 1915 года подсказывает царю о необходимости совместной работы правительства и общественных сил. 26 октября 1916 года настойчиво требует от императора дать согласие на образование ответственного министерства, пока не поздно; волна недовольства нарастает, и она может смыть все. 23 января 1917 года неравнодушный наблюдатель и аналитик из низов обвиняет Николая II в предательстве России, ее народов, соединении своей судьбы с кучкой министров и приспешников, которым Россия не верит; он с негодованием бросает в лицо императору, что от него отвернулись все — Дума, объединенное дворянство, Госсовет, земства и города, и предупреждает, что сегодня каждый день — исторический. 29 января 1917 года Клопов лично вручает Николаю II письмо, в котором выносит суровый приговор: Россия накануне катастрофы, и царь — ее виновник! 13 февраля 1917 года Клопов написал Николаю II последнее письмо, в котором советует ему идти в Думу и объявить о даровании им ответственного министерства (Крылов В. М., Малеванов Н. А., Травин В. И. Тайный советник императора. СПб.: ХХI ВЕК, 2002. С. 42, 58, 74, 99, 126, 174, 258, 267, 301, 302, 506, 512, 514 и пр.). Нет сомнения, что многие предложения Клопова (как, например, списание недоимок, упразднение общины) были учтены и реализованы, но к предложениям об образовании ответственного министерства и принятии решительных мер по наведению порядка в правительстве и обществе в конце 1916 — начале 1917 годов, как требовали и представители прогрессивной общественности, Николай II проявил глухоту. В этих условиях абсолютного бездействия царя и правительства среди некоторых членов династии и высших армейских чинов возникает идея дворцового переворота. Крымов, боевой генерал (начало января 1917 года, квартира Родзянко) в присутствии членов Госдумы, Госсовета, членов Особого совещания: «…необходима смена бездарного правительства, изменение курса, без этого никаких успехов на фронте не будет. Настроение в армии — все с нетерпением ждут переворота, императрица портит все, время нельзя терять» (Родзянко М. В. За кулисами царской власти. М.: Панорама, 1991. С. 34). Крымова дополняют другие участники собрания. Шингарев: «…переворот необходим…», Шидловский: «…нечего его щадить, он губит Россию…». Привели слова Брусилова: «…если придется выбирать между царем и Россией — я пойду за Россией» (Родзянко… С. 34). Великая княгиня Мария Павловна: «…правительство бездарно, императрица губит страну, ее необходимо устранить, уничтожить» (Родзянко… С. 35).

Мысль о принудительном отречении царя упорно ходила по Петрограду в конце 1916 — начале 1917 годов. Представители высшего света, общественные деятели обращались к Родзянко с просьбой взять на себя эту ответственность и спасти армию и страну. После убийства Распутина эти разговоры еще более усилились. Родзянко категорически отмежевывался от навязываемой ему роли. Он вспоминает, что в эти недели многие, в том числе из царской семьи, жаловались, возмущались, но объединиться и предложить царю в корне изменить ситуацию — воли не хватило (Родзянко… С. 36, 37).

Не хватило воли выступить в роли интегратора всех, кому дорога была судьба Родины, и самому Родзянко, хотя сделать это ему было значительно проще других: все тропинки недовольных замыкались на нем. Но легче клеймить позором губителей России, чем преодолеть ложно толкуемую верность режиму, присяге этому режиму и возглавить борьбу за спасение страны. Он прекрасно понимал, что время уходит, что нет других сил, способных объединить патриотические слои на быструю смену правительства, существенное изменение внутренней политики, но, как и все, тоже малодушничал. Не хватало опыта открытой политической борьбы, который выковывается в течение многих лет, а не за три-четыре года. Вот следствие фатальной недальновидности Александра III, «подморозившего» Россию на четверть века, убившего в зародыше зачатки парламентаризма, которые при их постепенном культивировании привели бы к формированию ответственных политических партий, буржуазных и монархических, воспитанию политических деятелей, борцов, адекватно реагирующих на складывающуюся историческую конъюнктуру, и т. п. Порочная политика двора, исходящая из порочного взгляда вечной незыблемости самодержавия, в конечном итоге обернулась катастрофической растерянностью, неспособностью в переломный исторический момент как власти, так и лидеров оппозиции, по причине крайней недостаточности исторического существования во многом политически инфантильных, «встать на крыло». И потому вместо решительного перехвата инициативы в вопросе государственного переустройства на основе исторически сформировавшихся тенденций лидеры оппозиции мямлят «о невозможности впутывания Думы в смуту; дворцовые перевороты — не дело законодательных палат; у меня нет желания поднимать народ против царя» (Родзянко… С. 36), то есть демонстрируют политическое безволие и трусость.

В последние три месяца существования империи все ветви власти буквально разбиты параличом: отдаются какие-то указания, одна посредственность заменяется на другую; все эти указания-приказания носят чисто местный характер, на изменение ситуации в целом в положительном направлении влияния не оказывают, наоборот, только усугубляют положение; царят всеобщая бесконтрольность, непродуманность, случайность. Господствует стихия, умело направляемая невидимой рукой к определенной цели. Но рука эта — враждебная самодержавию и, в конечном итоге, России.

В катастрофической ситуации Родзянко пытается разбудить впавшего в оцепенение царя. 7 января 1917 года он докладывает царю, что «правительства нет, системы нет, согласованности между фронтом и тылом нет, кругом разруха, необходимы экстренные меры по спасению положения» (Родзянко… С. 40). Царь продолжает «спать». 10 февраля Родзянко вновь пытается достучаться до царского разума, говоря о проблемах продовольствия, снабжении армии и городов, общем политическом положении и т. п. Царь слушал рассеянно и резко прервал доклад: «Меня ждет великий князь Александр Михайлович пить чай» (Родзянко… С. 44). Прямо по Достоевскому: катись все к черту, но чтобы чай я пил вовремя!

После такого «холодного душа» председатель IV Думы не побоялся заявить, что при таком отношении со стороны его величества к изложенным проблемам страну может ожидать только революция и анархия (Родзянко… С. 45).

Накануне Февральской революции Бадмаев (доктор тибетской медицины, отлученный от двора за неприязнь к Распутину) посылает царю и членам его семьи обращение и советует немедленно организовать (предлагая и свою помощь!) народные дружины в защиту самодержавия (Доктор Бадмаев. Тибетская медицина. Царский двор. Советская власть. М.: Русская книга, 1995. С. 42). Безответно! Царю на все наплевать, у него одна надежда — на Бога, ибо все в его власти: захочет — поможет, нет — никакие дружины не спасут.

В эти же критические дни министр иностранных дел Покровский говорил Николаю II о серьезности положения, о необходимости убрать Протопопова (у которого, по Распутину, «честь тянется, как подвязка», — Архив русской революции, Берлин. Т. IV. С. 12).

Премьер князь Голицын докладывал царю о готовящемся перевороте, о том же — великий князь Павел Александрович, московский предводитель дворянства Самарин.

Родзянко говорил монарху о непопулярности Александры Федоровны в обществе и отстранении ее от государственных дел; иркутский губернатор Пильц — о всеобщем недовольстве и падении престижа власти. Брат Николая II великий князь Михаил Александрович тоже извещал своего венценосного брата о всеобщем недовольстве и необходимости убрать Протопопова и создать ответственное министерство (Миллер… С. 462). Тщетно! Любые костыли помощи Николай II отвергал, полагая, что докладчики сгущают краски, что народ по-прежнему предан ему, что монархии ничто не угрожает. И вот с такими утешительными для себя воззрениями на окружающую обстановку, вопреки увещеваниям министра внутренних дел Протопопова и других представителей ближайшего окружения не покидать столицу в столь трудную минуту, монарх 22 февраля ее покидает, отправляясь в ставку. Подальше от сплетен и интриг! Накануне отъезда, 21 февраля, он обещал премьеру Голицыну самому приехать в Думу (открылась 14 февраля) и объявить о создании ответственного министерства, но вечером того же дня сообщил Голицыну о своем отъезде в ставку. На вопрос Голицына: «А как ответственное министерство?» безответственный царь отвечает: «Я передумал» (Родзянко… С. 47).

По воспоминаниям современников, в последние недели империи люди буквально жили ожиданием чуда. И после отъезда императора 22 февраля в ставку это чудо — в смысле чудовище — выкатилось на улицы столицы. Начался отсчет семи дней, потрясших империю и мир. Очевидцы тех событий приходят к единому мнению, что Николай II в феврале 1917 года едва ли был адекватен и мог понимать суть происходящих вокруг явлений. Если бы понимал, то, чтобы обезопасить свою власть, срочно вызвал бы в столицу надежные воинские части, а 200 000 резервистов направил по назначению и сам бы остался в столице до разрешения всех острых проблем. Но даже эти элементарные для вменяемого правителя шаги не были им осуществлены. Правитель он был действительно никчемный, коль за два месяца нахождения в столице не смог и не пытался разрешить относительно пустячные проблемы. Будь на его месте его более энергичные и дальновидные предшественники, вроде Александра III или Александра II, эти проблемы были бы разрешены в течение недели, если бы и вообще были допущены. А чем был занят Николай II в эти два судьбоносных месяца? Вот дневниковые записи последнего императора о содержательности его времяпровождения: встал, гулял, завтракал, обедал, пил чай, слушал музыку, ходил на новогодние елки, горячо молился, смотрел кинематограф, разговаривал с тем-другим (разговоры были пустыми, ибо на преодоление кризисных явлений в столице никак не повлияли!), читал, крепко спал и т. п. (Дневники императора Николая II. ОРБИТА. С. 616–624). И ни слова о жгучих проблемах страны, требовавших быстрейшего разрешения.

Отсутствием государственного ума страдал не только царь, но и царица. В конце декабря 1916 года Александра Федоровна отправила князя Жевахова в Новгород с дюжиной ящиков икон и лампад для новгородских храмов и монастырей (Жевахов… Т. 1. С. 253). Об иконах и лампадах думаем! На заводах не хватает металла, на фронтах — оружия и боеприпасов, в столице нехватки угля, продовольствия, на заводах волнения, 200 000 вооруженных резервистов в Петрограде мучаются бездельем, царь в «летаргическом сне», бесконтрольное правительство валяет дурака и т. д. И кого-то обвиняем в интригах, трусости и измене! Все у них виноваты, кроме самих себя. Почти 23 года безответственнейшего правления — и хоть бы раз задались вопросом: «А почему такое происходит?» Хоть бы раз на свою деятельность взглянули критически. Не взглянули. Кретины и идиоты в собственных глазах всегда правы.

Итак, царь едет в ставку. Чем он озабочен? Из письма супруге от 23 февраля 1917 года: «Мне очень не хватает получасового пасьянса каждый вечер. В свободное время я здесь опять примусь за домино…» (Дневники Николая II… С. 30). Столица уже бурлит, а помыслы повелителя одной шестой части суши о пасьянсе и домино! Трон рушится, власть уплывает из-под ног, а царь думает, как бы «козла забить»! Ну не верх ли кретинизма и признак умственного вырождения?! Прав был Ленин, что Февральская революция могла свершиться только при идиоте Романове (Ленин В. И. Очередные задачи советской власти. М.: Изд-во полит. лит-ры. С. 100). Очевидно, такое же впечатление осталось и у комиссара отряда (под охраной которого царскую семью доставили в Тобольск) Панкратова после его первой встречи с Николаем II в Тобольске 2 сентября 1917 года, вспоминавшего, «что во все время нашей беседы бывший царь улыбался» (Мельник… С. 125). Истинный Иванушка-дурачок! Да и вид последнего царя на многих фото удивительно схож с известнейшим персонажем русских сказок. Да и в народе сложилось мнение, что царь — глуп (Нестор Махно. Воспоминания. М.: Республика, 1992. С. 181).

Вот краткое описание событий в эти критические для династии и России дни, полные трагикомизма.

Протопопов до последнего дня лгал царской чете, что все спокойно, а Николай II верил, хотя уже отовсюду поступали сообщения о начинающемся хаосе в столице. Изумительная слепота, безмятежность и преступное равнодушие!

26 февраля вечером телеграмма от Родзянко: «Всякое промедление смерти подобно…» (речь шла о незамедлительном разрешении назначить ответственное министерство или облечь авторитетное лицо диктаторскими полномочиями. — Б.). Николай II, прочитав телеграмму, иронически заметил начальнику штаба Алексееву: «Этот толстяк Родзянко мне написал какой-то вздор, на который я ему даже отвечать не буду» (Мэсси… С. 345). На следующий день «вздор» обернулся братанием солдат с демонстрантами и самороспуском правительства.

27 февраля, после 10 часов вечера, брат Николая II великий князь Михаил Александрович просил царя уполномочить его образовать новое правительство. Через полчаса царь ответил отказом.

В это же время (27 февраля после 10 часов вечера) приходит телеграмма от премьера князя Голицына о немедленном образовании «правительства доверия». И вновь отказ (Миллер… С. 473, 475). Николай II совершенно не понимал происходящего, но, чувствуя, что события в столице могут угрожать безопасности его семейства, засобирался в обратную дорогу. Начальник штаба генерал Алексеев пытался убедить царя не покидать ставку — бесполезно. Семья была царю дороже России. Бросил ставку (пункт управления фронтами и страной!), армию и трусливо бежал. И еще набрался наглости после отречения записать в дневнике: «кругом измена, трусость и обман». Уж кто трусливо бежал с поля боя — так это сам главнокомандующий император Николай II. У древнеримского императора Веспасиана есть изречение, достойное носителя верховной власти: «Император должен умирать стоя!», то есть иметь мужество в критические для страны минуты использовать все свои властные полномочия для нейтрализации возникших угроз: имея в ставке все рычаги управления, немедленно послать в столицу верные войсковые части (волнениями-то была охвачена одна столица!), назначить там диктатора с неограниченными полномочиями по наведению порядка, разрешению проблем с топливом и продовольствием (были сведения о саботаже определенными инстанциями снабжения таковыми потребителей) и т. п. Армия еще не разложилась, было немало верных монарху частей, готовых прийти ему на помощь. Требовалось только своевременно отдать соответствующие приказы. Но нет! Столица охвачена волнениями, а там — «саншайн»-солнышко-жена с больными детьми, а я все еще тут! Поэтому к черту армию, к черту эту страну — скорей домой! И венценосный дезертир помчался навстречу своей гибели…

Известно, что до Царского Села царь не доехал. Ему дали возможность доехать только до Пскова, где его, уже фактически лишившегося власти, абсолютно дискредитировавшего и себя, и сан свой, и власть в целом, полностью морально сломленного, не пришлось долго уговаривать отречься от престола. Он и отрекся. Без борьбы, без угрызений совести. К чему борьба, к чему переживания, когда на все воля Божия. Нечаянно-негаданно взошел на трон, столь же «неожиданно» потерял его. Не по плечу оказалась ноша. После отречения Николай вернулся в Могилев.

В последний день, 28 февраля, Николай II даже дал согласие на ответственное министерство, но было уже поздно. Власть пала, и никакое ответственное министерство уже не могло ее поднять и защитить. Надо было соглашаться на него еще полтора года назад. Осень 1915 года могла быть переломной в истории России, в отношениях между властью и общественностью, когда оформился блок из наиболее прогрессивных элементов Госдумы и Госсовета, принявших конкретную программу по выведению страны из кризисного состояния и образования «министерства общественного доверия». Большинство в совете министров конца лета 1915 года — это синклит управленцев, глубоко озабоченных катастрофическим состоянием дел в России, горячо желающих решительными действиями вывести ее из трясины экономического и политического кризиса и не желавших далее работать под началом «выжившего из ума» Горемыкина. 14 сентября 1915 года в ставке состоялась встреча Николая II с членами совета министров. «Прогрессисты» обрисовали безрадостную картину внутреннего состояния страны, ознакомили с программой преодоления кризиса на основе изменения курса государственной политики и образования «министерства доверия», которое бы упрочило существующий строй, мобилизовав неисчерпаемый потенциал общественной энергии, заручившись поддержкой торгово-промышленных кругов и т. п. Николай II, во всех новациях усматривавший подкоп под свою власть, предложения блока отверг, «диссиденты» — Щербатов, Самарин, Кривошеин, Харитонов были уволены и заменены послушными воле Горемыкина (Гурко… С. 687–695). Николай II, в очередной раз отбросив костыли помощи, еще более углубил пропасть между властью и общественностью, страна и строй покатились под откос. И вот финал — отречение как результат более двадцати двух лет безответственного и бездарного правления. Может быть, я слишком категоричен в оценке деятельности последнего российского монарха? Вот ответ на этот вопрос современника Николая II С. Булгакова, горячо любившего царя и не представлявшего Россию без него: «…агония царского самодержавия продолжалась все царствование Николая II, которое все было сплошным и непрерывным самоубийством самодержавия… К несчастью, революция была совершена… самим царем, который влекся неудержимой злой силой к самоубийству своего самодержавия… через Ялу, Порт-Артур и Цусиму, чрез бесчисленные зигзаги своей политики и последний маразм войны… в нем не было злой воли, но была государственная бездарность и особенно страшная в монархе черта — прирожденное безволие» (Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск: Наука, Сибирское отделение, 1991. С. 295–297).

И не надо винить своих высокородных дядей, своих генералов, командующих фронтами, якобы изменивших ему в последнюю минуту. Ведь это он довел их своей бесхребетной, бездарной политикой до ненависти к нему и опекаемому им и царицей правительству распутинских выдвиженцев. Генералы, наблюдая в течение многих лет перед собой не царя, а безвольную, беспомощную куклу, не способную в кризисной ситуации к решительным действиям, а, наоборот, еще более своими безрассудными приказами усугубляющую этот кризис, отвернулись от него в надежде, что новые люди выведут страну из катастрофы, в которую он ее вверг. Все горячо переживавшие за династию, фронт, Россию давно советовали ему изменить стиль руководства страной — бесполезно. Слабоволие, слабоумие и безграничное упрямство не позволили прислушаться к советам разума. Своей близорукой и безответственной политикой он сам торил дорогу к общественному хаосу и в конечном итоге — екатеринбургской Голгофе.

Не жаль ни царя, ни царицы, расшатавших устои российской государственности. Жаль их детей, павших жертвой преступной политики родителей, жаль Россию и ее народы, благодаря политике царствовавшей «сладкой парочки» также обреченные пройти дорогами большевистского ада.

Чем мотивировал свое отречение (2 марта 1917 года) Николай II?

1) желанием избежать в России гражданской войны;

2) желанием удержать армию в стороне от политики, чтобы она продолжала общее дело с союзниками;

3) верой в то, что Временное правительство будет править Россией более успешно, чем он (Миллер… С. 499).

Трудно сказать, на каком основании помазанник Божий пришел к выводу, что его отрешение поможет избежать гражданской войны. Министр двора Фредерикс, которому Николай II после Александры Федоровны доверял больше других, был категорически против отречения и убеждал царя, что кровопролития не избежать ни при отречении, ни при отказе от отречения (Мосолов… С. 161).

Отречение от армии, народа, России и Бога автоматически вело к хаосу в головах людей, ломке веками сложившихся стереотипов поведения, освобождению от юридических и моральных норм монархического государства, от норм православия и т. п. Церковь в течение веков приучала народ к мысли, что любая власть от Бога. Отрекаясь от власти, помазанник Божий отрекался от божественной санкции на престол, мистической связи, соединявшей его с Богом, совершал тягчайшее клятвопреступление. Русский царь при короновании давал клятву быть царем, судьей и слугой своего народа (царское служение подданным) (Йен Воррес. Последняя великая княгиня. СПб.: Нева, 2003. С. 227), то есть нести крест, возлагаемый на него Господом. Сказал же Христос: «Кто не несет Его крест и не следует за Ним, тот не достоин Его» (Эразм Роттердамский. Философские произведения. М.: Наука, 1986. С. 131). Отрекаясь, Николай II отрекался от креста божественного служения, возлагаемого на него Богом. Николай II, совершая клятвопреступление, провоцировал подвластный ему народ на игнорирование устоявшихся православных истин, анархический образ поведения. Что и стало повсеместным явлением вскоре после обнародования манифеста. Отречение стало прологом всеобщего неповиновения, ибо авторитет Временного правительства был чрезвычайно невелик. А образование параллельного ему Совета рабочих и солдатских депутатов, обладавшего реальной силой, только усугубило общий хаос. Невежественная солдатская масса по-своему отреагировала на отречение царя: «Да, мы должны иметь республику, но и хорошего царя во главе…» (Мэсси… С. 358).

Легкость отречения от власти лишний раз свидетельствует о том, что Николай II за все годы императорства никогда не задумывался о моральном долге, возлагаемом на него саном власти, об адекватном поддержании этого сана при любых общественных коллизиях, даже самых катастрофических. Любой император должен знать о превратностях своей судьбы и свою Голгофу встречать по-царски достойно. Как говаривал Марк Аврелий: «…в тебе есть божественное, стоящее выше малодушия…», иначе — император за престол должен бороться до конца или отказаться от него на достойных для себя условиях, но никогда не сдаваться на милость победителя. Николай II сдался и готов был униженно просить потом у Временного правительства разрешения работать даже крестьянином в дальнем углу России (Вырубова… С. 293).

Сегодня немало спекуляций вокруг отречения Николая II. Одни доказывают, что отречения не было, другие — что отречение стало следствием измены генералов и, отрекшись от престола, Николай II предотвратил смуту. Чтобы добраться до истины, вернемся в 22 февраля 1917 года.

22 февраля. Царь осведомлен, что в Петрограде неспокойно, даже ближайшие сановники отговаривают его покидать столицу. Монарх непреклонен и отправляется в ставку. Любой ответственный правитель на его месте попытался бы приложить все усилия для разрядки социальной напряженности. Но Николай II плюет на все и, оставляя столицу в состоянии брожения, бежит в ставку.

23 февраля. Как будто кто-то ждал отъезда царя из столицы. До 23 февраля забастовки пошли на убыль, были лишь отдельные невыходы на работу. А 23 февраля начались волнения, забастовало до 50 предприятий с 87 500 рабочими (Архив русской революции (далее — АРР. Б.), издаваемый И. В. Гессеном. Берлин, 1922. Т. 4. С. 25).

24 февраля. Бастовало уже до 197 000 рабочих. В центре стали скапливаться толпы народа, власть отказалась стрелять в народ (Хабалов), у казаков не было нагаек, у кого-то патронов. Зато толпа активно избивала полицейских (указ. соч., с. 26–27)… Батарея училищ не имеет снарядов (указ. соч., с. 37). У казаков в казармах конного полка лошади не поены и не кормлены (указ. соч., с. 41).

Вот так Николаша беспокоился о собственной безопасности: у сил правопорядка нагаек нет, патронов нет, снарядов нет, лошади не поены, не кормлены, а он в ставке «козла забивает» и бредит вечной к нему любовью народной…

25 февраля. Телеграмма из Петрограда в ставку о забастовках на заводах на почве нехватки продовольствия. Ставка не реагирует, там еще не осознан смысл происходящего в столице.

26 февраля. Телеграммы из Петрограда от военного министра Беляева и командующего Петроградским военным округом генерала Хабалова об отказе войсковых частей стрелять в народ, переходе их на сторону народа, о ненадежности петроградского гарнизона. О присылке воинских частей. Телеграмма от председателя Госдумы Родзянко: аресты офицеров, переход воинских частей на сторону народа, просьба о срочной присылке надежных частей.

Начальник штаба ставки генерал Алексеев посылает телеграммы в штабы Северного и Западного фронтов приготовить для отправки в Петроград по бригаде пехоты с артиллерией и бригаде конницы.

26 февраля вечером и 27 февраля утром телеграммы от Родзянко о немедленном увольнении всех министров и формировании ответственного министерства.

27 февраля — приказ генералу Иванову с батальоном георгиевских кавалеров отправиться немедленно в Петроград с неограниченными полномочиями.

27 февраля — 12 часов, звонок от великого князя Михаила Александровича, который передал Алексееву просьбу доложить Николаю II о серьезности положения, немедленном роспуске правительства и формировании ответственного министерства. Николай II выслушал Алексеева и просил передать великому князю Михаилу Александровичу, «что он сам знает, как надо поступить» (АРР. Т. 2. С. 16–17).

27 февраля днем телеграмма от председателя совета министров князя Голицына с тем же предложением, что и от великого князя Михаила Александровича. Алексеев доложил о ней Николаю II, тот прочитал ее и сказал, чтобы более подобных телеграмм ему не приносили, он ничего менять в правительстве не будет и требует лишь немедленно принять решительные меры для наведения порядка, придав предсовмину неограниченные права в этом вопросе (АРР. Т. 2. С. 18). С такими же правами Николай II отправил в Петроград генерала Иванова, то есть назначил двух диктаторов! Царь явно уже утратил смысл событий и адекватную на них реакцию.

Вечером 27 февраля Николай II решил ехать в Царское Село, а перед этим главкому Северного фронта отправил телеграмму о немедленной отправке войск в Петроград. Генерал Лукомский (главный квартирмейстер при ставке) пытался решительно отговорить Николая II от поездки в Царское Село, ибо будет утеряна связь с ним и из-за непредвиденности событий в дороге. Лукомский разбудил также больного Алексеева и просил убедить царя отказаться от поездки в Царское Село и уж если ехать, то в Особую армию (составленную из гвардейских частей), на которую можно положиться, а ехать в Царское Село — это катастрофа. Вернувшийся после продолжительного разговора с Николаем II Алексеев сообщил, что царь очень беспокоится за императрицу и детей и потому своего решения не изменит (АРР. Т. 2. С. 19–20). Об императрице и детях прежде всего беспокоился в эти судьбоносные для династии и страны минуты Николай II, а не о династии, армии и стране! В 6 часов утра 28 февраля он отбыл в Петроград. Подло и трусливо сбежал с поля боя!

Вот так Николай II понимал свой долг перед Россией! Не об армии и России он думал в эти грозные дни, а прежде всего о своей семье, а фронт, Россия — катись они к черту! И после такого забвения своего царственного долга, предательства всех и вся — этот венценосный кретин еще осмеливается кого-то обвинять в обмане, трусости и предательстве! А вот другой пример служения долгу. Дядька царевича Алексея матрос К. Г. Нагорный мог спасти свою жизнь, если бы отрекся от Николая II, но не отрекся (!) и был в Екатеринбурге расстрелян за свою верность царю. А Николай II отрекся от Бога, престола и народа. Матрос исполнил свой долг до конца, император подло смалодушничал.

В многочисленных комментариях, посвященных отречению Николая II и явно ему сочувствующих и осуждающих его ближайших генералов за якобы их предательство своего главнокомандующего, клятвопреступление присяги и прочие грехи, почему-то я ни разу не встретил ссылки на настойчивые попытки Алексеева и Лукомского отговорить Николая II от поездки в столь судьбоносные для страны минуты в Петроград, а уж если ехать, то в Особую армию, с помощью которой попытаться восстановить порядок в столице (АРР. Т. 2. С. 19). Какой-то критик осуждает генерала Гурко (заменившего начальника штаба Алексеева на время его лечения в Крыму), не выполнившего требования Николая II в середине января 1917 года о присылке в Петроград кавалерийской дивизии. Гурко запросил командующего Петроградского округа генерала Хабалова, тот решительно ответил, что размещать дивизию негде. Гурко не настоял, Николай II тоже (Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Мюнхен. Т. II, 1949. С. 236). Вот такой уровень требовательности и исполнительности! Уж если ты настаиваешь на присылке кавалерийской дивизии, то доведи дело до конца!

Адмирал Бубнов полагал, что невыезд Николая II из ставки ничего не изменил бы, так как там находилось все в руках начальника штаба Алексеева (Виктор Кобылин. Анатомия измены. Император Николай II и генерал-адъютант Алексеев М. В. (истоки антимонархического заговора). СПб., 1998. С. 265). Как знать?! Безусловно, Николаю II легче было бы руководить подавлением смуты в Петрограде, но и присутствие его в ставке стесняло бы в определенной степени Алексеева. Из ставки он мог непосредственно связываться с командующими фронтами и влиять на ход событий — прояви он волю к борьбе! Но Николай II был больше озабочен судьбой семьи, чем России, и выехал в Царское Село, оказавшись не у дел.

Что стало с отрядом генерала Иванова? 28 февраля он прибыл в Царское Село, оставил солдат в поезде, начал переговоры с начальником гарнизона и комендантом города. Местные воинские части вели себя относительно лояльно (не знали о количественном составе отряда Иванова), и при решительных действиях их еще можно было обратить на помощь режиму. Но таковых не было, и скоро местные части окружили поезд Иванова и заставили его уехать в Дно (АРР. Т. 2. С. 21).

Не помогли режиму и пехотные части, прибывшие с Северного фронта. В Луге они были встречены делегатами от местных запасных частей, распропагандированы и объявили, что драться против своих не будут (АРР. Т. 2. С. 20–21).

Тем временем поезд с Николаем II железнодорожники не пропустили, и ему пришлось взять курс на Псков, куда он и прибыл в 19 часов 1 марта. Оттуда в 0 часов 20 минут 2 марта он отправил в Царское Село телеграмму Иванову (которого там уже не было!): «До моего приезда (в Царское Село. — Б.) и доклада мне никаких мер не предпринимать». В эту же ночь — в 1 час ночи 2 марта — Николай II после разговора с генералом Рузским приказал вернуть на фронт все воинские части, которые были двинуты на Петроград для подавления мятежа (АРР. Т. 3. С. 254–255). Эта телеграмма — прямой укор всем, кто обвиняет начштаба ставки Алексеева и его генералов в якобы саботировании отправки приказов Николая II в адрес командующих фронтов о присылке войск в Петроград для наведения порядка. Сам всех отправил обратно! Мотив был, видимо, один: избежать кровопролития. Смалодушничал! Надо было биться до конца! Уж если привык во всем полагаться на Бога, то и в сложившейся ситуации надо было положиться на его промысел: дождаться подхода всех вызванных войсковых частей и, если они окажут ему поддержку, попытаться одолеть бунтовщиков. И уж если бы и они все перешли на сторону Временного правительства — оставалось только застрелиться, хотя бы ради спасения чести мундира. Перед взором любого императора должен всегда стоять образ спартанки, которая, протягивая щит сыну, отправлявшемуся на войну, напутствует: «Твой отец сумел сохранить его для тебя. Так же и ты: сохрани его или умри» (Плутарх. Застольные беседы. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1990. С. 338). Или, перефразируя: отец сохранил для тебя державу — сохрани ее или умри. Но нет, жалкое чувство беспокойства о судьбе семьи стало выше долга, чести, интересов державы! Поспешил отречься — и сдался на милость победителя. Что может быть позорнее для императора! Царь сам загнал себя и других в цейтнот, в условиях которого принимать адекватные с калейдоскопической быстротой меняющимся событиям решения было чрезвычайно затруднительно. Время для подавления мятежа катастрофически упущено, и на «висячем флажке» истории решения приходилось зачастую принимать чисто импульсивно. Это только будущим летописцам в тиши их кабинетов легко было выявлять плюсы и минусы игроков разыгрываемой трагедии, а каково было самим игрокам под давлением ежечасно поступающей грозной и непроверяемой информации принимать решения?! Поставьте себя на место Родзянко, Рузского, Алексеева. Вот, например, к Родзянко поступают сообщения о движении войск для подавления мятежа. Кто он — мятежник, монархист?! Какова его судьба в случае подавления мятежа? И т. п. Или положение Рузского. Царский поезд блокирован, в Царское Село его не пропускают, Петроград и Москва охвачены беспорядками, в Петрограде сотни тысяч восставших солдат, войска, посланные на усмирение восставших, братаются с последними, восстание разрастается, что там происходит в действительности — неизвестно, сообщения приходят одно тревожнее другого. Все решают буквально часы и минуты. Как в такой обстановке действовать, что советовать Николаю II и т. д.? Не легче и больному начштаба ставки Алексееву, который еще дальше удален от места трагических событий. Один приказ противоречит другому: то посылай войска на усмирение, то отзывай их обратно. Ускорить разрешение сложившейся ситуации мог только сам Николай II — он и разрешил ее: пренебрегая священным долгом, отрекся от престола, огульно обвинив еще свое ближайшее окружение в измене, трусости и обмане. Скоротечное отречение еще раз свидетельствует, что Николай II никогда не задумывался о своей божественной миссии, налагаемой бременем царственного служения, никогда не задумывался о драматических ситуациях в истории династии. Хотя бы о событиях 14 декабря 1825 года. Абсолютно схожая ситуация — отношение к долгу. Вот как понимал это отношение Николай I: «Долг!.. Это слово имеет священный смысл, перед которым отступает все личное, все должно умолкнуть перед этим чувством и уступать ему, пока не исчезнешь в могиле» (Николай I и его время. Документы, письма… Т. 1. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 22). Такое понимание долга, естественно, было несовместимо с отречением, что и засвидетельствовала старшая дочь Николая I великая княгиня Ольга Николаевна, абсолютно схожая с ним по характеру: «Папа стоял как часовой на своем посту. Господь поставил его туда, один Господь был в состоянии отозвать его оттуда, и мысль об отречении была несовместима с его представлением о чувстве долга» (Николай I. Муж, отец, император. СЛОВО/SLOVO. С. 237). Только Господь мог повелеть часовому-императору прервать свой священный долг! Вот как понимали свой долг предшественники Николая II, смело бросая вызов судьбе и менее всего думая о себе и семье.

«Решимость идти до конца и готовность умереть ради долга придавала мне силы среди всеобщей растерянности», — признавался позднее Николай I де Кюстину (Николай I и его время. Документы, письма… Т. 1. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 7). Об этом историческом дне Николай I вспоминает: «Я видел, что или должно мне взять на себя пролить кровь некоторых и спасти все, или, пощадив себя, пожертвовать государством» (указ. соч., с. 6).

И в условиях абсолютной неопределенности будущий государь во главе двух преданных полков отправился на подавление восстания, сказав брату Михаилу: «Я или император, или мертв» (указ. соч., с. 7). Вот поступь командора и императора в период смуты! И сравните их с поведением в последние дни царствования мямли Николая II…

Чем оправдывают поступок Николая II его апологеты, не находящие в акте отречения предательства по отношению к Богу, народу и армии? В. Кобылин утверждает, что «невозможно исполнять царского служения Богу, если у подчиненных лиц нет желания и воли сослужить царю» (Леонид Болотин. Царское дело. М., 1996. С. 218). Возникает встречный вопрос: «А почему у подчиненных лиц пропали желание и воля служить царю?» Всей своей предшествующей практикой управления империей Николай II настолько дискредитировал себя, что отбил всякое желание у властной иерархии видеть в нем императора (даже члены династии проявляли крайнее неудовольствие его методами управления и склонялись к мысли о его замене), и потому генералы, когда узнали об его отречении, не проявили ни малейшего желания защищать эту безвольную куклу в царских одеяниях, ибо полагали, что хуже не будет. Настолько он им опостылел своей неспособностью навести порядок в стране, разрешить проблемы вооружения, продовольствия, топлива, обуздать думское фрондерство в условиях войны; опостылел своей постоянной готовностью бросать плохо вооруженную, неподготовленную армию по первому требованию союзников в немецкую мясорубку. Надеялись, что новая власть будет более решительной и твердой, более внимательной к нуждам армии и народа. И потому никто из генералов, за исключением единиц, не кинулся на помощь «сослужить» застрявшему в Пскове монарху. И не надо лукавить, что «Николай II предпринял с 23 февраля по 2 марта все возможные попытки для восстановления законности и порядка в стране… и думал в первую очередь не о себе и своих близких, но о русском народе» (Болотин… С. 219). О ком думал Николай II до этих дней и в течение этих дней — сказано выше. Особого радения у Николая II о русском народе никогда не было. Если бы таковое наличествовало, то не было бы ни Русско-японской войны, не впутался бы и в Первую мировую.

Несостоятельна и попытка апологетов Николая II возложить на весь русский народ вину в предательстве своего царя, требуя от него покаяния за гибель монарха (Михаил Назаров. Тайна России. Историософия ХХ века. М.: Русская идея, 1999. С. 693–694). «Кровь его на нас и детях наших… вся современная злодеянию Россия несет на себе вину цареубийства: те, кто не были пособниками, были попустителями!» (Архимандрит Константин (Зайцев). Чудо русской истории. М., 2000. С. 450) — гремят они. Каяться можно только за грехи. Но в чем провинился народ пред Николаем II в дни его отречения? Когда царь отрекался от престола — он совета у народа не спрашивал, и народ об его отречении осведомлен не был. И почему пребывавший в неизвестности народ должен был броситься на защиту отрекшегося царя, который к нему любви не испытывал и который в течение 22 лет правления своими методами руководства только расшатывал державные скрепы, дискредитируя себя, власть и вызывая нарастающее чувство ненависти?! Это Николай II, угробивший державу, должен вечно каяться перед народом за свои неисчислимые пред ним грехи! И совсем уж издевательски в оправдание Николая II его апологетами озвучивается сон митрополита Московского Макария: «Государь взял вину русского народа на себя, и русский народ прощен» (Михаил Назаров. Вождю Третьего Рима. М.: Русская идея, 2004. С. 150). Нет смысла комментировать подобные спекулятивные суждения, Бог им судья. Но пытаться взваливать на русский народ все грехи своего безответственнейшего, бездарного и, не побоюсь сказать, преступного правления — бездоказательно и абсурдно! Нет никакой вины русского народа в безграмотном руководстве империей Николая II! И он никогда не будет каяться за грехи идиота Николая II, ибо каяться за идиота может только идиот. И только благодаря коронованным дуракам (Ламздорф. Дневник 1886–1890… С. 42) типа Александра III и Николая II Россия и ее народы пережили и переживают до сих пор неслыханные беды.

Отрекшегося от престола Николая в Царское Село не пустили, он возвратился в Могилев.

Наивной была вера Николая II в то, что в случае его отрешения удастся удержать армию от политики. Отречение царя в армии солдатской массой было не понято и произвело деморализующее действие — одни солдаты при зачтении манифеста об отречении плакали, другие отказывались присягать Временному правительству и требовали убрать с полковых знамен императорские вензели (Головин Н. Н… С. 343). С отречением Николая II оборвалась мистическая связь между царем и Богом, своим отречением царь противопоставил себя Отечеству, народу и армии. Генерал Келлер: «3-й конный корпус не верит, что Ты, Государь, добровольно отрекся от престола. Прикажи, придем и защитим Тебя» (Кобылин… С. 431). Генерал Шкуро: «Драгуны, казаки и гусары готовы были идти на выручку императору» (Кобылин… С. 431). Генерал Иванов (командующий Юго-Западным фронтом): «Самое величайшее бедствие — это отказ царя от царства… войска на фронте стоят спокойно, брожений не было» (Кобылин… С. 331). Многие командиры хотели спасать императора, кроме него самого! С отречением в головах людей началась смута, потеря ориентиров, резкое падение дисциплины, массовое дезертирство с фронта и отказ солдат идти на фронт. В считаные недели фронт покинули около двух миллионов солдат (Головин… С. 353). К марту 17 года армия была уже политизирована и заражена, особенно Центральный и Северный фронты, антицаристскими настроениями, вызванными постоянными военными неудачами предшествующих лет, закономерно связывая их с бездарным руководством страной царя, царицы и их бестолковых министров. Антимонархические настроения подогревались и антимонархической литературой, гулявшей среди воинских частей. Недалекий Николай II запретил в армии иметь агентуру, которая бы выявляла разносчиков разложенческой заразы, подрывавшей дисциплину и авторитет власти (Курлов П. Г. Гибель императорской России. М.: Современник, 1992. С. 19). И в канун отречения фронтовые части внутренне были готовы к свершению переворота. Поэтому было довольно затруднительно выделить среди них готовых к защите прогнившего строя. Есть мнение генерала Лукомского, что для подавления восстания необходимо было ехать в Особую армию, снимать с фронта надежные части и только после этого попытаться силой оружия навести порядок в столице и в Москве. Но для этого пришлось бы оголить фронт, что было немыслимо без заключения позорного мира, на который Николай II никогда бы не пошел (Германия дважды предлагала Николаю II почетный мир, но он отказался — интересы Франции и Англии ему были дороже России (Жевахов… Т. 1. С. 91)), да и времени потребовалось бы немало — около двух недель. За это время революция успела бы перекинуться и на фронт, и в центральные губернии без явных перспектив ее подавления (АРР. Т. 2. С. 22). Николаю II не хватило решительности для продолжения борьбы за власть, кровопролитию он предпочел отречение, оно стало тем импульсом, который вызвал общий разброд в солдатских умах и ускорил падение воинской дисциплины, братание, дезертирство и прочие язвы разложения. Только умственный дегенерат мог допустить мысль, что с самосложением с себя всех полномочий монарха армия, уставшая от многих поражений, истекающая кровью, армия — опора трона — проникнется вдохновением и с еще большей самоотдачей начнет исполнять союзнический долг — спасать союзников, отвечавших только изменой. Известно, например, что английские спецслужбы принимали активное участие в организации беспорядков в канун Февральского переворота (Миллер… С. 524). Запасные солдаты (двести тысяч! — Б.) петербургского гарнизона получали с конца 1916 года до конца февраля 1917 года по 25 рублей ежедневно из революционного фонда (Кобылин… С. 172). Посол Англии Бьюкенен у себя часто собирал «прогрессистов», готовя заговор против царя, выступление было назначено на 22 февраля 1917 года (Кобылин… С. 172). Вырубова: «Николай II заявил мне, что он знает, что английский посол Бьюкенен принимает деятельное участие в интригах против их величеств (царя и царицы) с участием великих князей в его посольстве; что он намерен послать телеграмму королю Георгу с просьбой воспретить английскому послу вмешиваться во внутреннею политику России. Просить же об отзыве посла было бы слишком “резко”, по выражению его величества» (Кобылин… С. 214). И это реакция царя на заговор против него! Петр I головы бы поотрубал такому послу и его собеседникам, а Николаша-размазня не находит адекватного ответа злоумышленникам, посягнувшим на царя. В это же время английский министр снабжения не скрывал радости по поводу того, что «под грохот германских пушек рушатся тысячелетние оковы русского народа» (Алферьев… С. 97). Сильная монархическая Россия им была не нужна. Предупреждал же германский кайзер Николая II, что «лондонским бакалейщикам» доверять нельзя! Нельзя было доверять и «галльским петухам». Вскоре после окончания мировой бойни в Париже великий князь Александр Михайлович хотел встретиться с главами союзных государств. Премьер-министр Франции Клемансо отказал в приеме, Англия не дала визы для встречи с сестрой императрицы Марии Федоровны — вдовствующей королевой Александрой. Его попытки убедить бывших союзников вмешаться в гражданскую войну в России успеха не имели. Всем было не до России. «Союзники» готовились к конференции победителей, Россия выпала из их игры и никого не интересовала. Она нужна была, когда враг стоял под Парижем. С тех пор лицемерная политика Запада к России не изменилась ни на иоту.

Итак, престол брошен, армия и народ тоже. Пора отправляться к семье, где больные дети. Но прежде чем оставить ставку, здесь же, в Могилеве, происходит последняя встреча уже обывателя Николая со своей матерью Марией Федоровной. Встреча во многом символическая, дорисовывающая последний штрих в портрет последнего российского царя. Мать рыдает, сын молча стоит, курит, смотря себе под ноги (Скотт… С. 250): провинившийся великовозрастный недоросль — набедокурил и просит прощения у матери, много раз предостерегавшей о гибельности внутренней и внешней политики его для династии и России. Не внял. Недорослем взошел на престол, недорослем его бросил. Ничему не научился, ничего не понял. И вот финал, правда, еще не окончательный, окончательный будет в Ипатьевском доме в Екатеринбурге.

В гибели династии Романовых виноват не только Николай II, ответственность ложится и на весь царствующий дом, представители которого в течение многих лет были свидетелями безответственного руководства империей царствующей четы. Делали правильные выводы, что подобное руководство грозит гибелью династии и России. Но дальше этого не шли. Подошли к краю пропасти — и замерли, словно парализованные разверзшейся у ног бездной. Мобилизоваться бы, объединиться единой волей и решиться на замену никудышного правителя, как их более решительные предки в лице Екатерины II или Александра I. Ведь даже народ подсказывал им выход: летом 1915 года решительно настроенная толпа на Красной площади в Москве требовала отправить царицу в монастырь, а главнокомандующего великого князя Николая Николаевича провозгласить Николаем III (Мэсси… С. 274)! Не прислушались к «Божьему гласу», не мобилизовались, не объединились во спасение себя и России. Да и кем можно было заменить «второго Федора» на престоле? Брат Николая II великий князь Михаил Александрович, ближайший претендент на престол, был такой же нерешительный и безвольный, абсолютно неподготовленный к роли монарха. Наиболее перспективной фигурой был главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич, но протопресвитер Г. Шавельский такую дает ему характеристику: «Великому князю Ник. Ник. в острых ситуациях не хватало решительности, очень дорожил своей жизнью, не хватало ему патриотической жертвенности» (Кобылин… С. 97). Великий князь был популярен в войсках, хотя был излишне религиозен, что предполагало послушание. На стенах его спального купе висело двести икон (Мэсси… С. 256), а среди глубоко верующих людей редко встречаются борцы с Божьими помазанниками. И когда незадолго до гибели империи ему предложили трон, он отказался. Другие кандидатуры были еще мельче. Неспособность династии выдвинуть из своей среды достойную замену Николаю II свидетельствовала лишь об одном — моральном вырождении ее, особенно мужской линии.

С Александра II начинается понижение у царственных особ и их ближайших родственников морально-волевых характеристик. Русские цари не обременяли себя университетским образованием, не было его и у Александра III, не дал он такового и сыну Николаю. Около Александра II стояли рослые красивые немцы и русские с прогрессивными взглядами и высокой честностью. Александр III приблизил грубоватых, как он сам, не особенно знатных и богатых, не имевших на него влияния. Старые свитские генералы отстранились от двора, как окружение Александра III отстранилось от Николая II (Обнинский… С. 28).

Свита Николая II изменилась к худшему. Порядочным людям оставалось только отойти от двора, их место заняла молодежь, во всем согласная с царем. А он от одной бестактности шел к другой, еще худшей. В первые два месяца царствования Николая II все земства в своих адресах ему высказывались за неотложность коренных реформ во всем строе русской жизни (Обнинский… С. 29). 17 января 1895 года он ответил «бессмысленными мечтаниями».

Для морального облика Николая II характерны душевная черствость и даже цинизм. Как известно, в день ходынской трагедии он принял участие в торжественном приеме, устроенном французской правительственной делегацией по случаю его коронования, хотя из чувства элементарного такта он должен был запретить проведение любых торжественных мероприятий в этот и ближайшие дни. Моральная деградация Николая II и его окружения постоянно нарастала, достигнув апогея в февральские дни 1917 года. Как промежуточный этап в этой тенденции необходимо рассматривать желание Николая II поохотиться после панихиды по Макарову или его реплику на разгром при Цусиме: «Я смотрю на это как на укус блохи!» (Обнинский… С. 84, 86). Что и дало английскому премьеру Ллойд Джорджу вынести вердикт Николаю II и всей господствующей системе: «Корона без головы… Россия — прогнивший ковчег» (Мэсси… С. 391). И потому неудивительно, что при таких морально и умственно недееспособных правителях империя в считаные часы рухнула, уступив место политикам столь же политически малограмотным и аморальным, но безмерно амбициозным. Начался второй акт российской трагедии — с Временным правительством во главе. Но прежде чем закрыть страницу о Николае II и перейти к эпохе Временного правительства, коротко остановимся на причинах падения империи. Основные причины — политические:

1) запаздывание с политическими реформами;

2) нежелание идти на компромиссы с оппозицией;

3) недопустимый либерализм относительно социалистических уголовников всех мастей, начиная с 60-х годов ХIХ века;

4) авантюризм дальневосточной политики и недальновидность политики европейской;

5) личностные характеристики последнего императора — слабоволие и политическое слабоумие, выразившиеся в абсолютизации союзнического долга в ущерб династическим и национальным интересам, в отказе заключить сепаратный мир с Германией, недопустимо слабом контроле за деятельностью правительства и формировании его на основе личной преданности, а не профессионализма; уходе от активной политической деятельности в последние два месяца нахождения у власти.

К вопросу о святости Николая II

Имеет смысл рассмотреть вопрос о причислении в 90-е годы ХХ века Московской патриархией последнего царя к лику святых. Достоин ли он этого?

Религиозная и справочная литература так определяет признаки святости. «Святые были такие же люди, как мы. Многие пришли от больших грехов, но покаянием достигли Небесного Царства, где пророки, мученики, подвижники… Святые живут в ином мире… Святой одержим послушанием, он беспредельно предан воле Божьей, лишен тщеславия, мирных сует и т. п.» — схимонах Силуан (Настольная книга священнослужителя. М.: Издание Московской патриархии, 1978. Т. 2. С. 673–688).

В. Даль: «Святые — это непорочные и угодные Богу люди, праведно жившие и поступавшие по законам Божьим, безгрешники… мученики, убитые за веру» (Владимир Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М.: Русский язык. Т. 4. С. 161).

«Святые — праведники, подвижники, посредники между Богом и людьми, наделенные даром чудотворения; заступники и молитвенники за людей, пророки, мученики» (Атеистический словарь. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1983. С. 437).

В подобном же духе о святых высказывались Тертуллиан, Августин и прочие церковные авторитеты. Если резюмировать эти высказывания, то человек, впоследствии канонизированный как святой, выступает для мирян в качестве моральной опоры, земная жизнь его была примером служения Богу и его заповедям, при исполнении которых он претерпел разного рода муки, обрел дар чудотворения, праведной жизнью заслужил быть посредником между Богом и людьми, их заступником и молитвенником, наделенным даром провидения. Святые нравственно очищали заблудших, вручали им нравственный посох в повседневной жизни, в отношениях с людьми, давали возможность отличить добро от зла, совершать богоугодные поступки. После общения с ними человек возвышался духом, морально креп и готов был повторить подвиги своих святых наставников. Жуткая практика лагерей смерти показывает, что верующие более достойно переносили нечеловеческие условия существования в них в сравнении с неверующими, атеистами и мужественно шли навстречу смерти. Совсем свежий пример такой мученической смерти за веру явил рядовой Родионов, попавший в плен к чеченцам в первую чеченскую войну (1994–1996). За отказ снять с себя крест и отвергнуться от православия с него живого содрали кожу. Причислен к лику святых. А какие муки за веру претерпел в жизни Николай II? Кого нравственно наставил? Какие явил чудеса или пророчества? Или праведно жил? Претерпевал ли муки морально-духовные по неустроению государства? Пытался ли дух свой возвысить и морально укрепиться? Бог дал ему возможность совершить подвиги на государственном ристалище — где они? Одни поражения. Много молился, но тверд духом не стал. Мало молиться по нескольку раз в день, необходимо еще в ежедневных деяниях оправдывать свое божественное избранничество и предназначение, быть достойным помазанником Божьим. Вся жизнь Николая II протекала вопреки канонам святости. Бог вручил ему могучую державу. И вместо того чтобы прирастить ее могуществом, он все ее устои расшатал. С первых дней царствования душил ростки гражданского общества. Искушенный дьяволом, соблазнившись легкой победой над «макаками», ввязался в дальневосточную авантюру, провалы которой проросли метастазами гражданской войны 1905–1907 годов, в которой едва уцелел. Согласившись с испугу на образование Думы и даже коалиционного правительства, в дальнейшем благодаря династической спеси и малоразумию наотрез отказался с ней сотрудничать. Вопреки христианским заповедям, испытывал зависть к подлинно государственным мужам, своим авторитетом обрекавшим его на нахождение в тени их фигур. А потому при первой возможности избавлялся от них — в ущерб короне и государству. Благополучие последнего его мало интересовало. Иначе бы не бросил совершенно не подготовленные страну и армию в пучину Первой мировой войны. Хотя близко стоящие к нему авторитетные люди предупреждали, чем это может кончиться для него и империи. Безграничное упрямство одолело доводы разума. В итоге под тяжестью им же посеянного хаоса малодушно отказался от престола, хотя в таинстве миропомазания на царство содержался принцип служения Богу, народу и государству. Отрекаясь от престола, малодушно разрывая мистическую связь с Творцом, Николай II отрекался от служения Богу, отечеству, народу и армии. В акте отречения он трусливо предал все высшие принципы российского державостроения. И этого труса, всю жизнь прожившего в свое удовольствие и никогда не испытывавшего мук созидания, никогда не истязавшего себя постами и не изнурявшего себя работой по возвышению духа своего во благо отечества, развалившего державу и предавшего всех и вся, высшие иерархи современного российского православия приобщают к лику святых. Свой поступок оправдывают злодейским убийством Николая и его семьи. Злодеяние было. Но до убийства его никто не пытал, на костре не жег, отказаться от веры не требовал. Вот если бы его пытали, требуя отказаться от веры, как солдата Родионова, а он бы мученически перенес все пытки и от веры не отказался — вот тогда бы он заслужил право быть причисленным к сонму святых. А то был убит наповал первым же выстрелом, после чего уже и жгли, и рубили и т. д. Но мертвому это не больно. Огнепоклонники тоже жгут всех умерших или убитых. И сегодня многих после смерти сжигают в крематориях, но никто же их к лику святых не приобщает.

Николай II сам торил дорогу к своей Голгофе, и за издевательство над его трупом еще нет оснований почитать его как святого. При жизни он должен был испытывать величайшие муки и совершать подвиги. А их не было. Поэтому его канонизация как святого носит чисто спекулятивный характер. Да и кто канонизирует его? Иерархи, запятнавшие себя в течение десятилетий в тесных связях с богоборческой властью, которые клянут эту власть сегодня, хотя при ней жили припеваючи. Могут ли эти иерархи, вопреки Христу торгующие сегодня с разрешения властей водкой и табаком, тем самым способствуя вымиранию населения и попирая церковные каноны, иметь твердые принципы и иметь моральное право кого-либо канонизировать как святых?! По-заячьи тряслись при советской власти, сотрудничая с КГБ, за веру мученически не страдали, то есть вели себя лицемерно, фарисейски. Поэтому душу труса хорошо понимали, потому и канонизировали морального труса Николая II в расчете на свою будущую канонизацию. Как же, подвиг совершали, возводя труса в облик святого! И потому правы представители Русской зарубежной церкви, отказываясь от признания Николая II святым. А мотивация ими своей позиции убийственна: «…последнее царское правление состоит из мучительной цепи ошибок и непонимания религиозной цели своего царского правления; Николай II не следовал путями Бога; пребывал в прельщенности внешним благополучием; монарх, не имевший нужной веры и не бывший примером веры, не захотел собрать церковный собор» (Архиепископ Иоанн Шаховской. Вестник русского христианского движения. Париж, Нью-Йорк, Москва, 1990, № 159. С. 234), хотя группа архиереев РПЦ трижды взывала к нему об этом с 1903 по 1912 годы (Династия Романовых в письмах митрополита Филарета. М., 1999. С. 78). «…Грязь Распутина, лившаяся на престол царский, — это явление духовного блудодеяния, в которое был введен царь; кроме мучеников за Христа, никого не надо прославлять; царь Николай Александрович — не исповедник и не мученик, и его «Дневник» и «Письма императрицы» свидетельствуют, сколь несоответственен был он своему положению и своей ответственности; помазание св. миром есть усугубление ответственности, а не провозглашение святости человека в Церкви; причисление к лику святых Николая II (отрекшегося от российского престола своих отцов под общественным давлением группы политиков) искривляет само понятие святости (Архиепископ Иоанн Шаховской. Вестник Русского христианского движения. Париж, Нью-Йорк, Москва, № 159. С. 236, 240–241). В этом же ключе мыслит и служитель отечественного культа митрополит Нижегородский и Арзамасский Николай: «По моему мнению, вопросу о канонизации бывшей царской семьи мы посвящаем слишком много времени. Представьте себе, человек в здравом уме, в твердой памяти отрекается от армии, государства, от церковного миропомазывания, практически отрекается от своего народа…» (Династия Романовых в письмах… С. 76).

Вот объективная оценка двадцати двух лет деяний последнего Романова. Не может быть святым святотатец.

Социалистическая чума

С 25 октября 1917 года и по 20 августа 1991 года в России власть принадлежала большевикам-коммунистам. Этот период отечественной истории официально именовался эпохой социализма, «воплотившего в жизнь вековую мечту человечества о справедливом государстве. В нем все принадлежало народу» (Советская Россия. 05.04.2007). Действительно ли эта эпоха воплотила вековую мечту человечества о справедливом государстве, в котором все принадлежало народу, и каковы истоки этого русского «государства-солнца»? Почему, несмотря на столь чудовищные жертвы в течение десятилетий, невиданные в истории, этот колосс рухнул в считаные часы? Возникают вопросы и к предшествующей политико-экономической формации: какие аспекты внутренней и внешней политики самодержавия способствовали историческому наращиванию социалистами идеологического и политического потенциала? Почему в течение продолжительного отрезка времени самодержавие не смогло обезвредить смертельное для династии и России политическое движение?

Сказать, что полицейский аппарат самодержавия не проявлял интереса ко всякого рода кружкам или дворянским посиделкам, было бы искажением истины. Власть пристально интересовалась и славянофилами, и западниками, и тем более чуждыми органической почвы социалистами. Правда, слишком увлекшихся наказывала весьма либерально: отеческим внушением или ссылкой в какую-нибудь не столь отдаленную от столицы губернию, чтобы, окунувшись в толщу народной стихии, идеологически оздоровились, поняв неадекватность своих горячечных теорий незамысловатым потребностям православного люда, при общении с которым лишний раз убедились бы, как они далеки от народа. Одним подобная педагогическая профилактика пошла на пользу, другие же еще более заматерели в своих убеждениях, посчитав подобное обхождение с ними неоправданным насилием над личностью. Жаль, эти вольнодумцы 30–40-х годов ХIХ века не дожили до воплощения своих идей, когда отклонение от официальных истин стало караться «перековкой» в ГУЛАГе или девятью граммами свинца в ближайшем чекистском подвале. Да и «перековка» для многих оканчивалась небытием.

Но вернемся в век ХIХ, с началом которого Россия споткнулась о вопрос «Куда идти?». Французская революция привела в движение не только континентальную Европу, но и впавшую в дремоту после пугачевского восстания крепостническую Россию. В нее устремился громадный поток эмигрантов из различных слоев французского общества, не пожелавших испытывать судьбу в захлестнувшей родину резне. Наряду со скарбом они привезли и новые взгляды, новые веяния европейского общества, вызвавшие среди российского болота рябь либеральных начинаний Александра I.

Освободительные походы русской армии в Европу взбаламутили общественную жизнь России. Вдохновленные европейскими свободами наиболее образованные и критически настроенные офицеры-дворяне по возвращении в национальные «конюшни» возжаждали того же. Русский крестьянин в солдатской шинели массово соприкоснулся с бытом Западной Европы, тоже проникнувшись свободолюбивыми настроениями. Декабрист А. Бестужев констатирует: «Войска возвратились с лаврами на челе, но с французскими фразами на устах» («Их вечен с вольностью союз». Литературная критика и публицистика декабристов. М.: Современник, 1983. С. 57). Принесших волю народам Европы родина встретила старой помещичьей неволей. Послышался ропот: «Мы избавили родину от тирана, а нас опять тиранят господа» (указ. соч., с. 205). Низы захотели свободы от векового рабства, дворяне-командиры посягнули и вообще на святое — корону, низринуть царя-батюшку. Общество пришло в движение. Сначала умственное, затем и политическое. 14 декабря 1825 года восстала императорская гвардия. Разгром восстания показал его историческую преждевременность. Но оно не прошло бесследно. Поле общественного сознания проросло разновидовыми всходами. Столбовая дорога российской истории расстроилась — образованный барин, не лишенный раздумий о судьбах родины, уперся в «трехполье»: Запад, Восток и дорогу в неизведанную яркомиражную даль — социализм. А Илья Муромец, подгоняемый припудренным бичом официальной идеологии («самодержавие, православие, народность»), поплелся проторенной дорогой, обрастая по пути буржуазными доспехами, искушаемый социалистическими сиренами о предпочтительности общества всеобщего благоденствия, где труженик — кузнец собственного счастья, хозяин своей судьбы.

Теория официальной народности

Восстание декабристов стало мощным толчком для возникновения и развития трех вышеуказанных социально-политических течений, индикатором, показавшим, что в недрах господствующего уклада общественной жизни России зреют те же процессы, которые привели к Великой французской революции. На вызов декабристов, по Ф. Глинке, «разгулявшихся рыцарей» (Глинка Ф. Н. Письма к другу. М.: Современник, 1990. С. 8), династии требовалось дать ответ, который бы указывал на ложность избранного путчистами пути обновления общественного организма, на то, что власть российских царей покоится на таких гранитных основаниях, как православие и народное доверие, которым не страшны кавалерийские наскоки любых рыцарей. Так родилась теория официальной народности, автором которой был министр народного просвещения граф С. Уваров и сущность которой выражалась формулой «православие, самодержавие, народность». Эта сугубо охранительная идеология увидела свет в 1834 году, ранее социалистического и славянофильского учений, оказав влияние на то и другое. Поэтому у социалистов и славянофилов встречаются положения, рожденные в лоне официальной народности. Это и страх пред буржуазным Западом с его антагонизмом (поляризация общества на классы с борьбой между ними и пр.), и отрицание буржуазного образа жизни с такими его атрибутами, как конституция (Погодин М., в кн.: Китаев В. А. От фронды к охранительству. М.: Мысль, 1972. С. 29), и предназначение России спасти другие народы (Погодин М., в кн.: Плеханов Г. Очерки по истории русской общественной мысли ХIХ века. Петроград, 1923. С. 51, 54). Вплоть до таких деталей, как совет образованной части дворянства «уплатить дань» народу (высказано С. Шевыревым на лекциях 1844–1845 академического года) — передать ему знания, повторенный впоследствии Лавровым (Шевырев С. История русской словесности. СПб., 1887. Ч. 1 и 2. С. IХ). Или идентичный взгляд на веру как основу народной жизни, без которой «человек — мертвец духом», у представителей официальной народности (указ. соч., с. VIII) и у славянофилов, для которых вера является высшим методом познания (Баскаков В. Социологические воззрения В. Г. Белинского. Московский рабочий, 1948. С. 119). Те и другие сходились еще в одном существенном пункте: в общественной жизни России отсутствовал элемент внутренней борьбы (Плеханов. Очерки по истории русской общественной мысли… С. 33). И. Аксаков: «…в России между народом и властью нет антагонизма, западный конституционный строй пронизан им» (Аксаков И. Сочинения. М., 1886. Т. 2. С. 21). Синкретический образ уваровской доктрины, существенной частью вошедший в арсенал славянофилов и русских социалистов всех оттенков, дал поэт В. А. Жуковский: «Россия — ковчег спасения, который необходимо отгородить китайской стеной от всеобщей заразы (буржуазного Запада. — Б.), чтобы спасти самобытный мир» (указ. соч., с. 55). Отметим основные черты уваровской теории:

• страх пред буржуазным Западом;

• Западная Европа — больное общество, труп (Баскаков… С. 87);

• отрицание конституции, парламента;

• мессианизм;

• образованное дворянство должно «уплатить дань» народу — передать ему знания;

• изоляционизм;

• вера как основа народной жизни;

• отсутствие классовой розни в обществе;

• социологический субъективизм.

Славянофилы

История славянофильства начинается с 1839 года, и своим рождением оно обязано А. Хомякову и И. Киреевскому, обозначившим новое учение в ответе П. Чаадаеву в статьях «О новом и старом» (Хомяков А. С. О новом и старом. Статьи и очерки. М.: Современник, 1988) и «В ответ А. С. Хомякову» (Киреевский И. В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1979) соответственно. Чаадаев в «Философических письмах» поставил вердикт истории России: «Прошлое России бесполезно, настоящее тщетно, а будущего никакого нет». Чаадаев доказывал превосходство католичества над православием, утверждая, что русская история пуста и бессмысленна и единственный путь спасения для нас — полнейшая европеизация (Записки А. И. Кошелева. Изд-во Московского ун-та, 1991. Ч. 1. С. 90). Славянофилы (костяк Хомяков, братья Иван и Константин Аксаковы, братья Иван и Петр Киреевские, Кошелев, Ю. Самарин) ответили: надежда есть, если Россия пойдет своим самобытным путем, не подражая «гнилому» Западу, опираясь на общину, сохраняя и развивая ее положительные потенции и развивая все положительное в Русском государстве допетербургского периода, и все это в лоне христианской веры, — тогда Россия станет примером нравственного возрождения для всего человечества (из вышеназванных статей Хомякова и Киреевского). Из этих суждений нетрудно сделать вывод: славянофильство родилось как антитеза увлечению Западом. Содержание славянофильства дополняет Кошелев: «Мы не отвергали всех приобретений Запада… но находим необходимым все пропустить через критику нашего собственного разума… Мы признавали самою существенною нашею задачею — изучение самих себя в истории и в настоящем быту… Мы стояли не за обветшалое, не за мертвящее, а за то, в чем сохранялась жизнь действительная. Мы восставали не против нововведений, успехов вообще, а против тех, которые не имеют у нас корня… мы были самыми усердными поборниками освобождения крестьян с землей и деятелями в земских учреждениях… Мы стремились быть не обезьянами, не попугаями, а людьми русскими» (указ. соч., с. 90–92).

В социальном аспекте славянофильство было представлено богатыми дворянами, выступавшими за просвещенный абсолютизм, отмену крепостного права сверху, активно участвовавшими в подготовке манифеста от 19 февраля 1861 года. Наряду с защитой явно консервативных сторон общественной жизни они внесли и немало положительного в развитие политической мысли России, смело подвергая критике многие негативные стороны российской действительности, выдвигая требование свободы мнений, выступая против безоглядного увлечения модными западными теориями. Этой стороной своей деятельности славянофилы внесли определенный вклад в общий процесс либерализации общественных отношений современной им России, оказывая положительное воздействие на представителей иных политических течений. Так, со слов Белинского, славянофилы и М. Бакунин помогли ему избавиться от мистической веры в народ, что привело его в конце жизни к более реалистической оценке социализма и будущности России (Белинский В. Г. Письма. СПб., типография М. М. Стасюлевича. Василеостровская 5-я линия, 28, 1914. Т. III. С. 338, 339).

Славянофилы обличали крепостнические порядки в России, одновременно видели пороки капиталистического развития Западной Европы и выпустили немало ядовитых стрел против буржуазных язв, в целом выступая против капиталистического мироустройства, хотя не были против буржуазных свобод — гласности, свободы собраний и т. д. Будущее устройство России не мыслили без помещичьей собственности, свободных крестьян-землевладельцев, доброго царя-батюшки и всесословной совещательной Думы. Эволюционное развитие подобных институтов впоследствии при дальновидной политике представителей царской династии необходимо привело бы к образованию конституционной монархии, что и случилось в начале ХХ века. Однако с образованием некоторых институтов, которые бы способствовали стабилизации политических и экономических констант российского общества, корона катастрофически запоздала, что и привело к перегреву социального котла и к преждевременному обрушению всего российского государственного каркаса.

У туземников, или самобытников, как предпочитали называть себя славянофилы, была неподдельная любовь к России и русскому народу, они имели мужество смело отстаивать свои взгляды. Так, например, осенью 1855 года на стол Александру II легла «Записка», в которой обличались угнетательная политика правительства, крепостничество, повальное взяточничество, ложь и т. п. Автором «Записки» был Константин Аксаков (Аксаков К. С. Литературная критика. М.: Современник, 1981. С. 5).

40–50-е годы ХIХ века — годы наибольшей популярности и активной деятельности туземников, когда острой проблемой общественных дискуссий была проблема крепостничества — основного тормоза общественного развития страны. Они пробуждали общественную мысль в мрачную николаевскую эпоху — вот пример самоотверженного труда на ниве служения Отечеству, будили общество для борьбы с собственными недостатками и немало содействовали на этом пути его демократизации, смягчению нравов. А ведь тоже могли эмигрировать, будучи богатыми, и вместе с Герценым «колоколить», призывая Русь к топору! Последний (1850 год), кстати, полагал, что социализм — это мост, на котором социалисты и славянофилы могут подать друг другу руки (Записки Кошелева… С. 39). Но если община и была центральным пунктом в мировоззрении тех и других, то роль ее была различна. У Герцена она — основа для социалистического переустройства общества, у славянофилов — условие во избежание пролетариатства (указ. соч., с. 39).

Таким образом, узловыми пунктами славянофильства будут:

1) крестьянская община — основа будущего возрождения России;

2) идеализация русского народа, «цельность и разумность — атрибуты русской народной жизни» (Аксаков И. С. ПСС. М. Т. VII. С. 777);

3) противоположность исторических путей развития России и Запада (указ. соч., с. 33);

4) характеристика Запада как «больного», отрицание буржуазной демократии с ее атрибутами — конституцией, парламентом (Аксаков И. С. ПСС. М., 1886. Т. V. С. 30; ПСС. М., 1886. Т. II. С. 637);

5) отсутствие классовой розни в российском обществе;

6) примат православия в общественном сознании как основы общественной стабильности;

7) вера в царя как народного заступника;

8) панславизм (позднее славянофильство), только Россия спасет славянский мир (Аксаков. ПСС. Т. VII. С. 90, 94);

9) мессианство;

10) схема политического устройства России по И. С. Аксакову: царь — земский собор (совещательный) — самоуправляющиеся уездные земства, или: царю — власть, земле — мнение, или: монархия вверху, республика внизу (Аксаков. ПСС. Т. V. С. 57, 85, 171, 175, 253);

11) социологический субъективизм.

А. И. Герцен

О процессах естественно-исторического развития российского общества до октября 1917 года рассказано много, не будем повторяться. Поэтому, чтобы понять коллизии нынешней России, есть смысл акцентировать внимание на некоторых аспектах отечественной социалистической мысли дооктябрьского периода, которые в советскую эпоху широко не афишировались. А потому пристальнее всмотримся в исторически крепнущий голос сирен отечественного социализма, в конечном итоге сумевших обворожить обитателей российского корабля, убедить ринуться в их объятия и привести к катастрофе, продолжающейся и по сей день. Не обойтись без хрестоматийного: декабристы разбудили Герцена, Герцен разбудил разночинцев и т. д. Начиналось с пустяков, с теорий-рассуждений в кабинетной тиши дворянских усадеб, упитанные хозяева которых вдруг озаботились судьбами страждущего Ивана и всего человечества. Наиболее образованных и критически-романтически настроенных представителей сословия, в течение столетий бывшего опорой престола, поразил вирус социализма. Насмотревшись в зарубежных поездках на коллизии современного им буржуазного Запада, начитавшись модной западной литературы социалистического толка, они стали примерять социалистическое платье к российской действительности. Почвой для подобной подражательности стала реакция возвышенных натур на жестокий крепостнический гнет, ограничение политических свобод и жажда найти выход из антигуманной действительности. Если в предшествующие столетия увлечение Западом ограничивалось в основном техническими заимствованиями в области военной и промышленной техники, архитектуры, одежды, парковой культуры, то в ХIХ веке чацкие («лишние люди») отравились идеологией сенсимонизма и фурьеризма. Белинский (1841): «Идея социализма… стала для меня идеею идей, бытием бытия… альфою и омегою веры и знания» (Белинский В. Г. ПСС. Т. 12. С. 66). Петрашевский: «Когда я впервые прочитал Фурье, я как бы заново родился, благоговел пред величием его гения» (Утопический социализм в России. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1985. С. 167). Адепты новой религии крепостники А. Герцен и Н. Огарев — даже дали клятву верности пожизненного служения ей. И они истово служили своей социалистической библии с начала 30-х годов ХIХ века и до конца своей жизни. Какова ее панорама?

Отечественные историки однозначно рассматривают Герцена и Огарева как основоположников русского социализма. В письме Огарева к Н. Кетчеру и московским друзьям (рубеж 1836 — начало 1837 годов) уже ясно высказывается мысль, что России необязательно повторять путь буржуазной Франции (указ. соч., с. 87). В чем юные поклонники Сен-Симона узрели в России социализм? За два года до смерти Герцен поясняет: «Мы русским социализмом называем тот, который идет от земли и крестьянского быта, от фактического надела и передела полей, от общинного владения и общинного управления… вместе с работнической артелью навстречу той экономической справедливости, к которой стремится социализм вообще и которую подтверждает наука» (указ. соч., с. 40). По Герцену: «Община спасла русский народ от монгольского варварства и от императорской цивилизации, от выкрашенных по-европейски помещиков и от немецкой бюрократии… Общинная организация… благополучно дожила до развития социализма в Европе» (указ. соч., с. 38). Чем мотивировал Герцен перспективность социалистического пути развития России? Тем, что «русский крестьянин — прирожденный коммунист» (указ. соч., с. 38), что частная собственность в общине «не имеет корня». Это — ответ Герцена устами своего ближайшего соратника Огарева (Смирнова З. В. Социальная философия А. И. Герцена. М.: Наука, 1973. С. 176). Наблюдая кровавые коллизии европейских революций 1848 года, Герцен в 1849 году приходит к выводу: «…я не вижу причин, почему Россия должна непременно претерпеть все фазы европейского развития» (Утопический социализм… С. 130). Этой заявкой постулируется возможность перескока через исторические этапы. В 1854 году в статье «Старый мир и Россия» Герцен вновь возвращается к этой мысли: «… должна ли Россия пройти через все фазы европейского развития? Я решительно отрицаю необходимость подобных повторений… Если в Европе социализм воспринимается как знамя раздора, как угроза, — перед нами социализм предстает как радуга революций, надежда на будущее» (указ. соч., с. 136, 137). Будучи свидетелем острых классовых конфликтов, Герцен проникается все большей антипатией к европейской буржуазной действительности, пытаясь в русском крестьянском мире найти элементы, опираясь на которые можно было бы избежать катаклизмов европейского буржуазного общества. И находит их, год 1859: «…Исторические формы западной жизни в одно и то же время, будучи несравненно выше политического устройства России, не соответствуют больше современной нужде, современному пониманию… Следует ли ему (русскому народу. — Б.) пройти всеми фазами западной жизни для того, чтобы дойти в поте лица, с подгибающимися коленами через реки крови до того же выхода, до той же идеи будущего устройства и невозможности современных форм, до которых дошла Европа? И притом зная вперед… что это безумно… Элементы, вносимые русским крестьянским миром… состоят из трех начал: 1) права каждого на землю; 2) общинного владения ею; 3) мирского управления. На этих началах, и только на них, может развиться будущая Русь» (указ. соч., с. 139–141).

Задумываясь о социалистическом переустройстве России, Герцен не мог обойти вопрос и о том, кто возглавит социалистическое движение. И в 1849 году в статье «Россия» он дает на него ответ: этим элементом будет революционная интеллигенция, представленная средним дворянством — «зародышем и умственным центром грядущей революции» (Герцен А. И. О социализме. Избранное. М.: Наука. С. 251). Не вызывает сомнения, что темы детерминированности исторического процесса, роли личности и ее влияния на исторический процесс находились в центре раздумий Герцена. В рассуждениях на эти темы он в целом сбивается на субъективизм, абсолютизацию роли личности. Вот его трактовка взаимосвязи исторического процесса и личности в 1861 году, более конкретная относительно года 1849: «…Не имея ни программы, ни заданной темы, ни неминуемой развязки, растрепанная импровизация истории готова идти с каждым… Теперь вы понимаете, от кого и кого зависит будущность людей, народов?.. да от нас с вами… Как же после этого нам сложить руки!» (Утопический социализм… С. 144–145). И Герцен не сидел сложа руки. С упразднением крепостничества Россия вступает в буржуазную стадию своего развития, коллизии которой Искандеру хорошо известны. Манифест развеял иллюзии крестьянства — урезанными оказались и воля, и земельные наделы. По России прокатилась волна недовольства. В унисон этому недовольству звенел и «Колокол», будя топорные инстинкты. Манифест не колебал общинные устои, и это сохраняло у Герцена прежние надежды на общину как основу социалистического переустройства России. На рубеже 1864–1865 годов Герцен из далекого Лондона сообщает миру, что есть «народ, носящий в быте своем больше условий к экономическому перевороту, чем окончательно сложившиеся западные народы (заявка на русский народ как мессию нового мира на социалистических началах. — Б.)… И вот пятнадцать лет я постоянно проповедую это» (Утопический социализм… С. 148). Эти же мысли Герцен развивает и в середине 1865 года: «…Наше дело на череду. Наши десять заповедей, наш гражданский катехизис — в социализме. Если б он и в самом деле умер и был схоронен в Европе, то и тогда это мало бы имело влияния на нас. Наследство свое он передал нам при жизни… Разве общинное владение и право на землю — не социализм?.. Нам нет необходимости переходить всеми фазами политической эволюции…» (Утопический социализм… С. 149, 151).

Проживая на Западе в течение десятилетий, широко пользуясь благами буржуазной демократии, Герцен неустанно третировал идеи парламентаризма и в целом Запад, от «дряхлого Протея», 1851 год (Герцен. О социализме… С. 267), до «больницы, лазарета, дома умалишенных», 1867 год (Утопический социализм… С. 151). Удивительная логика у барина Герцена, считающего себя умственно здоровым, но спасаться от царизма предпочитающего в «доме для сумасшедших»!

К концу жизни Герцен стал смотреть на крестьянство, насильственный переворот более трезво. В своем политическом завещании «К старому товарищу» из четырех писем с января по август 1869 года, обращенном к М. Бакунину, он пытается по-новому взглянуть на некоторые узловые пункты своей мировоззренческой доктрины. Хотя в целом так и не отмел ее. «Петрограндизмом (насилием сверху. — Б.) социальный переворот дальше каторжного равенства Гракха Бабефа и коммунистической барщины Кабе (за полсотни лет предугадал большевистское крепостничество! — Б.) не пойдет… Не душить одни стихии в пользу других следует грядущему перевороту, а уметь все согласовать — к общему благу… Тот, кто не хочет ждать и работать, тот идет по старой колее фанатиков и цеховых революционеров… Всякая попытка обойти, перескочить сразу — от нетерпенья, увлечь авторитетом или страстью — приведет к страшнейшим столкновениям и, что хуже, к почти неминуемым поражениям… постепенность неотъемлема всякому процессу разумения… я всем сердцем и всем помышлением звал дикие силы на месть и разрушение старой веси, — звал, даже не очень думая, чем она заменится. С тех пор прошло двадцать лет… Ни ты, ни я не изменили наших убеждений… Ты рвешься вперед по-прежнему с страстью разрушения… Я не верю в прежние революционные пути… Для нас существует один голос и одна власть — власть разума и понимания. Отвергая их, мы становимся расстригами науки и ренегатами цивилизации… С консерватизмом народа труднее бороться, чем с консерватизмом трона и амвона… Народ — консерватор по инстинкту… его идеал — буржуазное довольство… Нельзя людей освобождать в наружной жизни больше, чем они освобождены внутри… великие перевороты не делаются разнуздыванием дурных страстей… Я не верю в серьезность людей, предпочитающих ломку и грубую силу развитию и сделкам… Дико необузданный взрыв, вынужденный упорством, ничего не пощадит… С капиталом, собранным ростовщиками, погибнет другой капитал, идущий от поколения в поколенье и от народа к народу» (Герцен. О социализме… С. 607–634).

Очень здравые размышления осенили основоположника отечественного социализма на краю могилы. В течение десятилетий сеял гроздья гнева и семена раздора, в «гроб сходя», спохватился — лишнего наговорил, как бы эти семена не проросли цветами зла и вандализма, кровавой вакханалии, оставив недобрую память в потомках по их сеятелю. Поздно прозрел Искандер. Ядовитые семена отравили не одно поколение незрелых умов, взойдя отравленными всходами терроризма и цареубийств.

Каковы основные пункты социалистической доктрины Герцена?

1) крестьянская община с общинной собственностью на землю;

2) возможность перехода от феодализма к социализму, минуя капитализм;

3) русский народ как мессия;

4) руководителем революционного движения является революционная интеллигенция;

5) третирование Запада как больного, умалишенного, отрицание буржуазной демократии с ее институтами — парламентом, конституцией и пр.;

6) страх пред буржуазным путем развития;

7) «диалектика отсталости» — как преимущество более отсталой экономической формации при переходе к более прогрессивной, минуя средние ряды. Этот «благотворный» метод познания в дальнейшем был развит Чернышевским, с восторгом встречен Ткачевым и воплощен в жизнь Лениным (Россия как слабое звено капитализма и ее отсталость как преимущество для перехода к социализму);

8) к концу жизни насильственному переходу от одного экономического уклада к другому Герцен предпочел эволюционный;

9) социологический субъективизм.

В. Г. Белинский

В 30-е годы ХIХ века угаром социализма был отравлен и великий отечественный критик Белинский. Поначалу он резко критиковал увлечение социалистическими идеями в России, оправдывая российскую действительность 30-х годов, следуя за гегелевским «все действительное разумно; все разумное действительно» (Баскаков В. Социологические воззрения В. Г. Белинского. Московский рабочий, 1948. С. 31). Но на рубеже 30–40-х годов в его мировоззрении происходит смена акцентов. Под впечатлением произвола над личностью в условиях крепостничества, низведения ее до ничтожества, сострадая ей, он ударяется в другую крайность, возвеличивая ее до «обожествления»: «…важна личность человека, надо дорожить ею выше всего» (Володин А. И. Гегель и русская социалистическая мысль ХIХ века. М.: Мысль, 1973. С. 42). От апологии «расейской» действительности как насильственной над личностью Белинский переходит к провозглашению идеи ее полного отрицания: «…к дьяволу все предания… да здравствует один разум и отрицание!» (указ. соч., с. 142). Белинский теперь с той же горячностью защищает и пропагандирует идеи социализма, с которыми связывает светлое будущее человечества. Белинский начинает буквально жить наступлением «нового тысячелетия царства Божия на земле» (Белинский В. Г. Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М., 1953–1959. Т. 7. С. 195). Но он не уповает на автоматический приход этого царства, история слишком медленно раскрывает свои потенции, она слишком обстоятельна, чтобы спешить и рожать социальных уродов без должных на то оснований. Поэтому ее надо подталкивать. В российской политической мысли впервые появляется идея ускорения общественного развития, приверженность к которой среди отечественных социалистов исторически нарастала, пока она не стала идеей фикс. Белинский (1841): «Люди так глупы, что их насильно надо вести к счастью. Да и что кровь тысяч в сравнении с унижением и страданием миллионов» (Белинский. ПСС. Т. 12. С. 71).

Умозрительные сентенции о «страданиях миллионов» логически приводят Белинского, лицемерно убивавшегося ранее пролитой кровью хотя бы одного индивида («Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братьев по крови. Говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть, это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уж, конечно, не для тех, которым суждено выразить своею участью идею дисгармонии» (Шестов Л. Добро в учении графа Толстого и Ф. Ницше. СПб.: Шиповник. Т. 2. С. 9)), к оправданию кровавого террора во имя… тех же умозрительных миллионов. Конкретная личность ни его, ни будущих адептов социалистической идеи не интересует. Ибо что может значить людская песчинка в грандиозных планах облагодетельствования всего человечества?! Так линия реального гуманизма подменяется линией гуманизма абстрактного, которым в течение десятилетий советские идеологи шельмовали защитников общечеловеческих ценностей. Но вернемся в век девятнадцатый.

Белинский (1842): «Тысячелетнее царство Божие утвердится на земле не сладенькими и восторженными фразами идеальной и прекраснодушной Жиронды, а террористами — обоюдоострым мечом слова и дела Робеспьеров и Сен-Жюстов» (Белинский. ПСС. Т. 12. С. 105). Жаль, не дожил поклонник робеспьеров и сен-жюстов до советских времен, а то ему, возможно, вновь бы пришлось пережить радость идеологического перевоплощения и засвидетельствовать, что «царство Божие» утверждается жирондистами, а робеспьерами — разрушается. В эти, 1840-е годы Белинский буквально бредит террором: «Теперь нам надо пройти сквозь террор, чтобы сделаться людьми в полном и благородном значении этого слова» (История русской экономической мысли. М.: Изд-во социал. — полит. лит-ры, 1958. Т. 1. Ч. 2. С. 278). Жаль, не пришлось Белинскому спросить у советских чекистов: облагородились ли они на своей мясницкой работе?!

Видимо, несправедливости окружающей жизни, материальные затруднения, личное нездоровье переполняют чувства «неистового Виссариона», и искоренение недостатков скверной действительности он мыслит только на путях террора, находя в нем единственное всеисцеляющее средство: «Я начинаю любить человечество маратовски: чтобы сделать счастливой малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную» (Белинский. ПСС. Т. 12. С. 52). Мимо такой кровожадности не мог пройти равнодушно славянофил И. Аксаков, заклеймив носителей ее «разбойниками прогресса» (Аксаков И. С. Сочинения. М., 1886. Т. II. С. 712). Думаю, не будет натяжкой, если отнесу Белинского к пионерам-теоретикам отечественного терроризма, литературный каннибализм которого вскоре пророс кровавыми всходами, каннибализмом далеко не литературным, собравшим урожай, истощивший Россию.

Реформатор, замысливший практически осчастливить человечество, уже в потенции является человеконенавистником, врагом всего человечества, ибо пытается навязать ему то, что последнему совсем и не нужно, к чему оно совсем и не готово. Люди в общем-то привыкли строить свою жизнь, свое счастье своими руками и получать от этого истинное моральное и физическое удовлетворение. И разве не абсурд, когда является Некто и говорит, что он один знает дорогу к Счастью, только необходимо ему довериться. Идея, претендующая на истину в последней инстанции, изначально дегуманистична. И человек, сознательно решивший избрать роль учителя человечества, не может не видеть во всех, кто не разделяет его взглядов на переустройство мира, врагов своих. А врагов необходимо уничтожать, если ты страстно жаждешь воплощения своей идеи в жизнь. И поэтому в силу диалектики спаситель человечества закономерно превращается в его тирана. Строить же мир всеобщего благоденствия возможно только при условии обладания реальной властью. И перед учителем человечества встает проблема: как этой властью овладеть? Применительно к условиям России второй половины ХIХ века радетели рода людского средство к овладению таковой узрели в социализме. Социализм для российских радикалов был именно средством, «фомкой», с помощью которой они и решили взломать существующие государственные устои и овладеть властью. Ибо к чему сводились все разговоры о социализме вождей мирового пролетариата от Маркса до Ленина? К уничтожению буржуазии, воцарению диктатуры пролетариата (а диктатура пролетариата массой рабочих воспринималась как власть самих рабочих, на этом моменте постоянно акцентировали их внимание и вожди их), упразднению частной собственности, эксплуатации. Насаждалась иллюзия всеобщей свободы. Вот о чем постоянно твердили на митингах и собраниях рабочих. На этом социалистический позитив и кончался. О его негативе, а именно о том, что «диктатура пролетариата» подразумевает прежде всего диктатуру революционной партии, насильственную кооперацию крестьян, насильственное переустройство всей общественной жизни в соответствии с умозрительной схемой, — об этом социалистические вожди помалкивали. Отсюда их активное неприятие всех реформ царского правительства, объективно утверждавших и расширявших политические и экономические права конкретных Ивана и Петра. Русские социалисты, враги конкретного и апологеты абстрактного всеобщего счастья, шли на любые жертвы, чтобы сорвать или дискредитировать реформаторскую деятельность царской администрации по ослаблению социального антагонизма.

Примечательны суждения Белинского и о роли личности в истории, предвосхитившие задолго до Герцена и Лаврова взгляд на роль умственной интеллигенции в историческом процессе и теорию героев и толпы Н. Михайловского: «Судьба избирает для решения великих нравственных задач благороднейшие сосуды духа, возвышеннейшие личности, стоящие во главе человечества, героев, олицетворяющих собою субстанциальные силы, которыми держится нравственный мир… Жизнь слагается из толпы и героев, и обе эти стороны в вечной вражде, ибо первая ненавидит вторую, а вторая презирает первую» (Белинский. ПСС. Т. 5. С. 54, 56). Зная о «маратовских влечениях» Белинского, нетрудно предвидеть, к какой части человечества он себя относил и с какой колокольни смотрел на народ: «Развитие всегда и везде совершалось через личности… Народ — вечно ребенок, всегда несовершеннолетен» (1848), (Утопический социализм… С. 107–108). Подобный взгляд на народ был типичен от Герцена до большевиков со всеми их вождями, державшими его в узде: не дай бог ослабишь, разыграется ребенок… Необходимо отдать должное нашему великому критику. Проза реальной жизни в значительной степени излечивает его от иллюзий, он готов признать, что «не разум правит миром», а история, то есть практика — «высший суд над людьми» (Белинский. ПСС. Т. 12. С. 447). И на двадцать лет раньше Герцена пришел к выводу, что социализм в России может быть только следствием буржуазного развития (Белинский. ПСС. Т. 12. С. 468). Но этот вывод, сделанный в самом конце жизни, не поколебал в целом отрицательного отношения Белинского к буржуазии и буржуазной демократии. Атрибут буржуазной демократии — парламент — для него так и остался «местом для скупки живых душ» (Мелентьев Ю. С. Революционная мысль России и Запада. М., 1966. С. 148).

Итак, узловые пункты «аркадской доктрины» Белинского суть:

1) нигилизм относительно современной ему российской действительности;

2) идея ускорения исторического процесса;

3) идея массового террора как средства решения социальных проблем;

4) идея о радикальной интеллигенции как двигателе прогресса;

5) теория героев и толпы;

6) неверие в народ, который «вечный ребенок»;

7) отрицательное отношение к буржуазной демократии;

8) взгляд на социализм в России только как следствие буржуазного развития;

9) социологический субъективизм.

В. А. Милютин

Среди публицистов 40-х годов ХIХ века необходимо отдать должное взглядам Милютина, резко расходившимся с теоретиками отечественного утопического социализма. Он подверг принципиальной критике их теории, игнорирующие российскую действительность и возможность прерывания ее органического развития и перехода к их общественному идеалу путем насильственного переворота. В статье «Опыт о народном богатстве…» 1847 года Милютин буквально пророчествует: «Человечество не может делать скачков в своем развитии и не может перейти прямо и без приготовления из нынешнего своего состояния в состояние полного и безусловного совершенства. Если бы новые школы (социалистические. — Б.) понимали эту истину, они обратили бы свое внимание на то, чтобы найти средства для постепенного усовершенствования экономической организации… современные школы думают гораздо более о цели, слишком от нас отдаленной, и ограничивают свою деятельность одним стремлением к недостижимому для нас идеалу общественной организации.

В тех формах общественного устройства, которые придуманы новыми школами, личность человека или исчезает совершенно, или подвергается самым стеснительным ограничениям…» (Утопический социализм… С. 200).

Прислушаться бы начинающим коноводам к голосу разума да попытаться свой талант и энергию употребить на дело постепенного усовершенствования общественных отношений, а не предаваться бредовым замыслам. Не прислушались! Ослепительный идеал поразил их разум, и всю последующую свою деятельность они, словно невменяемые, подчинили претворению его в действительность.

Н. Г. Чернышевский

Труды Милютина высоко оценил Н. Чернышевский (Утопический социализм… С. 187), но это не подвигло его к дальнейшему научному анализу российской действительности, он скатился в целом к апологетике многих положений пионеров отечественной социалистической утопистики. Так, он стойкий сторонник общинного социализма, полагавший, что, каковы бы ни были общественные преобразования, общинное пользование землями должно быть сохранено, ибо оно предотвращает сельское население от язв пролетариатства, год 1857 (указ. соч., с. 246). В «Критике философских предубеждений против общинного владения» (1858) Чернышевский пытается обосновать возможность перехода от более низкой ступени общественного развития к более высшей, «минуя средние логические моменты» (указ. соч., с. 253), то есть от феодализма к социализму. Этот переход совершается путем крестьянской революции. В условиях социализма наиболее благоприятную форму собственности он видит в сочетании государственной собственности с общинным владением (указ. соч., с. 248). Ради воплощения этого идеала в жизнь Чернышевский готов пожертвовать свободой слова и конституционными формами правления (Чернышевский Н. Г. ПСС. М., 1948. Т. V. С. 216). Во взглядах Чернышевского, высказанных им на рубеже 50–60-х годов в экономических теориях, есть и значительные отличия от отечественных обитателей «социалистической артели». Так, например, готовой формой социализма современную ему общину он не считал, все ее изъяны хорошо видел, поэтому капитализму противопоставлял общину в условиях социализма, которая будет поддержана народным правительством (История русской экономической мысли. Изд-во социал. — эконом. лит-ры, 1958. Т. 1. Ч. 2. С. 731, 732). Для Чернышевского вполне очевидно, что Россия в 50-е годы уже вступила на путь капитализма, и он видит в этом прогресс (указ. соч., с. 722) и допускает возможность перехода отсталой страны к социализму и при слаборазвитости капиталистических отношений (указ. соч., с. 718, 719). Он даже был убежден, что и при отсутствии социалистической революции на Западе народные массы России, свергнув крепостничество, смогут осуществить социалистические преобразования (указ. соч., с. 718, 719). В этих же теориях Чернышевский выдвигает идею переходного периода между феодализмом и социализмом (указ. соч., с. 727) как периода сосуществования двух секторов — общинного и частного, при котором первый вытесняет второй (указ. соч., с. 728). Кто знаком с первыми годами существования советской власти, тот без труда увидит абсолютное сходство этой формулы с ленинским нэпом. На этом сходство не ограничивается. Чернышевский был и сторонником прогрессивного налога на частников в переходный период (указ. соч., с. 737) и постепенного перевода всего крестьянства к коллективному производству (указ. соч., с. 737, 738). Как известно, с 1926 года в СССР налоги на единоличника-кулака стали возрастать в таких пропорциях, что ведение хозяйства стало бессмысленным, а в 1929–1930 годах вообще всех крестьян насильно загнали в колхозы, кулаков же вместе с семьями вывезли в гнилые, непригодные для жизни места без всякого инвентаря для обустройства в этих болотах, где многие в первые год-два и вымерли, особенно дети. Что касается постепенства, то Ленин тоже много говорил о нем на основе примеров, но мера эта никогда — ни при Ленине, ни после — не применялась. Социалистическим вождям было не до постепенства: то в Гражданскую войну власть надо было отстаивать, то потом ее укреплять. Чернышевский глубже своих предшественников подошел и к роли государства в социалистическом переустройстве общества. Если Герцен не придавал государству особого значения в этом вопросе, то Чернышевский отводил ему главную роль в ходе революции и организации хозяйства на социалистических началах (указ. соч., с. 743). Чернышевского не страшит и «необразованность и необузданность» народных масс. «Пусть народ неприготовленный вступит в свои права, во время борьбы он скорее приготовится» (указ. соч., с. 740). Демагогия Чернышевского очевидна — чем темнее народ, тем легче увлечь его оглушительными лозунгами. Подобные же мысли примерно через шестьдесят лет выскажет его прилежный ученик Ленин: «Культурой овладеем позже — после захвата власти». Как «приготавливались и поднимали» культурный уровень отравленные ленинской демагогией вооруженные массы в период Гражданской войны — всем сегодня известно. На глазах родителей и детей могли поднять на штык ребенка (Дети эмиграции. Воспоминания. М.: АГРАФ, 2001. С. 117); разрубить рояль и разделить его части среди осваивающих культуру; сжечь дотла богатейшие дворянские библиотеки и пр. А когда темные массы обеспечили победу социалистическим коноводам, последние дали им ту культуру, какую сочли нужной.

И Чернышевский не был бы Чернышевским, если бы в последний предреформенный год, 1860-й, в год широкого общественного недовольства, в статье «Письмо из провинции», напечатанной в «Колоколе» Герцена, не призвал Русь к топору (Чернышевский. ПСС. Т. 7. С. 1001). Несколько ранее, в 1859 году, в статье «Суеверие и правила логики» он обличал самодержавие и крепостничество, произвол с их стороны надо всем и вся, короче, «азиатство», прозрачно прокламируя мысль: чтобы освободить общество от пут нынешней администрации и открыть простор к его всестороннему развитию, необходимо избавиться от этой администрации насильственным путем, сама она власть не уступит. И все это свободно печаталось за подобную крамолу только в мыслях и разговорах семьдесят лет спустя в условиях «работницкой» власти снимали голову, а о публикации подобной «ереси» и говорить не приходится. Так когда же Россия стала тюрьмой — при царях или «слугах народа»?!

Чернышевский не страшился предстоящего буржуазного пути развития России, видя в нем определенный прогресс и полагая, что крестьянская революция свершится ранее, чем капиталистические отношения успеют разрушить общину. Социалистические изыски Чернышевского подталкивали радикально настроенную интеллигенцию на ускорение хода исторического процесса, на разного рода революционно-террористические авантюры с целью свержения власти существующей и установления власти «народной». Чернышевский был не только теоретиком социалистической утопии, но и идейным вдохновителем и организатором в 1861–1862 годах подпольной революционной организации «Земля и воля». Таков вклад автора «хрустальных дворцов социализма», обернувшихся в недалеком будущем промозглыми бараками гулаговского архипелага, перемоловшего миллионы «счастливцев», к своему несчастью, доживших до «светлого будущего всего человечества».

Обобщим основные пункты социалистической концепции Чернышевского:

1) он сторонник общинного социализма;

2) готовой формой социализма современную ему общину не считал, благоприятное развитие ее видел лишь в условиях социализма при поддержке народного правительства;

3) в капитализме видел прогресс;

4) допускал возможность перескока России от феодализма к социализму через революцию и при слаборазвитых капиталистических отношениях;

5) главную роль в ходе революции и социалистическом переустройстве общества отводил государству;

6) автор «переходного периода» между феодализмом и социализмом;

7) автор перевода в переходный период всего крестьянства к коллективному производству;

8) ускорение исторического процесса;

9) социологический субъективизм.

М. В. Буташевич-Петрашевский

От социалистов-теоретиков перейдем к практикам социалистического переустройства России. К концу 40-х годов ХIХ века «салонный» период русского социализма заканчивается, начинается «национализация» западных прожектов и попытки их культивирования на национальной почве. Создается первое тайное общество под руководством Петрашевского. «На нас лежит немалый труд применения общих начал, которые выработала наука на Западе, к нашей действительности», предварял в 1849 году свою преобразовательную деятельность среди сторонников родоначальник заговорщического направления отечественного социализма (Утопический социализм… С. 167). Петрашевский смотрел на окружающую его действительность более трезво и не видел в освобождении крестьян с землей исходного пункта социализма, а в крестьянине носителя социалистических начал; в капитализме усматривал прогресс и условие преодоления капиталистической системы. Он одним из первых выдвинул задачу формирования и сплочения социалистической интеллигенции для несения идей социализма в массы (История рус. экон. мысли… С. 314, 315). С петрашевцев начинается открытая пропаганда социалистических идей связанных меж собой кружков — Москва, Тамбов, Ростов Ярославский (указ. соч., с. 289). Если декабристы в успехе восстания рассчитывали только на себя (указ. соч., с. 288), то петрашевцы — на подготовленную крестьянскую массу и ремесленников города, то есть полагали, что без активного участия широких народных масс восстание против самодержавия обречено (указ. соч., с. 294, 295).

Для борьбы с самодержавием среди петрашевцев большое внимание уделялось вопросам организации тайных обществ. Соратник Петрашевского Н. Спешнев специально ездил по странам Западной Европы с целью изучения истории и организации тайных обществ. Небезынтересно ознакомиться со взглядами некоторых членов этих обществ по социалистическому переустройству общества. Вот, например, Д. Ахшарумов, сын генерал-майора (из речи в честь Ш. Фурье 7 апреля 1849 года в Петербурге среди петрашевцев): «…Разрушить столицы, города, и все материалы их употребить для других зданий, и всю эту жизнь мучений, бедствий, нищеты, стыда, срама превратить в жизнь роскошную, стройную, веселья, богатства, счастья, и всю землю нищую покрыть дворцами, плодами и разукрасить в цветах — вот цель наша, великая цель… Мы здесь, в нашей стране начнем преобразование, а кончит его вся земля…» (Утопический социализм… С. 217). Нет смысла комментировать подобную погромную демагогию, рассчитанную на темных мужиков, которые и были отравлены ею семьдесят лет спустя последователями разбойников «социалистического прогресса». Посжигали дворянские усадьбы, разрушили храмы, их обитателей рассеяли или поубивали. Правда, до разрушения столиц дело не дошло, вожди новых гуннов благоразумно оставили их для себя.

Тактика заговора в его примитивной форме, привитая русскому социализму петрашевцами, впоследствии была унаследована их преемниками — революционными демократами, народниками и через них — Лениным, о которых речь впереди. Развернуться на поприще подпольной деятельности петрашевцам помешала царская охранка, решившая, что дальнейшее мирное сосуществование с этим кружком нетерпимо, и нанесшая по социалистам превентивный удар, арестовав их в 1849 году. Среди арестованных оказался и Ф. Достоевский, впоследствии глубинно переосмысливший модное политическое учение, понявший пагубность его для России и пророчески предсказавший, во что оно ей обойдется.

Влияние западных социалистов-заговорщиков

Понимание причин возникновения и развития социалистической утопии на российской почве будет неполным, если ограничиться фактами сугубо национальными. На развитие русского социализма большое влияние оказали такие деятели европейского социализма, как Бабеф и Бланки, особенно первый, как автор идеи коммунистического переворота путем тщательно подготовленного заговора законспирированной группы революционеров. Опыт бабувистского заговора уникален еще и тем, что он должен был осуществляться в момент социальной нестабильности, то есть когда институты феодального общества рухнули, а институты общества буржуазного еще не успели окончательно сформироваться и окрепнуть. Такой переходный момент от одной формации к другой и представляет собой благоприятную почву для реализации преступных амбиций какой-либо заговорщической группы, если она заранее вынашивает свои планы, тщательно готовится, организационно спаяна, имеет разветвленную сеть своих организаций в ключевых точках общества. Она опасна для общества неожиданностью своего выступления, ибо застает его врасплох. Уникальность такой ситуации и была использована в России Лениным, глубоко изучившим опыт французской революции и, в частности, бабувистского движения, обобщенного ближайшим сподвижником Бабефа Буонаротти в его книге «Заговор во имя равенства». На исключительность такого переходного состояния для реализации своих целей радикальной партией указывал и П. Ткачев (Петр Никитич Ткачев. Сочинения в двух томах. М.: Мысль, 1976. Т. 2. С. 22–23), возможно, позаимствовав эту схему у бабувистов.

Философские истоки русского социализма

Исследуя основные аспекты отечественного социализма, необходимо остановиться на философских истоках его. К таковым Герцен отнес философию Гегеля, которая «развивалась в Москве одновременно с идеями социализма» (Герцен А. И. Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1954–1965. Т. 7. С. 252). На повальное увлечение идеями гегельянства указывает и пример духовного развития Белинского, восторженно повторяющего Гегеля: «Всякая идея, всякая мысль — основные двигатели мира и жизни» (Белинский В. Г. ПСС. Т. 5. С. 45–46). На этой же мировоззренческой платформе стоит и Чернышевский, для которого тоже «знание — основная сила, которой подчинены и политика, и промышленность, и все остальное в человеческой жизни» (Чернышевский Н. Г. ПСС. Т. 4. С. 6). Вполне естественно, когда ученик вторит учителю, его «перепахавшему»: «Политика (тоже знание. — Б.) не может не иметь первенства над экономикой». Это, забегая вперед, уже Ленин (Ленин В. И. ПСС. Т. 42. С. 277).

Герцен и Белинский, опять же следуя Гегелю, неизбежность социализма выводили из начальной разумности истории, ее устремленности к великой цели (Володин… С. 168). Ближе к революциям 1848 года под впечатлением от далеко не «разумной» действительности они оба начинают более трезво смотреть на нее, приходя к выводу, что умозрительные конструкции могут значительно расходиться с реальной жизнью. Вскоре после революционных потрясений в Европе Герцен признает: «Беда в том, что мысль забегает всегда далеко вперед, народы не поспевают за своими учителями» (Володин… С. 182). Но это открытие не подвигает его к отказу от социалистической утопии, он всецело поглощен умонастроением возможности «учителями» человечества «переменить узор ковра» (Володин… С. 185).

Вот в таком состоянии межеумочности, двойственности и сошли в могилу пионеры русского социализма. И признавали, что их теории далеки от реальной действительности, что народ далек от их бреда, но страстное желание воплотить свои фантазии в жизнь напрочь лишало доводы логики.

Неоценимое влияние на мировоззрение Герцена, Огарева, Белинского, Бакунина оказали немецкие младогегельянцы, выведшие из гегелевской философии «философию действия», то есть практического руководства по воплощению социалистических идей в действительность, распространения идей социализма в массах, формирования кадров социального переворота и т. п. (Володин… С. 140–151). И начинается горячечная, необузданная жажда деятельности людей, познавших истину в последней инстанции, возбудить народ к всеобщему бунту, разрушению «гнусной» действительности и воплощению горячечного бреда одиночек в жизнь. Начинается топорный звон «Колокола»… Такова линия философской преемственности в истории отечественного социализма — линия субъективизма. Объективности ради необходимо отметить, что она имела предшественников еще в ХVIII веке. Так, Фонвизин, автор «Недоросля», высказал суждения, что Россия может избрать угодный ей путь развития, что она только еще рождается, тогда как Запад уже умирает; что разум всегда оказывается правым, а поступательное развитие общества представляет результат сознательной человеческой деятельности (Плеханов Г. В. История русской общественной мысли. М., 1919. Т. 3. С. 240–241). Любимый мотив монархистов, славянофилов и отечественных социалистов-утопистов ХIХ — ХХ веков! Страх перед капитализмом, буржуазией, посеянный во второй половине ХVIII века среди русского дворянства, исторически нарастал, достигнув апогея в творчестве большевиков.

Дидро думал, что в России нет дурных учреждений, и потому восклицал: «Как счастлив народ, у которого ничего не сделано!» Он же и другие иностранные прогрессисты считали, что отсталость России дает ей счастливую возможность с гораздо большей легкостью осуществить практические требования разума (указ. соч., с. 239–240). Эти суждения французского энциклопедиста и русских писателей ХVIII века созвучны основополагающим пунктам социалистической утопии русских социалистов: разум правит миром, историческая отсталость России как преимущество при переходе к более прогрессивной стадии общественного развития; страх перед капитализмом; Запад как больной, умирающий. Поэтому есть все основания предполагать, что на идейное развитие отечественных социалистов-утопистов немалое влияние оказала не только гегелевская философия, но и творчество французских энциклопедистов и отечественных умов ХVIII века, возмущенных ужасами крепостнического рабства и искавших пути его «облагораживания». Таким образом, социологический субъективизм радикально мыслящей российской интеллигенции, корнями уходящий в ХVIII век, занесен был умами европейскими: «разум — двигатель истории», то есть русский социализм имел сугубо рационалистическое происхождение.

Социалисты-разночинцы

Поражение в Крымской войне породило в стране общее недовольство. Стало очевидным, что крепостная система является общим тормозом общественного развития. Открыто роптало не только дворянство, но и низы — постоянным явлением стали крестьянские волнения. Правда, необходимо отметить, что крестьянские выступления зачастую не носили антицаристского характера, не были связаны с требованиями земельного передела, а были направлены «против притеснения администрации, против непомерных тягостей податной системы, против азиатского способа взыскания недоимок и т. д.» (Плеханов Г. В. Социализм и политическая борьба. Наши разногласия. Гос. изд-во полит. лит-ры, 1948. С. 24). К этому же разряду волнений нужно отнести и картофельные бунты. Но вопрос упразднения крепостного права назрел, и Александр II создал Крестьянский комитет, призванный разработать условия освобождения крестьян. Однако отмена крепостного права манифестом от 19 февраля 1861 года успокоения в общество не внесла. Недовольны были и крепостники, и крестьяне. Вопрос «Что делать?» задавал себе не только Чернышевский. На этот вопрос пыталось ответить и дворянство, в одночасье после манифеста ставшее сирым. Для наиболее богатой его части этот вопрос не был актуален, и оно по-прежнему продолжало роскошную светскую жизнь. Другие, подобно А. Фету, вложили свою энергию и средства в сельское предпринимательство. Большинство, за неимением навыков общественно-полезной деятельности, «догорало» в дворянских гнездах. Кто-то продолжал мотовство, пьянство, опускаясь, по сути, в среду деклассированных элементов. Определенная прослойка дворян, преимущественно из бедных, «без достаточного образования, но с достаточным запасом долгов» (Плеханов. Очерки по ист. рус. общ. мысли ХIХ в… С. 55) и в течение длительного времени враждебно настроенная к дворянам богатым (указ. соч., с. 6), наиболее критически мыслящая и знакомая с модными политическими течениями западноевропейской культуры, решила найти себя в борьбе с обидчиком-царем, сделавшим из них «лишних» людей, и стала создавать в различных городах подпольные кружки социалистического толка для борьбы с самодержавием. Вдохновленные революционными призывами Чернышевского из его подпольной прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» (ответ на манифест от 19 февраля 1861 года), члены этих кружков сами стали изготавливать прокламации «топорного» содержания. Н. Шелгунов и М. Михайлов в марте 1861 года пишут прокламацию «К молодому поколению»: «Мы народ запоздалый, и в этом наше спасение. Мы должны благословлять судьбу, что не жили жизнью Европы. Ее несчастья — урок для нас… Мы верим… что призваны внести в историю новое начало… а не повторять зады Европы… Если для осуществления наших стремлений — раздела земли между народом — пришлось вырезать сто тысяч помещиков, мы бы не испугались бы и этого. И это вовсе не так ужасно…» (Утопический социализм… С. 315–316).

В этом же духе составлена листовка и другого представителя идеологии топора — П. Заичневского, автора «Молодой России» (май 1862): «Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 90-х годах» (Утопический социализм… С. 331).

Из первых подпольных кружков вышла и тайная организация Н. Ишутина, возникшая в Москве в 1863 году и ставившая своей целью свержение самодержавия, уничтожение частной собственности, введение общественного пользования землей (Антонов В. Ф. Революционное народничество. М.: Просвещение, 1965. С. 64). Из этой организации вышел Д. Каракозов, стрелявший в Александра II в 1866 году. Оба — Ишутин и Каракозов — из бедных дворян (Антонов. Револ. нар-во… С. 70). Известно также, что ишутинцы резко выступали против конституции, при которой «народу будет во сто раз хуже, ибо она гарантирует личную свободу, дает дух и жизнь промышленности и кооперации» (указ. соч., с. 69).

Эти инвективы молодых революционеров, героев крови, против александровских реформ убедительно свидетельствуют об их полной идеологической зависимости от пионеров-учителей отечественного социализма перепевом их основных мелодий: преимущество отечественной отсталости при переходе от феодализма к социализму, ущербность буржуазных свобод, оправдание разгула террора, мессианская роль России и т. д.

С выстрела Каракозова начинается новый этап в становлении социалистического утопизма в России — реализация его основных идей на практике. Социалистическое движение пополняется представителями различных сословий, придавая ему относительно массовый и действительно разночинский характер. Появляются и новые идеологи и лидеры, среди которых наибольшее влияние на народничество в его различных ответвлениях оказали П. Ткачев, П. Лавров, М. Бакунин, Г. Плеханов и др. Естественно, используется и наследие предшествующей плеяды отечественных социалистов. Наряду с теоретиками в движение вливаются практики, деятельность которых в конечном итоге выразила суть всего социалистического поветрия в России от его возникновения до захвата власти в 1917 году и до падения в 1991 — террор, мистификация, провокация, демагогия, ложь и прочий набор приемов преступного мира в целях захвата и удержания власти любыми средствами. Топорная пропаганда пионеров отечественного социализма, как и предупреждали их либеральные оппоненты, ожидаемо проросла всходами политической уголовщины. Наиболее яркий пример подобного урожая связан с именем С. Нечаева, и всю последующую историю социалистического движения в России можно смело охарактеризовать как «нечаевщину», настолько оно было пропитано аморализмом автора «Катехизиса революционера». В связи с этим имеет смысл кратко изложить содержание этой библии, которой руководствовалось не одно поколение разрушителей российской государственности:

«1) революционер поглощен одной страстью — революцией;

2) он разорвал всякую связь с обществом, его законами, общепринятыми условиями, нравственностью;

3) революционер знает только одну науку — науку разрушения, и цель его одна — наискорейшее разрушение этого поганого строя;

4) он презирает общественное мнение. Нравственно все, что способствует торжеству революции;

5) революционер беспощаден для государства и сам не ждет от него никакой пощады. Между ними непримиримая борьба насмерть;

6) все человеческие чувства у него должны быть задавлены холодной страстью беспощадного разрушения;

7) другом революционера может быть только такой же революционер;

8) у каждого товарища должно быть под рукой несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу;

9) спасение товарища из беды зависит от соотношения его пользы для дела и траты революционных сил на его избавление. Какая сторона перевесит — так и решать;

10) с целью беспощадного разрушения революционеры, живя в обществе, притворяются не теми, что они есть. Они должны проникнуть во все слои общества;

11) все это поганое общество должно быть раздроблено на категории в зависимости от их зловредности. В первую очередь уничтожаются люди, вредные для революционной организации и смерть которых нагонит на правительство наибольший страх. Другие категории шантажом, интригами, посулами, проникновением в их тайны, вхождением в доверие заставить работать на себя;

12) у товарищества нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа;

13) спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России» и т. п.

(История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях. Ростов н/Д: Феникс, 1996. С. 46–54).

Преступление Нечаева и его «Катехизис» были осуждены современными ему адептами социализма. Но не надо забывать, что оно произошло не на пустом месте. Героизация терроризма была заложена еще Белинским и нашла многочисленных последователей — теоретических и практических. Героизация и мистификация борьбы социалистов с режимом (которую без террора и представить невозможно) имели место и на страницах «Исторических писем» Лаврова, вышедших еще до нечаевского преступления. Вот хотя бы такие фрагменты: «Нужно не только слово, нужно дело. Нужны энергические, фанатические люди, рискующие всем и готовые жертвовать всем. Нужны мученики, легенда которых переросла бы далеко их истинное достоинство, их действительную заслугу… Они станут недосягаемым идеалом пред толпою. Но зато их легенда воодушевит тысячи тою энергиею, которая нужна для борьбы» (Лавров П. Л. Философия и социология. Избр. соч. в 2 т. Т. 2. Изд-во соц. — экон. лит-ры. М.: Мысль, 1965. С. 121) и т. п. В дальнейшем «мирный» пропагандист Лавров не смог преодолеть «синдром Нечаева» и стал постоянно сбиваться на путь апологии его нравственных начал, плодя своим творчеством юную нечаевскую поросль — социалистов-террористов. Год 1873, русским социалистам: «…путь революции неизбежен для лучшего будущего России… Готовьте к ней русский народ… А когда минута настанет, идите с народом на завоевание прав… Идите вперед, чего бы это ни стоило вам, чего бы это ни стоило народу. Какова бы ни была цена этого будущего, оно должно быть завоевано» (указ. соч., с. 484). Год 1876: «Социальная революция в России должна быть подготовлена тайною организациею революционных сил… Переворот, к которому стремятся социалисты нашего времени, не может быть совершен легальным путем» (указ. соч., с. 484). Год 1884 (из статьи «Социальная революция и задачи нравственности»): «…во имя социалистического убеждения то, что составляет существенное препятствие росту социализма, должно быть разрушено какою угодно ценою… разрушение всякой традиционной формы власти… потрясение всякой традиции есть дело прогресса… сама же борьба (за социалистический идеал нравственности. — Б.) происходит под условиями необходимости, лежащими совершенно вне нравственной оценки… беспощадное ведение борьбы за торжество социализма в тех пределах, где эта борьба необходима и на которые требования нравственности не могут распространяться…» (указ. соч., с. 469–470, 492, 497–498). Суть этих лавровских откровений одна — нравственно все, что способствует торжеству социалистического переворота, не считаясь ни с какими жертвами. Не знаю, кто придумал легенду о Лаврове как мирном пропагандисте, но его социалистическая пропаганда далеко не мирная и ничем не отличается от нечаевщины. Вот святыни Лаврова: «Социалисты-революционеры в своем нравственном учении не говорят о святыне человеческой жизни… Для них дорога лишь жизнь брата — работника социальной революции (сравни с “Катехизисом” Нечаева: “Другом и милым человеком для революционера может быть только такой же революционер…”, см. выше)… Для них единственная святыня — справедливость. Они прямо говорят, что нет жертв, которых нельзя принести этой святыне… Социалистическая справедливость говорит своим борцам: мне не нужно ни жизни отдельных ничтожных личностей, ни богатств отдельных грабителей. Мне нужна социальная революция, полное и всеобщее разрушение старого мира… Придет минута революции… и разом все богатства хищников попадут в мои руки… Дело идет об установлении царства труда, справедливости, любви…» (указ. соч., с. 477) и т. п. Псевдочеловеколюбивая болтовня с обещаниями для человека труда кисельных берегов и молочных рек после пролитых морей крови.

П. Н. Ткачев

Если «мирный» пропагандист Лавров постоянно сбивался на путь заговора и нечаевского аморализма, густо разбавленных псевдосоциалистической болтовней, то более плодовитый по преступному ремеслу соратник Нечаева Ткачев жил в этих ипостасях, выражая их в концентрированной форме, чем и завоевал наибольшую популярность и оказал наибольшее влияние на формирование мировоззрения и практическую деятельность как народовольцев, так и будущего главного беса России — Ульянова-Ленина.

Из всех пионеров отечественного социализма Ткачев отдал предпочтение «шинели» Чернышевского, рассматривавшего государственный аппарат как главное орудие в вопросах общественных преобразований. Но недостаточно было указать на общественно-преобразующую роль государства. Требовалось еще указать и способ овладения государственным аппаратом. И Ткачев указывает этот способ — создание заговорщической революционной партии с железной дисциплиной на централистских началах (Ткачев П. Н. Сочинения в 2 т. М.: Мысль, 1976. Т. 2. С. 98–99). Этот метод партийной организации Ленин положил в основу своего партиестроительного манифеста «Что делать?».

Высказывания Герцена и Чернышевского по поводу возможности перехода более отсталого народа под воздействием более передового на более высокую ступень развития, а также их призывы на рубеже 50–60-х годов к крестьянской революции как способу устранения самодержавного строя и переходу от феодализма к социализму необходимо рассматривать как фактор искусственного ускорения исторического процесса в целях спасения общины и минования капиталистической стадии развития. Ткачев детально конкретизирует необходимость реализации этого фактора и буквально сгорает от нетерпения ускорить свершение революции. У этого «разбойника прогресса» так и чешутся руки, чтобы «для обновления России уничтожить всех старше 25 лет» (Ткачев. Соч. Т. 1. С. 8). В 1874 году, уже находясь в Западной Европе, он обрушивается на редактора «Вперед!» Лаврова за эволюционный путь развития России, без революционных потрясений. Ткачева приводит в бешенство мысль Лаврова, что бессмысленна революция без уяснения большинством народа ее потребностей, что это будет уже не революция, а мирнообновленчество. И он выделяет пункты, которые отличают революцию от мирного прогресса:

1) революцию делает меньшинство, а мирный прогресс — большинство;

2) меньшинство не хочет ждать, когда большинство осознает свои потребности, то есть достигнет определенного уровня умственного и нравственного развития; оно навязывает ему это сознание;

3) революционер не ждет, когда течение исторических событий укажет ему минуту переворота, он сам выбирает ее, он признает задавленный произволом народ всегда готовым к революции (Ткачев. Соч. Т. 2. С. 17–24).

А откладывать революцию нельзя, так как экономическое развитие прокладывает путь буржуазным порядкам: община разлагается, среди крестьянства формируется класс кулаков, покупщиков и съемщиков крестьянских и помещичьих земель — мужицкая аристократия. По мере же укрепления буржуазных классов шансы на переворот все более уменьшаются (указ. соч., с. 23). Поэтому на первый план сегодня выдвигается борьба практическая, агитаторская, особенно организаторская, организация революционного меньшинства в партию (указ. соч., с. 36, 40). Ниже попытаюсь вкратце изложить суть ткачевской программы партийного строительства, партийной тактики до захвата власти и революционного переустройства общества после захвата.

Год 1875: «Сегодня наше государство — фикция, предание (нечто подобное вскоре, в 1887 году, выскажет и Ленин, сравнивший царскую государственную систему с “гнилой стеной, которую ткни — и рассыплется” (М. И. Ульянова. О В. И. Ленине и семье Ульяновых. М.: Политиздат, 1989. С. 48))… со своими бессмысленными и бессознательными чиновниками и солдатами — толпой “живых трупов”… не имеющее в народной жизни корней… Но завтра за него вступят все сегодняшние враги, завтра оно будет выражать интересы нарождающегося буржуазного мира. Завтра оно станет конституционно-умеренным, расчетливо-благоразумным…» (Ткачев. Т. 2. С. 90, 91).

«Не надейтесь слишком на глупость наших врагов. Пользуйтесь минутами. Такие минуты не часты в истории. Пропустить их — добровольно отсрочить возможность социальной революции, — быть может, навсегда» (указ. соч., с. 91).

«Народ не может себя спасти, сам устроить свою судьбу… Ни в настоящем, ни в будущем сам народ не в состоянии совершить социальную революцию, — только мы и как можно скорее! Кто верит в народ, его способности освободить себя, — тот наивный дурак, верующий в чудеса!» (указ. соч., с. 169–170). Поэтому нужна партия революционного меньшинства, которая в силу своего умственного и нравственного превосходства должна иметь власть над большинством. До революции эта власть имеет чисто нравственный, духовный характер (указ. соч., с. 94–95) и направлена через печатный орган (ленинская «Искра»! — Б.) революционной партии возбуждать и распространять во всех слоях общества чувства недовольства, озлобления существующим государственным строем и жажду перемен (указ. соч., с. 36). Но захват власти еще не есть революция. Это — ее прелюдия. Революция осуществляется в уничтожении консервативных и реакционных элементов общества, учреждений, препятствующих установлению равенства и братства, и введении учреждений, ей благоприятствующих (указ. соч., с. 96). Претворение социалистических идеалов в России может быть осуществимо лишь при опоре на авторитет власти (указ. соч., с. 101), то есть насилием сверху. «Чтобы дать жизненную силу своим реформам после свершения государственного переворота, революционная партия должна окружить себя органами народного представительства (ленинские Советы! — Б.) и санкционировать их волей свою реформаторскую деятельность» (указ. соч., с. 96).

Гениальная мысль по своей политической изощренности! Спрятаться за спину представительских учреждений, избранных народом! Чисто российская находка гениального провокатора. И Ленин на VI съезде РСДРП(б) в августе 1917 года дает указание партии завоевать большинство в Советах. Дальнейшая тактика по захвату власти, разработанная Ткачевым более чем за сорок лет до 25 октября 1917 года, была пунктуально осуществлена Лениным. Разве не Ильич настаивал взять власть в канун открытия II съезда Советов, явившегося съездом в основном подобранных большевиками доверенных лиц (Д. Рид. Десять дней, которые потрясли мир. М., 1957. С. 50), чтобы использовать невежество и социальную озлобленность его депутатов, сформировать нужное ему правительство, деятельность которого была бы санкционирована этим съездом и таким образом как бы приобретала статус законности в общественном мнении страны?! В момент государственного переворота невежественная народная масса в силу своей политической неграмотности просто не в состоянии за вывеской «Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов» разглядеть прячущуюся за ней политическую партию заговорщиков-большевиков. Понадобится определенное время, чтобы народная масса в ходе гражданской войны вскрыла этот чудовищный обман и выдвинула лозунг «Советы без большевиков!», но было уже поздно — власть политических уголовников настолько окрепла, что относительно легко справилась с прозревшими.

Но вот власть у противника вырвана — и чем же теперь заняться, по Ткачеву, революционной партии?

Вся деятельность народных масс по социалистическому переустройству находится под контролем этой партии, ибо сам народ по причине свойственной ему косности и рутины не в состоянии выработать идеал наилучшего и наисправедливейшего общежития (Ткачев. Соч. Т. 2. С. 147) и потому не способен развиваться в направлении коммунистического идеала; поэтому при построении нового мира он не может и не должен играть никакой первенствующей роли. Эта роль принадлежит исключительно революционному меньшинству. Но если народ не имеет положительных революционных идеалов, то он имеет значение как сила отрицательная, революционно-разрушительная (указ. соч., с. 166). Опираясь на эту разрушительную силу народа, революционное меньшинство уничтожит всех врагов революции. Но на этом не остановит свою революционно-разрушительную деятельность, а перенесет ее в недра крестьянской жизни — для устранения обветшалых, враждебных коммунистическому прогрессу форм, заменяя их формами наиболее приспособленными к потребностям этого прогресса (указ. соч., с. 166–167).

Упрочив свою власть, опираясь на народную думу (ленинские Советы разных уровней. — Б.) и широко пользуясь пропагандой, революционное государство осуществит социальную революцию рядом реформ… общий характер которых должен состоять: 1) в постепенном преобразовании современной крестьянской общины, основанной на принципе временного частного владения, в общину-коммуну, основывающуюся на принципе общего, совместного пользования орудиями производства и общего, совместного труда; 2) в постепенной экспроприации орудий производства, находящихся в частном владении, и в передаче их в общее пользование (указ. соч., с. 97).

И в своей послеоктябрьской деятельности Ленин и его партия ни на йоту не отклонились от этих ткачевских принципов.

Народохождение

Нечаевская история с убийством студента Иванова и судебный процесс в 1871 году над участниками этого злодеяния внесли некоторое смятение в ряды членов социалистических кружков в России, вызвав вал самокритики и ввергнув все движение в состояние некоторого ступора. Предпочтение было отдано вопросам самообразования, углубленному изучению социалистических теорий, вопросам нравственности, практики Парижской коммуны, выработке реалистической программы действий на ближайшее время. И здесь определяющую роль сыграли вышедшие на рубеже 60–70-х годов работы Лаврова и Бакунина — призыв к социалистической образованной молодежи идти в народ, «искуплять свою вину» — делиться с ним знаниями, образованием артелей, кооперативов готовить народ к новым формам жизни, распространением идей социализма готовить базу будущей крестьянской революции. Начинается период «народохождения», в котором с 1873 по 1877 годы участвовало 1054 человека, из них потомственных дворян было 279 человек (26 %), в период с 1884 по 1890 годы в «освободительном» движении участвовало уже 30,6 % дворян (Левин Ш. М. Общественное движение в России в 60–70-е годы ХIХ в. М.: Изд-во соц. — экон. лит-ры, 1958. С. 88). Среди членов «Земли и воли» (образовалась в 1876 году) было: дворян — 34 %, духовенства — 12 %. Из 154 наиболее активных народовольцев было: дворян — 38,3 %, духовенства — 10,4 %, купечества — 7,1 % (Лейкина-Свирская В. Р. Интеллигенция в России во второй половине ХIХ века. М.: Мысль, 1971. С. 297).

Годы «хождения в народ» дали народникам ценный опыт: крестьяне к объединению всех общин и городских рабочих не стремятся, социализма не хотят, свергать царя не желают. Бакунинская идея о русском крестьянстве как разбойнике, всегда готовом к мятежу, потерпела крах. Попытки активного подключения крестьян к антицаристским, антиправительственным акциям стоили некоторым социалистическим ратоборцам свободы: за чуждые крестьянам призывы те сдавали их в участок. Или устраивали жестокий самосуд. Так, в селе Малиновке Саратовской губернии по постановлению схода было казнено 46 агитаторов-революционеров (Революция и человек… С. 88).

Партия «Народная воля»

Разуверившись в революционных потенциях крестьянства, потеряв многих своих товарищей, «народохожденцы» приходят к трем выводам: 1) необходимо в целях претворения своей социалистической программы реализовать ткачевскую идею создания конспиративной политической партии на централистских основах, которая под названием «Земля и воля» и была создана в 1876 году в Петербурге; 2) центр своей деятельности перенести в города, особенно столицы, для работы среди рабочих и военнослужащих; 3) начать подготовку казни царя как главного символа и основной скрепы самодержавия. Последний вопрос — вопрос индивидуального террора — после длительных дебатов в конечном итоге привел летом 1879 года к расколу «землевольцев» на две партии: «Черный передел» и «Народная воля». Последняя в основу своей деятельности положила индивидуальный террор против высших лиц царской администрации, особенно против царя. И в последующие пару лет существования «Народной воли» как активной террористической организации (1879–1881) эта охота становится основным содержанием ее деятельности. По мнению народовольцев, убийство царя поколеблет все основы царизма, вызовет массовые волнения, и на волне всеобщих беспорядков партия заговора захватит власть. Обусловленность подобного хода событий они основывали на искусственности капитализма в России, его бесперспективности (Твардовская В. А. Социалистическая мысль России на рубеже 1870–1880 гг. М., 1969. С. 81). Вот их некоторые сентенции по этому вопросу: «Капитализм — насаждение правительства, а не внутреннего развития производительных сил… буржуазия — искусственное детище деспотизма и сойдет в могилу вместе с ним…» (указ. соч., с. 59, 61). Но коль государство в России — «фикция, предание» и, по Ткачеву, «висит в воздухе» (указ. соч., с. 66) и капитализм — явление искусственное и не имеющее корней в народной жизни, то, естественно, возникает мысль о легкости ниспровержения этих «паразитов». И потому Желябов, выражая общее умонастроение народовольцев, в мае 1880 года констатирует: «Дни правительства сочтены, два-три толчка при общей поддержке — и оно рухнет» (Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М.: Мысль, 1978. С. 174). Вполне в духе своего духовного наставника Ткачева: «Тысяча или даже менее энергичных революционеров, и революция сделана» (Твардовская… С. 229). И одержимые этой идеей народовольцы лихорадочно охотятся за самодержцем всея Руси, искренно полагая, что с его убийством как столпа самодержавия обвалится и последнее. Параллельно они интенсивно пытаются рекрутировать своих сторонников среди рабочих и военнослужащих, особенно среди последних. И небезуспешно. К моменту цареубийства в военной организации «Народной воли» было примерно 400 офицеров (Троицкий… С. 143). Успехи народовольцев в рекрутировании сторонников среди различных слоев городского населения, особенно военнослужащих, окончательно укрепляют их в правильности мнения о переносе тяжести своей работы в города, особенно в столицу, являющиеся нервом политической жизни страны, поражение которого в ходе удачного восстания парализует власть во всероссийском масштабе, обеспечив победу восставших. Эта идея четко прослеживается во взглядах идеологов народовольчества Желябова, Кибальчича (Утопический соц-м… С. 532, 541) и др. (Плеханов Г. В. Социализм и политическая борьба. Наши разногласия. ОГИЗ, Гос. издво полит. лит-ры, 1948. С. 335). 1 марта 1881 года Александр II был убит, но самодержавие не рухнуло. Главные исполнители теракта были арестованы и казнены. Вал политических репрессий вынудил одних членов партии эмигрировать, других бросить опасное ремесло и погрузиться в будничную прозу. Третьи ушли в глубокое подполье, пытаясь осмыслить новую общественную ситуацию, предшествующую антицаристскую практику, обновить теоретический багаж; в связи с изменяющимися и усложняющимися социальными условиями (рост классов рабочих и буржуазии, расслоение сельского мира, рост городской интеллигенции, учащейся молодежи и студентов, создание общероссийского рынка, бурный рост железнодорожного строительства, городского населения, новых противоречий и т. д.) обновить, возможно, методы революционной борьбы, обрести новых союзников и пр. Последующая практика «освободителей» русского народа показала, что годы осмысления новой общественной реальности обновлению их революционного багажа не способствовали: было признано, что для России единственным радикальным средством устранения самодержавия является террор. Началась новая подготовка цареубийства, закончившаяся провалом. Пятерых новых «первомартовцев», среди которых был и брат Ленина, в 1887 году казнили. Провал попытки свершения первомартовского «подвига» подтвердил бесплодность попыток методом цареубийства изменить существующую систему власти. Арест и казнь главных исполнителей теракта, многочисленные аресты членов «Народной воли» с последующим осуждением их на многие годы практически привели ее к политической смерти. Казалось, с разгромом «Народной воли» в обществе наступило долгожданное успокоение. Но то была лишь передышка.

К. Маркс и Ф. Энгельс в судьбах русского социализма

В начале 70-х годов ХIХ века «Капитал» К. Маркса переводится на русский язык и сразу находит горячих поклонников среди народников своей антикапиталистической направленностью. Антибуржуазная критика Маркса и Энгельса воспринимается отечественными адептами социализма как подтверждение правильности их теории и революционной борьбы. Да и своими некоторыми заявлениями Маркс и Энгельс провоцируют разрушительную практику народников, сеют среди них иллюзии праведности их дела, верности выбранного ими пути. К. Маркс — Ф. Зорге (27 сентября 1877): «Что касается России… то она давно находится накануне переворота и все необходимые для этого элементы созрели… Все слои русского общества находятся экономически, морально и интеллектуально в состоянии полного разложения» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2-е. Т. 19. С. 305). Что касается «полного разложения» — то это типичное антироссийское вранье, характерное для Маркса.

Любой народник не без удовольствия читал провоцирующие сентенции Маркса и Энгельса относительно судеб русской общины: «Если русская революция послужит сигналом рабочей революции на Западе, так что обе будут дополнять друг друга, тогда современное русское общинное землевладение сможет послужить исходной точкой коммунистического развития» (указ. соч., с. 305).

У какого народника после таких суждений не закружится голова от возможности превратить Россию в детонатор коммунистической революции на Западе (вспомните Ленина, когда он говорит, что большевики начинали революцию лишь в расчете на мировую революцию, — Ленин. ПСС. Т. 42. С. 1. — Лукавит, конечно!).

Общественная мысль России последних трех четвертей ХIХ века своей антибуржуазной направленностью закономерно привела к рождению наиболее последовательного отрицателя буржуазного способа производства: социализма в лице наиболее решительной части его — народовольчества. Чужая, неорганичная для объективных исторических условий России идея — идея отрицания капитализма, искусственно насаждаемая и справа (после отмены крепостничества в противоречивой форме: в экономике утверждался капитализм, а в сфере идеологии третировались институты буржуазной демократии — конституция, парламент с одновременным утверждением буржуазных институтов — органов самоуправления (земства), судов с присяжными, то есть имело место утверждение буржуазного образа жизни в некоей стыдливой форме, характерной для современной путинской России — насаждается оголтелый капитализм в самой дикой форме, что официально не афишируется, а с кремлевской колокольни оглушительно свистят о поднятии России с колен, о необходимости поиска национальной идеи, патриотического воспитания и прочей чепухе), и слева, логически привела сначала к рождению уродливого идеологического настроя, а затем и к уродливому обществу. Поэтому Россия выстрадала не марксизм, как это утверждал Ленин (Ленин. ПСС. Т. 41. С. 8), а народовольческую утопию, и не Россия, а радикально настроенная интеллигенция с утопическим складом мышления. Хотя органическая связь с марксизмом у этой интеллигенции имеется. С той его частью, которая санкционирует ускорение истории на приход желанного Марксу и Энгельсу социализма с помощью политических методов борьбы. И заговора — тоже. Энгельс: «Я берусь полететь на Луну еще до того, как Ткачев освободит Россию, если он мне только докажет, что я где-нибудь в моей политической деятельности утверждал, что заговоры недопустимы вообще и при любых условиях» (Маркс, Энгельс. Соч. Т. 18. С. 534, 535). Уж если патриархи европейского социализма — «законодатели социалистических мод» — не чурались заговора, то что спрашивать с русского социалиста, который только и делал упор на этот метод! Вот этот бланкистский или бабувистский акцент, присущий марксизму, и был той нитью, которая связывала русский социализм с марксизмом. Во всем остальном отечественный социализм ничем не обязан марксизму, ибо за многие годы примерки к России он наработал богатейшую тактику политических приемов борьбы применительно к различным общественным ситуациям, к различным слоям общества и т. д. К моменту появления на политической сцене России рабочего класса социалистическая партия имела не только четкую программу социалистического переустройства общества, но и богатейшую тактику ее реализации применительно к кризисным общественным ситуациям. Никакой марксизм, естественно, не мог дать знание национального фактора, особенностей политической борьбы за социализм на национальной почве. Об этом же задолго до Ленина высказывался и Михайловский в связи с выходом на русском языке первого тома «Капитала» в 1872 году: «Мы… видим в ее (России. — Б.) прошедшем, покуда еще и в настоящем многое, за что можно ухватиться для предотвращения неправильностей европейской цивилизации» (Ленин и рус. общ. полит. мысль… С. 145).

Критика русских социалистов

Агрессивная проповедь социализма в России его сторонниками вызвала достаточно резкую отповедь со стороны национально ориентированной интеллигенции, отрицательно относившейся к западникам, обличая их в духовном холопстве перед Западом. Особенно к социалистам, усматривая в них и их доктринах наибольшую вредоносность для России. Фанатизм отечественных сенсимонистов возмущал многих властителей дум, и они не жалели ядовитых стрел в их адрес за их оторванность от жизни и активную пропаганду цветов зла на политически незрелой российской почве. Возмущались поэты, возмущались прозаики. Поэт Н. Языков: «…за госпожою величавой (Европой. — Б.) идет блистательный лакей». Он же:

…Русская земляОт вас не примет просвещенья, Вы страшны ей: вы влюбленыВ свои предательские мненьяИ святотатственные сны!

О русских социалистах и их творчестве можно отозваться и словами Шиллера:

Не наша их земля растила, Не наше солнце грело их!

Историк и журналист Н. Полевой, лично знакомый с Герценом, уже в 1833 году рассматривал социализм как «безумие, пустая утопия, мешающая гражданскому развитию» (Утопический социализм. С. 77). Более основательную критику социалистической доктрины Герцена дал известный правовед Б. Чичерин в 1858 году в самом «Колоколе»: «В обществе юном, которое еще не привыкло выдерживать внутренние бури и не успело приобрести мужественных добродетелей гражданской жизни, страстная политическая пропаганда вреднее, чем что-либо. У нас общество должно купить себе право на свободу разумным самообладанием, а вы к чему его приучаете? К раздражительности, к нетерпению, к неустойчивым требованиям, к неразборчивости средств. Своими желчными выходками, своими не знающими меры шутками и сарказмами, которые носят на себе заманчивый покров независимости суждений, вы потакаете тому легкомысленному отношению к политическим вопросам, которое у нас и так уже слишком в ходу. Нам нужно независимое общественное мнение, умудренное, стойкое, с серьезным взглядом на вещи, с крепким закалом политической мысли, общественное мнение, которое могло бы служить правительству и опорою в благих начинаниях, и благоразумною задержкою при ложном направлении» (Струве П. Б. PATRIOTIKA. Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. С. 456–457). Чичерин отзывался о Чернышевском и Добролюбове как о «мухах, гадивших картину великого художника» (Ольденбург С. С. Царствование императора Николая II. Т. 1. С. 160). Для Чичерина социализм — это доведенный до некой крайности идеализм, бред горячих умов, не способных совладать с действительностью; шарлатанство демагогов, увлекающих невежественную массу, лаская ее инстинкты возбуждением ненависти к высшим классам (Воспоминания Б. Н. Чичерина. Изд-во Московского ун-та, 1991. Ч. II. С. 59).

Глубоко враждебен Герцену и его топорной пропаганде был монархист М. Катков: «…вы со своими приверженцами готовите Россию для театра коммунистических экспериментов» (Катков М. Н. Имперское слово. М., 2002. С. 17). И ведь прав оказался!

Достоевский, переболевший в молодости социализмом, отзывался о Белинском как о «смрадном и позорном явлении» (Розанов В. В. О писательстве и писателях. М.: Республика, 1995. С. 592).

Столь же «лестную» характеристику дает Белинскому и В. Розанов: «Белинский волнует, но учиться у него нечему… Он в высшей степени непрогрессивный, “задерживающий” писатель… “святой” в келье “книжности”» (указ. соч., с. 505, 507, 514).

Глубоко антипатичны были русские социалисты Н. Лескову, стоявшему за органическое развитие России и язвительно высмеявшему их на страницах своих крупных полотен «Некуда» и «На ножах», видевшему в них «ревнителей чужих свобод, живших за счет других». Для Лескова, твердо стоявшего на почве реальной действительности, трезвого консерватора, социализм был бредом, и его апологетам он советовал заниматься буржуазным делом, а не витать в облаках.

Хомяков, Илья Муромец славянофильства, 1846 год: «Всякая система, как и всякое учреждение Запада, содержит в себе решение какого-нибудь вопроса, заданного жизнью прежних веков. Перенесение этих систем на новую народную почву небезопасно и редко бывает безвредно» (Хомяков А. С. О новом и старом. Статьи и очерки. М.: Современник, 1988. С. 128). Пророческое предупреждение, каких было немало от критиков в адрес отечественных социалистических фантазеров, ни к одному из них они не прислушались: так были упоены собственной мудростью. Никитенко, наиболее просвещенный и прогрессивный цензор XIX века, бывший свидетелем зарождения отечественного социализма и его развития в течение десятилетий, много думавший о нем и его пропагандистах, оставил о них такую характеристику:

«Прогресс сломя голову… Крайность этих людей в том, что они хотят все вдруг, все скорее. Сначала сделаем, а после будем додумывать задним числом» (Никитенко… Т. 2. С. 76). Спустя полвека Ленин оправдает этот прогноз буквально: «Сначала надо ввязаться в бой, а там видно будет». Никитенко продолжает: «Беда, если это деморализующее начало, которое пылко проповедуется мальчиками-писунами, успеет разнуздать народ еще полудикий, пьяный, лишенный нравственного и религиозного образования» (указ. соч., с. 547). Далеко провидел царский цензор! Эти «мальчики-писуны» много натворили бед, дорвавшись до власти. До сих пор опомниться не можем!

К концу ХIХ века отечественные социалисты в образе народников уже настолько выразили себя, что можно было смело давать характеристику их сути. Сначала дадим слово апологетам их деятельности. Ленин: «Сущность народничества — представительство интересов… мелкого производителя, мелкого буржуа» (Ленин В. И. ПСС. Изд. 5-е. Т. 1. С. 413) или: «Народничество есть идеология (система взглядов) крестьянской демократии» (Ленин. ПСС. Т. 22. С. 304).

А. Луначарский: народники 60–70-х годов есть идеологи крестьянского социализма (Луначарский А. В. Человек нового мира. М.: Изд-во АПН, 1980. С. 216).

Было бы странным, если бы идеологические диадохи творцов советского государства смотрели на народничество иными глазами: «Народничество, идеология и движение разночинной интеллигенции, выражало интересы крестьян, разновидность крестьянской, общинной социалистической утопии» (Советский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1982. С. 871).

Революционные демократы 60-х и революционные народники 70-х годов были идеологами крестьянства (Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством. М.: Наука, 1969. С. 59).

Ш. Левин: «…народники 70-х годов были представителями крестьянского социализма» (Левин Ш. М. Очерки по истории русской общественной мысли, вторая половина ХIХ — начало XX века. Л.: Изд-во Наука, Ленинградское отд., 1974. С. 425).

Троицкий: «Идеология революционных народников по природе была мелкобуржуазной» (Троицкий. Безумство храбрых… С. 41).

Не выдерживает критики и попытка советских идеологов ставить появление народнической идеологии в прямую зависимость от существующих социально-экономических отношений. Например, А. Галактионов и П. Никандров так и утверждают: «Неразвитые общественные отношения порождали неразвитые, ошибочные теории и формы борьбы» (Галактионов А., Никандров П. История русской философии. М.: Соцэкгиз, 1961. С. 403). Но почему эти же общественные отношения у других порождали «развитые», то есть адекватные им теории, например, либеральные?! Нет объективного ответа и быть не могло. Почему? Да потому, что или сами не знали предмета своих суждений, или сознательно плели вокруг него кружева демагогии. Например, одни утверждают, что народники были идеологами крестьянского социализма. Большей чуши и придумать невозможно. Приведите мне хоть один пример, когда крестьянин времен Герцена или Чернышевского публично требовал обобществления земли и коллективной ее обработки! Нет таких примеров. Это народники-социалисты периода «народохождения» пытались навязать крестьянам эти принципы мироустроения, да еще увлечь их в антицаристские авантюры, за что и были частенько избиваемы и даже казнены. Хороши крестьяне-«социалисты», казнящие «представителей крестьянского социализма»! Да никогда русский крестьянин социализмом не болел — все это блажь русских бар, истомившихся по крепостной вотчине… И социалист-народник, в сущности, не мог представлять интересы мелкого буржуа, то есть крестьянина, как об этом глаголет «великий марксист» Ленин. Мечтой пореформенного крестьянина было иметь свой земельный участок и свободно распоряжаться плодами его. Народник же пытался через революцию обобществить всю землю с последующей коллективной обработкой ее, то есть интересы этих субъектов истории были противоположны. И потому народник никогда не мог выражать сущностных, буржуазных интересов крестьянина, идеология его не могла быть «по природе мелкобуржуазной», и мне неизвестны примеры защиты народниками парцеллярной собственности. В чем пересекались интересы народников и крестьян, так это лишь в области реализации буржуазно-демократических требований — ослаблении полицейского пресса, ликвидации крепостнических пережитков, что к социализму никакого отношения не имело. И потому длительную полемику Ленина с народниками и их якобы теоретическое преодоление с позиций марксизма необходимо оценить как типичное для него пустозвонство. А его характеристику народнической идеологии как реакционной, рассматривавшей капитализм как упадок, регресс (Ленинское учение о союзе… С. 59), необходимо отнести ко всему русскому социализму (от Герцена до Ленина и его последышей), смотревшему на капитализм теми же глазами.

Суть русского социализма в конце ХIХ века наиболее полно выразил В. Махайский, с точки зрения которого социализм есть выдумка «социалистической интеллигенции», жаждущей власти ради корыстных целей — добиться контроля над средствами производства, власти в обществе и перехода распоряжения прибылью от капиталистов к ней (Полянский Ф. Я. Социализм и современный анархизм. М.: Экономика, 1973. С. 12–13).

«Социалистическое» крестьянство

Много слов было сказано об отечественном социализме и его пионерах. А что представлял объект их интереса — современное им крестьянское общество, в котором они увидели «прирожденного крестьянина-коммуниста», прародителя общества будущего, всеобщих справедливости, братства и любви? Вот характеристика крестьянского общества середины ХIХ века, данная историком Забелиным: «…мужики дики, ибо с детства росли среди собак, кур и прочих животных. Ни добродетели, ни порока хорошо себе не представляют, ни прав, ни обязанностей не понимают, мы еще и теперь стадо» (Забелин И. Е. Дневники. Записные книжки. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2001. С. 251–252). Он же: «Страха и суеверия полон еще русский человек» (указ. соч., с. 178). Он же: «Самое слово воля понималось как худое дело» (указ. соч., с. 240), а свобода в массовом сознании понималась как «свобода пойти в кабак» (Революция и человек. М., 1996. С. 108). Во многих весях крестьяне считали, что врач не нужен им «по простоте жизни, а учитель развращает детей, отрывая от крестьянского труда» (указ. соч., с. 109).

Не менее красочную картину русского мужика оставил монархист Погодин (1826): «Взглянем на сиволапого мужика, которого вводят в рекрутское присутствие: он только взят от сохи, он смотрит на все исподлобья, — это увалень, настоящий медведь, национальный зверь наш… Удивителен русский народ, но удивителен только еще в возможности. В действительности он низок, ужасен и скотен» (Плеханов. Очерки по истории русской общественной мысли ХIХ в. С. 66–67).

В отличие от Герцена и его приверженцев, автор «Записок охотника», прочтение которых Александром II ускорило отмену крепостного права, на русского крестьянина смотрел более реалистично: «В мужике сидит прирожденный буржуй» (Овсянико-Куликовский Д. Н. Собрание сочинений. М., 1923. Т. 5. С. 22).

Содержательную характеристику русского крестьянина середины ХIХ века оставил известный поэт и образцовый хозяйственник Фет: «Нерадив русский крестьянин, равнодушен к собственному хозяйству, кроме скотины и лошади, которая у него почти член семьи: летом кормится на господских лугах и пашнях, зимой — в извозе» (Афанасий Фет. Жизнь Степановки, или лирическое хозяйство. М.: Новое литературное обозрение, 2001. С. 102–103). Фет также констатирует, что крестьянин машинное производство на селе недолюбливал: машина требовала к себе постоянного внимания, ухода, напряжения воли, сосредоточенности, то есть трудовой дисциплины, к которой он не привык, — технику в «одну лошадиную силу» можно было всегда бросить, даже не кормить и не поить. Машину не бросишь. С «лошадиной силой» можно было работать с ленцой, «прохладно», машина же вгоняла в «пар» (указ. соч., с. 76).

Этот образ русского мужика-крестьянина середины ХIХ века к его концу и началу века ХХ на грубость и невежество не оскудел, о чем свидетельствуют очерки А. Чехова, И. Бунина, Л. Толстого и других русских писателей. Правда, более резко проявились такие черты, обусловленные развитием товарно-денежных отношений и ослаблением общинных уз, как индивидуализм и страсть к обогащению. И вот такой «скотоподобный буржуй» должен был стать фасадом и содержанием русского социализма.

Партия социалистов-революционеров

Разгром «Народной воли» не искоренил идей социальной революции, посеянных ею в обществе. Ее идейные сторонники в середине 90-х годов в различных городах России создают подпольные кружки, представители которых в декабре 1901 года в Берлине объявляют о создании социал-революционной партии. В мою задачу не входит повествование об организационных и программных перипетиях между съездами эсеров 1901 и 1905 годов. Акцентирую внимание только на основных программных положениях и партийной тактике первых лет существования этой партии (примерно до 1908 года). В последующие годы партия погрузилась в идейный и организационный кризис, что обусловило ее поражение в борьбе с большевиками и для излагаемой мною темы существенного интереса не представляет. Поэтому данный период истории партии эсеров я опускаю.

Эсеры, как и народники, были привержены вере в особый путь России к социализму. С их точки зрения, в аграрной стране, сохранившей общинные традиции, социализм должен был произрастать раньше всего в деревне. Отсюда пристальное внимание эсеров к крестьянству. Хотя, в отличие от народников, они в крестьянах уже не видели социалистов по природе, но полагали, что «общинно-кооперативный» мир деревни способствует формированию у крестьян идей аграрного социализма. Важнейшими предпосылками утверждения социализма являлись политические свободы и демократия, а в сфере экономики — социализация земли, которая означала отмену частной собственности на землю, превращение ее в общенародное достояние без права купли-продажи и передачу ее в центральные и местные органы самоуправления. Пользование землей должно быть «уравнительно-трудовым». В конечном итоге планировалось обобществление всего земледельческого производства через различные формы кооперации (Политические партии России. Конец ХIХ первая треть ХХ века. Энциклопедия. М.: РОСПЭН, 1996. С. 433–435).

Вот такая планида ожидала крестьян в случае прихода к власти эсеров. А для утверждения таковой требовалось совсем немного — свалить самодержавный строй. И наиболее надежным средством для этого эсеры избрали ткачевскую тактику террора «как единственное средство нравственного и общественного возрождения России» (История терроризма в России в документах, биографиях, исследованиях. Ростов н/Д: Феникс, 1996. С. 143). Но террор оправдывал не только Ткачев. Его необходимость признавали и руководители чернопередельцев Плеханов, Засулич и Дейч в первой программе «Освобождения труда» (указ. соч., с. 122), хотя отношение к террору и раскололо «Землю и волю» на две партии. И патриарх российской социал-демократии Плеханов еще в течение длительного времени не мог отречься от него: «Помимо рабочих нет другого такого слоя, который в решительную минуту мог бы повалить и добить раненое террористами политическое чудовище. Пропаганда в рабочей среде не устранит необходимости террористической борьбы, но зато она создаст ей новые, небывалые до сих пор шансы» (указ. соч., с. 125).

Если народовольцы стремились подорвать устои государства путем уничтожения высших лиц царской администрации, особенно самого царя, то эсеры распространили террор не только до ее самых низших чинов, но и против разного рода субъектов с целью их ограбления. Начали с министра образования Боголепова (1901) и министра внутренних дел Сипягина (1902), продолжили убийством великого князя Сергея Александровича (1905) и прочими министрами, губернаторами, прокурорами, начальниками тюрем, следователями и т. д. Убивали и калечили не только высоких чинов царской администрации, но и рядовых солдат, городовых, охранников и даже не брезговали кучерами и сторожами. Так, между октябрем 1905 и концом апреля 1906 годов из 671 служащих МВД, убитых или раненых, только 13 человек занимали высокие посты (Анна Гейфман. Революционный террор в России 1894–1917. М.: КРОН-ПРЕСС, 1997. С. 59). В целом за период 1894–1917 годов жертвами терактов уголовников из партий эсеров, большевиков и прочих социалистов стали около 17 000 человек (указ. соч., с. 32). Чем не зачистка общества от «врагов народа»?! В этом аспекте поучительно творение некоего эсера-максималиста Ивана Павлова под названием «Очистка человечества», увидевшая свет в 1907 году в Москве. Согласно Павлову, человечество делится не только на этнические, но и на этические расы, и те, кто осуществляет политическую и экономическую власть, приобретают так много отрицательных черт, что их необходимо выделить в особую расу. Это раса хищников, морально ниже наших животных предков. Для морально высшей расы — деятелей революционного движения, особенно террористов — наиболее опасным в подобной ситуации было то, что отрицательные черты неизбежно передавались злодеями по наследству следующим поколениям. Большинство детей эксплуататоров и угнетателей были обречены проявлять ту же злобу, жестокость, жадность и ненасытность, что и родители. Отсюда следовало, что для спасения человечества от угрозы захвата всего мира со стороны быстро растущих сил этих морально разложившихся звероподобных дегенератов их раса должна быть полностью уничтожена (указ. соч., с. 118–119). Павлов фактически призывал к беспощадной гражданской войне против господствующего класса и его экономической администрации. Что примечательно, в своих людоедских опусах он был не одинок.

Другой эсер-максималист, Энгельгард, в это же время выступал за массовый красный террор, предлагая для ускорения прихода социализма в России уничтожить не менее 12 миллионов контрреволюционеров — дворян, владельцев промышленной собственности, банкиров, священников и пр. И эти людоедские призывы никого среди социалистов не возмутили (указ. соч., с. 119–120). А как они могли возмутить людей, в течение десятилетий воспитывавшихся на всякого рода теориях классовой резни, на призывах Белинского «ради счастья одной половины человечества уничтожить другую», на призывах Ткачева ради воцарения в России социалистического рая уничтожить всех старше 25 лет; на «Катехизисе» Нечаева и т. п.?! И совершенно неслучайно все эти человеконенавистнические посевы вскоре проросли кровавой баней гражданской войны, развязанной бандитской шайкой Ленина.

Ленинский этап в истории русского социализма

О теоретическом кредо человека, вздыбившего Россию, на протяжении более семидесяти лет ставить вопрос не приходилось. Во всей литературе, посвященной Ленину, невозможно найти и намека на искания, муки выбора молодым Лениным мировоззренческой опоры. В его биографиях четко и ясно заявлено, что хотя у него и был брат-народоволец, но он его взглядов не разделял и после казни Александра решительно заявил, что пойдет другим, революционным путем, что он явился миру революционеров как марксист. Пусть другие годами и десятилетиями примеряют на себе костюмы всевозможных философско-политических течений, а Ильичу марксизм был дан, так сказать, генетически. Вот его откровения на эту тему: «Мы стоим всецело на почве теории Маркса» (Ленин. ПСС. Т. 4. С. 182). Или: «Большевизм возник на самой прочной базе теории марксизма» (Ленин. ПСС. Т. 41. С. 7). Но среди подобных заверений о своей нерасторжимой связи с учением Маркса у Ленина есть и суждения, которые заставляют усомниться в искренности его слов о беспредельной верности марксизму. Вдумаемся, например, в такие его суждения, как: «Мы думаем, что для русских социалистов особенно необходима самостоятельная разработка теории Маркса, ибо эта теория дает лишь общие руководящие положения» (Ленин. ПСС. Т. 4. С. 184). Не заявка ли это на национальное прочтение марксизма? Да иначе и быть не могло! О чем свидетельствуют советы Ленина приезжавшим в Женеву партийным функционерам? «Начинайте ваше знакомство с “Набата” (издававшийся Ткачевым журнал в Европе. — Б.), “Общины” (журнал под редакцией С. Нечаева. — Б.) и “Колокола”. Это будет основательно и даст вам огромные знания» (Ленин и рус. общ. — полит. мысль… С. 194). Бонч-Бруевич вспоминает, что Ленин говорил о Ткачеве как авторе, который «был ближе других к нашей точке зрения» (указ. соч., с. 194). Эта духовная близость, а точнее, полнейшая зависимость от Ткачева сквозит с каждой страницы «Что делать?» — манифеста революционной деятельности Ленина, который буквально повторяет своего духовного наставника в вопросах о роли революционной интеллигенции в обществе, необходимости создания ею партии политического переворота, внесения этой партией революционного сознания в пролетарские массы, неспособности рабочих выработать революционное сознание и т. д. Вот некоторые принципы этого ленинского манифеста, которым он был верен до конца своих дней:

• «…исключительно собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское» (Ленин. ПСС. Т. 6. С. 30);

• «…классовое политическое сознание может быть принесено рабочему только извне, то есть извне экономической борьбы» (указ. соч., с. 79);

• «…эта организация (партия революционеров. — Б.) необходимо должна быть не очень широкой и возможно более конспиративной» (указ. соч., с. 112);

• «…основной наш грех в организационном отношении — что мы своим кустарничеством уронили престиж революционера на Руси» (указ. соч., с. 127);

• «…та превосходная организация, которая была у революционеров 70-х годов и которая нам всем должна бы была служить образцом, создана… землевольцами» (указ. соч., с. 135);

• «…блестящая плеяда революционеров 70-х годов» (указ. соч., с. 25).

Революционер, по которому тоскует Ленин, — это прежде всего революционер-террорист-заговорщик эпохи 60–80-х годов ХIХ века. Вот, например, Нечаев, выразитель морали «блестящей плеяды революционеров 70-х годов»: «Нравственно все, что способствует торжеству революции» (Антонов. Революционное народ-во… С. 86). Тождественные взгляды на коммунистическую нравственность высказал спустя полвека и Ленин: «Наша нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата» (Ленин. ПСС. Т. 41. С. 309). Еще раньше подобная точка зрения, утверждающая избирательный принцип к морали и законам, восторжествовала на Первом учредительном съезде большевистской партии в 1903 году. Баталии разгорелись вокруг параграфа № 2 программы партии: «Всеобщее, равное и прямое избирательное право при выборах как в законодательное собрание, так и во все местные органы самоуправления для всех граждан и гражданок, достигших 20 лет; тайное голосование при выборах, право каждого избирателя быть избранным во все представительные учреждения» (Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 180). Делегат Посадовский: «Мы не сходимся по следующему основному вопросу: нужно ли подчинить нашу будущую политику тем или другим основным демократическим принципам, признав за ними абсолютную ценность, или же все демократические принципы должны быть подчинены исключительно выгодам нашей партии? Я решительно высказываюсь за последнее. Нет ничего такого среди демократических принципов, чего мы не должны были бы подчинить выгодам нашей партии. Как партия революционеров, к своей конечной цели — социальной революции, — мы исключительно с точки зрения выгоды нашей партии должны относиться к демократическим принципам. Если то или иное требование будет невыгодно нам, мы его не будем вводить». Делегат Плеханов: «Вполне присоединяюсь к словам Посадовского… успех революции — высший закон… Гипотетически мыслим случай, когда мы, социал-демократы, высказались бы против всеобщего избирательного права… а если бы выборы оказались неудачными, то нам нужно было бы стараться разогнать его (парламент. — Б.) не через два года, а если можно, то через две недели» (указ. соч., с. 181–182). В итоге параграф № 2 был принят 22 голосами против 14 (указ. соч., с. 182) — с чисто факультативным условием: если выборы будут выгодны для партии, то она их признает. Если нет — не признает. Внешне — партия за демократию, а в действительности — ее гробовщик. И это политическое лицемерие было заложено большевиками с первых дней их организационного оформления, став их визитной карточкой всех лет существования. Примечательна и реплика столпа российской социал-демократии Плеханова, засвидетельствовавшая идейную зыбкость между землевольцами и народовольцами. Забыты были все «наши разногласия» двадцатилетней давности, все филиппики против народовольческой ереси. Если интересы классовой борьбы подсказывают коноводам пролетариата пренебречь моралью и законами, уничтожить всех сомневающихся в законности и справедливости их претензий на мировой престол — они уничтожаются. О призывах Плеханова 1903 года в январе 1918 года вспомнил Ленин, и неугодное ему Учредительное собрание не просуществовало и суток, будучи разогнанным большевиками.

Заслуживает внимания и другая формула нравственности моралиста Ленина: «Коммунистическая нравственность это та… которая объединяет трудящихся против всякой эксплуатации, против всякой мелкой собственности, ибо мелкая собственность дает в руки одного класса то, что создано трудом всего общества» (Ленин. ПСС. Т. 41. С. 311). Согласно таким представлениям о нравственности, весь урожай, выращенный крестьянином на своем участке, должен быть сдан государству, ибо выращен всем обществом. Вот такая нравственность, вот такие представления о политэкономии, достойные обитателей известной чеховской палаты! Исходя из этих ленинских представлений, с крестьянином так и поступали, выгребая у него все выращенное египетским трудом, выжигая из него мелкого собственника, вековые навыки хлебороба, пока не довели его до состояния иждивенца-вырожденца.

Вступив на путь политической борьбы с самодержавием в начале 90-х годов, Ленин немало вылил на народников метафизической желчи, хотя, как показала его дальнейшая революционная практика, он никогда не покидал их исходных теоретических позиций. И начатая им в середине 90-х годов деятельность по организации социал-демократического движения в России вскоре совершенно естественно облеклась в народовольческую оболочку. Лавров, патриарх народнической мысли, внесший немалую лепту в формирование народовольцев-террористов и пристально наблюдавший с далекого Запада за ходом революционного движения в России, прозорливо подметил еще в 1895 году подобную метаморфозу: «Социализм, как осознанная рабочими классовая борьба труда с капиталом, есть основное историческое явление нашего времени… торжество социализма, его победа может быть делом лишь самих рабочих… в условиях абсолютизма необходимо объединение всех революционных сил, и в этом случае социал-демократы фактически примут программу своих противников, народовольцев, как бы они себя ни называли. Разница во взглядах на общину, на судьбы капитализма в России, на экономический материализм суть частности» (Исторические записки. № 110. М.: Наука, 1984. С. 226). Такое вскоре и произошло в России с двумя крупнейшими политическими партиями — социал-демократами (большевиками) и эсерами. И Ленин, выросший в условиях полукрепостной России, среди нищеты и социальной забитости основной массы населения — крестьян, среди культурного и — шире — социального убожества российской глубинки, среди засилья азиатчины, социально-структурной аморфности российского общества последней трети ХIХ века, не мог ассимилировать марксизм, не придав ему национальной окраски, не пропитав его соками национальной почвы. Почва же была богато унавожена теориями Ткачева, Лаврова и других народников. На рубеже ХIХ и ХХ веков в России остро стоял земельный вопрос. И как решать вопрос обуздания крестьянской стихии в момент социалистического переворота и ее приручения к новым условиям жизни, Ленин находит у «кающегося» дворянина Лаврова, который ответил на него еще в 1884 году: «Там же, где участковое, подворное землевладение или мелкое фермерство не позволяют надеяться на привлечение этих сил в значительной мере в социалистический лагерь, где на крестьянство приходится смотреть как на один из самых сильных оплотов монопольной собственности и как на вероятных врагов в минуту взрыва, социалистам приходится стремиться опять-таки путем личной пропаганды к дезорганизации этой силы, которая может им быть опасной. Привлекая в свой лагерь как членов, им сочувствующих, отдельные личности и группы из среды крестьянства, социалисты сделают противодействие его как класса менее опасным и будут иметь возможность парализовать это противодействие в минуту решающей битвы. Эти отдельные личности и группы крестьян, привлеченные заранее социалистической пропагандой, организуют в минуту образования нового строя модельные формы коллективного сельского хозяйства (колхозы, товарищества по совместной обработке земли и пр. — Б.), которые позволят городскому фабричному социализму временно не бороться с остатками монопольной поземельной собственности в руках мелких фермеров и крестьян-землевладельцев, в то же время, не отрекаясь ни на минуту от задачи социализма, устранить всю монопольную собственность. Переход земель государственных и всех крупных землевладельцев в коллективную обработку крестьянства, приставшего к социалистическому движению, отмена ипотек и долговых обязательств, обременяющих мелкие хозяйства, может значительно ослабить сопротивление крестьянства победе социальной революции, если не будет в состоянии вовсе устранить его в первую минуту. Но если будет борьба, социалисты не могут и не должны пугаться ее случайностей, и торжество переворота должно быть достигнуто ценою хотя бы самых тяжелых страданий» (Лавров. Философия и социология… Т. 2. С. 463–464). Если коротко, то смысл этой лавровской тирады таков: чтобы крестьянство не вмешивалось в ход политического переворота, совершаемого заговорщиками-социалистами в столице и других городах России, бросьте ему кость — землю, и пока оно грызется вокруг нее — захватывайте власть. Эту идею Ленин широко использовал как для привлечения крестьянских и солдатских (тех же крестьян) масс на свою сторону в период борьбы с Временным правительством (в лозунге «Земля — крестьянам!»), так и в течение всей гражданской бойни (в зависимости от складывающейся конъюнктуры на ее фронтах и в республике в целом), вплоть до отмены продразверстки в 1921 году. Но я несколько забежал вперед, вернемся в эпоху юного Ильича, к его социальному окружению, что позволит нам полнее выяснить генез его мировоззренческих установок.

В 1889–1893 годах Ленин жил близ Самары, рядом с общиной народников, с которыми часто общался и вел продолжительные дискуссии. С деятельностью народников он мог хорошо познакомиться в середине 80-х годов и через домашнего врача семьи Ульяновых Кадьяна, проходившего в 70-х годах по «делу ста девяноста трех» и отбывавшего ссылку в Симбирске (Ульянова М. И. О В. Ленине и семье Ульяновых. М.: Политиздат, 1989. С. 227). Да и сам Александр был источником определенных сведений об этом политическом течении. Поэтому совершенно неслучайно в решении важнейших общественных проблем России Ленин выступает с народнических позиций, что свидетельствует о том, кем были его подлинные духовные учителя. Так, Ленин неоднократно проявляет свойственную народникам «заботу» о крестьянской общине: «Общину, как демократическую организацию местного управления, как товарищеский или соседский союз, мы безусловно будем защищать от всякого посягательства бюрократии» (Ленин. ПСС. Т. 6. С. 344). И это сказано в 1902 году, после сорока лет отмены крепостного права, когда в российской деревне четко выкристаллизовалась тенденция развития хуторского хозяйства, частнособственническая тенденция, свидетельствовавшая о все более интенсивном втягивании послереформенного села в орбиту товарных отношений. Сказано после известного заявления Михайловского в 90-х годах, творчество которого было хорошо известно Ленину: «Обойдите всю Россию, спросите миллионы производителей… и вы убедитесь, что их хозяйственный идеал есть именно экономическая самостоятельность» (Михайловский Н. К. Сочинения. Т. VII. С. 922). И здесь на авансцене отечественной истории появляется дворянин Ульянов-Ленин, который в угоду своей утопической схеме начинает спасать разваливающуюся, спеленутую средневековыми пережитками полукрепостническую общину, то есть консервировать средневековую отсталость. Разумеется, в словесно либеральном антураже: отменой круговой поруки, свободой передвижения крестьян, свободой распоряжения землей и т. д. (Ленин. ПСС. Т. 6. С. 344). Как в условиях всеобщей капитализации, купли-продажи всего и вся, смены субъектов собственности, то есть отсутствия стабильности связей между собственниками-крестьянами (да и крестьяне ли будут собственниками земли в этих условиях?) можно сохранить общину?

В чем видит Ленин предрасположенность крестьянских масс России к социализму? В том, что русский крестьянин «даже и на сотую долю не “увязил коготок” в том участии собственности, которое делает из буржуазии половинчатого противника, а зачастую и союзника феодалов» (Ленин. ПСС. Т. 6. С. 344). Трудно объяснить, как автор «Капитализма в России» мог прийти к такому умозаключению, идущему вразрез с выводами собственного исследования. Если подобные реверансы Ленина в сторону крестьянина не носили сугубо конъюнктурного характера, что исключить нельзя, то остается лишь констатировать, что романтический образ крестьянина-социалиста, навеянный ему народниками, настолько глубоко внедрился в его сознание, что поколебать этот образ не могли никакие реалии. Как не могли факты действительности поколебать религиозную веру Чернышевского, глубоко перепахавшего Ленина (Ленин В. И. О литературе и искусстве. М., 1967. С. 652–655), в крестьянскую общину: «Потому-то и отвратительно нам слышать рассуждения отсталых экономистов о том, как дурное состояние нашего земледелия может быть исправлено… уничтожением общинного земледелия и введением на его основе частной поземельной собственности. Не потому отвратительно слышать нам эти тупоумные, суеверные рассуждения, что мы — приверженцы общинного землевладения: нет, все равно мы негодовали бы на них и тогда, когда бы думали, что частная поземельная собственность лучше общинного владения» (Чернышевский Н. Г. ПСС. Т. 5. С. 710). Рассуждения по принципу: хоть разутая и раздетая, но нравится мне община — и баста! Не так ли рассуждали рьяные защитники колхозов, совхозов и кондового советского социализма в течение десятилетий? Хотя производительность колхозно-совхозного труда была ниже, например, чем у американских фермеров, в 4–5 раз!

В ретроградных попытках Ильича сохранить сельскую общину объективно проглядывает потаенная мечта российского крепостника вернуть утраченную власть над крестьянскими душами, что соответствовало штудиям его духовных наставников и было претворено в жизнь после захвата власти.

В годы большевистской диктатуры образ Ленина трактовался односторонне, что не способствовало формированию объективного портрета вождя революции. Что было известно народу о нем в эти годы? Для детей — это «добрый дедушка», для взрослых — вождь пролетариата, защитник всех угнетенных, создатель партии, руководитель Октябрьской революции, Советского государства, автор нэпа и т. д. Но не афишировались, например, обещания Ленина крестьянской массе, даваемые им в напечатанной в марте 1903 года статье «К деревенской бедноте» и не воплощенные им в жизнь после захвата власти. Вот эти обещания: «Буржуазия… распространяет ложь о социал-демократах. Она говорит, что социал-демократы хотят отнять собственность у среднего и мелкого крестьянина. Это ложь… Социал-демократы никогда не отнимут собственность у мелких и средних хозяев, не нанимающих рабочих… Если нельзя свободной сходки устроить, свободной книжки напечатать, так как же на чиновников… управу найти?.. Социал-демократы требуют для народа полной свободы передвижения… чтобы в России были уничтожены паспорта… чтобы постоянное войско было уничтожено, а вместо него было народное ополчение, чтобы весь народ был вооружен… Для защиты государства от нападения неприятеля вовсе не нужно постоянное войско; для этого достаточно народного ополчения (даже не хочется комментировать откровенную галиматью относительно народного ополчения в эпоху высокопрофессиональных вооруженных сил развитых капстран! — Б.)… Социал-демократы требуют, чтобы каждый имел полное право исповедовать какую угодно веру совершенно свободно… распространять любую веру и менять веру… Социал-демократическая рабочая партия требует тотчас же полной отмены круговой поруки и всех законов, стесняющих крестьянина в распоряжении его землей… отдавать ее и продавать кому хочет, никого не спрашивая… полной свободы печатать всякие книжки и газеты» (Ленин. ПСС. Т. 7. С. 165, 168, 169, 170, 173, 181, 187). Ознакомившись с этими обещаниями, обитатели советско-социалистического лагеря, прошедшие его терниями, сами могут вынести вердикт — кто был прав: буржуазия или Ленин. В будущем я еще вернусь к этим обещаниям, а пока вернемся к портрету Ленина. В течение длительного времени меня интересовали вопросы: на какие средства существовали многие годы за границей Ленин и его шайка и на какие средства они в 1917 году готовили переворот? На них частично дает ответы сам Ленин. Возьмем ПСС Ленина. Т. 46. С. 414 (письмо Ленина из Парижа от 3 декабря 1904 года в Россию А. А. Богданову, Р. С. Землячке, М, М. Литвинову): «Во что бы то ни стало… деньги, деньги сюда, зарежьте кого хотите, но давайте денег… ценой чего угодно надо достать деньжонок, хоть пару тысяч».

Следующее письмо Ленина в Россию соратнице по партии Землячке от 13 декабря 1904 года: «Деньги нужны страшно. Примите немедленно все меры, чтобы выслать хоть 1–2 тысячи рублей» (указ. соч., с. 423–424).

Еще одно письмо. Ленин — О. А. Пятницкому (из Женевы в Россию от 2 декабря 1904 года): «Денежный вопрос самый отчаянный… Надо приложить все усилия, чтобы достать большой куш… Надо разорваться, но достать куш» (указ. соч., с. 396). И соратники по партии, в том числе Сталин, как член боевой дружины, разрывались и разрывали других, но куши достали. В марте 1906 года боевая дружина социал-демократов города Душета Тифлисской губернии награбила более 200 000 рублей. Московские боевики большевиков в том же месяце ограбили Купеческий банк на 875 000 рублей (Военно-боевая работа партии большевиков. М., 1973. С. 99). Грабили магазины (Старинов И. Г. Мины ждут своего часа. М.: Военное изд-во Мин-ва обороны СССР, 1964. С. 48), охотились за кассирами, инкассаторами (Дзержинский Ф. Э. Дневник заключенного. М.: Молодая гвардия). При проведении этих терактов гибель рядовых граждан оправдывалась теорией «жертв ради светлого будущего». Нужно ли это «светлое будущее» самим жертвам, естественно, никто не спрашивал. Да если бы даже они и возроптали, ответ был известен: обыватели, мещанские пиявки и т. п. По этой части новые социальные реформаторы были большие мастера. С приходом к власти Ленина эта людоедская теория стала основой внешней и внутренней политики большевистского правительства.

Вернемся к периоду подполья. На прозаический вопрос, как жить революционеру-профессионалу, Ленин, как видно из вышесказанного, отвечал предельно ясно: резать и грабить. Революция 1905–1907 годов добавила красок к облику Ленина как страстного вдохновителя организации боевых отрядов при комитетах РСДРП и ведения ими беспощадной войны против институтов самодержавного государства с применением любых видов оружия вплоть до кипятка и кислоты (Ленин. ПСС. Т. 11. С. 337, 339, 340). Чтобы эта обыкновенная уголовщина выглядела респектабельно, была подведена соответствующая теоретическая база: «Вооруженная борьба преследует две различные цели… Во-первых, убийство отдельных лиц, начальников и подчиненных военно-полицейской службы… Во-вторых, конфискацию денежных средств как у правительства, так и у частных лиц. Конфискуемые средства частью идут на партию, частью… на вооружение и подготовку восстания, частью на содержание лиц, ведущих… борьбу… Мелкие экспроприации идут прежде всего на содержание “экспроприаторов”… Старый русский терроризм был делом интеллигента-заговорщика; теперь партизанскую борьбу ведет… рабочий боевик или просто безработный рабочий… Считать вообще анормальной и деморализующей гражданскую войну или партизанскую войну, как одну из ее форм, марксист не может. Марксист стоит на почве классовой борьбы, а не социального мира… Говорят: партизанская война приближает сознательный пролетариат к опустившимся пропойцам-босякам. Это верно. Но отсюда следует только то, что… это средство должно быть подчинено другим… облагорожено просветительным и организующим влиянием социализма» (Ленин. ПСС. Т. 14. С. 4–9). Недурно?! Оказывается, грабить и убивать только для себя — это низко. Если в целях грядущего социализма — то сколько душе угодно! Да если еще не забудешь отчислить в партийную кассу, тут уж индульгенция от самого Ленина обеспечена! Не здесь ли истоки сталинской аморальщины и вседозволенности? Плох ученик, если он не превосходит учителя. Коба оказался превосходным учеником. И здесь хочется спросить у А. Гельмана, утверждающего, что Сталин изменил ленинскому нравственному началу («Правда», 14. 06. 88): изменял ли кто кому и кто у кого что наследовал? Выше я приводил, как Ленин понимал нравственность, ничем не отличавшуюся от нравственности разбойника с большой дороги. А кому принадлежат слова: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию!» — разве не Ленину? Но ради кого он стремился перевернуть Россию? Ради человека? Действительно, Россию перевернули, дорвавшись до власти. Да еще как перевернули! До сих пор опомниться не можем. Храмы взорваны, традиции уничтожены, работник выведен, доброта и милосердие вытравлены, человек раздавлен. Правда, кое в чем и преуспели — в раболепии и доносительстве, взяточничестве и пьянстве, жестокосердии и равнодушии ко всем и ко всему. И кому мы всем этим обязаны? После ХХ съезда КПСС все грехи стали валить на Сталина. Но Сталин был только логическим следствием системы, заложенной еще Лениным и его окружением, в том числе и самим Сталиным. Чтобы убедиться в этом, достаточно беглого взгляда на историю возникновения и развития большевистской партии. Вот основные вехи становления этого политического чудовища. Год 1903 — зарождение в лоне РСДРП. Но Ленина не устраивает «сожительство» с меньшевиками, с такими общепризнанными теоретиками и практиками рабочего движения, как Плеханов, Аксельрод, Мартов и другие, рядом с которыми его теоретические и практические изыски выглядят, по сути, более реакционными, чем революционными. Прекрасно понимая, что в лоне единой политической организации, объединяющей большевиков и меньшевиков, ему никогда не удастся реализовать свои социалистические утопии, он идет на раскол. По инициативе его и его сторонников весной 1905 года созывается III съезд РСДРП в целях создания карманной партии, всецело ориентирующейся на своего вождя. Тезис Луначарского «Нам нужно одно: власть партии над отдельными членами» (III съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 103) предельно четко фиксирует мотив раскольнических амбиций Ленина. И хотя Луначарский оговаривается, что партия будет контролировать выбранных вождей (указ. соч., с. 103), эту оговорку необходимо рассматривать как типичный демагогический трюк, рассчитанный на легковерных, малограмотных и политически неискушенных членов партии.

Следующим вехообразным шагом нарушения партийной дисциплины со стороны Ленина (который, необходимо отметить, очень часто любил разглагольствовать о соблюдении дисциплины в рядах своей карманной партии) было игнорирование постановления IV съезда РСДРП о запрещении партизанских выступлений как дискредитировавших партию и революционное движение в целом. Вопреки воле IV съезда большевики по инициативе Ленина проводят в Таммерфорсе в ноябре 1906 года конференцию военных и боевых организаций РСДРП, на которой террористическая деятельность узаконивается (ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. ОГИЗ ГОСПОЛИТИЗДАТ, 1941. Ч. 1. С. 94).

Апофеозом раскольнической тактики Ленина стала Шестая (Пражская) конференция РСДРП в январе 1912 года, положившая начало самостоятельному существованию партии большевиков. Так в социал-демократическом движении России возникает заговорщическая фракция, для подавляющего большинства членов которой характерны очень низкий порог критичности, фетишистская форма сознания, рабская покорность своим неведомым вождям ради реализации заманчивых социальных утопий. Добровольное подчинение партийным инстанциям всякого уровня оправдывалось подпольными условиями существования партии. Но эти же условия ткали вокруг каждого участника подпольной борьбы определенный романтический флер его сопричастности чему-то необычному, что компенсировало в определенной мере необходимость подчинения суровой партийной дисциплине. Острота же социальных конфликтов, раздиравших Россию начала ХХ века, свидетельствовала о непрочности самодержавия, о временности тягот подпольного существования.

С автономизацией существования большевистской партии актуализируется старая народовольческая идея (вернее, Ткачева, большим почитателем которого был Ленин) захвата власти партией за спиной народа, хотя и с его помощью. Если к этому прибавить, что сама партия была построена на основе принципа централизма — подчинения нижестоящей парторганизации вышестоящей и с момента зарождения революционного народничества в России леворадикальной партии отводилась роль демиурга социалистического переустройства общества, то становятся вполне видимы истоки командно-административной системы, спеленавшей наше общество, критики которой почему-то ищут эти истоки на рубеже 20–30-х годов. Отсутствие демократии было заложено самой ленинской концепцией государственного и партийного строительства, и нет ничего более комического, чем разговоры в перестроечные годы о возрождении ленинского облика социализма, ленинской концепции социалистической демократии. Для Ленина не было более бранного слова, чем демократия (Х съезд РКП(б). Стенотчет. М., 1963. С. 391). Человек, поставивший своей целью перевернуть Россию и не гнушавшийся кровавым разбоем, ничего и не мог создать, кроме казарменного строя с пыточными камерами и принудработами.

От бурь Первой мировой войны Ленин укрывался в Швейцарии, где в 1915 году открыл, по оценкам его апологетов, гениальный закон неравномерного развития капитализма в эпоху империализма (Ленин. ПСС. Т. 26. С. ХХIV), на основании которого сделал вывод, «что возможна победа социализма первоначально в немногих или даже в одной отдельно взятой капиталистической стране» (Ленин. ПСС. Т. 26. С. 354). Ничего гениального в этой формуле нет, ибо она является перепевом давно высказанной Герценом, Чернышевским, Ткачевым точки зрения, соответствующей «диалектике отсталости», согласно которой политически и экономически отсталой от Западной Европы, но сохранившей общину России легче перейти на более высокую ступень общественного развития — к социализму, минуя капитализм. Неравномерность же развития субъектов мировой истории, а не только капитализма, факт, известный давно до Ленина.

Среди швейцарской тиши, которая должна бы навеять бесконечное благоговение пред красотой живой природы и жизни человеческой, у российского Герострата, однако, рождаются чувства противоположного характера: одержимый бесом разрушения, он ждет не дождется, когда нависшая над Европой грозовая атмосфера разразится войной с участием России. Ибо таковая обострит все социальные противоречия в стране, еще окончательно не окрепшей после Русско-японской войны и революции 1905–1907 годов, вызовет широкое недовольство, а может быть, и широкомасштабную смуту, в омуте которой можно попытаться и власть захватить. Своими надеждами в январе 1913 года Ленин делится с Горьким: «Война Австрии с Россией была бы очень полезна для революции» («Советская Россия» 17.04.2007). Народные бедствия как следствие войны Ленина абсолютно не волнуют: он обуреваем одной мыслью — как войну использовать для захвата власти. Он бредит кровавыми фантазиями перевода мировой бойни в бойню гражданской войны и нескончаемыми войнами победившего социализма с его врагами. Он уже наяву представляет, как «победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира… поднимая в них восстание против капиталистов, выступая… с военной силой против эксплуататорских классов и их государств» (Ленин. ПСС. Т. 26. С. 354). Это — август 1915 года. В творчестве народовольца Ленина появляются мотивы, неизвестные старым народовольцам, — мотивы социал-империализма, которые у него год от года только крепчают.

Год спустя, июль 1916: «Не изменяя социализму, мы должны поддерживать всякое восстание против нашего главного врага, буржуазии крупных государств» (Ленин. ПСС. Т. 30. С. 30).

Сентябрь 1916 года: «Только после того как мы низвергнем, окончательно победим и экспроприируем буржуазию во всем мире, а не только в одной стране, войны станут невозможными… “Социальные” попы и оппортунисты всегда готовы мечтать о будущем мирном социализме, но они как раз тем и отличаются от революционных социал-демократов, что не хотят думать и помышлять об ожесточенной классовой борьбе и классовых войнах для осуществления этого прекрасного будущего» (указ. соч., с. 133–134). Слышишь, народ русский?! Тебя ждет прекрасное будущее — быть хворостом мировой революции! Советские коммунисты все уши нам прожужжали в течение десятилетий о безграничном народолюбии и миролюбии основателя Советского государства, о том, что авторами всех захватнических войн являются акулы капитализма-империализма. Хватит свистеть, подлые лицемеры! Вот один из провокаторов вскоре развязанных империалистических войн с социалистическим оскалом — враг России и всего русского — ваш Ленин!

Не лишены интереса высказывания Ленина и по поводу политики разоружения. Сентябрь — октябрь 1916 года: «Не чем иным, как проявлением именно отчаяния, является, по своему объективному значению, “требование” разоружения — вернее сказать: мечтание о разоружении… Объективно, “разоружение” есть самая национальная, специфически-национальная программа мелких государств, отнюдь не интернациональная программа интернациональной революционной социал-демократии… Но тот не социалист, кто ждет осуществления социализма помимо социальной революции и диктатуры пролетариата… Поставить в программу “разоружение” значит сказать вообще: мы против применения оружия. В этом так же нет ни грана марксизма, как если бы мы сказали: мы против применения насилия» (указ. соч., с. 136, 143, 152).

Как известно, Николай II в 1899 году обратился к западным державам, предлагая созвать конференцию по разоружению. Ответом было молчание. И тут появляется соотечественник царя, которого он клеймит как «кровавого», империалиста, и грозит в случае прихода к власти раздуть мировой пожар, в топку которого бросить народы России. Ради удовлетворения своих бесовских амбиций народной крови ему не жалко! Так кто больший кровавый империалист — Николай II или Ленин?!

Такова идеологическо-практическая амуниция, с которой Ленин и его карманная партия подошли к Февральской революции 1917 года. Народоволец и социал-империалист Ульянов-Ленин ждал своего часа.

Рассмотрев основные течения русского социализма, зародившегося на рубеже 30–40-х годов ХIХ века и функционировавшего почти до конца ХХ века, есть смысл выделить то общее, что объединяло их в единую концепцию. Типические черты этой концепции суть:

1. Спасение России возможно только на основе ее социалистического переустройства.

2. Возможность «перепрыгивания» России через буржуазный путь развития.

3. Третирование Запада как «больного», отрицание конституции, парламента, буржуазной демократии как неорганических для России явлений, отрицание западного, буржуазного пути развития с его социальной дисгармонией, пролетариатством в целом.

4. Искусственное подталкивание истории, революционное нетерпение свершения социалистического переворота и в связи с этим направление революционной энергии не на политическое просвещение народных масс, а на совершенствование техники революционных выступлений — организацию бунтов, восстаний, способов проникновения в институты государственной власти (подрыва ее изнутри) и т. п. Примечательна в этом аспекте реплика Ткачева: «Ждать! Учиться, перевоспитываться! Да имеем ли мы право ждать? Имеем ли мы право тратить время на перевоспитание?» (Ткачев П. Н. Сочинения в 2 томах. Т. 2. С. 22). Ему вторит его эпигон Желябов: «История движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать» (Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М.: Мысль, 1978. С. 147), а также Ленин, который работу по политическому перевоспитанию рабочих назвал «…филистерской пошлостью, пытающейся оттянуть движение» (Четвертый (объединительный) съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 380, 633). Развитие классового самосознания рабочих было не в интересах Ленина, его «карманная» партия и съезд по инициативе Ленина «режут» идею созыва рабочего съезда (Пятый (Лондонский) съезд РСДРП. Протоколы. М., 1963. С. 612–613; на этом съезде количественно преобладали большевики).

5. Абсолютизация деятельности революционной партии — инициатора социалистического переустройства России, неверие в народ, заговорщический характер партии и ее деятельности.

6. Мессианизм — идеализация самобытного пути развития России, ее исторического призвания в решении судеб других народов, мира в целом.

7. «Диалектика отсталости» — проповедь цивилизационной отсталости России как преимущества для перехода на более высокую ступень общественного развития, минуя предыдущую.

8. Социал-империализм (с этапа ленинизма).

Необходимо отметить, что «ахиллесовой пятой» русского социализма в целом является социологический субъективизм.

Дни Временного правительства

Во второй половине февраля 1917 года в столице империи обострилась топливно-продовольственная проблема, нехватка хлеба в лавках, дополнявшаяся низкой зарплатой и ростом цен. Обычной картиной стали очереди за хлебом. Требования рабочих Путиловского завода увеличить зарплату на 50 % администрация отклонила, согласившись на 20 % (Февральская революция 1917. Сборник документов и материалов. Рос. гос. гум. ун-т. М., 1996. С. 18). На прекращение работ хозяева ответили локаутом, на некоторых предприятиях забастовщиков уволили. Страсти накалились еще больше. Особенно ситуация обострилась в последнюю неделю месяца, когда с 23 февраля количество бастующих стало увеличиваться в геометрической прогрессии. Волны бастующих и симпатизирующих им горожан буквально наводнили улицы и площади Петрограда. Городовые и казаки уже не в состоянии были справиться с морем озлобленного трудового люда.

Одни современные исследователи февральской катастрофы причины столь бурной многолюдности видят в общей неспособности царских министров разрешить давно накапливающиеся проблемы с транспортом, подвозом топлива и продовольствия, своевременным разрешением трудовых споров, обузданием алчности хозяев, невниманием к нарастающим нуждам рабочих, отягощенных бременем военного лихолетья, потерей кормильцев, многодетностью и прочими проблемами быта.

Другие — во внезапно, как девятый вал, утопившем столицу океане бунтовщиков. Причину этого людского цунами усматривают в кознях британской и немецкой разведок, заранее готовивших этот сценарий всенародного возмущения к отъезду императора из столицы. Ибо до его отъезда в Питере было относительно спокойно, а стоило ему покинуть Царское Село, как буквально на следующий день в городе словно плотину прорвало — начались забастовки на заводах, с каждым днем все более внушительные. Были отмечены многочисленные факты сознательного обострения социальной напряженности — закрытие хлебных лавок и магазинов, недовоз в пекарни муки, срыв подвоза топлива (например, керосина) и т. п.

23 февраля бастовало 78 000 рабочих (указ. соч., с. 25).

24 февраля бастовало уже 158 000 (указ. соч., с. 27).

25 февраля бастовало уже 201 000 (указ. соч., с. 34).

К все увеличивающимся толпам рабочих с каждым днем в больших количествах стали присоединяться учащиеся и студенты, домохозяйки и прочий мещанский люд. Движение уличных толп сопровождалось разгромом хлебных лавок, магазинов и торговых точек. Во многих местах полицейские и войсковые команды стреляют в толпу, много убитых и раненых.

С 26 февраля к толпам бунтовщиков стали присоединяться солдаты запасных полков с оружием, которые разгоняли полицейских и казаков. Начался погром полицейских участков, судебных зданий, освобождение из тюрем заключенных. По городу разъезжают на автомобилях вооруженные солдаты, город покрывается красными знаменами, повсюду уничтожаются символы старой власти. Общее ликование (указ. соч., с. 75).

27.2.17 — манифест РСДРП «Ко всем гражданам России» о падении царской власти и необходимости образования Временного революционного правительства (указ. соч., с. 77). Распространяются листовки РСДРП и эсеров с призывом к рабочим создавать стачкомы, представители которых составят Совет рабочих депутатов, который и создаст Временное революционное правительство (указ. соч., с. 79–80). Образование в этот же день Совета рабочих депутатов от представителей заводов, воинских частей, социалистических партий. Председателем Совета избран меньшевик Чхеидзе, его товарищами (заместителями) — трудовик Керенский и Скобелев (указ. соч., с. 82–83). Последний был меньшевиком (Вадим Кожинов. Россия. Век ХХ (1901–1939). М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 143). В этот же день был образован Временный комитет Государственной думы во главе с ее председателем Родзянко (Георгий Катков. Февральская революция. М.: ЦЕНТРПОЛИГРАФ, 2006. С. 399).

В ночь с 1 на 2 марта 1917 года на заседании Временного комитета Госдумы с участием представителей от Петросовета Чхеидзе и Керенского, которые были одновременно и членами Временного комитета, было образовано Временное правительство с председателем князем Г. Е. Львовым, бывшим руководителем «Земгора». Для этой должности больше подходила кандидатура председателя Госдумы Родзянко, волевого думского борца, лишенного лукавства, авторитетного и прямолинейного. Но из-за отказа поддержать идею дворцового переворота в конце 1916 года он потерял доверие заговорщиков в пользу мямли Львова (указ. соч., с. 316), или «шляпы», по определению Милюкова (указ. соч., с. 401), деятеля «политически малограмотного» (Павел Дмитриевич Долгоруков. Великая разруха. Воспоминания основателя партии кадетов. 1916–1926. М.: ЦЕНТРПОЛИГРАФ, 2007. С. 8). Мягкий Львов больше устраивал лидера кадетов, и на «тайной вечере» с 1 на 2 марта судьба Родзянко была решена не в пользу России. Есть мнение, что российское масонство активно готовило приход Февральской революции и крупный масон Львов (Бегунов Ю. К. Тайные силы в истории России. М.: Изд-во газеты «Патриот», 2000. С. 176) — их ставленник (Георгий Катков… С. 401). Масонами были и все три члена президиума ЦИКа Петросовета — Чхеидзе, Керенский (масон 31-й степени, — Бегунов… С. 176), Скобелев и два из четырех ведущих членов секретариата — Гвоздев и Соколов (Кожинов… С. 145). По утверждению Кожинова, во Временном правительстве первого состава 9 министров из 11 (кроме Гучкова и Милюкова) были масонами. Среди них и министр путей сообщения Некрасов, «негосударственный человек и мелкопробный демагог, один из предателей Корнилова» (Долгоруков… С. 11), впоследствии перешедший к большевикам. В целом из трех его составов было 23 масона из 29 (Кожинов… С. 144–145). Объяснять, кто такие масоны, я думаю, не надо — литературы о них более чем предостаточно. Организация, возникшая в начале ХVIII века по инициативе евреев, поставила целью подчинить своей власти, еврейскому Фининтерну, центром которого сегодня является Уолл-стрит, весь мир. И на сегодняшний день в реализации своих замыслов они продвинулись весьма далеко — долларовой паутиной опутана вся планета. Но вернемся к первым дням Временного правительства.

Итак, Временное правительство сформировано. Избран председатель. Портфель министра юстиции обрел Керенский, который одновременно с согласия солдат и граждан на митинге 2 марта в стенах Петросовета остался заместителем председателя Петросовета Чхеидзе (Февральская революция 1917… С. 94). Таким образом, руководители Временного правительства и Петросовета оказались членами одной политической организации, идеологическая направленность которой была враждебна интересам России и члены которой обязаны были исполнять волю высшего руководства Фининтерна. Последующая деятельность Временного правительства и Петросовета является демонстрацией реализации этой воли — демонтаж институтов бывшей государственной власти, насаждение политических институтов, подрывающих авторитет новой власти и сеющих смуту и хаос в головах людей и в обществе. Первый удар чудовищной силы был нанесен по вооруженным силам — выход 1 марта 1917 года приказа № 1 от имени Петросовета (еще до образования Временного правительства!). И хотя он формально предназначался для Петроградского военного округа, но тираж в 9 миллионов экземпляров (Кожинов… С. 141) явно подразумевал другую географию и аудиторию. Суть его сводилась к немедленному выбору во всех воинских подразделениях солдатских комитетов и отправке по одному представителю 2 марта в Петросовет; во всех политических выступлениях воинская часть подчиняется Петросовету и своим комитетам; любой вид оружия должен находиться в распоряжении и под контролем ротных и батальонных комитетов и ни в коем случае не выдаваться офицерам; вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты пользуются теми же правами, что и все граждане, отдание чести вне службы отменяется; обращение офицеров к солдатам только на «вы» и т. п. (Февральская революция 1917… С. 89–90). И воюющая армия, уставшая от беспрерывных поражений, постоянного катастрофического дефицита боеприпасов и других видов вооружения, с восторгом встретила подобный приказ. Армия превратилась в дискуссионный клуб — бесконечные собрания-заседания по выбору солдатских комитетов, обсуждение приказов, демонстративное игнорирование и унижение офицерского состава. Началось всеобщее ослабление воинской дисциплины, деморализация армии и тыла, постепенное погружение всей страны в хаотическое состояние. Углублению общего кризиса в стране способствовала и принятая Временным правительством программа из восьми пунктов, которая по своей разрушительной силе ничем не отличалась от приказа № 1. Вот эти пункты:

1) полная амнистия за все политические и религиозные преступления;

2) предоставляются все демократические свободы (слова, печати, собраний и пр.) гражданам и военным;

3) устранение всех видов дискриминации по классовому, религиозному и расовому признаку;

4) немедленная подготовка к выборам в Учредительное собрание;

5) замена полиции народной милицией с избранием офицеров, подчиняющихся местной администрации;

6) новые выборы на основе всеобщего избирательного права для всех органов местного самоуправления;

7) военные части, принимавшие участие в революционном движении, не подлежат разоружению или выводу из Петрограда;

8) распространение всех гражданских свобод на солдат и военный персонал вне службы (Георгий Катков… С. 419–420).

Приказ № 1 и программа Временного правительства превращали Россию в самую демократическую из всех воюющих стран. Настолько демократическую, что это провоцировало разнуздание всех нравственных скреп. Вся злоба, веками копившаяся в народе против привилегированных классов, вышла наружу, воплотившись в дикие расправы над офицерами армии и флота, особенно высшего комсостава и в частях, расположенных ближе к Петрограду. В значительно меньшей степени анархическая волна коснулась южных армий, среди которых разложенческая литература широкого хождения не имела, хотя без эксцессов не обошлось. Развалу армии способствовало само правительство. Видимо, чтобы обезопасить армию от влияния преданных самодержавию старых служак, военный министр Гучков за два месяца пребывания на посту успел уволить до 60 % генералов (Я. Седова. Великий магистр революции. М.: Алгоритм; Эксмо, 2006. С. 181). Напрашивается вопрос: если объявляется курс на продолжение войны до победного конца, но декретируются принципы, до основания разлагающие фронт и тыл, то как в условиях всеобщей дезорганизации Россия может продолжать войну? А скоропалительное разложение фронта и тыла автоматически превращало Россию в недееспособного военного союзника по Антанте. Переворот закладывал условия гражданской войны, и предполагать, что в этих условиях Россия способна будет сохранять боеспособность армии к продолжению наступательных операций на Восточном фронте, было бы проявлением нездорового оптимизма. Думаю, все эти последствия переворота кукловоды Фининтерна, спровоцировавшие Первую мировую, предвидели и были убеждены, что Германия уже настолько истощена войной, что не способна на Западном фронте предпринять крупномасштабные наступательные операции, и потому настало время реализовать давно вынашиваемые планы (с начала ХIХ века) по уничтожению российского самодержавия и попутно по окончании войны лишить лавров победителя. Осуществлению этих замыслов способствовал и возникший после двух с половиной лет тяжелейшей войны крайне острый кризис в политической и экономической сферах: кризис политического руководства страной — недееспособный царь, недееспособное правительство; в сфере экономики — крайне острый транспортный кризис, менее острые — топливный и продовольственный. Топлива и продовольствия хватало — не хватало ума рационально организовать подвоз его из зажиточных районов страны в менее обеспеченные. Бесконтрольные министры, не чувствуя жесткой руки императора, эти вопросы первой необходимости пустили на самотек. Когда «невидимая рука» заговорщиков слегка придушила хлебно-топливные артерии, то министры, не привыкшие к столь экстремальным ситуациям, растерялись, а пока приходили в себя, буйные толпы восставших завладели положением и добрались до самих министров, всех отправив в Петропавловку.

Подоплеку стремительного Февральского переворота, на мой взгляд, довольно убедительно рисует Н. Стариков, который находит, что в погружении России в хаос были заинтересованы ее союзники. Переворот именно в феврале обусловливался для союзников следующими причинами:

1) промышленность стала снабжать фронт достаточным количеством вооружения, даже с избытком, что обеспечивало возможность наступательных операций в течение 1917 года;

2) Германия была на грани истощения материальных и людских ресурсов и не могла в течение длительного срока продолжать войну, что обеспечивало России вхождение в число победителей;

3) русский генштаб готовил в марте — апреле 1917 года десант на Босфор, захват которого придал бы русской армии мощный моральный импульс, в таких условиях рассчитывать на успех антидинастического заговора было бы нереально. Поэтому февраль был последним месяцем, наиболее благоприятным для осуществления переворота (Николай Стариков. 1917. Разгадка «русской» революции. «Питер», М., Минск, 2012. С. 28–35).

Для прикрытия готовящегося переворота, его подготовки и осуществления в начале февраля 1917 года в Петрограде союзники провели очередную межсоюзническую конференцию, якобы для координации действий в организации будущего наступления (указ. соч., с. 42–43). С кем в действительности союзники координировали свои действия, показали события последней недели февраля. Как далее развивались события, я показал выше.

Временное правительство с первых дней, дабы обуздать разбушевавшиеся волны бунтовщиков, пыталось решить многие вопросы социально-экономического порядка — зарплаты, разрешения конфликтов между рабочими и заводчиками, политики цен, проблем транспорта, сырья и продовольствия и пр. (Анатомия революции… С. 93–94).

Вопросами регулирования взаимоотношений между рабочими и владельцами заводов и фабрик с первых дней революции занимался и Петросовет. Так, 10 марта 1917 года было достигнуто соглашение между Петросоветом и Петроградским обществом заводчиков и фабрикантов о «примирительных камерах» для разрешения конфликтов с участием по 50 % рабочих и управляющих (указ. соч., с. 84–85). Но ни политика Временного правительства, ни Петросовета в области трудовых отношений по многим причинам к быстрым и значимым результатам не приводила. Решение вопросов повышения зарплаты, условий труда, рабочего контроля затягивалось. Рабочие не понимали, почему они, внесшие немалую лепту в возникновение нового государства, не в состоянии улучшить свое материальное положение, обезопасить себя от увольнений и т. д. Владельцы же предприятий жаловались, в свою очередь, на возникшие новшества — частые собрания рабочих в рабочее время, их попытки расширить зону контроля на предприятии и т. п. (указ. соч., с. 94–97). Оперативная нерешаемость этих споров вела к взаимному недоверию сторон, нарастанию производственной напряженности и в целом к разочарованию трудовых масс в новой власти. Но не решались властью и еще два вопроса, более важных. Как известно, Временное правительство с первых дней своего существования заявило о продолжении войны до победного конца (из обращения Временного правительства «К гражданам России» 6 марта 1917 года — указ. соч., с. 176), хотя на первых порах это заявление не нашло массового сопротивления со стороны солдат и рабочих, еще опьяненных быстрой победой над царизмом и вспыхнувшим патриотизмом. Да и власть не выпячивала этот лозунг. Лозунг о мире стал быстро набирать остроту с приездом Ленина и нотой министра иностранных дел Милюкова от 18 апреля, заверявшей союзников в продолжении войны до победного конца, что и послужило первым, апрельским правительственным кризисом.

Второй вопрос касался земли. С падением самодержавия земельный вопрос, который никогда не затухал в крестьянском сознании, особенно после отмены крепостного права, реанимировался с особой силой. Институты прежней власти пали, новые еще были в утробном состоянии образования. Прежний репрессивный полицейский аппарат исчез, народная милиция о себе пока еще никак не заявила. Волостные и уездные комитеты избирались местным населением. И крестьянство, и ранее-то не слишком обременяемое полицейским надзором, сейчас вовсе осталось без пригляда, почувствовав себя хозяевами положения. Начался захват земли, арендуемой у помещиков, у разбогатевших односельчан, хуторян и отрубников (Революция и человек. М., 1996. С. 117). Земельные страсти доходили до фронта, внося беспокойство в души солдат — вчерашних крестьян: «Там землю захватывают и делят, а я здесь так и останусь без земли». И началось массовое дезертирство. Власть пыталась бороться с самозахватами, но безуспешно, уговаривая крестьян подождать до Учредительного собрания, которое и разрешит все земельные вопросы. Да только кто ждать станет?! Когда земля вот, рядом — иди и бери. Не желая оперативно решать эти два вопроса — о мире и земле, — Временное правительство лишь накаляло обстановку в окопах и в тылу, катастрофически быстро теряя доверие к себе. Безбрежная демократия в условиях военного времени провоцировала самоуправство, повсеместную дезорганизацию и анархию, особенно в сельской периферии.

А где наш герой Октября?! Пока свершался Февральский переворот и проходила дезорганизация всей общественной жизни, Ленин, в январе 17-го еще не веривший в революцию в России, маялся в Швейцарии. Узнав о свершении таковой, Ленин развил бурную деятельность по поводу переезда на родину. После интенсивных переговоров заинтересованных с обеих сторон лиц Германия разрешает провоз через свою территорию пломбированного вагона с Лениным и его соратниками, среди которых 23 еврея, 2 грузина, 4 русских (все женщины, жены революционеров), всего 32 человека плюс два майора германского генштаба (Стариков… С. 152–153). Через месяц таким же способом проследовали еще два поезда с лидерами меньшевиков Мартовым, Аксельродом, эсерами, бундовцами и пр. (Стариков… С. 153–154). Всего в трех поездах из Швейцарии прибыло 224 революционера, среди них — 170 евреев (Бегунов… С. 223). Небольшая пикантность: билеты до России группе Ленина оплатило Временное правительство (Стариков… С. 168).

Тем временем из Америки на встречу с Лениным спешит Троцкий с соратниками по разрешению Временного правительства (Стариков… С. 184) и прибывает в Россию 3 мая с крупными суммами американских долларов от американского банкира Шиффа и других американских банкиров — спонсоров эсеров и социал-демократов в революции 1905 года (Стариков… С. 188). Вместе с Троцким прибыла многочисленная гвардия революционеров еврейского происхождения. В дополнение к его десанту во Владивостоке высадилась другая многочисленная группа социалистов-революционеров еврейского происхождения на двух пароходах из Америки. 265 из них были протеже Шиффа, они были включены после Октябрьского переворота в правительственный аппарат Петрограда, в котором в 1918 году было 16 русских и 371 еврей (Бегунов… С. 223).

Со всего света евреи спешили в Россию делать русскую революцию с разрешения Временного правительства, члены которого были хорошо осведомлены об их прошлой антигосударственной, антироссийской деятельности. Они не скрывали своих целей перед приездом в Россию — революционное социалистическое переустройство ее. В концентрированной форме эта цель была выражена в апрельских тезисах Ленина на следующий день после его приезда в Россию — 4 апреля 1917 года. В них Ленин провозглашает курс на социалистическую революцию, гражданскую войну и переход власти к Советам рабочих депутатов. Фактически объявляется война Временному правительству в условиях военного времени! Лидеры большевиков открыто пропагандируют свои антиправительственные, антироссийские программы. Вот выдержка из программного заявления Троцкого летом 1917 года относительно цели его приезда в Россию: «Мы должны превратить ее (Россию. — Б.) в пустыню, населенную белыми неграми, которым мы дадим такую тиранию, какая не снилась никогда самым страшным деспотам Востока. Разница лишь в том, что тирания эта будет не справа, а слева, и не белая, а красная. В буквальном смысле этого слова красная, ибо мы прольем такие потоки крови, перед которыми содрогнутся и побледнеют все человеческие потери капиталистических войн. Крупнейшие банкиры из-за океана будут работать в теснейшем контакте с нами. Если мы выиграем революцию, раздавим Россию, то на погребальных обломках ее укрепим власть сионизма и станем такой силой, перед которой весь мир опустится на колени. Мы покажем, что такое настоящая власть. Путем террора, кровавых бань мы доведем русскую интеллигенцию до полного отупленья, до идиотизма, до животного состояния…» (указ. соч., с. 229–230). За подобную пропаганду в условиях военного времени в любой стране с уважающим себя правительством следовал бы немедленный расстрел. А Временное правительство даже ухом не ведет. В стране, охваченной революционным брожением, оно только и делает, что подбрасывает хворосту в костер разнузданных эгоистических страстей фронта и тыла, ослабляя и без того никудышные правительственные вожжи. Вместо того чтобы думать, как выйти, не потеряв лицо, из войны, основательно подорвавшей и продолжавшей катастрофически подрывать политические, экономические и моральные скрепы общества, как обуздать вырвавшуюся из темных глубин широких народных масс буйную энергию и направить ее в созидательное русло, пока она не разнесла всю страну вдребезги, правительство совершает одну глупость за другой, еще больше накаляя атмосферу всеобщего недовольства. Казалось бы, здравый смысл должен был подсказать, что в условиях быстро нарастающего послефевральского хаоса и в целях его преодоления необходимо было срочно заключать мир с Германией, ускорить созыв Учредительного собрания, пока еще народ массово идет за эсерами и меньшевиками, переловить и перестрелять всю ленинскую шайку, приехавшую на немецкие и американские деньги развязывать гражданскую войну. Правда, возникает вопрос: а для чего ее вообще было пускать в Россию, зная о ее преступных намерениях? Ответ на него дал на допросе спустя двадцать лет, во время сталинских чисток, бывший профессиональный революционер, активный участник Октябрьского переворота и Гражданской войны, с 1923 по 1927 годы замнаркома иностранных дел Раковский: предназначением Керенского при вхождении во Временное правительство являлась сдача государства коммунизму, то есть Ленину (указ. соч., с. 230–234). И тогда становятся объяснимы все нелепые с первого взгляда шаги Временного правительства: согласие на публикацию приказа № 1, разрешение на въезд в Россию шайки Ленина (хотя имелось объявление Временного правительства о причислении всех русских, проехавших через Германию, к государственным изменникам, — Стариков. С. 138); торжественная встреча Ленина в Петрограде 3 апреля; индифферентное отношение к апрельским тезисам Ленина, объявившим войну Временному правительству; нота Милюкова о продолжении войны до победного конца; публикация в начале мая «Декларации прав солдата» Керенского, по своей разрушительной силе идентичной приказу № 1; проведение на Южном фронте в июне наступательной операции, заранее прогнозируемой как провальная; сверхлиберальное отношение к большевикам, пытавшимся в начале июля свалить Временное правительство; преступная снисходительность к открытому проведению в центре Петрограда большевиками в конце июля — начале августа своей «малины», на которой в насмешку над Керенским было принято решение о подготовке вооруженного восстания; предательство Керенским Корнилова в конце августа; преступное затягивание назначенных в середине июня на 17 сентября выборов в Учредительное собрание (Знаменский О. Н. Всероссийское Учредительное собрание. Л.: Наука, Ленинградское отд., 1976. С. 108–109), на котором были бы решены вопросы формирования законного постоянного российского правительства, земли и мира, что выбило бы почву из-под ног ленинской братвы (перенос выборов в Учредительное собрание на 12 ноября был сознательным подыгрыванием большевистской мафии); преступное равнодушие к публичному раскрытию 10 октября Каменевым и Зиновьевым ленинского плана вооруженного восстания в ближайшие дни.

Сильнейшая дестабилизация российского общества, особенно в городах и армейских частях фронта и тыла, началась с приездом Ленина и Троцкого с многочисленным обозом профессиональных взломщиков российских устоев. Отрабатывая немецкие марки и американские доллары, большевистские лидеры наводнили страну миллионными тиражами своих газет подрывного характера. И никакой реакции со стороны Временного правительства! Как тут не поверишь признаниям Раковского!..

Апологеты Ленина, как советские, так и нынешние, категорически отвергают связь Ленина с немецкими или американскими деньгами. Только смех могут вызвать их аргументы в защиту непорочного Ленина типа: «С 5 марта газета “Правда” стала ежедневной… Это была подлинно народная газета, существовавшая на средства самих рабочих… За март 1917 года в ее фонд поступило 16 000 рублей, на которые была приобретена типография “Труд”… Дальнейшее поступление средств позволило поднять ежедневный тираж “Правды” с 40 до 85–100 тысяч экземпляров… В марте большевики издавали 16 газет общим тиражом более 200 тысяч экземпляров, к июлю у РСДРП(б) имелось более 50 газет и журналов с ежедневным тиражом свыше 500 тысяч экземпляров… К июлю вышло 99 номеров “Правды” общим тиражом 8 миллионов экземпляров» (Кирсанов Н. Исторический поворот русской революции. Советская Россия, март 2007). Странно как-то получается. Только в конце марта собрали деньги, на которые купили типографию, а печатать начали с 5 марта?! Во-вторых, откуда у рабочих взялись деньги, они еще три недели назад бунтовали из-за мизерных зарплат и последние деньги тащили в хлебные лавки?! В-третьих, чтобы приобрести типографию с дорогостоящими печатными станками, бумагой, выплатами высоких зарплат печатникам, экспедицией газетной продукции и т. д., 16 000 рублей — смехотворная сумма! Большевистские газеты большими тиражами печатались и во многих городах России — тоже на копеечные членские взносы членов партии?!

Я давно задумывался над вопросом: на какие средства существовала вся эта социалистическая свора — от Герцена до Ленина — в эмиграции, нигде не работая, постоянно перемещаясь из одной европейской столицы в другую, проживая в гостиницах или съемных квартирах, и не только с женами, но и с тещами (супругов Ульяновых постоянно сопровождала мать Крупской)? Жили целыми партийными колониями — в Швейцарии, в Париже, организовывали партийные школы (в Лонжюмо под Парижем, на острове Капри в Италии) по совершенствованию борьбы с российским самодержавием; проводили регулярно партийные съезды и конференции за границей; находили средства для регулярного перемещения многочисленных партийных функционеров и курьеров из России и обратно и т. п. «Откуда деньги, Зин?» Апологеты советского режима ни в эпоху существования СССР, ни ныне подобных вопросов по понятным причинам не ставили и не ставят, ибо ответы на них стерли бы так тщательно наводимый на их кумиров глянец. Но, слава богу, сегодня существует обширная литература, которая однозначно отвечает на эти вопросы: все враги императорской России — от Герцена до Ленина — спонсировались спецслужбами Запада. Особенно мощный финансовый поток шел из Германии Ленину для дезорганизации общественной жизни в России и захвата им власти с целью заключения с ней сепаратного мира, ликвидации Восточного фронта и переброски освободившихся сил на Западный фронт. Вот истинный источник средств у Ленина для производства многотысячных ежедневных тиражей газет и журналов, содержания многоликого партийного аппарата по всей стране, закупки оружия, содержания отрядов красногвардейцев, посылки агитаторов, организации забастовок и т. д. Германские марки дополняются двенадцатью миллионами долларов от американского банкира Шиффа (Бегунов… С. 149). Эти финансовые вливания носили систематический характер, дополнялись и другими видами помощи большевикам, как со стороны Германии, так и со стороны членов Антанты. Как осуществлялись Февральский и Октябрьский перевороты в России, убедительно повествуется в монографиях Энтони Саттона «Как орден организует войны и революции» и «Уолл-стрит и большевистская революция», вышедших на русском языке соответственно в 1995 и 1998 годах и раскрывающих антипатриотическую, преступную роль лидеров кадетской и социалистических партий в развале России.

После провала июньского наступления русских войск и усиления общей деморализации в армии Ленин решил, что пробил его час и пора брать власть в свои руки. 4 июля 1917 года подконтрольные большевикам воинские части и красногвардейцы вышли на улицы Петрограда с лозунгами «Долой войну!» и «Вся власть Советам!» Наступил июльский кризис. Сохранившие верность Временному правительству армейские части разметали бунтовщиков. Измайловский, Семеновский и Преображенский полки до подхода фронтовых бригад заняли Таврический дворец и окрестности. Основная масса солдат и рабочих в начале июля была против захвата власти большевиками, и потому большевистский путч был подавлен (Ираклий Церетели. Кризис власти. М.: ЦЕНТРПОЛИГРАФ, 2007. С. 189, 214–216). Двоевластие кончилось. У Временного правительства после 4 июля при желании и наличии политической воли при общем негодовании фронтовых солдат и народа против большевиков была возможность одним махом расправиться с ними как с врагами демократии. Но вместо решительных действий масонское руководство Временного правительства и Петросовета через своих представителей начинает сдерживать справедливый гнев народа и фронтовых бригад, уговаривая солдат «пощадить заблуждающихся революционеров» (Церетели… С. 249). Разумеется, когда цель Керенского — передача власти в нужный момент большевикам, расправа с последними не предусмотрена правилами игры, расписанными для Керенского и Ленина их хозяевами из Фининтерна, цель которого одна: руками своих марионеток максимально через гражданскую войну ослабить Россию, лишить ее лавров победителя и вытолкать на геополитическую периферию, при благоприятных обстоятельствах завладев ее несметными природными богатствами. Отчасти им это удалось — империя пала, Гражданская война опустошила российские просторы, истребив 20 миллионов человек (Кожинов… С. 178), но завладеть земными богатствами одной шестой части суши в этот раз не удалось: у агентов влияния Германии и госдепа была своя игра — установка на мировую революцию. Ленин: «Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, — это только этап, через который мы приходим к мировой революции» (Георгий Соломон. Среди красных вождей. М.: Современник; Росинформ, 1995. С. 9). И еще один штрих к портрету «нового человека» (Луначарский), «самого человечного человека», каким рисовала Ленина советская иконопись, свихнувшегося на мировой революции: «Пусть вымрет 90 % русского народа, лишь бы осталось 10 % к моменту всемирной революции» (Бегунов… С. 266). Знакомое число, не так ли?! Масоны тоже за всемирную революцию как абсолютную власть Фининтерна, и это Тэтчер подглядела у Ленина знаковую величину русского населения как достаточную для обслуживания триумфаторов всемирной истории. Но я увлекся, вернемся к июльским событиям 1917 года.

В атмосфере широкой ненависти к ленинской шайке как врагам демократии, к самому Временному правительству внешне нелогично, необъяснимо проявление лояльности Керенского и руководства исполкома Петросовета к германскому агенту Ленину и его сподвижникам. Российская контрразведка неоднократно ставила правительство в известность о связях Ленина с германскими агентами с получением от них денежных средств. Керенский не реагировал. Вот и накануне восстания 3–4 июля контрразведка зафиксировала передачу агентами Ленина денежных средств солдатам и матросам за участие в предстоящем восстании (Борис Никитин. Роковые годы. М.: Издательский дом «Правовое просвещение», 2000. С. 88–89). И снова никакой реакции. И только сам путч подвиг Керенского к проявлению некоторой активности. 6 июля поначалу он дал даже команду арестовывать большевиков за связь с немцами и попытку ниспровержения власти, но буквально спустя несколько часов сам эту команду отменил и снял арест с Троцкого и других заговорщиков (указ. соч., с. 133). А министра юстиции трудовика Переверзева, успевшего дать разрешение на газетную публикацию о Ленине-шпионе и приказ об аресте его и большевиков, а также о разоружении верных им воинских частей и изъятии оружия на большевистских складах, уволил. Газету, напечатавшую компромат на Ленина, закрыли (Стариков… С. 260). На этом Керенский не остановился: он приказывает командующему Петроградским военным округом генералу Половцеву прекратить разоружение большевиков (указ. соч., с. 262).

От Керенского в обелении большевистских главарей не отстает масонское руководство исполкома Петросовета, опубликовав 6 июля 1917 года следующее сообщение: «В связи с распространившимися по городу и проникшими в печать обвинениями Н. Ленина и других политических деятелей в получении денег из темного немецкого источника И. К-т доводит до всеобщего сведения, что им, по просьбе представителей большевистской фракции, образована комиссия для расследования дела. Ввиду этого до окончания работ комиссии И. К-т предлагает воздержаться от распространения позорящих обвинений и от выражения своего отношения к ним и считает всякого рода выступления по этому поводу недопустимыми» (Церетели… С. 229).

Нерешительность Керенского в отношении большевиков, открытая защита им их руководства вызывает среди еще сохраняющих верность Временному правительству антибольшевистски настроенных военных и гражданского населения недоумение, вскоре переходящее в недовольство и дальнейшее падение и так не столь высокого авторитета Временного правительства. Хотя июльский кризис и покончил с двоевластием, но прочность позиций Временного правительства и самого Керенского была довольно зыбкой. В ставке вновь назначенного главнокомандующего Корнилова все более укрепляется мнение, что ни Керенский как новый глава правительства после июльского кризиса, ни новый состав его не в состоянии обуздать продолжающее нарастать разложение фронта и тыла. Ни введение смертной казни в армии, ни угрозы применения военной силы против крестьян не остановили массового дезертирства солдат с фронта и насильственных действий крестьян против помещиков и выделившихся из общины столыпинских кулаков. Радикализм крестьянских выступлений подпитывался мощным потоком дезертиров-солдат. Если в июле властями было зарегистрировано 1777 случаев насилия, то с 1 сентября и по 20 октября — 5140. Посланные на усмирение воинские команды отказывались стрелять в братьев по классу (Н. Верт. История Советского государства. 1900–1991. М.: Издательская группа «Прогресс», «Прогресс-Академия». С. 96–97). Примиренческая политика Керенского по отношению к заговорщикам-большевикам, вновь поднявшим голову и усилившим антиправительственную агитацию, а также его обещания союзникам продолжать войну оттолкнули от него солдатские массы, совершенно не желавшие участия в этой бойне, бросив их в объятия вчерашних противников — большевиков, страстно призывавших к миру и решению земельного вопроса. Откладывание же решения этих вопросов Временным правительством до Учредительного собрания только еще больше озлобляло солдатскую массу и социальные низы общества, уставшие от изнурительных тягот продолжительной войны. Фронтовики массово отказывались строить теплые землянки, продавая шинели и сапоги, переходя целыми частями к врагу, со знаменами и оркестрами, включая артиллерию и кавалерию (Анатомия революции… С. 244).

С июля 1917 года во многих городах России были введены карточки на мясо, жиры, сахар, крупы, яйца. Нехватка продуктов вызвала рост цен в среднем в три раза, что значительно опережало рост зарплаты (Верт… С. 98). На резкое падение жизненного уровня рабочие ответили забастовками, движением рабочего контроля над производством и переходом политической власти в руки трудящихся (Виноградов В. А. Ленинские идеи рабочего контроля в действии. М.: Наука, 1969. С. 65). Чтобы удержать контроль над предприятиями, многие их владельцы объявили локаут. Только в Центральном промышленном районе было уволено 50 000 рабочих (Гусев К. В. Партия эсеров: от мелкобуржуазного революционизма к контрреволюции. М.: Мысль, 1975. С. 123). Спасаясь от голода, тысячи рабочих, часто с семьями, вернулись в деревню. Как известно, к 1917 году 30 % фабрично-заводских рабочих имели землю, а 20 % из них постоянно всей семьей вели хозяйство на ней (Рашин А. Г. Формирование рабочего класса России. М., 1958. С. 577–578). В связи с «рабочим исходом» за годы войны, а также мобилизацией рабочих в армию многие предприятия в середине 1917 года стали испытывать острый дефицит в кадрах, что усиливало общий кризис в стране.

В условиях нарастания классовых противоречий, бурной подрывной деятельности большевиков, политической нестабильности в целом крупные банкиры, промышленники и землевладельцы усмотрели единственный выход из создавшегося критического положения в твердой руке, которую и узрели в лице нового главнокомандующего Корнилова, не раз высказывавшего мнение о необходимости незамедлительной ликвидации анархии, угрожающей существованию самого государства. Но генерал, не искушенный в лабиринтах большой политики, поспешил раскрыть свои карты (прямо как Рохлин!). Керенский, испугавшийся за свою судьбу, объединился в совместной борьбе даже с большевиками. Последние, объединив немалые силы солдат, матросов и красногвардейцев, получивших оружие с государственных складов, а также воинские части соседних гарнизонов, под лозунгами спасения демократии от реакционных генералов остановили воинство Корнилова на дальних подступах к столице. Диктатура провалилась, Корнилов был арестован. Но и Керенский лавров победителя не снискал. Ему не простило офицерство, ему не простила крупная буржуазия. Остатки его авторитета стали быстро растворяться среди набирающих популярность большевиков, твердо отстаивающих лозунги «Долой войну!», «Земля — крестьянам!» и вновь выдвинувшим лозунг «Вся власть Советам!». Прошедшие выборы в Петросовет дали победу большевикам, председателем его стал Троцкий. Началась агония Керенского и Временного правительства. Когда с первых дней дана команда сдать власть Ленину — другого финала и быть не могло. Пересказывать историю импотентной немощи последних недель власти Временного правительства, широко освещенную, я не стану. Есть смысл остановиться на драматических минутах, предшествовавших открытию II съезда Советов 25 октября 1917 года, в изложении Джона Рида, непосредственного участника тех событий, имевшего доступ во все властные структуры как Временного правительства, так и большевиков. Хроника событий тех дней, нашедшая свое отражение в книге Рида «Десять дней, которые потрясли мир», была высоко оценена Лениным как правдивая (Дж. Рид. Десять дней, которые потрясли мир. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1957. С. 5).

Рид констатирует: «Созыву (съезда. — Б.) сопротивлялось не только правительство, но и все умеренные социалисты. Центральные комитеты армии и флота, центральные комитеты некоторых профессиональных союзов, Советы крестьянских депутатов и особенно ЦИК изо всех сил старались предотвратить созыв съезда… газеты ЦИК “Известия” и “Голос солдата” ожесточенно выступали против съезда. Их поддерживала вся тяжелая артиллерия эсеровской печати — “Дело народа” и “Воля народа”.

По всей стране были разосланы делегаты, по всем телеграфным проводам летели инструкции, требовавшие от местных советов и армейских комитетов, чтобы они отменяли или откладывали выборы на съезд… заявления о том, что демократия не допустит его открытия перед самым Учредительным собранием, протесты представителей от фронтов, от земского союза, от крестьянского союза, от союза казачьих войск, от союза офицеров, от союза георгиевских кавалеров, от “батальонов смерти”… Совет Российской республики тоже единогласно выражал неодобрение. Весь огромный аппарат, созданный мартовской революцией в России, изо всех сил работал, чтобы не допустить съезда Советов.

А на другой стороне были неоформленные желания пролетариата — рабочих, рядовых солдат и крестьян-бедняков. Многие местные Советы уже стали большевистскими; кроме того, имелись организации промышленного пролетариата, фабрично-заводские комитеты и готовые к восстанию революционные организации армии и флота. Во многих местах народ… собирался на самочинные митинги, где и выбирал делегатов в Петроград. В других местах народ смещал стоявшие на его пути старые комитеты и выбирал новые… Всероссийский съезд Советов мог состояться только в результате стихийного движения масс… День за днем большевистские ораторы обходили казармы и фабрики, яростно нападая на “правительство гражданской войны”» (Дж. Рид. Избранное. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1987. Кн. 1. С. 47–48).

Эти наблюдения Джона Рида ярко свидетельствуют о том, что официально выбранные властные структуры фронта и тыла в масштабах России были против созыва II съезда Советов за месяц до Учредительного собрания. И только заговорщики-большевики, опираясь на политизированных дезертиров, солдат и матросов Петроградского военного округа и петроградских рабочих-красногвардейцев, одурманенных большевистской демагогией, бешено проталкивали его открытие, дабы его авторитетом прикрыть преступный характер захвата власти партией политических уголовников. Шли во все тяжкие… Всем обещали все, лишь бы сколотить мощный вооруженный кулак. И говорить о II съезде как результате стихийного движения масс (как высказался Рид) абсолютно абсурдно. Октябрьский большевистский переворот был результатом не стихийного движения масс, а тщательной подготовки определенного контингента солдат, матросов и рабочих большевиками, которыми они и подменили в основном делегатов съезда. В будущем эта вооруженная масса стала использоваться большевиками в качестве делегатов на инспирированных ими съездах всероссийского уровня, чтобы продавить необходимые им решения. Примечательны в этом плане откровения Володарского (активный участник Октябрьского переворота, после которого стал наркомом по печати, пропаганде и агитации) в беседе с Ридом в Смольном 16 октября: «Либерданы и прочие соглашатели саботируют съезд. Но если им и удастся сорвать его, то мы ведь достаточно реальные политики, чтобы не останавливаться из-за таких вещей…» (указ. соч., с. 56). Володарский прозрачно намекает, что отсутствие легитимных делегатов на съезде большевиков восстания не остановит — у них своих делегатов достаточно.

В канун открытия съезда, 21 октября, на большевистском совещании выступил Ленин: «24 октября будет слишком рано действовать: для восстания нужна всероссийская основа, а 24-го еще не все делегаты на съезд прибудут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется, а крупному организованному собранию трудно принимать быстрые и решительные мероприятия. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы мы могли сказать ему: «Вот власть! Что вы с ней сделаете?» (указ. соч., с. 66–67).

Прилежный ученик Ткачева пунктуально реализует его схему государственного переворота — за несколько часов до открытия съезда были захвачены почта, телеграф, телефон, взят Зимний и арестованы члены Временного правительства. Теперь открывшемуся в 10 часов вечера 25 октября 1917 года II Всероссийскому съезду Советов можно было доложить: «Временное правительство низложено!.. создание Советского правительства… обеспечено». Эсеры, меньшевики и бундовцы в знак протеста против насильственного ниспровержения Временного правительства, против попрания всех легитимных процедур открытия съезда, против насильственного захвата власти большевиками покидают съезд. Кто остается? Сотни солдат, матросов, красногвардейцев, подавляющее большинство из которых к законно выбранным делегатам никакого отношения не имели. Рид фиксирует: «Регистрация делегатов II съезда Советов проходила в Смольном. Работавшая в комиссии девушка: “Совсем не та публика, что на первом съезде. Какой грубый и отсталый народ! Темные люди…”» Мандатная комиссия, назначенная старым ЦИК, отводила одного делегата за другим под предлогом, что они избраны незаконно. Но представитель большевистского ЦК Карахан только посмеивался. «Ничего, — говорил он, — когда начнется съезд, вы все сядете на свои места…» (указ. соч., с. 50). Реплика Карахана красноречиво свидетельствует, что за делегаты представляли II съезд Советов, — это были симпатизировавшие большевикам и специально отобранные ими солдаты и матросы Петроградского военного округа. В многочисленной литературе, посвященной этим событиям, отмечается факт отсутствия на этом сборище представителей многомиллионного крестьянства (например, «Анатомия революции»… С. 245). В легитимных делегатах большевики и не нуждались. Им давно было известно, что большинство из них были бы эсерами, меньшевиками, кадетами и прочими элементами небольшевистского толка. Поэтому они и забили зал массой вооруженных солдат и матросов, представляющих большевиков. Легитимно выбранные делегаты тонули в этом сброде. Их страстные речи подчеркивали незаконность съезда. Вот армейский делегат Хараш: «Политические лицемеры, возглавляющие этот съезд, говорят нам, что мы должны поставить вопрос о власти, а между тем этот вопрос уже поставлен за нашей спиной еще до открытия съезда! Расстреливается Зимний дворец, но удары, падающие на него, заколачивают гвозди в крышку гроба той политической партии, которая решилась на подобную авантюру!» (Дж. Рид… М., 1987. С. 110). Выступает представитель Викжеля (профсоюз железнодорожников, самый сильный в России, из рабочих и служащих): «В 1905 году и в корниловские дни железнодорожные рабочие показали себя лучшими защитниками революции. Но вы не пригласили нас на свой съезд. Мы не признаем этого съезда законным: после ухода меньшевиков и эсеров здесь не осталось необходимого кворума… Наш союз поддерживает старый ЦИК и заявляет, что съезд не имеет права избрания нового ЦИК…» (Дж. Рид… М., 1957. С. 130). Был еще ряд выступлений законных делегатов этого мишурного съезда, возмущенных большевистской провокацией, но они тонули в криках пробольшевистски настроенной толпы. И на этом антироссийском сборище главари большевиков провозгласили себя властью, сформировав антинародное правительство. Начало гражданской войне было положено.

Чтобы предотвратить поход казаков во главе с Керенским на Петроград, было выпущено к ним воззвание: «Братья казаки!.. Вам говорят, что Советы хотят отнять у казаков земли. Это ложь. Только у казаков-помещиков революция отнимет земли и передаст их народу…» и т. п. (Дж. Рид… М., 1957. С. 107–108).

Были распространены воззвания эсеров, меньшевиков-оборонцев, исполкома крестьянских советов, Центрофлота: «…Не верьте обещаниям большевиков! Обещание немедленного мира — ложь! Обещание хлеба — обман! Обещание земли — сказка!» (указ. соч., с. 109).

«Известия» (орган старого Петроградского Совета): «А что касается съезда Советов, то мы утверждаем, что не было съезда Советов… что имело место лишь частное совещание большевистской фракции. В этом случае они не имели права лишать полномочий ЦИК» (указ. соч., с. 109).

Газета эсеров «Дело народа» о большевиках: «Они обещают массам золотые горы, зная вперед, что ни одного из своих обещаний они не смогут исполнить; они ведут массы по ложному пути, они обманывают их в вопросе о причинах всех затруднений… Большевики — опаснейшие враги революции…» (указ. соч., с. 283–284).

Семидесятилетняя история пленения России большевиками подтвердила истинность всех обвинений их оппонентов, выдвинутых против них до, в момент переворота и после него, как чисто демагогических, рассчитанных на сугубо невежественную массу. Как известно, вместо мира большевики дали пять лет опустошительной Гражданской войны, унесшей почти в десять раз больше жизней, чем в Первую мировую.

Вместо хлеба дали всеобщую разруху и жесточайший голод, доселе неизвестный на Руси.

Землю дали лишь в первые годы большевистской диктатуры, чтобы избежать всеобщей крестьянской Вандеи. В годы коллективизации всю отобрали.

Страстные воззвания эсеров и меньшевиков к народу для восстановления справедливости успеха не имели: слишком велика Россия, распылены народные массы, нет единения среди народа — ни на фронте, ни в тылу, масса дезориентирована большевистской пропагандой. Слишком привлекательны их лозунги: «Долой войну!», «Заводы и фабрики рабочим!», «Земля — крестьянам!» и т. п. Да и основная масса населения — крестьяне (84 %) уже успели удовлетворить свои вековые потребности — увеличить свои наделы за счет земель помещиков и хуторян. Поэтому среди всеобщей розни невозможно было организовать быстрый отпор большевистским узурпаторам. Да и некому было его организовывать. Бывшие эсеровские и меньшевистские лидеры своей «тряпичной» политикой дискредитировали себя, чтобы вновь довериться им. Вопрос о власти решался в столице, а она к концу октября валялась на улице — ее оставалось только подобрать. Чем и не преминули воспользоваться решительно настроенные главари хорошо организованной большевистской стихии.

В чем причины столь скоропалительной победы большевиков? Если верить Раковскому, а не верить ему я не вижу оснований — настолько ребячески-безответственной выглядела политика ведущих руководителей Временного правительства и Петросовета (основные вехи которой я указал выше), принадлежащих к одной масонской организации и подчиняющихся ее руководству, враждебному России, то поражение этого правительства и всей его политики было предопределено.

Во-вторых, весь антибольшевистский блок полагал, что после февраля Россию ждут буржуазные проблемы, а не социалистические, и многие довольно долго смотрели на большевиков в некоторой степени как на чудаков, социалистические обещания и программы которых не вписывались в контекст исторических потребностей России. А когда спохватились, было уже поздно: маховик раскрученного большевиками во главе с Лениным антиправительственного заговора набрал инерцию, которую невозможно было остановить. Политическая близорукость политиков антибольшевистского блока (не посвященных в планы Керенского по сдаче России Ленину) объясняется отсутствием у них должного опыта политической борьбы. Буржуазные партии возникли в России в буржуазно-демократическую революцию 1905 года, на полвека позднее партий социалистического толка. Меньшевики тоже не верили в готовность России к социализму, на сходных позициях стояли и входящие в правительство эсеры. Они прекрасно понимали, что за посулами большевиков ничего нет, кроме кукиша в кармане, и потому не испытывали желания соблазнять массы социалистическим раем. И потому все основные вопросы — о мире, земле и форме власти — откладывали до Учредительного собрания. А Учредительное собрание тоже откладывали — с сентября на ноябрь. Но солдаты, рабочие и крестьяне требовали положить конец войне немедленно, сейчас и потому все больше подпадали под влияние большевистской пропаганды, отворачиваясь от вчерашних кумиров. Большевики же меньше всего задумывались над моральными издержками своих безбрежных обещаний — им нужна была власть, и ради нее они готовы были врать, врать и врать. За многие десятилетия общения с народными массами, полными невежества и суеверия, они хорошо усвоили, на что их можно поймать. Они обещали немедленно удовлетворить объективно созревшие общественные потребности в мире и земле, поэтому в конкретных исторических условиях 1917 года их политическая победа была закономерна. Это победа циничных политиков, но не социалистов, ибо в их лозунгах ничего социалистического не было. Мир устраивал всех, кто не загребал на войне миллионы. А таких было 99 %. «Земля — крестьянам!» — лозунг абсолютно буржуазный в эпоху буржуазно-демократической революции с населением более чем на 80 % крестьянским. «Заводы и фабрики — рабочим!» — и здесь нет ничего социалистического. Если буквально следовать лозунгу, то он отдавал конкретный завод в собственность рабочих, на нем работающих. Рабочие это так и понимали, устанавливая рабочий контроль над производством. Это был чистейшей воды анархо-синдикализм. Ленин сам впоследствии, укрепившись на троне власти, стал с ним бороться. Чего только не наобещаешь, дабы привлечь на свою сторону как можно больше сторонников! Но, требуя от рабочих покончить с анархо-синдикализмом, он разошелся в этом вопросе «с выстраданным Россией марксизмом». Энгельс — Э. Бернштейну, 25 октября 1881 года: «Маркс… в присутствии моем и Лафарга продиктовал: рабочий свободен лишь тогда, когда он является владельцем своих средств производства; это возможно в индивидуальной или коллективной форме» (К. Маркс. Избранные произведения в двух томах. ПАРТИЗДАТ ЦК ВКП(б), 1935. Т. II. С. 507). Эта сентенция Маркса показывает, что экономическая концепция социализма для него и Энгельса не была выяснена до конца: то ли она базировалась на государственной форме собственности, то ли на общественной, то ли на индивидуальной и коллективной. Аморфность экономической платформы социализма у Маркса и Энгельса лишний раз свидетельствует о схоластичности и утопичности их социалистической теории в целом. Их же попытки собирать рабочих под стяг пролетарской революции (допустим, в рамках Интернационала) могут быть объяснимы и личными амбициями на «пролетарский трон». Маркс — Энгельсу, 11 сентября 1867 года: «События движутся. И когда наступит революция, которая, возможно, ближе, чем это кажется, то в наших руках, то есть у тебя и меня, будет эта могучая машина… Мы можем быть очень довольны!» (указ. соч., с. 490).

Но Маркс Ленину — не указ. Для него авторитетом является «отечественный Маркс» — Ткачев. Ленин потому и победил (помимо помощи со стороны Керенского), что за все предшествовавшее восьмидесятилетие Россия выпестовала себе могильщика в лице антибуржуазной, социалистической партии, аккумулировавшей за этот период громадный опыт заговорщической деятельности (отечественной и западноевропейской), оказавшейся наиболее подготовленной к политическим битвам в переходный, кризисный период российского общества. Партитура победоносного заговора была настолько точно расписана «домашними марксами» (народниками), что в ней ничего в принципе не пришлось изменять. Ее узловыми точками были следующие:

• у России есть возможность миновать капиталистический этап развития;

• социалистический переворот может совершить только партия революционного меньшинства заговорщического типа;

• нужно использовать формационную отсталость России в переходный период от феодализма к капитализму с характерной для него слаборазвитостью буржуазных отношений, социальной структуры, репрессивных органов как преимущество для свершения государственного переворота с дальнейшим социалистическим переустройством общества;

• центром переворота должна быть столица — нервное сплетение всех нитей государственного механизма;

• в целях нейтрализации крестьянских масс от участия на стороне правительства в момент переворота бросить им кость в виде земли, и пока они ее делят — захватывать и укреплять власть;

• легитимность государственного переворота после его свершения революционная партия должна санкционировать волей органа народного представительства.

Такой партитуры сохранения власти буржуазией не было у антибольшевистского блока, ибо не было в предшествующие десятилетия должной практики «антисоциалистической прививки», практики взаимоотношений буржуазных политических деятелей с народными массами, практики приобщения к государственному управлению, которая была возможна только в рамках парламентаризма. Александр III, Николай II и их духовник Победоносцев насмерть стояли до октября 1905 года против парламента, но проявляли чудеса либерализма, особенно Николай II, относительно всякого рода социалистов, открыто проповедовавших антигосударственные, антидинастические программы. Например, Чернышевский «Что делать?» написал в Петропавловской крепости. Писарев в той же крепости написал многие из своих статей. Свердлов за революционную деятельность с 1906 по 1909 годы провел в екатеринбургской тюрьме, где много читал, изучал философию, Маркса (Плясунов-Уралец Ф. Великий организатор. Новая Москва, 1925. С. 41). Один из руководителей Октябрьского переворота Н. И. Подвойский, сидя в петербургской тюрьме, требовал предоставить ему уставы русской армии, военные учебники, курсы лекций Академии Генерального штаба, и их ему предоставляли (Военно-боевая работа… С. 101)! Мыслимо ли это было в ленинско-сталинских тюрьмах?! Злейший враг царизма и российской государственности Ульянов-Ленин в сибирской ссылке жил с женой и тещей, писал свои трактаты, встречался с единомышленниками, получал приличное пособие, охотился, жил в свое удовольствие. Другой непримиримый борец с царизмом — Сталин — пять раз сбегал из ссылки, в том числе неоднократно из Сибири. И эти злейшие враги России впоследствии набрались наглости объявить Россию тюрьмой народов. Может быть, она и была «тюрьмой», но ей не хватало решеток. Социалистические преступники всех мастей за свои злодеяния против России и русского народа заслужили только вышки, но кретинообразная николаевская власть, видимо, надеялась их перевоспитать, отправляя в ссылки на свободное поселение, откуда они благополучно сбегали. Вот и выпестовали себе могильщиков, которые, учтя ошибки царственных недотеп, превратили Россию уже в настоящую тюрьму — с решетками, заборами с колючей проволокой и сторожевыми собаками, массовыми пытками и расстрелами.

Еще один существенный момент. Ленин четко знал цель своего движения. Это — захват власти любыми средствами в целях, как это широко тиражировалось, установления диктатуры пролетариата, избавления народных масс от нищеты, эксплуатации и т. п. В действительности цель должна была выясниться после захвата власти (Ленин. ПСС. Т. 34. С. 436). Это политическое лукавство было неотъемлемым атрибутом политической практики Ленина, позволяло ему прикрывать истинные цели его борьбы, способствовало рекрутированию сторонников из различных слоев общества. Такой четкой цели политической борьбы не было у противников Ленина, что обрекало их политику на аморфность, непоследовательность, несоответствие лозунгов потребностям исторического момента, нерешительность, что объективно обрекало в итоге на поражение с искушенным в политике противником. Все партии антибольшевистского блока в период нахождения у государственного руля Временного правительства откладывали решение важнейших вопросов о мире и земле до созыва Учредительного собрания. Солдатам и крестьянам, вынесшим на своих плечах основные тяготы трех лет мировой войны, откладывать решение этих вопросов совершенно не хотелось. В эпоху революционной ломки общественных отношений массы могут ждать удовлетворения своих исторически сформировавшихся потребностей лишь до определенного момента, после которого отдадут свои симпатии тому лидеру, который обещает удовлетворить эти потребности немедленно. Так и случилось в России в 1917 году. Чем дольше затягивало Временное правительство решение вопросов о мире и земле, тем быстрее масса левела, большевизировалась.

Октябрьский переворот под руководством Ленина был сурово осужден Плехановым, с первых дней организационного оформления ленинизма-большевизма распознавшим в почерке политической деятельности Ленина своего старого знакомого — народовольца. А уж тот-то был знаком ему не понаслышке! Плеханов сумел преодолеть в себе народовольца. «Марксист» Ленин остался им до конца. И потому сохраняет объективное значение характеристика, данная ему Плехановым: «Он — сектант: неисправимый сектант, сектант до конца ногтей. Он не дорос до точки зрения классового движения. В этом смысле он остается недорослем до гроба» (Плеханов Г. В. Сочинения. Т. ХIХ, М.; Л., 1927. С. 537).

Победа Ленина была не победой «самой передовой общественной мысли», а победой талантливого политика над сонмом политических дилетантов, победой одержимого догматика, победой, обернувшейся жесточайшим поражением для России.

Победа Ленина была победой политического течения, начало которому положили Герцен, Огарев, Белинский, Петрашевский, Чернышевский и прочие русские социалисты-утописты, некоторые идеологи стали именовать его освободительным.

Кто кого и от кого освобождал? По утверждению дооктябрьских и советских демагогов, социалисты-революционеры освобождали народы России от «кровавого» самодержавия. Зачем его было освобождать от самодержавия, если последнее в процессе эволюции само формационно изменялось, сбрасывая с себя крепостнические вериги, проводя буржуазные реформы и демократизируясь?! Но эволюция не устраивала русских социалистов-утопистов — ведь в ходе эволюции общество все более обуржуазивалось, политически взрослело, выкристаллизовывалась и крепла социальная структура, не оставляя в дальнейшем для утопистов ни малейших шансов на успех. Поэтому народники и подгоняют историю, торопятся подстрелить общество в момент его взлета — в переходный период, когда все его органы еще не окрепли, находятся еще в состоянии становления и т. п. Таким образом, русские социалисты-утописты насиловали исторически созревшие тенденции развития российского общества. В открытой схватке с самодержавием в 70-х годах ХIХ века в результате «референдума» — «народохождения» — социалисты убедились, что народу никакого социализма не надо. Вот тут-то бы и отойти от народа, своих фантазий, заняться буржуазным делом. Но нет! Крепостники по убеждениям, а в руководстве народнических организаций преобладали дворяне, давать вольную своему «быдлу» не спешили. И свою деятельность перенесли в города, особенно столицу, предварительно организовавшись в законспирированную заговорщическую партию. Начался период обхаживания новой паствы — нарождающегося рабочего класса с той же целью свершения государственного переворота, захвата власти с последующим социалистическим переустройством общества. Естественно, ни у рабочих, ни у общества в целом желания жить в социалистическом раю никто не спрашивал. Утописты насильственно навязывали социализм обществу, исторически для него не созревшему. Почему-то никто не пытается ускорить рождение ребенка, а вот ускорить приход новой формации, минуя предшествующие этапы, новые учителя человечества посчитали возможным. Можно ли подобные действия политических авантюристов квалифицировать как освободительные?! Мне насильно навязывают тюрьму — и это свобода?!

Я думаю, в связи с вышеизложенным есть все основания «освободительное» течение, пропитанное духом неверия и насилия, дворянской спеси перед собственным народом, готовности бросить его в пекло мировой революции и реализовавшее все свои потенции в Октябрьском перевороте 1917 года, именовать не «освободительным», не общедемократическим, не социалистическо-коммунистическим, а реакционным (считавшим капитализм и буржуазную демократию регрессом) и фашистским. Фашизм — это идеология и практика ненависти правящей партии к народу, закамуфлированные в демагогию типа «народ и партия — едины», «планы партии — планы народа» и т. п. И потому необходимо восстановить историческую справедливость — фашизм впервые зародился не в Италии, не в Германии, а в России. И Муссолини, и Гитлер свои партийно-государственные схемы копировали с ленинской партии и ленинской России. На родственную идентичность большевизма и фашизма указывал Бухарин в 1923 году: «Характерным для методов фашистской борьбы является то, что они больше, чем какая бы то ни было партия, усвоили себе и применяют на практике опыт русской революции. Если их рассматривать с формальной (Бухарин спрятался за этот термин, дабы его не обвинили в содержательной идентичности обеих идеологий. — Б.) точки зрения, то есть с точки зрения техники их политических приемов, то это полное применение большевистской тактики и специально русского большевизма: в смысле быстрого собирания сил, энергичного действия очень крепко сколоченной военной организации, в смысле определенной системы бросания своих сил, “учраспредов”, мобилизаций и беспощадного уничтожения противника» (Двенадцатый съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 года. Стенотчет. М., 1968. С. 273).

В фашизме обвинял Ленина в 1934 году в письме в СНК СССР великий русский ученый И. Павлов (Стефан Куртуа и др. Черная книга коммунизма. М.: Три века истории, 2001. С. 29). Убийственную характеристику дал Ленину И. Бунин: «Планетарный злодей… разорил величайшую в мире страну, убил миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества или нет?» (указ. соч., с. 29).

С захватом Лениным власти в октябре 1917 года начался третий акт всемирно-исторической трагедии российской истории.

Часть II. Пролегомены августа 1991 г.

Невинным жертвам большевистского террора посвящается

Введение

70 лет советскую историю ее апологеты представляли нам как эпоху сплошных героических свершений. Были незначительные промахи первопроходцев, но они под руководством «управляющей и направляющей» вовремя исправлялись, и страна бодро продолжала идти вперед — от победы к победе.

Особая роль в создании первого в мире государства рабочих и крестьян отводилась Ленину — вождю всех трудящихся, сумевшему в жесточайших условиях подполья выпестовать партию — ум, честь и совесть эпохи, под руководством которой народ выдержал все испытания социалистического строительства. Воодушевленный грандиозными предначертаниями партии, правительства и великого Сталина, советский народ с энтузиазмом осуществил коллективизацию и индустриализацию страны, заложив основы современных сельского хозяйства и промышленности. Страна и дальше бы триумфально шествовала в своем прогрессивном развитии, но внезапно напал немец, спутав все карты планового строительства, прервав созидательный труд самого мирного в мире народа. Началась Великая Отечественная война, в которой советский народ под руководством гения всех времен и народов, мудрого Сталина, лучшего ученика Ленина, одержал блестящую победу.

Военные будни сменились на мирные, столь же героические.

Но вскоре умирает Сталин, страна погружается в траур. Многие искренне вопрошают: «Как теперь будем дальше жить?» Не представляли жизни без Сталина.

Как будем жить подсказал Хрущев, развенчав культ личности Сталина, слегка приоткрыв занавес над сталинской эпохой. Она оказалась не столь причесанной, и, чтобы не будоражить умы людей, Никита полог опустил.

Культ развенчали — сталинизм остался. Но джинна выпустили — началось потепление общественного климата.

Последующие тридцать лет прошли в различного рода политико-экономических шараханьях, закончившихся в конечном итоге предательством высшего эшелона власти и крахом Союза, который его апологеты до сих пор толком объяснить не могут, сводя все к субъективным факторам.

Как могла «цивилизация, строившаяся на научной основе, не знавшая кризисов, банкротств и безработицы» (Зюганов, «Советская Россия». 25.10.2012), свалиться в яму истории?!

Данный парадокс и понудил автора заглянуть за глянцевую сторону медали и увиденным там поделиться с читателями.

Часть I. Гражданская бойня

Для начала небольшое пояснение: почему «Гражданская бойня», а не привычное «Гражданская война»? Даже самым масштабным войнам Нового времени, включая и Первую мировую, несмотря на всю их обильную кровавость, был присущ некий гуманитарный флер: 1) гражданское население массово не истреблялось; 2) с военнопленными обхождение было относительно сносное — в немецких концлагерях русские солдаты и офицеры могли получать посылки и письма из разных стран, физического надругательства, как правило, над ними не было; в России же военнопленные стран Центральной оси жили вольготнее, чем где-либо.

Хотя у войн тех времен было «не женское лицо», но и не разбойничье.

С захватом власти Лениным и его уголовной братией характер военных действий в корне меняется. Теперь главный фронт устанавливается между властью и населением, большинство которого новую власть не приняло. Поэтому в целях устрашения гражданское население массово истребляется, посословно и послойно, — дворяне, купцы, буржуи (они же предприниматели или капиталисты), священники, офицеры, студенты, гимназисты и пр. Это было нечто невиданное и неслыханное в истории: Якир вводит процентное уничтожение мужского населения трудового казачества («Москва». № 2. 1989. С. 151), казаки уничтожаются миллионами (см. ниже), Зиновьев вероломно уничтожает в Петрограде тысячи офицеров русской армии, не сделавших ни одного выстрела в народ; Тухачевский газами травит крестьян Тамбовщины, восставших против бесконечного насилия большевиков и т. д. Подвластная большевикам территория превращается в сплошную «скотобойню» или людобойню. Поэтому Гражданская бойня, после которой перманентной становится война гражданская между властью и обществом на протяжении всего существования большевистского режима. Господство цензуры, массовые аресты, политические процессы, массовые репрессии, вооруженное подавление недовольных, психушки и т. д. — знаки этого противостояния.

Кто развязал Гражданскую бойню

25 октября 1917 года большевики совершили государственный переворот и голосами фиктивных депутатов II съезда Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов из специально подобранных матросов и солдат Петроградского гарнизона сформировали Советское правительство, и потому любые декреты, постановления и решения этого съезда, как и сформированного на нем правительства, не были легитимными, так как представители многомиллионного российского крестьянства, как и других слоев населения, на нем отсутствовали. Да и какой переворот будет ожидать приезда каких-то там народных представителей?! Переворот совершается скрытно и молниеносно, что и было осуществлено Лениным за несколько часов до открытия съезда. И никакие народные избранники ему не были нужны. Их места заняли матросы и солдаты, которые и одобрили все декреты и постановления большевистских узурпаторов власти — отпетых демагогов, прикрывавших все решения съезда именем рабочих и крестьян всей России.

Первым декретом большевиков был Декрет о мире. Вторым, принятым 26 октября 1917 года, был Декрет о земле, на котором необходимо остановиться несколько шире.

Выступая на II съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, Ленин зачитал Декрет о земле, в котором указывалось, что окончательный вопрос о земле должно решить Учредительное собрание (Ленин В. И. ПСС. Т. 35. С. 24). И далее продолжал: «Здесь раздаются голоса, что сам декрет и наказ составлен социалистами-революционерами. Пусть так… И если даже крестьяне пойдут и дальше за социалистами-революционерами, и если они даже этой партии дадут на Учредительном собрании большинство, то и тут мы скажем: пусть так… Мы должны… предоставить полную свободу творчества народным массам… пусть сами крестьяне решают все вопросы, пусть сами они устраивают свою жизнь» (ПСС. Т. 35. С. 27).

Эта же мысль о верховенстве решения вопроса о земле Учредительным собранием была высказана и в «Крестьянском наказе о земле» (август 1917 года), тут же зачитанном Лениным: «Вопрос о земле, во всем его объеме, может быть разрешен только всенародным Учредительным собранием» (ПСС. Т. 35. С. 24).

Итак, в первые сутки новой власти Ленин готов еще признать и Учредительное собрание, даже если крестьяне его большинство отдадут эсерам. На все согласен Ильич в первые сутки новой власти, лишь бы у солдатско-матросского сборища сформировался благопристойный вид ее.

Но по мере укрепления и расширения власти большевиков отношение Ленина к Учредительному собранию начинает резко меняться в сторону его дискредитации, начинается подкоп под него. На Чрезвычайном съезде советов крестьянских депутатов 14 ноября 1917 года один из докладчиков высказал мысль, что «работа Учредительного собрания будет зависеть от настроения в стране». На что Ленин отреагировал: «А я скажу: на настроение надейся, а винтовки не забывай» (ПСС. Т. 35. С. 95). Замах понятен: власть рождает винтовка, а не всякие там учредительные собрания.

Прошло еще две недели, новая власть утвердилась по всей Руси Великой, где мирно, где железом и кровью, и в атмосфере широко разлитой неприязни к самозванцам, особенно в городах, фальшивая маска демократа Ленина сменяется естественным ликом опричника. На II Всероссийском съезде крестьянских депутатов 2 декабря 1917 года подкоп сменяется приговором Учредительному собранию: «Советы выше всяких парламентов, всяких Учредительных собраний… Партия большевиков всегда говорила, что высший орган — Советы» (ПСС. Т. 35. С. 140). Память, что ли, изменила Ленину?! Еще месяц с небольшим назад он признавал высшим органом Учредительное собрание, а сегодня он его отбрасывает. В чем дело? А произошло неприятное для большевиков событие — на выборах в Учредительное собрание они потерпели сокрушительное поражение, получив лишь 25 % голосов. Теперь надо было всячески опорочить его, и Ленин скатывается до гнусной лжи, говоря, что когда были выборы в Учредительное собрание, то была только одна партия эсеров (ПСС. Т. 35. С. 140). Думаю, данный пассаж в комментариях не нуждается.

Вернемся к первому декрету — Декрету о мире, с которым большинство российского населения связывало наиболее благостные чаяния, надеясь, что он вернет домой отцов и сыновей, избавит от тягот военного лихолетья, вернет к миру и покою. Но декрет, на который так уповали народы России, не просуществовал и суток. Вся культурная Россия большевистский переворот и II съезд Советов признала незаконными и оценила как насильственный захват власти и объявление обществу гражданской войны. Ибо твердо стояла на позициях Учредительного собрания, которое только и могло принять все судьбоносные решения о мире, земле, власти и пр. Да и радикализация армии, всего российского населения, уставших от войны, военных налогов и прочих тягот военного времени, понудила бы Временное правительство к более решительным действиям в решении этих вопросов. Призывы военного министра Верховского к заключению мира свидетельствовали о наличии противоречий внутри правительства. Разложение фронта, массовое дезертирство солдат, самозахваты помещичьих земель, нарастание продовольственного кризиса в столицах, обострение топливных и транспортных проблем, рост забастовочного движения — и все это в преддверии наступающей зимы — свидетельствовали о резком обострении политико-экономического кризиса и дальнейшем падении доверия к Временному правительству, и если оно не перейдет к решительным действиям по преодолению вышеназванных проблем, то дни его сочтены. А это могло вынудить его к более раннему созыву Учредительного собрания. По крайней мере, это был бы легитимный выход из политического кризиса.

Большевистский переворот прервал эволюционный путь внутриполитического кризиса и автоматически вверг общество в пучину Гражданской бойни.

Советские идеологи десятки лет нам морочили голову тем, что декреты о мире и земле, рабочий контроль над производством обеспечили триумфальное шествие советской власти. Эти же идеологи, как и сам Ленин, притворно возмущались тем, что враги всякого рода совершенно незаслуженно обвиняют большевиков в развязывании Гражданской войны и оправдываются тем, что не они, а капиталисты и помещики и их прихвостни развязали оную, они же вынуждены были защищаться от врагов рабочих и крестьян и т. п. Что сказать по этому поводу? Не наивный человек был Ленин, чтобы открыто признаваться в авторстве развязывания Гражданской войны в России, хотя вся его предоктябрьская революционная деятельность уличает его в этом авторстве. Он основательно усвоил идею, витавшую над Россией с конца 30-х годов ХIХ века, о насильственном перевороте и захвате власти радикальной социалистической интеллигенцией. Многолетняя практика этого течения под сенью либерального царского режима обросла всякого рода находками — теоретического и практического свойства, в том числе и омерзительного характера. Вся эта школа вошла в арсенал Ленина, как естественного и наиболее последовательного неофита русских социалистов ХIХ века, став воплощением абсолютного аморализма. Сгусток нечаевщины и ткачевизма и прочих русских идеологов топора — в одном флаконе, чудовищная концентрация злой воли мирового масштаба — революция-то замысливалась как мировая! И Ленин прекрасно понимал, что когда открещивается от авторства поджигателя Гражданской бойни — он просто лицемерит, пытаясь уйти от исторической ответственности за уголовные деяния.

Рассмотрим некоторые попытки современных апологетов большевизма отмыть Ленина от обвинений в развязывании Гражданской войны.

На вопрос: «Кто начал Гражданскую войну?» С. Черняховский отвечает: «Белые генералы и эсеры, те, кто не признал решений II съезда Советов, Декретов о земле и мире» («Завтра». № 46. 2014).

Некто Изюмов утверждает, что «Гражданскую войну развязало офицерство на деньги Антанты» («Советская Россия». 26.02.2015).

Антигосударственный переворот совершили большевики, после которого на офицеров по инициативе большевистских верхов началась охота по всей России. Их, возвращавшихся с фронта, отлавливали, как диких зверей, по всем железным дорогам, по месту жительства, на улицах городов, на вокзалах, всюду и тут же поблизости расстреливали. Большевики видели в них наиболее принципиальных и подготовленных своих врагов. Реакцией на переворот и массовое насилие к ним и был уход офицеров в Белое движение. Без всяких денег от Антанты. Вы только представьте ситуацию: я, офицер, пришел с фронта и узнаю, что нас выслеживают и арестовывают, после чего редко кто возвращается домой. Что я должен делать? Искать неизвестного представителя Антанты в захудалом провинциальном городишке, да даже и в столице, чтобы взять у него денег для побега на юг или еще куда-то? Вот ведь до какого маразма можно докатиться в своих измышлениях…

С точки зрения Ленина, «Гражданскую войну начала ничтожная кучка» (Керенский, калединцы, ударники. — Б.) (ПСС. Т. 35. С. 53). Высказано на заседании ВЦИК 4 (17) ноября 1917 года.

Ленин, декабрь 1919 года: «Гражданскую войну у нас вызвал всемирный империализм» (Восьмая конференция РКП(б). Протоколы. М., 1961. С. 11). По заклинаниям Ленина, Гражданскую войну развязали калединцы, чехословаки, империалисты — кто угодно, но только не Ленин со своей братвой политических уголовников. Но заявка на Гражданскую резню была сделана еще задолго до Октябрьского переворота. К развязыванию Гражданской войны Ленин стал готовиться с первых дней вступления на путь революционной борьбы с самодержавием, то есть с середины 90-х годов ХIХ века. Пропаганда им революционных идей со страниц партийной печати, создание партии в 1903 году и участие в перипетиях революционной борьбы вплоть до переворота — все это этапы подготовки к захвату власти, этапы подготовки к развязыванию Гражданской бойни, ибо никто власть без борьбы (кроме анекдотического ГКЧП) не отдает. Читайте ленинские работы дооктябрьского периода — все они пронизаны одной мыслью: подготовкой под руководством ленинской партии штурмовых отрядов для свержения царского режима или Временного правительства, для беспощадной расправы с врагами революции. Вот, например, год 1903, статья Ленина «К деревенской бедноте»: «Чтобы всем средним мужикам в богатые пролезть — надо самих богатых убрать… А у кого денег не бывает, тому деньги эти надо отобрать у буржуазии» (ПСС. Т. 6. С. 354). Просто и деловито. Или из далекого еще 1906 года слышится уже рык, кровавый оскал автора вскоре развязанной им кровавой резни вселенского масштаба: «Мы должны смело наступать и нападать с оружием в руках и истреблять при этом начальствующих лиц» (ПСС. Т. 13. С. 374). Или вот в более общем плане: «От революции демократической мы сейчас же начнем переходить к революции социалистической» сентябрь 1905 года (ПСС. Т. 11. С. 222). Разве Ленин в 1917 году после Февральской революции не стал переходить к революции социалистической? Так что пролог Гражданской бойни был расписан задолго до нее, и отмыться Ленину от ее крови никогда не удастся.

После Апрельских тезисов, однозначно нацеливавших партию большевиков на развязывание Гражданской войны и захват власти, эту тематику Ленин и его сторонники развивают на VII (апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) в мае 1917 года. Ленин: «Власть Временного правительства можно и должно свергнуть, завоевывая большинство в Советах» (VII (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП (большевиков). Петроградская общегородская конференция РСДРП (большевиков). Апрель 1917. Протоколы. М., 1958. С. 13).

Багдатьев: «Не надо бояться гражданской войны, необходимо форсировать события, толкать блок» (С. 92).

Данные высказывания достаточно прозрачно свидетельствуют об авторах развязанной в России Гражданской войны, начавшейся с Октябрьского переворота, и любые попытки переложить на кого-либо вину на ее начало — жалкий лепет оправданий, попытки уйти от исторической ответственности за реки пролитой крови, ибо в любом цивилизованном государстве подобные деяния уголовно преследуются. Страх потерпеть поражение и оказаться на скамье подсудимых и генерировал в членах ленинской банды адскую жестокость к народам России. Только победа любой ценой и безбрежные обещания народу в случае победы советской власти! Ленин (из обращения к населению сразу после Октябрьского переворота): «Ни один трудящийся и работник не потеряет ни копейки; напротив, ему будет оказана помощь» (ПСС. Т. 35. С. 66). Не избалованные прежней властью вниманием, политически невежественные российские обыватели доверчиво отнеслись к подобным обещаниям, ожидая скорой помощи. И скорая помощь пришла в образе ЧК и продотрядов, иных произвольных реквизиций, налогов, займов, ножниц цен и тому подобной «заботы» новой власти о трудящемся люде. В итоге известный экономист Кондратьев, изучавший проблему благосостояния крестьянства, вынужден был в 1927 году признать, что жизненный уровень крестьянства упал в сравнении с довоенным в два раза (Струмилин С. Г. На плановом фронте. М.: Наука, 1980. С. 193).

Демагогии Ленина на встречах с крестьянами в 1919 году вторил «всероссийский староста» М. И. Калинин (из доклада на ВЦИК в октябре 1919 года о результатах поездок по центральным губерниям России): «Я обещал крестьянам, что если советская власть укрепится через пять лет, то все они будут иметь красные рубахи и красные сарафаны» (Калинин М. И. Вопросы советского строительства. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1958. С. 51). С апреля 1919 по декабрь 1920 годов Калинин совершил 12 рейсов по России (Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством. М.: Наука, 1969. С. 203). Что примечательно, на этих встречах с крестьянами, для большего расположения последних к нему, Калинин в Пензенской губернии нагло врал им, что он «является крестьянином Тверской губернии и до сих пор ведет хозяйство» (май 1919 года), а крестьянам Саратовской губернии врал, что он «ведет хозяйство и на обухе рожь молотит» (Калинин… С. 34). Власть в лице большевиков цинично смеялась над невежественным крестьянством, впаривая ему байки о своей социальной близости к нему, пряча свое господство то за «диктатуру пролетариата», то за «советскую власть». И только повсеместный грабеж крестьянства продотрядами и уездными чекистами с систематическими расстрелами и уводом новобранцев в Красную Армию раскрывал ему лицо истинных властителей, вызывая повсеместное вооруженное сопротивление. Так, например, в 20 губерниях европейской России во второй половине 1918 года кулаки (вчерашние и нынешние апологеты большевизма наиболее трудолюбивую часть крестьянства демагогически именовали и именуют кулаками, которые, с их точки зрения, только и могли организовывать антибольшевистское сопротивление, навязывая общественному мнению мысль, что остальная часть крестьянства была настроена только просоветски и на организацию антибольшевистских выступлений была не способна. Б.) организовали 240 мятежей против советской власти, убили свыше 4500 рабочих продотрядов (по другим источникам — 7309 человек, или 20 % продармии, Давыдов М. И. Борьба за хлеб. М.: Мысль, 1971. С. 110), свыше 4000 советских и партийных работников и 5000 чекистов, а всего свыше 20 000 человек (Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством… С. 173). И это только за вторую половину 1918 года! Это ли не гражданская война?! Вот такой союз рабочего класса с крестьянством восторжествовал в течение года после большевистского переворота.

Среди апологетов большевизма имеется точка зрения, согласно которой провокатором Гражданской войны был П. Столыпин. Вот, например, А. Шогенов: «Бездарные столыпинские реформы были предтечей революционных событий 1917…» («Советская Россия». 20.10.2011). Ему вторит Фроянов: «Столыпин своей аграрной реформой довел деревню до кипения и этим подготовил 1917 год» («Советская Россия». 02.08.2011). До кипения деревня в 1917 году была доведена не столыпинской реформой, а войной, опустошившей деревню на мужиков и лошадей, обострившей все общественные противоречия, а также разложенческой политикой Петросовета, большевиков и в целом бездарной политикой Временного правительства. В 1917 году, не решив вопрос о войне, нельзя было решить и вопрос о земле. И вопрос о мире возник не на следующий день после февраля. Весной 1917 года крестьяне еще массово были за продолжение войны, но с августа столь же массовое требование мира (Кравчук… С. 184). Поэтому и первым декретом II съезда Советов был Декрет о мире, а не о земле.

На идентичных Шогенову и Фроянову позициях стоит и Кара-Мурза: «Реформы Столыпина породили крестьянскую коммунистическую революцию» (Кара-Мурза С. Столыпин — отец русской революции. М.: Алгоритм, 2002. С. 83).

«Крестьянский коммунизм» и это после того, как Маркс давным-давно заклеймил все крестьянство как реакционную массу, погрязшую в идиотизме деревенской жизни; это после того, как Ленин объявил «смертельным врагом социалистической революции и советской власти — стихию мелкого собственника» (ПСС. Т. 36. С. 235).

Кара-Мурза реанимирует опровергнутую самой жизнью народническую глупость о крестьянине как прирожденном социалисте и коммунисте; глупость, от которой народники отказались после «хождения в народ». С помощью нафталинного «крестьянского коммунизма» Кара-Мурза пытается доказать, что крестьянство было против столыпинской хуторизации (указ 9 ноября 1906 года о выходе из общины и законы 14 июня 1910 года и 29 мая 1911 года о принудительном выходе из общины и приватизации наделов).

Советские и просоветские идеологи и сегодня активно осуждают Столыпина якобы за субъективизм его аграрной реформы. Но что хотел Столыпин? Крестьянина-единоличника, крестьянина — хозяина своей земли. Отсюда разрушение им общины, поощрение выхода крестьян в отруба и хутора, то есть потворствование их вековечным устремлениям обзавестись собственной землей. И если политика Столыпина в этом вопросе была субъективной, реакционной, не отвечающей интересам крестьян, то и лозунг Ленина в 1917 году «Земля — крестьянам!» тоже необходимо признать реакционным, ибо он поощрял крестьян стать хозяевами своих земельных наделов. Правда, на основе грабежа, тогда как реформы Столыпина носили цивилизованный характер. Но именно этот грабительский лозунг Ленина обеспечил ему популярность среди крестьян и в крестьянской армии — сотни тысяч солдат бросали фронт и спешили домой, чтобы не опоздать к дележу земли. Не в колхозы же и совхозы они бежали с фронта сломя голову! Но Столыпин указом от 9 ноября 1906 года лишь своевременно узаконил объективную тенденцию, вызревшую в самом крестьянском мире, стремление наиболее экономически состоятельных хозяев освободиться от общины, своими путами сдерживающей их развитие. «Из общины к 1917 году выделилось 2,5 миллиона домохозяев, или 22 %, с площадью 15,9 миллионов десятин (14 % общинной)» (Кравчук Н. А. Массовое крестьянское движение в России накануне Октября. М.: Мысль, 1971. С. 6). К 1917 году было 1,6 миллиона хуторов и отрубов (10,5 % всех крестьянских хозяйств), более всего в западных губерниях и на Украине (указ. соч., с. 6–7). Против помещиков за март-октябрь 1917 года было 84,4 % выступлений, против кулаков и отрубников — 6,3 % (указ. соч., с. 109).

Отношения между общинниками и кулаками во многих местах носили напряженный характер, о чем свидетельствуют 6828 поджогов кулацких хозяйств за 1907–1914 годы (Ланщиков А., Салуцкий А. Крестьянский вопрос вчера и сегодня… С. 176). Мотивация была различной — от банальной зависти до «нежелания отрубников возвращаться в общину» (Кравчук… С. 167). А завидовать на селе было кому. В 1917 году по 25 губерниям Европейской России 28,7 % крестьянских хозяйств были безлошадными, 47,6 % имели по одной лошади (Кравчук… С. 7). Без посева было 11,5 % крестьянских хозяйств, сеяло до 2 десятин 28,7 %, от 2,1 до 4 десятин — 29 %, 69 % семей — от 2 до 10 человек (Кравчук… С. 8). И эти завистники из бедных и середняцких семей в 1918 году отобрали у кулаков из 80 миллионов га 50 миллионов га земли (Проблемы аграрной истории… С. 221). Их захватнические действия не были обусловлены стремлением к организации коллективных хозяйств и преследовали удовлетворение сугубо индивидуалистических потенций — расширение личных земельных наделов, то есть сугубо частных, кулацких побуждений, а не коллективистских, коммунистических, как нас пытается уверить Кара-Мурза.

В отчете Наркомзема отмечалось, что уже в 1920 году по 20 губерниям Центральной России обнаружилось сильное стремление крестьян снова перейти к хуторскому и отрубному землепользованию. Поэтому в связи с этой тенденцией экстремистские выходки деревенской бедноты против хуторян после выхода столыпинского указа необходимо квалифицировать как временное заблуждение. Выход из общины экономически сильных хозяев увеличивал налоговый пресс на оставшихся ее членов, экономически менее сильных. Отсюда требование деревенской бедноты к кулакам вернуться в общину. Нежелание последних возвращаться в «общинный застой» и приводило «осиротевших» общинников к антикулацким выступлениям. И стремление Кара-Мурзы выдавать эти экстремистские акты за исторически обусловленные объективно несостоятельно. Исторически сформировавшуюся тенденцию невозможно опорочить анархическими поступками отдельных субъектов. История зло посмеялась над бедняцко-середняцкими вандалами и их апологетами. За годы Гражданской войны, 1917–1920, исторические декорации сменились, бедняки и середняки значительно увеличили свои земельные наделы и теперь сами занемогли «хуторской болезнью». Под воздействием этой общей «болезни» 30 октября 1922 года на VI сессии ВЦИК был принят земельный кодекс РСФСР, допускавший полную свободу выбора форм землепользования — общинной, участковой, товарищеской (Трапезников С. П. Ленинизм и аграрно-крестьянский вопрос. Т. I. М.: Мысль, 1967. С. 472, 476).

Еще раз подтвердились высказывания отечественного социолога второй половины ХIХ века Михайловского, в середине 90-х годов ХIХ века отметившего: «Обойдите всю Россию, опросите миллионы производителей — и вы убедитесь, что их хозяйственный идеал есть именно экономическая самостоятельность» (Хорос В. Г. Народническая идеология и марксизм. М.: Наука, 1972. С. 130). В канун буржуазной революции иного и быть не могло. Поэтому обострение розни между хуторянами и бедняцкой частью общины необходимо квалифицировать как временное противоречие, борьбу между прогрессом и реакцией.

Столыпинская реформа углубляла буржуазный прогресс в сфере аграрных отношений, отражала объективную тенденцию, и ни к какому Октябрю она не вела. Не ввергни слабоумный Николай II абсолютно неподготовленную страну в Первую мировую, естественное развитие аграрных отношений постепенно бы упорядочило все проблемы крестьянского мира, которому не пришлось бы пережить все кровавые катаклизмы спровоцированной большевиками Гражданской бойни. Иначе говоря, столыпинская реформа соответствовала магистральному пути буржуазного развития, и никакие местные эпизоды антибуржуазных выступлений этот путь не пресекли бы. Как не могло пресечь прогрессивного капиталистического развития на стадии промышленной революции, например, движение луддитов.

К разряду умозрительных спекулятивных прожектов необходимо отнести и рассуждения Кара-Мурзы о России как особой цивилизации (Кара-Мурза… С. 241). Он утверждает, что «один лишь географический фактор заставлял в России принять хозяйственный строй… отличный от западного… Никоим образом не мог в России господствовать тот же хозяйственный строй, что и на Западе» (указ. соч., с. 11–12).

Прежде чем утверждать такой абсурд, не мешало бы хотя бы познакомиться с «Развитием капитализма в России» так горячо обожаемого автором Ленина, которому почему-то «географический фактор» не препятствовал доказать в 90-х годах ХIХ века тезис о развитии в России «хозяйственного строя, господствовавшего на Западе». После отмены крепостного права в 1861 году капитализм довольно успешно развивался до вступления России в Первую мировую войну в 1914 году, и Россия твердо занимала после США, Германии, Англии и Франции пятое место в мире по экономическому развитию. Под эгидой земств бурно развивалось кооперативное движение. В 1913 году в России было свыше 30 000 кооперативов с числом членов в 10 миллионов человек (указ. соч., с. 13). За Уралом, в Сибири и на Дальнем Востоке быстро развивалось мелкое и среднее предпринимательство, представляемое, например, такими именами, как Чукмалдин (Тюмень) и Валуев (Иркутская губерния). Да и какой экономический уклад, кроме капиталистического, мог развиваться в стране, окруженной капиталистическими странами?! Это лицемеры или невежды большевистского толка после Октябрьского переворота могли сколь угодно трещать о социалистических преобразованиях в России, но Ленин-то ясно понимал суть творимого «социалистического» строительства. А строить необходимо было в целях сохранения власти и нового мироустройства государственный капитализм, и об этом он назидательно, открыто твердит как в узком кругу однопартийцев, так и среди более широкой аудитории. «Пока в Германии революция еще медлит “разродиться”, наша задача — учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание еще больше, чем Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаться перед варварскими средствами борьбы против варварства» (ПСС. Т. 36. С. 318).

Сам Ленин, г. Кара-Мурза, находил Россию подготовленной для культивирования капитализма, а вы что-то бубните про «географический фактор»! Перечите своему Учителю…

На идентичных Кара-Мурзе позициях стоит и Фроянов, пытающийся доказать враждебность русского крестьянства, народа в целом капитализму (Фроянов. Уроки Красного Октября… С. 28). Он повествует: «Столетиями утверждался общинный коллективизм, уравнительные принципы. Жажда обогащения, частнособственнические буржуазные инстинкты, индивидуализм чужды массовому сознанию русского крестьянства» (указ. соч., с. 40–41). Аргументы в обоснование антикапиталистической приверженности русского народа весьма зыбкие. На Западе община (марка) тоже существовала сотни лет, пока в процессе исторической эволюции не исчезла, уступив место буржуазным образованиям. Этот же процесс шел и в России, особенно ускорившись после отмены крепостного права. Советские идеологи даже готовы признать факт быстрого развития капиталистической экономики в России дооктябрьского периода, но с оговоркой: в российской экономике хозяйничал иностранный капитал. Согласен, многие промышленные предприятия принадлежали иностранцам, или те были совладельцами их. Но засилья не было: иностранному капиталу принадлежало 43 % российской экономики — немало, конечно, но это не засилье, и влияние иностранного капитала было ограничено, ему не разрешалось вмешиваться в организацию производства (Красин Ю. А. Ленин, революция, современность. М., 1967. С. 128, 131). Это сегодня в условиях путинской России имеет место засилье иностранного капитала, которому принадлежит не то 80, не то 90 % наиболее технологически развитого (еще сохранившегося после чубайсовского погрома российской экономики 90-х годов ХХ века и продолжающего стагнировать в начале ХХI века) промышленного производства. Ни экономисты, ни социологи уже не в состоянии обозначить точную величину иностранного засилья в отечественной экономике на сегодняшний день, но оно ужасающе катастрофично для ее судеб.

Но вернемся в день вчерашний, представленный фрояновским русским крестьянством в образе «божьего одуванчика» коллективист, лишен буржуазных инстинктов индивидуализма, спекулянтства, обогащения и тому подобных черт. Наделяя подобными атрибутами русского крестьянина, Фроянов расходится с историей. Крестьянин, как владелец мелкой собственности, самими условиями существования формируется как индивидуалист, и стремление крестьянина к обзаведению личным земельным участком, единоличному распоряжению плодами своего труда на нем, стремление крестьянина к хуторизации как в столыпинскую эпоху, так и в советскую (см. выше) есть свидетельство его индивидуалистической природы, а не коллективистской. Только среди крестьян-индивидуалистов мог родиться афоризм: «Гуртова (общая) земля — чертова земля». И активное отторжение крестьянством навязываемой ему сверху коллективизации есть также яркое доказательство индивидуалистической природы отечественного крестьянства, а не коллективистской. И лишь под воздействием жесточайшего массового террора крестьянин пошел в колхозы — военно-феодальные коммуны (Бухарин). Уверен, Кара-Мурзе и Фроянову эти факты хорошо известны, и что понуждает их игнорировать эти факты — гадать не буду.

Не лишен был отечественный крестьянин и других буржуазных инстинктов. Но с публикой, стоящей на противоположных позициях, заматеревшей в советском консерватизме, пытаться дебатировать по этим вопросам — пустое дело. Поэтому пусть эта публика лучше дискутирует со своим Учителем, являющимся для нее непререкаемым авторитетом. А он в этом вопросе изъяснялся так:

«Смертельный враг социалистической революции — стихия мелкого собственника» (ПСС. Т. 36. С. 235);

«В каждом мелком хозяйчике сидит Корнилов» (указ. соч., с. 235);

«Наш враг — мелкая буржуазия» (указ. соч., с. 255);

«Мелкая буржуазия не сочувствует учету, обобществлению и контролю» (указ. соч., с. 256);

«Мелкие хозяйчики не любят организации и дисциплины, они — враги ее, у нас с ними пути разные» (указ. соч., с. 265).

Это сказано о мелкой буржуазии в апреле 1918 года. А вот январь 1919 года: «Каждый крестьянин в потенции спекулянт» (ПСС. Т. 37. С. 416).

Вот этот портрет русского крестьянина — Корнилова, спекулянта, врага социализма и пр. — сравните, гг. Кара-Мурза и Фроянов, со своим пасторальным образом того же крестьянина и ответьте сами себе: чей образ объективнее?!

И уж совсем смешон категорический вердикт Фроянова о неприемлемости для русского народа капитализма: «Не принимал, не принимает и не примет!» (Уроки Красного Октября… С. 28).

Как это не принимал? До Октябрьского переворота принимал. Да, были классовые схватки — так в каком капиталистическом государстве их не было?! И после переворота принимал — вон с каким энтузиазмом народ встретил нэп: жизнь сразу забурлила, наполняясь живительными соками свободной торговли, хуторизации и пр. И если бы не очередной каток повсеместных большевистских репрессий, окончательно вытравивших из человека царской России любовь к труду, самоуважение, благотворительность и прочие гуманитарные аспекты гражданского и буржуазного строя, то Россия далеко продвинулась бы в общем цивилизационном развитии. Современное же отторжение большинством народа нынешних последствий горбачевской катастройки с продавшейся Западу верхушкой КПСС, принявшей все условия Фининтерна по переустройству советского общежития по его лекалам, предусматривавшим не модернизацию всего общежития, а разграбление прежде всего его промышленного потенциала в целях устранения былого мощного экономического конкурента…

Естественное развитие капиталистического способа производства связано с постоянным совершенствованием технологических процессов, ростом производительности труда, совершенствованием социальных отношений между трудом и капиталом и в итоге ростом благосостояния народа. Возьмите любую развитую капиталистическую страну Западной Европы, не прошедшую школу большевистского перевоспитания. Во всех жизненный уровень, степень демократического развития далеко ушли как от царской России, так и от советской. И только Россия благодаря большевистским бесам отошла от «путей природы» (Кузьмин?), на десятки лет завязнув в кровавой междоусобице. Задуманная западными режиссерами горбачевская катастройка также не предусматривала благополучного выхода из советского болота. Властные большевики вторично предали Россию и ее народы, бросив их в пасть ненасытного Фининтерна. А ведь могли строить рациональный капитализм — по китайскому пути. И раньше китайцев. Но на это не хватило ни ума, ни воли. А скорее так и задумывалось: к власти присоединить собственность. Что и было осуществлено после 1991 года. А пойди они по китайскому пути — народ бы только приветствовал этот выбор и такой капитализм принял бы. Так что не надо, г. Фроянов, делать за народ будущий выбор.

Аграрная реформа Столыпина предусматривала и переселение избыточного крестьянского населения Центральной России на восток — в Сибирь, на Алтай, на Дальний Восток, что обеспечивало этим дальним пустынным краям большую заселенность, давало дополнительный импульс к более интенсивному освоению и развитию природных богатств этих районов. Вот динамика переселенческой политики Столыпина за Урал выехало:

1906 год — 139 000 человек;

1907 год 427 000 человек;

1908 год 665 000 человек;

1909 год 619 000 человек;

1910 год 316 000 человек;

1911 год 166 500 человек

Всего — 2,3325 миллиона человек.

Обратно вернулись 368 500 человек, или 15,8 % (Трапезников… Т. I. С. 199), но почти два-то миллиона «прикипели» к новым местам, и уже это в определенной степени разряжало земельный вопрос и социальную напряженность в центре и опровергает легкомысленные заявления о причислении Столыпина к провокаторам Октября.

Вокруг вопроса о том, кто развязал Гражданскую войну в России в 1917 году, апологетами большевизма наплетено столько лжи, что это вынуждает осветить проблему более широко, чтобы у читателя сформировалось однозначное представление об авторстве этого кровавого побоища. Выше уже приводилось несколько точек зрения об инициаторах Гражданской войны, для полноты картины приведу еще несколько наиболее расхожих.

Некто Б. Соколов в «Советской России» от 22 февраля 2014 года вещает, что «именно иностранные государства прямым военным вмешательством… надломили естественный ход российской истории».

Подобные взгляды разделяет и другой апологет большевиков, некто В. Аксютин, утверждая, что «чехи в 1918 году спровоцировали у нас Гражданскую войну» («Советская Россия». 08.05.2014). По сути, авторы излагают лживую концепцию советских идеологов, согласно которой Гражданская война в России была развязана интервентами, до которых советская власть только триумфально шествовала по всей стране. Согласно точке зрения этих авторов, немцы и чехи «надломили естественный ход российской истории, спровоцировали у нас Гражданскую войну». Октябрьский же переворот, ставший прелюдией самой кровавой гражданской бойни в истории человечества, таким надломом не был.

Соглашусь с авторами — иностранное вмешательство после Октябрьского переворота было. Но таковое имело место и в канун переворота — по приглашению Ленина. Для благополучного исхода этого переворота в Петроград прибыло несколько отрядов немецких солдат и офицеров (Арутюнов А. Ленин. Т. I. М.: Вече, 2003. С. 222–223).

Немецкие офицеры были замечены среди красных, наступавших на казаков Краснова вскоре после переворота (Чеботарев Г. Правда о России. М.: Центрполиграф, 2007. С. 159).

Об этих фактах апологеты большевизма вчера и сегодня стараются умалчивать, ибо они недвусмысленно указывают на тесную связь Ленина с немецким генштабом (и Уолл-стрит, о которой речь впереди), истинными инспираторами Октябрьского переворота и Гражданской бойни.

Вот еще одна оперетка о Великой Октябрьской революции в изложении доктора философских наук Г. Зюганова: «Великая Октябрьская социалистическая революция была подготовлена самим ходом социально-экономического и политического развития России. Гегемоном революции был рабочий класс. Был решен крестьянский вопрос. Справедливость стала важнейшим принципом общественного устройства. Страна вырвалась из кровавой бойни» («Советская Россия». 12.04.2007).

Нагромаздить столько лжи вокруг Октябрьского переворота и последующей истории большевистской России мог только профессиональный демагог. Да, Октябрьский переворот был итогом развития России второй половины ХIХ начала ХХ веков, но итогом деятельности политического течения, ловко оседлавшего идущие в российском обществе процессы буржуазного развития, паразитировавшего на этих процессах, в течение десятков лет набившего руку в общении с крестьянами, рабочими и другими слоями населения и потому способного вовремя выдвинуть лозунг, адекватный потребностям дня.

«Земля — крестьянам!» Чисто буржуазный лозунг, отвечавший потребностям 80 % крестьянского населения России. И Ленин заимствовал его у Лаврова, поучавшего партию социалистического переворота во время этого переворота бросить крестьянам кость в виде земли, и, пока они грызутся из-за нее, социалистам в городах продолжать и завершать захват власти. После чего надеть ярмо на крестьян не составит особого труда. Что и было окончательно осуществлено ленинцами после коллективизации.

Такого опыта политического общения с массами не было ни у российской буржуазии, ни у буржуазных партий, возникших за десяток лет до переворота. Отсюда расплывчатость, бесхарактерность их политической физиономии в катаклизмах 1917 года и в конечном итоге проигрыш более политически опытному противнику. Могут возразить — были эсеры. Но последние перешли на позиции меньшевизма, то есть преждевременности свершения социалистического переворота в силу исторической неподготовленности России к социализму, ибо в фундаменте российского общества ни одного социалистического кирпича не было. Совершать же социалистический переворот, заранее зная, что никакого социалистического рая они народу дать не могут, то есть обманывать его, эсеры и меньшевики принципиально по моральным причинам отказывались. На переворот «с кукишем в кармане» оказались способны только большевики. Ленин тоже знал, что никакого социалистического рая он дать народу не может, но патологическая страсть к власти толкала его на попрание любых моральных канонов, что и привело после захвата им власти к неслыханным в истории жестокостям по отношению к доверившемуся ему народу. Страна не вырвалась из кровавой бойни, а была погружена в нее на десятки лет, десятками миллионов теряя людей в жерновах ГУЛАГа. Вот такая восторжествовала справедливость! Бежать хочется от такой справедливости. Да только большевики, учтя глупость царских полицейских-недотеп, всю страну окутали колючей проволокой, превратив ее в настоящую тюрьму, — не убежишь! По Зюганову, «страна вырвалась из кровавой бойни». Если он имеет в виду Первую мировую, то да, вырвалась, потеряв 2,5 миллиона убитыми. Но милые сердцу Зюганова большевики ввергли Россию в действительно кровавую бойню, в которой было потеряно, по одним источникам, 15, по другим — 20 миллионов человек. В 6–8 раз больше! Вот уж действительно бойня. Зюганов прекрасно осведомлен о перипетиях Октябрьского переворота, страницах Гражданской бойни и прочей истории СССР, но роль бывшего партаппаратчика вчера, лидера КПРФ сегодня понуждает его выполнять функции демагога, сознательно вводя народ в заблуждение относительно основополагающих фактов советской истории.

Временное правительство, пришедшее к власти в результате Февральской революции и не спешившее разрешать вопросы о мире и земле, созыве Учредительного собрания (а не спешило в целях спада революционного настроения, чтобы Учредительное собрание не было слишком революционным, Михайловский, с. 334), само множило ряды своих могильщиков. Следующей фазой революционного процесса должна была стать завершающая стадия Февраля с разрешением вопросов о мире и земле в рамках Учредительного собрания. Затягивание решения этих вопросов вело к дальнейшей радикализации армии, крестьян и всего общества, что вынудило бы Временное правительство к ускорению их решения. Таким образом, эволюционное течение революционного процесса своим исходом имело бы буржуазно-демократическое решение с обретением крестьянами земли и всем обществом мира. И никакой Гражданской войны, ибо социализмом никто не бредил, в воздухе и умах он не витал.

Но, к несчастью для России и ее народов, в недрах общества таилась вскормленная немецким и американским империализмом банда радикалов-нетерпеливцев, десятки лет вынашивающих планы захвата власти в стране и проведения в ней социалистического эксперимента. Россия созрела к буржуазно-демократическим преобразованиям, никаких социалистических кирпичей в фундаменте российской экономики не было, и лишь утратившие совесть демагоги — апологеты большевизма вчера и сегодня — продолжают долдонить об «Октябрьской революции как подготовленной столетиями» (А. Зиновьев, «Советская Россия». 21.01.2006).

Какая революция «была подготовлена столетиями», разъясняет сам Ленин: «Наша революция до организации комитетов бедноты, то есть до лета и даже осени 1918 года, была в значительной мере революцией буржуазной» (ПСС. Т. 38. С. 143). С октября 1917 и до осени 1918 — революция буржуазная, а в ноябре 1917 — она социалистическая (ПСС. Т. 35. С. 101). Подобную «диалектику» можно объяснить лишь такими факторами, как аудитория и шаткость власти.

Организация комбедов характер революции не изменила, ибо тип господствующей собственности остался тот же — буржуазный. Комбеды пошерстили кулаков, изъяли у них значительную часть земли, помогли продотрядам выкачать из кулаков и середняков хлеб, увеличить количество партячеек на селе, пополнить ряды Красной Армии новобранцами, но крестьянин как был единоличником и владельцем земли и производимого на ней продукта, так и остался им. А с введением нэпа капиталистический элемент только усилился. И даже с коллективизацией всего крестьянства в начале 30-х годов и ликвидацией нэпа характер революции не изменился — она по-прежнему осталась буржуазной. Теперь собственником всех средств производства стало государство, представленное властвующей партией. Партия стала коллективным собственником всех средств производства, а остальное население — наемным работником. Ильич потратил немало чернил, чтобы обосновать государственно-монополистический капитализм как основу высшей стадии капитализма — империализма. Он зло посмеялся над самим собой — высшая стадия капитализма впервые была воплощена не в западных метрополиях, а в рожденном им детище — Советской России и Советском Союзе, в которых государство стало монополистом всех средств производства. И на основе этого монополизма был немедленно образован в 1919 году политический орган для реализации захватнической политики юного монстра — Коминтерн, для организации в капиталистических странах восстаний с целью свержения законных правительств и насаждения в них подвластных Москве режимов в социалистической упаковке.

Ленин под всякими предлогами не хочет признаваться в авторстве Гражданской войны. «Война, которую нам навязали, начиная с чехословацкого восстания летом 1918 года, оказалась крайне свирепой» (ПСС. Т. 42. С. 27). Почему ни слова об Октябрьском перевороте 1917 года? Мастер политического лукавства, Ленин сознательно обходит молчанием радикальный переход от одного политического режима к другому (в рамках буржуазного строя) как следствие всей его предыдущей борьбы за поражение «своего» правительства в империалистической войне и за перерастание империалистической войны в гражданскую (ПСС. Т. 26. С. 325–327). Одно дело, когда такая борьба ведется печатно, и совсем другое, когда она воплощается в практику, на другой день после переворота перерастающую в кровавую резню. И Ленину не хочется признаваться в авторстве этой политической уголовщины, в авторстве погружения всей России в кровавое месиво. Ибо как юрист он хорошо понимал, что такое погружение будет оценено современниками и потомками как величайшее преступление без срока давности.

Но если Ленин «стеснялся» признавать свое авторство в развязывании Гражданской бойни, то за него это делали его ближайшие сподвижники. Вот, например, «стальной дьявол» революции (такую кличку получил за стальной голос и постоянное ношение черной кожаной одежды, Плясунов-Уралец Ф. Великий организатор. Новая Москва. 1925. С. 99; Гайсинский М. Я. М. Свердлов. М. — Л.: Гос. изд-во, 1929. С. 12) Свердлов (из речи на заседании ВЦИК IV созыва 20 мая 1918 года): «Мы должны расколоть деревню на два непримиримых враждебных лагеря, разжечь там гражданскую войну, как в городе» (Свердлов Я. М. Избранные статьи и речи. ОГИЗ. Гос. изд-во полит. лит-ры, 1939. С. 80). Еще раз Свердлов (20 мая 1918 года): «Мы должны создать в деревне прочный кадр сознательных коммунистов» (указ. соч., с. 88). И работа закипела. Если до 1917 года на селе было всего 4 комячейки, то в 1917 — 203; в 1918–2304; в 1919–5000 (Трапезников… Т. I. С. 396). К январю 1926 года в деревне было 15 819 партячеек с 200 000 членов (указ. соч., с. 510).

Помимо создания партячеек в деревне интенсивно идет процесс организации комбедов, которых на конец августа 1918 года по РСФСР возникло 31 238 (указ. соч., с. 396).

В речи 14 октября 1918 года в межведомственной комиссии по вопросу о комбедах Свердлов расписывает субординацию возникших в деревне органов:

1) волостной совет — орган власти;

2) комбед в качестве контроля, которому подчиняется волостной совет;

3) парткомитет — стоит во главе обоих органов (указ. соч., с. 123).

Комбед — аппарат для выкачивания хлеба и орган классовой борьбы (указ. соч., с. 124, 125). Коротко и ясно. Хотя большевики и трубят на всех углах, что народ проводит свою власть через Советы, на селе — через волсоветы, но комбеды, оказывается, выше советов, а партячейки — выше и волсовета, и комбеда, то есть вся власть — у партячейки. Так большевики с первых и до последних дней своей диктатуры вытирали ноги о Советы, правда, на словах отдавая приоритет всегда им. Семьдесят с лишним лет морочили людям голову. Хотя правда и то, что в это мало кто верил. Но, допустив большевизацию Советов в основных городах России еще до Октябрьского переворота, потом уже поздно было рыдать о добровольно отданной свободе. Но кто мог тогда догадываться о подлой вероломной природе большевиков? И снова «стальной бес» (Отчет ЦИК V Всероссийскому съезду Советов рабочих, крестьянских, солдатских и казачьих депутатов, 6 июля 1918 года): «Мы предлагаем съезду Советов самое резкое усиление массового террора против врагов советской власти» (указ. соч., с. 98).

Расправу со всеми неугодными лукавые циники из Кремля ведут от имени советской власти, то есть органов, избранных рабочими, крестьянами и прочим трудовым людом. Хотя знают, что в этих органах верховодят они — большевики. Прятаться за вывеску Советов научил их иезуит Ткачев, и с первых и до последних дней своего господства они втирали народу очки, прячась за Советы. Так демократичней — от имени трудящихся расстреливать в том числе и самих трудящихся.

Среди исследователей событий Гражданской войны общим местом стало рассматривать исходным пунктом массового террора покушение на Ленина 30 августа 1918 года. Но, по свидетельствам современников Октябрьского госпереворота, вакханалия кровавого террора началась с его первых дней. После 25 октября 1917 большевики расстреливали своих противников в Москве каждую ночь.

Конспиративная работа при большевиках была более трудна, чем при самодержавии. Процветала система сыска и провокации, каких не было при царе (Зензинов В. М. в сб.: Россия антибольшевистская. Из белогвардейских и эмигрантских архивов. М., 1995. С. 17).

Идентичные процессы проходили и в северной столице. «Расстрелы и аресты знакомых и близких были будничным явлением» (Одоевцева И. На берегах Невы. М.: Художественная лит-ра, 1989. С. 41).

Логика переворота, захвата власти подпольной организацией требовала быстрейшей расправы со всеми недовольными переворотом. С точки зрения политических уголовников, к ним автоматически относилась вся буржуазия, интеллигенция, все либерально настроенные круги общества — люди свободных профессий, гимназисты, семинаристы, офицеры, студенты, кулаки и подкулачники и пр., и пр., подпавшие под «тлетворное» влияние буржуазной идеологии и не желавшие ни сном ни духом социалистических бредней новоявленных кастратов народной свободы. Современники тех лет с ужасом вспоминают разгул распоясавшихся пьяных солдат и матросов, бесцеремонно вторгавшихся в любое время суток в квартиры «буржуев» на предмет изъятия ценностей, продовольствия, алкоголя и т. п.

Хозяев, пытавшихся протестовать против такого наглого насилия, тут же пристреливали или выводили во двор — с тем же исходом. Деклассированной массе насильников по душе пришелся лозунг большевистских лидеров — «Грабь награбленное!», молниеносно разнесшийся по всей России и карающим мечом обрушившийся на все более-менее зажиточное население города и деревни. Лозунг аморальный, но политически чрезвычайно выигрышный для большевиков, так как обеспечивал им необходимую после переворота массовую популярность среди народных низов. И низы «загуляли», претворяя в жизнь бакунинскую характеристику русского народа как разбойника.

Интересный комментарий относительно ленинского лозунга «Грабь награбленное!» высказал «любимец партии» во времена Ленина и будущий «шпион, диверсант и вредитель» во времена Сталина Н. Бухарин: «Если тов. Ленин бросал какие-нибудь упрощенные лозунги вроде “грабь награбленное”, что звучало необычайно ужасно и варварски для всех наших “цивилизованных” противников, то ведь они были на самом деле результатом проникновенного теоретического анализа того, какой сейчас нужно лозунг бросить, какова массовая психология сейчас, что масса поймет и чего не поймет. Ленин всегда ставил вопрос, как можно получить смычку с максимумом народа, с максимумом людей, которые могут сыграть роль известных энергетических величин, брошенных против классового врага» (из доклада Бухарина в Комакадемии 17 февраля 1924 года. — В сб.: Атака. М.: Гос. изд-во. С. 261–262). Разбойничий лозунг был озвучен Лениным 23 января 1918 года в его речи перед агитаторами, посылаемыми в провинцию. Он повторил перед ними суть большевизма: грабь награбленное (ПСС. Т. 35. С. 327).

Грабительский лозунг, брошенный с высшего амвона власти, на период ее становления в первые 6–8 месяцев смычку с народом обеспечил, после чего разгулявшийся народ был загнан в стойло, а анархический разбой, существовавший параллельно с государственным, был вытеснен и заменен последним.

Грабительский лозунг Ленина характеризует его как типичного кондотьера, низвергшего страну во времена седой старины. Но если в те времена победитель-военачальник отдавал своей солдатне город на три дня, то Ленин отдал на поругание страну на десятки лет.

Находятся и такие, которые вообще отказывают Гражданской войне в ее статусе. Вот, например, Д. Аграновский: «Я уже поднимал тему, что “гражданская” война была совсем не гражданская.

Гражданской войны не было… Где тут “брат, пошедший на брата”? Это настоящая интервенция, сторона, упустившая власть (то есть белые. Б.), от начала до конца была обута, одета, накормлена, обучена, вооружена интервентами, которые поддерживали любые антибольшевистские движения» («Советская Россия». 21.01.2014).

Прочитаешь такое и задаешься вопросом: «А ты, братан, читал хотя бы художественную литературу о том времени, уж не говоря о мемуарной, исследовательской и т. п.? Хотя бы о Павлике Морозове слышал и кто его замочил?» И только сознательный лжец или невежда может рассказывать байку про «от начала до конца обута, одета, накормлена» и т. д. Есть немало документов, свидетельствующих о том, как были обуты, одеты и накормлены армии Колчака, Деникина, Юденича, и они разительно расходятся с россказнями аграновских. Еще вещает Аграновский: «Разве была “гражданская” война после революции в России? Да, с одной стороны был народ. А с другой — колчаки-деникинцы и 14 государств» («Советская Россия». 17.02.2015). Утверждать подобное — противоречить давно известным историческим фактам. А факты таковы, что сопротивление насильственному большевистскому перевороту началось с первых же дней его, когда ни колчаков-деникинцев, ни интервентов еще и в помине не было. Бойкот большевикам объявили многие государственные службы — работники МИДа, железнодорожного транспорта, учителя, рабочие во многих городах и пр. И десятки тысяч рабочих и крестьян Удмуртии, досыта вкусив большевистского насилия, вступили с большевиками в открытую вооруженную борьбу. Видимо, по Аграновскому, эти категории трудящихся никакого отношения к народу не имеют. И массовые вооруженные выступления рабочих, крестьян по всей России против большевиков были не гражданской войной, а кухонными разборками. Можно понять вчерашних апологетов большевизма, извращавших отечественную историю под прессом цензуры и статей Уголовного кодекса. Но сегодня-то заниматься подобной практикой, когда опубликована масса документов по событиям тех дней? Уши не горят от стыда?

Коснусь еще одной апологетической небылицы Аграновского: «Именно легитимной… к началу Гражданской войны… была власть большевиков… Поэтому ответственность за последующие страшные события уже полностью лежала на проигравшей стороне» (то есть белых. Б.) («Советская Россия» 21.01.2014). Можно ли назвать военный переворот легитимным? Вот Януковича, легитимного президента Украины, в феврале 2014 года вооруженные бандеровцы лишили власти. Власть РФ признала этот переворот нелегитимным. 25 октября 1917 года большевики совершили вооруженный переворот, лишив Временное правительство власти. Но через 89 лет некто Вахитов пришел к умозаключению, что власть в результате этого восстания или переворота перешла не к большевикам, а ко II Всероссийскому съезду рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, который и сформировал новое правительство России («Советская Россия». 07.11.06). Подобное умозаключение Вахитова свидетельствует о его недостаточном знании литературы по данному вопросу. Вот, например, на что нацеливал Ленин большевистское руководство на заседании ЦК РСДРП(б) 10 октября 1917 года: «Ждать до Учредительного собрания, которое явно будет не с нами, бессмысленно» (ПСС. Т. 34. С. 392). Еще более решительно и конкретно вопрос о захвате власти Ленин ставит перед большевиками 21 октября: «24 октября будет слишком рано действовать: для восстания нужна российская основа, а 24-го еще не все делегаты на съезд прибудут. С другой стороны, 26 октября будет слишком поздно действовать: к этому времени съезд организуется, а крупному организованному собранию трудно принимать быстрые и решительные мероприятия. Мы должны действовать 25 октября — в день открытия съезда, так, чтобы мы могли сказать ему: “Вот власть! Что вы с ней сделаете?”»

Гг. Аграновский и Вахитов! Где в этих ленинских речевках легитимность и передача власти от съезда большевикам?! Ленин открытым текстом глаголет, что власть надо брать до открытия съезда и поставить его перед фактом взятия власти большевиками. А вы что-то лепечете о легитимности большевиков, передаче им власти из рук II съезда Советов, сознательно вводите читателей в заблуждение. Но, может быть, Вахитов узрел легитимность большевистского переворота в обращении Ленина к членам ЦК 24 октября 1917 года: «Ни в коем случае не оставлять власть в руках Керенского до 25 октября. Взяв власть сегодня, мы берем ее не против Советов, а для них… политическая цель выяснится после взятия» (ПСС. Т. 34. С. 436).

Мог ли прожженный политик, лжец и демагог, всю сознательную жизнь посвятивший захвату власти, в канун воплощения этого замысла в действительность обещать отдать ее каким-то Советам?! В чьих руках оказалась власть после переворота, предельно откровенно высказал сам Ленин на ХI cъезде РКП(б), выболтав самую страшную тайну большевиков, о которой в течение более семидесяти лет умалчивали большевистские идеологи: «А государство это рабочие, это — передовая часть рабочих, это — авангард, это — мы, коммунисты» (ПСС. Т. 45. С. 85. Т. 44. С. 397). Советы были для большевиков декорацией, призванной скрыть подлинных носителей власти, и потому слова Ленина в письме от 24 октября 1917 года о том, что большевики берут власть не для себя, а для Советов, — это типичная ленинская тактическая уловка, призванная замаскировать подлинный смысл совершаемого переворота. Если для членов ЦК его смысл был очевиден, то обывателя, в руки которого письмо могло попасть, необходимо было дезориентировать, убедить его в том, что переворот совершается ради передачи власти Советам. Как профессиональный лжец, Ленин ради достижения своей цели оправдывал любые методы, в том числе сокрытие правды или подлинной значимости действий, совершаемых его партией или им самим (ПСС. Т. 41. С. 38, 309–311). В этом аспекте характерно обращение Ленина к делегатам Х съезда РКП(б): «Я думаю, что всем понятна разница между тем, что говорится здесь и бросается рабочим» (Десятый съезд РКП(б). Стенотчет. М., 1963. С. 538). И все годы большевистской власти народу бросали то, что сочтут нужным. Быдлу больше знать не положено. Его основная задача не знать, не обсуждать, а пахать.

Думаю, вышеприведенных примеров вполне достаточно, чтобы у читателя сформировалось однозначное мнение об авторах Гражданской войны в России.

Декрет о мире

После переворота первым декретом новой большевистской власти был Декрет о мире, не просуществовавший и суток в связи с начавшимся буквально на следующий день после переворота сопротивлением наглым насильникам.

Ленин хорошо понимал, что переворот вызовет ответную реакцию всей демократической общественности России, всех ущемленных этим переворотом в имущественных правах, то есть гражданская война будет неизбежной. И пытаться обвинять противоположную сторону в вооруженном сопротивлении — это логика убийцы-грабителя. Убийца-грабитель хочет меня убить и ограбить и осуждает мою попытку отстоять свою жизнь и имущество. Это — во-первых. Во-вторых, совершая переворот и узурпируя власть, Ленин кастрировал волю народов России, изъявивших желание все злободневные вопросы решить в рамках Учредительного собрания. В-третьих, совершая переворот, Ленин спрашивал ли у народов России, желают они жить в неведомом им царстве социализма?! Не спрашивал, на всех углах демагогически вещая, что только социализм спасет Россию от всех язв, то есть действовал как самозванец, насильник, кондотьер, потому и вел себя со своей уголовной братией как завоеватель, нещадно истребляя всех недовольных и даже тех, кто никакого недовольства не проявлял, по каким-то признакам, вызвавшим антипатию у ленинских ландскнехтов. Был бы честен, так бы и сказал: «Не мир я вам несу, а мировую революцию!» Что еще страшней любой войны. Но кто бы тогда пошел за ним?! Поэтому врал с первого дня захвата власти. И кровь полилась с первого дня переворота. Взбунтовалась Москва, взбунтовались некоторые воинские части под Петроградом, взбунтовались некоторые военные училища в самом Петрограде, взбунтовался Дон и т. д. И пошла гулять братоубийственная бойня по всей России. Забастовали железнодорожники, печатники, почтово-телеграфные работники, работники МИДа и других ведомств, забастовали учителя, которые держались дольше всех, почти год, не желая признавать самозваных узурпаторов; остановились многие заводы и фабрики. Особенно после разгона в начале января 1918 года Учредительного собрания и расстрела рабочих Петрограда, вышедших на демонстрацию протеста против этого разгона. Россия быстро погружалась в политико-экономический хаос. Глядя на кровавый оскал ленинских держиморд, национальные окраины поспешили отгородиться от них стеной сепаратизма, еще больше усугубляя общий хаос в центре. И в этих условиях все более обостряющейся нестабильности, массового недовольства самочинными захватчиками власти Ленин обращается к массам с, казалось бы, совершенно несвоевременной статьей «Как организовать соревнование?» (конец декабря 1917 года). Если кто-то будет пытаться найти в ней конкретные указания на соревнование по повышению роста производительности труда, организации производства — пустая трата времени. Человек, ни дня не нюхавший производства — ни промышленного, ни аграрного, — ничего и не мог дать по вопросам организации производственного соревнования. Человек, всю жизнь посвятивший себя шлифованию политических приемов захвата власти, мог ограничиться лишь дилетантской болтовней по указанной проблеме. Пафос статьи в другом — в обуздании мятежной стихии, возмущенной фельдфебельской сутью новой власти, в натравливании политически невежественных рабочих и крестьян на всех, кто осмелился иметь собственное мнение относительно уголовной рати Ленина и высказать его вслух. Суть ленинской организации соревнования в одном — в организации соревнования по строжайшему учету и контролю между коммунами города и деревни, Советами (ставшими уже большевистскими) рабочих, солдатских и крестьянских депутатов по «очистке земли российской от всяких вредных насекомых, от блох — жуликов, от клопов — богатых, и пр., и пр.» (ПСС. Т. 35. С. 204). Под насекомыми Ленин подразумевал богатых, тунеядцев, жуликов, разгильдяев, саботажников, буржуазных интеллигентов, хулиганов — короче, весь народ, не желающий работать на новых эксплуататоров под вывеской «народных комиссаров». И советовал беспощадно применять к ним разнообразные методы воздействия — тюрьмы, расстрелы и пр. И сознательно не растолковывал, кто такие богатые. Как известно, для безлошадного крестьянина однолошадный — уже богатый. Для представителя городских низов богатый любой, кто лучше одет, у кого жилье получше и т. д. Ленин со своей стаей в условиях царской России исписал горы бумаги, призывая рабочих к забастовочной борьбе. Но не мог смириться с мыслью, что и в условиях «народной» власти могут вспыхнуть забастовки. И для таких забастовщиков Ленин ярлыков не жалел — тунеядцы, разгильдяи, «враги народа и революции». И наказание для них одно — тюрьма или расстрел. Вот так с первых дней большевистского переворота в массы был брошен механизм классовой резни, очистки российского общества от всех недовольных большевистской властью. Механизм соревнования — кто больше выявит «вредных насекомых», переросший вскоре в соревнование по доносительству и расправе со всеми неугодными. И кто обличал российского обывателя в воровстве, тунеядстве и разгильдяйстве? Человек, ни дня не работавший на благо России и живший в течение десятков лет вместе со своей уголовной бандой за счет грабежей и убийств состоятельных россиян, грабежей банков, кассиров и т. д., главарь банды, паразитировавшей на теле человеческой цивилизации.

Статья была написана через неделю после создания большевистского гестапо — ВЧК и должна была служить для него руководством к действию. Ибо ряды «насекомых» множились со скоростью лесного пожара, остановить который можно было только мерами массового террора.

В условиях разрастающегося хаоса, всеобщего недовольства, надвигающегося голода, заговоров и восстаний, нервозности в рядах самой партии 20 декабря 1917 года на расширенном заседании Совнаркома выступил Ф. Дзержинский, который во имя спасения революции потребовал создания организации революционной расправы. Кто такой Дзержинский? Некоторые черты его портрета дает участник Белого движения Роман Гуль. «Родился в польской семье, где культивировалась ненависть к России — тирану Польши, и с детства мечтал об уничтожении всех москалей. Фанатик-католик, изувер, лишенный человеческих чувств. 25 сентября 1919 года он издал приказ расстреливать людей по спискам — в один день только в Москве расстреляны сотни людей» (Гуль Р. Дзержинский. М.: Молодая гвардия. 1992. С. 7, 9, 12, 13).

Всемогущество новой карательной организации, покрывшей своими филиалами всю подвластную большевикам Россию от столицы до уездных центров, все население страны почувствовало с первых дней ее рождения. Наделенная безграничным произволом в отношении всех подозреваемых в нелояльности к новой власти, организация революционной расправы, названная Всероссийской чрезвычайной комиссией, буквально залила Россию кровью. Власть решила повсеместным террором запугать народ и принудить его к молчаливому повиновению. Безнаказанность произвола по отношению к «насекомым», на который благословил сам вождь мировой революции, повсюду рождала среди истребителей «паразитов» энтузиазм, усердие не по разуму: кто больше?!

Наряду с чрезвычайкой по городам в первые месяцы после переворота «разбойничали матросы, солдаты и латыши. Обыски, аресты, грабежи, убийства жильцов — документов не предъявляли. “Ищем контрреволюционеров” ответ, а забирали драгоценности. Сопротивлявшихся пристреливали. И страх стал расползаться по всей стране» (Клементьев В. Ф. В большевистской Москве (1918–1920). С. 53). За что арестовывали? «Брали офицеров за то, что офицер, рабочих — неуважительно отозвались о новых порядках; брали солдат, возмущавшихся долгими стоянками на станциях; брали купцов, промышленников и просто прохожих за то, что они — обыватели, а “кто не с нами, тот против нас”» (указ. соч., с. 270).

Чекист Мизикин к вопросу расправы с подозреваемыми подходил еще проще: «К чему эти вопросы о происхождении, образовании? Я пройду к нему на кухню и загляну в горшок, если есть мясо — враг народа, к стенке!» (Гуль. Дзержинский… С. 56).

«Контора» Дзержинского толпами принимала уголовников, садистов, всех, не обремененных такой «химерой», как совесть.

Особенным садизмом прославился начальник Особого отдела ВЧК Кедров. Близ Холмогор он сажает на баржу 1000 «контриков» и расстреливает их из пулеметов, наблюдая с берега. Он завалил тюрьмы детьми 8-14-летнего возраста как «шпионами буржуазии». Под этой же маркой по его приказу чекисты расстреливали буржуазных детей, идущих в гимназию (указ. соч., с. 58).

По инициативе ВЧК в 1917–1921 годах по стране колесили специальные поезда для «подтягивания» террора до уровня. Не щадили и детей, сотнями привозя их в Бутырки как «шпионов». Упоминавшийся выше Кедров расстреливал детей в Вологде и Рыбинске. Повсеместно перед расстрелом насиловали молодых женщин и девочек (Шамбаров В. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм Эксмо, 2006. С. 372–373).

На Кавказе зверствовал представитель Дзержинского Атарбеков, вместе с чекистами зарубивший сто заложников в Пятигорске. В Армавире он задержал эшелон с офицерами-грузинами, врачами, сестрами милосердия, возвращавшимися после войны на родину с пропуском советского правительства. Весь эшелон вывели на площадь перед вокзалом и из пулеметов расстреляли всех. В том же Армавире при отступлении в подвалах ЧК по его приказу расстреляли несколько тысяч заложников (указ. соч., с. 59).

Кровавая работа не проходила бесследно для мясников из ЧК. От переизбытка эмоций в подвалах Лубянки сошел с ума главный палач ЧК латыш Мага, лично расстрелявший свыше тысячи человек (указ. соч., с. 13).

На Украине палачествовал наместник Дзержинского неграмотный столяр Саенко — невинных жертв тысячи.

Глава кунгурской ЧК Гольдин: «Для расстрела нам не нужно ни доказательств, ни допросов, ни подозрений. Мы находим нужным и расстреливаем, вот и все!» (указ. соч., с. 65).

Троцкий: «Устрашение является могущественным средством политики» (указ. соч., с. 68).

Март 1919 года, Астрахань. Забастовали рабочие, уставшие жить впроголодь, от очередей за восьмушкой хлеба, от разорения. Просили свободу ловли рыбы и свободу покупки хлеба. 10 000 человек пришли на площадь. Большевистские начальники прикатили с пулеметами, потребовали разойтись и приступить к работе. Народ не расходился. И тогда заговорили пулеметы, 4000 убитых «контриков» и город замер и понуро поплелся на работу (указ. соч., с. 71–72). Вот язык разговора большевиков с народом.

Нет смысла множить примеры кровавых расправ. Сегодня они широко известны. Спасая собственные шкуры от народного гнева, кремлевские уголовники залили всю Россию кровью. Начиная свою авантюру, они прекрасно понимали, что их утопия России не нужна. Тем хуже для России!

Декрет о мире не просуществовал и суток. Принятому одновременно с ним Декрету о земле была уготована более длительная история — он был похоронен с началом коллективизации в 1929 году.

Декрет о печати

Судьбоносное значение для большевистской России имел и третий декрет, принятый Совнаркомом 27 октября, о котором советские идеологи старались не распространяться. Это декрет о печати, упразднивший ее свободу. Суровые ограничения связывались с условиями борьбы пролетариата с буржуазией. Вот некоторые наиболее существенные его положения: «Как только новый порядок упрочится — всякие административные воздействия на печать будут прекращены… Настоящее положение имеет временный характер и будет отменено… по наступлению нормальных условий общественной жизни» (Окороков А. З. Октябрь и крах русской буржуазной прессы. М.: Мысль, 1970. С. 173). Этот декрет просуществовал почти до последних дней большевистской власти, необходимость сохранения его обусловливалась, по-видимому, отсутствием у нового порядка необходимой прочности и нормальных условий общественной жизни. В свое время Ленин излил немало желчи в адрес царского режима, якобы лишавшего оппонентов свободы слова, хотя его «Правда» легально существовала с 1912 года, как и меньшевистский «Луч». Год 1902, в работе «Что делать?»: «Без гласности смешно было бы говорить о демократии, и притом такой гласности, которая не ограничивалась бы членами организации» (ПСС. Т. 6. С. 138). Январь 1904: «Партия пролетариата требует правды» (ПСС. Т. 8. С. 109). Июль 1904, статья «Чего мы добиваемся?»: «Необходимо обеспечить в уставе партии права всякого меньшинства… К безусловным гарантиям мы относим предоставление меньшинству одной (или более) литературной группы представительства на съездах и с полной свободой языка» (ПСС. Т. 9. С. 10). Апрель 1904, статья «Первое мая»: «Рабочим нужны свободные собрания, свободные союзы, свободные книжки и газеты, а царское правительство давит тюрьмой, нагайкой и штыком всякое стремление к свободе» (ПСС. Т. 8. С. 182). Вот таким безразмерным демократом рисовал себя Ленин до переворота. Но, свершив переворот, на второй день «бес мировой революции» претерпел внутреннюю метаморфозу и лишил общество свободы слова. Хотя, вернее, никакой метаморфозы он не претерпевал, ибо антидемократом был всегда и только на потребу дня мимикрировал под демократа. Понимал, что его власть вызовет массовое отторжение, — поэтому и накинул на уста народа намордник, чтобы не слышать критику в свой адрес, а на всех критиков голословно навесил ярлык клеветников, подрывающих «рабоче-крестьянскую власть, диктатуру пролетариата», и требовал привлечения к уголовной ответственности, квалифицируя критику однозначно в условиях революционной смуты контрреволюционной деятельностью, караемой в основном расстрелом. Чем меньше «клопов и блох», тем чище большевистская казарма. Чем с грандиозным размахом и стало заниматься большевистское гестапо.

Как на свободу слова смотрели европейские демократы? Михаил Танчич (1799–1884), венгр, из работы «Взгляды раба на свободу печати»: «Мы не свободны, если цензура мешает нам говорить»; «Цензура убивает не отдельных людей, она убивает или стремится убить душу всего человечества. Но и физически она уничтожает миллионы людей». На идентичных позициях стоял и Маркс, который «основу всякой свободы видел в свободе печати» и для которого «несвободная печать — это надушенный урод» (Ойзерман Т. И. Формирование философии марксизма. М.: Мысль, 1974. С. 150, 151). Таким надушенным уродом и была советская пресса все годы ее существования.

Лишая народ свободы слова, Ленин лишал его языка. Если народу запрещают говорить правду, ему остается только лгать, лицемерить и морально разлагаться. Такое состояние народной нравственности Ленина, как и его диадохов, вполне устраивало — лишь бы народ молчал. Но народ молчать не хотел. И уже в начале ноября 1917 года по инициативе союза рабочих печатного дела была поднята борьба за свободу печати. В воззвании, выпущенном образованным комитетом, была дана характеристика политической обстановке в стране: «Наша страна горит в огне гражданской войны… Непримиримые фанатики губят и революцию, и Россию… Свобода печати стала привилегией одной только большевистской партии. У революции отнято слово» (Независимое рабочее движение в 1918 году. Документы и материалы. Париж, 1981. С. 306).

В конце декабря на Всероссийской конференции союза печатников в Москве была принята резолюция в защиту печати. Вот два тезиса из нее:

«1) Преследование печати Советом Народных Комиссаров… лишает народ последней возможности быть осведомленным о действиях власти и делает эту власть совершенно бесконтрольной и безответственной;

2) Установление исключительного права на пользование печатным словом для одной партии, группы или класса задерживает развитие самосознания народа и особенно нарушает интересы народа в его борьбе за социализм».

Против этой резолюции выступили только 12 человек во главе с большевиком Бухариным (указ. соч., с. 307).

Сопротивление большевистским насильникам различных общественных организаций с первых дней переворота

Печатники явились цитаделью и инициаторами организованного антибольшевистского движения и первыми в Петрограде выдвинули идею создания института уполномоченных от фабрик и заводов. Разгон Учредительного собрания (был заранее юридически подготовлен, оно открывалось 5 января 1918 года, а 3 января 1918 года ВЦИК принял декрет «О признании контрреволюционным действием всех попыток присвоить себе функции государственной власти» (Чалидзе В. Уголовная Россия. М.: Терра — Terra, 1990. С. 42); Учредительное собрание действительно ставило своей целью присвоить, на основе волеизъявления народа, функции государственной власти; но большевики, получив в нем всего четверть голосов, разогнали его, растоптав волю народа) и расстрел демонстрации в его защиту были первым импульсом к созыву 18 января 1918 года совещания по этому вопросу, на котором и было положено начало собраниям уполномоченных (Независ. раб. движение… С. 307).

Политически организовываться рабочих вынуждали сами условия хаоса, в который вверг страну большевистский переворот и преодолеть который большевики решили методами устрашения. Путь уступок, компромиссов большевики отметали с порога — другой шинели Ленин не носил. Под маской миролюбцев все явственнее стал вырисовываться волчий оскал новой «рабоче-крестьянской» власти.

По городам и весям России началась кровавая расправа с мятежной стихией. За расстрелом демонстрации в защиту Учредительного собрания в Петрограде последовал расстрел рабочих-железнодорожников в Туле 14 января 1918 года (указ. соч., с. 32).

Большевистский террор начался с первых дней переворота. В Петрограде восстали Владимирское, Павловское и Михайловское юнкерские училища. 29 и 30 октября выступление юнкеров было жестоко подавлено, «мальчиков десятками расстреливали у стен этих училищ» (указ. соч., с. 16).

Начавшийся красный террор не остановил рабочих Петрограда. Они прониклись еще большей решимостью противостоять комиссародержавию, и первая половина 1918 года прошла под знаком все большего сплочения колыбели революции. Антибольшевистские настроения захватили даже Кронштадт, где на собраниях рабочих и матросов от «рабоче-крестьянского» правительства требовали ответа на вопрос: «За что разогнали Учредительное собрание?» (указ. соч., с. 310).

Популярность собраний уполномоченных быстро росла. На многочисленных и многотысячных митингах, как крупнейших заводов, так и объединенных, все чаще стали звучать требования прекращения террора, решения вопросов голода и безработицы вплоть (в июле месяце) до объявления 2 июля общероссийской политической забастовки и перехода власти к Учредительному собранию (указ. соч., с. 310–312).

Рабочие Петрограда не ограничивались политической самоорганизацией в столице, но и приняли активное участие по организации оппозиционного рабочего движения в Москве.

Первая делегация приехала в начале апреля, вторая — и более многочисленная — в мае. Рабочие Москвы и Подмосковья, успевшие к этому времени выяснить суть «рабоче-крестьянской» власти, активно поддержали лозунги питерских собратьев по организации собраний уполномоченных и против разгона Учредительного собрания, против Бреста, против гражданской войны и террора. «Нашим именем прикрылась власть, враждебная нам, власть противонародная, власть, принесшая нам только муки и бесчестье. Пусть она уйдет!» (указ. соч., с. 313–314).

Брожение среди рабочих Москвы и ее окрестностей нашло широкий резонанс и в более дальних провинциях, посланцы которых, соприкоснувшись с питерскими и московскими рабочими, внесли дух антибольшевистской борьбы в местную жизнь. Во многих городках и поселках население, уставшее от неспособности большевиков справиться с нарастающими экономическими трудностями, запрета свободной торговли и физического насилия, переизбирало состав местных советов, отдавая большинство голосов меньшевикам и эсерам.

Антибольшевистские настроения весной и летом 1918 года стали широко распространяться за пределами Петрограда и Москвы. В Пензе, Рыбинске, Воткинске, Ижевске, Твери, Орле, Одессе, Харькове, Киеве (до оккупации), Ростове-на-Дону и других городах имели место столкновения местных жителей с органами большевистской власти, в местных советах народ отдавал предпочтение меньшевикам и эсерам. Местные большевистские организации быстро таяли. Во многих городах (Златоуст, Сызрань, Тула, Балашов, Калуга, Курск, Витебск, Тамбов и др.) большевистская власть разговаривала с народом только с помощью кровавых расправ (указ. соч., с. 315–317).

Большевистская власть долго терпела открытое оппозиционное рабочее движение, не решаясь применить массовое насилие против «гегемона» революции. Еще шел период становления органов новой власти, еще не хватало сил для фронтального наступления, еще сохранялся среди населения определенный авторитет большевиков. Поэтому власть ограничивалась эпизодическими расправами. Например, расстрелом рабочих Березовского завода близ Екатеринбурга 9 мая 1918 года (указ. соч., с. 113–114). Но к середине лета 1918 года, когда власть большевиков в европейской части России значительно окрепла, организационно утвердилась, когда во многих городах требовательно зазвучал голос широких народных масс о проведении российской политической забастовки и переходе власти к Учредительному собранию, терпению «рабоче-крестьянской» власти пришел конец. Начались массовые аресты руководства собраний уполномоченных, всех активистов рабочего движения. В конце июля в Москве была арестована Всероссийская конференция уполномоченных фабрик и заводов, которая должна была подготовить почву для созыва беспартийного рабочего съезда, окончательно ликвидирована оппозиционная печать (указ. соч., с. 318). Да и сами рабочие уже окончательно убедились, что с новой властью язык переговоров бессмыслен и необходимо переходить к вооруженной борьбе. Начавшиеся движение чехословаков, формирование Народной армии на Волге под руководством Комуча (Комитет Учредительного собрания) и массовый красный террор окончательно развели «рабоче-крестьянскую» власть и рабочих по разные стороны баррикад. Россия погрузилась в кровавый омут гражданской бойни.

После Октябрьского переворота попытки политически организоваться были предприняты и представителями крестьянских масс. И даже были созваны Чрезвычайный (11 ноября 1917 года), II и III крестьянские съезды (хотя их политическая физиономия была далеко не антибольшевистской). Но они, во-первых, не представляли большинства крестьян (указ. соч., с. 235). Во-вторых, большинство депутатов были политически неграмотны или малограмотны и слабо ориентировались в политической конъюнктуре дня (указ. соч., с. 236). Только благодаря этим изъянам сознания крестьянских депутатов можно объяснить тот факт, что Чрезвычайный съезд «сыграл ключевую роль в складывании блока левых эсеров и большевиков, помог последним укрепиться у власти» (указ. соч., с. 188).

II Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов проходил с 26 ноября по 10 декабря 1917 года в Петрограде. На 1 декабря присутствовали 350 левых эсеров, 307 правых эсеров, 91 большевик и 41 беспартийных, энэсов, меньшевиков, анархистов и др. Большинство составляли середняки и бедняки.

Левый блок (левые эсеры и большевики) съезда отверг приоритет Учредительного собрания над съездами Советов. Правые эсеры, победившие на выборах в Учредительное собрание, согласиться с подобной позицией не могли, так как принятие подобной резолюции означало отказ от принципов демократического народовластия и признание Октябрьского госпереворота и власти большевиков. Поэтому правые эсеры с сочувствующими четырьмя депутатами покинули съезд (указ. соч., с. 205).

II Всероссийский съезд крестьянских депутатов, стоящих на защите Учредительного собрания, состоялся 5–11 декабря 1917 года в Петрограде. Его участники считали свой форум продолжением II Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов. Всего в нем приняло участие 356 депутатов, в том числе 263 с мест (из них не менее 95 губернских крестьянских советов) и примерно 74 от армии, они представляли не менее 44 губерний и 4 областей. Большинство депутатов составляли правые эсеры-середняки (указ. соч., с. 214). 6 декабря была принята резолюция о мире, в которой констатировалось, что настоящий мир может дать только Учредительное собрание (указ. соч., с. 214–215).

7 декабря была одобрена резолюция «О гражданской войне с Украиной» в пику ультимативному требованию Совнаркома от 4 декабря к Украинской Раде в течение 48 часов отказаться от принципа самоопределения, иначе Совнарком будет «считать Раду в состоянии войны против Советской власти в России и на Украине» (указ. соч., с. 215). В этот же день делегация съезда имела встречу с наркомом по делам национальностей Сталиным, которая вручила ему вышеназванную резолюцию, заявив, что политика Совнаркома противоречит ранее признанному им принципу права народностей на самоопределение. На что Сталин ответил: «Мы стремимся к революции в международном масштабе, и потому, если это потребуют обстоятельства, мы, не считаясь с интересами отдельных национальностей, сметем все на своем пути» (указ. соч., с. 215). Этим заявлением член Совнаркома подтвердил, что все ранее провозглашенные Совнаркомом принципы народовластия не более чем фикция, демагогическая рутина.

9 декабря была принята резолюция о власти, которая должна принадлежать всему народу в лице Учредительного собрания, а не отдельному классу или партии (указ. соч., с. 215–216).

11 декабря была принята резолюция о земле, которая предусматривала отмену частной собственности, утверждение трудового уравнительного землепользования и поступление всей земли в верховное управление государства. В этой же резолюции была дана характеристика большевистской партии: «Все взгляды этой партии пропитаны глубоким недоверием к трудовому крестьянству и неумением понять его нужды и стремления, откуда и вытекают ее планы выделить из трудового крестьянства батраческие части и враждебно противопоставить их всему остальному крестьянству, организуя их в особые “советы батрацких депутатов”. Всех крестьян — самостоятельных хозяев большевики валят в одну кучу с буржуазными частями деревни, с деревенскими богатеями, принадлежащими к крестьянству только по имени… большевики сеют рознь и взаимное недоверие между городом и деревней… рабочими и крестьянством» (указ. соч., с. 216).

Резолюция по продовольственному вопросу называла причины продовольственного кризиса — расстройство транспорта и денежной системы, упадок производительности сельского хозяйства и промышленности, нарастание анархии в стране. Обострение кризиса связано с насильственным захватом власти и началом междоусобной войны, разрушением центрального продовольственного ведомства. Выход — в воссоздании общенародной и общепризнанной государственной власти в лице Учредительного собрания, нормировании прибыли и зарплаты, производстве всех товаров ширпотреба под контролем государства и пр. (указ. соч., с. 217).

В принятой резолюции по Совнаркому последний характеризовался как незаконный захватчик власти, что привело к сепаратизму целых областей России — Дона, Кубани, Украины, Кавказа и разжиганию гражданской войны севера России против юга ради утверждения его власти по всей стране. Только Учредительное собрание может предотвратить распад страны и дать народу мир, землю, хлеб и волю (указ. соч., с. 217).

Левые эсеры и большевики не решились разогнать съезд сторонников Учредительного собрания, но 11 декабря его депутатов перестали кормить хлебным пайком, пропускать в общежитие и т. д. (указ. соч., с. 219). «Рабоче-крестьянская» власть показала, что она терпеть сторонников Учредительного собрания не будет, ибо они не ко двору.

III Всероссийский съезд Советов крестьянских депутатов, стоящих на защите Учредительного собрания, состоялся 10–18 января 1918 года в Петрограде. К открытию приехало двести депутатов с мест и из армии при кворуме 790. До 14 января прибыло более трехсот, в основном правые эсеры. 5 января часть делегатов съезда участвовала в демонстрации в поддержку Учредительного собрания. На одной из улиц колонну встретили красногвардейцы, которые открыли по безоружным огонь. Колонна полегла. Стали стрелять по лежащим (указ. соч., с. 221).

10 января в здание еще не открывшегося съезда вошел отряд матросов и красногвардейцев — и съезд закрыл. Депутатов выгнали на улицу. Съезд перешел на нелегальное положение (указ. соч., с. 222–223).

В декларации, отправленной III нелегальным съездом Советов 14 января на III съезд Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, отмечалось, что Совнарком украл свободу убеждений, демонстраций и печати, добытые Февральской революцией: «Мы боролись с царским самодержавием и насилием и с не меньшей энергией будем бороться с новыми самодержцами и насильниками» (указ. соч., с. 225). В этой же декларации высказывалось и пожелание о необходимости созыва нового Всероссийского съезда Советов крестьянских депутатов, стоящих на защите Учредительного собрания, в таком месте, где ему не грозил бы разгон (указ. соч., с. 225). Но новый съезд созван не был. Не получая помощи низов, под ударами левых эсеров и большевиков институт съездов Советов крестьянских депутатов, стоящих на защите Учредительного собрания, прекратил свое существование. Провалилась и попытка превращения крестьянства в политически и экономически полноправный класс (указ. соч., с. 225, 229–230).

Так потерпели провал попытки представителей рабочих и крестьян легально создать альтернативные большевикам политические институты, стоящие на позициях защиты Учредительного собрания как единственного общепризнанного органа государственной власти. Жесткая неуступчивость узурпаторов власти легко объяснима. Даже проведение новых выборов в Учредительное собрание не сулило им победы — кровавый беспредел с первых дней переворота, учиненный ими по всей России, запрет свободной торговли, свободы слова, собраний, демонстраций, бессудные аресты и расстрелы, поощрение грабежей и прочей вольницы пьяных солдат и матросов от имени «рабоче-крестьянской» власти не обещали благорасположения большинства населения в пользу политической шпаны. Да и не для того эта шпана брала власть, чтобы ею с кем-то делиться.

Большевистский переворот вызвал активное сопротивление не только со стороны рабочих и крестьян, но и российской интеллигенции. 2 декабря 1917 года объявили всероссийскую забастовку учителя (Федюкин С. А. Великий Октябрь и интеллигенция. М.: Наука, 1972. С. 42–43). Учителя Казани выступили против переворота (указ. соч., с. 175). Учителя бастовали дольше всех — до конца 1918 года.

Студенчество в основе также враждебно встретило переворот и революцию в целом (указ. соч., с. 44).

Пироговское общество возглавило саботаж медиков: «С “народными комиссарами” нам не по пути» (указ. соч., с. 191).

Радикально изменилось отношение некоторых поэтов к рабочим, многие из них, поддавшись угару большевистской пропаганды, стали участвовать в массовых притеснениях культурных и зажиточных слоев города, в различного рода облавах, обысках, арестах, проявляя при этом физическое насилие, хамство и прочие атрибуты хулиганства. Другие, как Бальмонт, в 1905 году пели гимны рабочим, а в 1918 проклинали его (указ. соч., с. 205).

Еще более резко выразила свое негодование народным массам, демонстрирующим свою симпатию новым властям, З. Гиппиус, которая еще в марте 1917 года воспевала красные знамена, а после Октября:

Какому дьяволу, какому псу в угоду, Каким кошмарным обуянный сном, Народ, безмолвствуя, убил свою свободу, И даже не убил — засек кнутом! Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой, Смеются кулики, разинув рты…И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой, Народ, не уважающий святынь.

Ленин испытывал к интеллигенции чрезвычайное недоверие. Так, он советовал руководителям комсомола при приеме в члены его строго соблюдать классовый подход: «Насчет интеллигенции поосторожней», наставлял он (из воспоминаний А. Безыменского, пролетарского поэта, разговор которого с Лениным имел место летом 1918 года. — В сб.: «Ленин и молодежь». М.: Партийное изд-во, 1933. С. 47).

Мотивы такой классовой подозрительности Ленина к «гнилой» интеллигенции вполне объяснимы: образованная публика легко ориентировалась в сути ленинской демагогии, и пополнять ею ряды партийной молодежи было политически нецелесообразно. Ленину нужны были не критики его утопий, а слепые исполнители их. На таких началах интеллигенции с новой властью было не по пути.

Таким образом, сформировался широкий антибольшевистский фронт рабочих, крестьян и интеллигенции, который из длительных, разносторонних и мучительных контактов с большевиками пришел к однозначному выводу: новая власть любые компромиссы с широкой российской общественностью отметает с порога, паразитируя на невежестве народных масс, поправ все политические свободы, и одержима единственной целью: методами разнузданной демагогии и массового террора упрочить свою власть и запугать народ, загнав его в социалистическое рабство. Для всей России, не смирившейся с произволом политических разбойников, оставался один путь — путь вооруженной борьбы с похитителями свободы.

Знамя открытой вооруженной борьбы с большевиками подняли эсеры, образовавшие 8 июня 1918 года после захвата чехами Самары правительство Комуч из представителей различных партий — эсеров, кадетов, энэсов, меньшевиков. Поначалу кадеты, энэсы и меньшевики трусили входить в правительство, выжидая, как будут складываться обстоятельства. Но когда выяснилось, что чехи остаются в Самаре, — вступили в правительство наряду с представителями торгово-промышленного сектора (Россия антибольшевистская… С. 37–38). В области внешней политики Комуч провозгласил непопулярный среди народа курс на верность союзникам, отвергал сепаратный мир, не признал Брестский договор (указ. соч., с. 41–42). В области внутренней объявлены политические свободы, денационализация банков, предприятий, свобода частной торговли, но политики не смогли четко определиться по вопросам земельному (сравни с большевиками: «Земля — крестьянам!») и национальному (у большевиков четко: «свобода самоопределения») (указ. соч., с. 31, 33–35). Политически рыхлое коалиционное правительство несвободно было от межпартийных интриг, вместо мобилизации общих усилий на борьбу с большевиками трата бесценного времени на улаживание бесконечных споров о подчиненности, преодоление межведомственных барьеров и прочей бюрократической мешанины. Лидеры самарского правительства целое лето произносили бесчисленные речи о воссоединении России, возрождении государственности, но проводили политику, не нашедшую поддержки среди широких народных масс, буржуазно-помещичьих кругов, офицерства. Правительству не хватало военных спецов, твердой руки на подведомственной территории, общепризнанного лидера. Социалистические вожди из эсеров, меньшевиков и кадетов среди казаков популярностью не пользовались, еще свежи были воспоминания о бездарной политике вождей этих партий во Временном правительстве.

«Народная армия» Самары имела не более 35 000 солдат и офицеров. Крестьяне шли в армию неохотно, репрессии по отношению к ним не применялись. В «Народной армии» было слишком много свободы — комитеты, митинги, конференции, повторялась керенщина. Офицерам такая вольница очень не нравилась (Норман Г. О. Перейра. Сибирь: политика и общество в Гражданской войне. М., 1996. С. 58–60).

С 23 августа и по 23 сентября в Уфе работало Уфимское государственное совещание, жившее верой в скорую помощь союзников, которые организуют восточный фронт по Уралу против большевиков. Вера не оправдалась. Вместо союзных войск в Сибири стали формироваться воинские отряды союзнической ориентации из рядов военнопленных — сербские, польские, румынские. Польские отряды расположились по Алтаю для охраны Алтайской железной дороги, румынские сосредоточились в Иркутской губернии для охраны Сибирской магистрали (Серебренников И. И. Гражданская война в России: Великий отход. М.: АСТ; Ермак, 2003. С. 407).

Комуч 23 сентября 1918 года был заменен Уфимской директорией («Временным всероссийским правительством»), которая 10 октября 1918 года из Уфы переехала в Омск, сохранив все акты Временного Сибирского правительства, созданного 27 января 1918 года в Томске на совещании Сибирской областной думы, состоящей из сибирских областников левого (эсеры) и правого (кадетско-монархического) направлений. Директория, претендовавшая на роль всероссийского центра борьбы с большевиками, была в октябре 1918 года признана всеми областными, национальными и казачьими правительствами (Россия антибольшевистская… С. 434–438).

С переездом директории в Омск в городе возникло два правительства — Директория и Сибирское областное правительство. 12 октября договорились об упразднении Сибирского правительства и избрании Совета министров Всероссийского правительства из членов обоих правительств (Серебренников… С. 416–417). Формирование длилось две недели в условиях жестких прений (указ. соч., с. 419). 3 ноября 1918 года Сибирское правительство перестало существовать, передав свои полномочия на территории Сибири Всероссийскому правительству (указ. соч., с. 424).

Еще ранее, в начале сентября, часть членов Учредительного собрания и руководства Комуч, переехавшие из Уфы в Екатеринбург, заявили о своей политической самостоятельности и разрыве с Временным правительством и его органами (Норман Перейра… С. 80). Екатеринбург стал центром деятельности эсеров со своим штабом — ЦК партии во главе с Черновым. Они были недовольны Директорией — уехала в Омск, распустила Сибирскую областную думу и пр. (Серебренников… С. 429). Вместо объединения — грызня и болтовня, а дело страдает — застарелая болезнь эсеров времен Керенского. Все это рождало разочарование в рядах офицерства, обывателя и склоняло их к установлению твердой власти в руках военного диктатора.

Сибирское правительство до своего упразднения в октябре 1918 года приняло декреты о запрете Советов, ликвидации фабричных комитетов, ограничении деятельности профсоюзов, возвращении земли прежним владельцам. Декреты вызвали отрицательную реакцию населения. Лишь одна треть выразила поддержку, и только 10 % изъявили желание идти в армию (Норман Перейра… С. 62).

Примерно к 10 ноября 1918 года все областные правительства и думы были упразднены, и Директория могла осуществлять свою программу действий. Но почти трехмесячная реорганизация властных эсеровских структур не добавила Директории ни организационной, ни идеологической сплоченности. Она не избавилась ни от личных амбиций, ни от интриг, ни от коррупции, которые разъединяли антибольшевистские силы на протяжении всего 1918 года. История отпустила ей считаные дни, чтобы она могла раскрыть свои потенции. Находившийся в эти дни в Омске Колчак усиленно знакомился с положением дел на фронтах (Серебренников… С. 429).

Колчак

18 ноября 1918 года Колчак совершает военный переворот. Все офицерство, уставшее от мягкотелых и говорливых социалистов, его поддержало, рассчитывая в лице Колчака на твердую руку, которая наведет на фронтах и в целом в Сибири порядок.

Что представляла собой Сибирь в начале ХХ века? Это была обширнейшая слабозаселенная территория, в которой могли бы утонуть многие страны Западной Европы и регионы которой политически и экономически были слабо связаны между собой. Жизнь бурлила только вдоль Транссибирской магистрали и вокруг больших городов и замирала в 100–200 километрах от них.

В середине ХIХ века местное население составляло 648 000 человек (Норманн Перейра… С. 11). С 1861 по 1915 годы из Европейской России в Сибирь переселилось 6,4 миллиона человек (Серебренников… С. 24–25).

По переписи 1897 года, горожане составляли 10 % населения (Норман Перейра… С. 17), из них рабочие — одну треть, или 300 тысяч человек (указ. соч., с. 32).

В 1917 году в Сибири государство владело 35 % земли, крестьяне — 49 %, казаки — 8 %, помещики — 5 %, кабинетские — 7 % (указ. соч., с. 34–35).

60 % населения Сибири — это зажиточные крестьяне, и потому лозунг «Земля — крестьянам!» для них не был актуальным (указ. соч., с. 71).

За эсеров в Сибири в Учредительное собрание было подано 50 % голосов, за большевиков — 10 % (указ. соч., с. 33).

Кадеты суть большевизма выразили как синтез «варварства против культуры и цивилизации» (указ. соч., с. 33).

Старожилы жили в достатке, новоселы им завидовали, им предстояло затратить немало усилий, чтобы встроиться в хозяйственную жизнь Сибири и достичь определенной материальной независимости. Определенная взаимная неприязнь между старожилами и новоселами сохранялась вплоть до Гражданской бойни и в местностях с преобладанием пришлого населения нашла благоприятную почву для распространения и участия в большевистском движении (Серебренников… С. 25).

Переворот 18 ноября 1918 породил раскол и движение против Колчака. Чехи переворот осудили как незаконный, антидемократический, политически они ориентировались на союз с эсерами, который после переворота только окреп (Серебренников… С. 362, 454), но участвовать в активных действиях против большевиков после омского переворота чехи отказались — покатили на восток: мировая война закончилась (Суворов Дмитрий. Неизвестная гражданская война. Екатеринбург. Изд. дом «ПАКРУС». 1999. С. 151). И решили в дальнейшем жизнями своих солдат без необходимости не жертвовать (Норман Перейра… С. 105).

В связи с переворотом Колчака двусмысленной стала выглядеть позиция США — благословили Колчака на переворот, но в августе 1918 года официально признали Комуч как Всероссийское правительство (Суворов Д…. С. 145)! Не хотели власти белых, ставили на большевиков?! Ведь прекрасно понимали, что переворотом Колчака серьезно ослабляется весь антибольшевистский фронт! И с первых же дней переворота на Урале и в Сибири стал складываться и набирать силу антиколчаковский фронт. Вместо того чтобы вести активные действия против большевиков, антибольшевистские силы стали распыляться на борьбу с омским узурпатором.

Выразила протест уфимская Директория, члены Комуча, эсеры в Екатеринбурге образовали комитет с обращением «Ко всем народам России» (Суворов Д. С. 148–149).

После переворота эсеры встали на путь открытой борьбы с Колчаком. Во многих городах — Омске, Томске, Бодайбо, Тюмени, Иркутске — по инициативе эсеров прокатилась волна восстаний. Одни стали самостоятельно сражаться с большевиками, а некоторые перешли на их сторону (Суворов Д. С. 151–152). Эсеровский фронт действовал в тылу Колчака, разлагая его (Серебренников… С. 439).

Последнее восстание эсеров — Иркутско-Черемховское 24 декабря 1919 года, значительную помощь им оказали чехи. 4 января 1920 года повстанцы одержали победу, и — парадокс судьбы! — Колчак оказался заложником эсеров! Подход красных вынудил эсеров отходить на восток, оставив Колчака большевикам (Суворов Д. С. 152–153).

Не спешили на помощь Колчаку и белые «партизаны» атаманы Семенов (Забайкалье), Анненков (степной край вокруг Семипалатинска), Дутов (Оренбуржье), хотя и оказывали ему временами определенную помощь (Серебренников… С. 436). В конце декабря Семенов пытался оказать Колчаку под Иркутском помощь и спасти положение, но ему в спину предательски ударили чехи. Пришлось отойти (Серебренников… С. 483), оставив сильно поредевшие и изнуренные длительным зимним переходом колчаковские части на противостояние превосходящим силам красных.

Не будем пока касаться финала колчаковской эпопеи, перейдем к ее началу — ноябрю 1918 года и коротко остановимся на диспозиции противоборствующих сторон.

Основной фронт против Колчака — фронт красных по Уралу, примерно 213 000 бойцов (Норман Перейра… С. 98), у Колчака — 130–140 тыс. бойцов, но они растянуты от Каспия до Камы (указ. соч., с. 107). И этот фронт покидали чехи, не признавшие переворот Колчака.

На рубеже ноября — декабря 1918 года Колчак, ни с кем не советуясь, ударил по трем направлениям — южному, западному и северному. И хотя 23 декабря взял Пермь, в конечном итоге потерпел поражение. Южный фланг — Дутов (33 000 казаков) не поддержал западную группировку (40 000 бойцов): казаки не хотели удаляться от своих родных мест (указ. соч., с. 105–107). За такое ослушание большевики расстреливали тысячами, но у Колчака сил не было — и казакам их вольность сошла с рук.

Был у Колчака и внутренний фронт — подпольно-большевистский, партизанско-крестьянский — десятки тысяч бойцов (Серебренников… С. 439). В Енисейской губернии действовали два крупных большевистско-партизанских отряда. Большую роль в организации партизанского движения играли пришедшие с фронта солдаты-большевики; неумелые действия властей в отношении крестьян способствовали распространению среди них антиколчаковских настроений, произволу атаманов и самих интервентов. Деятельность красных партизан в тылу Колчака была значительной (указ. соч., с. 452).

Большие проблемы у Колчака были с набором солдат, он не нашел подход к крестьянству, политическая работа не велась ни среди населения, ни в армии. За что воюем — не знаем!

Плохо было налажено снабжение фронта амуницией и продовольствием. Зарплата солдат и офицеров была мизерной, их семьи не защищены (Норман Перейра… С. 117).

С первых дней у Колчака острейшая проблема с обмундированием. Обеспечить зимней амуницией сотни тысяч солдат и офицеров ни на Урале, ни в Сибири резервов не было (указ. соч., с. 443–444). И в то же время благодаря растяпам из военного командования при потере Перми и Кунгура большое количество военного снаряжения оставили большевикам. В Уфе при эвакуационной спешке жгли горы снаряжения, которого так не хватало войскам, негодовавшим при виде такой безответственности верхов. Все военное снаряжение, завезенное на Урал — благодаря безрассудству соответствующих чинов ставки — было утеряно. Все жили только победами, о случайностях военной фортуны никто не думал, своевременным вывозом в тыл этих запасов не озаботились. Впереди зима, а запасов нет. Вот цена разгильдяйства абсолютно некомпетентных чинов омской ставки, постоянно бравировавших своим всезнайством. Такое же безмерное скопление армейского имущества имело место в армейских магазинах, и его хватило бы одеть все боевые части. Немало имущества скопилось и в вагонных эшелонах — а солдаты раздеты и оборваны (Россия антибольшевистская… С. 163–164).

Сдача Перми, Кунгура и Уфы ничему не научила. При уходе из Омска большевики захватили колоссальное количество военного имущества — пушки, пулеметы, снаряды, масса винтовок. Колчак имел немало времени для эвакуации этого имущества — все проспал. Гражданские министры оправдывались тем, что во всем доверялись генералам, а те твердили, что Омску ничто не угрожает! (Серебренников… С. 470).

Проверка тыловых и армейских учреждений в районах Новониколаевска и Красноярска обнаружила громадные залежи обмундирования и обуви, столь необходимых армии, но до нее не доходящих: 30 000 пар сапог в одном эшелоне, 20 000 пар суконных шаровар в другом, 29 000 пар белья в третьем и т. д. (Россия антибольшевистская… С. 225). Снабженческие организации приобретали продукты у населения за деньги. Но связь тыла с фронтом налажена слабо. Даже армейские штабы не знают, что у них есть. Фронт стонет от вшей, а в полевых аптеках избыток дезинсекционных средств (указ. соч., с. 246).

13 декабря пал Новониколаевск. И опять в железнодорожной пробке перед Новониколаевском большевики взяли в вагонах громадное количество военного имущества. Предшествующие потери колчаковской администрации впрок не идут (Серебренников… С. 477).

Чем занимался торгово-промышленный альянс в течение всей колчаковской эпопеи? Решением хозяйственных вопросов почти не занимался, сконцентрировав свою деятельность на удовлетворении военных заказов армии.

Во многих городах выходили кооперативные газеты, которые носили в основном социалистический оттенок и были в оппозиции к правительству, подрывая его авторитет (ср. с ленинским Декретом о печати!). Торгово-промышленный союз газет не издавал (!), благоприятную правительству атмосферу не формировал! Все помыслы — как бы побольше отхватить на военном заказе (Серебренников… С. 476–477).

Газеты с социалистическим оттенком подрывают авторитет колчаковского правительства, самого Колчака, а ни Колчак, ни его правительство и в ус не дуют, антибольшевистской пропагандой не занимаются. Наглядная демонстрация политического младенчества верхов всей колчаковской администрации.

В чем причина бестолковщины, царившей на подведомственной Колчаку территории и в самой армии? Прежде всего в самом Колчаке, он по характеру — воск, из которого его некомпетентное, но амбициозное окружение лепило что хотело (Россия антибольшевистская… С. 192, 204). По свидетельству чинов, близко стоявших к «верховному правителю», Колчак производил впечатление «человека нервного, не знавшего страны, населения и гражданских дел» (Россия антибольшевистская… С. 5). Он не был подготовлен к решению большого круга государственных и военных вопросов (указ. соч., с. 198), у него дефицит воли и административного умения, и уже поэтому он не мог поддерживать порядок на фронте и в тылу (Норман Перейра… С. 117, 124).

Колчак ставил на высокие должности абсолютно никчемных, некомпетентных людей, вызывая вражду между полевыми командирами и ставкой (указ. соч., с. 108). В связи с этим особую ненависть у фронтовиков вызывал молодой начальник штаба верховного командования Лебедев, стратегический младенец, который своими частыми выездами на фронт только создавал пробки эвакуационных эшелонов на однопутной магистрали — и от поездок которого не было никакого прока (Россия антибольшевистская… С. 164–165). По словам фронтовиков: «Нас гонит не Красная Армия, а профессиональная безграмотность начштаверха Лебедева, его задор и самомнение, неумение организовать настоящую армию, поставить на ответственные посты опытных и знающих исполнителей, нас убивает честолюбие амбициозных профанов» (указ. соч., с. 212–213). Подобные претензии необходимо было предъявить главному профану — Колчаку, взявшемуся не за свое дело. Не без его воли армию постоянно лихорадило от перегруппировок, штабных перестроек, упразднения одних, создания других с раздутыми штатами и т. п. (указ. соч., с. 224–225). Участники колчаковской эпопеи, близко стоявшие к верхам его администрации и к нему самому, с горечью вспоминают: «Сколько чучел, болванов и нечистоплотных субъектов сидело и сидит на высоких и очень высоких постах» (указ. соч., с. 177) и продолжают: «Любовь к дутым и ложным донесениям — врут и фабрикуют донесения почти все — спрос на победы, успехи, трофеи вверху огромный — и начальство об этом знает» (указ. соч., с. 205).

Под стать Колчаку был и премьер его правительства П. В. Вологодский, человек безвольный и мало пригодный к решению грандиозных задач, свалившихся на него и его правительство в столь ответственное время для судеб России. Само же правительство было синклитом случайных людей, не соответствовавших своему положению. Отсюда стратегические просчеты в области внутренней, военной и внешней политики, в решении аграрного и национального вопросов (указ. соч., с. 5–6). Сверху идет нравственная распущенность, лень, халатность, казнокрадство, снабжение отвратительно, кормят плохо, дисциплина в войсках падает (указ. соч., с. 157). Тыл в хаосе, фронт кашеобразен, и в середине июля 1919 года войска произвольно начинают отходить на восток, обирая население (указ. соч., с. 166).

В середине 1919 года Маннергейм шлет Колчаку телеграмму: «Иду 100 000 войском на Петроград — взамен независимость Финляндии». Политический профан Колчак ответил отказом (указ. соч., с. 237), еще и бахвалился этим отказом (указ. соч., с. 248). А согласись он с предложением Маннергейма, и большевикам пришлось бы затратить немало усилий для спасения «колыбели революции» в условиях, когда с юга на Москву напирает Деникин, а с запада к Петрограду подступает Юденич. Но Колчак, политический недоросль, и этот шанс упустил. Он был категорический противник национальных автономий — и терял союзников по антибольшевистской борьбе. Так он потерял антибольшевистскую Башкирию, которая ушла в большевистский лагерь (Нарский… С. 41). Мог ли такой полководец одержать верх в противоборстве с более идеологически и организационно опытным и беспощадным противником? Безусловно, нет.

Трагический финал Колчака известен. Своим предательским переворотом пробивший громадную брешь в Восточном антибольшевистском фронте, он сам был предан союзниками чехами, французами и американцами, сдавшими его большевикам. 7 февраля 1920 года он был расстрелян.

История колчаковской эпопеи будет неполной, если не упомянуть о ее самой яркой странице, да и не только ее, но и всей Гражданской бойни, вписанной рабочими и крестьянами Удмуртии, восставшими против большевистского произвола рабочими Ижевска и Воткинска, к которым присоединились десятки тысяч крестьян окрестных деревень, испытавших на себе продразверсточное нашествие красных гуннов, обобравших их до нитки.

В годы большевистского засилья об этом восстании не распространялись, а если и упоминали, то только как о «кулацко-эсеровском». Как же! Гегемон пролетарской революции восстал против пролетарской революции! Восставшие рабочие и крестьяне на территории в 35 000 квадратных верст три месяца успешно громили посылавшиеся для их подавления красные отряды, проявляя чудеса героизма и воинской смекалки. Но силы были слишком неравны, и восставшие, спасаясь от кровавого возмездия, забрав свои семьи, в организованном порядке отступили, влившись в ряды армии Колчака, в которой до конца Гражданской войны были наиболее организованной, боеспособной и дисциплинированной силой, объединявшей до 25 000 бойцов и 15 000 членов их семей.

Сполна хлебнув большевистского горя, они стали наиболее идейно выдержанными борцами с гробовщиками России. Ни сибирская стужа, ни голод тяжелейшего зимнего перехода 1919–1920 годов не сломили их духа, они не запятнали себя ни трусостью, ни изменой, пройдя крестный путь Белой армии до Приморья, откуда с ее остатками в ноябре 1922 года ушли в Китай, рассеявшись потом компактными группами в просторах Тихоокеанского бассейна. Из 30 000 армии ижевско-воткинских повстанцев осталось 1612 воинских чинов, 130 женщин и 111 детей. И вся эта история замечательных людей изложена в книге: Ефимов А. Г. Ижевцы и воткинцы. Борьба с большевиками 1918–1920. М.: Айрис-пресс, 2008.

И чтобы закончить вопрос с Колчаком, необходимо остановиться на политических жертвах колчаковского режима, которые якобы в десятки раз превосходили жертвы большевистского режима. Так, П. А. Голуб констатирует, что, по данным штаба Сибирской армии (советской. — Б.), примерно в 50 колчаковских концлагерях на конец 1924 года находилось 914 178 человек — австро-германских военнопленных и арестованных сторонников советской власти, которые содержались вместе. А в целом за период колчаковской диктатуры в концлагерях и тюрьмах томился примерно один миллион человек. По статистике ВЧК, в Советской России в конце 1918 года содержалось в заключении 42 000 контриков, шпионов, бандитов, спекулянтов, то есть в 24 раза меньше, чем у Колчака. Утверждение Голуба о том, что репрессированных большевиками в 1918 году было в 24 раза меньше, чем у Колчака, свидетельствует о незнании им истории Гражданской бойни или сознательном умолчании фактов ее, неприятных для коммунистической газеты. А правда состоит в том, что только на основании циркуляра за подписью Ленина и Свердлова («Литературная газета». 29.03.1989) о расказачивании казаков Дона в начале 1919 года был уничтожен миллион казаков — мужчин, женщин, детей («Наш современник». № 12. 1988. С. 189). Вот масштабы большевистского террора, господин Голуб, а не жалкие там колчаковские тридцать тысяч! И уж если зашел разговор о сопоставимости красного и белого террора, то приведу некоторые данные о жертвах последнего. В июле 1918 года в 22 губерниях России белые расстреляли 824 человека, в июле — 4141, в августе — 339, в сентябре — свыше 6000 (Широнин B. Под колпаком контрразведки. Тайная подоплека перестройки. М.: Палея, 1996. С. 32). Даже эти жуткие величины блекнут на фоне казачьего миллиона, а ведь были еще миллионы…

Из приводимой Голубом таблицы можно сделать вывод, что военнопленных в концлагерях находилось 105 тысяч человек, остальные 900 000 сторонники советской власти. Голуб также повествует, что за время колчаковской диктатуры в местах заключения скончалось по разным причинам 30 000 человек («Советская Россия». 29.10.2005), или 3 % от одного миллиона. В сталинских лагерях смертность доходила до 60 % (Арендт… C. 575). На Соловках в двадцатые годы смертность доходила за сезон до 50 %, со слов пережившего соловецкий ад тех лет Ширяева (Ширяев Б. Неугасимая лампада. М.: Товарищество русских художников, 1991. С. 50). На фоне 50–60 % смертности в большевистских лагерях Колчак, господин Голуб, со своими 3 % выглядит величайшим гуманистом!

Приводимые Голубом величины весьма лукавы. Например, почему сторонники советской власти в конце 1924 года все еще томились в заключении?! Ведь власть большевиков от Урала до Иркутска восстановилась к началу 1920 года и полностью до Владивостока к концу 1922 года. И когда же, господин Голуб, горячих сторонников советской власти освободили? Как известно, в эти годы тюрьмы и концлагеря форсированно забивались жертвами чекистского произвола, чтобы там еще содержать сторонников советской власти. И опять же хорошо известно из различных источников, что чекисты предпочитали с первых дней прихода к власти большевиков своих настоящих и мнимых противников расстреливать, а не в тюрьмах содержать. Они хорошо усвоили ленинский призыв к уничтожению как можно большего числа «насекомых» и патронов не жалели. Но об этом разговор впереди.

Деникин

Сопротивление большевистскому перевороту на юге России зародилось с первых его дней. Правда, оно было недостаточно организованным, малочисленным и слабо вооруженным, чтобы расчитывать на успех с более организованным, идеологически спаянным и имевшим значительный опыт пропагандистской работы среди населения противником.

Большое значение имел и фактор опережения в распространении большевиками популярных лозунгов «Долой войну!» и «Земля — крестьянам!». В этом отношении программы противников большевизма явно запаздывали, ничего нового населению дать не могли. А если учесть, что многие из них стояли на позициях «непредрешенчества» (оставления решения этих вопросов до созыва Учредительного собрания), то провал такой пропаганды был гарантирован.

Основная история антибольшевистского сопротивления на юге России связана с добровольческой армией Деникина. Формирование ее было длительным и трудным. У ее истоков стояли бунт Каледина и Ледяной поход Корнилова, которые существенно не переломили ситуацию в диспозиции противоборствующих сторон, но внесли значительный вклад в процесс дальнейшего организационного оформления Добрармии. Как вспоминает один из ее организаторов, генерал А. П. Богаевский, трудности были связаны с тем, что в конце 1917 — начале 1918 годов после оставления фронта основная масса казачества разбежалась по домам, большевиков еще никто всерьез не воспринимал и даже уходили к ним.

3000 офицеров и интеллигентов, гимназистов, юнкеров, средства мизерные, вооружение слабое, рабочие Ростова и других городов открыто проявляли ненависть, ожидая прихода большевиков. Казаки отказывались служить в Добрармии: «Не хотим проливать братскую кровь» («Белое дело»… С. 29). В станицах не желали пускать на ночлег — боялись мести большевиков, мало кто хотел воевать с ними — не знали, кто это и что. Общее равнодушие. Большевики такое равнодушие и нежелание служить в Красной Армии быстро сломили расстрелами и заложничеством. Иногородние (батраки, наемные рабочие) в казачьих станицах стали опорой большевиков.

Начальный вид Добрармии мало чем отличался от цыганского табора (указ. соч., с. 59) со стекавшимися сюда со всех концов России преследуемыми большевиками офицерами и прочим военным и невоенным людом, досыта успевшими наесться жестокого произвола новой власти, — в одиночку или небольшими группами. Чумазыми от рук до головы (чтобы легче выдавать себя за гегемона), оборванными и голодными, но переполненными ненавистью и жаждой борьбы с коварными захватчиками России. К сожалению, не все доехавшие до южных городов России офицеры, вновь обретшие здесь человеческий облик, спешили записаться в ряды Добрармии, хотя к лету 1918 года их, спасавшихся от большевистского террора, скопились на Украине десятки тысяч. Так, только в Киеве осело до 50 000 офицеров, в Одессе — 20 000, в Харькове — 12 000, в Екатеринославе — 8000 (1918 год на Украине. М.: Центрполиграф, 2001. С. 4).

Во многих городах проходят офицерские собрания с призывом записываться в Добрармию. В Одессе из 200 собравшихся до Новочеркасска доехало 20 человек. В Александровске из 150 человек выехало 30. Из Екатеринослава из нескольких тысяч офицеров в Добрармию приехало только 100 человек. Харьков мог дать десятки тысяч офицеров и добровольцев — на Дон выехало около двух тысяч. Киев с десятками тысяч офицеров дал ничтожное количество (указ. соч., с. 113–114).

Трусы укрылись за полным презрения обращением к населению: «Поддержать, помочь офицерам пережить невзгоды революционного времени и оберечь их, жаждущих подвига во благо Родины, от вхождения их во всевозможные авантюры» (указ. соч., с. 115).

Еще несколько недель назад эти офицеры готовы были жизни отдать за Россию на германском фронте, еще несколько недель назад, в дни керенщины, перенесли неслыханную боль унижения, вплоть до физической расправы, от своих же солдат, оболваненных большевистскими агитаторами, и должны были хорошо представлять себе, что несет им большевистская власть. Да и январско-февральское побоище офицеров в Киеве было наглядным ликом такой власти. Но, видимо, уроки, и самые свежие, русским людям не впрок, и по неизвестным психическим причинам они о них забывают или лелеют уверенность, что эта беда их минует. Возможно, и усталость от постоянных фронтовых неудач вызывала психическую депрессию, и желание пожить спокойной жизнью, отдохнуть от военных передряг накладывало печать отвращения к любой войне. Возможно, только в силу всех этих вместе взятых причин в офицерской массе Киева родилось нечто вроде ультиматума на призыв эмиссаров от Деникина вступать в ряды Добрармии, оправдывавшее их нежелание вступать в ряды защитников белой идеи. Вот этот ультиматум: «Мы должны быть в полной готовности ввиду скорого восстановления неделимой России под скипетром законного монарха силами самого русского народа» (указ. соч., с. 115). Трудно сказать, чего тут больше: политической неграмотности или политического лукавства, жажды переждать в стороне, когда большевистский морок будет ниспровержен «силами самого русского народа»? От слов «помочь офицерам пережить невзгоды революционного времени и оберечь их» веет непробудным политическим безволием и элементарной трусостью. Офицеров, чье призвание воевать и защищать народ от всяких врагов, внешних и внутренних, оказывается, народ должен оберегать, а они будут отсиживаться за его спиной, ибо не могут оберечь себя. В общем, никто не хотел умирать. Правда и то, что к 1918 году значительная часть офицеров, особенно младших, была уже не та, не царской выучки и дворянских корней, а выходцы из нижних и средних слоев, успевшие получить образование не ниже пяти-семи классов. А большая часть русского кадрового офицерства была выбита за время войны, особенно ее гвардия, полегшая в первые месяцы в Мазурских болотах.

Участь значительной массы киевского офицерства, не нашедшей мужества встать в ряды Добрармии, была весьма поучительна — ей пришлось принять позорную смерть от рук петлюровских бандитов, в конце 1918 года занявших Киев. Не смог оберечь трусов народ (указ. соч.).

К началу 1919 года Деникин с трудом собрал под свое знамя около 40 000 штыков, в основном офицерских (Капустин… С. 100). С мая по октябрь 1919 года его воинство возросло с 64 до 150 тысяч, 20 тысяч из них оставались на Черноморском побережье против Грузии и Терско-Дагестанской области (против горцев, Азербайджана и Астрахани) (Белое движение, начало и конец. М.: Московский рабочий, 1990. С. 116). По численности Добрармия далеко уступала Красной Армии, да еще при растянутости фронта на 600 верст (указ. соч., с. 108). Не страдала она и избытком военного снаряжения и дисциплины. Плохое снабжение войск продуктами и деньгами рождало явление самообеспечения за счет военной добычи, и это катастрофически подрывало боеспособность Добрармии. Такое произошло с конницей Мамонтова, взявшего 5 августа 1919 года Тамбов и обросшего обозом с награбленным имуществом в 60 верст. Из 7000 сабель 5000 расползлись с имуществом по станицам Дона. Корпус был обескровлен без боя (указ. соч., с. 120).

Немалое беспокойство доставляли Добрармии нападения многочисленных банд политического флюгера — от зеленого до красного — батьки Махно, располагавшего до 30 000 хорошо вооруженной конницы. Начать войну с этим красно-зеленым партизаном, который разваливал его тыл, у Деникина не было сил. И при осеннем наступлении Добрармии на Москву Махно оказал большевикам немалую помощь — напал со своим воинством на тыл Добрармии. И наступление заглохло.

Чем закончилась история с Добрармией, известно по многочисленной литературе — не буду повторяться. Крах ее во многом совпадает с крахом Колчака: организационная аморфность тыла, отсутствие политического опыта работы с населением, жесткой политики при наборе новобранцев, жесткого руководства армией, правильной национальной политики. Хотя «деникинская программа общественного обустройства постбольшевистской России и носила демократический характер и отвечала интересам рабочих и крестьян, но она отстала по времени — крестьяне уже удовлетворили свои земельные интересы, изъяв земли помещиков и кулаков, а рабочие многих предприятий стали их хозяевами. Политические же свободы были для них малоосязаемы и потому особого интереса не вызывали» (Капустин… 100–101, 22?).

Далеко не достаточной была и помощь союзников, особенно французов, обставлявших ее материальными компенсациями, например пшеницей. Англичане вопрос об уплате никогда не поднимали, помогая авиацией и действиями флота на побережьях Черного и Азовского морей (Белое движение, начало и конец… С. 169, 174, 177).

Юденич

Как складывалась военная обстановка на северо-западном театре Гражданской бойни России, близ «колыбели революции»? Советские идеологи за годы большевистской власти прожужжали нам все уши о Белой армии как обутой и одетой с ног до головы Западом, не нуждавшейся ни в продовольствии, ни в вооружении. Но документы и воспоминания участников Белого движения свидетельствуют об обратном. И обуты и одеты зачастую были в старье, и катастрофически не хватало продовольствия и вооружения. Вот, например, армия Юденича, которую и армией-то назвать язык не поворачивается, 30 000 штыков (Сб.: Юденич под Петроградом. Из белых мемуаров. Л.: Красная газета, 1927. С. 149) — что это за армия?! Хотя тыловики запросили муки и сала на 200 000 (указ. соч., с. 147). Острая проблема с продовольствием вынуждала русское воинство систематически обирать крестьян, что к концу лета 1919 года обернулось общим настроением против белых (указ. соч., с. 140).

Откуда взялась армия Юденича? Она сформировалась из остатков русских армий, застрявших на стыке границ Латвии и Эстонии, на эстонской территории и на эстонские деньги (указ. соч., с. 246). Немалую часть ее составляли русские пленные из Германии и восставшие против комиссаров гомельских красноармейцев, переправленных французами в Эстонию (указ. соч., с. 230). Ни высокой организованностью и боеспособностью, ни дисциплиной это воинство не блистало. В немалой степени была развита партизанщина. На фоне плохо обмундированных и вооруженных фронтовых частей раковой опухолью благоденствовал многочисленный тыл, расположенный в Ревеле и других наиболее крупных эстонских городах. Наибольшую часть присылаемой союзниками помощи (продовольствие, обмундирование) поглощал именно этот тыловой вампир.

А чем занимался Юденич? Приехав в начале 1919 года в Финляндию, он до конца июля сидел со своей свитой в Гельсингфорсе, ведя нелюдимый, замкнутый образ жизни, ничем не похожий на роль главнокомандующего Северо-Западной армией. Связей с местным русским обществом не искал, игнорировал и финляндских государственных деятелей. Старорежимная спесь не позволяла ему опуститься до общения с главой Финляндии Маннергеймом, который искренне хотел помочь ему в борьбе с большевизмом. Юденич, генерал от инфантерии, настолько влюбился в себя, что почему-то решил, что генерал-майор Маннергейм, командующий вооруженными силами Финляндии, первым должен нанести ему визит. Помимо раздутого тщеславия, Юденич был еще и близоруким политиком, не согласившимся предоставить независимость ни Финляндии, ни Эстонии. И этим самым лишил себя действенной помощи со стороны Эстонии и Финляндии. Сам себя лишил прочного тыла. Но и переехав в Нарву, ближе к фронту, он не сумел придать своему воинству должную боеспособность. Ни в политические, ни в военные руководители он явно не годился, ибо не обладал ни широким кругозором, ни энергией, ни талантами (указ. соч., с. 61). Постепенно выяснилось, что Юденич слабохарактерен, нерешителен, вял и совершенно не в состоянии произвести необходимых военных реформ (указ. соч., с. 104). Вместе с его штабом переехала и тыловая рутина канцелярщины. Вместо энергичного наведения порядка — составление циркуляров, вносящих лишь путаницу. В итоге «на фронте полный ералаш: нет единого командования, никто не знает, где какая часть расположена и кто ею командует» (указ. соч., с. 67). Не спасает положения и образование при Юдениче в середине августа Северо-Западного правительства, от которого мало кто ожидает существенного изменения дел. Возмущенные бездеятельностью Юденича и безликим правительством требуют передачу командования всей группировкой эстонскому генералу Лайдонеру (указ. соч., с. 73).

Союзники явно не спешили с обещанной военной помощью. Наступающая в октябре армия по-прежнему испытывала острую нужду в продовольствии и обмундировании, солдаты спят на сырой земле в изношенном обмундировании и без горячей пищи (указ. соч., с. 241). И еще умудряются отбить до 17 лобовых атак красных (указ. соч., с. 155). И хотя взята Гатчина, Царское Село и ряд других населенных пунктов — исход этой неравной борьбы ясен. Без обещанной помощи со стороны английского флота и эстонской армии изнуренная непрерывными боями, малочисленная армия Юденича начала сдавать свои позиции. Началось беспорядочное отступление. В начале декабря 1919 года Юденич был окончательно разбит, остатки его армии вместе с тысячными толпами беженцев вступают на эстонскую землю, где армия разоружается и все помещаются в концлагеря. Здесь многие тысячи тех и других от голода, холода и болезней умирают. Эстонские власти никакой помощи гибнущим русским повстанцам не оказывают. Оставшиеся в живых рассеиваются — в Латвии, Финляндии, Европе. Так благодаря головотяпству Юденича и его военной верхушки заканчивается борьба остатков Северо-Западной русской армии.

Коротко остановлюсь на роли союзников в Гражданской бойне в России. Коротко, потому что об их истинной роли более детально расскажет ниже Саттон.

Прежде необходимо отметить, что борьба союзников с немцами и большевиками в России была не интервенцией, а войной (Россия антибольшевистская… С. 22). С союзниками вели переговоры о помощи военной силой на территории России без ущемления ее территориальной целостности эсеры, представители межфракционного совета Учредительного собрания Н. В. Чайковский, Союза возрождения Н. Д. Авксентьев и др., речь шла о десантах на севере России и Дальнем Востоке (указ. соч., с. 23).

Помощь Белой армии бывших союзников России по Первой мировой была далеко не достаточной для ее потребностей и зачастую носила конъюнктурный характер, давая все основания заподозрить их в двойной игре. Колчаку, Деникину, Юденичу и другим основным игрокам по антибольшевистской коалиции обещали всемерную помощь, получая вперед оплату за нее, но оказывать ее не спешили или предоставляли в значительно урезанных размерах. Или вообще не исполняли своих обещаний, оставляя своих визави на растерзание большевикам. Союзники обещали активную помощь, и в надежде на нее переговорщики строили свои планы, в частности, выступление эсеров в Ярославле и Вологде в начале июля 1918 года (Россия антибольшевистская… С. 24–25).

В Ярославле и его окрестностях располагались крупнейшие в России артиллерийские склады, потеря которых грозила поражением красных. 2000 белых офицеров просочились в Ярославль и 6 июля взяли город. Предварительно они договорились о помощи им английских и французских союзников с севера. Красные обложили весь город крупными силами (Жиркевич… С. 243) и артиллерией почти уничтожили его, но союзники не пришли. И 21 июля город пал. В подавлении участвовали венгерские, австрийские, латышские и китайские части вместе с красноармейцами (Клементьев В. Ф. В большевистской Москве (1918–1920). М.: Русский путь, 1998. С. 203).

Союзники предавали белых в самые критические моменты борьбы антибольшевистского блока с красными. Сдали Колчака, Ярославль, Юденича, части Добрармии под Одессой в начале 1919 года и пр. Об их двойной игре немало интересного расскажет Саттон, но его слово предварим некоторыми замечаниями.

История Гражданской бойни в течение семидесятилетней большевистской диктатуры не выходила за рамки цекистского шаблона: рабоче-крестьянские массы, воодушевленные победоносным Октябрьским восстанием под руководством большевистской партии с ее вождем Лениным в считаные дни триумфально установили новую власть на территории всей России. Буржуи и помещики, а также реакционное офицерство, попы и прочие паразиты, вместо того чтобы поздравить трудовой народ с воплощением вековечной мечты, объявили ему войну, организуя саботаж, заговоры и восстания. Несознательное население многих губерний, подпав под демагогию вчерашних кровопийц народной крови, почему-то встало под их знамена. Страна раскололась на красных и белых. Началась Гражданская война. Центральная Россия оказалась под властью большевиков, окраины — под властью белогвардейщины.

Большевистское правительство, мобилизовав все внутренние резервы, жесткой рукой наведя порядок, создав Красную Армию, после трехлетней изнурительной борьбы разбило все армии белых — Колчака, Деникина, Юденича и прочих атаманов, изгнав их за пределы России. Победа большевиков над сонмом белых генералов продемонстрировала всему миру, что народную власть, опирающуюся на рабочих и крестьян, ставших хозяевами всех богатств Родины, невозможно одолеть.

Вот примерно по такому грубо-схематическому трафарету в течение семидесяти лет народам России преподносилась история братоубийственной бойни 1917–1922 годов.

В рамках этой схемы не ставились вопросы: откуда у Ленина и его гвардии до захвата власти взялись деньги на покупку типографий, организацию отрядов красногвардейцев, закупку оружия, содержание многолюдного штаба восстания и пр., и пр. На эти вопросы автор дал ответы в первой части трилогии. Настало время ответить на вопросы, рожденные самим переворотом и его последствиями, на многие из которых в период господства тоталитарной системы ответы носили искаженный характер, да и ныне у апологетов большевизма они решаются с субъективных позиций.

Горбачевская катастройка имела и некоторые плюсы. С печати, как и с уст народа, был снят намордник жесточайшей цензуры, обрекший его в течение семидесяти лет купаться в океане лжи и лицемерия. Ведь цензура запрещает говорить правду — поэтому остается лгать и лицемерить. Публично клясться в безграничной любви к партии, ее Центральному Комитету и лично товарищу генсеку (имярек). Про себя же и на кухнях думать и говорить совсем иное. И когда шлюзы цензуры были открыты, партия и ее ЦК узнали цену подлинной любви народа к ней и ее генсекам. В августе 1991 года, когда решалась судьба партии и большевистского государства, — народ этой изолгавшейся и морально обанкротившейся организации руку помощи не протянул. Наоборот, помог столкнуть ее в яму истории. Да и сама партия, морально разложившаяся за годы всевластия, не пыталась оказать сама себе помощь во спасение. 20 миллионов партийных трусов молча наблюдали, как вышедшие из недр ее проходимцы новой «демократической» формации, быстро перекрестившиеся в «демократов», сумели народ, политически безграмотный и изголодавшийся по живому слову, увлечь безответственными лозунгами и их собственными руками надеть им на выю новый хомут. Другого и быть не могло. Народ, за десятилетия большевистского террора отученный самостоятельно мыслить, проявлять общественную инициативу в условиях новой политической реальности с возможностью говорить и читать обильно хлынувшую ранее запретную литературу, от избытка негативной информации в адрес нелюбимой власти буквально обалдел. Но я забежал вперед, вернемся к истокам «народной» власти.

Как я уже сказал выше, апологеты большевизма его победу в Гражданской бойне приписывали исключительно заинтересованности в ней народных масс, увидевших в лозунгах большевистских вождей воплощение своих экономических и политических интересов. Большевики обещали крестьянам землю — они ее получили, рабочим обещали заводы и фабрики — они их тоже обрели и после Октября стали массово брать контроль над ними в свои руки. И всем большевики обещали власть. Ну какой дурак откажется от власти, если ему дают ее в руки?! Правда, мало кто соображал, как новые владельцы заводов и фабрик, ни черта не смыслившие в экономических и управленческих науках, этой собственностью будут управлять, — большинство владельцев, управляющих и специалистов разбежались, видя, что надвигается нечто неведомое и чудовищное. Также мало кто соображал, что они будут делать с этой с неба свалившейся властью. Но раз обещают — надо брать! От безбрежных обещаний большевиков у народа съехала крыша. На это и рассчитывали подпольные интриганы «народолюбви». Главное — на первых порах заручиться массовой поддержкой, сформировать органы новой власти. Правда, в вопросах управления экономикой новые узурпаторы недалеко ушли от обманутого ими народа. Вся последующая практика экономических кульбитов, шараханья из одной крайности в другую — яркое тому свидетельство.

Что касается политической системы управления, то из всей российской политической истории большевики выбрали только один метод — узды и кнута и не изменили ему до конца своего господства. Победоносцев мог бы позавидовать подобной политической неподвижности!

Итак, с точки зрения апологетов большевиков, последние победили благодаря массовой поддержке трудового народа — в солдатских шинелях, рабочей блузе и крестьянском зипуне, составлявшего 85 % населения.

Горбачевская катастройка выплеснула в СМИ немало источников, которые позволили по-новому взглянуть на причины удержания большевиками власти во время Гражданской бойни. Обратимся к некоторым из них.

Вот книга Энтони Саттона «Уолл-стрит и большевистская революция» (М.: Русская идея, 1998). Автор утверждает, что банкир Ашберг и «Ниа Банкен» из Стокгольма сыграли главную роль в финансировании большевиков в России (указ. соч., с. 11)…

Германия снабжала Ленина деньгами до лета 1918 года (указ. соч., с. 32)… Троцкий въехал в Россию в 1917 году с американским паспортом, выданным ему по указанию президента США Вильсона (указ. соч., с. 21)… вопреки чиновникам Госдепа (указ. соч., с. 19)… У него в России была прямая связь с американскими банкирами через американское консульство (указ. соч., с. 32–33), а также через его дядю (брата матери Троцкого) Животовского (указ. соч., с. 35)».

Из этого краткого резюме необходимо следует: для еврейского Фининтерна, сердцем которого является Уолл-стрит, границ не существует, они находят общий язык и с консерваторами и с революционерами деньги нужны всем.

Апологеты большевиков по нынешний день продолжают забавлять нас сказками об интервенции Запада в годы Гражданской бойни. Но и здесь, оказывается, есть существенные умолчания. Так, Саттон констатирует, что Англия и США высадили десант 6 марта 1918 года в Мурманске и 2 августа в Архангельске по согласованию с Троцким. Мотив: опередить немецкий десант с захватом там богатых складов военного снаряжения. После капитуляции Германии часть амуниции была вывезена, часть — передана красным, часть — утоплена в море (указ. соч., с. 86).

Далее Саттон сообщает: «В августе 1917 года проездом из Сибири в Петроград прибыла американская миссия Красного Креста, большинство членов которой (15 из 24) были юристы, финансисты и их помощники по финансовым вопросам. В действительности под вывеской Красного Креста была миссия Уоллстрит (указ. соч., с. 81, 82, 85)… Глава миссии Томпсон помогал Керенскому, но особенно большевикам (указ. соч., с. 101), он дал им 1 миллион долларов (указ. соч., с. 91)… Заместитель Томпсона Роббинс склонял американского президента немедленно признать большевистскую власть (ноябрь 1917), ибо это обеспечит США доступ к стратегическим ресурсам России (указ. соч., с. 94–95).

В помощи красным не отставали и англичане, «требовавшие от Врангеля сдаться ленинской амнистии» (указ. соч., с. 97). Врангель хорошо знал цену ленинской «амнистии». Как известно, Фрунзе обещал сохранение жизни всем солдатам и офицерам Врангеля, которые сдадутся на милость победителя. Горькая судьба ожидала всех не успевших покинуть Крым или поверивших обещаниям Фрунзе. Десятки тысяч солдат и офицеров были расстреляны, утоплены или замучены в большевистских застенках.

Особенно зверствовали несостоявшийся диктатор советской Венгрии Бела Кун и испытанная в эксах старая соратница по уголовному подполью Ленина Землячка. Ленин знал, к кому обращаться полтора десятка лет назад с просьбой «зарезать хоть кого, но денег ему прислать» (ПСС. Т. 46. С. 414). Дорвавшаяся до власти и свихнувшаяся на сексуальной почве партийная садистка со сладострастием вспарывала животы беременных женщин и обрезала мужские гениталии у офицеров.

За долгие годы большевистской власти мы привыкли слышать из уст ее апологетов, что Запад завалил белых горами оружия и прочей воинской амуницией, а Красная Армия была разута и раздета, голодала и замерзала, и только одержимая всепоглощающей ненавистью к угнетателям рабочих и крестьян, очистила Родину от интервентов и их наемников.

Саттон проливает свет и на этот вопрос, сообщая, что «международный торговец оружием Захаров (Франция) имел большое влияние на президентов Франции Клемансо, Вильсона (США), Л. Джорджа (премьер Англии) и сделал немало, чтобы уменьшить приток оружия белым и увеличить его красным» (указ. соч., с. 102–103).

Широко гуляла и другая байка советских идеологов о международной изоляции большевистской России в годы Гражданской бойни. Лишенные другой информации советские люди верили и этой лжи, изобличенной Саттоном. «В обход официальных представителей в Россию были направлены Роббинс (США), Локкарт (Англия) и Садуль (Франция) для установления неформальных отношений с советским правительством… В Англии лоббистами большевиков были Мильнер, Л. Джордж (премьер. — Б.). Мильнер помогал как большевикам, так и белым на юге (еще не ясно было, кто победит. — Б.)… Садуль был приятелем Троцкого (указ. соч., с. 115–116)… Союзные правительства нейтрализовали своих официальных представителей в России и мало обращали внимания на крики помощи от белых и требования прекратить помощь Советам (указ. соч., с. 118)… В начале 1919 года в Нью-Йорке было открыто Советское бюро для пропаганды американской помощи Советам — деньгами, промтоварами и пр. (указ. соч., с. 130). Не случайно Совбюро находилось в одном здании с крупнейшими банками и фирмами США (указ. соч., с. 155). Ю. Хаммер, отец известного “друга” Советского Союза Арманда Хаммера, был в большевистской России и, вернувшись в США, ярко ратовал за большевиков. Он и его отец (дед А. Хаммера) родились в России, были земляками Троцкого» (указ. соч., с. 134). Умеют дружить евреи и проносить эту дружбу через десятилетия — не чета русским!

Официально политики Запада (США, Англии, Франции и др.) крыли режим большевиков, а неофициально через банковские и промышленные структуры оказывали им помощь в целях дальнейшего грабежа ресурсов. 1 мая 1918 года создана Американская лига для помощи и сотрудничества с Россией (указ. соч., с. 183).

Ленин за удержание власти в разоренной стране готов был расплачиваться любыми природными ресурсами (Х съезд РКП (б). — ПСС. Т. 43. С. 68).

С 7 июля 1919 по 22 октября 1920 года Советским бюро в Нью-Йорке было заключено с американскими фирмами договоров на машины, обувь, одежду, типографские станки и пищевые продукты на 25 миллионов долларов (указ. соч., с. 188). Советы расплачивались золотыми монетами царской чеканки и золотыми слитками. В 1920 году было отправлено в США 1620 пудов золота по 60 000 золотых рублей за пуд (указ. соч., с. 189).

Интерес американцев к Колчаку был вызван в основном нахождением у него золотого запаса России — на сумму в 1,3 миллиарда золотых рублей в ценах 1914 года, а не антибольшевистской борьбой. И когда стало ясно, что ни Колчак, ни другие белые генералы большевиков не одолеют, интерес Антанты к Колчаку пропал, и ее представители сдали адмирала красным людоедам. А 150 тонн золота за заказанное оружие, которого Колчак так и не получил, было вывезено в Японию и США (указ. соч., с. 200). Вот такие союзники! На Россию они всегда смотрели как на дойную корову, которую можно доить, не кормя. Что вчера, что сегодня. И невольно задаешься вопросом: а не безмозгла ли эта корова?

Запад делал ставку на всех игроков Гражданской бойни, но предпочтение отдавал красным. Так, социалист Альберт Вильямс советовал американским сенаторам признать советское правительство, ибо если победят белые, то Россия быстро капиталистически восстановится и станет мощным промышленным конкурентом США, а при Советах она будет развиваться значительно медленнее и никогда не станет промышленным конкурентом США (указ. соч., с. 215–216).

Думаю, что американские политики, особенно финансовые воротилы Уолл-стрит, и без советов Вильямса понимали необходимость затормозить бурное промышленное развитие России конца ХIХ начала ХХ веков, которая, имея столь необъятные природные ресурсы, при мудром руководстве действительно могла в считаные десятилетия стать мощным промышленным конкурентом. Поэтому, используя всевозможные закулисные рычаги, толкали ее то к войнам, то к разжиганию внутренних социальных конфликтов, попутно убирая дальновидных политиков-руководителей. Одних министров убивают, других отправляют в отставку. Убивают наиболее перспективного премьер-министра Столыпина. Николая II не трогают — дураков не убивают, ибо он сам своей внутренней и внешней политикой толкает страну под откос. Но и он должен быть отстранен, ибо консолидирует вокруг себя монархические силы, православный народ, еще верящий в царя-батюшку, и потому при стечении обстоятельств может войти в число победителей Германии, поднять свой авторитет и дать России новый импульс к быстрому развитию.

Поэтому мировая финансовая мафия с Уолл-стрит, дабы исключить любую возможность возрождения России под скипетром Романовых, разрабатывает сценарий революционной смуты по ниспровержению царской династии.

Среди вдохновителей будущей русской смуты были Я. Шифф, Кун, Леб и К, Варбург, О. Кан и другие — все евреи (указ. соч., с. 223). Как известно, Шифф был спонсором руководителей социал-демократов и эсеров в годы первой русской революции (1905–1907). Тогда одной из центральных фигур ее был Троцкий. Ему же отводится центральная роль и в предстоящей революционной смуте, Шифф вновь в 1917 году снабжает его деньгами.

И поэтому не случайно интересы большевиков в 1920 году представляло Советское бюро в Нью-Йорке (указ. соч., с. 240–241).

И совершенно не случайно французская и английская разведки квалифицировали большевизм как международное движение, контролируемое извне (указ. соч., с. 225–226).

Известно, что большую роль в проведении ленинской политики на местах сыграли евреи, депортированные во время военных действий из западных губерний во внутренние, которых к 1 июля 1917 года оказалось в количестве примерно 500 тысяч («Новая газета». № 81. 2014). Можно лишь удивляться политической близорукости царской администрации, насильственно расселившей в лоне империи такое громадное количество людей, никогда не страдавших избытком положительных чувств к режиму, ущемлявшему их во многих правах. Для революции это был настоящий горючий материал, оказавший большевикам чрезвычайно большую помощь для утверждения их власти.

Известно, что ради удержания власти Ленин издал сотни приказов о проведении массового террора в различных слоях населения. И Горький, наблюдая в течение длительного времени эту вакханалию крови, задал как-то Ленину вопрос, жалеет ли он людей. На что последовал ответ: «Умных жалею… Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови» (Саттон… 351). В этом, видимо, корни дефицита ленинской жалости к народу. По оценке Саттона, Россия потеряла за годы Гражданской бойни 1917–1921 годов (в действительности бойня закончилась в 1922 году на Дальнем Востоке. — Б.) 15 миллионов человек (указ. соч., с. 343). По другим источникам, потери населения достигли 18 миллионов (12 % населения. Б.) человек, а 4,4 миллиона в возрасте от 16 до 49 лет стали инвалидами… Потери гражданских войн в Испании 1936–1939 годов — 1,8 %, в США Севера и Юга 1860–1864 годов — 1,6 %. Официальные советские источники (их «правдивость» нам хорошо известна! — Б.): на поле брани, от голода и тифа погибло 8 миллионов человек (Капустин М. Конец утопии? Прошлое и будущее социализма. М.: Новости, 1990. С. 130, 156, 157).

На протяжении десятилетий советским людям вдалбливалась мысль о широчайшей помощи Запада белым армиям. Саттон разоблачает подобную ложь и приводит многочисленные факты, демонстрирующие, кому больше помогал Запад. Для советского человека подобная информация была недоступна, поэтому имеет смысл наиболее существенные факты ему представить.

По Брестскому миру к Германии отходили обширные территории, обеспечивавшие ее различным сырьем. В свою очередь, Германия снабжала большевиков деньгами и военными инструкторами в создании Красной Армии. В Москве немцы выдали чекистам офицеров деникинского подполья как союзников Антанты (Саттон… С. 335).

Члены Антанты пытались реанимировать Восточный фронт, и с согласия Троцкого Англия и США высаживают десанты. Англичане высаживаются 6 марта 1918 года в Мурманске и 2 августа в Архангельске (указ. соч., с. 86). Нам же в течение многих лет говорили об этом десанте как об интервенционистском.

Во Владивостоке в июле — августе 1918 года высаживаются американцы, канадцы, итальянцы, англичане, французы — 16 000 человек, чтобы обеспечить тыл продвижению на запад чехословацкого корпуса для восстановления антигерманского фронта. Но чехи отказались, оставшись в Сибири.

Самым многочисленным десантом на Дальнем Востоке был японский. Высадившись 5 апреля 1918 года, он к июлю разросся до 70 000. Колчаку он никогда не помогал, ограничившись поддержкой местных атаманов Семенова и Калмыкова. Антанта оказывала помощь Белой армии, но скупо и не бесплатно, Колчак расплачивался (указ. соч., с. 336).

Министр иностранных дел Франции Пишон: «Все, что мы сделали против большевиков, было в действительности сделано против Германии» (указ. соч., с. 336).

Франция в начале 1919 года высадила в Одессе экспедиционный корпус: две французских и полторы греческих дивизии. Заключили союз с Украинской директорией, заняли Херсон, Николаев и продвинулись на сто километров севернее Одессы, запретив Добрармии наступать на петлюровцев (указ. соч., с. 338).

В марте-апреле 1919 года, имея трехкратное превосходство перед большевиками, эвакуировались, забрав у белых военные суда и ценности Госбанка, не передав белым богатейшие фронтовые запасы царской армии, которые достались большевикам (указ. соч., с. 338). Вот такая «всеобъемлющая помощь» Запада белым, о которой не устают трещать продажные апологеты большевизма!

Странно вел себя и французский эмиссар Фрейденбург, не препятствуя при наличии французских вооруженных сил в Одессе вооруженным рабочим расстреливать чинов Добрармии (указ. соч., с. 338).

Летом 1920 года французы оказали Врангелю небольшую помощь, чтобы он наступлением спас Польшу от разгрома. 10 августа 1920 года они признали Врангеля де-факто, чтобы он для закупки снаряжения смог воспользоваться русскими средствами, хранившимися за границей, и заодно обязался оплатить долг царской России.

При эвакуации из Крыма французы помогли, но за оплату этой помощи забрали русский флот вместе с грузами и конфисковали личные счета сотрудников Врангеля (указ. соч., с. 341).

Столь же пробольшевистски вели себя в Сибири и американцы. Они удивлялись, почему «русская интеллигенция ведет борьбу с такой передовой партией, как большевики». Они дружили с партизанами и способствовали дезорганизации колчаковского тыла. Колчак еще в апреле 1919 года поднимал вопрос об удалении американских войск (указ. соч., с. 338, 339).

Глядя на американцев, и чехословаки стали вести себя предательски по отношению к Колчаку. По приказу президента Масарика (масон), подчиненного Антанте, чехи стали возвращаться домой через Владивосток (в 1919 году), хотя некоторые части готовы были с Колчаком продвигаться на запад. В начале 1920 года чехи вместе с представителем Антанты генералом Жаненом выдали Колчака красным (указ. соч., с. 339).

Столь же предательски вели себя и англичане, сменившие в декабре 1918 года немцев в Прибалтике для оказания поддержки независимости прибалтийских государств.

Юденичу существенной помощи оказано не было. После отхода от Петрограда белые по просьбе Троцкого были разоружены эстонцами и заключены в концлагеря. Зимой 1919–1920 годов погибли тысячи белых вместе с семьями. Эстонцы получили за это тысячу квадратных километров русских земель по договору от 2 февраля 1920 года (указ. соч., с. 337).

От атамана Краснова французы требовали возмещения всех убытков французским предпринимателям из-за хаоса Гражданской войны. Краснов: «От союзников мы не получили ни копейки, вопреки установившемуся мнению» (указ. соч., с. 341).

В апреле 1920 года Антанта предъявила Врангелю требование прекращения войны с большевиками, так как Ленин «обещал амнистию» (указ. соч., с. 341).

Вместо помощи Антанта к началу 1919 года приняла решение экономически эксплуатировать хаос в России — за любую помощь требовали оплаты сырьем, золотом и средствами в западных банках. Л. Джордж: «Мы сделали все возможное, чтобы поддерживать дружеские дипломатические отношения с большевиками, и мы признали, что они де-факто являются правителями… Мы не собирались свергнуть большевистское правительство в Москве» (указ. соч., с. 342).

Президент США Вильсон: «Свержение советского правительства превратится в движение для реставрации царизма. Никто из нас не имел ни малейшего желания реставрировать в России царизм» (указ. соч., с. 342).

Большевики знали, что Антанта воевать с ними не собирается, и свободно маневрировали переброской войск, ресурсов и т. д. И не на пустом месте Ленин имел все основания в ноябре 1920 года заявить: «Английские, японские, французские войска могли бы при желании уничтожить нас в считаные недели. Но мы “разложили” эти войска» (ПСС. Т. 42. С. 22–23). Разложили не войска, а руководителей Антанты, завалив их горами золота, бриллиантов, сырьем и пр. Да и как еврейский финансовый спрут мира — Уолл-стрит — мог серьезно бороться с большевиками, которые отдали в стране русских приоритет двухмиллионному еврейскому народу, наделив его правами, немыслимыми ни в одной стране мира?! За эти права Уоллстрит в лице Шиффа и других еврейских финансовых магнатов в течение десятилетий боролась с царским режимом, устраивая грандиозные социальные конфликты типа смуты 1905–1097 годов. Поэтому метис с примесью еврейской крови Ленин в первой же Конституции РСФСР 1918 года вводит статью, запрещающую антисемитизм, а в Уголовном кодексе вводится статья, карающая за антисемитизм на три года.

Поэтому-то Антанта так вяло помогала белым, отдав предпочтение красным, — не могли могущественные евреи мира, столько лет боровшиеся за права евреев в России, бороться против еврейского засилья в руководстве всех уровней России, особенно в правительстве, ЦК и ЧК.

Имея перед собой общую панораму гражданской междоусобицы, я думаю, легче будет понять причины поражения антибольшевистского движения в целом.

Забайкальский белый «партизан» атаман Семенов эти причины видит в отсутствии согласованности между Колчаком, Деникиным, Юденичем, Врангелем, в разрозненности их действий против большевиков, а также в интригах союзников (Атаман Семенов. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: АСТ; Гея итэрум, 1999. С. 298). Он резюмирует: «Каждый русский генерал действовал совершенно самостоятельно, руководствуясь личными усмотрениями и провинциальными интересами» (указ. соч., с. 309).

Князь П. Долгоруков, наблюдавший жизнь Добрармии изнутри, также приходит к тем же выводам: рознь между белыми генералами и интриги союзников. Приводит примеры: атаман Краснов долгое время не хотел подчиняться Деникину; англичане препятствовали продвижению полковника Бермонта из Курляндии на Москву одновременно с движением Деникина (Долгоруков П. Великая разруха. Воспоминания основателя кадетской партии. 1916–1926. М.: Центрполиграф, 2007. С. 107–108). Долгоруков слабость белых армий видит и в слабости их тылов. Так, тыл Добрармии погряз в спекуляции (указ. соч., с. 119).

В отличие от белых, на подвластной большевикам территории тыл был основным фронтом, где крови лилось больше, чем на передовой, он жил по законам комендантского часа, по законам дисциплины военной казармы. В течение 1918 года большевики сумели утвердить свою власть в городах, вплоть до уездных, с помощью чекистских «контор», в деревне — с помощью партячеек, они же и комбеды, строго контролировавших все крестьянское население. Таким образом, все население подконтрольной большевикам территории было заорганизовано, представляя политико-экономический монолит, единый лагерь, скрепляемый единым политическим центром, единой коммунистической идеологией, единой чрезвычайно централизованной политической партией, руководствующейся единой целью — любыми способами сохранить власть. Этой цели и должен был служить режим военного коммунизма, в условиях которого любое недовольство «насекомых», еще не отвыкших от вольницы царских времен и пытавшихся выразить свое возмущение новыми порядками, жестоко подавлялось массовыми расстрелами, виселицами, пытками и прочим реквизитом средневековых кондотьеров. Ничего подобного у белых не было, неумение организовать тыл, систему власти на подчиненной территории характеризовало их как организаторов во всероссийском масштабе никудышных. Не хватало широкого политического кругозора, общей политической культуры. Негосударственные умы (а других-то не было!)!

Антибольшевистская пропаганда в белых армиях почти отсутствовала, набор новобранцев велся вяло, без расстрелов и заложников (что обеспечивало Красную Армию постоянным наличием почти 5 миллионов человек, тогда как за все время Гражданской бойни через Белую прошло около 2 миллионов), вызывая постоянный дефицит армейских кадров. До тотального террора, как большевики, белые не доросли.

Не способствовало победе белых и отсутствие у них единого политического центра руководства антибольшевистской борьбой (да он и не мог состояться в связи с периферийностью белых фронтов, отсюда и рознь в их действиях), единой программы, единой воли, откладывание решения основных вопросов до Учредительного собрания (кто же в момент крутой ломки политико-экономических отношений будет дожидаться созыва полномочного собрания, когда большевики призывают брать все и сразу! — подавляющее большинство населения принимало их обещания за чистую монету!), нежелание давать национальным окраинам автономию. Большим минусом для вооруженной борьбы белых было отсутствие на их территориях производственной базы для изготовления военной техники и крупных складов военного снаряжения. Все они находились в центре России, что ставило их в зависимость от поставок этого снаряжения союзниками, а как те выполняли союзнические обязательства, популярно разъяснил Саттон.

Для одержания победы большевики постоянно прибегали к массовому террору. Белые, карательные органы которых тоже не избегали насильственных действий против открытых противников белой идеи, в целом были слишком, по выражению одного большевика, «конфузливы» (Иванов В. Н. Огни в тумане. М.: Советский писатель, 1991. С. 57), чтобы додуматься до большевистских людоедских методов уничтожения населения.

Большую помощь Красной армии оказали царские офицеры. Из 150 000 офицерского корпуса царской армии 72 800 служили у красных, а в Белой — 35 000. К началу 1919 года бывшие офицеры и генералы составляли более 53 % всего командного состава. Из 20 командующих красными фронтами 17 царские генералы и офицеры («Советская Россия». 19.02.2015). Часть служила искренне, но основная масса в силу заложничества семей.

Неоценимую помощь большевикам в удержании власти оказали с 1918 года десятки тысяч иностранных коммунистов — латышей, поляков, китайцев, финнов, немцев, чехов, австрийцев, мадьяров (из бывших военнопленных). Осенью 1918 года их было 50 000, а летом 1920 уже 250 000 (Берге И. В. Историческое недоразумение? Холодная война 1917–1990. М.: Международные отношения, 1996. С. 30), что далеко превосходило иную белую армию, не говоря уж о всех интервентах.

Есть смысл указать еще один фактор, отсутствие которого у белых и наличие у большевиков первых привело к поражению, а вторых — к победе. Это отсутствие у белых завиральных идей — мировая революция, социалистическое царство трудящихся, хозяев своей жизни, которому не будет конца, вот только беляков одолеем, магически воздействовавших на невежественную массу (аналог: с каким воодушевлением темные массы средневековой Европы пошли на освобождение гроба Господня), завораживая их своей необычностью, новизной и яркостью. Чем грандиознее ложь, тем она привлекательнее, тем больше веры в нее. «Майн кампф» свидетельствует, что ее автор тщательно изучил приемы большевистской пропаганды, применив их в своей последующей практике.

Все вышеперечисленные причины и привели к поражению Белого движения. С вытеснением в конце 1920 года Врангеля из Крыма Гражданская бойня почти закончилась. Правда, были еще Кронштадт, крупные крестьянские восстания в Тамбове, Ишиме и более мелкие в ряде других районах страны, забастовки рабочих в городах, но они угрозу власти не представляли и были вскоре жестоко подавлены. Оставался Дальний Восток, Приморье, но из-за крайней удаленности он на положение дел в Центральной России не оказывал. В конце 1922 года большевики подчинили и его. Гражданская бойня закончилась. У ног большевиков лежала растерзанная, разоренная Россия, корчившаяся в холоде, голоде и тифе. Троцкий с удовлетворением отмечал: «Ради сохранения власти мы разорили Россию». Ленин тоже мог с удовольствием отметить, что поставленная им почти двадцать лет назад цель «перевернуть Россию» выполнена. Россия перевернута, вывернута и изнасилована. Успешно развивающаяся страна после большевистского эксперимента лежала в развалинах хозяйственного хаоса. Перестреляв миллионы отцов и матерей, большевики родили 7 миллионов беспризорников (Ланщиков А., Салуцкий А. Крестьянский вопрос вчера и сегодня. М.: Современник, 1990. С. 377). На это же количество к концу 1922 года указывает и А. Здоров (Здоров А. А. Государственный капитализм и модернизация Советского Союза. Марксистский анализ советского общества. М., 2007. С. 131). Из малолетних беспризорников скоро родились миллионы преступников, ряды которых в недалеком будущем пополнились выходцами из ГУЛАГа. Из многих миллионов насильно загнанных туда законопослушных граждан после длительной отсидки (если повезло выжить!) многие пополняли ряды уголовного мира. Большевики были авторами массовой преступности в России!

Хозяйственной катастрофой особенно была поражена Центральная Россия, где от многолетнего холода, голода и болезней население многих районов буквально одичало, впав в людоедство. Смерть ежедневно тысячами косила людей. За пятилетний кровавый большевистский эксперимент Россия опустела на десятки миллионов человек. Резко сократилось городское население. С 1917 по 1920 годы население Москвы уменьшилось на 40 %, Петрограда — на 50 %, Киева — на 28 %, количесто рабочих упало с 3,6 до 1,4 миллиона человек. Национальный доход сократился с 11 до 4 миллиардов рублей. Потери населения достигли 18 миллионов человек (Капустин… С. 130). Этот же автор на с. 156 указывает другую величину потерь: военные — 10,180 миллиона человек плюс от голода 1921–1922 годов 5,053 миллиона, или в целом 15,23 миллиона человек (Капустин… С. 156). Бернштам потери определяет в 18 миллионов человек, В. Кожинов — в 20 миллионов (Кожинов В. Россия, век ХХ (1900–1939). М., 2002. С. 178). Вот тебе, народ, и «мир» в 20 миллионов! Хотя точное количество жертв неизвестно, в условиях всеобщего хаоса было не до этой жуткой арифметики. И позволительно задать вопрос Ленину: «Ради чего ты переворачивал Россию? Ради этой апокалиптической картины?» И ни один коммунист внятного ответа на этот вопрос не дал. И не даст. Ибо разоблачат себя как подлинных врагов народа.

В ленинской казарме

Коротко осветив панораму военных действий на внутреннем и внешних фронтах Гражданской бойни, некоторые аспекты взаимоотношений политических организаций народа и новой власти, причины поражения белых, необходимо также коротко осветить панораму жизни народа в условиях большевистской диктатуры, некоторые мероприятия новой власти для обуздания экономического хаоса, ею же и спровоцированного, некоторые внутрипартийные процессы, вопросы взаимоотношений власти с некоторыми субъектами российского общества и пр.

С первых дней большевистской власти экономическая жизнь в стране стала замирать. Прервались экономические связи не только между губерниями, но и между городами и сельским миром: свободная торговля отменялась. Центральный нерв рыночной экономики был умерщвлен, общество стало быстро хиреть. Но люди хотели жить, крестьянин хотел избавиться от излишков своей сельскохозяйственной продукции. И несмотря на запреты, пытался реализовать ее в городах, в которых цены на сельхозпродукцию в связи с ее дефицитом резко выросли. Большевики тоже не дремали — на дорогах выставили заградотряды, на рынках облавы. Крестьянин был искусственно причислен к спекулянтам, и ему была объявлена война. Голод среди горожан Ленина не волновал, голод он использовал как средство для обуздания всех недовольных новой властью, как средство подчинения ее диктату. Голодала и замерзала Москва, голодал Петроград. Здесь в 1918 году были введены классовые пайки. 200 граммов хлеба по карточкам для занятых в производстве, для лиц свободных профессий (литераторы, врачи, инженеры и т. п.) — 100 граммов («Новая газета». № 81. 2014). Нормы ниже блокадных 1941–1944 годов.

В других городах провинциальной России та же картина: магазины закрыты, рынки закрыты, вся торговля нелегальная, цены дикие — и постоянные облавы, заградотряды. Но хлеба давали чуть больше — по полфунта, фунту. Голодали все — и армия тоже, красноармейцы побирались на улицах (Дан Ф. Два года скитаний. М., 2006. С. 91–93).

Но голод не смирил российское население. Весной и летом 1918 года по стране прокатились голодные бунты — Новгород, Смоленская губерния, Череповец, Владимирская губерния, Олонецкая губерния, Клин (Московская область), Кострома. Всюду крики о помощи (Ильюхов…. С. 24–26). А помогать голодающему населению большевикам было нечем. Если в ноябре 1917 года на подвластной большевикам территории была собрана 641 тысяча тонн зерна, то в январе 1918 года — 46 тысяч тонн, в апреле — 38, в июне — 2 тысячи (Капустин… С. 131).

В условиях захлестнувшего страну голода власти необходимо было что-то предпринимать. И власть переходит к решительным мерам. Появляется декрет ВЦИК и СНК № 98 от 9 мая 1918 года «О борьбе с продовольственным кризисом и расширении полномочий Народного комиссариата продовольствия». Вот небольшой фрагмент из него: «Ни один пуд хлеба не должен оставаться в руках держателей, за исключением количества, необходимого для обсеменения их полей и на продовольствие их семей до нового урожая… Объявить всех имеющих излишек хлеба и не вывозящих его на ссыпные пункты… врагами народа, предавать их революционному суду, с тем, чтобы виновные приговаривались к тюремному заключению на срок не менее 10 лет, изгонялись навсегда из общины, все их имущество подвергалось конфискации» (Из истории Всероссийской чрезвычайной комиссии. 1917–1921. Сборник документов. М., 1958. С. 114–115).

Произвольная форма декрета, допускавшая произвольное толкование его исполнителями понятия «излишки», приводила на практике и к изыманию необходимой, прожиточной части урожая, обрекая крестьянина и его семью на голодную смерть.

Декрет интересен и «врагами народа», формулой, появившейся задолго до 30-х годов.

Вышеназванным декретом в стране устанавливался режим военного коммунизма, существование по законам военного времени. Все, что можно было подчинить контролю центральных органов, было подчинено. Всеобщая регламентация. Мобилизация всех ресурсов, всего населения на выполнение и перевыполнение трудовых норм ради преодоления всевозможных кризисов — топливного, транспортного, продовольственного и достижения главной цели — победы над белыми. Отсюда родилось такое явление, как милитаризация труда, теоретическое обоснование которой было дано Лениным еще в марте 1918 года на VII съезде РКП (б): «Принудительное объединение всего населения в потребительско-производственные коммуны и немедленный приступ к полному осуществлению трудовой повинности» (ПСС. Т. 36. С. 74). Дальнейшее развитие ленинская теза находит в речах Троцкого (март 1920 года): «Рабочая сила в России должна быть перебрасываема, назначаема, командируема точно так же, как и солдаты… милитаризация труда немыслима без милитаризации профсоюзов, и рабочего, не выполнившего наряд, считать дезертиром и карать!» (Девятый съезд РКП(б). Март — апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960. С. 93–94). И с населением начинают обращаться как с военнопленными. Принудительно десятки тысяч людей в любое время года мобилизуются на строительство дорог, заготовку дров, сельхозработы и пр. Для крестьян это было особенно разорительно, так как лишало хозяйство рабочих рук, рабочего скота, вело к задержкам внутрихозяйственных работ, хотя уплату налогов требовали сполна. Было обложено поборами и городское население.

С введением военного коммунизма на крестьян постоянно стали налагать различного рода ограничения. Так, с лета 1918 года им запретили без письменного разрешения волостной власти ездить по своим делам в ближайшие города. Зато сама волостная власть участила поездки в города за необходимыми для крестьян товарами, продавая или обменивая их по спекулятивным ценам (Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. М.: Русский путь, 1998. С. 213). Весной 1920 года вышел приказ о запрещении проезда по железной дороге всем гражданам без разрешения местных властей. Большой процент лиц, ведавших выдачей этих разрешений в городах и волостных управах, состоял из откровенных подонков, произвол которых после выхода означенного постановления относительно граждан еще более усилился (указ. соч., с. 213–214).

На все призывы большевиков весной 1920 года вступать в коммуны крестьяне отвечали так: «Энто дело подходяще только для мужиков никудышных, которы хочут кормиться при других, а настоящему мужику, работящему, доброму хозяину, энто дело не подходяще» (указ. соч., с. 175). Объявлялись «недели бедноты», у определенной части городского населения изымались белье, одежда, одеяла, подушки, матрацы и пр. «роскошь» (Григоров Г. Повороты судьбы и произвол. Воспоминания. 1905–1927. М.: ОГИ; «Частный архив», 2005. С. 189–190).

В страшный голод 1921–1922 годов в городах объявлено о сборе на голодающих. Берут насильно и в Поволжье, где царит голод. Требуют миллионы с угрозами — не сдашь в срок, возьмут вдвойне (Жиркевич… С. 612). Разрушив экономику, большевики выжимали из народа последние соки. Продразверстка разорила крестьян. Из письма крестьян красноармейцам-родственникам в Красную Армию в 1920 году: «У нас все отбирают — с пяток до головы, скот, лошадей, масло, хлеб, яйца, шерсть, которая гниет у них на складах тысячами пудов, и т. д., подводы, но взамен не дают ни серпов, ни керосину, ни спичек, ни соли, ни гвоздей — ничего» (Нарский… С. 281).

Безвозмездность продразверстки подтверждает и Ленин: «Разверстка у нас была без вознаграждения» (ПСС. Т. 43. С. 141). Вот и верь Ленину, что в случае взятия власти большевиками «никто ничего не потеряет, только приобретет». Приобрели только большевистские верхи на всех уровнях, ни в чем себе не отказывая. Январь 1919 года, станция Рузаевка. Подходит поезд Троцкого. Солдаты прикладами разгоняют толпу, голодную, рваную. Царский вагон, особая стража, предварительная телеграмма о подходе поезда (Жиркевич… С. 390).

Справедливости ради отметим, что на территориях, подвластных белым, народ не голодал, а после освобождения территорий от красных на них быстро преодолевался дефицит продуктов, снова возвращаясь к «царскому» изобилию. Цены на все продукты, дрова, керосин и пр. вмиг падали в несколько раз, еще раз демонстрируя правило: где большевики — там голод и разруха. Восстановление свободы торговли возвращало города и села к нормальной жизни.

Большевистский гнет породил у крестьянских масс ностальгию по прошлым годам, царским, когда никаких поборов не было, все знали наперед, с кого какой налог. А тут чуть ли не каждый день приходят и требуют: дай это, дай то, а то заберем, и т. п. Недовольство было только из-за нехватки земли, а в остальном на жизнь не жаловались — притеснений не было: кто в извоз, занимайся кто чем может! За все притеснения большевиков в народе стали называть «подлыми гадами, смутьянами и обманщиками» (указ. соч., с. 232). Прозрев от большевистского кнута, крестьяне пришли к выводу: «Социалисты раньше нам говорили, что мы царские рабы. Нет, мы тогда рабами не были, а теперь стали настоящими рабами, подыхающими с голоду» (указ. соч., с. 232).

Всеобщая регламентация всех сфер общественной жизни, начавшаяся с первого дня захвата большевиками власти и достигшая апогея в годы военного коммунизма, шла параллельно с внутрипартийной бюрократизацией и ростом бюрократизации в отношениях партийных органов со всеми субъектами общественного организма. Партия, построенная на основе принципа демократического централизма (вернее назвать — бюрократического централизма) — безоговорочного подчинения нижестоящей парторганизации вышестоящей, принципа, характерного для времен рабства и крепостничества, этот же принцип стала распространять на свои отношения со всеми субъектами общества, реанимируя принципы феодального вассалитета. Поэтому разглагольствовать о какой-либо демократии в условиях господства этого принципа общественного строительства — пустое дело. Публикацией Декрета о печати от 27 октября 1917 года Ленин открыто заявил, что в условиях «диктатуры пролетариата» демократии быть не может. Хотя накануне, 26 октября, выступая с заключительным словом о мире, громогласно провозгласил: «Мы хотим, чтобы правительство всегда было под контролем общественного мнения своей страны» (ПСС. Т. 35. С. 19). Но как можно контролировать правительство в условиях правительственной цензуры?! Уже до Октябрьского переворота Ленин стал готовить общественное мнение страны к однопартийной системе власти: после захвата власти пролетариатом «Россией смогут управлять 240 000 членов партии большевиков» (ПСС. Т. 34. С. 313). Или в том же духе: «Наша партия, как и всякая другая политическая партия, стремится к политическому господству для себя» (указ. соч., с. 134). И после подобных откровений нам всуе говорят о диктатуре пролетариата, власти рабочих и крестьян и тому подобной чепухе. В канун переворота и первые годы большевистской диктатуры ее вожди были прямолинейнее и без обиняков заявляли: «Диктатура рабочего класса не может быть обеспечена иначе как в форме диктатуры его передового авангарда, то есть компартии» (ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 473).

Диктатура партии! Это уже честнее и логичнее всяких демагогических трюков вроде «общенародного» государства и т. п. В связи с этими гранеными формулами бывшие заявления большевиков о дележе власти с левыми эсерами носили чисто пропагандистский и тактический характер, так как требовалось безоговорочное признание первенствующей роли большевистской партии в обществе, что лишало левых эсеров политической самостоятельности и обрекало на роль придатка властвующей партии. Таким образом, с первых дней переворота устанавливалась абсолютная власть одной партии, бесконтрольная со стороны общества. Начинается эпоха распространения управления партией, обществом и государством на основе циркуляра, живая связь между субъектами общества на основе диалога, критики и самокритики, свободного печатного слова подменяется диктатом, безапелляционным окриком сверху. Если еще кто-то оправдывал карательный характер Декрета о печати внутриполитической ситуацией, то после принятия на Х съезде РКП(б) в марте 1921 года ленинской резолюции «О единстве партии», положившей начало окончательному духовному окостенению партии и общества, стало ясно — это навсегда.

Сведения о том, как происходил процесс «окостенения», морального разложения партии и отрыва как ее верхов от партийных низов, так и партии в целом от народа с первого дня переворота, можно почерпнуть из воспоминаний партийных активистов тех дней, наблюдавших этот процесс на протяжении многих лет. В этом плане представляют интерес некоторые зарисовки этого процесса активным участником как фронтовых баталий, так и различных съездов, конференций и собраний коммуниста Григорова. Он констатирует, что перерождение партии (Григоров глубоко не осмыслил сути понятия «перерождение»: в чем принципиально могла переродиться партия, которая с Пражской конференции как была абсолютно авторитарной до Октябрьского переворота, такой осталось и после; как она стремилась к абсолютной власти для себя до переворота, так она ни с кем не собиралась делить ее и после; как она была оторвана от народа до переворота, не собиралась сближаться и после; а «пьянки-гулянки» вопрос третьестепенный, характерный для любой партии. — Б.) началось с первых дней захвата власти. В нее хлынули массы малограмотных и вообще неграмотных людей, особенно в сельской местности, — за льготами и привилегиями, возможностями свести счеты (особенно в сельской местности) со своими обидчиками. В идеологическом плане это были абсолютно невежественные люди, на слово верившие своим вождям и повторявшие за ними, как попки, догматы новой веры. И если на первых порах кадры старых партийцев, знакомые с историей партии, перипетиями внутренней борьбы с первых дней ее возникновения, еще могли дать отпор Ленину и его ближайшим соратникам, то после Гражданской бойни, гибели многих представителей старой партийной гвардии ее ряды на партийных конференциях и съездах стал заполнять партийный «чернозем», к марксизму имевший самое отдаленное отношение, но вовремя голосовавший за все призывы и предложения вождей. Так сформировалось с первых лет Октябрьского переворота безответственное большинство (просуществовавшее до последних дней большевистской власти. — Б.), отличавшееся господством безыдейщины и потребительства (Григоров… С. 268). Между VIII и IХ съездами в партию было принято 300 тысяч человек — малограмотных, шкурных вплоть до уголовных, неинициативных, но лояльных к партначальству (указ. соч., с. 203).

Те, кто критиковал Ленина и его «единство» из рядов «рабочей оппозиции» и «децистов», впоследствии были расстреляны как враги народа.

С начала 20-х годов насаждалась атмосфера ненависти к «бывшим», «попутчикам» и прочим не разделявшим партийную идеологию, советский образ жизни. В 1923 году начались и ссылки партийно-неустойчивых из Москвы на периферию (указ. соч., с. 304–306). Григорова, как постоянного критика партийной линии, в 1923 году сослали в Ивановскую область, в которой рабочим жилось хуже, чем до революции. В магазинах пусто, в столовых хлеб да щи из гнилой капусты. Жалобы рабочих в совпарторганы игнорировались, в райкомах и советах, живущих за счет распределителя, коллективные пьянки узкого круга лиц, отношение к рабочим барское. Моральный уровень партийцев чрезвычайно низок — водка, самогон в рабочее время, разврат, вечером карты и кутежи, животное существование. Резолюции пленумов и съездов партии — вся партийная культура — моральная деградация. На собраниях с трибуны — о победах Октября и мировой революции, необходимости единения с партией, ее вождями и т. п. А о дне сегодняшнем — это все временные трудности, которые мы обязательно преодолеем, и т. п. (указ. соч., с. 310–311, 326–327). Суть этих выступлений не изменилась в течение семидесяти лет.

Как решали большевики в условиях развязанной ими Гражданской резни вопросы взаимоотношений с крестьянством, внутрипартийные проблемы, вопросы формирования системы управления страной в целом, то есть как ковалась победа красных над белыми?

Коротко опишу своеобразную анатомию технологии становления системы управления партией, обществом и государством, системы, истоки которой восходят к моменту зарождения в России революционного народничества, отводившего роль демиурга социалистического переустройства общества леворадикальной партии. Такой партией стала ленинская партия, ставшая самостоятельной партийной организацией, порвавшей со всеми ответвлениями российской социал-демократии. Это произошло на VI (Пражской) конференции РСДРП в январе 1912 года.

Так возникла «карманная» партия Ленина, для подавляющего большинства членов которой были характерны очень низкий порог критичности, фетишистская форма сознания, рабская покорность своим неведомым вождям ради реализации заманчивых социальных утопий. Добровольное подчинение партийным инстанциям всякого уровня оправдывалось подпольными условиями существования партии. Отсутствие демократии было заложено самой ленинской концепцией партийного и государственного строительства. Вот истоки командно-административной системы, спеленавшей общество, которые в годы горбачевской катастройки (да и сегодня) стали искать почему-то на рубеже двадцатых тридцатых годов, когда «чрезвычайные меры в управлении страной были возведены в систему» (Канун и начало войны. Документы и материалы. Л.: Лениздат, 1991. С. 66). Разве все годы Гражданской бойни — это не демонстрация чрезвычайных мер? Большей чрезвычайщины и представить трудно.

Но вот власть взята, и партия стала безраздельным властелином России. С какими проблемами ей пришлось столкнуться с первых дней господства, какие претерпеть внутренние коллизии — я показал выше. Самой большой проблемой внутрипартийной жизни стал процесс ее бюрократизации, автоматически охватившей и процессы государственной и общественной жизнедеятельности. Еще при жизни Ленина завершилось организационное оформление нового государства, чрезвычайно бюрократического и антидемократического, что вынужден был признать он сам: «У нас полная фактическая безответственность на верхах, в наркоматах, в отделах… Все у нас потонуло в паршивом бюрократическом болоте “ведомств”… Ведомства — говно; декреты — говно» (ПСС. Т. 44. С. 365, 369).

Бюрократия правит бал! А ведь сколько слов было сказано «страстным народопоклонником» в канун Октябрьского переворота о выборности в пролетарском государстве правительственных чиновников, их в любое время сменяемости, подотчетности и т. п. Не смешно ли сегодня слышать от коммунистов призывы к восстановлению социализма, ленинских форм государственного строительства, при жизни их автора утонувших в г…?!

Многие ленинские однопартийцы, особенно из рядов «рабочей оппозиции» и «децистов», бывшие свидетелями погружения партии и общества в болото бюрократизма, критиковали его за проводимую им политику утверждения всевластия партийной бюрократии, способствовавшую распространению этого явления, за антидемократические методы руководства в различных сферах жизнедеятельности общества, за производственный антидемократизм, огосударствление профсоюзов, за зажим критики, насаждение одномерного мышления, за игнорирование коллегиальных методов руководства и защиту единоначалия, за недоверие к местным руководителям, за политику назначенства, за расхождение между обещанным вчера и практикуемым сегодня и пр. Вот контраргументы Ленина в свою защиту: «В массе профессиональных союзов развился дух неприязни к нам по вине ошибок, по вине бюрократизма… Мы не отрекаемся ни от назначенства, ни от диктатуры» (ПСС. Т. 42. С. 250). Рассуждения по принципу: «Мы — власть! А вы — кто?!» Вот еще пример дооктябрьского «демократа» Ленина: «Чем больше я в эту производственную демократию вдумываюсь, тем яснее я вижу теоретическую фальшь, вижу непродуманность… Производство нужно всегда, демократия не всегда… люди запутаются: когда демократия, когда единоличие, когда диктатура» (ПСС. Т. 42. С. 210–211). Надо же, какой дурак род людской! Запутается в трех соснах демократии, единоначалия и диктатуры — и не выйдет никогда на столбовую дорогу социалистической утопии. А как же быть тогда с ранее прокламируемой тобой, Ленин, выборностью всех чиновников в твоей утопии (ПСС. Т. 31. С. 463–464)?!

Похоже, ты сам запутался в своем систематическом вранье, что обещал вчера и говоришь сегодня. Попытки трудового люда претворить в жизнь вчерашние ленинские призывы стать хозяевами производства, выработать в себе чувство ответственности за исполняемую работу, по Ленину, — все это от лукавого, все это фальшь, не верит он в человека труда, не может представить его без назначенного сверху надзирателя. Ведь с упразднением надзирателя лишней становится фигура комиссара, без которого род людской никогда не выйдет на дорогу социалистического счастья. Цену которого мы хорошо знаем.

Все разговоры соратников Ленина по партии о необходимости расширения демократии как единственного метода преодоления бюрократизма встречали с его стороны решительный отпор. Фактически, вопрос стоял о методах управления страной. По Ленину, управлять методами демократическими означало возврат к парламентскому «хлеву» (ПСС. Т. 34. С. 132) и в конечном итоге к возможной утрате власти. Но не для этого Ленин шел к власти, чтобы так легко ее отдать. Оставался единственный метод ее сохранения, позволявший «нерадивого ученика» отучить от проявления какой-либо самодеятельности, не санкционированной самим Учителем. Это — метод кровавой терапии, призванной устрашить всех и вся, дабы ни у кого не возникало сомнения, что власть большевиков — это не власть мягкотелых либералов типа кадетов, меньшевиков или эсеров, а власть самого «пролетариата», испытывающего лишь упоение от твердой дисциплины. И вся практика большевиков во главе с Лениным — демонстрация этого метода. Но о чем свидетельствует отказ от демократических методов руководства в пользу террористических, диктаторских? Он свидетельствует лишь об одном — о тотальном недоверии к трудящимся массам, к народу своей страны, о неспособности управлять иными методами. Институты назначенцев, комиссаров, политотделов, ВЧК, ЧОНы (части особого назначения), продотряды, концлагеря, ГПУ, НКВД, тройки, особые совещания, закрытые судилища, психушки и т. д. — это все знаки тотального неверия в народ, доказательства идеологического банкротства этой социальной утопии.

Споры вокруг методов руководства возникали в годы Гражданской бойни и после в различных эшелонах партии и в рабочей среде в связи с недовольством диктаторскими методами руководства со стороны ленинского ЦК и самого Ленина. Коллегиальность ее сторонники связывали с развитием внутрипартийной демократии. В этих требованиях расширения демократии ярый центрист Ленин видел покушение на прерогативы личной власти. Отмахиваясь от подобных требований, он на III съезде профсоюзов заявил, что диктаторская власть и единоличие не противоречат социалистическому демократизму (ПСС. Т. 40. С. 301). На его речах, где демократия объявлялась хламом (Х съезд РКП(б). Стенотчет… С. 391), воспитано целое поколение партийных функционеров, которые на демократию смотрели глазами своего вождя. Их примитивному уровню культуры был более понятен язык военного коммунизма, язык приказа, который не оставлял времени для блуждания в трех соснах единоличия, диктатуры и демократии. Еще более низкий уровень подчиненной паствы упрощал ее существование до элементарных биологических рефлексов. Вождь, классы, массы и я — ваш командир, персонифицированная Воля вождя всемирного пролетариата, а что свыше — то от лукавого. На фоне этой общей стадности и простоты, ясности отношений и социальной унификации любой уклон, шаг в сторону квалифицировался как измена революции, как удар в спину трудящимся массам. Поэтому разговоры членов «рабочей оппозиции», «децистов» и прочих о расширении демократии сформировавшаяся за годы военного коммунизма партийная номенклатура всех рангов воспринимала как угрозу своему существованию и безапелляционно отметала все, что исходило от авторов «смуты». Чрезвычайно низкий уровень культуры партийной номенклатуры не позволял предвидеть последствия подобного некритического восприятия ленинских откровений. Ленин же, зная об умственных способностях широкой партийной номенклатуры и не имея возможности противостоять критике в ЦК или на других представительных форумах по вопросам демократии, переносил обсуждение этих вопросов на партийный съезд, где, апеллируя к «чапаевскому синдрому» большинства его делегатов, заранее предвидел свою победу. Так сформировалась армия партийных конформистов, илотов революции, апологетов нового консерватизма, начисто лишенных критического начала или далеко упрятавших его в недрах психики, чтобы его актуализация не препятствовала партийной или хозяйственной карьере ее обладателя, на веру (или сознательно) принимавшего все, что исходило от вождя или партийного центра. Инструкция сверху стала для них единственным руководством к действию, заменив мозги, которые требовались только для одного — как можно лучше и быстрее претворить эту инструкцию в практику, омертвив жизнь.

Ни одна существенная сторона общественной жизни не прошла мимо Ленина, чтобы не быть подконтрольной центру. В частности, он низвел судебно-прокурорскую систему до положения служанки парторганов. Ленин не признавал судов внеклассовых (ПСС. Т. 45. С. 120). А так как партия превратилась к ХI съезду РКП(б) в правящий класс, то суды должны были защищать в первую очередь интересы партии, интересы нового правящего класса. Ленин требовал усиления репрессий против политических врагов новой власти и агентов буржуазии путем воздействия на нарсудей и членов ревтрибуналов через партию (ПСС. Т. 44. С. 398). Уважаемый читатель! Вам не кажется, что мы и сегодня живем по Ленину?

Некоторые обвиняют Сталина в авторстве показательных процессов. Но автором их был Ленин: «Сообщить мне в кратчайший срок… кто именно кроме наркома, отвечающего за все, отвечает… и за проведение образцовых процессов (каждый член коллегии должен показать себя на постановке и проведении нескольких образцовых процессов)» (ПСС. Т. 44. С. 400).

Тотальным контролем государства над обществом, которому мог бы позавидовать любой тюремщик, мы также обязаны Ленину: «Не выпускать из своих рук ни малейшей возможности расширить вмешательство государства в “гражданские отношения”» (указ. соч., с. 412). При выработке УК РСФСР Ленин ратовал за расширение расстрелов, за узаконение судами террора (ПСС. Т. 45. С. 189, 190). За меньшевистские высказывания (не действия!) Ленин требовал ставить к стенке (указ. соч., с. 90). Вот кто по сути автор печально знаменитой статьи 58!

Среди антисталинских инвектив широко гуляет и такая: оправдывая репрессии, Сталин выдумал тезис об обострении классовой борьбы в ходе строительства социализма. Сталинский ли это тезис? Читаем у Ленина: «Кто кого?.. суть дела та, что борьба есть и будет еще более отчаянная, еще более жестокая, чем борьба с Колчаком и Деникиным…» (ПСС. Т. 44. С. 161, 162). Это сказано не в 1918 или 1919 годах, а в октябре 1921 года, когда власть коммунистов уже прочно утвердилась в стране. Или еще такое ленинское инструктивное пророчество: «Ты должен помнить, что управление должно быть еще более строгое, еще более твердое, чем прежде» (указ. соч., с. 166). Разве управление Сталина не было строгим и твердым, как обещал Ленин?! А теперь возьмем официальный партийный документ, сочиненный при участии Ленина: «Диктатура пролетариата есть сама ожесточенная война классов… Ибо пока есть остаток капитализма и мелкого производства, неизбежны противоречия во всем общественном строе между этими остатками и ростками социализма» (Из резолюции «Роль и задачи профсоюзов в условиях нэпа». ХI съезд РКП (б). 1922 год. ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 423).

Этой резолюцией партийный съезд предопределяет обострение классовой борьбы в ходе социалистического строительства, она узаконивается волей партийного съезда, а не волей одного Сталина.

Изобретением «врагов» мы тоже обязаны не Сталину, а Ленину. Из ленинской резолюции «О единстве партии», март 1921 года: «Всякий выступающий с критикой должен учитывать положение партии среди окружающих ее врагов…» (ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 365). Помните? Из «Что делать?» (1902 год): «Мы идем тесной кучкою… среди врагов». В 1921 году враги остались те же, что и в 1902 году, то есть народ российский, с которым Ленин, украв власть, и обращался как с врагом. А вот октябрь 1921 года: «Такой ясной картины, что враг уже среди нас и что этот враг — тот же самый, что революция стоит перед какой-то пропастью, на которую все прежние революции натыкались и пятились назад, этого понимания у народа быть не может, потому что он страдает большой темнотой и безграмотностью…» (ПСС. Т. 44. С. 162). Читаем далее: «Откуда народ может сознать, что вместо Колчака, Врангеля, Деникина тут же, среди нас, находится враг, погубивший все прежние революции?.. Задача нашей партии развить сознание, что враг среди нас есть анархический капитализм и анархический товарообмен» (указ. соч., с. 163). Итак, враг обозначен — это мелкая буржуазия, объединяющая крестьянство, ремесленников и прочих мелких собственников города и деревни, которым Ленин обещал сохранить их собственность за поддержку его партии в канун Октябрьского переворота, в годы Гражданской бойни. Ленин: «Это — величайшая клевета на социализм. Ни один социалист никогда не предлагал отнять собственность… у “десятков миллионов”, то есть у мелких и средних крестьян. Ничего подобного!» (ПСС. Т. 32. С. 121).

Перепадало от Ленина и «продажной» буржуазной прессе, якобы искажающей идеологический образ большевиков: «Буржуазная пресса постоянно “пугает” мелких и средних хозяев, будто социалисты вообще, большевики в особенности, хотят “экспроприировать” их: утверждение заведомо лживо, так как социалисты даже при полном социалистическом перевороте экспроприировать мелких крестьян не хотят, не могут и не будут» (ПСС. Т. 34. С. 177–178). «Запамятовал» Ильич, что был такой социалист Ленин, который на IV съезде РСДРП в 1906 году языком «Тактической резолюции по аграрному вопросу», почти целиком составленной им, в случае победы революции требовал передачи всех земель в собственность народа, или, если отбросить демагогическую шелуху, в собственность государства (ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 75).

«Забыл» Ильич и более свежий пример, когда социалист Ленин на VII (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) недвусмысленно заявил: «Партия пролетариата требует национализации всех земель в государстве… передачу права собственности на все земли в руки государства» (указ. соч., с. 230). Разве передача собственности на все земли в руки государства не есть упразднение права частной собственности, отнятие собственности у десятков миллионов крестьян? Так кто же лгал, Ленин?

В условиях Гражданской бойни портить отношения с крестьянством было опасно. Чем тяжелее было на внешних фронтах Гражданской бойни, тем чаще Ленин изливался в «любви» к носителям анархического товарообмена: «Никогда ни один большевик… коммунист, ни один разумный социалист не допускали и мысли о насилии против среднего крестьянина. Все социалисты всегда говорили о соглашении с ними, о постепенном добровольном переходе средних крестьян к социализму» (ПСС. Т. 37. С. 439). И еще Ленин: «Средний крестьянин не враг, а друг рабочего, друг советской власти» (ПСС. Т. 38. С. 235). Когда комопричники из продотрядов перехлестывали в отношении крестьян, на «помощь» последним спешил Ленин: «Насилие по отношению к среднему крестьянству представляет из себя величайший вред» (указ. соч., с. 200).

Вот как старался Ильич, чтобы склонить на свою сторону крестьянскую массу в зипунах и солдатских шинелях.

Но отгремела Гражданская, утвердилась безраздельная власть партии, и отношение Ленина к крестьянству в корне меняется, соловьиные трели сменяются львиным рыком: «Крестьянин должен поголодать, чтобы тем самым избавить от полного голода фабрики и города… И мы знаем, что без принуждения здесь не обойдешься…» (ПСС. Т. 43. С. 29). Почему бы с подобного обращения не начать Ильичу рекрутировать крестьян в свои сторонники до Октябрьского переворота?! Да упомянуть бы и о форме принуждения: «…усилить военчасти в Московской губернии… и соседних с ней… Кормить эти части… на счет местных крестьян…» (ПСС. Т. 54. С. 93).

Эти фрагменты из ленинских речей не нуждаются в комментариях, рисуя подлинный облик «народного заступника и вождя всех трудящихся», которые должны быть ему «благодарны» за открытие «врагов» в их отечестве, теорию обострения классовой борьбы, за неограниченное вмешательство государства в личную жизнь и прочие карательные прелести.

Хотелось бы вновь вернуться к проблеме «врагов народа». Как известно, коммунистические вожди относили к таковым помещиков, буржуазию всех разрядов, участников Белого движения или тех, кто участия в Белом движении не принимал, но разделял взгляды, противоположные большевистским; всех, кто осмеливался публично высказывать свое недовольство новым террористическим режимом. В конце двадцатых и в тридцатые годы к врагам народа были причислены и ближайшие сподвижники Ленина. Кого в действительности необходимо было причислять к врагам народа? На мой взгляд, всех, кто сознательно решил социалистически перестроить Россию, сломать ее вековые традиции, столкнуть с органического пути развития и принять сознательное участие в борьбе против подавляющего большинства народа, не желавшего жить в неведомых авантюристических утопиях.

К врагам народа необходимо причислить в первую очередь всю ленинскую «малину» с ее главным паханом. И прав был Сталин, ставя на лбы этих деятелей клеймо — враг народа, ибо все они выпачкались в крови народной. Вместе со Сталиным — главным после Ленина людоедом. Вся эта ленинская братия не только враги российского народа, но и всего человечества, ибо та участь, которая постигла Россию, готовилась ими для всего человечества. Революция-то замысливалась мировая!

И чтобы закончить с врагами народа, отмечу, кого в сталинские годы причисляли к ним. Вот Белокатайский район, Башкирия. В нем за 1932–1951 годы было репрессировано 462 человек: 267 колхозников, 137 единоличников, 19 рабочих, 16 советских служащих, 13 священников. Из 462 репрессированных расстреляно 56 человек, из них колхозников 35, единоличников 8, священников 4. Среди расстрелянных:

счетовод-делопроизводитель,

кустарь,

бухгалтер,

слесарь-электрик,

портной,

мельник,

сторож

и т. п.

(Белокатайский район: история и современность. Уфа: Диалог, 2004. С. 68–71). Вот такие «враги народа»! Вот только таких, не запачканных в крови народной, и надо было реабилитировать.

Часть II. Нэп

К весне 1921 года в стране сложилась сложная политэкономическая обстановка. На почве всеобщей экономической разрухи, голода, болезней, общей усталости от многолетних военных действий, недовольства грабительской продразверсткой восстал Кронштадт, бастовали рабочие, массами уходя от голодной смерти в деревню, по всей стране полыхало пламя крупных и малых крестьянских восстаний. Требовалась немедленная экономическая стабилизация, которая бы дала стабилизацию политическую. И на Х съезде РКП(б) в марте 1921 года Ленин объявляет о введении новой экономической политики: «Мы должны экономически удовлетворить среднее крестьянство и пойти на свободу оборота, иначе сохранить власть пролетариата в России, при замедлении международной революции, нельзя, экономически нельзя» (ПСС. Т. 43. С. 70). Таким образом, введение нэпа было обусловлено сугубо тактической целью: сохранить власть. Но для этого необходимо было решить и другую важную задачу — создать условия для восстановления крупной промышленности. А этого без обновления всего хозяйственного механизма, без оживления крестьянского производства достичь было невозможно. И дожившие до шестидесятых годов старики во многих деревнях Свердловской области, пережившие Гражданскую бойню, нэп и коллективизацию, рассказывали мне, с каким энтузиазмом крестьяне с объявлением свободы торговли занялись своим привычным делом — работой и торговлей (безбоязненной продажей излишков своего труда). В городах вновь, как до Октябрьского переворота, стало появляться изобилие хлеба и прочего сельского продукта.

В первый же год нэпа страну поразил невиданный прежде страшный голод. В 20 губерниях катастрофический неурожай, до Октября они давали 20 миллионов тонн зерна, в 1921 собрано 2,9. В 40 губерниях Украины и России голодало 33,5 миллиона человек, в том числе 7 миллионов детей, умерло или подорвало здоровье от 10 до 15 миллионов человек (Нарский… С. 93, 94).

В начале 1921 года, в связи с разгромом всех белых армий, встал вопрос о значительной демобилизации более чем пятимиллионной Красной Армии. Для поднятия экономики требовались молодые крепкие руки. И Ленин сокращает армию. В записке Зиновьеву от 5 апреля 1921 года он требует демобилизованных красноармейцев отпускать домой пешком без хлеба, одежды и обуви (Неизвестные документы… С. 426). Вы только представьте: тысячные толпы оборванных голодных солдат пешком бредут по голодной России домой, за сотни или тысячи километров. В эти же дни члена СТО Склянского Ленин просит подцепить вагон с его сестрой, женой Бухарина и другими к воинскому составу для ускорения проезда в Крым (указ. соч., с. 427–428).

Какой беспредельный цинизм по отношению к измученным войной солдатам и трогательная забота к изнеженным кремлевским дамам! Отправлял бы их тоже пешком до Крыма, увидели бы, что они со своими мужьями сотворили с Россией, да, может быть, с голодными и оборванными красноармейцами встретились, за жизнь поговорили!

Этот пример лучше всяких слов рисует моральный облик «народолюбца» Ильича, с детства не страдавшего «химерой» по имени совесть.

В разгар голода Ленин под предлогом преодоления его последствий направляет членам Политбюро письмо о событиях в городе Шуе, жители которого воспрепятствовали чекистам изъять церковные ценности из местного храма. Письмо датировано 19 марта 1922 года: «Чем большее число представителей духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

Мастер вранья, Ленин и здесь остается верен себе: прихожан выдает за буржуазию! Какая буржуазия в 1922 году, ее под корень вывели в первые год-два Гражданской бойни. Ленин изымал церковные ценности под предлогом голода, но громадные суммы отправлял своим эмиссарам в Западной Европе для пропаганды и утверждения идей большевизма и социализма и наказывал им денег не жалеть, «денег у нас много» (Балабанова… С. 183; Неизвестные документы… С. 247, 252). На разжигание мировой революции за границу чемоданами отправлялись драгоценности, а также десятки миллионов пудов зерна (Волкогонов Д. Ленин. М., 1994. Кн. 1. С. 128–129; Кн. 2. С. 207, 159). И это в условиях всеобщих экономической разрухи, голода и сыпняка!

Несмотря на разруху и голод, свободный рынок делал свое дело, развивая инициативу и производительные силы, постепенно приближая экономику к показателям 1913 года. Так, национальный доход в СССР в 1928 году достиг 26,4 миллиардов рублей (в 1913 году в ценах 1928 года 30–31 млрд руб.). Основные производственные фонды сравнительно с 1913 годом выросли на 13 %, хотя фондоотдача упала на 25 %. Душевое производство с учетом роста населения на 5 % уменьшилось на 17–20 %, уровень жизни трудящихся в 1928 году был ниже 1913 года примерно на 15 %, хотя зарплата рабочих стала выше довоенной на 20–30 %, при сохранении производительности труда на уровне 1913 года (ЭКО… С. 73). Занятость в материальном производстве выросла на 11 %, но производительность труда упала на 23 % относительно 1913 года (ЭКО… С. 70–71). При нэпе ресурсы использовались лучше, чем даже в конце 50-х годов. Материалоемкость выросла на 30–35 %, а фондоотдача снизилась на 15 % (ЭКО… С. 67).

Чем объяснить низкую эффективность советской экономики в годы нэпа? Прежде всего бюрократизмом — раздутые штаты, отчетность, невозможность предприятию решать самостоятельно самые мелкие вопросы (списание лошади занимало полгода, на слом плохой уборной стоимостью в 5 рублей нужен декрет ВСНХ), экономическая неграмотность руководителей промышленных трестов, среди которых было много рабочих с начальным образованием (примерно 95 %) (ЭКО… С. 72). Опытные хозяйственники по надуманным причинам нередко изгонялись. Резкое снижение квалификации рабочих в связи с гибелью многих в мировой войне и внутренней смуте, от голода и болезней. Эмиграция высококвалифицированных специалистов во время Гражданской и после Гражданской бойни, их гибель во время массовых репрессий времен Гражданской бойни, преследования как троцкистов после и в конце двадцатых годов (ЭКО… С. 73).

«5–10 % роста основных производственных фондов за пятилетку — вот что ожидало народное хозяйство СССР при сохранении нэпа в первой пятилетке… Объективно складывалась ситуация застоя, рост национального дохода оказывался ниже роста населения (2 % в год), к концу пятилетки не достигался даже уровень национального дохода предреволюционной России» (ЭКО… С. 77).

Таким образом, сложившаяся к 1929 году экономическая система была малоэффективной, малопригодной, с точки зрения руководства страны, к резкому повышению ее эффективности. А ее можно было достичь только за счет масштабной индустриализации — постройки заводов тяжелого машиностроения, возведения отраслей, не имевшихся ранее в России, — станкостроения, автомобильной, авиационной, тракторной и т. д.

Вставал вопрос об источниках финансирования объектов индустриализации. Крестьянство продавать зерно по дешевке отказывалось, а оно было основным производителем экспортной продукции. В 1926–27 годах экспорт составил 2,25 млн тонн вместо планируемых 5–6 (указ. соч., с. 90–91). Если крестьянин не хочет продавать зерно по ценам в 2–3 раза ниже довоенных, то необходимо вновь вернуться к его экспроприации. Такое решение принимается в верхах (указ. соч., с. 89, 92). Судьба нэпа решена.

Теоретически судьба нэпа была решена еще Лениным через год после его введения: «В ближайшем будущем предстоит “последний и решительный бой” с русским капитализмом, который произрастает из мелкого крестьянского хозяйства… Мы год отступали. Мы должны теперь сказать от имени партии: достаточно!» (ПСС. Т. 45. С. 83, 87). Сказано в 1922 году на ХI съезде партии. Да и как Ленин мог обещать нэпу долгожительство, если на III съезде комсомола в октябре 1920 года он обещал современникам через десять-двадцать лет жизнь при коммунизме, который никак не совместим с нэпом (ПСС. Т. 41. С. 318)! Переходя к нэпу, Ленин разрабатывает программу борьбы с крестьянством и мелкой буржуазией в целом. Выше я приводил ленинскую характеристику крестьянина и мелкого собственника как спекулянтов и врагов советской власти. Сконструировав подобный образ современного ему российского крестьянина и мелкого собственника в целом, Ленин намечает и путь их интеграции в социализм. Эти методы весьма примечательны и убедительно объясняют происхождение социальных метаморфоз в послеленинской России. Ленин: «Чтобы уничтожить классы, надо уничтожить разницу между рабочим и крестьянином, сделать всех работниками… Ее (задачу эту. — Р. Б.) можно решить только… переходом от единоличного, обособленного, мелкого товарного хозяйства к общественному крупному хозяйству» (ПСС. Т. 39. С. 277). Типичный образец догматического ленинского мышления, жертвой которого стал российский крестьянин, спекулятивно причисленный к категории лодырей и пьяниц. Крестьянин становится камнем преткновения для социалистических утопий Ленина, своеобразной навязчивой идеей, которая преследовала его до последних дней. Не решив проблему крестьянина, нельзя было решить и проблему социалистического переустройства России. Отсюда всевозможные социальные прожекты по интеграции «спекулянта» в новую политико-хозяйственную систему — совхозы, колхозы, ТОЗы и прочее. Но все эти мертворожденные образования рассыпались, как карточные домики, — мелкая буржуазия не сочувствовала учету, обобществлению и контролю. Крестьянин еще жил в старых измерениях, рожденных реформой 1861 года и закрепленных реформой Столыпина, измерениях, развивших в нем чувство хозяина своего надела, чувство собственника со всеми вытекающими отсюда приложениями. Но собственнические тенденции российского крестьянина, уверовавшего в лозунги большевиков, были противоположны взглядам на собственность новой власти, которая совсем не имела намерений разделить эту собственность с кем-либо. Конфликт был неизбежен. Оставалось найти предлог для дискредитации вчерашнего союзника и его окончательного разгрома. Нашелся и предлог: крестьянство должно очиститься от своей скверны — собственности (хотя крестьянин был только владельцем ее, собственником всей земли было государство; но политически неграмотный крестьянин в такие детали не вникал), порождающей отношения эксплуатации. И Ленин набрасывает программу предстоящей борьбы с крестьянством: «Для победы социализма… необходимо уничтожить разницу между пролетариатом и крестьянством… Крестьянство… порождало и порождает после свержения буржуазии новые капиталистические отношения… Нужно… победить… нейтрализовать, обезвредить его сопротивление как собственника… Плановое хозяйство и самостоятельное крестьянское хозяйство — несовместимы, тут наступает трудный период борьбы с крестьянством» (ПСС. Т. 40. С. 303–304, 306). И верь после этого, что «ленинский план построения социализма, основой которого был союз рабочих и крестьян, исключал применение насилия по отношению к крестьянству» («Правда». 26.08.1988). Любят апологеты большевизма румянить и припудривать то Ленина, то Сталина, десятки лет сея ложь о том и другом.

Продолжим знакомство с «мирной» ленинской программой антикрестьянской борьбы: «Пролетариат руководит крестьянством, но этот класс нельзя так изгнать, как… помещиков и капиталистов. Надо долго и с большим трудом и большими лишениями его переделывать. От нас, от руководящей партии, зависит, сколько бедствий падет на пролетариат и сколько на крестьянство… Мы открыто… честно… крестьянам заявляем: для того, чтобы удержать путь к социализму, мы вам… сделаем ряд уступок, но только в таких-то пределах и такой-то мере, и, конечно, сами будем судить — какая это мера и какие пределы» (ПСС. Т. 43. С. 319–320). В связи с этой торпедой в адрес крестьянина хотелось бы спросить «страстного народопоклонника» Ильича (Баранов В. «Литературная газета». 21.04.1988), когда он был честным — в июне 1917 года, когда гарантировал крестьянам неприкосновенность их собственности и полное невмешательство в их жизнь, или сейчас, став властелином бескрайних российских просторов? И можно ли согласиться после этих ленинских антикрестьянских выпадов с Луначарским, утверждавшим, что Ленин в политической борьбе не пускал в ход грязного оружия (Луначарский А. В. Человек нового мира. М., 1980. С. 33)? Обратимся опять к ленинскому наследию: «Пока не исчезло совершенно мелкое хозяйство и мелкое товарное производство, до тех пор буржуазная обстановка, собственнические привычки, мещанские традиции будут портить пролетарскую работу как извне, так и изнутри рабочего движения» (ПСС. Т. 41. С. 103). Не вызывает сомнения, что мелкобуржуазная стихия в двадцатые годы «портила пролетарскую работу»: обескровленное, изголодавшееся крестьянство не хотело пускать в оборот хлеб по искусственно заниженным ценам и покупать промышленные товары по завышенным. Троцкий: «Крестьянин платит за промтовары в три раза больше, чем в 1913 году» (Двенадцатый съезд РКП (б), 17–25 апреля 1923 г. Стенотчет. М., 1968. С. 320).

Оживление хозяйственной деятельности привело к появлению достаточно широкого слоя зажиточных людей в городе и деревне. Нарождалась советская буржуазия, что в дальнейшем могло привести к обострению социальных отношений. В планы партийного руководства это не входило. И начинается постепенное удушение нэпа. В начале 1924 года конфискуется значительная доля частного капитала, частникам запретили продавать продукцию крупной промышленности (ЭКО… С. 87). Изыскиваются различные способы изъятия ценностей у разбогатевших за годы нэпа частников. Был и такой. Где-то году в 1927 или 1928 в Свердловске «домушники» по наущению чекистов ограбили двух богатых частников. Вынесли все драгоценности. Многие другие, видя, что ценности дома хранить небезопасно, понесли их в ломбард. Моя родственница как раз в эти годы работала в этом заведении. Когда богачи перестали нести ценности на хранение, чекисты, выждав некоторое время, изъяли их. Думаю, что такая операция была проведена не только в Свердловске.

Годы нэпа властью были использованы для организационного укрепления на селе, чтобы, выражаясь словами резолюции ХI съезда партии, «более подготовленно перейти опять к наступлению на капитализм» (ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 418). Язык резолюций и постановлений партийных конференций и съездов двадцатых годов больше напоминает военные сводки с действующих фронтов, чем мирных заседаний: «…партия не остановится ни перед какими жертвами в целях восстановления тяжелой индустрии, как единственно прочной базы диктатуры пролетариата». Это — из резолюции «О промышленности» на ХII съезде партии, апрель 1924 года (ВКП(б) в резолюциях… Ч. I. С. 476–477). Участь деревни предрешена, она должна послужить почвой, удобрением для взращивания индустрии. Начинается «трудный период борьбы с крестьянством» и его переделки на основе экономических лишений, что полностью соответствует ленинской антикрестьянской программе. На платформе антикрестьянской борьбы враждующие партийные группировки забывают о своих распрях и против «единого врага» мелкой буржуазии — выступают единым фронтом.

Власть центральной партийной бюрократии над крестьянской стихией распространялась одновременно по многим каналам. В деревню направлялись городские коммунисты; как грибы после теплого дождя, всюду росли партячейки, костяк которых составляла сельская беднота, самая обездоленная и обозленная; создавалась и укреплялась милиционная система; организовывался комсомол, ширилось пионерское движение — оплот будущих павликов морозовых; выдвигалась на общедеревенские советские посты сельская беднота. Организационное и экономическое удушение крестьянства осуществлялось, разумеется, под лозунгом укрепления союза рабочих и крестьян, освобождения бедняка и середняка от эксплуатации мироеда-кулака. И если резолюции ХII съезда партии еще вскользь упоминали о создании коллективных хозяйств методом наглядно-показательным (указ. соч., с. 477), то через год, в 1924 году на ХIII съезде партии уже отчетливо сквозит мысль о форсировании данного процесса, которая и закрепляется резолюцией «О кооперации» (указ. соч., с. 585). С 1927 года начинается свертывание частной торговли, на селе появляются «заготовители», крестьяне отказываются продавать хлеб по низким ценам. В ответ правительство в январе 1928 года закрывает сельские рынки и решает в скором времени вернуться к экспроприации зерна (ЭКО… С. 92). А пока вводит сверхналоги на кулаков. В 1925–1926 годах кулаки в среднем платили налогов в 35,3 раза больше бедняков и 4,8 раза больше середняков. В 1926–1927 годах налоги были уже в 113 раз больше, чем у бедняков, и в 5,7 раза больше, чем на середняков. Кулаки уплатили в 1925–1926 годах 139 миллионов рублей, или 16 % налогов, в 1926–1927 годах — 229 миллионов, или 18,7 % налогов (Левин А. Я. Социально-экономические уклады в СССР в период перехода от капитализма к социализму. М.: Экономика, 1967. С. 130). Работа под таким экономическим прессом стала терять смысл, и кулаки постепенно начинают ее сворачивать — одни распродают имущество и уходят в города, другие часть скота продают, зерно закапывают в землю в надежде до лучших времен.

С 1927 года правительство стало распространять принудительные займы, в города стал возвращаться дефицит продуктов. Современник той эпохи москвич Шитц вспоминает: господствует подавленное настроение, всеобщая бедность, дряхлая одежонка, массовое полуголодное существование, низкая зарплата, высокие цены, низкая культура, пессимизм, тяжелый быт что рабочих, что интеллигенции, общая неприязнь к власти — и произвол власти: аресты за ее критику — жизнь без просвета. Травля духовных лиц, случайно уцелевших дворян, снос памятников, особенно храмов, организация судебных процессов по абсурдным мотивам. За инициаторов займов стали выдавать рабочих (Шитц И. И. Дневник «Великого перелома» (март 1928 — август 1931). Paris: YMCA — PRESS, 1991. С. 10, 31, 306, 307, 308, 311)!

С осени 1928 года вводятся карточки на хлеб (Канун… С. 76). Искусственным дефицитом продуктов в городах правительство в канун коллективизации сознательно провоцирует среди горожан антикрестьянские настроения, создает у них образ кулака как врага народа, пытающегося костлявой рукой голода сорвать великие предначертания партии. К 1929 году партия организационно укрепилась в деревне, оставалось нанести последний удар по «корниловым», не желающим играть по правилам Кремля. И в начале 1929 года он был нанесен.

Часть III. Была ли альтернатива форсированной индустриализации СССР

Существует распространенное мнение, что форсированная индустриализация СССР конца двадцатых — тридцатых годов прошлого века была жизненной необходимостью, без которой пролетарское государство не могло выдержать натиска мирового империализма. Теоретическую базу под ускоренную индустриализацию подвел еще Ленин: «Тяжелая индустрия нуждается в государственных субсидиях. Если мы их на найдем, то мы, как цивилизованное государство, я уже не говорю, как социалистическое, погибли» (ПСС. Т. 45. С. 288). А вот о темпах ее: «Мы добьемся того, чтобы нагнать другие государства с такой быстротой, о которой они и не мечтали… В фантастическую быстроту каких бы то ни было перемен у нас никто не поверит, но зато в быстроту действительную, в быстроту по сравнению с любым периодом исторического развития, взятым, как он был, в такую быстроту, если движение руководится действительно революционной партией, в такую быстроту мы верим и такой быстроты мы во что бы то ни стало добьемся» (ПСС. Т. 45. С. 247).

Эту же мысль о необходимости ускоренной индустриализации, в частности, в течение двух дней отстаивал С. Кургинян в «Суде времени» Н. Сванидзе 29 и 30 июля 2010 года по центральному ТВ.

Основных причин перехода от нэпа к коллективизации три — найти источник средств для индустриализации страны, достичь социальной однородности в обществе — уравнения всех в нищете, обеспечить индустриализацию дешевой рабочей силой. К 1929 году в Союзе произошло заметное социальное расслоение — нэп породил советскую буржуазию. Опять появились бедные и богатые. Кулаки и нэпманы составляли 4,6 % населения в 1928 году, на долю нэпманов приходилось 33 % розничного товарооборота и одна седьмая часть промышленной продукции; кулаки давали 20 % товарного хлеба (Ваганов Ф. М. Правый уклон в ВКП(б) и его разгром. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1970. С. 16).

Такого расслоения в стране, строящей социализм, не должно было быть. Зависть не должна разъедать общество, поэтому всех надо уравнять, то есть раскулачить. Раскулачивали уже советского кулака, своим горбом создавшего материальные блага, вот что творит частная инициатива, работа на себя. Но, работая на себя, частник работает и на все общество. И таких успехов, каких нэповское сельское хозяйство достигло за 1922–1928 годы, больше не было ни до, ни после нэпа — объем его продукции увеличился в два раза (Капустин… С. 355–356).

Русские социалисты смотрели на крестьянина глазами западных ультрареформаторов Маркса и Энгельса — всем им не нравилась хозяйственная самостоятельность крестьянина: и консерватор он, и капитализм возрождает, и всячески упирается вхождению в социалистический загон. Поэтому нечего с ним церемониться, кнутом его туда, кнутом! И Маркс на рубеже 1874–75 годов констатирует: «…после пролетарской революции пролетариат должен насильственно ускорить уничтожение или преобразование других классов» (Маркс К., Энгельс Ф. О социалистической революции. М., 1974. С. 342). Русские социалисты Чернышевский, Лавров, Ткачев тоже настаивали после захвата революционной партией власти на переводе крестьянской общины в общину-коммуну на основе совместного пользования орудиями производства и общего совместного труда, то есть теоретическая база коллективизации была расписана задолго до Ленина и Сталина отечественными «марксами».

Был ли какой-либо план проведения кооперации крестьянства? V cъездом Советов весной 1929 года был утвержден первый пятилетний план, где все отрасли хозяйства были увязаны и хозрасчет еще сохранен и где на первом этапе коллективизации предполагалось объединить в колхозы примерно 18 % крестьянских хозяйств с посевной площадью к 1933 году до 17,5 % всех посевов и с населением в этом секторе примерно в 20 миллионов человек. Этот план предусматривал преемственность с нэпом и условность всех показателей (Капустин… С. 257–258). Но осенью 1929 года Сталин с приближенными отказались от коллективно выработанных решений и перешли к решительному слому нэпа и сплошной коллективизации. Связано это было с полным разгромом троцкистской оппозиции (в феврале 1929 года Троцкий выслан из СССР) в лице Бухарина, Рыкова, Томского в ноябре 1929 года. Теперь Сталину, как прилежному ученику Ленина, ничто не препятствовало проводить в жизнь ленинскую политику быстрого натиска на капиталистические элементы города и деревни. Всем известна его формула: «Нам дано десять лет…» и т. д.

Какова была социальная структура деревни к 1929 году? Беднота составляла 35 %, середняки — 60 %, кулаки — 4–5 %. А сплошная коллективизация началась с лета 1929 года.

С июля до конца 1929 года в колхозы объединились 3,4 миллиона крестьянских дворов, или 14 % от общего числа. К концу февраля 1930 — уже 14 миллионов (60 %) (История Отечества в документах 1917–1993 гг. Ч. 2. М.: ИЛБИ, 1994. С. 105).

Объединялись «добровольно под нажимом». В шестидесятых годах слушал рассказы старух, переживших это колхозное светопреставление. Стон стоял по всей деревне. У кулаков, к которым отнесли немало и середняков, отбирают все, оставляют что-то из одежды, сажают вместе с детьми по подводам — и под слезы, крики их самих и родственников увозят в город. Мало кто из них вернулся обратно через годы. У оставшихся, записавшихся в колхозники, скотину уводят в накануне сколоченный загон, где она вскоре начинает сплошной сердце раздирающий рев: хочет пить, есть, коров доить надо, а никто не доит. Кормов и питья никто не заготовил — типичный советский бардак. Хозяйки повисают на изгороди, коровы тычутся в их знакомые теплые руки — и все в голос ревут. А рядом ходят комопричники из комсомольцев, комбедовцев, партийных и требуют разойтись. О всех колхозных активистах отзывались: «Хуже собак, бешеные собаки». Невозможно было слушать их рассказы без содрогания.

В результате коллективизации были раскулачены все кулаки и 15–20 % середняков (Трапезников… II. С. 240). М. Шолохов в 1929 году подтвердил, что помимо кулака раздавлен и середняк, обкладывали неподъемными налогами, штрафами, забирали все, оставляя голые стены, а на базах отобранный хлеб сгорал, скотина недоена, родившихся жеребят пожирали свиньи — и все на глазах сельчан (Они не молчали. Сост. Афанасьев А. В. М.: Политиздат, 1991. С. 430).

Н. Гущин приводит интересные данные по Сибири, где средняя обеспеченность одного кулацкого хозяйства в 1929 году составляла: крупный рогатый скот — 2,71 голов; лошади — 2,5; овцы и козы — 10,16; свиньи — 1,2. К лету 1930 года у сибирских кулаков на одно хозяйство в среднем конфисковано: крупного рогатого скота — 1,36; лошадей — 1,27; овец и коз — 3,24; свиней — 0,31.

Общая стоимость всего конфискованного у сибирских кулаков в 1930 году имущества в среднем на одно хозяйство составляла 326 рублей (великие деньги! — Б.), а сибирские кулаки считались самыми богатыми в России (Гущин Н. Я. Ликвидация кулачества как класса в сибирской деревне. В сб.: Социальная структура населения Сибири. Новосибирск: Наука, 1970. С. 132).

Академик ВАСХНИЛ В. Тихонов: было ликвидировано не менее 3 миллионов дворов, 11–12 % всех дворов (по другим источникам, разорено было 15 % хозяйств, Канун… С. 11), примерно 15 миллионов остались без крова, из них 2 миллиона сумели пристроиться на индустриальные стройки, остальные — в лагеря, на лесоповал и т. д. (История Отечества в документах… Ч. II. С. 105). Академик забыл уточнить, что главы кулацких семей шли в основном под расстрел, основную часть остальных раскулаченных за тридцатые сороковые годы отправили на необжитые гнилые просторы Севера, Сибири и Дальнего Востока на строительство городов, шахт, каналов, железных дорог и прочих объектов первых пятилеток для «трудового перевоспитания», где они и гибли сотнями тысяч от нечеловеческих условий существования, особенно старики и дети. Так, например, в Нарымский округ Томской области завезено было около 400 000 человек, половина погибла (Нарымская хроника 1930–45. М.: Русский путь, 1997. С. 11–12). Общее количество погибших из числа репрессированных кулаков и подкулачников Л. Млечин в «Суде времени» (2010) определяет в 8–10 миллионов человек.

Всего было выслано за 1930–1931 годы 381 000 семей, успели распродать свое имущество 200–250 тысяч семей, бежало в города 400–450 тысяч семей. Как следствие подобной репрессивной политики и резкого сокращения наиболее трудолюбивых крестьянских рук, резко сократилось с 1928 по 1933 год и поголовье скота: крупного — с 60,1 до 33,5 миллионов; свиней — с 22 до 9,9 миллионов; овец — с 97,3 до 32,9 миллионов; лошадей — с 32,1 до 14,9 миллионов. В итоге намечавшийся в первой пятилетке рост сельского хозяйства на 52 % провалился (Канун… С. 11–12).

Эксцессы английского «огораживания» начала ХVI века выглядят бледной тенью рядом с катком большевистского насилия, проутюжившим всю Россию. Крестьянство буквально было раздавлено политически, демографически, материально и морально. Что там какая-то мало кому известная Бездна — при коллективизации вся Россия стала Бездной, ибо не было деревни, по которой не прокатился бы большевистский каток согласно лозунгу сплошной коллективизации. Стон и плач стоял над всей Россией. Раскулачивали кулаков, середняков и даже бедняков, набравшихся смелости возмутиться бесчеловечными формами очередного большевистского эксперимента. За что такая казнь? Чем мы провинились? А провинились тем, что поверили десять лет назад большевистским краснобаям-демагогам и сами начали рушить веками сложившиеся традиции, торопясь захватить то, что нам не принадлежало, вопреки здравым советам подождать до скорого Учредительного собрания, где многие вопросы, в том числе и земельные, разрешились бы цивилизованным путем. Да кто может устоять перед утробным зовом поживиться за счет опустевших помещичьих усадеб и преуспевших хуторян-отрубников?! Сказали же с высоких амвонов «Грабьте награбленное!» и польстился неграмотный мужик на дармовое, поддался сладкоголосым искусителям-демагогам. И вот — расплата… Жестокая, людоедская. Что дали — все отняли. Отняли даже больше. За десять лет крестьяне обросли кое-каким жирком. Думали, и дальше будут жиреть. Но власть не дремала. Нэп выполнил частично свою функцию, общество оправилось от кровавых ран Гражданской бойни. Необходимо было переходить к следующему этапу социальной модернизации — индустриализации. Но на ее реализацию требовались колоссальные средства — финансовые, людские и пр. И те и другие могло дать только крестьянство. Но у частника материальные средства насильно не отнимешь — можно получить Вандею. Их можно было изъять, заранее создав в обществе образ кулака как врага народа, сознательно препятствующего социалистическому преобразованию деревни и поэтому подлежащего раскулачиванию и изоляции от деревенского мира. И осуществлять этот процесс, по задумке большевистских вождей, необходимо руками самих крестьян — их беднейшей части, завистливо глядящей на своих преуспевающих собратьев, лишь бы они чувствовали поддержку властей и были уверены в безнаказанности своих действий.

А ради возможности безнаказанно поживиться за счет другого сельский люмпен пойдет на любое насилие. Для поощрения их активности Сталин резолюцией Пленума ЦК ЦКК ВКП(б) от 11 апреля 1928 года пообещал раздать им 25 % конфискованного у сельской буржуазии хлеба (Партия о кооперации. Постановления и резолюции ВКП(б). 1928. Издание газеты «Кооперативная жизнь». С. 287). Коллективизация должна была осуществляться под руководством деревенских партячеек, состоящих из этих же бедняков. Для общего руководства процессом коллективизации в деревни были отправлены тысячи уполномоченных из партийцев — из рабочих, городских активистов, работников ГПУ и пр. Не буду описывать коллизий процесса коллективизации — об этом имеется широкая литература. Отмечу только, что на наглое насилие властей крестьянство ответило многочисленными убийствами уполномоченных, работников ГПУ, местных активистов. В 1926 году было 400 случаев кулацкого террора, в 1927 — 700, в 1928–1027, за пять месяцев 1929–1141 (Борисов… С. 163). Были и крупные организованные вооруженные выступления крестьян, на подавление которых, по признанию Ворошилова, были брошены части Красной Армии (ХVI съезд ВКП(б)… С. 286). В итоге всех «врагов народа» из деревень выслали, чтобы не мешали творить чудеса ее социалистического преобразования. Оставшиеся были организованы в колхозы во главе с парткомами и председателями-коммунистами. И началась новая жизнь деревни на основе общественной собственности земли, закрепленной за колхозами в вечное пользование, общественного труда и общественного стада. Формально плодами общественного труда распоряжалось колхозное собрание в лице его правления из председателя-коммуниста, секретаря парткома, председателя профсоюза (тоже коммуниста), комсорга и еще двух-трех рядовых колхозников (для проформы). Фактически хозяином колхоза стало государство в лице парткома (см. у Ленина: «Государство — это мы, коммунисты»). И плодами общественного труда колхозников стало распоряжаться государство. И выгребать из колхозных амбаров столько зерна, сколько ему требовалось. Если в 1928 году — до колхозной эры — было экспортировано около 1 миллиона центнеров зерна, то в 1929 году — в начале колхозной истории — уже 13 млн ц, в 1930 — 48,3 млн ц, в 1931 — 51,8 млн ц (Канун… С. 87). Или в процентном отношении: социалистический сектор сдал зерна в 1929 году 15 %, в 1930 — 66,7 % (Трапезников… Ч. II. С. 280). Столь скачкообразное повышение сдачи и экспорта зерна объясняется не резким повышением производительности труда (необходимого для этого количества машин, удобрений и прочего не было), а выгребанием почти подчистую всего урожая (оставляли минимум для оплаты труда колхозников и будущего урожая). Резкое увеличение зернового экспорта позволило резко увеличить и вложения в крупную промышленность — с 1,6 миллиарда рублей в 1928 году до 3,4 млрд в 1929 году. В полтора раза увеличилась заготовка древесины (руками репрессированных кулаков. — Б.) — тоже предмета экспорта (ЭКО… С. 79).

Безмерное выкачивание зерна из колхозных амбаров вскоре прекратилось. Если в 1931 году было экспортировано 51,8 млн ц, то в 1932 — 18,1 и в 1933 — только 10 млн ц (Канун… С. 87).

Катастрофическое падение экспорта объясняется массовым вымиранием сельского населения от страшного рукотворного голода, охватившего наиболее зернопроизводящие районы СССР — Украину, Поволжье, Кубань, Северный Кавказ, черноземный Дон, Западный Казахстан. Колхозника держали на голодном пайке, он еще некоторое время питался за счет оставшейся после налогов и реквизиций подворной живностью, но и ее всю съели. Значительная часть общественного стада ушла на прокорм городов, да и кто бы позволил употребить его на нужды селян? Взять силой — это бунт, расстрел или северные болота. И начался Голодомор. Бежавших в города никто не ждал, там карточная система, тоже полуголодное существование. И трупы покрыли городские и сельские улицы, изумляя масштабами смертей тех, кто еще помнил самый тяжелый голод царской России 1891–1892 годов. Но тогда голод власть не скрывала, помогали от царской семьи, общественных деятелей, писателей до рядовых граждан. «Народная» власть предприняла все возможные меры, чтобы скрыть катастрофу от народа, помощи ни от кого не принимала и сама помогала скупо. Вымирали селами, а чтобы жуткие истории не расползлись по стране, районы бедствия окружили войсками. Последствия были жуткие — вымерло от 5 до 8 миллионов человек (Канун… С. 87). Другой источник называет более конкретную величину — 6 миллионов (Куртуа С. и др. Черная книга коммунизма. М.: Три века истории, 2001. С. 41). Один Голощекин, убийца царской семьи, председатель Казахского крайкома партии, истребитель казахской интеллигенции, довел край до голода, уморив 1,8 миллиона человек (Шамбаров В. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм; Эксмо, 2006. С. 459).

Апологеты большевизма и Сталина, выгораживая его как инициатора бесчеловечной коллективизации, приводят такие причины Голодомора:

1) бычков и волов, основную тягловую силу, кулаки и середняки съели;

2) троцкисты, пробравшиеся в ряды ВКП(б) в селах, объясняли крестьянам, что из колхозов ничего не выйдет, ибо правление колхоза скот разворует и пропьет (Мухин. «Советская Россия». 18. 09.2007).

Некто Чуринов на этих опереточных постулатах Мухина делает вывод, что «по регионам, где разразился голод, можно судить, где, так сказать, хорошо поработала встроившаяся в сталинский режим группа политического риска» (то есть троцкистская оппозиция. — Б.) (указ. соч.).

По поводу съеденных бычков и волов. Да, съели, потому что труд колхозников не оплачивали, а налоги молоком, яйцами, шерстью и прочим требовали. Платите за труд — и скотина сохранится, и работник останется в живых! Но партийные верхи решили, что крестьянин и на подножном корму прожить сможет — на крапиве, траве-лебеде и пр. Сказал же Ленин, что «предстоит трудная борьба по перевоспитанию крестьянина»! Вот и заперевоспитывали до смерти…

Относительно «встроившихся троцкистов»… Голод охватил миллионы квадратных километров. И на этих бескрайних просторах пронырливые троцкисты заполонили ряды сельских ячеек ВКП(б)! Куда же смотрело ГПУ — ее вездесущее око и рука? А ГПУ тоже было насквозь поражено троцкистами, уверяют другие апологеты Иосифа. По заявлению Сталина, даже Дзержинский был матерым троцкистом («Новая газета». № 66. 2015). Они и творили массовый террор, чтобы посеять всеобщее недовольство врагом Троцкого — Сталиным. Только удивляться приходиться, как это Сталину, окруженному тьмой троцкистов из военных, следователей, прокуроров, судей и пр., и пр. — удалось целехоньким сохраниться до конца дней?! До какой только чепухи не договоришься, чтобы оправдать своего кумира и свою идеологическую чушь…

Отправив миллионы людей в гиблые места, партийные верхи скоро стали получать от высланных кулаков жалобы на условия их содержания во время транспортировки и в местах «трудового перевоспитания». В таких местах только на Урале за 1930–31 годы было размещено 101,4 тысячи ссыльных семей — 480 000 раскулаченных (Кузнецов И. Н. Засекреченные трагедии советской истории. Ростов-на-Дону: Феникс, 2008. С. 18). История сохранила нам письма их обитателей в адрес властей. Вот краткое содержание письма Калинину, «всесоюзному старосте». Сосланных кулаков из Украины, Курска и других мест отправляли в ужасные морозы в телячьих вагонах — детей и беременных женщин, в тесноте, друг на друге, тут же рожали и детей этих выбрасывали из вагонов, как собак, а по приезде разместили в церквах и холодных грязных сараях. Держат полуголодными, во вшах, холоде и голоде, тут же тысячи детей, брошенных на произвол. Каждый день умирают больше 50 человек. Сейчас в Вологде 35 000 человек в ужасных условиях. Немедленно выезжайте в Вологду (История Отечества в документах. Ч. II. С. 107–108). И такой крик несся со всей России. Едва ли он доходил до ушей Калинина, а если и доходил, то едва ли мог растрогать старого козла, увлеченного юными балеринами.

Интересные воспоминания оставил американский рабочий, приехавший в СССР помогать строить Магнитогорский металлургический комбинат.

«Кулаки в Магнитогорске — с 1931 года. Жили в палатках. К концу 1933 года 35 000 человек. Зимой 1932–33 года 10 % из них умерло от холода и голода, в том числе все дети младше 10 лет. Умершие были заменены новыми» (Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М.; Свердловск: Изд-во Моск. ун-та; Изд-во Урал. ун-та, 1991. С. 278). Скотт также констатирует вред массовых арестов спецов, рабочих, оголявших производство; на Урале чистки в большом размахе. На его глазах бесхозяйственность гробила массу материалов — выгружали под открытым небом, все это, промоченное дождем и занесенное снегом, засыпали землей. Заказывали новое и т. д. Удивлялся Скотт подобной картине, сравнивал со своим производством, где от подобной «рачительности» хозяин давно бы вылетел в трубу, а рабочие пошли бы по миру. И не находил ответа…

Ответ же лежал на поверхности. Вся собственность в СССР — государственная, а государство, по Ленину, «это мы — коммунисты», то есть вся собственность была коллективной собственностью партии и ничьей в частности. А когда у дитяти семь нянек — оно без глазу. Нам за семьдесят лет все уши прожужжали о преимуществах планового хозяйства. Скотт с этими «преимуществами» познакомился воочию. До того запланировались, что все годы большевистской власти жили в условиях массового дефицита необходимых для нужд народа товаров, последние тридцать лет существования плановой системы ежегодно закупали на Западе зерно десятками миллионов тонн, давились в очередях за импортными шмотками — своими были забиты все склады, на столько они были непотребны. Короче, оборотной стороной плановости была бесхозяйственность, которая во многом и задушила советскую власть. Но я отвлекся. Возвращаюсь к рубежу двадцатых — тридцатых годов.

Первая пятилетка началась 1 октября 1928 года. Плановые показатели систематически изменялись в сторону завышения. Так, плановые показатели на 1931 год, третий год пятилетки, увеличивались с 22 до 45 % по промышленному производству (Канун… С. 80), хотя в 1932 году ни по одной важнейшей отрасли планы выполнены не были (указ. соч., с. 82). Ибо завышение их было научно необосновано — политика определяла, а не наука. Вот этот политический, а не научный подход лежал в основе многих как правительственных, так и личных решений большевистских вождей. Как известно, в феврале 1931 года на Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности Сталин заявил: «Мы отстали от передовых стран на 50–100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в 10 лет… иначе нас сомнут» («Завтра». № 13. 2015). Почему в 10, а не 15, ведь так можно и надорваться. Где примерный расчет? Не было его. Так решил вождь, и гонка началась — чтобы догнать и перегнать. А расчет необходимо было произвести — средства были ограничены, и их необходимо было использовать рационально: где строить, что в первую очередь, что во вторую и т. д. Верх взял типичный большевистский подход — волевой, волюнтаристский, приведший к первой стратегической ошибке — строить все и сразу. И заводы, и электростанции, и метро, и школы, и институты, и каналы и пр., и пр. С первых шагов был нарушен принцип соразмерности — соблюдение пропорций между возводимыми объектами и возможностями их обеспечения материальными ресурсами. Уж если задумали такое грандиозное строительство, необходимо было ввести режим жесточайшей экономии — прекратить транжирить средства по линии Коминтерна в бесплодных попытках свалить режимы в основных капиталистических странах, прекратить содержание по всему миру компартий и прочих паразитов, сосущих глупую советскую корову. Прежде чем навязывать другим народам свою политико-экономическую модель, построй ее у себя да обеспечь народу достойную жизнь — это и будет примером для подражания другим народам.

Вопрос о темпах. Для чего Сталин решил проводить индустриализацию бешеными темпами? Прежде всего для обеспечения обороноспособности страны, чтобы сохранить свою власть и власть своей преступной партии, залившей всю страну кровью. Он твердо усвоил изречения своих учителей — Маркса, Энгельса, Ленина — о невозможности построения социализма в одной стране, и, чтобы доказать обратное, необходимо было спровоцировать мировую революцию как следствие мировой войны или создать оборону, которую не мог бы одолеть любой враг. Для создания такой обороны история отпустила мало времени. Надо спешить. Но и темпы были взяты чрезмерные, с потолка. Скорей, скорей, а то завтра будет поздно! А какой темп должен был быть оптимальным — легко было просчитать. Для этого еще до катастрофической коллективизации надо было взять данные об экономическом развитии главных капиталистических стран — США, Англии, Франции, Германии, Японии, тенденции их развития на ближайшие 10–12 лет, а также состояние их вооруженных сил и каковы они будут примерно через тот же промежуток времени. А также попытаться выяснить, каковы планы внешнеполитического курса этих стран на этот же период времени. Необходимо отметить, что к началу тридцатых годов Кремль обладал самой разветвленной разведывательной сетью в мире. Поэтому сбор данных по вышеуказанным вопросам особых трудностей не представлял бы. Сбор этих данных облегчала и близость большевистских верхов с верхами мировой закулисы — денежными мешками Уолл-стрит, иначе Фининтерна. Учесть также, что капиталистический мир вползал в мировой кризис и правительствам вышеуказанных стран было не до большевиков. Короче говоря, еще в 1928 году требовалось создать некий прогностический центр, который форсированно промониторил бы мировую ситуацию по вышеуказанным вопросам. А ситуация складывалась для СССР весьма выигрышная — в связи с мировым кризисом 1929–1933 годов в капстранах имел место резкий экономический спад, массовая безработица, обнищание народных масс и прочие минусы этого процесса. С полной уверенностью можно было предположить, что в связи с такой ситуацией на СССР в течение ближайших десяти лет нападать никто не собирается — необходимых сил для этого не было. Поэтому вопрос о бешеных темпах отпадал.

Исходя из разведданных, рассчитать, какие должны быть собственные вооруженные силы примерно через десять лет, и из десятилетней будущности состояния вооруженных сил противника задавать темпы строительства основных объектов индустриализации. Это — три-четыре месяца совместной интенсивной работы Генштаба и плановиков хозяйственного развития. Это предотвратило бы катастрофические коллизии сплошной коллективизации, сохранило бы наиболее трудолюбивую прослойку крестьянства, спасло бы миллионы людей от принудительной гибели в болотах Севера, Сибири и Дальнего Востока. Были бы сэкономлены многомиллиардные средства, израсходованные на содержание охраны, строительство лагерной инфраструктуры, транспортировку ссыльных, их содержание и т. д. Правда, пришлось бы учиться жить с кулаком, а не отнимать у него в 1928 году всю сельскохозяйственную технику (Борисов… С. 86), лишая всяких стимулов к труду; пришлось бы учиться жить и с городским частником, вести с ним диалог. Но ведь в этом и заключается искусство внутренней политики правительства, если оно озабочено сохранением общественной стабильности и приумножением благосостояния народа. Ничего подобного сделано не было. Вся беда народов России в том, что шайка ленинских экстремистов никогда о народном благе не помышляла. Она рассматривала народ как враждебную массу, ее окружающую. Никогда не забывайте о ленинском тезисе из «Что делать?»: «Мы идем тесным кружком, окруженные врагами…» А вокруг был народ российский, ничего не знавший о социалистических утопиях и никогда не помышлявший об их претворении в жизнь. Поэтому, когда встал вопрос об источниках индустриализации и ее темпах, верхи не заморачивались. Пошли по привычному для большевиков пути — пути насильственного принуждения, без всяких изысков при необъятной власти скрутили слегка разжиревший слой российского населения, загнав его в лагерные резервации, лишив всего нажитого египетским трудом. Волевым решением приняли проведение сплошной коллективизации частного сектора в городах.

Ценой чрезвычайных жертв (массовых репрессий, нищенской зарплаты, ежегодных принудительных займов, различных поборов то на авиацию, то на военный флот и пр.) индустриализация достигла своих целей — к началу ВОВ были созданы мощные промышленная база и вооруженные силы, которые по количеству и качеству не уступали наиболее вероятному противнику — вермахту, а по некоторым видам военной техники (например, танкам) далеко превосходили его. Как распорядился этим национальным богатством Сталин, так горячо «переживавший» за оборону страны, чтобы ее «не смяли»?

Советская группировка на западных границах к началу войны располагала 3,08 млн солдат и офицеров; 57 000 орудий и минометов, 13 924 танками и 8900 самолетами. К 22 июня с востока в западные округа прибыло еще 200 000 солдат и офицеров, 2746 орудий и 1763 танка (Кузнецов… С. 115). Германская группировка состояла из 3,5 млн солдат и офицеров, 37 000 орудий и минометов, 3865 танков и штурмовых орудий, 3900 самолетов (указ. соч., с. 114–115).

И только благодаря политической и полководческой бездарности Сталина и трусости всего руководства наркомата обороны во главе с министром обороны Тимошенко и начальником Генштаба Жуковым советская группировка в день нападения Германии представляла абсолютно неподготовленную ни к обороне, ни к нападению дезорганизованную массу, которая за три недели войны потеряла 6000 танков, 6500 пушек, 3000 противотанковых орудий, 12 000 минометов, около 3500 самолетов, около миллиона солдат и офицеров, из которых 724 000 были пленены (Канун… С. 428). Помимо этого немцы из 340 стратегических складов, расположенных в западных районах страны, 200 уничтожили или захватили целыми (вот откуда безоружность советских солдат в первые месяцы войны!). А в каждом складе на сотни миллионов рублей военной техники, инженерного оборудования, амуниции, боеприпасов, продовольствия и пр.

Другим героическим поступком Сталина было уничтожение западной линии укрепрайонов протяженностью 1200 км и стоимостью 120 миллиардов рублей (цит. по: Клековкин А. Урок вне расписания. Екатеринбург: Мария, 1998. С. 85. Клековкин цитирует фортификатора генерала-диссидента Григоренко, автора книги «В подполье можно встретить только крыс»). Доты и дзоты, ходы сообщений этих укрепрайонов были частично взорваны, частично завалены землей, во-первых, для демонстрации Сталиным своего миролюбия по отношению к Гитлеру и, во-вторых, в связи со строительством более западной, местами почти у самой границы, оборонительной линии.

Чудовищные трудопотери с началом войны были вызваны и эвакуацией тысяч предприятий и 18 миллионов людей из западных областей на восток. Общая стоимость эвакуации промышленного оборудования и людей превысила сумму всех капитальных затрат государства за три года первой пятилетки (Железнодорожники и ВОВ. М.: Транспорт, 1987. С. 126–127). Если к этим затратам прибавить затраты на уничтоженную «линию Сталина», затраты на производство монблана потерянной в первые же дни войны военной техники, затраты на строительство потерянных 200 складов и производство их содержимого, затраты на строительство в течение тридцатых годов населенных пунктов и промышленных объектов в западных районах СССР, разрушенных немцами, и т. д., то не будет преувеличением сказать, что вся первая пятилетка пошла прахом, пять лет людей морили голодом и холодом, изнуряли непосильным трудом, угробили миллионы людей и все впустую! И напрашивается вопрос: стоило ли форсировать индустриализацию с ее жуткими жертвами, если благодаря головотяпству Сталина, Тимошенко и Жукова труд десятков миллионов людей стоимостью в триллионы рублей пошел прахом?! А не гонялся бы Сталин за химерами мировой революции, думал бы только об обустройстве страны, проводил бы политику заинтересованности крестьянина в плодах своей деятельности, установил разумные цены на промизделия, возводил города и промобъекты подальше от западных границ, и страна постепенно, но надежно технически переоснащалась бы без социальных катаклизмов. Были бы сохранены миллионы крепких трудовых рук и светлых голов — надежнейший залог индустриальной и оборонной мощи государства.

И пусть бы страна пришла к июню 1941 года с меньшим количеством вооружения, но при грамотной подготовке вооруженных сил к обороне и адекватном реагировании на разведданные о преступных замыслах врага созданных средств для отражения врага было бы вполне достаточно (да и любой враг, видя политическую стабильность, достаточно высокий жизненный уровень населения, высокоорганизованные вооруженные силы (разведка у врагов тоже работает!), едва ли стал бы пытать судьбу). Но большевистским лидерам с их маниакальной склонностью к социальным химерам больше по душе не великая Россия, а великие потрясения. Вот и была выбрана непродуманная форсированная индустриализация, обернувшаяся тягчайшими бедами для народов России. А для апологетов большевизма и Сталина он по-прежнему — «наша гордость».

Часть IV. Ленин — троцкист

В двадцатые тридцатые годы в СССР не было более бранного слова, чем «троцкист». Приклейка данного ярлыка к «провинившемуся» грозила ему немалыми бедами — от общественного остракизма до лагеря или расстрела. «Провиниться» же можно было по самым разным причинам, о которых «оступившийся» мог и не догадываться. «Отклонился» от линии партии, не проявлял активности в разоблачении «врагов народа», неуважительно отозвался о существующем режиме, проявил маловерие в возможность победы социализма в СССР, да просто повздорил с начальством и т. д.

Как определяла троцкизм официальная советская пропаганда?

«Отрицание построения социализма в одной стране без помощи пролетарских революций на Западе, отстаивали идею ускорения мировой революции и “революционной войны” для “подталкивания” мировой революции, требование военных методов руководства трудящимися, отрицание союза рабочего класса с крестьянством. Идейно-политическое мелкобуржуазное течение в рабочем движении, враждебное ленинизму…» (Советский энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1982. С. 1368).

Советские идеологи определяют природу троцкизма как мелкобуржуазную в связи с отрицанием возможности победы социализма в одной стране в условиях капиталистического окружения, например, Красин (Красин Ю. А. Ленин, революция, современность. М., 1967. С. 37). Во-первых, какое отношение мелкая буржуазия имеет к данной теории? Она никогда о социализме не думала, занимаясь своим буржуазным делом, в силу политической неграмотности. Это демагоги-большевики запудрили мозги ее некоторой части утопической блажью. Во-вторых, в канун Октябрьского переворота и в продолжении всей Гражданской бойни Ленина неоднократно посещали сомнения в возможности победы социализма в одной стране, и в связи с этим его тоже необходимо зачислить в разряд мелкобуржуазных теоретиков-троцкистов. Год 1917, июнь: «Объективная невозможность социализма связана с мелким хозяйством…» (ПСС. Т. 32. С. 294). Год 1918, март: «Если немецкая революция не наступит — мы погибли…» (VII экстренный съезд РКП(б). Март 1918 года. Стенотчет. М., 1962. С. 16). Ленин, июль 1920 года, II Конгресс Коминтерна: «Нам было ясно, что без поддержки международной мировой революции победа пролетарской революции невозможна…» (ПСС. Т. 44. С. 36). Год 1922, февраль: «…мы всегда… повторяли ту азбучную истину марксизма, что для победы социализма нужны совместные усилия рабочих нескольких передовых стран» (ПСС. Т. 44. С. 418). На протяжении этих лет были и другие высказывания Ленина по этому вопросу в том же ключе (ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК. Ч. II. Политизд-во при ЦК ВКП(б), 1941. С. 28–29). А вот вывод XIV конференции ВКП(б) в апреле 1925 года о судьбах социализма в России: «Единственной гарантией окончательной победы социализма, то есть гарантии от реставрации, является… победоносная социалистическая революция в ряде стран» (указ. соч., с. 29).

Далее, троцкистам приписывают неверие в союз рабочих и крестьян. Но и Ленин рассматривал все крестьянство как врага социализма. Ленин: «Пока мы живем в мелкокрестьянской стране, для капитализма в России есть более прочная экономическая база, чем для коммунизма» (ПСС. Т. 42. С. 158). Если из всего крестьянства прорастает капитализм, то о каком союзе пролетариата с крестьянством можно говорить в социалистической стране?! Господа апологеты большевизма! Вы хоть думайте, о чем лепечете…

Обвиняют троцкистов и в милитаризации труда, в том, что они в нем «видели магистральный путь советской экономики» (Семанов С. Н. Ликвидация антисоветского кронштадского мятежа 1921 года. М.: Наука, 1973. С. 24). Но милитаризация труда была свойственна всей хозяйственной практике эпохи военного коммунизма, когда повсеместные массовые мобилизации населения на всякого рода хозяйственные работы были обыденным явлением и были узаконены Декретом СНК от 29 января 1920 года о всеобщей трудовой повинности с Главным комитетом всеобщей трудовой повинности (Главкомтруд) для реализации этого декрета. В каждом регионе был создан филиал его, на Урале — Уралкомтруд и т. д. (Нарский И. Жизнь в катастрофе. Будни населения Урала в 1917–1922 гг. М.: РОССПЕН, 2001. С. 89). Еще ранее, в марте 1918 года, необходимость милитаризации труда или всеобщей трудовой повинности обосновал Ленин (см. выше). И при чем тут троцкисты?!

Советские идеологи вменяют троцкистам и такой грех, как предложение о введении сверхналогов на крестьян и повышенных цен на промтовары в целях инвестирования индустриализации (Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством. М.: Наука, 1969. С. 228). И не стыдятся утверждать, что такой план троцкистов «компартия в 1926 году отвергла» (указ. соч., с. 228), хотя общеизвестно о существовании и сверхналогов, и «ножниц цен» в течение длительного времени (см. ниже и выше).

Обвиняют троцкистов и как идеологов мировой революции. Фроянов так и пишет: «Троцкий и К вынашивали бредовые идеи мирового революционного пожара. Сталин спас Россию от Троцкого и К» («Советская Россия». 23.06.05).

Профессор Фроянов совершенно не знает произведений Ленина, а если знает и преподносит подобный бред, то это уличает его в сознательном стремлении ввести общественное мнение в заблуждение, что еще хуже.

Бредовые идеи мирового революционного пожара задолго до Троцкого стал пропагандировать не кто иной, как Ленин. Август 1915 года: «…Возможна победа социализма… в одной, отдельно взятой стране. Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов и организовав у себя социалистическое производство, встал бы против остального, капиталистического мира, привлекая к себе угнетенные классы других стран, поднимая в них восстания против капиталистов, выступая в случае необходимости даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств. Политической формой общества, в котором побеждает пролетариат, свергая буржуазию, будет демократическая республика, все более централизующая силы пролетариата данной или данных наций в борьбе против государств, еще не перешедших к социализму… Невозможно свободное объединение наций в социализме без более или менее долгой, упорной борьбы социалистических республик с отсталыми государствами» (ПСС. Т. 26. С. 354–355).

Разве Коминтерн не был той централизующей силой, ставившей своей целью свержение буржуазии в других странах? И это ли не экспорт революции, г. Фроянов, от которого открещиваются наследники Ленина? На словах, разумеется.

Июль 1916 года: «…Не изменяя социализму, мы должны поддерживать всякое восстание против нашего главного врага, буржуазии крупных государств…» (ПСС. Т. 30. С. 30).

Сентябрь 1916 года: «…Только после того, как мы низвергнем, окончательно победим и экспроприируем буржуазию во всем мире, а не только в одной стране, войны станут невозможными… “Социальные” попы и оппортунисты всегда готовы мечтать о будущем мирном социализме, но они как раз тем и отличаются от революционных социал-демократов, что не хотят думать и помышлять об ожесточенной классовой борьбе и классовых войнах для осуществления этого прекрасного будущего» (ПСС. Т. 30. С. 133–134).

Небезынтересно для бывших советских людей, почти незнакомых с наследием Ленина, но постоянно оглупляемых кремлевскими идеологами относительно политики «мирного сосуществования», проводимой Советским Союзом, ознакомиться с сутью этой политики из первых рук, то есть самого Ленина. Внешняя политика СССР после Ленина официально именовалась ленинской, и содержанием ее объявлялась установка на мирное сосуществование и разоружение. В действительности такая политика со взглядами Ленина на мирное сосуществование и разоружение ничего общего не имеет. Читаем Ленина: «…не чем иным, как проявлением именно отчаяния, является, по своему объективному значению, “требование” разоружения вернее сказать: мечтание о разоружении… Объективно, “разоружение” есть самая национальная, специфически-национальная программа мелких государств, отнюдь не интернациональная программа интернациональной революционной социал-демократии… Но тот не социалист, кто ждет осуществления социализма помимо социальной революции и диктатуры пролетариата… Поставить в программу “разоружение” значит сказать вообще: мы против применения оружия. В этом также нет ни грана марксизма, как если бы мы сказали: мы против применения насилия» (ПСС. Т. 30. С. 136, 143, 152).

Еще власть не взята, а вышеприведенные ленинские постулаты четко описывают внешнюю политику страны «победившего социализма»: организация восстаний в главных капиталистических странах, нескончаемая классовая война с международной буржуазией до победы. А народу этой страны он открытым текстом диктует: покой вам будет только сниться, вы будете вечно воевать ради интересов мировой революции, мир вам могут обещать только социальные попы (вроде Хрущева, отказавшегося от принципа диктатуры пролетариата в пользу «общенародного государства» на словах, разумеется, или Горбачева, в 1987 году отказавшегося от принципа пролетарского интернационализма). Поэтому нет никаких оснований приписывать идею разжигания мирового революционного пожара Троцкому автором ее был Ленин. И спасать Россию, г. Фроянов, необходимо было не от Троцкого, а в первую очередь от Ленина.

Может, Ильич был столь воинственным до Октябрьского переворота? Но вот власть воровским путем взята, и перед Ульяновым открываются широчайшие возможности для удовлетворения амбиций на мировой престол. И он без тени стеснения в письме от 20 августа 1918 года к американским рабочим выступает в роли поджигателя мировой войны: «Тот не социалист, кто не понимает, что ради победы над буржуазией, ради перехода власти к рабочим, ради начала международной пролетарской революции можно и должно не останавливаться ни перед какими жертвами, в том числе перед жертвой частью территории, перед жертвой тяжелых поражений от империализма. Тот не социалист, кто не доказал делами своей готовности на величайшие жертвы со стороны “его” отечества, лишь бы дело социалистической революции было фактически двинуто вперед» (ПСС. Т. 37. С. 54).

Суть следующей ленинской выдержки из того же письма в силу ее многословности я выражу своими словами. «Социалисты, которые хотят освобождать трудящихся всего мира от ига капитала легким путем без жертв, это хамы международного социализма и лакеи буржуазной морали, трижды заслуживающие презрения» (ПСС. Т. 37. С. 54).

Ульянов возмущен «хамами» международного социализма, не желающими жертвовать миллионами жизней ради горячечных бредней.

Легко быть «героем» мирового пожара, отсиживаясь за кремлевскими стенами и жертвуя миллионами жизней ради призрачной мировой революции и призрачного социализма. Уж если тебе так нужна мировая революция, то бери знамя и возглавь передовые цепи атакующих мировой капитал!

Но нет, моя жизнь дороже миллионов «насекомых». Моя роль командовать массами, а не падать под картечью неприятеля.

Это поступок всех трусов, сидящих в безопасности и трубно взывающих жертвовать своими жизнями других. Поинтересовались бы вначале у этих миллионов, хотят они быть жертвами бредовых идей или нет? Подобные «герои», готовые бросить в топку мировой революции миллионы жизней, и являются подлинными хамами и мерзавцами.

Попытки некоторых исследователей ленинского наследия выдать концессионную политику Ленина как отражение его миротворческих стремлений по отношению к буржуазии Запада неубедительны, ибо, по Ильичу, «концессия это не мир, это тоже война, только в другой форме, более нам выгодной… это продолжение войны в хозяйственной плоскости…» (ПСС. Т. 42. С. 49).

Легкость Октябрьского переворота вскружила Ленину голову, и его дооктябрьский бред о мировой революции становится сущностью внешней политики вождя мирового пролетариата. Создание в марте 1919 года Коминтерна стало заявкой на мировой престол. Публичные выступления Ленина так и пестрят здравицами в честь мировой революции, которая вот рядом, за поворотом. И не в бровь, а в глаз нынешним хулителям Троцкого на IX партконференции в сентябре 1920 года он заявляет: «Экспортом революции занимались и будем заниматься впредь» (Исторический архив. № 1. 1992. С. 25).

Редкий цинизм и безжалостность относительно собственного народа, без малейших угрызений совести предопределяющие ему роль постоянно истекать кровью в бесконечных битвах с мировой буржуазией, ибо «интересы мирового социализма выше интересов национальных, выше интересов государства» (ПСС. Т. 36. С. 342) и «пролетарский интернационализм требует подчинения интересов пролетарской борьбы в одной стране интересам этой борьбы во всемирном масштабе; требует готовности со стороны нации, осуществляющей победу над буржуазией, идти на величайшие национальные жертвы ради свержения международного капитала» (тезисы ко II конгрессу Коминтерна, июль 1920 года. ПСС. Т. 41. С. 166).

Ради этих интересов народы России и клали свои головы свыше семидесяти лет.

Среди учиненной им всеобщей российской разрухи 6 декабря 1920 года, выступая на партактиве Московской организации РКП(б), Ленин поучает: «Пока мы не завоевали всего мира, должны взять за правило использовать противоречия между империалистическими государствами, натравливая их друг на друга. Не держась этого правила, мы давно бы висели на разных осинах» (ПСС. Т. 42. С. 56).

Упоминание о «разных осинах» примечательно тем, что раскрывает потаенную суть политики мировой революции раздувая ее пожар, кремлевские поджигатели спасали собственные шкуры, так как у них не было полной уверенности в победе «социализма» в одной стране, поэтому необходимо было в как можно большем числе капиталистических стран разжечь ее костер, попытаться руками своих наймитов захватить там власть и т. п., то есть раздуванием пламени мировой революции они в первую очередь преследовали сугубо шкурнические интересы, спасая себя от осин, спасая свои шкуры жизнями миллионов.

И вот этого людоеда, палача собственного народа апологеты большевизма вчера и сегодня записывают в разряд защитника всех угнетенных и оскорбленных. Редкое лицемерие!

Если Ленин погряз в троцкизме, то что оставалось делать его лучшему ученику (со слов самого Сталина) Сталину? И после смерти учителя он повторяет его бредни (ноябрь 1926 года, XV Всесоюзная конференция ВКП(б): «Победа социализма в одной стране не является самоцелью, а подспорьем, средством и орудием для победы пролетарской революции во всех странах… Октябрьская революция база для дальнейшего развертывания мирового революционного движения» (Фроянов. Уроки Красного октября… С. 67).

Несмотря на эти четкие экспансионистские постулаты, Фроянов продолжает бубнить, что «сталинский курс… исключал тактику “подталкивания” мировой революции» (указ. соч., с. 67).

Коминтерн для того и создавался, чтобы подталкивать мировую революцию, о чем открыто на IV конгрессе Коминтерна в 1922 году заявил «любимец партии» Бухарин, потребовав от его делегатов эту мысль оформить программным положением данной организации: «Мы должны установить в программе (Коминтерна), что каждое пролетарское государство имеет право на красную интервенцию», поскольку «распространение Красной Армии является распространением социализма, пролетарской власти, революции» (Персиц М. А. Застенчивая интервенция. О советском вторжении в Иран и Бухару в 1920–1921 гг. М.: Муравей-Гайд, 1999. С. 33), и Сталин на протяжении всей своей жизни только этим и занимался. Германия (ноябрь 1923 года), Кантонское восстание в Китае (декабрь 1927 года), восстание Престеса в Бразилии в июле 1935 года по указке Коминтерна (Бубер-Нейман М. Мировая революция и сталинский режим. Записки очевидца о деятельности Коминтерна в 1920-1930-х годах. М.: АИРО XX, 1995. С. 223), Испания, Финляндия, страны Прибалтики, включение восточноевропейских стран после Второй мировой войны в орбиту советского влияния, Корея (1950 год) вот вехи унаследованной Сталиным от Ленина социал-империалистической внешней политики Советского Союза, политики, автором которой Троцкий никогда не был.

Советские идеологи обвиняют Троцкого и в таком грехе, как отношение к народным массам на основе принуждения. (Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством. М.: Наука, 1969. С. 228). Пожалуй, мало кому неизвестно, что вся политика большевиков на протяжении семидесяти лет основывалась на принуждении с первого дня переворота и до последнего. В социализм загоняли массовыми расстрелами, тюрьмами, концлагерями, холодом и голодом. Вот язык большевистской власти, например, в начале 1921 года в Петрограде, где, как и по всей России, свирепствовали аресты, голод и холод. Рабочие на такую «заботу» о них отвечали забастовками и требовали объявить свободу торговли, ликвидировать заградотряды. Зиновьев, глава петроградских большевиков, 26 февраля 1921 года с трибуны Петроградского Совета обращался к бастующим рабочим: «Если заводы не начнут с понедельника работать, то мы все эти заводы пошлем на топливо и поставим над ними хорошую палку… будем бить больно» (Семанов… С. 48).

Таким образом, говоря о расхождении троцкизма с большевизмом-ленинизмом, необходимо признать, что никакого расхождения не было, ибо суть того и другого одна — предательство России и ее народов, а троцкизм постулировался еще до большевистского переворота и активно проводился как во время Гражданской бойни, так и после.

Жупел троцкизма понадобился Сталину, чтобы оправдать массовые репрессии двадцатых сороковых годов, приравняв троцкистов к врагам народа, проникшим во все поры общественного организма. Этим создавалась видимость их многочисленности и оправдание массовости репрессий. В действительности троцкистами были все от Ленина до Горбачева с Ельциным, которые, на словах открещиваясь от Троцкого, в реале проводили приписываемую ему политику. Уж такова лицемерная природа большевистских лидеров. Взяв власть обманным путем, они и не могли быть иными.

Все они погрязли в субъективизме, авантюризме и непомерной гордыне. Их диадохи прилагают неимоверные усилия, чтобы отмыть их. Но черного кобеля не отмоешь добела.

Часть V. Коминтерн

Описывая события Гражданской бойни и последующих десятилетий, необходимо остановиться, хотя бы коротко, на истории организации, рожденной по инициативе Ленина в разгар Гражданской бойни в марте 1919 года, III Коммунистического интернационала, или Коминтерна. Это был большевистский таран, призванный прошибать стены главных буржуазных цитаделей и сеять среди их населения смуту, поднимать восстания, свергать правительства и, в случае удачи, образовывать советские республики.

Это была чистой воды империалистическая организация и политика, исходящая из ленинской империалистической платформы, рожденной в августе 1915 года (ПСС. Т. 26. С. 354). Правда, в июне 1918 года он прикинулся голубем, ступив на собственную песню, и сквозь зубы процедил: «Мы всегда говорили: освобождение трудящихся от угнетения не может быть принесено извне: они должны сами, своей борьбой… научиться решать новую историческую задачу… есть люди, которые думают, что революция может родиться в чужой стране по заказу, по соглашению. Эти люди либо безумцы, либо провокаторы…» (ПСС. Т. 36. С. 446, 457). Запомним эти слова, которые, как показали последующие события, были предназначены сугубо для внутреннего употребления, ибо инициатива создания в начале марта 1919 года Коминтерна напрочь опровергает вышеприведенный отрывок из речи 27 июня 1918 года на IV конференции профсоюзов и фабзавкомов Москвы. И на все последующие до смерти годы Бог, видимо, лишил его разума, если судить по тому неистовству, с которым он предавался безумству внешнеполитических авантюр. Хотя, временами на него находило просветление (видимо, Бог пытался вразумить, надеясь наставить на путь истинный, но большевистский Талейран был невменяем), и, опять же для внутреннего употребления, он мог брякнуть 19 марта 1919 года на VIII съезде РКП(б): «Не путем насилия внедряется коммунизм» (ПСС. Т. 38. С. 162), чтобы через год снова впасть в безумие: «Великие вопросы жизни народов решаются только силой» (ПСС. Т. 41. С. 375).

Уважаемый читатель! Как ты думаешь, в эпоху термоядерного оружия вопрос о мире можно решить силой?!

Возвращаюсь к Коминтерну.

Необходимость создания такой организации диктовалась неуверенностью большевистских главарей в успешности завершения своего авантюристического эксперимента по захвату и удержанию власти. Требовалось будоражить пролетарские массы Европы и Америки интригами, подкупом, широкой пропагандой с целью проявлять пролетарскую солидарность российскому рабочему классу, осуществляющему социалистическую революцию; митингами, забастовками и вооруженной борьбой следовать примеру своих российских братьев, не дать мировому капиталу задушить молодую Советскую республику и свергать своих угнетателей. С помощью большевистских агентов, рассеянных по всей Европе, удалось в значительной степени активизировать борьбу западноевропейского рабочего класса, обнищавшего за годы Первой мировой войны. Где-то возникли советские республики, где-то шли баррикадные бои, широкого размаха достигла забастовочная борьба.

В целом борьба была полна драматизма и то, что в ней большевистские главари расценивали как успех, для международного рабочего движения оборачивалось поражением. Но о нюансах этой борьбы лучше всего рассказать словами известнейшей активистки западноевропейского рабочего движения русской социалистки А. Балабановой, почти неизвестной в большевистской России и преданной большевистским паханатом забвению. Но не забытой историей. Вот коротко о ее работе в международном рабочем движении на русскую революцию с Лениным и бегстве из большевистской России.

Балабанова и К. Цеткин весной 1915 года организуют женскую конференцию в Берне (Швейцария) против войны. В резолюции конференции патологический раскольник Ленин через женщин-большевичек (Крупская и др.) предложил призвать к немедленному организационному разрыву с большинством в действующих социалистических и рабочих партиях и образованию нового интернационала, к превращению империалистической войны в гражданскую. Ленину не удалось разрушить единство, его резолюция не прошла (Балабанова А. Моя жизнь борьба. Мемуары русской социалистки 1897–1938. М.: Центр полиграф, 2007. С. 139–140).

5 сентября 1915 года открылся съезд социалистов Европы в Циммервальде (Швейцария) 35 делегатов, от России большевики, меньшевики, эсеры (8 человек), ими командовал Ленин. Герой раскола вновь предложил внести в резолюцию призыв к гражданской войне, разрыву со Вторым интернационалом и созыву Третьего. Раскольническая поправка не прошла. Был избран рабочий орган из четырех человек: Грим и Нэн от Швейцарии, Моргари и Балабанова от Итальянской социалистической партии (указ. соч., с. 145–146).

Необходимо указать, что Балабанова, как меньшевики и Плеханов (в 1910-е годы окончательно избавившийся от народовольческих рудиментов), стояла за путь пробуждения, воспитания и сознательной борьбы широких рабочих масс за свои права, а большевики-ленинцы всегда стояли за преобразование общественного строя путем переворота заговорщической группой (указ. соч., с. 149–150).

После Февральской революции Балабанова встала в ряды активных защитников русской революции. По настоянию Ленина она с июля 1917 года стала из Стокгольма популяризировать эти идеи на Западе, прося активной поддержки рабочих Запада в претворении лозунгов «Долой войну!», «Мир народам!» и т. п.

После захвата власти Ленин требовал от Балабановой еще более активной пропаганды окончания войны и проявления международной солидарности рабочих с русской революцией, активизации борьбы против капиталистов собственных стран. На продвижение этих идей Ленин советовал Балабановой денег не жалеть. «Тратьте миллионы, десятки миллионов. В нашем распоряжении много денег» (указ. соч., с. 183).

Балабанова считала, что способы, с помощью которых рабочие освобождают себя, не спускаются сверху. Они должны быть выработаны самим рабочим движением, то есть должны быть результатом социалистического воспитания масс, и потому полагала, что пропагандистская компания в пользу мировой революции не нуждалась в таких громадных деньгах. Но доводы Балабановой не возымели на Ленина необходимого действия, и большие суммы денег стали поступать для оплаты большевистских агентов подстрекателей мировой революции, классовых конфликтов (указ. соч., с. 184).

Обилие денег вскоре породило коррупцию в рядах международного рабочего движения, ставшего составной частью Коминтерна (указ. соч., с. 185).

В первой половине 1918 года Балабанова встретила Дж. Рида при его возвращении из России в США, где он должен был работать на большевистское движение. Ближайшим результатом его деятельности стал раскол американской социалистической партии с образованием партии коммунистической (указ. соч., с. 185).

Коммунистические партии зарубежных стран создавались Радеком со штабом при Комиссариате иностранных дел из военнопленных, вступивших в партию из-за льгот и совершенно незнакомых ни с рабочим, ни с коммунистическим движением, ничего не знавших о социалистических принципах. При отправке на родину они снабжались большими суммами денег. Попытки Балабановой доказать Ленину, что подобные волонтеры нанесут только вред, например, в Италии, Ленин жестко парировал: «Для развала партии Турати они вполне годятся». И вот таких «солдат удачи» «новый интернационал стал плодить, как мух» (указ. соч., с. 220, 221).

Обильное снабжение различных структур западного общества в первые годы российской катастрофы денежными средствами соответствовало внешнеполитическому курсу кремлевского паханата, стремившегося такими методами значительно расширить социальную базу своих сторонников, вовлечь их в активную стачечную и вооруженную борьбу со своими правительствами и вызвать у населения западных стран элементарную утилитарную зависть к жителям Совдепии: «Наверное, хорошо живет там народ, коль позволяет своим правителям тратить такие деньжищи!» В этом же ключе необходимо рассматривать и требования ленинского руководства к послам советской страны жить в роскоши (указ. соч., с. 200). Внешними проявлениями такой роскоши были часто практикуемые послами встречи с представителями широкой западной общественности в советских посольствах с обильными угощениями. Думаю, подобные лукулловы застолья среди испытывающего послевоенную материальную нужду европейского населения затуманили немало голов западного обывателя, порождая негативные рефлексы относительно собственных правительств, побуждая к активному участию в борьбе с ними.

Демонстрируемая на Западе ленинским паханатом показная роскошь проходила на фоне ужасающей нищеты российского населения, изнуряемого повсеместным террором, голодом, холодом и сыпняком, всевозможными поборами, трудовыми повинностями и т. п.

Стачки, уличные бои, волнения солдат и матросов свидетельствовали о политическом кризисе, поразившем Западную Европу.

Ноябрьская революция 1918 года в Германии, Венгерская советская республика в марте 1919 года, Баварская советская республика в начале апреля 1919 года, военный мятеж в Австрии в марте 1919 года.

И пусть эти республики и мятежи просуществовали считаные недели, дни или часы, общая политическая атмосфера Европы была чрезвычайно наэлектризована.

В послевоенных условиях экономического кризиса, общей политической неустойчивости, самороспуска воинских частей, общего упадка дисциплины, на фоне падения тронов и правительств вновь активизировалась деятельность рабочих масс под руководством их бывших социалистических и социал-демократических вождей. Казалось, пришел звездный час расплаты рабочих со своими угнетателями. Это пробуждение европейского пролетариата кремлевские главари решили использовать для форсажа мировой революции, перевода классовой борьбы в ее окончательную стадию захвата власти. С этой целью Кремль направил во все страны, пораженные революционной горячкой, своих многочисленных эмиссаров с огромными суммами денег.

За 1918–1919 годы вывоз драгоценностей и валюты за рубеж для финансирования компартий и левых организаций осуществлялся хаотично (Пятницкий В. И. Осип Пятницкий и Коминтерн на весах истории. Минск: Харвест, 2004. С. 148). Так, например, эмиссарам Коминтерна, едущим в Венгрию, Чехию, Германию, Италию, Америку, было выдано 6,156 миллиона марок (или 154 тысячи рублей золотом). Из реквизитов страна назначения и фамилия (иногда неразборчиво), вот и вся отчетность (указ. соч., с. 147). В связи с этим и деньги тратили по своему усмотрению (указ. соч., с. 148).

Как выдавались деньги? Вызывает Ленин намеченного эмиссара Коминтерна для осуществления руководства левыми организациями и пропагандистской работы, например, в Германию: «Вы должны ехать в Германию. Берите как можно больше денег и делайте, что покажет обстановка» (указ. соч., с. 150–151). Приводят в комнату секретная партийная касса (ленинский общак, общепартийным общаком был весь бюджет России. Б.), которой распоряжается только Ленин. Выдают 1 млн валютой. Всюду груды бриллиантов, золотых оправ, колец, золото и т. п. Набрал чемодан камней, дали еще 1 млн валюты. За валюту расписался, за камни нет. Продавал их в течение нескольких лет. Все эти ценности изъяты у частных лиц чекистами и Дзержинским свалены в эту комнату (указ. соч., с. 151).

Как эти драгоценности изымались чекистами у частных лиц, думаю, читателю известно. Все они густо пропитаны кровью многих тысяч расстрелянных, растерзанных, ограбленных. В чем признался сам Троцкий на IX съезде РКП(б) в марте 1919 года: «Мы ограбили всю Россию, чтобы победить белых» (Радек К. Портреты и памфлеты. М. Л., 1927. С. 34)

Из Москвы на Запад шли потоком и произведения искусства, нумизматики (Пятницкий… С. 153).

Деньги шли на подкуп полицейских чинов, аренду транспорта, в том числе самолетов, приобретение конспиративных квартир, содержание секретарш и пр. (указ. соч., с. 154).

Прожорливый Коминтерн требовал все новых и новых вливаний на безбедное существование своей армии зарубежной креатуры. И с августа 1922 года стали изымать ценности из музеев. Было изъято 25 фунтов золотых изделий, 35 пудов серебряных изделий, 150 карат бриллиантов (указ. соч., с. 165).

Уж коли вопрос зашел о субсидировании коминтерновских экстремистов, то укажу, что только по известным данным за 1921, 1922, 1923, 1926, 1929, 1930, 1932, 1935, 1940 годы было израсходовано около 34 млн рублей золотом. Помимо этого с 1939 по 1950 годы было выдано финских марок 75 млн, долларов 2,298 млн, французских франков 6 млн (указ. соч., с. 152, 165, 167–169, 171, 172, 173). Сколько ушло средств на содержание коминтерновских диверсантов за неуказанные годы одному богу известно, видимо, из ленинского общака черпали кто сколько мог унести.

Планомерная работа Ленина по расколу западноевропейского рабочего движения в конечном итоге привела к его всеобщему ослаблению в борьбе с поднимающей голову политической реакцией господствующего класса, узревшей в послевоенных массовых выступлениях рабочих во всех странах, участвовавших в мировой бойне, угрозу своему положению. Раскол единого социалистического движения на социал-демократов и коммунистов внес в ряды рабочего класса идейную сумятицу и т. п. Вот один из характерных примеров раскольнической работы Ленина среди международного рабочего движения.

Английская лейбористская партия решила в начале 1919 года созвать международный съезд социалистических и рабочих партий в Париже или Берне. Для Ленина это был сигнал к послевоенному возрождению ненавистного ему Второго интернационала. Возрождение или присоединение к нему новых левых элементов должно было быть предотвращено, а руководящая роль большевистского движения над этими элементами должна была быть утверждена любой ценой. И хотя представительный съезд Третьего интернационала невозможно было провести в это время в России, необходимо было объявить о каком-нибудь предварительном форуме, чтобы нейтрализовать воздействие призыва социал-демократов.

24 января 1919 года Чичерин по радио разослал приглашение на съезд представителям международного левого движения, который состоится в начале марта в Москве, а съезд, предложенный английскими лейбористами, осудил как «сборище врагов рабочего класса» (Балабанова… С. 219).

Так возник Третий интернационал. На нем присутствовало 35 делегатов, тщательно отобранных ЦК РКП(б). Единственным должным образом избранным делегатом из Западной Европы был немец от союза «Спартак». Остальные были от компартий Эстонии, Латвии, Литвы, Украины и Финляндии или бывшие военнопленные и радикалы из разных стран, случайно оказавшихся в России (указ. соч., с. 223–224).

По инициативе Ленина Балабанова была избрана генеральным секретарем Третьего интернационала (указ. соч., с. 229) против ее воли. Она стала «фасадом» Третьего интернационала (указ. соч., с. 228). По замыслу Ленина, ее широкая известность и должность генерального секретаря должны были привлекать всех левых Запада в лоно нового интернационала.

За время пребывания в большевистской России Балабанова хорошо познакомилась с кремлевской политической кухней и царящей в ней беспринципностью, чтобы убедиться, что ее «концепция нового объединения (Третьего интернационала. Б.) имела мало общего с тем, что задумали Ленин, Троцкий, Зиновьев и другие большевистские руководители. Это стало абсолютно ясно лишь на Втором съезде Коминтерна в 1920 году… Я стала понимать, до какой степени механика стратегии большевиков была скрыта за энтузиазмом и сплоченностью того времени» (указ. соч., с. 220).

Иными словами, объектом пропагандистского воздействия со стороны эмиссаров Третьего интернационала становились жители Запада (Европы и Америки), которые должны были оказывать (и оказывали!) всестороннюю помощь молодой Советской республике, думая, в силу политической неискушенности, что они будут оказывать помощь российскому пролетарию в деле международного справедливого мироустройства. Иначе, кремлевские прохвосты паразитировали на лучших душевных струнах западного пролетариата, не утратившего международную солидарность.

Наблюдая за процессами организации нового интернационала и вербовкой его агентов (принявших или не принявших коммунистическую личину, но выполнявших волю коминтерновских начальников), Балабанова убедилась в цинизме Ленина относительно «небольшевистских отделений движения, смотревшего на них как на врагов» (указ. соч., с. 221), для деморализации которых (то есть устранения с политической арены. Б.) можно пользоваться услугами профессиональных клеветников (указ. соч., с. 221). Ленин сам был профессиональным клеветником и сознался в этом в мае 1920 года (ПСС. Т. 41. С. 38). И она продолжает: «Новый интернационал стал плодить таких людей, как мух. Вчера врагом была безликая система эксплуатации; теперь врагом стало правое крыло самого рабочего движения. Завтра им должны были стать диссиденствующие левые социалисты, которые во всех мелочах подвергали сомнению доктрину Москвы. Со временем, после смерти Ленина, ими станут сами старые большевики. К 1937 году Октябрьская революция будет ликвидирована от имени “ленинизма”, и цикл будет завершен» (указ. соч., с. 221).

Председателем Третьего интернационала был назначен Зиновьев, «умерший позорной смертью самого презренного, после Муссолини, человека» (указ. соч., с. 230–231). По словам Балабановой, он «настолько привык лгать и ловчить, что не мог понять, почему я пытаюсь установить какие-то основополагающие принципы нашей работы» (указ. соч., с. 233). И вот «этого мастера интриг и клеветы, для которого цель оправдывала любые средства, Ленин поставил во главе организации, которая должна была очистить и сплотить революционные силы всего мира» (указ. соч., с. 232)!

Другого решения и невозможно было ожидать от Ленина мастера интриг и клеветы, подстрекателя убийств и разбоя, и все его ближайшее окружение Троцкий, Сталин, Свердлов, Литвинов, Красин, Калинин, Дзержинский и пр. были типичными представителями политической уголовщины, заплечных дел мастерами, еще со Второго съезда РСДРП руководствовавшимися принципом «Интересы партии и революции выше морали и законов» (Второй съезд РСДРП. Июль август 1903 года. Протоколы. М., 1959. С. 181–182). И, наблюдая ленинское руководство вблизи, Балабанова отмечает его абсолютную приверженность этому принципу (Балабанова… С. 232, 289–290, 307). По ее словам, Ленин «в сотрудничестве с Зиновьевым, как и в своей общей стратегии, руководствовался высшими интересами революции… Ленин был больше озабочен тем, чтобы его решения были действенными, нежели способом, которым они выполнялись. Его главной психологической ошибкой было то, что он не предвидел того, что случится с революцией, когда эти средства станут целью» (указ. соч., с. 232).

Постоянное общение с ленинским окружением и методами его работы как по линии Коминтерна, так и вне стало наполнять Балабанову чувством тревоги за последствия таких методов, которые она считала «опасными как для России, так и для рабочего движения за рубежом… Зачем стараться завоевать лояльность какой-то партии или движения, когда большевикам гораздо легче разрушить его и создать на его руинах послушную секту, зависящую своим существованием от Коминтерна? Зачем обсуждать методы, честно противостоять разногласиям во мнениях, когда, имея за собой ресурсы всего государства, гораздо легче дискредитировать своих более грозных оппонентов, подкупить мнение порядочных и более слабых» (указ. соч., с. 234).

Тревогу Балабановой вызвал и подбор кадров Коминтерна, которые должны были работать за рубежом. Она отмечает, что «многие наши представители и посредники были людьми, давно дискредитировавшими себя в рабочем движении за границей. Их выбрали потому, что у них не было ничего общего с рабочим движением, и поэтому они могли выполнять самые противоречивые и скандальные распоряжения… не испытывая ответственности. Искатели приключений, соглашатели, даже бывшие гонители тех, кто был связан с коммунистическим движением, все они были зерном на мельнице Зиновьева. Они уезжали на выполнение секретных заданий с огромными суммами денег… власть и деньги, исходившие от них, привлекали новых корыстолюбцев со всех сторон… создавая новые партии и рабочие движения на протяжении 1919–1920 годов… Дорогостоящие организации с многочисленным персоналом возникали за одну ночь. Интернационал стал бюрократическим аппаратом еще до того, как родилось настоящее коммунистическое движение» (указ. соч., с. 234–235).

Далее Балабанова констатирует, что «к концу 1920 года Коминтерн представлял чрезвычайно разветвленную систему своих подразделений, разбросанных по всему миру, ставящих целью проникнуть в народные массы и привлечь на свою сторону как можно больше людей. В то время советское правительство беспокоило не столько положение русского народа, сколько контроль над революционным движением в мире. Советское правительство не скупилось на финансирование своей коминтерновской сети. Дух раздора вносила вся эта система в ранее сложившийся механизм рабочего движения, социалистических партий. Раскалывали, оклеветывали, увольняли одних, назначали других, все ради достижения одной цели безоговорочного подчинения диктату Москвы…. Интриги, соперничество за благосклонность Москвы приводили к борьбе внутри коммунистических партий, внутрипартийным и межпартийным дрязгам… Политика лидеров Коминтерна в подборе кадров не по положительным качествам, а по отрицательным (такими легче манипулировать) в итоге привела к поражению рабочего движения, к расколу и дезорганизации левых сил во всем мире… И во всем мире углубилась трещина между левыми и социал-демократами» (указ. соч., с. 281, 283, 284, 286).

Балабанова чутко уловила приверженность Ленина подбору кадров по отрицательным характеристикам, и потому элементарная «честность социалистических лидеров Запада для Ленина и других большевистских вождей была большой проблемой» (указ. соч., с. 276–280).

Чем длительнее Балабанова наблюдала за диалектикой взаимоотношений между большевистскими лидерами и партийной рядовой массой, между лидерами и народом, методами, применяемыми при насаждении социалистической доктрины внутри страны и вне ее, тем она более убеждалась в нарастании противоречий, вплоть до антагонистических, между субъектами этих взаимоотношений, дискредитации и гибельности цели, которой она посвятила свою жизнь. И всю ответственность за поругание ее светлых идеалов она возлагает на лидеров большевизма, отягощенных деструктивной моралью «со дня свершения революции. Никого из тех, кто наблюдал это развитие так, как я, с самого его начала, нельзя удивить его неизбежными плодами. В рамках самого революционного движения вожди большевиков были способны на все, чтобы достичь своих собственных политических и групповых целей… Если бы существовал трибунал для вынесения судебного решения и определения наказания тем, кто нанес ущерб и обесчестил рабочее движение, кто уничтожил его дух, кто ответственен за моральное и иногда физическое исчезновение его самых лучших активистов, то Зиновьев и Сталин возглавили бы список осужденных» (указ. соч., с. 231).

Разлагающую работу в 1920 году руководство Коминтерна проводило и среди красных профсоюзов, всюду проводя принцип «Разделяй и властвуй!» Большевиков, продолжает Балабанова, «в каждой стране интересовало лишь наличие военизированной организации, большевистской партии в миниатюре, которая управлялась бы из самой Москвы и зависела от нее. Представителей многих партий и движений не устраивали 21 условие приема в Интернационал, принятые на Втором конгрессе Коминтерна, сутью которых было беспрекословное подчинение руководству Коминтерна и необходимости перерастания классовой борьбы в гражданскую войну» (указ. соч., с. 286–287).

Серрати, один из руководителей Итальянской социалистической партии, «для которого свобода мнений и независимость партии от кого-либо были руководящими принципами, стал костью в горле для организаторов Второго съезда Коминтерна. Его поддержали и другие лидеры европейских социалистических партий. Во время съезда он написал Ленину письмо, обвинив его в попытке насаждения среди европейских социалистических партий методов, которые в Советской России превратили компартию в карманную партию власти» (указ. соч., с. 288–289).

Вернемся к Второму съезду Коминтерна. Балабанова вспоминает: «Лейтмотивом высказываний Серрати было: «Мы останемся на своих постах и будем выполнять свой долг, который означает открыто выражать свое мнение всем, и вам тоже, как всегда было в нашей интернациональной партии. Мы просим, чтобы Коминтерн разрешил нам оценивать ситуацию такой, как она складывается в Италии, и выбирать меры, которые необходимо принять для защиты социализма в Италии. Так как большинство присутствовавших делегатов не понимали, что происходило в то время в Италии, и полагались на таких революционных авторитетов, как Ленин и Троцкий, то политическое поражение Серрати было неизбежным» (указ. соч., с. 288).

Серрати предвидел такой исход, но продолжал в своем письме пригвождать Ленина к позорному столбу истории, демонстрируя историческую дальнозоркость относительно последствий насаждаемых Лениным методов внутренней политики, как в партии, так и вне ее: «В вашей партии сейчас в шесть раз больше членов, чем до революции, но, несмотря на строгую дисциплину и частые чистки, она немного приобрела, если говорить о качестве. В ряды вашей партии вступили все те, кто привык рабски служить тем, кто обладает властью. Эти люди составляют слепую и жестокую бюрократию, которая в настоящее время создает новые привилегии в Советской России.

Эти люди, которые стали революционерами на другой день после революции, сделали пролетарскую революцию, стоившую народным массам стольких страданий, источником, который они используют для получения благ и власти. Они делают цель из того террора, который для вас был только средством» (указ. соч., с. 288–289).

Только из сугубо тактических соображений Серрати не стал уличать Ленина в том, что и для него цель и средства давно стали одним взаимозаменяемым целым: он прекрасно знал кровожадную практику ленинского руководства в «социалистическом» переустройстве России.

Большевики ответили Серрати, порядочному человеку и социалисту, мужественному рабочему лидеру, потоком лжи и провокаций… Подлые методы расправы со своими идейными противниками убедили Балабанову в том, что «большевики против них готовы на все… московские процессы (1937. Б.) и чистки, казни инакомыслящих революционеров в Испании были уже продолжением той цепи, в которой преследование Серрати составило первое звено» (указ. соч., с. 289, 290, 291).

После закрытия Второго интернационала (август 1920 года. Б.) и возвращения Серрати в Италию были посланы эмиссары Кремля для борьбы с ним и раскола социалистов, превращения ее в послушную часть официальной Коммунистической партии. В итоге одна треть партии «переродилась» в коммунистов (указ. соч., с. 291).

Во всех неудачах рабочего движения Запада за свои права кремлевские идеологи обычно обвиняют социалистов-реформистов. Но вот практика борьбы итальянских рабочих в годы после Первой мировой войны опровергает эту ложь. Немного истории. «Во второй половине сентября 1920 года в Турине (Италия) рабочие начали захватывать фабрики, что было спонтанным актом самообороны на саботирование их завоеваний. Вскоре этот процесс захватил многие фабрики Италии, и в этих условиях нарастания экономической борьбы лидеры социалистов встретились с лидерами Федерации профсоюзов для обсуждения вопроса, можно или нет подключить к этой борьбе все категории рабочих и превратить ее в политическое и революционное движение. Голосование показало, что среди тех, кто выступал за превращение этих забастовок во всеобщую забастовку, были реформисты, а среди выступавших против, оказавшихся в большинстве, были социалисты горячие сторонники Москвы (позже, в 1921 году, они самоорганизовались в Коммунистическую партии Италии). И всеобщая забастовка сорвалась» (указ. соч., с. 300, 301).

Вот плоды подлой раскольнической деятельности большевистских лидеров, всюду рекламирующих себя как самых радикальных революционеров. Нежелание их итальянских сторонников, руководимых Кремлем, объединиться с реформистами объяснялось политическим эгоизмом Кремля: последнему крайне не хотелось, чтобы в случае успеха в роли победителей оказались ненавистные ему социалисты-реформисты, а его сторонники в роли помощников этой победы, ибо претендовать на роль руководителей революционного движения в тех исторических условиях они не могли в силу своей малочисленности и малой популярности. Пусть рабочее движение в целом проиграет, но лишь бы не победило оно под руководством социалистов. И это позиция ленинских раскольников, на всех европейских перекрестках крикливо выдающих себя за пламенных сторонников пролетарского интернационализма, по всему миру рьяно отстаивающих только интересы своих коммунистических сект в условиях нарастания международной реакции против рабочего движения.

Поражение рабочих в Италии большевики объяснили нерешительностью Серрати. А его там и не было, он в это время возвращался из России через Финляндию, Швецию и Германию, когда приехал в Италию там уже движение потерпело неудачу (указ. соч., с. 298–299).

Раскольническая деятельность эмиссаров Коминтерна, слепо выполнявших волю Кремля, всюду приводила ранее единые социалистические партии рабочего движения к распаду, ослабляя их позиции в борьбе против внутренней реакции, прокладывая путь к власти европейскому фашизму.

Балабанова констатирует: «В Германии поражение рабочего класса произошло почти полностью из-за противоречий и деморализации в период до 1932 года из-за политического курса коммунистов… Ведь в Германии организованных рабочих насчитывалось много миллионов, и их одновременная мобилизация под одним лозунгом могла бы предотвратить победу Гитлера. В Германии также огромное количество новых избирателей, голосовавших за коммунистов, переметнулось в 1932 году к нацистам из-за разочарования и раздражения, вызванных противоречиями внутри рабочего движения…

В Италии фашизм как идея никогда не одерживал победу… вера рабочих в социализм, их ненависть к фашизму оставались прежними… И только расколы в рядах революционных партий облегчали и готовили путь к победе фашистского террора, к уничтожению рабочих организаций, к физическому устранению антифашистов… самую тяжелую ответственность несет на себе Коминтерн за это поражение всемирного рабочего движения, начавшегося с победы итальянского фашизма, за всеобщее разочарование, которое он принес честным рядовым его членам в последующие годы. Тысячи людей тогда вышли из движения в бездействие» (указ. соч., с. 293–294).

Я сознательно уделил столько внимания воспоминаниям Балабановой, которые проливают свет на внутренний механизм работы ленинского ареопага как в Коминтерне, так и вне его.

Советских людей никогда не баловали объективной картиной принятия решений в высших эшелонах большевистской власти и их некоторых последствий во внутренней и международной жизни, в частности по линии Коминтерна.

Наблюдения Балабановой позволили нам заглянуть за кулисы кремлевского театра абсурда…

Искреннее желание Балабановой помочь делу русской революции после длительного участия в «поварской» работе политической кухни, знакомства с методами работы ленинского паханата при жизни его и после, сменилось полным разочарованием и твердой убежденностью в абсолютной противоположности целей, преследуемых социалистическими и рабочими движениями Запада, и целей большевистского паханата, стойким стремлением порвать всякие связи с краснозвездной обителью аморальщины и покинуть пределы ее территории, на бескрайних просторах которой разыгрывалась жестокая комедия «диктатуры пролетариата».

Но вождь красной сатрапии не горел желанием выпустить из своих кровавых лап свидетеля, близко наблюдавшего работу винтов, болтов, гаек, приводных ремней и зубчатых колес (ПСС. Т. 42. С. 204) его кровавой колесницы, давившей всех не спешивших впрыгнуть в ее нутро и слепо подчиниться его диктату.

Но слишком велика была известность русской социалистки Балабановой на Западе, чтобы можно было без значительных моральных потерь, личных и государственных, втихаря убрать ее физически или запихнуть в какую-нибудь тьмутаракань. «Вождь» мирового пролетариата еще в определенной степени дорожил общественным мнением международного рабочего движения, еще требовалась его помощь для окончательного закрепления большевистской власти в России.

И скрепя сердце он разрешает Балабановой покинуть родину. Хотя и этот «великодушный» жест он мажет дегтем беспринципности: предлагает принципиальной Балабановой написать памфлет на Серрати. На что надеялся неизвестно. Естественно, Балабанова отказалась. В конце 1921 года она покинула Россию.

После бегства из России, проживая в течение десятков лет в Западной Европе, пребывая в ее различных странах, Балабанова вблизи соприкоснулась с последствиями преступной политики вождей Коминтерна. Она глубоко была убеждена в том, что только раскольническая деятельность Кремля в среде социалистического и рабочего движения Запада проложила дорогу к власти Муссолини и Гитлеру. Вся политика Коминтерна в конечном итоге торила дорогу в западных странах приходу к власти фашистов. Раскольническая политика основоположника европейского фашистского движения Ленина среди итальянского рабочего движения проложила дорогу к власти фашисту Муссолини.

Разнузданная пропаганда в странах Запада сталинского тезиса о том, что «главным врагом в рабочем движении являются социал-демократические партии Второго интернационала» (из выступления Бухарина 9 августа 1928 года на VI Конгрессе Коминтерна в Москве. Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1989. С. 194), обеспечила победу на выборах 1932 года фашисту Гитлеру.

Раскольническую деятельность по развалу рабочего движения на Западе и созданию коммунистических коминтерновских ячеек (и партий) обязаны были исполнять все советские представительства в западных странах (и восточных. Б.) «“первые портные” мировой революции и организаторы Третьего интернационала» (Исторический архив. № 1. 1992. С. 69–70).

После полутора десятка лет работы этих «портных» некогда единое поле социалистического и рабочего движения Запада было разодрано в клочья социал-демократы, коммунисты, анархисты, профсоюзы и пр., а инициаторы этого раздора большевистские лидеры вбивали все новые колья, не давая возможности осколкам объединиться против все более наглеющих фашистов, особенно в Германии. Апофеозом этой искусственно насаждаемой Кремлем розни стала победа Гитлера в избирательной кампании 1932 года над разрозненными социал-демократами и коммунистами, то есть Сталин своей раскольнической политикой проложил путь к власти фюреру. Об этом его страстные апологеты вчера и сегодня — стараются умалчивать. Сказать-то нечего!

Как предполагает Резун-Суворов, Вторую мировую войну большевики предприняли 13 ноября 1918 года, на третий день после Первой (Суворов В. Последняя республика. Почему Советский Союз проиграл Вторую мировую войну? М.: АСТ, 2008. С. 45), которая закончилась 11 ноября 1918 года. 13 ноября 1918 года Россия в одностороннем порядке разорвала Брестский мир, и Красная Армия двинулась на запад расширять мировую революцию. 29 ноября 1918 года сформировано коммунистическое правительство Эстонии, 14 декабря Латвии, чуть позже Литвы (указ. соч., с. 36). От дальнейшего движения на запад отвлекли внутренние проблемы.

Возвратились к решению возобновить наступление на запад в июле 1920 года, когда положение большевиков внутри более-менее стабилизировалось. Были разбиты Колчак, Деникин, Юденич. И хотя по всей России полыхали многочисленные крестьянские восстания, но они, разрозненные, угрозы для большевистской власти, имевшей пятимиллионную Красную Армию, не представляли. Поэтому дело мировой революции можно было отстаивать более уверенно и напористо. Да и высокий накал революционного брожения в Европе как бы подсказывал: «Приходи и владей!» Это рождало у большевистских вождей чувство эйфории от близости мировой революции, и пророк ее — Ульянов-Ленин трубил об этом чуть ли не в каждом публичном выступлении. В марте 1920 года он убежденно пророчествовал не только о скором свершении мировой революции, но и о неизбежности войны между Англией и Францией, о смерти реформизма и прочей интернационально-революционной галиматье (ПСС. Т. 40. С. 203–211).

Опьяненные победами на внутренних фронтах, большевики сгоряча отвергли ноту Керзона, министра иностранных дел Англии, предлагавшего установление мира между воюющими Россией и Польшей по так называемой линии Керзона, выгодной для России. В состоянии горячечной лихорадки скорее раздуть пламя мировой революции, советизировать Европу большевистские лидеры демонстративно заявили: «Плевать нам на Лигу Наций, идем вперед» (Исторический архив. № 1. 1992. С. 18, 22). И 12 июля 1920 года армия красных мародеров перешла линию Керзона. Далее Ленин констатирует: «Переход линии Керзона это перемена всей внешней политики, всемирной политики советской власти… до этого мы вели с Антантой оборонительные бои, с переходом наступательные, вооруженной силой… Мы решили прощупать штыком Польшу, которая является опорой всего Версальского договора, рожденного Лигой Наций» (Исторический архив. № 1. 1992. С. 15–19).

12 июля 1920 года Ленин телеграфирует Э. М. Склянскому (зампред Реввоенсовета республики):

«Т. Склянский! Международная обстановка… требует бешеного ускорения наступления на Польшу. Делается ли? Все ли? Энергично ли?» (ПСС. Т. 51. С. 238).

Наступление на Польшу развивалось энергично и успешно. И имперские амбиции начинают буквально душить Ильича.

23 июля 1920 года Ленин направляет в Харьков Сталину телеграмму: «Положение в Коминтерне превосходное. Зиновьев, Бухарин и я думаем, что следовало бы поощрить революцию тотчас в Италии. Мое личное мнение, что для этого надо советизировать Венгрию, а может, также Чехию и Румынию. Надо обдумать внимательно. Сообщите ваше подробное заключение…» (Пятницкий… С. 84).

В ПСС Ленина (5-е издание, т. 41, май ноябрь 1920 года) этой телеграммы нет! Откровенный экспорт революции поджигатели мирового пожара решили не демонстрировать.

После «внимательного обдумывания» кремлевский паханат сошелся во мнении, что революцию в Европу надо нести через Польшу.

Уместно напомнить, что во время июльского польского похода работал II конгресс Коминтерна, который в своем обращении к воинам Красной Армии войну с Польшей провозгласил «самой справедливой войной, какую когда-либо знала история. Вы воюете не только за интересы Советской России, а за интересы всего трудящегося человечества, за Коммунистический интернационал» (Пятницкий… С. 84).

После этого обращения последовал приказ Тухачевского (командующего Западным фронтом): «Вперед, на Запад! На Варшаву! На Берлин! На штыках мы принесем трудящемуся человечеству счастье и мир!» (указ. соч., с. 84).

В первом захваченном городе в конце июля 1920 года был создан Временный революционный комитет Польши, в состав которого вошли Ф. Дзержинский (глава его. Б.), Ф. Кон, Ю. Мархлевский и др. На освобожденной территории ревком взял всю полноту политической власти и выпустил «Манифест к польскому народу городов и сел», на основании которого «фабрики и шахты следует вырвать из рук капиталистов и спекулянтов. Они переходят в собственность народа… Помещиков следует изгнать, а управлять поместьями будут батрацкие комитеты. В городах управление берут в свои руки депутаты рабочих, в деревнях создаются сельские Советы» и т. д. (ПСС. Т. 51. С. 441).

Принести счастье человечеству в этот раз не удалось. Польский народ, наслышавшийся о большевистском счастье на штыках, повидавший его вблизи и испытавший на собственной шкуре, категорически его отвергал и в гневе патриотического подъема изгнал красных оккупантов не только за пределы своей страны, но и далеко за линию Керзона. Поверженная Россия запросила мира и получила его уже на невыгодных условиях. Польская авантюра обернулась сокрушительным провалом. 100 000 красноармейцев попали в плен. Как говориться, жадность фраера сгубила.

Но и после провала польской авантюры Ленин готов был продолжать и впредь подобную политику: «Основная наша политика осталась та же. Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению. Мы уже надорвали Версальский договор и дорвем его при первом удобном случае… несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца» (Исторический архив № 1. 1992. С. 25, 27). В этих словах Ленин раскрывает кредо всей будущей политики Советского государства сокрушение мировой системы капитализма. И если новая мировая война будет способствовать осуществлению этой задачи ее надо развязать. Этим и займется его преемник и лучший ученик Иосиф Сталин.

Проигрыш польской компании не обескуражил закоперщиков мировой революции. Неуемен был задор ее кочегаров. Ленин еще полон веры в близкую победу Коминтерна во всем мире. Задерживается революция на Западе? Поможем ей на Востоке! Вон как бурлит пламя национально-освободительной борьбы в Китае, Индии, Афганистане, Персии, Турции!

Подготовка к завоевательным коммунистическим походам для распространения социалистического счастья в бывшие среднеазиатские колонии России и в сопредельные с ней страны Азии началась еще со второй половины 1918 года, когда громыхала Первая мировая и велись ожесточенные братоубийственные бои в самом центре России. Среди мусульман Средней Азии лихорадочно велась работа по созданию коммунистических ячеек, подготовке коммунистических агитаторов. Агитационная и вербовочная работа проводилась и среди турецких военнопленных, которых в России было не менее 63 000 человек (Персиц М. А. Застенчивая интервенция. О советском вторжении в Иран и Бухару в 1920–1921 годах. М.: Муравей-Гайд, 1999. С. 17). Итогом этой общей работы стал I съезд коммунистов-мусульман 4-12 ноября 1918 года в Москве. На нем выступил нарком по делам национальностей Сталин, нацелив собравшихся на готовность к борьбе за освобождение их стран от оков империализма (Персиц… С. 18).

Политически неразвитые коммунисты-мусульмане, еще не вырвавшиеся из тенет средневековья, простодушно внимавшие речам отпетого кремлевского демагога, не осознавали, что за этими речевыми оборотами скрывается стремление его автора навязать народам, пытающимся избавиться от одной формы национальной зависимости, более изощренную форму новой кабалы.

В октябре 1919 года уже Ленин требует от Ш. З. Элиавы, члена РВС Восточного и Туркестанского фронтов, срочно создать военно-промышленную базу в Туркестане и организовать закупку оружия в Европе и Америке: «Денег мы не пожалеем, пошлем довольно золота и золотых иностранных монет» (Персиц… С. 23).

Для чего требовались Ленину военные базы и оружие в конце 1919 года в Средней Азии? На этот вопрос он сам и ответил на II Всероссийском съезде коммунистических организаций народов Востока 22 ноября 1919 года: «Мы верим, что пролетариат Запада не победит без помощи трудящихся масс всех угнетенных колониальных народов, и в первую голову народов Востока… Задача в том, чтобы пробудить революционную активность к самодеятельности и организации трудящихся масс, независимо от того, на каком уровне они стоят, перевести истинное коммунистическое учение… на язык каждого народа… и слиться в общей борьбе с пролетариями других стран», чтобы «общими усилиями коммунистических организаций Востока… успешно» эту борьбу довести «до полной победы над международным империализмом» (ПСС. Т. 39. С. 330–331).

Вот такую задачу ставит неугомонный экстремист-террорист Ильич перед коммунистами только еще проснувшихся для освободительной борьбы за независимость народов Востока, никогда не слышавших ни о социализме, ни о коммунизме, тем более о Марксе, почитавших единственными святынями Коран и его пророка Магомета, еще и не думавших разрывать пуповину зависимости от своих феодалов и свято чтивших примат частной собственности. Но Ленина ни на йоту не беспокоила просвещенность темной полусредневековой туземной массы относительно азов коммунистического учения. Его задача заключалась в том, чтобы эти народы под руководством своих коммунистических разбойников-феодалов освободились от колониальной зависимости, а уже потом, при взятии туземными вождями-коммунистами власти в своих странах, опытные ленинские педагоги помогут им скрутить собственные народы в бараний рог, закрыв мечети и заменив Коран на цитатники Маркса и Ленина. Ленин был убежден, что как в России, в которой большевики на волне буржуазных потребностей влезли на престол власти, так же и на Востоке мусульмане-большевики с помощью большевиков российских да впридачу с Красной Армией, оседлав волну народно-освободительной борьбы, по сути, ранних буржуазных революций, тоже захватят власть, расширив географическую зону влияния ленинского большевизма. Хотя наступление велось под флагом борьбы с международным империализмом, но Ленин старался не выпячивать свою помощь коммунистическим руководителям народов Востока, ведущих эту борьбу. Это слишком явно демонстрировало бы экспорт революции, он наставляет своих эмиссаров проводить агитационную работу так, чтобы «внушить туземному населению представление и убеждение, что советские люди не могут быть империалистами, не могут даже иметь империалистических замашек» (ПСС. Т. 51. С. 97).

Соглашусь с экстремистом Ульяновым, что рядовые советские люди империалистических замашек не имели. Ими в избытке были отягощены Ленин и его уголовная команда, уже наяву грезившая себя на престоле власти земного шара.

Понимал Ильич, что если эту работу по расшатыванию государственных устоев в соседних странах вести топорно, то это дезавуалирует ее организаторов как безумных провокаторов от коммунизма. Поэтому он и не жалел денег на подкуп самых идеологически изощренных аморальных людей (как на Западе, так и на Востоке), готовых сеять семена раздора в своих странах с целью захвата власти, выполняя в будущем роль коминтерновских марионеток. И обратите внимание на время промота государственных средств молодой Советской республики 1918-19 годы! Это годы триумфального шествия косы смерти от сыпняка, голода и холода, болезней. Города замерзают без топлива, транспорт разбит, повальный голод косит людей, экономика разрушена, и на этом фоне всеобщего бедствия у Ленина оказывается «много денег» для подрывной работы в соседних странах! Наплевать на собственный народ давай всемирную революцию! Видимо, очень переживал за собственную шкуру, что без совершения всемирной революции не удержать власть в стране одинокого социализма! А власть не удержишь виселицы или четвертования не избежать! Поэтому и душил массовым террором собственный народ и сеял восстания в соседних странах денег-то награблено у народа немерено!

Не буду утомлять читателя дальнейшими перипетиями завоевательных походов на восток большевистского Македонского. Все они за пределами среднеазиатской России закончились провалом. Остановлюсь лишь на их некоторых переломных этапах.

Для более полного удовлетворения интереса по данному вопросу советую прочитать небольшую работу М. Персица «Застенчивая интервенция». Занимательное чтиво! А пока о переломных этапах…

29 августа 1920 года войска Туркфронта под командованием Фрунзе, не дождавшись восстания народных масс в Бухаре (излюбленный тактический прием большевистских македонских по просьбе якобы восставшего народа вторгнуться на облюбованную территорию частями Красной Армии и т. д.), вошли в Бухару и через несколько дней очистили ее от войск эмира. 8 сентября (согласно энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР». М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 8, — 8 октября 1920 года) была провозглашена Бухарская народная советская республика.

В январе 1920 года Красная Армия заняла другую бывшую российскую колонию — Хиву, свергнув, разумеется, по воле народа, правившего там Джуманд-хана и в апреле 1920 года провозгласив образование Хорезмской народной советской республики (указ. соч., с. 642).

Более драматично осуществлялись попытки советизации южного соседа России Персии силами Персидской красной армии под общим руководством С. Орджоникидзе. После длительной борьбы с 1918 по ноябрь 1921 года на северо-восточных, северных и северо-западных территориях Ирана и неоднократных походов на Тегеран попытки просоветски настроенных персидских ханов одолеть шахские войска, поддержанные Англией, закончились провалом. После многочисленных взаимных интриг и упреков в предательстве, внутренней свары в среде советских интервентов и их местных пособников в ноябре 1921 года вся территория Ирана была очищена от остатков Персидской красной армии и банд феодалов-коммунистов, была восстановлена власть шаха.

Эпилог персидских походов большевистского Македонского я закончу словами автора «Застенчивой интервенции»: «…долголетнее освободительное движение в Гиляне, с 1918 года направлявшее удар против Англии и шаха, в ноябре 1921 года трагически закончило свой тернистый путь. Его естественное развитие было жестоко изуродовано и тяжко ослаблено в результате вооруженного вмешательства Красной Армии. Советская интервенция, проходившая под флагом помощи национально-освободительному движению Кучек-хана, в действительности оказалась акцией его подавления и насильственного навязывания народу социалистических порядков советского образца. Вооруженная попытка ленинцев советизировать Персию, поставить иранских коммунистов у руля страны и таким образом открыть фронт мировой революции на Востоке полностью провалилась» (Персиц… С. 186).

На этом авантюрные планы большевистского Македонского коммунизировать Среднюю Азию не закончились. Он вдруг воспылал надеждой с помощью врангелевских солдат, расположенных близ Константинополя, реализовать мечту русских царей утвердиться на берегах Передней Азии, берегах Босфора, прибить советский щит на вратах Царьграда. Эта идея, подброшенная ему главой НКИД Чичериным, в апреле 1921 года была на Политбюро в составе Ленина, Сталина, Молотова, Радека, Каменева и др. одобрена.

В начале мая об этом плане узнал Троцкий, не участвовавший в том заседании Политбюро, и всю затею с покорением Царьграда охарактеризовал как позорную авантюру. Но было уже поздно, процесс пошел…

Для работы среди вчерашних врагов на благо Совдепии были определены эмиссары и выделены немалые суммы денег.

Но в результате определенных проволочек время было упущено, число врангелевских солдат и необходимого оружия резко сократилось. Для восполнения потерь необходимо было выделить новые немалые денежные суммы, десятки дополнительных агитаторов и пр. Проблема стала неразрешимой и от нее отказались (указ. соч., с. 187–190). Так закончилась еще одна авантюра кремлевских империалистов по расширению географии мировой революции.

Провалы на востоке не охладили пыл кремлевских поджигателей. Отсутствие послевоенной политической стабильности в Германии, Австрии, Италии, интенсивная деятельность коминтерновских кротов по разжиганию национальной розни в этих странах иногда вызывали в них политические кризисы, которые порождали у лидеров Коминтерна новые надежды на захват власти коммунистами.

Коминтерновские агенты хорошо поработали в Германии, пережившей тяжелое экономическое положение, там рабочие были отзывчивы на кремлевскую пропаганду, да и щедрая финансовая подкормка в значительной степени подогревала мятежный дух германских пролетариев, не обремененных материальными излишествами. И в результате активной деятельности коминтерновских агентов удалось сформировать довольно мощную и самую многочисленную в Западной Европе немецкую коммунистическую партию. И когда летом 1923 года в Германии разразился политический кризис, вновь обострилась классовая борьба, у вождей Коминтерна возникла иллюзия возможности использовать ее накал для захвата власти германской компартией. Туда для нелегальной деятельности и руководства восстанием были направлены политические деятели Коминтерна. Для реализации намеченных целей советское правительство выделило 300 миллионов золотых рублей (Пятницкий… С. 90).

Э. Тельман, лидер германских коммунистов, пытался остудить авантюристический пыл руководства КПГ и Коминтерна ссылкой на преждевременность вооруженного захвата власти, так как рабочий класс Германии еще не готов ни политически, ни организационно к вооруженному захвату власти (указ. соч., с. 92). Тщетно.

В конечном итоге намеченное на 9 ноября 1923 года восстание провалилось, разрозненные выступления вооруженных рабочих были подавлены, а КПГ распущена (указ. соч., с. 94).

Потерпели поражение и попытки захвата власти болгарскими коммунистами в сентябре 1923 года (указ. соч., с. 95).

Потерпел неудачу и организованный руководством Коминтерна коммунистический мятеж в Эстонии в начале декабря 1924 года (указ. соч., с. 102).

Вторая попытка болгарских коммунистов взять власть в апреле 1925 года также потерпела поражение (указ. соч., с. 103).

Систематические поражения задуманных Кремлем восстаний в капиталистических странах вынудили его временно ограничить повстанческую деятельность Коминтерна, хотя подрывная деятельность в этих странах не прекращалась. Да и решение внутренних задач требовало немалых средств и внимания, без осуществления которых невозможно было и помышлять о дальнейшем продвижении мировой революции. Начинается эпоха сплошной коллективизации и форсированной индустриализации. К середине тридцатых годов, после неслыханного в истории истязания физических и духовных сил народа, Советская Россия обросла индустриальными мускулами и современной оборонной мощью.

Тут подоспели и события в Испании, где в 1936 году власть захватили коммунистические радикалы, щедро снабжаемые Коминтерном (Телицын В. Пиренеи в огне. М.: ЭКСМО, 2003. С. 11). Испанские патриоты во главе с Франко не стали ждать, когда испанские лидеры перережут их, их семьи, друзей, знакомых по примеру российской бойни 1917–1922 годов, и подняли в середине июля 1936 года мятеж. Началась братоубийственная война 1936–1939 годов.

На помощь испанским радикалам из Советского Союза потянулись караваны судов с танками, самолетами, артиллерией, стрелковым вооружением, боеприпасами, продовольствием и прочей военной амуницией, а также военными специалистами.

За годы испанской авантюры в Испанию из СССР было доставлено (по советским источникам): 648 самолетов, 1186 арторудий, 340 минометов, 20 486 пулеметов, 497 813 винтовок, 862 миллиона патронов, 3,4 миллиона снарядов, 110 000 автомобилей, 4 торпедных катера. По антигитлеровским источникам 1000 автомобилей, 900 танков; по испанским 500 танков, около 2000 арторудий, 1008 самолетов (указ. соч., с. 96). Цель Сталина в Испании была не только привести коммунистов к власти, но и ослабить военную мощь Гитлера, тоже поставлявшего вооружение Франко, поэтому он старался конфликт затянуть (указ. соч., с. 99). Советских «добровольцев» предупредили, что в случае предательства, пленения пострадают их родственники. Угрозы были исполнены в отношении летчиков, попавших в плен к франкистам, после освобождения они были репрессированы (указ. соч., с. 104). При угрозе пленения «добровольцы» кончали самоубийством (указ. соч., с. 134).

Через Испанию прошли примерно 600 советников, оказавших помощь испанскому коммунистическому правительству в формировании армии, испытаниях новейшей техники, организации тактических операций и т. п. (указ. соч., с. 119).

В целом испанская авантюра Кремля обошлась казне примерно в 500 миллионов долларов, да советские профсоюзы вытащили из карманов трудящихся 277 миллионов рублей за 1936–1939 годы (указ. соч., с. 82, 254). 90 % советских советников по возвращении в СССР были расстреляны (указ. соч., с. 374). Вина: не справились с заданием. Опыт проведения современной войны с применением новейшей техники был утрачен!

Следующей и более затратной кремлевской авантюрой была попытка Сталина советизировать Финляндию в ноябре 1939 года, вошедшая в историю как советско-финская война 1939–1940 годов. Агрессия разыгрывалась по известному большевистскому шаблону: в такой-то стране народ восстал против ненавистных угнетателей и просит помощи от государства трудящихся Советского Союза. Советское правительство, неравнодушное к тяготам угнетаемого народа, естественно, решило оказать ему братскую помощь. Советские войска захватывают ближайший к советской границе город Териоки, и в нем якобы восставшие создают народное правительство Финляндской демократической республики, которое заключает с правительством СССР различного рода договоры, в том числе о передаче Советскому Союзу финской территории площадью в 3970 кв. км (Марков М. Финляндия. Гос. изд-во полит. лит-ры, 1939. С. 41).

В канун нападения на Финляндию ТАСС было опубликовано официальное сообщение. Привожу его полностью: «Финляндский народ поднялся на борьбу за осуществление своих вековых чаяний. Под знамена Финляндской Демократической Республики собрались лучшие сыны многострадального народа рабочие и крестьяне. Доблестные сыны советского народа помогают дружественному финляндскому народу изгнать тиранов и палачей каяндеров, таннеров, маннергеймов, затеявших по указке своих империалистических хозяев войну против СССР отечества трудящихся всего мира.

В истории Финляндии открыта новая страница. Народное правительство, опирающееся на трудовой народный фронт, провозгласило на весь мир свободу и независимость Финляндии. Отныне в героических боях с ненавистным ему последним правительством капиталистов и помещиков финляндский народ обретает свое право на счастливую и радостную жизнь.

Сотрудничество Советского Союза с Финляндией закреплено в договоре о взаимопомощи и дружбе между Советским Союзом и Финляндской Демократической Республикой. Новыми узлами солидарности связывает борьба дружественные народы. Совместными усилиями они ликвидируют опасный очаг войны, очистят путь для расцвета народного хозяйства, культуры, для осуществления вековых национальных чаяний финского народа» (указ. соч., с. 3).

Советизировать Финляндию не удалось. С помощью западных стран, особенно Германии, Финляндия сохранила независимость. Попытки Сталина вернуть Финляндию в зону российского влияния дорого обошлись советскому народу. Из 333 084 человек потерь безвозвратные составили 126 875 человек (Россия и СССР в войнах XX века… С. 195, 208).

Людские потери Финляндии составили 48 243 убитыми и 43 000 ранеными (указ. соч., с. 212).

Эта война подорвала престиж Красной Армии в международном общественном мнении в ее высокой боеспособности и была учтена Гитлером при его решении о нападении на СССР.

Был и позитив для СССР в этой войне. На основании мирного договора между СССР и Финляндией от 12 марта 1940 года северная граница от Ленинграда отодвигалась до Выборга, к СССР отходили несколько островов в восточной части Финского залива и пр.

Согласно пакту о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939 года, осенью 1939 года Западная Украина и Западная Белоруссия были присоединены к СССР, в июне 1940 года к СССР была присоединена Бессарабия и летом этого же года Литва, Латвия и Эстония.

В 1943 году Коминтерн по решению Сталина был распущен, хотя он высказывался за его роспуск еще в апреле 1941 года ради сохранения дружественных отношений с Гитлером, но нападение Германии на СССР приостановило эти планы (Известия ЦК КПСС. № 12. 1989. С. 214–215). Коминтерн был распущен, но дело его не умерло. В результате разгрома Германии и Японии в 1945 году Сталин включил в зону своего влияния Болгарию, Румынию, Венгрию, Чехословакию, Польшу, а на востоке Северную Корею. Образовался так называемый социалистический лагерь с полным подчинением диктату Москвы. Китай благодаря огромной материальной помощи Советского Союза также выпал из капиталистической системы, но благодаря своим огромным размерам, мощной коммунистической партии и многочисленной армии сохранил политическую независимость от Москвы.

В 1950 году Сталин и глава КНДР Ким Ир Сен пришли к выводу о возможности захвата Южной Кореи. 25 июня 1950 года северокорейские войска вторглись на территорию Южной Кореи. К середине сентября того же года 95 % территории южного соседа оказалось в руках северного (Война в Корее 1950–1953. СПб.: Полигон, 2000. С. 8). Уж близок, близок миг победы! Но происходит непредвиденное двумя величайшими полководцами. В тылу северокорейской армии, близ Сеула, высаживается пятидесятитысячный корпус американской армии, к которому вскоре присоединяются многочисленные войска ООН. Началась затяжная жестокая война, которая продолжалась бы неизвестно сколько, но в марте 1953 года умирает Сталин. Новое советское руководство решило не расточать материальные ресурсы, необходимые для послевоенного восстановления народного хозяйства, и в июне 1953 года между двумя корейскими государствами было заключено перемирие. Таков был провал последней сталинской авантюры по расширению зоны социализма.

Со смертью Сталина экспорт революции не прекратился. Он видоизменился. Советское руководство осознало, что лобовой атакой капитализм не прошибешь. Была сделана ставка на подчинение руководства национально-освободительных движений Африки и Азии диктату Кремля. Хотя щедрая помощь коммунистическим партиям всех стран продолжала сохраняться в надежде, что они в случае стечения благоприятных обстоятельств смогут взять власть в своих странах. Такой захват власти мог произойти в Чили в 1973 году, но армейский генерал Пиночет вовремя сориентировался и совершил переворот, попытка установления коммунистической диктатуры провалилась.

В новых исторических условиях Кремль стал проводить более гибкую политику в отношении стран, освобождающихся от колониальной зависимости. Руководителям этих стран достаточно было съездить в мекку социализма Москву, полобызаться с кремлевскими небожителями, наобещать им, что они будут строить социализм, и широкая, зачастую безвозмездная экономическая помощь потекла в эти страны. И в 60-е годы XX столетия мы были свидетелями такого безумного транжирства государственных средств. Не скупились и на военные поставки и военных специалистов. Где их только не было в те годы в Азии или Африке! За неизвестно какие заслуги руководители африканских стран стали обладателями высшей награды Героя Советского Союза (президенты Насер, Бен Белла и др.). По всей Африке строились плотины, больницы, школы, дороги и т. д., хотя сами строители продолжали жить в бараках и перебиваться от получки до получки. В магазинах десятки лет не было мяса, качественных колбас, в молочных продуктов достаточном количестве и пр. От низкосортной одежды и обуви ломились склады и магазинные полки это никак не подвигало руководство к совершенствованию технологических линий, пересмотру сельскохозяйственной политики и т. п. С начала шестидесятых годов стали десятками миллионов тонн ежегодно закупать зерно. И со всех трибун и плакатов одновременно безудержная болтовня о преимуществе плановой экономики хозяйства и прочих мифических успехах в сфере социального благосостояния. Никита дарил заводы, его жена Нина Петровна самолеты. Были уверены, что столь щедрая экономическая помощь навсегда пристегнет руководство этих стран к колеснице социалистического лагеря. Всесторонняя помощь не прекращалась и после отставки Хрущева. Любвеобильный Брежнев еще горячее целовался с руководителями стран, вставших на путь социализма. Весь мир смеялся над кремлевскими доброхотами и сочувствовал советским людям, терпящим таких руководителей-промотов, заранее зная, что эта обширная и бесконечная помощь мировой нищете обернется в конечном итоге для Советского Союза безвозвратными потерями. Так и вышло. С крушением СССР за странами, строившими социализм за счет щедрой советской экономической и военной помощи, остались долги на сотни миллиардов долларов, которые они нам «простили». Вот плачевный итог всемирной отзывчивости кремлевских доброхотов за счет страданий собственного народа, на благосостояние которого им было всегда наплевать.

Последняя авантюра кремлевских маразматиков, почему-то решивших, что их путь на восток по географическому расширению социалистического лагеря будет более успешным, чем у первого кремлевского Македонского, — это военное вторжение в Афганистан в конце декабря 1979 года. Некоторые нынешние ура-патриоты эту чистой воды агрессию пытаются оправдать тем, что, мол, «в Афганистане наши военные защищали нашу Родину на дальних подступах» (Д. Аграновский. «Советская Россия». 17.02.2015). Детский лепет! С такой мотивировкой можно оправдать военное вторжение в любую страну. Авантюра длилась почти десять лет по февраль 1989 года, обошлась в 15 000 убитых и 53 000 раненых солдат и офицеров, падение экономики и благосостояния народа, неисчисляемое горе в семьях, потерявших своих сынов, отцов и дочерей, обвальную потерю политического авторитета Советского Союза в международном общественном мнении, общее недовольство и даже ненависть советских людей к кремлевским правителям. Эти недовольство и ненависть были умело использованы Горбачевым и его заокеанскими наставниками в годы катастройки для развала и похорон СССР.

Таков бесславный конец Коминтерна. Организация, поставившая своей целью весь земной шар превратить в единую Советскую республику, надорвалась под тяжестью безумной задачи безумных руководителей и похоронила себя и собственную страну. По разуму и венец.

Часть VI. ГУЛАГ (Главное управление лагерей)

Впервые, по-моему, аббревиатуру «ГУЛАГ» стал в отечественной литературе употреблять И. Солоневич, сам вместе с сыном и братом отсидевший в Свирском лагере Беломоро-Балтийского комбината в 1933-34 годах и опубликовавший в 1936 году в Болгарии книгу «Россия в концлагере». И хотя об ужасах исправительной системы Советского Союза на Западе писалось немало, подлинно мировая известность ее пришла после выхода «Архипелага ГУЛАГ» А. Солженицына.

Алла Головина, эмигрантка первой волны, признает, что «для нас “Архипелаг ГУЛАГ” не был открытием, но броню равнодушия Запада к русской боли пробил Солженицын» (Головина А. «Вилла “Надежда”». М.: Современник, 1992. С. 355).

Спорадические сообщения западной прессы о жестокостях гулаговской системы в течение длительного времени не вызывали у западного обывателя широкой возмутительной реакции — настолько ее бесчеловечность не укладывалась в рационально-демократическое сознание западного человека. «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына буквально взорвал это болото равнодушия. И многие гиды американских выставок 70-х годов в СССР в личных разговорах подтверждали тезис Головиной о том, что если до Солженицына мало кто верил в глубокую правду гулаговского произвола, списывая это на издержки холодной войны, то после публикации «Архипелага» картина буквально поменялась на противоположную, и, я уверен, «империя зла» Рейгана была отражением широкого общественного мнения Запада.

Освещая историю Советской России, невозможно пройти мимо системы, в течение десятилетий специализировавшейся на воспитании нового человека социалистической эпохи методом «пролетарского принуждения во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью», который «является… методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» (Бухарин Н. И. Проблемы теории и практики социализма. М.: Издательство полит. литературы, 1989. С. 168). Эта цитата взята из работы Бухарина «Экономика переходного периода», и посвящалась она Ленину в связи с его пятидесятилетием. Ленин, прочитав вышеприведенный абзац из работы Бухарина, до глубины души был тронут находкой «любимца партии» и относительно этой главы оставил восторженную запись: «Вот эта глава превосходна!» (указ. соч., с. 451). Чем умилился большевистский людоед? Тем, что он воспитал достойную поросль духовных преемников-наследников, которые ради достижения партийных целей расстреляют любое количество контриков (читай: недовольных звериной политикой большевиков). Это не рохля Плеханов, который «…не мог стрелять по своим» (Капустин… С. 75). Бухаринское принуждение к труду во всех своих формах очень по душе пришлось «певцу деклассированных элементов» Горькому (в начале ХХ века Горького в России многие считали «певцом деклассированных элементов», а не пролетарским писателем, Григоров, с. 83), вернувшемуся под сталинским давлением в 1928 году из Италии, человеку морально сломленному и цеплявшемуся за жизнь. Только этим можно объяснить его дифирамбы в адрес Сталина, его палачей и рабского труда после путешествия по Беломоро-Балтийскому каналу. Он с пафосом констатирует: «Идея перевоспитать людей в лагерях трудом — замечательно здоровая и красивая…» (Горький М. Статьи, доклады, речи, приветствия. 1933-36. Т. 27. М., 1953. С. 63).

Думаю, Горький был не так прост, чтобы не понимать мишуры разыгрываемого перед ним спектакля. Но в какой-то момент, еще будучи в Италии, он под давлением сталинских эмиссаров, влекомый инстинктом самосохранения, принял решение играть по правилам главного режиссера страны: вернуться домой и своим высоким писательским авторитетом одобрить все творимое там Сталиным, «человеком огромного сердца и ума» (указ. соч., с. 452), и его питомцами-чекистами, инженерами «перековки душ» (указ. соч., с. 74), работа которых — «это демонстрация гуманизма пролетариата» (указ. соч., с. 509).

Представляю, насколько «певцу босяков», возможно, некомфортно было признаваться себе в собственном моральном падении, в отказе от самого себя, от ранее писанного. А писал он о вождях новой власти и пролетариате тех дней совершенно противоположное ныне излагаемому. В те дни он был полон морального мужества и позволял себе говорить о них все, что думает. А думы его и суждения были весьма категоричны.

Октябрьский переворот Горький назвал авантюрой («Литературное обозрение». № 9. 1988. С. 96). Горький о большевизме как идеологии: «Большевизм — национальное несчастье, ибо он грозит уничтожить слабые зародыши русской культуры в хаосе возбужденных в них диких инстинктов» (Мирек… С. 289).

Горький после захвата власти большевиками: «Слепые фанатики и бессовестные авантюристы… это путь к анархии, к гибели пролетариата и революции» (указ. соч., с. 97).

По Горькому, рабочий класс «…ждет голод, полное расстройство промышленности, разгром транспорта, длительная кровавая анархия, а за нею — не менее кровавая и мрачная реакция» (указ. соч., с. 97).

Горький предостерегает: «…русский народ заплатит за это озерами крови», обвиняет ленинцев в догматизме, нечаевщине, в безжалостном опыте над русским народом, обреченном на провал (указ. соч., с. 97).

Горький иронизирует по поводу широко афишируемого тезиса: «Пролетариат — творец новой культуры» (указ. соч., с. 102). Вот его творчество: за время революции с 25 октября по 7 декабря 1917 года совершено 10 000 самосудов (указ. соч., с. 102).

Грубость представителей «правительства народных комиссаров», действующих «от имени пролетариата и социальной революции», общее явление, проявление торжества звериного быта, азиатчины. Это — «бунт зоологических инстинктов без социалистов по духу» (указ. соч., с. 103). «Процветает бесшабашная демагогия, революция идет вглубь: чернорабочие объявляют слесаря, токаря, литейщика “буржуями”… Мало-мальски развитый рабочий в среде обалдевшей массы становится чужим среди своих» (указ. соч., с. 103). «В этой бойне самое страшное — я не вижу духовного возрождения. Новое начальство столь же грубо, как старое, только еще менее внешне благовоспитанно» (указ. соч., с. 103).

Горький о вождях Смольного: «Сектанты и фанатики, возбуждая несбыточные в условиях действительности надежды и инстинкты темной массы, изолируют сознательно революционную интеллигенцию» (указ. соч., с. 107).

Ленин поголовно истребляет несогласно мыслящих (указ. соч., с. 107). Вот за такую правду о самом себе Ленин и разрешал сатрапу северной столицы Зиновьеву постоянно вредить Горькому и его друзьям — ущемлять в дровах, продовольствии, обысках у Горького и т. п. («Литературное обозрение». № 12. 1988. С. 100).

«Советская политика насквозь пропитана страхом перед массой и лестью ей — тут бесполезно говорить о совести, справедливости, уважении к человеку, то есть о “сентиментальностях” с точки зрения большевиков, но без чего нельзя жить» («Литературное обозрение». № 10. 1988. С. 107).

«Ко мне отовсюду приходят письма о зверствах большевиков» («Литературное обозрение». № 12. 1988. С. 89).

«Я буду твердить русскому пролетариату: тебя ведут на гибель, тобою пользуются как материалом для бесчеловечного опыта, в глазах твоих вождей ты все еще не человек!» (указ. соч., с. 92).

Можно много еще приводить примеров убийственной критики Горького в адрес Ленина, его наркомов и в целом проводимой ими политики, но, думаю, и этих достаточно, чтобы у читателя сформировался четкий объективный отвратительный образ ее и ее авторов как последних негодяев России.

Ленин долго терпел язвительную критику Горького в адрес свой и своей политики, но в 1921 году терпение лопнуло, и он выгнал Горького в Италию, на отдых. Убить не решился, слишком громкой славой пользовался «Буревестник» в мире, да и сделал немало для материального обеспечения Ленина и его шайки в бытность ее в Европе.

Есть смысл погрузить читателя в общественную атмосферу России первых недель и месяцев большевистской власти, дабы лучше понять причину создания такой экзекуционной системы, как ГУЛАГ.

О буйствах дезертировавшей и опьяненной большевистской демагогией солдатни, бросившей окопы в первые же дни большевистского переворота и сотнями тысяч побежавшей с фронта в свои деревни, детально поведала Мария Бочкарева (Яшка), русская Жанна д’Арк, командир женского батальона смерти, защищавшего Зимний дворец и геройски сражавшегося с немцами — не в пример распропагандированным большевистскими агитаторами солдатам. С этой потерявшей человеческий облик толпой, распираемой жаждой мести, ей пришлось проехать тысячи километров от Петрограда до Томска и обратно, а также от Петрограда до Новочеркасска, став невольным свидетелем диких расправ красногвардейских бандитов над «буржуями», к которым были относимы произвольно все подозрительные — кто чуть лучше одет, тронут культурой, не чумаз, как мешочники-крестьяне, у кого документы не так оформлены (попробуй оформи адекватно документы при самой еще не оформленной власти!), руки слишком чисты и т. п. С особым сладострастием снимали с поездов офицеров, чтобы тут же, за станционными постройками, пустить в расход. Убивали не сразу — сначала залп по ногам, затем беспомощное тело избивали, дырявили штыками, выкалывали глаза — глумились от души, демонстрируя триумфальное шествие ленинской коммунистической нравственности.

Яшка, чудом избежавшая расстрела, запечатлела тысячи изуродованных трупов. И это только за двухнедельное путешествие по железной дороге в одном направлении. Подобные же расправы творились по всей России. Индульгенция на безнаказанность была гарантирована кремлевской бандой.

18 января 1918 года Бочкарева приехала в Петроград. В городе свирепствовал красный террор. В реке на льду было навалено множество трупов убитых и линчеванных офицеров (Бочкарева М. Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера, изгнанницы. М.: Военное издательство, 2001. С. 342).

Выстраивание России как тюрьмы большевики начали с первых дней переворота, поначалу развязав всеобщую вакханалию кровавого произвола с целью запугать обывательское море перед крутостью новой власти, превратив это море в покорное запуганное стадо, которое от посвиста и щелканья бича надсмотрщика только бы вздрагивало и торопилось разбежаться по своим норам и с готовностью исполнить его любое приказание; с целью натаскать орды краснознаменных низов в кровавом произволе над обывательской массой, то есть народом, приучить их к кровавым расправам над беззащитным населением, дабы безбоязненно проводить свою внутреннюю и внешнюю политику.

Городское население затаилось в недовольстве и озлоблении против большевиков, но не было ни сил, ни энергии, чтобы открыто выступить широким фронтом против советской власти. Ленинская шайка взяла Россию врасплох, не готовой к отпору «свалившейся с неба» власти, с первых же дней развязавшей невиданный на Руси физический и моральный террор, чтобы не дать опомниться заснувшей стране. Россию взяли по-воровски, ночью. Страх сковал обывателя: «…люди инстинктивно начинали бояться один другого… только дома, поздно вечером, за крепко запертыми дверями и окнами… говорили, да и то вполголоса, о безобразиях и зверствах… советской власти… сидя в своих квартирах за всеми засовами и замками, ни в чем не повинные люди с наступлением темноты, затаив дыхание, прислушивались, как по улице полз тяжелый грузовик, дрожащими руками крестились и шептали: «Господи, хоть бы живыми попасть в тюрьму!» (Клементьев… С. 53).

Вот такая гнетущая атмосфера окутала Россию с приходом большевистской власти. Правда и то, что немалое число людей, гражданские чувства которых сформировались еще в годы правления последнего царя на ниве общественной деятельности в органах местного самоуправления, в кооперативном движении и прочих общественных организациях, и при новой власти проявили максимум социальной активности в организации различных форм сопротивления кремлевским узурпаторам. Об этом сказано выше.

Большевистские лидеры прекрасно осознавали, что их власть мало кому придется по душе, и потому с первых дней переворота стали строить систему железного занавеса, дабы оградить свое чадо от влияния «тлетворного» Запада, благами которого они пользовались десятки лет. Да и за железным занавесом вольготнее можно было испытывать на своем чаде самые изощренные «педагогические» приемы, по части которых новые властители оказались большими мастерами, которым могли позавидовать инквизиторы всех времен и народов.

Начали 2 декабря 1917 года с приказа Троцкого о визации паспортов при въезде в РСФСР, заверяемых единственным в те дни советским представителем за рубежом В. Воровским, находившимся в Стокгольме.

Новая власть изобрела общие положения о въезде и выезде: паспорта с фотографиями и надлежащими печатями, специальные разрешения со специальными подписями, предусматривались обыски всех (кроме дипломатических сотрудников), конфискация всего недозволенного к провозу, запрещался вывоз документов, могущих повредить экономическим или политическим интересам нового государства. Владельцы подобных документов немедленно арестовывались (Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. М.: Терра, 1991. С. 6–7).

Имей царское правительство подобное законодательство о въезде и выезде, ни один социалистический экстремист не шатался бы в любое время через российскую границу. Преступный либерализм «царских деспотов» был учтен, и большевики закрыли границы с первых дней переворота.

Следующим крупным организационным шагом по закручиванию гаек было создание «чрезвычайки» в середине декабря 1917 года для борьбы с охватившим многие отрасли народного хозяйства саботажем и открытыми выступлениями населения против новоявленных душителей свободы. С целью запугивания населения вновь созданная карательная организация в своем «Еженедельнике ЧК» № 1 за начало 1918 года излагает террористическую концепцию: «…пора, пока не поздно, не на словах, а на деле провести беспощадный, стройно-организованный массовый террор, принеся смерть тысячам праздных белоручек, непримиримых врагов социалистической России, мы спасем миллионы трудящихся, мы спасем социалистическую революцию… Дрожите, палачи рабоче-крестьянской Руси! Не дрогнет рука. Ждите. За вами очередь!» (Смыкалин А. С. Колонии и тюрьмы в Советской России. Екатеринбург, 1977. С. 48).

Авторы обращения не утруждают себя характеристикой таких понятий, как «враг», «палач», что позволяет отнести к ним произвольно кого угодно. Вот и попали, к примеру, две девицы-белоручки, сидящие у окна, в палачи рабоче-крестьянской Руси!

Подобными демагогическими приемами новая власть натравливала краснозвездную шпану на всех, кто не ходил в разорванных штанах и ботинках, не изъяснялся матом и не затуманивал сознание всякого рода бормотухой, а старался даже в это трудное голодное время не терять свое человеческое достоинство. И вот к этим «праздным белоручкам» в лице артистов, адвокатов, писателей и журналистов, врачей и инженеров, управленцев, квалифицированных рабочих, живших, например, в приличных благоустроенных квартирах в Петрограде и внешне вполне похожих на «буржуев» (из рассказов ленинградских инженеров-пенсионеров в пятидесятых годах лично мне) и прочей городской культурной публики, голословно причисленной новой властью к врагам России, средь бела дня и ночи вваливалась полупьяная краснозвездная шпана с целью грабежа и расправы. Грабили и убивали недрогнувшей рукой, наводили революционный порядок, «спасали миллионы трудящихся», очищая Россию от культурного гумуса.

Так подлинные враги России — ленинская банда расправлялись со своими потенциальными критиками, наиболее образованной, культурной частью общества. В Гражданскую бойню уничтожили культуру России, позднее, в годы массовой коллективизации, уничтожили наиболее трудолюбивую часть общества — трудовое крестьянство, погрузив все общество в состояние социальной однородности, в равенство в нищете.

Вернемся к первым неделям большевистской власти.

В том же номере «Еженедельника ЧК» читаем приказ о заложниках, долго скрываемый от мировой общественности, стоивший многим жизней: «Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших их попытках к сопротивлению или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел (подчеркнуто мной. — Б.). Местные губисполкомы должны проявлять в этом направлении особую инициативу. Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора» (указ. соч., с. 48).

В связи с непрекращающимся и расширяющимся сопротивлением народа большевикам Ленин 5 августа 1918 года подписывает постановление «О массовом терроре» (Мирек… С. 60). Но чтобы запустить его в действие, требовался громкий инцидент, мощный импульс. И такой инцидент не заставил себя ждать. 30 августа 1918 года убивают председателя Петроградского ЧК Урицкого, в тот же день в Москве ранят Ленина.

После убийства Урицкого расстреливали семьями, по адресной книге Петрограда, где указывался род занятий и сословие. После покушения на Ленина в Москве, Петрограде и других городах расстреляно 10 000 человек (Мирек… С. 58).

Эти покушения были провокацией, чтобы развязать массовый террор, и есть мнение, что организатором покушения на Ленина был Свердлов (Мирек… С. 59).

В течение всех лет существования большевистской власти советских людей приучили к мысли, что стрелявшая в Ленина Фанни Каплан была не то тут же растерзана толпой, не то в тот же день убита чекистами. Но Мирек в своей книге опровергает это устоявшееся мнение и доказывает, что Каплан не расстреляли, что она 25 лет в Бутырке заведовала культпросветработой и с ней работали его друзья-художники. Ленин, Крупская и Каплан раньше дружили, и есть их совместная фотография (Мирек… С. 58–59).

Существует мнение, что массовый террор большевики ввели после ранения Ленина (Иванова Г. М. История ГУЛАГа. 1918–1958. Социально-экономический и политико-правовой аспекты. М.: Наука, 2006. С. 67). Вышеприведенные документы показывают, что массовый террор был узаконен с первых недель Октябрьского переворота и в последующем только нарастал, приняв после сентябрьских постановлений ВЦИК и Совнаркома уж совсем разнузданные и циклопические формы. Так, в постановлении ВЦИК от 2 сентября 1918 года говорится: «Расстреливать всех контрреволюционеров. Предоставить районам право самостоятельно расстреливать… Устроить в районах маленькие концентрационные лагеря» (Шамбаров В. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм Эксмо, 2006. С. 362–363). Этот документ впервые упоминает о концлагерях, и автора его — Свердлова — можно считать родоначальником ГУЛАГа (указ. соч., с. 363).

Этот же документ ничего не говорит и о том, кого относить к разряду контрреволюционеров, что давало чекистам широкий простор произвольно относить к ним любого, кого они заподозрят. Как правило, подозрение падало на «буржуев» людей культурного и интеллигентного типа. Так целенаправленно расстреливалась культура России, давшая миру всемирно известных писателей, поэтов, художников, ученых и вообще людей, обогащенных знаниями предшествующих поколений.

Универсальный принцип в определении человека как контрреволюционера дал матерый чекист и, надо полагать, убийца М. Я. Лацис: «Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против Советов. Первый вопрос, который вы ему должны предложить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом смысл и сущность красного террора» (Капустин… С. 139–140).

Под буржуазией классики марксизма подразумевали владельцев какой-либо собственности, приносящей прибыль, доход. Лацис расширяет это понятие до обладания знаниями или профессией, то есть понятие «буржуазия» размывает до бесконечности, что позволяет к контрреволюционеру отнести любого человека, когда не спасает ни происхождение, ни воспитание. Так, в Одессе за 11 месяцев большевизма было расстреляно в «чрезвычайке» от 15 до 20 тысяч человек (Капустин… С. 140). Ясно, что настоящих буржуев среди них была незначительная часть. Уничтожали всех подозреваемых, всех недовольных, то есть занимались геноцидом.

От расстрела не спасало и происхождение. В Севастополе расстреляли 500 портовых рабочих, осуществлявших погрузку войск Врангеля (Капустин… С. 140). И таким примерам — несть числа.

Постановление Совнаркома от 5 сентября 1918 года гласит: «Нам необходимо немедленно… очистить наш тыл от белогвардейской сволочи… Ни малейшего промедления при применении массового террора… Тысячу жизней буржуазии за жизнь вождя! Да здравствует красный террор!» (указ. соч., с. 363).

Укажите, апологеты Ленина, на подобные документы в стане Белой армии — не найдете! Да, белые расстреливали, но в основном прямых врагов белой идеи, тех, кто с оружием сражался против них. Они не расстреливали рабочих только за то, что они — рабочие, крестьян за то, что они — крестьяне, и т. д. Большевики же выкашивали целыми социальными слоями вне зависимости от того, сражался кто из них против красных или нет. Уничтожали всех «буржуев» священников, артистов, гимназистов, юнкеров, офицеров, и рабочих, и крестьян, и пр. Чем не павловская (эсера-максималиста) зачистка человечества от «врагов социализма»?!

5 сентября 1918 года представители иностранных держав направили в адрес советского правительства ноту, в которой возмущались развязанным по всей подконтрольной большевикам красной сатрапии массовым террором против так называемой буржуазии, фактически против всего населения. В ноте от 12 сентября 1918 года НКИД ответил: «…в России насилие употребляется только во имя святых интересов освобождения народных масс» (Радек… С. 65).

Типичная демагогическая большевистская отписка, прячущая интересы ленинской банды за интересами то «народных масс», то «пролетариата», то «всех трудящихся». Какие интересы народных масс требовали убийства Розанова, Блока, Гумилева, профессора Таганцева и прочих сотен громких имен?! Нет ответа и уже никогда не будет.

Ни массовые расстрелы, ни сознательно проводимый режим голода не снижали накала народной борьбы против большевистских оккупантов.

«Чрезвычайка» тонула в народной крови, все тюрьмы были переполнены, а потенциал свободолюбия, приобретенный в «тюрьме народов» царской России, был еще немал, сопротивление народа против кремлевских людоедов все нарастало. В этих условиях среди ленинских душегубов рождается план создания ранее невиданой на Руси формы насилия — концлагерей, которые вскоре оспяной сыпью покроют все пространство России. Инициативу в этом направлении положило постановление СНК от 5 октября 1918 года, и концлагерь стал распространенным местом изоляции всех неугодных для большевиков граждан страны, чья «виновность» не дотягивала до расстрела, но в то же время годилась для заключения в это «исправительное» заведение. Правда, условия содержания заключенных в этих резервациях больше напоминали камеру пыток, и многие согласились бы быть расстрелянными, чем подвергаться ежедневно издевательствам в виде холода, голода, избиения и т. п.

Широкое строительство лагерей началось с постановления президиума ВЦИК от 11 апреля 1919 года «О лагерях принудительных работ», в котором, в частности, говорилось: «Во всех губернских городах должны быть открыты лагеря принудительных работ не менее чем на 300 человек» (Кузнецов И.Н. Засекреченные трагедии советской истории. Ростов-на-Дону: Феникс, 2008. С. 10).

На 25 ноября 1919 года в стране был 21 концлагерь с 16 000 заключенных, в ноябре 1920 года количество лагерей выросло до 84 с 59 000 заключенных (Капустин… С. 141), а к маю 1921 года до 128 со 100 000 заключенных (Смыкалин… С. 57–58). Такой бешеный рост лагерей и их населения объясняется тем, что в 1920 и 1921 годах Центральную Россию охватило пламя крестьянских восстаний против грабительских продотрядов, доведших крестьян до голода и раздевших их до нитки. Восстал Кронштадт — большевистская вотчина, колыбель и опора Октябрьского переворота. Дрогнул «гегемон революции» по многим городам прокатилась волна забастовок рабочих. Народ устал от многолетнего изнурения в борьбе за неосязаемые идеалы мировой революции, утратив по пути относительно сносные условия существования до большевистского измора и получив вместо обещанных благ большевистский кукиш. И народ восстал против поработителей, успевших обзавестись пятимиллионной армией с более чем двумя сотнями тысяч интернациональных бригад (в основном латышских и китайских), чаще всего используемых для подавления крестьян и рабочих. Расправа была жестокой. Восставших расстреливали тысячами, как в подвалах ЧК, так и открыто в педагогических целях, топили на баржах в морях и реках, артиллерийским огнем сносили целые деревни, травили газами и десятками тысяч ссылали в спешно строящиеся лагеря в Сибири и на севере России — подальше от глаз.

Чтобы представить масштабность расправы «народной» власти с народом, надо иметь в виду, что зимой 1920 года в состав РСФСР входили 52 губернии с 52 чрезвычайными комиссиями, 52 особыми отделами, 52 губревтрибуналами. Кроме этого существовали бесчисленные эрчека (районные, транспортные), чрезкомы (железнодорожные трибуналы, трибуналы ВОХР — войска внутренней охраны, впоследствии — внутренней службы), выездные сессии, посылаемые для массовых расстрелов на местах, особые отделы и трибуналы армий. Всего до 1000 застенков (Смыкалин… С. 62). И вся эта кровавая машина работала на полную мощность — все в соответствии с ленинским указанием о проведении массового террора. Тот еще был кровопийца! Почище Николая Кровавого в общем-то безобидного малого сравнительно с Ильичом Кровавым: за 1919–1920 годы было уничтожено только казаков два миллиона из четырех (Мирек… С. 195). Газета «Завтра» указывает другую величину убитых казаков — три миллиона («Завтра». № 14. 2004).

Ленин в статье «К истории вопроса о диктатуре» (октябрь 1922 года) очень долго и нудно распространяется о социализме как творчестве масс, о проявлении высочайшей революционной сознательности этих масс в периоды их восстаний против господствующей полицейщины, насилия власти над народом и т. п. Но вот политические декорации сменились, и стоило только этим народным массам революционно выступить с оружием в руках против новых, уже большевистских насильников с их повсеместными массовыми расстрелами и грабежами, как изворотливый диалектик Ленин вмиг от дифирамбов этой массе перешел к ее поношению как контрреволюционной сволочи, которую необходимо революционно и жесточайше раздавить, чтобы впредь неповадно было выступать против «диктатуры пролетариата». Революционную массу революционно раздавить! Изощренный «диалектик» и демагог был этот Ульянов! Не чета простоватым мужикам от политики вроде Деникина, Колчака, Юденича, Врангеля и др. Российская социалистическая утопия в течение десятилетий выпестовала отечественного социалистического Талейрана.

Итак, восстания подавлены. Десятки тысяч расстреляны, десятки тысяч арестованы и изолированы по тюрьмам и лагерям. А ГПУ все ловит и ловит новых и новых «врагов народа». Потребность в новых лагерях огромная.

В 1922 году советское правительство передало ГПУ Соловецкие острова с монастырем для размещения там заключенных (Смыкалин… С. 59), ставшие по инициативе Дзержинского базой первого политического лагеря особого назначения (СЛОН), существовавшего с 1923 по 1939 годы (Кузнецов… С. 10–11). Заключенных привезли из существовавших с 1919 года лагерей в Холмогорах и Пертоминске, куда в апреле 1921 года были привезены 2000 матросов — участников Кронштадтского восстания, которые в течение трех дней были расстреляны. По словам свидетеля тех событий, большевики к 1922 году на Соловках уничтожили до 90 % заключенных (Смыкалин… С. 59).

В течение длительного времени (до Магадана) Соловки пользовались славой сущего земного ада — настолько там был дик произвол местного начальства, как вольнонаемного, так и из зэков — бывших чекистов.

В 1923 году численность заключенных на Соловках была около 4000 человек, в 1927 году — уже 20 000 и в начале 30-х годов — 650 000 (вместе с отделениями на материке). Около 20 % составляли уголовники-рецидивисты. В связи с непригодными для Севера условиями жилья, отвратительным питанием и медобслуживанием, непосильным физическим трудом, систематическим избиением среди заключенных была чрезвычайно высокая смертность. Иногда за зиму умирало до одной трети лагерников. Гибли и от эпидемий, так, в 1929 году умерло около 20 000 человек (Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. В 2 ч. Ч 2. М.: Просвет, 1991. С. 371).

СЛОН в 1936 году был переименован в СТОН (Соловецкая тюрьма особого назначения). Здесь за одну ночь могли расстрелять до 300 заключенных. За всю дореволюционную историю с Ивана Грозного там побывало всего 316 узников («Московские новости». № 43. 1988).

Безграничный произвол соловецкого начальства родил среди них афоризм: «Здесь власть не советская, а соловецкая».

В первую половину двадцатых годов на Соловках все заключенные были бессудными, констатирует многолетний соловецкий сиделец Б. Ширяев (Ширяев Б. Неугасимая лампада. М.: Товарищество русских художников, 1991. С. 55).

Если бессудные, то неизвестно где учтенные, а может, и вообще нигде не учтенные. Похватали на улице за внешний «буржуйский» вид — и в лагерь, с глаз долой! Таких и расстреливать можно пачками — чем и занимались ленинские тюремщики.

Рабочий день на Соловках — 12 часов, за невыполнение плана частые расстрелы на ночных работах. Питание — постоянная похлебка из голов трески и 500 г плохого хлеба. Свирепствовали цинга и туберкулез (указ. соч., с. 51–52).

Половину населения Соловков двадцатых годов составляла интеллигенция — офицерство, юристы, священники, артисты, художники, журналисты, научные работники и пр. (указ. соч., с. 73).

Были расстреляны царскосельские лицеисты, вздумавшие отслужить панихиду по Николаю II и его семье (указ. соч., с. 357).

С конца 1929 года стали массово расстреливать «контру», до 600 человек за ночь. У владельцев золотых зубов выбивали зубы молотком, вспоминает другой многолетний сиделец Соловков О. Волков (Волков О. Погружение во тьму. Из пережитого. М.: Советская Россия, 1992. С. 187).

В 1928 году в связи с разгромом троцкистов ГУЛАГ стал пополняться массовыми сторонниками Троцкого, иногда вместе с членами их семей, а в тридцатые годы рабочими-путиловцами, партийными и непартийными (Григоров… С. 409–416). Всего за 1928 год было арестовано и сослано 8000 всяких «оппозиционеров», которые впоследствии были уничтожены (Мирек… С. 143).

ГУЛАГ, как ненасытное чудовище, ежегодно пожирало миллионы жертв. И не важно, следствием чего были эти жертвы — расстрелов, голода, болезней, эпидемий, избиений и прочих напастей, важно, что они были следствием террористической системы, воцарившейся в России после Октябрьского переворота. Гражданское общество, которое стало формироваться в России после отмены крепостного права в 1861 году, к октябрю 1917 года достигло довольно высокого уровня. Революция 1905–1907 годов обеспечила свободу слова, собраний, многопартийность, выборы, работала Государственная дума, были отменены телесные наказания, сокращен рабочий день, новый импульс получило местное самоуправление, в рамках которого многие люди стали набираться управленческого опыта; широкое развитие получило кооперативное движение, охватившее до 10 млн человек, и т. д. В людях стало развиваться чувство собственного достоинства. Российское общество быстро зрело, наполняясь гражданским румянцем…

По-воровски пришедшая ночью, как тать, к власти шайка Ленина с первых дней повела беспощадную войну с интеллигенцией как с носительницей знаний, культуры, олицетворявшей наиболее граждански активную часть общества, гражданский гумус, исчислявшийся примерно в 6–7 миллионов человек. Ненависть ленинских кондотьеров к этому слою российского общества объяснялась тем, что этот слой сразу узрел в авторах переворота политических авантюристов, готовых ради узкоэгоистических целей умертвить все живое. Ленинские душегубы в интеллигенции узрели своих принципиальных противников, которые своей критикой будут портить все усилия большевиков по претворению «социалистической благодати». Поэтому интеллигенция объявляется контрреволюционной и подлежащей уничтожению, как искажающая замысел главного кремлевского архитектора. И в лице гимназистов, юнкеров, офицеров, учителей и артистов, священников и монахинь, инженеров и ученых, писателей, поэтов и прочих представителей умственного труда она стала заполнять тюрьмы, лагеря и чекистские подвалы, редко возвращаясь в мир людей. Даже просоветски настроенный автор Г. Элевтеров признает, что «в период с 1919 по 1930 годы органами ВЧК-ОГПУ было расстреляно около 2,5 миллионов врагов народа, контрреволюционеров, саботажников и пр. В период с 1930 по 1940 годы органами ОГПУ-НКВД привлечено к уголовной ответственности и осуждено врагов народа по приговорам судов по ст. УК РСФСР 1 300 949 человек. Из них расстреляно по приговорам судов 892 985 человек» («Советская Россия». 21.07.2005).

Кого большевики относили к врагам народа, я сказал выше. Упоминаемая Элевтеровым численность расстрелянных и осужденных далеко расходится с упоминаемыми пробольшевистски настроенными авторами величинами — репрессированных около 4 млн человек, расстрелянных около 800 тысяч за 1921–1953 годы. Так, некто Д. Лысков констатирует: «В период тридцатых сороковых и начала пятидесятых годов имела место антиконституционная практика… Ее крайним выражением стали… массовые репрессии, произвол, депортации. Репрессиям было подвергнуто 3 778 234 человека, из них 786 098 расстреляно. Депортировано 2 300 000 человек» (Лысков Д. Сталинские репрессии. Великая ложь ХХ века. М.: Яуза, ЭКСМО, 2009. С. 267). Непонятно по каким причинам, как и пробольшевистские авторы, Лысков замалчивает преступления ленинской клики против народа за период с конца 1917 года по 1920 год — годы наиболее повсеместных массовых расстрелов, когда расстреливали больше, чем изолировали в тюрьмах и лагерях, так как последних катастрофически не хватало.

Значительные расхождения у разных авторов в величинах жертв многолетнего большевистского террора свидетельствуют об одном точная статистика большевистского террора никогда не велась, она была совершенно не в интересах большевистских вождей и тюремщиков. Сохранились лишь отрывочные данные по отдельным ведомствам, которые в сумме и дают далеко не полную картину по данной проблеме. Отсюда и разнобой в величинах жертв, то преувеличенный, то явно заниженный, ибо, как утверждает Г. Иванова, «статистика ГУЛАГа никогда не учитывала число расстрелянных заключенных, а также умерших в пересыльных тюрьмах и во время этапов» (Иванова Г. М. История ГУЛАГа. 1918–1958. Социально-экономический и политико-правовой аспекты. М.: Наука, 2006. С. 179).

Террористический режим неутомимо расширял список «врагов народа», как прямых, так и косвенных. Если первые подлежали физическому уничтожению или изоляции, то вторые ущемлялись в политических правах, лишаясь избирательного права, автоматически попадая в категорию лишенцев. Эта категория появилась в конституции РСФСР 1918 года (ст. 65), автоматически вошла в конституцию РСФСР 1925 года (ст. 69) и была пролонгирована в ноябре 1926 года в «Инструкции о выборах городских и сельских Советов», расширившей круг лиц, лишенных избирательных прав. В 1927 году в СССР в сельской местности было 3,6 % лишенцев, в городах — 7,7 %. В 1929 году избирательных прав лишили еще большее количество граждан: на селе процент лишенцев увеличился до 4,1, в городах до 8,6.

Лишение избирательных прав влекло за собой значительное ухудшение материального положения. Попавшего в список лишенцев человека увольняли с работы, исключали из профсоюза, могли выселить семью, повышали налоги, а в тридцатые годы лишали продуктовых карточек, автоматически поражали в правах членов его семьи, исключали детей из школ и вузов. И это несмотря на то, что большинство лишенцев ни по происхождению, ни по социальному положению не принадлежали ни к эксплуататорам, ни к политическим противникам большевиков (да и какие эксплуататоры и враги могли быть в тридцатые годы?! Б.) (указ. соч., с. 74).

Иезуитские, невыносимые условия существования в СССР родили в конце двадцатых начале тридцатых годов первых невозвращенцев. В первую очередь бежали на Запад работники заграничных советских представительств. Так, в 1926 году покинули торговый аппарат СССР за границей 38 человек, в 1927 году 26, в 1928 32, в 1929 — 65, в течение первого полугодия 1930 года 43 человека (указ. соч., с. 75).

Излагая кратко историю ГУЛАГа, необходимо отметить, что для всех периодов его существования характерна была дикость в расправах с жертвами, попавшими в орбиту этого кровавого монстра.

Так, за 1918–1919 годы в Петрограде было убито 550 священников, по стране 10 000. Многим священникам перед убийством отрубали носы, уши, вырезали щеки, выкалывали глаза затем отрубали головы. В городе Богодухове монахинь, не пожелавших уйти из монастыря, привели на кладбище к раскрытой могиле, затем им отрезали сосцы и живыми бросали в яму, а сверху старого монаха, и всех засыпали землей (Мирек… С. 276, 277).

Необходимо отметить, что большевики проявляли к священнослужителям особую лютость. Понимали, что в «пролетарском» государстве не могут сосуществовать две идеологии православная и коммунистическая. Первая была добродетельна, поощряла любовь к ближнему, благотворительность и другие добродетели. В дореволюционной деревне еще господствовали патриархальность и религиозность, деревня почти не знала полицейского, но хорошо знала старосту и священника. Их авторитет был велик. Русский крестьянин не представлял себя вне общности с храмом и священником, его быт был пронизан молитвой и православными праздниками, которых вместе с воскресеньями и «царскими» днями набиралось около четверти года. «Государственные законы стояли на страже соблюдения этих традиций и запрещали помещикам принуждать крестьян к труду в эти дни» (Козлов С. А. Аграрные традиции и новации в дореформенной России (центрально-нечерноземные губернии). М.: РОССПЭН, 2002. С. 119).

Этот аспект крестьянской жизни многодневность отдыха советскими идеологами скрывался, упор делался на изнурительную ежедневную работу на крепостника-помещика. Заведомо лгали. Это в сталинской деревне в течение десятилетий крестьянин гнул спину на новых рабовладельцев, в течение многих лет — без выходных.

Итак, духовная жизнь добольшевистской деревни вращалась вокруг храма и священника, призывавшего прихожан бороться с грехами, любить ближнего и пр. И поэтому, когда власть захватили большевики, они в первую очередь повели борьбу с враждебной им православной идеологией и священниками распространителями «опиума для народа». Любовь к ближнему была заменена на вражду всех против всех в городе против собственников всех мастей, управленцев, носителей культуры; в деревне против «столыпинских дворян»: кулаков и отрубников, которые зачастую оказывались середняками. Священники призывали к умиротворению и расплачивались жизнью. Их убивали, живыми топили в колодцах и реках, чтобы не мешали утверждению новой идеологии, коммунистической нравственности.

Св. Григорий Богослов: «Чем чище сердце, тем оно доверчивее».

Доверчивость была широко распространена в добольшевистской России, крестьяне не знали, что такое замок, и на дверях своих изб никогда замки не вешали.

Между предпринимателями существовала атмосфера доверия. В Москве сибирский предприниматель Иван Кулаев брал товаров в долг на сотни тысяч под честное слово с рассрочкой на год. И такое было обычным явлением (Кулаев И. Под счастливой звездой. Записки русского предпринимателя. 1875–1930. М.: Центрполиграф, 2006. С. 70).

Так по закону сердечной доверчивости и жила почти вся Россия.

«До октября 1917 года подданные России были защищены от произвола земскими учреждениями, гласностью и независимыми судами» (Волков О. Погружение во тьму. Из пережитого. М.: Советская Россия, 1992. С. 238).

По утверждению мемуаристов, прошедших тропами ГУЛАГа двадцатых сороковых годов, российское общество до революций 1917 года было в целом нравственно здоровым, чище морально, люди были более совестливы, менее жестоки, более милосердны, еще Бога боялись, греха. Большевики освободили их от этих «химер».

Оплотом православной нравственности было крестьянство, как подавляющее большинство населения России, деревенские священники и храмы. И чтобы уничтожить православную культуру, необходимо было уничтожить крестьянство, священников и храмы.

И в течение примерно двадцати лет эта задача была выполнена. Священников пересажали-перестреляли, храмы взорвали или превратили в подсобные помещения, а крестьянство, наиболее верующее, загнали в болота Сибири и Севера. Остальное крестьянство до смерти запугали храмов не стало, и ходить на богослужения стало некуда, втихаря молились дома. Всеобщая доверчивость была заменена всеобщим доносительством — люди перестали доверять друг другу. Так покончено было с православием внешне.

Поводом для расправы со священниками стал жесточайший голод 1921-22 годов, вызванный политикой «военного коммунизма», а в действительности элементарным неумением управлять, стремлением одними насильственными мерами, «кавалерийской атакой» разрешить все проблемы. Но «кавалерийская атака» затянулась на три года и разразился голод. С редким цинизмом и садизмом «самый человечный человек» направляет письмо Молотову для распространения среди членов Политбюро (март 1922 года): «Мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления.

Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства нам по этому поводу удастся расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каким сопротивлении они не смели и думать.

Все соображения указывают на то, что позже это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не дает нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо… обеспечил бы нам нейтрализацию этих масс…» (Гарин И. И. Йехуизм. Исследование в 6 т. Т. 2. Варварство. Книга 1. Харьков: Фолио, 1994. С. 387–388).

Глубоко заблуждается тот, кто думает, что изъятые ценности пошли на закупку продовольствия для голодающих. О серьезной помощи голодающим Ленин и не думал.

Всероссийский комитет помощи голодающим, созданный Ф. Нансеном в начале июля 1921 года и получивший название «Кукиш» (Кускова, Кишкин), не просуществовал и двух месяцев, разогнанный 27 августа 1921 года (ППС. Т. 53. С. 380, 381, 405). Самого Нансена, всемирно известного исследователя Арктики, пытавшегося во главе комитета поставить кадета, обвинили в контрреволюции и выпроводили из России, а остальных членов комитета арестовали (ПСС. Т. 53. С. 140–141, 405).

Изъятие ценностей шло одновременно с гонениями на служителей церкви. Их голословно обвиняли в контрреволюционной деятельности, арестовывали, расстреливали, закрывали в лагеря, приходы закрывали как рассадники контрреволюции, антисоветизма и т. п.

История борьбы большевиков с православием и с верующими одна из самых черных страниц красной сатрапии. Начинали с диких расправ, когда служители культа подвергались зверским расправам, их распинали на царских вратах, скальпировали, душили, варили в котлах с кипящей смолой, причащали расплавленным свинцом, топили в реках, закапывали живьем и т. д. (Яковлев А. Омут памяти. М.: Вагриус, 2001. С. 106).

Этими изуверскими методами хотели запугать верующую массу, но масса только еще больше проникалась ненавистью к своим поработителям и гонителям святынь. Сектанты покидали обжитые места и, забирая с собой свои книги, иконы, храмовую утварь, уходили в глушь, куда не дошла еще власть мерзких атеистов.

Большевики до последних дней своей власти вели жестокую борьбу с верующими, особенно с представителями различных сект, члены которых в ответ на все издевательства «гуманистов» ХХ века еще больше утверждались в правоте своих истин, стойко перенося все муки.

С точки зрения здравого смысла трудно было понять, за что преследуют законопослушных, трудолюбивых верующих истязатели, начертавшие в своей конституции статью о свободе совести. Правда, у них там много чего было начертано и ими же открыто попиралось в жизни.

Москвичи двадцатых годов вспоминают: «Все двадцатые годы выселяли или ссылали в лагеря религиозных сектантов за неуважительные отзывы о новых правителях, за пение царского гимна, за жалобы на тяжелую жизнь, за хранение портретов царя и царских министров» (Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-1930-е годы. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 470–480).

Или, например, история «федоровцев». Федоровцы безбрачники, последователи истинно православных христиан, жившие в состоянии вечной Пасхи и исповедовавшие нестяжательство, сердечность отношений и всепроникающую взаимопомощь. За отказ изменить своим христианским принципам время с середины сороковых и до конца шестидесятых годов отец и сын Перепеченых провели в лагерях и ссылке (Перепеченых А. Е. Трагически ужасная история XX века. Второе пришествие Христа. «У бога камни возопиют!» Новое литературное обозрение. М., 2013. С. 6–8).

Верующих чекисты представляли как контрреволюционеров: наиболее стойкими противниками вступления в колхоз были именно они. Не желавших вступать в колхоз середняк ли ты или бедняк обкладывали налогами, во много раз превосходившими по стоимости все их хозяйство. Кормильца арестовывали, несмотря на больную жену, малых детей и т. п. Все, что можно было забрать, всю живность, домашнее имущество все забирали. Постройки (хлев, сараи под дрова, сено и т. д.) разбирали и свозили на колхозный двор. Оставляли детей в чем мать родила, обрекая их на голод и холод, смерть, нищенство. Или родителей под арест, а детей в приюты… душераздирающие крики: толстокожих коммуняк это не пробирало. Арестовывали и за неучастие в выборах, приписывали агитацию против голосования и в тюрьму, откуда редко кто возвращался (указ. соч., с. 50–54).

Преследовали за невыход на работу по религиозным праздникам, судили и в лагеря. Там за невыход на работу старух в худых ботинках и рваных фуфайках ставили на мороз под минус сорок градусов. Мужчин также на мороз плюс жестокие избиения. Веру вымораживали и выбивали. Кто-то не выдерживал и стал выходить на работу, кто-то стоял насмерть (указ. соч., с. 55)!

За веру ссылали на Колыму, Воркуту и пр. Там на морозе 50–60 градусов обливали водой, превращая людей в ледяные столбы. А нам все генерала Карбышева, превращенного немцами в ледяную глыбу, в героя ставят. Да у нас в СССР таких героев задолго до Карбышева большевики тысячами делали! Глумились от души! И все им в конечном итоге сошло с рук, хотя они заслужили за все эти семидесятилетние издевательства над народом второй Нюрнберг, а не тот судебный фарс, который был разыгран Ельциным над КПСС в начале 90-х годов!

Далее Перепеченых продолжает: «При царе за веру, царя и отечество верующие шли на фронт и воевали. При большевиках отказывались идти на войну не хотели воевать за Сталина, наславшего на них столько горя при коллективизации, гонения за веру» (указ. соч., с. 56–58).

Перепеченых вспоминает: «В лагерях издевательства: сажают в сырую бетонную камеру, со стен вода капает и т. п. пока не подпишешь бумагу, клопяные камеры…» (указ. соч., с. 63).

В лагерях мат, карты, издевательства уголовного мира над остальными лагерная культура перешла в общество!

Сейчас не те христиане, не та церковь и не тот народ, который был до революции; большевики вырастили в лагерях и вне их нового человека человека без корней, традиций, веры, власти трепещущего… Настоящих христиан перебили, переморозили, в изоляторах замучили (указ. соч., с. 75)… За веру судить было нельзя, приписывали тунеядство, паразитизм (указ. соч., с. 83)… Четыре месяца сырых изоляторов не дают результатов православный от работы отказался тогда в крытую тюрьму к убийцам (указ. соч., с. 84–85)… Главное сломить волю!.. Освободившихся из тюрем в выбранном месте жительства не прописывают (предлог изолировать за бродяжничество. Б.), работу не предоставляют и постоянно клевещут как на тунеядцев, детей в жертву приносящих и т. п. (указ. соч., с. 91–93)… Между 1928 и 1935 годами арестовано более 50 000 оппозиционного духовенства, не признавшего обновленную церковь патриарха Сергия (вместо Тихона Белавина, восстановленного в ноябре 1917 года в статусе патриарха Русской православной церкви; упоминание имени Тихона в молитвах на основании постановления НКЮ № 254 от января 1924 года вело к закрытию храма, а на основании циркуляра ВЦИК от 18.09.1922 упоминание Тихона в молитвах наказывалось заключением в лагерь на три года — Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-1930-е годы. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 469), который заставил священников прославлять Сталина и власть (Перепеченых… С. 229)… В 1930-е годы почти все приходские сельские храмы были ликвидированы (указ. соч., с. 229)… Легкая передышка в середине пятидесятых годов от тюрем, лагерей и психбольниц сменилась хрущевскими гонениями указ от 4 мая 1961 года «О борьбе с тунеядством»… В лагерях ходила частушка:

И спасибо Ленину,

И спасибо Сталину,

У нас корову отобрали

И поневу мамину.

(указ. соч., с. 231–232, 245).

Раздели догола!

В течение десятков лет большевики очищали Россию не только от верующих, но и от культуры в целом. Культурные, образованные люди большевикам были не нужны. Это были «буржуи», «белоручки» (Ленин), то есть люди праздные и потому обреченные на уничтожение (см. определение классового врага у Лациса); во-вторых, это были люди в силу своей образованности легко понявшие социальный авантюризм Ленина и потому не принявшие и критиковавшие его политику. Подобная критика была, по Ленину, прямая контрреволюция и потому ее носителей немедленно к стенке. Согласно классификации Ленина, эту участь должно было разделить и все офицерство, как «монархически» воспитанное (основная часть монархически настроенного офицерства была истреблена на фронте в первый год) и потому враждебное «рабоче-крестьянскому» государству, так и в силу опять же своей образованности, что уже являлось пропуском на расстрел (см. выше), и в течение десятков лет большевики избавляли общество от «избыточной» культуры. Серая, невежественная масса, не обременная «культурными предрассудками», легко поддающаяся соглашательству на доносы, была и легко управляемой. Разумеется, и образованные, не спешившие подвергнуться дематерилизации, тоже, превозмогая угрызения совести, шли на сотрудничество с сатаной. Кто-то может воскликнуть: «За годы господства большевиков миллионы получили образование, и даже высшее, так что, они все агенты Воланда?!» Нет, конечно! Сплошной сексотизации и не требовалось. Достаточно было одного на десять-пятнадцать человек, чтобы Вождь знал о состоянии умов этой массы.

За годы большевизации-коммунизации народ превратили в пластилиновую массу, из которой можно было лепить все, что угодно. Но помимо образования не меньшую роль играет в социализации человека и воспитание. В годы «рабоче-крестьянской» власти эталоном воспитанности было усвоение догматов марксизма-ленинизма и своевременное исполнение воли партии: «За дело Ленина Сталина будь готов!» «Всегда готов!», «С револьвером в руках и Лениным в башке!» и тому подобными установками прожили десятки миллионов людей в течение десятков лет, косо поглядывая на шагавших не в ногу. Постоянное воспитание кнутом дало для Вождя массу желаемой консистенции, да и образование этой массе можно дать усеченное, которое не будет провоцировать формирование критического мышления. А чтобы оградить новое поколение образованщины от «тлетворного» влияния носителей подлинной культуры, последних надо просто уничтожить. Их и уничтожали с первых дней переворота. Особенно массово это коснулось офицерства, которое выделялось своей формой из толпы. За возвращавшимися с фронта офицерами (да и постоянно проживавшими в городах) охотились, как за дикими зверями. Попутно расправлялись с «буржуями», юнкерами, студентами, гимназистами и прочими, кто не в рабоче-крестьянской спецовке.

В Москве в начале 1918 года осели десятки тысяч офицеров, вернувшихся с фронтов Первой мировой войны. В Москве царил в это время голод. Без пенсии и работы долго не просидишь, особенно с семьей. И власть взяла незарегистрированных офицеров голодом. 14 августа 1918 года в манеж Алексеевского училища в Лефортово пришли 17 000 офицеров для регистрации, они тут же арестовывались, и многие из них были расстреляны в тире соседнего Астраханского гренадерского полка. В тюрьмы были посажены 15 000 офицеров, из них 10 000 еще продолжали сидеть в январе 1919 года (Галин В. Запретная политэкономия. Красное и белое. М.: Алгоритм, 2006. С. 57).

Дикие расправы с «буржуями» происходили в Казани в начале 1918 года: «Город задыхался от зверств и ужасов века. Сотнями расстреливались невинные русские люди только потому, что они принадлежали к интеллигенции. Профессора, доктора, инженеры, то есть люди, не имевшие на руках мозолей, считались буржуями и гидрой контрреволюции. Пойманных офицеров расстреливали на месте» (указ. соч., с. 57).

Подобные злодеяния красных вершились по всей подвластной им территории России. Не стала исключением и Украина, куда хлынули офицеры со всей Центральной России спасаться от террора ЧК.

Так, захватившие Киев большевики с 26 января по 16 февраля 1918 года уничтожили около 5000 «буржуев», офицеров, студентов и пр., из которых 3000 были офицерами (Красный террор глазами очевидцев. АЙРИС-пресс, 2009. С. 11).

Этот же источник сообщает, что за 1917–1922 годы большевики уничтожили 440 000 человек из образованных слоев (с. 8).

От неугодных избавлялись по-разному. Тех, кто был социально попроще, просто расстреливали или упекали в концлагеря. Других, общеизвестных, кого расстреливали по надуманным причинам (шпион, контрреволюционер и т. п.), кого «залечивали»: к антибольшевистски настроенным писателю Короленко, всемирно известному анархисту Кропоткину, патриарху Тихону вдруг зачастили врачи и вполне здоровые люди стали умирать, кто от «сердечной недостаточности», кто от грудной жабы и т. п.

В марте 1925 года из Москвы в концлагерь выслали 45 человек пианиста, художников, актеров, балерин, преподавателей и других представителей «ненужных» профессий (Андреевский. Москва 1920-30-х годов… С. 465).

В двадцатые тридцатые годы повсеместно «чистили» различного рода учреждения научные, музыкальные, художественные, театральные, архитектурные, библиотеки и т. д. от «бывших», людей наиболее образованных, носителей высокой культуры, многие из которых были полиглотами. Повод: раз «бывшие», значит контрреволюционеры, от которых необходимо немедленно очиститься. Выгнали кого на вольные хлеба, кого в лагеря, а то и под расстрел. Заменили пролетарской костью малограмотными, малокультурными, но абсолютно надежными, всегда готовыми на донос и травлю «врагов народа» по указке сверху. Так общество стало быстро зарастать тиной новой коммунистической нравственности (указ. соч., с. 490–492).

Вот несколько примеров готовящейся замены бывших специалистов рабоче-крестьянскими, после окончания ими советского университета оставленными при нем аспирантами. Разговор между аспирантом и преподавателем (1928 год):

Аспирант:

1) в книжке о каком-то французском художнике сказано: «французский Микеланджело, он…» и т. д. Спрашивает: «А ведь я всегда думал, что Микеланджело итальянец».

2) Прочитав слова «Помпея, Равенна», спрашивает: «Что это, места, что ли, какие?» Преподаватель говорит о Помпее, засыпанной извержением… «Разве вы этого не слыхали?» Ответ: «Так вот что… задумчивый взгляд, …а то Равенна, стало быть…» (Шитц… С. 65–66).

Вот еще один пример высокоинтеллектуального диалога рабоче-крестьянского аспиранта с преподавателем: «Товарищ преподаватель, обращается аспирант по совправу, чего я вам скажу: оказывается, Мирабо-то был граф». «Да, ну и что же?» «А я так считал, что он из буржуазии мелкой, ну, думал, из врачей, что ли, а он, оказывается, еще адвокат…» «Да, был адвокатом». «Так что же Матиес-то его почем зря кроет?» (указ. соч., с. 122).

В конце двадцатых начале тридцатых годов в СССР проходят несколько громких политических судебных процессов, инициированных высшей властью в целях нагнетания в обществе массового психоза, антипатии к специалистам старой школы, демонстрации ленинско-сталинского принципа обострения классовой борьбы в ходе строительства социализма, дальнейшего запугивания народа в связи с ухудшением материального состояния его на почве сплошной коллективизации и форсированной индустриализации, требующих колоссального перераспределения средств в пользу развития промышленности.

Начало положило «Шахтинское дело» 1928 года, по которому привлекались инженеры и техники шахт Донбасса, якобы по указке их бывших хозяев учинявшие всякого рода диверсии. Процесс длился почти два летних месяца, пять человек были расстреляны, другие получили многолетние сроки лагерной отсидки.

По этому же трафарету было разыграно и дело Промпартии 1930 года, по которому вымышленный Союз инженерных организаций занимался вредительством на заводах и транспорте. Осуждены к различным срокам тюремного заключения.

В 1931 году состоялся судебный процесс над Союзным бюро меньшевиков из 14 человек, которые якобы перегружали отдельные сельскохозяйственные районы товарами, а промышленные центры недогружали. Дело также было сфабриковано от начала до конца. К трудам Н. Суханова (Гиммера), члена Союзного бюро, в свое время часто обращался Ленин, характеризуя его как человека с пытливым умом (Суханов Н. Н. Записки о революции. Т. I. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1991. С. 15). Идеологические наследники Ленина имели о нем мнение сугубо ругательское: «Суханов этот классический болтун и бездельник, олицетворение староинтеллигентской никчемности и новоинтеллигентской окончательной и решительной реакционности» (Чарный М. Суд исторический и неизбежный. ОГИЗ. Московский рабочий, 1931. С. 25).

Якубович, единственно выживший к 1967 году член Союзного бюро, вспоминал, что первое заседание этого бюро произошло в кабинете следователя Дмитриева, где все подсудимые впервые познакомились друг с другом. Все 14 человек были осуждены, а многие вскоре, как и Суханов, расстреляны.

Вскоре после этих процессов по всей стране прокатилась волна арестов специалистов, ученых, служащих, партработников среди Наркомата почт и телеграфа, резиновой и нефтяной, текстильной, военной, рыбной, химической промышленности, Артиллерийского управления РККА, внешней торговли, на водном транспорте, в Наркомфине, Госкино и т. д. Брали за знакомство с троцкистами, бухаринцами и пр. (Неизвестная Россия. XX век. I. «Историческое наследие». 1992. С. 59).

Страшные потери понесла Россия в двадцатые пятидесятые годы от репрессий против литераторов, из 2000 которых 1500 были уничтожены в тюрьмах и лагерях, только в Ленинграде из 100 арестованных уничтожили 60 («Литературная газета». 28.12.1988).

Вот только несколько имен исчезнувших в большевистских застенках в расцвете лет Гумилев, Клюев, Мандельштам, Артем Веселый, Павел Васильев, Бабель и сотни других литературных звезд. С конца 1917 и по 1920 год были еще уничтожены или умерли с голода или тифа М. Меньшиков, Т. Ефименко, В. Розанов, Ф. Крюков и десятки других талантов.

На десятки лет были преданы забвению известные русские философы, поэты, писатели Н. Бердяев, П. Сорокин, Р. Гуль, И. Шмелев, Е. Замятин, И. Ильин, З. Гиппиус, П. Милюков, В. Шульгин и десятки других славных имен русской словесности. Десятки лет советские люди не знали о их существовании, объедаясь литературными поденщиками типа Гладкова, Фадеева и россказнями кремлевских идеологов о небывалом расцвете отечественной культуры периода советской эпохи. Какой может быть расцвет без цвета отечественной мысли?!

ГУЛАГ пожирал не только всякого рода «контру». Питался и птицей невысокого полета. В 1933 году в Москве были запрещены извозчики. Тысячи бричек, колясок, фаэтонов сломаны и сожжены, лошади изъяты, конюшни с жилищами извозчиков отобраны, а сами извозчики вместе с семьями сосланы (Мирек… С. 259). «Некондиционный товар» для коммунизирующейся столицы…

Как ни пытались большевики уничтожить «дворянское отродье» и его культуру, к середине тридцатых годов в бывшей столице императорской России еще оставалось немало отпрысков бывшей знати, в силу различных причин не покинувших пределы отечества.

Носители высокой культуры, немалых знаний, гуманитарных и технических, «бывшие» явно кололи глаза новым властителям, не вписываясь по им одним известным причинам в ранжир нового социалистического общества, кроимого кремлевскими архитекторами.

Общество форсировагно очищалось от троцкистов, бухаринцев, зиновьевцев, кулаков и подкулачников, всяких религиозных сектантов, шпионов, вредителей, диверсантов и прочих «насекомых», неизвестно когда успевших расплодиться и «паразитировавших» на ниве пролетарской культуры. На фоне всеобщей стерилизации сохранение оазиса «бывших» выглядело анахронизмом. Особенно после убийства Кирова. Поэтому было принято решение с этим «безмятежным островом», явным рассадником «контрреволюции», покончить.

Всего по СССР на 1 декабря 1935 года из общества было изъято 265 720 человек, к расстрелу приговорены 84 903 человека, к ИТЛ 65 274 и к другим мерам — 64 483 человека (Исторические чтения на Лубянке. 1997–2007. М.: Кучково поле, 2008. С. 217).

По Ленинградской области было осуждено 28 588 человек, из них к расстрелу 13 384 и к ИТЛ 15 204 человека (указ. соч., с. 215).

Из Ленинграда было выслано свыше 11 000 «бывших», из которых 4833 были главами семей.

На столь суровые кары эти люди были «обречены своим дворянским происхождением, родством с офицерами царской армии и флота, университетским образованием, умением правильно говорить по-русски.

Выселение “бывших” было бессмысленным с точки зрения общественной безопасности актом. Из города была удалена наиболее законопослушная часть населения» (указ. соч., с. 202).

Не избегло зачистки от «бывших» и министерство иностранных дел (НКИД), в царское время ставшее вотчиной дворянских отпрысков, обладавших знанием иностранных языков и соответствующей культурой. За 1936-37 годы было арестовано 2000 человек (Мирек… С. 172), угодивших кто под расстрел, кто на лесоповал, почти тот же расстрел, только растянутый по времени и сопровождаемый ежедневным издевательством моральным и физическим.

После убийства Кирова страну захлестнула волна массовых репрессий расстрелов и тюремных посадок. Инициируемый сверху психоз выливался в шпиономанию, повальное доносительство, в мифы о проникновении классовых врагов (в первую очередь троцкистов) во все поры общества и в связи с этим о необходимости усиления бдительности ко всем и всему и тому подобные страшилки. Распространение всякого рода фобий совместно с участившимися арестами людей по месту жительства, на производстве рождало всеобщую атмосферу взаимного недоверия и страха.

Литературные знаменитости Запада ради удовлетворения чувства любопытства относительно строящегося в СССР социализма и окунаясь по приезду в общую атмосферу подозрительности, зная о громких здешних политических процессах и массовых репрессиях, пытались найти ответ об их истоках у главы государства, то есть у Сталина. Так, в 1935 году Р. Роллан в беседе со Сталиным услышал такой ответ: «Политик, несущий бремя ответственности за народ, должен делать все не для себя, а для государства, которое требует безжалостности» («Завтра». № 51. 2012). Ловкость языка и никакого мошенничества (перефразируя известную поговорку)! Оказывается, это безжалостность государства требовала, чтобы из 2,5 миллионов заключенных, доставленных в Магадан с 1937 по 1941 годы, 1 миллион угробить от голода, холода, болезней и пыток (Ротфорт М. С. Колыма круги ада. Воспоминания. С. 86)!

Оказывается, это государство породило семью, частную собственность и… государство! Большие фокусники эти большевики. Неодушевленную абстракцию одушевляют и от ее имени творят преступления, попросту говоря, хотят уйти от суда истории.

Подобные фокусы на Андре Жида не подействовали, и он, возвратившись из Советской России в 1936 году, дает адекватную оценку существующему там политическому режиму: «Погрязший в низости и жестокости режим с самого начала попрал искусство, культуру, человеческие чувства. Это совершенная форма варварского нашествия» (Жид А. Возвращение из СССР. Два взгляда из-за рубежа. Фейхтвангер Л. М., 1937. М.: Из-во полит. лит-ры, 1990. С. 156).

К 1937 году общество было в основном «зачищено» от «врагов народа» — всякого рода буржуев, «зловредной» интеллигенции, оппозиции и пр. Относительно нетронутой оставалась Красная Армия, хотя и по ее рядам иногда проносилась коса репрессий. Время сплошной косьбы еще не пришло. Пока ограничивались массовой «стрижкой» крестьянства, старых специалистов и «бывших». Их миллионами загнали на стройки века (Беломорканал, Кузбасс, Магнитка, Уралмаш, Комсомольск-на-Амуре и т. д.) и в спецпоселения Севера, Сибири и Дальнего Востока, где выбросили среди болот без орудий труда, необходимой одежды и продовольствия. «Враги», пусть подыхают. Но «врагов» было так много, что мест в «школах трудового перевоспитания» не хватало.

Поэтому десятки тысяч их были расстреляны. Людоедской власти этого было недостаточно. В 1933 году с трибуны Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) прожорливый Каганович гремел: «Мы мало расстреливаем» (Канун и начало войны… С. 7).

В 1936 году официально было расстреляно всего 1116 человек, зато в 1937 году уже 353 680 (Канун и начало войны… С. 7). Власть встала на «путь исправления». Начался Большой террор.

Сталин за 1937-38 годы подписал 383 ежовских списка или 44 000 на расстрел. За один день 12 декабря 1938 года Сталин и Молотов послали на смерть 3167 человек (это к сведению тех, кто до сих пор верит, что Сталин ничего о массовых репрессиях не знал и в них не участвовал! Б.). Царизм за 1905-08 годы казнил всего 2200 человек (указ. соч., с. 14).

По архивным сведениям, с 27 февраля 1937 года и по 12 ноября 1938 года НКВД получил разрешение от Сталина, Молотова и Кагановича на расстрел 38 679 военнослужащих. К ним нужно прибавить более 3000 командиров военно-морского флота, а если учесть, что истребление военных кадров имело место до 27 февраля 1937 года и после 12 ноября 1938 года, то безвинно погибших набирается к 50 000. К 1941 году только в сухопутных войсках не хватало 66 900 командиров (История Отечества в документах. 1917–1993 гг. Часть третья. 1939–1945 гг. М.: ИЛБИ, 1995. С. 26–27).

По данным К. Симонова, уничтожено было 80 % высших и 50 % старших командиров. Сталинские репрессии уничтожили высшего и старшего командного состава больше, чем за четыре года Великой Отечественной войны (Кузнецов… С. 106–107).

После массовой чистки военных кадров были дивизии, которыми командовали капитаны (Канун… С. 297). Следствием репрессий был значительный рост самоубийств и пьянства, что разлагающе действовало на офицерский корпус и армию в целом (указ. соч., с. 300–301).

От репрессий пострадала не только Красная Армия, но и многие представители оборонной промышленности и науки. Например, работы по радиолокации начались раньше, чем в США и Англии, но в 1937 году создателей первых станций посадили — и все остановилось (Канун… С. 28) Конструктор первого в мире вертолета Сикорский вовремя уехал в США иначе тоже бы голову оторвали.

Мы первыми создали воздушно-десантные войска и массово применили их на учениях в 1935 году. А в годы Большого террора все руководство этой военной отрасли перестреляли — и почти до самой войны о ВДВ забыли.

В 1937 году по инициативе Сталина начинаются повальные репрессии против иностранных специалистов, приехавших в СССР помогать строить социализм. На пленуме ЦК 3 марта 1937 года Сталин утверждал, что «в тылы Советского Союза буржуазные государства должны засылать вдвое и втрое (больше. Б.) вредителей, шпионов, диверсантов и убийц, чем в тылы любого буржуазного государства» (Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история». Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-1930-х гг. М.: РОССПЭН, 2000. С. 297). 20 июля 1937 года Политбюро ЦК ВКП(б) конкретизировало сталинскую установку, поручив НКВД «дать немедля приказ по органам НКВД об аресте всех немцев, работающих на оборонных заводах… и высылке части арестованных за границу… О ходе арестов и количестве арестуемых сообщать ежедневные сводки в ЦК». К этому приказу была приложена записка Сталина: «Всех немцев на наших военных, полувоенных и химических заводах, на электростанциях и строительствах, во всех областях всех арестовать» (указ. соч., с. 296).

За 1937–1938 годы из 4000 проживавших в СССР германских граждан арестовано было около 800, из них 600 выслано в Германию, из 800 немецких политэмигрантов в ГУЛАГе оказалось более половины (указ. соч., с. 297).

Директивные указания Сталина и Политбюро по аресту всех немцев во всех отраслях вызвали соревновательный зуд среди органов НКВД, районные, городские и областные отделы стали соревноваться между собой в количестве арестованых и сфабрикованных дел 5 протоколов в сутки от каждого оперработника (Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба: массовые операции НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937–1938 гг. М.: РОССПЭН, 2004. С. 61–62).

Принципы фабрикации дел религиозный, социальный, национальный, семейный, производственный, контрреволюционный, шпионский. Повстанческие отряды формировались из сельских конюхов, кочегаров, писателей, учетчиков и т. п. Кто тормозил следственный процесс, не хотел подписывать протоколы били до полусмерти, пока не подпишет. Вот выдержка из жалобы арестованного ректора Всесоюзной академии архитектуры В. М. Крюкова: «Меня избивали по ночам в течение более двух недель, не давая днем спать. Били… кулаками, пинками, ремнями с пряжками, резиновой палкой, веревками. О плечи мои были сломаны два мраморных пресс-папье, об бока был сломан стул, били меня по голове толстой скалкой, ножкой от стула, приговаривая: «Будем бить, пока не напишешь всего… До смерти не убьем, но калекой будешь ползать на четвереньках» (указ. соч., с. 113).

Настоящий поход против немцев начался с нападением Германии на СССР в июне 1941 года. 28 августа 1941 года началось выселение немцев с Поволжья одна из скорбных историй сталинской эпохи. В течение двух суток два миллиона граждан немецкой национальности были выселены в районы Северного Урала, в Сибирь, на Алтай, в Казахстан. На новых местах 12-часовой рабочий день. За первые 3–7 месяцев умерло от 12 до 17 % переселенцев (Мирек… С. 197). Со второй половины 1942 года и первой половины 1943 года смертность достигла от 20 до 50 % (указ. соч., с. 198). Если трудмобилизованный от голода и непосильной работы не мог утром подняться вменяли «контрреволюционный саботаж» и под суд, за побег расстрел.

С октября 1942 года мобилизации подлежали женщины от 16 до 45 лет, детей старше трех лет отдавали на воспитание в колхозы (указ. соч., с. 199).

В лагерях для трудмобилизованных немцев проходили партийные и комсомольские собрания (указ. соч., с. 202).

На воротах трудколоний для волжских немцев висели плакаты «Убей немца!». В лагере одни немцы (указ. соч., с. 200).

В столовой: «Хочешь жить убей немца!» (указ. соч., с. 200).

Зимой при минус 30 градусах часто выгоняли на работу босиком (указ. соч., с. 200).

С волжскими немцами в лагерях обращались хуже, чем с военнопленными. На работу выгоняли с помощью овчарок. Смерть косила людей подряд из 1200 человек за зиму погибли 800, в другом лагере из 1600 погибло 1200 (указ. соч., с. 200).

Возврат на Волгу воспрещался. Ликвидацией Немецкой автономной республики руководил лично Сталин (указ. соч., с. 203).

После подписания пакта о ненападении между СССР и Германией в августе 1939 года и разгрома польской армии силами вермахта и Красной Армии, а также оккупации Советским Союзом стран Прибалтики в 1940 году ГУЛАГ насытился многими десятками тысяч поляков и прибалтов. Последние пополнили не только ряды заключенных, но и спецпереселенцев Сибири.

Особо тяжелая участь выпала на участь поляков, которых этапами привозили в течение 1939-40 годов на строительство Печорской железной дороги. Привозили в дикие болотные места, жили на сырой земле, без палаток, в шалашах, зимой и летом в сырости, холоде и голоде. Умирали повально (Нахапетов Б. Очерки истории санитарной службы ГУЛАГа. М., 2009. С. 23).

Общим явлением для населения ГУЛАГа было не только пребывание в постоянной сырости и холоде, но и в голоде. Калорийность пайка заключенного в СССР не превышала 2778 ккал вместо необходимых на тяжелых работах (например, на лесоповале) 4500 ккал. В официально установленный ежедневный паек в 2778 ккал входило: хлеб 700 г, картофель и овощи 600 г, мука пшеничная 85 % 10 г, мясо и мясопродукты 25 г, рыба и рыбопродукты 100 г, томат-пюре 10 г, крупа и макароны 80 г, жиры растительные и животные 15 г, сахар 10 г, чай суррогатный 2 г, сухофрукты 0,2 г и мука картофельная 0,2 г. На подземных и высокогорных работах этот паек увеличивался на 15 % (указ. соч., с. 26).

Теперь из этого скудного рациона вычтите жирную часть, которую забирала себе правившая в лагерях уголовная верхушка, и останется баланда с кусочками кислой капусты, тощими картофелинками и грубая каша без следов жира.

Это и была пища советского заключенного в течение десятков лет. А теперь сравните ее с рационом государственных преступников царских времен типа Чернышевского и Ленина. В сибирской ссылке, которую советские борзописцы чернили не жалея сил, Чернышевский в месяц получал:

чая 1 фунт (не советского суррогатного, а настоящего(!), и не 2 г в день, а целых 13!);

сахар 2 фунта;

муки ржаной 24 кг;

мясо 24 кг;

масло коровье 4 кг;

соль 4 кг

(Вся Россия. М.: Московский писатель, 1993. Акционерное общество «НОСТА». Новотроицк. С. 44).

Ну а как жил и питался Ленин в Шушенском всем известно, его стол мало чем отличался от барского. Вот так «кровавая» царская власть заботилась о своих врагах. За что и поплатилась!

Еще для общего кругозора необходимо дать представление о нормах для членов семейства спецпереселенцев:

С началом Великой Отечественной войны репрессивная политика обогатилась новыми, «военными» импульсами. Приказ № 270 от 16 августа 1941 года за подписями Сталина, Молотова, Тимошенко, Буденного, Ворошилова и Жукова гласил:

1) семьи командиров и политработников, сдавшихся в плен, арестовать;

2) семьи красноармейцев, сдавшихся в плен, лишить государственного пособия и помощи (Бельдягин Г. И. Тиран. Екатеринбург, 2007. С. 42).

Жены и дети сдавшихся в плен красноармейцев становились заложниками, их выселяли на Север на пять лет, родителей не трогали. Давалось 48 часов на сборы разрешалось брать груз до 500 кг, хотя имущество такого перебежчика конфисковалось. В дороге не кормили. Разрешалось брать месячный запас еды. Но где ее взять в голодное время бедной семье, когда и на день-то еды не хватало (Андреевский… Тридцатые сороковые годы… С. 170).

Власть буквально измывалась над подобными семьями. Как узнать — попал солдат в плен или без вести пропал? Это можно было узнать только по трофейным документам после войны, а семью солдат лишали государственной помощи совершено бездоказательно уже сегодня. Да и вообще власть не имела никакого морального права подвергать семьи военнослужащих каким-либо штрафным санкциям, это изуверская выдумка кремлевских извергов, ни во что не ставивших человеческую жизнь. Война 1941–1945 годов показала, что громадные котлы с сотнями тысяч советских пленных были в первую очередь на совести самих кремлевских преступников.

Говоря о жертвах ГУЛАГа, невозможно пройти мимо истории с харбинцами, тесно связанной с постройкой в 1901 году Китайской Восточной железной дороги, соединившей Россию с Порт-Артуром. Сам Харбин возник в ходе строительства железной дороги и вскоре стал центром русской цивилизации в северо-восточной части Китая. В период строительства дороги и после из России переехали десятки тысяч русских семей для обслуживания многочисленных вдоль дороги ремонтных мастерских, депо, подвижного состава, строительства служебных помещений, жилья и т. д. Вдоль дороги была создана и густая сеть промышленно-торговых предприятий, сельскохозяйственных, речного транспорта, практиковалась мясодобыча и лесопереработка. Осваивались целинные земли, в степных районах успешно развивалось скотоводство, маслодельное производство, таежная охота и рыболовство. Не отставала и культурная жизнь, центром которой был Харбин. Работали театры, книгоиздательства, газеты, библиотеки, школы, гимназии, коммерческий институт, политехнический институт с юридическим факультетом. Русские эмигранты учились в заграничных учебных заведениях, ездили по всему свету и т. п. (Гончаренко О. Г. Русский Харбин. М.: Вече, 2009. С. 12–40).

Этот русско-эмигрантский анклав, успешно развивающееся общество свободных людей всему миру демонстрировало, каких высот производственного и культурного уровня развития могла достичь Сибирь, да и вся Россия, не постигни ее юдоль большевистского варварства. Покинули родину с минимум материальных средств, а многие и ни с чем, и благодаря только взаимовыручке, трудовому энтузиазму возродились буквально из пепла. Это общество было немым укором, бельмом на глазу кремлевских кондотьеров, и потому в самом начале 1946 года (советские войска вступили в Харбин в августе 1945 года, а 17 октября того же года представители русской интеллигенции поэты, писатели, художники, композиторы, архитекторы, инженеры были приглашены на литературный вечер в городской железнодорожный клуб, где были арестованы и наряду с другими десятками тысяч русских эмигрантов составили первичный поток арестантов, насильно возвращенных в СССР и разбросанных по разным лагерям), дав предварительно в 1945 году всем харбинцам советское подданство, отправили их в СССР. Наивные харбинцы взяли с собой свои библиотеки, но на советской территории на первой станции книги были изъяты, свалены в ров и сожжены, а самих харбинцев с минимумом вещей посадили в теплушки и отправили в лагеря (указ. соч., с. 197–198, 220–221).

Более прозорливые и состоятельные, зная о подлом нутре кремлевских владык, не дожидаясь прихода советских войск, покинули пределы Китая или уехали подальше в его глубь.

Остатки русских переселенцев, пережив массовые депортации соотечественников, испытывая гонения уже новой коммунистической власти Китая, в середине 1954 года вернулись на родину (указ. соч., с. 224). На этом закончилась печальная история харбинской русской цивилизации.

Вернемся к будням ГУЛАГа сталинской эпохи.

По заданию Сталина в апреле 1947 года началось строительство железнодорожной ветки Чум Салехард Игарка. К концу 1948 года на строительстве работало уже более 50 000 заключенных в климатически неблагоприятных условиях летом при разливе рек трассу затапливало, часто бураны и пурга, тундра становилась непроходимой, полная изоляция от мира, жестокие морозы зимой, нормы выработки завышены, редко выполнявшим выдавалось 1200 г хлеба, не выполнявшим 300 г. От изнурительного труда, голода и холода высокая смертность. Зимой складывали трупы, по достижении двухсот-трехсот вывозили в карьер и закапывали бульдозером. Протяженность ветки была 1482 км. Строили шесть лет, после смерти Сталина сразу прекратили. Освоили 573 км дороги, которая и осталась брошенной (став памятником безхоза! Б.). Истрачено было 3,3 млрд рублей (Иванова…С. 356–358).

Ротфорт указывает другую величину 43 млрд рублей и десятки тысяч погибших в болотах зэков (Ротфорт… С. 95).

В марте 1953 года после смерти Сталина правительство прекратило строительное расточительство на десятки авантюрных проектов (Иванова… С. 387–388), одним из которых была и дорога от Чума до Игарки. Лишь самодурством тирана можно объяснить начало ее строительства при недостаточном финансировании и при чрезвычайно низкой машинизации. Конечно, не умри тиран, он эту дорогу, возможно, и завершил бы, уложив вместо шпал трупы заключенных. Что для него сотня-другая тысяч зэков «враги народа»!

Говоря о ГУЛАГе, невозможно обойти и вопрос обслуги этой организации. Так, на 1 января 1949 года в ВОХРе (военизированная охрана) ГУЛАГа числилось 164 445 человек 7937 офицеров и 157 508 сержантов и рядовых. Кроме ВОХРа в лагерях и колониях были свои кадры офицеров, рядовых и вольнонаемных, 80 674 человека в 1948 году. Пограничные войска, к сравнению, составляли на тот период 168 000 человек.

Средняя зарплата рабочих и служащих по СССР в 1950 году равнялась 642 рублям, работников ВОХРа, лагерей и колоний в 2–5 раз выше (Иванова… С. 358–359).

ГУЛАГ не прекратил свое существование со смертью Сталина. Некоторая надежда, что с разоблачением культа личности Сталина на ХХ съезде КПСС в феврале 1956 года прекратятся посадки людей по политическим мотивам (критика советской власти, чтение и распространение антисоветской литературы и т. п.), так и осталась надеждой. Власть по-прежнему боялась критики в собственный адрес и за подобное деяние сурово наказывала тюремным сроком или публичным шельмованием (например, Б. Пастернака за «Доктора Живаго»), или тем и другим одновременно, или посадкой в психушку. Всем известны судебные процессы шестидесятых годов над Даниэлем и Синявским, генералом Григоренко, в семидесятых годах над Галансковым и Марченко, Буковским, Гинзбургом, Щаранским и др.

В честь семидесятилетия ГУЛАГа чекист Черкесов в 1988 году пытался организовать судебный процесс над правозащитником, но времена уже были не те, дело прикрыли, и «политический» ГУЛАГ советской эпохи прекратил свое существование.

Повествование о ГУЛАГе будет неполным, если не осветить тему пыток, применяемых в этой системе, а они были весьма изощренными и применялись с первых дней существования этой истязательной системы.

Их целью было запугать истязуемого, сломить его волю, чтобы он оговорил себя, выдал своих друзей, знакомых или даже незнакомых, но нужных следователю для фабрикации дел о заговорах против Сталина, организации повстанческих отрядов, участии в шпионаже, вредительстве и вообще антисоветской деятельности. При упрямстве подследственного подписаться под этим бредом его запугивали репрессиями против семьи, родителей и пр. И, естественно, били и пытали до полусмерти. Выдерживали единицы.

Особое место среди политических тюрем системы НКВД-МГБ занимала самая секретная из них — Сухановская в Москве, одно упоминание о которой приводило заключенного в ужас. Это была настоящая пыточная лаборатория с 52 видами пыток (Смыкалин… С. 185–186). Редко кто выходил из нее на свободу, чтобы поделиться реестром применяемых там истязаний, но история ГУЛАГа не ограничивалась одной Сухановкой и сохранила в памяти человечества немало изощренных издевательств над заключенными этой системы в ее различных точках.

Итак, пытки в ГУЛАГе.

1. Битье — самое элементарное и распространенное, различной интенсивности (могли раз-два ударить палкой или кулаком, а могли и до полусмерти избить).

2. С высоты ста метров обвязанного зэка спускают по обледенелым ступенькам, внизу искалеченное тело подбирают. Соловки, Секирная гора (Волков О. С. 81).

3. Человек вместо машины и лошади. Сани, груженные хлыстами (спиленные деревья, освобожденные от ветвей. — Б.), еле тащат восемь-десять изможденных штрафников — пленных поляков, подгоняемых битьем палками озверевшими вохровцами. Поляков содержали особенно бесчеловечно (Волков О. С. 162).

На память сразу приходит арба, полная камней (около двух тонн), которую еле тянут на потеху фашистским охранникам два-три полудохлых зэка Бухенвальда.

Пытка изнурительным трудом была повседневной всеобщей системой ГУЛАГа, дополняемой голодом, холодом и прочими физическими и моральными издевательствами.

В сырых, плохо отапливаемых бараках одежда не просыхала, а наутро в ней, полусырой, на работу. На морозе она быстро леденела — и так изо дня в день, общее явление для ГУЛАГа. Сдохнут — пришлют новых (из рассказов бывших узников).

4. Ломали ноги, руки, лишали сна, воды, морили голодом, выкалывали глаза, прокалывали барабанные перепонки (музыкантам), вырывали ногти, жгли раскаленным железом, насиловали дочерей на глазах отцов (изнасиловали дочь члена Политбюро) (Капустин… С. 155–156).

5. Сверлили зубы, выбивали зубы. Били резиновым жгутом по гематомным местам — ощущение обливания кипятком. Заставляли пить мочу (Мирек… С. 265–266).

6. Польского политэмигранта, больного туберкулезом, сутки держат в ванне с холодной водой; угроза расстрела семьи и лично допрашиваемого с неоднократным выводом во двор; допрос «конвейером» в течение трех суток, непрерывно, без физиологических отправлений, без еды, сна и курения (Исторический архив. № 1. 1992. С. 115).

7. «Стоячий карцер»: только стоять и руки по швам — вся площадь! (Гинзбург Е. С. 62).

8. Отъем очков — у близоруких и дальнозорких (Гинзбург… С. 114). Увечили кончики пальцев (Гинзбург… С. 117).

9. Пытка камерной духотой (все форточки закрыты, доступа свежего воздуха нет) (Гинзбург… С. 180).

10. Полустоячий карцер — колени все время согнуты (Гинзбург… С. 233).

11. Рубка сучков в течение двенадцати часов рабочего дня при морозе минус 50 градусов (Гинзбург… С. 293).

12. Пытки холодом и запахами уборной — не выполнивших норму женщин загоняют в неотапливаемую хижину, служащую одновременно уборной, голодных и мокрых, в восемь вечера и, простоявших ночь на ногах, в пять утра выгоняют на работу (Гинзбург… С. 309).

13. Религиозниц, решивших отпраздновать Пасху и отказавшихся работать, босыми загнали в студеную уличную воду. Стоя в воде, они пели молитвы (Гинзбург… С. 312–313).

14. Пытка непосильной работой.

15. На Колыме была таежная тюрьма Серпантинка, из которой никто не возвращался (Гинзбург… С. 526).

16. Яркий круглосуточный свет в камере (Воспоминания А. И. Боярчикова. М.: АСТ, 2003. С. 161).

17. Муж возвращается домой после трех лет заключения. На следующий день арестовывают жену (указ. соч., с. 166).

18. Бани-душегубки в Воркуте (указ. соч., с. 198).

19. Травля политзаключенных собаками — рвали одежду, кусали, валили с ног — в присутствии начальника лагеря и врача-заключенного (указ. соч., с. 205).

20. Работа без выходных по десять часов в день в полярную стынь (указ. соч., с. 207).

21. Пытка холодом в бане на каменном полу с открытыми окнами и холодной водой в кранах, обнаженными, два часа морили, а затем дали одежду, провалявшуюся два часа в снегу (указ. соч., с. 219).

22. Под предлогом этапа на Салехард зэков выводили в тундру и расстреливали из пулеметов или подрывали на шашках (указ. соч., с. 223).

23. Истреблением троцкистов руководил некто присланный из Москвы Кашкетин, до Воркуты он на Колыме уничтожил свыше 15 000 коммунистов (указ. соч., с. 224).

24. Защемление пальцев дверью (указ. соч., с. 225).

25. Посадка в мокрый карцер по колено в воде на несколько суток (указ. соч., с. 225).

26. Битье резиновой палкой по половому члену (указ. соч., с. 225).

27. Пытка заложничеством: отец скрылся, ЧК берет в заложники жену и детей.

28. Полковника Куприянова двенадцать дней держали на стуле с поднятыми ногами и с заложенными назад руками, пять суток не давали спать, раздевали наголо и держали в холодной комнате, пускали дым в глаза, плевали в лицо, обещали арестовать жену, пугали расстрелом (Они не молчали… С. 380).

29. Пытка жарой и духотой в спецкамере.

30. Пытка битьем железными шомполами по голому телу — выбивание продразверстки (Жаркевич… С. 385).

31. Постановка «на комара» голого человека летом привязывали к дереву на съедение гнусу.

32. Пытка холодом на выживание — закрытие человека в дощатой голубятне зимой на ночь в одном белье — к утру труп (Ширяев… С. 52).

33. «Аввакумова щель» на Соловках ниша в стене, где нельзя ни стоять, ни лежать (указ. соч., с. 132).

34. Работа на плотах (Соловки) — их вязка по шесть часов в ледяной воде (указ. соч., с. 230).

35. На Соловках — штрафной барак, зимой не отапливаемый, верхняя одежда и одеяла отбираются. Ложатся штабелем — четверо набок, поверх четверо поперек, сверху снова четверо поперек. Нижние часто замерзают насмерть (Ширяев… С. 269).

36. Стояние сутками у стенки неподвижно.

37. Прижигание папиросой лица.

38. Пытка жаждой.

39. Пытка лишением сна.

40. Пытка переполненными камерами, вшами, клопами, духотой, вонью.

41. Облив водой на морозе.

42. На 28 апреля 1938 года арестовано 842 немца-политэмигранта. Немецкие коммунисты боролись с Гитлером, прошли через гитлеровские тюрьмы, эмигрировали в СССР, здесь были арестованы как шпионы, диверсанты и уничтожены. Их жены и дети перенесли все муки «врагов народа». Многие жены кончили самоубийством, оставив детей на произвол судьбы (Исторический архив. № 1. 1992. С. 119).

Аресты людей и их бесследное исчезновение рождало атмосферу страха, всеобщего недоверия, замкнутости, страха за судьбу свою, членов семьи и т. п. Снижало порог сопротивляемости до катастрофически низкого уровня.

43. В штрафной камере в противоположных углах залиты в бетон бутылки из-под шампанского горлышками внутрь, а отбитыми донышками на улицу. Зимой человека загоняли сюда полуголым. Жуткий сквозняк вызывал неумолимый, чудовищный вой, леденящий душу и сердце. Помимо этого поперек камеры находился желоб, куда пускали горячую воду с хлором, от которого глаза буквально вылезали из орбит.

Упрямившаяся женщина, побывавшая в такой камере, соглашалась на любое групповое изнасилование (Грейг… С. 315).

44. Помещение зэка в камеру отпетых уголовников, в которой с ним делали что угодно, вплоть до убийства (Волков О. С. 80–81).

45. Посылка совершенно голых зэков в баню при двадцатиградусном морозе на расстояние до полукилометра от барака (Звенья. Исторический альманах. Выпуск 1. М.: Процесс; Феникс; Atheneum, 1991. С. 361).

46. Посылка зэков в одном белье или совсем раздетых с одной командировки на другую на расстояние 5–6 км (указ. соч., с. 361).

47. Пытка «жердочками» длинные узкие скамьи высоко от пола, чтобы ноги не доставали до него, — нужно было сидеть 18 часов неподвижно, остальные 6 часов спать под ними. Пища выдавалась через два дня на третий (указ. соч., с. 365).

Можно много еще приводить форм пыток, изобретенных «защитниками» всех «униженных и оскорбленных», но, думаю, и приведенных вполне достаточно, чтобы о пришедшей к власти породе людей сложилось однозначное мнение как об изощреннейших извергах, превзошедших садизмом нацистских преступников. Те, массово убивая людей в газовых камерах, были более «гуманны» человек умирал мгновенно. Эти же, крикливо претендующие на звание носителей высшей коммунистической морали, подвергали человека мучительным, иногда годами длящимся мукам с тем же исходом — смертью. И сколько людей закончили свой земной путь в ГУЛАГе — никогда не узнать, ибо не в интересах вождей большевизма была точная статистика их жертв — настолько она была чудовищной. И справедливости ради необходимо отметить, что отсчет жертвам большевизма необходимо вести с первого дня Октябрьского переворота — со взятия Зимнего и подстрекаемого большевиками кровавого насилия матросов, солдат и красногвардейцев над «буржуями» по городам и весям всей России — с первых дней. И сугубо произвольной квалификации «буржуев» этими разнузданными вооруженными толпами и группами краснозвездных варваров. Уличных жертв этих краснозвездных убийц никто не учитывал — революционная целесообразность, провозглашенная кремлевскими паханами, списывала любые жертвы. А создание ГУЛАГа катализировало анархический разбой, придав ему организованные формы. Разбой теперь можно было совершать лишь под эгидой государства и от его имени. Суть осталась та же.

Ко второй половине 1918 года вожди большевизма осознали, что повсеместный расстрел «буржуев» практичнее заменить их изоляцией и формированием из них значительных контингентов бесплатной (обслуживание лагерей требовало определенных затрат) рабочей силы, используемой по своему усмотрению. Появляется ГУЛАГ, наполняемый в первую очередь потенциальными, по мнению новых властей, противниками новой власти, характеризуемыми ею как контрреволюционеры (хотя подлинными контрреволюционерами были сами большевики, искусственно прервавшие эволюционное развитие российского общества), это прежде всего образованные пласты российского общества — учителя, врачи, служители культа, офицерство, юнкера, гимназисты, артисты, купцы, предприниматели, мелкое дворянство (крупное эмигрировало еще при Временном правительстве или в первые дни после большевистского переворота, так же как и крупные владельцы промышленной собственности), писатели, журналисты, юристы и т. д. Туда же направлялся и чисто уголовный элемент — всякого рода ворье, бандиты, аферисты и тому подобная публика, совершившая преступления против личности, личной и государственной собственности. И если второй контингент был чисто уголовный и заслуживающий изоляции, то первый к уголовному миру и изоляции был приговорен чисто искусственно, ибо к врагам советской власти был причислен в силу своей служебной деятельности, делового призвания, наличия образования, словесного осуждения новых порядков и т. п., но не действий. Хотя были и таковые, но они были спровоцированы преступными действиями самих большевиков. Таким образом, с первых дней своего существования в своей преобладающей части преступность инициировалась самой властью, то есть носила искусственный, политический характер в целях обеспечения большей безопасности своего существования. И этот политический аспект большевистской пенитенциарной системы будет ей присущ с первых и до последних дней ее существования. Она обложит себя всякими статьями Уголовного кодекса, карающими людей не за действия, а за антисоветский образ мышления, за антисоветские разговоры, за хранение антисоветской литературы и т. п. Сама власть с первых дней существования будет плодить ряды заключенных, дабы не иссякла рабсила. Большевики за годы Гражданской бойни перестреляли миллионы родителей, итогом чего родилась семимиллионная армия беспризорников, неисчислимое множество которых ради выживания пополнило ряды преступного мира и ряды заключенных.

Не прошло и десяти лет, как в результате сплошной коллективизации миллионы трудолюбивых крестьян, единственной виной которых была их природная любовь к труду пахаря, были причислены к «врагам народа» и заключены в концлагеря. И снова миллионы людей были стронуты со своего места, миллионы семей остались без кормильца, сотни тысяч детей остались без родителей и пополнили ряды уличных гаврошей, оказавшись в спецприемниках и в конечном итоге в концлагерях.

Страшный рукотворный голод 1932-33 годов снова похоронил миллионы крестьян, породив массовое сиротство и кандидатов в концлагеря.

Изуверский закон 1932 года «о колосках», когда голодных людей сажали только за то, что с убранных уже полей они подбирали остатки зерен, овощей… По этому закону в 1933 году было осуждено 103 000 человек, в последующие годы — по 11 000 (Лысков… С. 36).

Атмосферу тех трагических лет замечательно отражает нижеприведенное стихотворение, автор которого потерял многих родственников в голодные тридцатые годы.

Посвящается брату Вите, сызмальства ходившему по колоски…

Пожалей меня, матушка. В полеНе гони колоски собирать, Есть не хочется, нету и боли, И не страшно уже умирать. Не брани меня, матушка. Сыро, В темном поле смертельный озноб, У порога могилку мне выройИ спихни, как невызревший сноп. — Поднимайся. Даст Бог тебе силы, Проберешься вдоль старой межи. Вот и ножницы я освятила, Настриги колосящейся ржи…

«Новая газета». № 29. 2007.

Этот закон в очередной раз продемонстрировал волчью суть новой власти — ни себе, ни людям. Пусть лучше сгниет, пусть голодный человек помрет с голода — но чтобы не досталось никому! И ведь этот закон действовал и в других отраслях народного хозяйства! Так, например, в торговле — столовых, ресторанах и пр. списанные скатерти, простыни, куртки, шторы утилизировались методом разрезания на мелкие куски. А почему бы не отдать их персоналу бесплатно или за копейки (все доход государству!) — в домашнем хозяйстве они еще прослужили бы немалый срок. Так нет, лучше изрежем и в печь!

То же самое в этой отрасли и с посудой — небольшой скол на тарелке, чашке, блюдце и т. д. — вдребезги разбивают и по акту на свалку. А ведь отдай персоналу — и все эти предметы могли пригодиться в быту, все деньги не тратить людям. А попробуй часть этой списанной утвари взять — хищение государственной собственности, исправительные работы или за решетку! Абсурд! Но на таком абсурде держалась вся советская плановая экономика — потому и провалилась.

В последующие годы было немало подобных законов, как до войны 1941–1945 годов, так и после. Мотив один — чтоб не иссякал поток дешевой рабочей силы. И хотя учреждения для содержания заключенных и назывались исправительно-трудовыми колониями, они мало кого исправляли. Условия содержания в них были далекими от исправления. Мне довелось в семидесятых годах не один год поработать в этих заведениях, так, со слов их руководителей, рецидив составлял не менее 50 %. Вот такое исправление…

Мы никогда не узнаем объективной численности жертв ГУЛАГа — большевикам подобная информация не нужна, она только дискредитировала бы их имидж. Архивы в этом плане хранят молчание, а то, что находят в них исследователи, крайне противоречиво. И уж никак не укладывается в официальные 4 миллиона арестованных и 800 тысяч расстрелянных за период с 1921 по 1953 годы. Но массово расстреливали и в казахстанских лагерях 1954 года, и в Новочеркасске в июне 1962 года. И хотя эти жертвы далеко не соответствовали жертвам двадцатых тридцатых годов, тем не менее…

Модно стало ссылаться на исследования английского историка Р. Конквеста, автора «Большого террора». По его данным, до войны в лагерях и прочих большевистских застенках погибло 14 миллионов человек, а с добавлением жертв репрессий войны и после — 20 миллионов человек (Канун… С. 14). Но не указывается, с какого времени ведется отсчет — то ли с первого дня Октябрьского переворота, то ли со дня образования ГУЛАГа.

Г. Иванова, автор «Истории ГУЛАГа», утверждает, что за все годы существования этой системы (1918–1958) через нее прошло более 20 миллионов человек (Иванова… С. 423), но я не нашел в этом труде данных о числе погибших. И нельзя обрывать историю ГУЛАГа 1958 годом, ибо он еще существовал более тридцати лет, перемалывая судьбы и жизни не только уголовников, но и политических заключенных.

Некто И. Курганов полагает, что в ГУЛАГе с 1917 по 1959 годы погибло 66,7 миллионов человек (Смыкалин… С. 181).

Тройками в 1930 году было расстреляно 18 966 человек, в 1931 году — 9170. В 1937–1938 годах тройками расстреляно уже 400 тысяч человек. Ими же за 1934–1939 годы расстреляно самих чекистов 21 880 человек (указ. соч., с. 131–132).

Некоторые авторы полагают, что в СССР в 1930-х годах заключенных было 3,5 миллионов, другие — 9-10 миллионов человек (указ. соч., с. 102).

Ленинско-сталинские репрессии унесли 20 миллионов человек (Куртуа… С. 12).

Волкогонов уверен, что с 1929 по 1953 годы репрессировано было 21,5 миллиона человек (Волкогонов Д. Ленин. Кн II. М.: Новости, 1994. С. 71).

Выше я упоминал о просоветски настроенном авторе Элевтерове, который на страницах «Советской России» от 21 июля 2005 года повествовал о том, что органами ВЧК-ОГПУ с 1919 по 1930 годы было расстреляно 2,5 миллиона человек и с 1930 по 1940 годы — 892 985 человек, что в сумме в несколько раз превышает отстаиваемую ура-патриотами пробольшевистского толка величину в 800 тысяч расстрелянных с 1921 по 1953 годы.

Из мозаики чисел, приводимых ныне авторами на тему жертв ГУЛАГа, невозможно установить объективную величину этих жертв хотя бы со дня образования этой системы в сентябре 1918 года и по год 1953: сколько было арестовано, сколько было взято под стражу и отправлено в тюрьмы и лагеря, сколько было уничтожено. Все авторы, за отсутствием объективных источников, оперируют приблизительными величинами, которые тоже чудовищны по своим размерам.

Подведем итоги. С экономической точки зрения труд заключенных ГУЛАГа был производительно невыгоден, составляя примерно 50 % от труда свободного человека (Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 533).

Труд гулаговского населения был выгоден лишь в плане освоения новых территорий для дальнейшего их развития (Нахапетов Б. Очерки истории санитарной службы ГУЛАГа. М.: РОССПЕН, 2009. С. 21).

В ленинско-сталинский период ГУЛАГ фактически превратился в систему уничтожения людей, в которой газовые камеры Освенцима и Бухенвальда были заменены ничтожным пайком, изматывающей непосильной работой, невыполнимыми нормативами, отсутствием соответствующей погодным условиям одежды, работой без выходных по 10–16 часов, не соответствующим погодным условиям жильем, холодом, клопами и вшами, голодом, ежедневным издевательством лагерной обслуги, не соответствующим провинности наказанием, убийственными штрафными изоляторами и пр., что приводило к массовой гибели заключенных через голод, переохлаждение, болезни и расстрелы.

Достоевский в свое время пророчествовал, что социализм обойдется России в 100 миллионов. Он и обошелся ей в 100 миллионов. Коммунисты и ура-патриоты с пеной у рта пытаются бездоказательно оспорить этот тезис, приведу доказательства:

1. Развязанная большевиками Гражданская бойня обошлась в 18–20 миллионов человек (см. выше).

2. Голод как следствие Гражданской бойни и грабительской продразверстки 1921–1922 годов унес, по одним данным, 5 миллионов, по другим 6 миллионов (см. выше).

3. Коллективизация обошлась, по одним данным, в 8 миллионов человек, по другим в 10 (из разговора Сталина с Черчиллем).

4. Голод, вызванный сплошной коллективизацией и выгребанием из колхозных амбаров даже семенного хлеба, унес 6 миллионов жизней (Куртуа… С. 41).

5. Репрессии 1920–1941 годов унесли еще 3,5 миллиона жизней (см. выше).

6. Война 1941–1945 годов полностью лежит на самодуре Сталине и его трусливых вояках Тимошенко и Жукове — унесла 30 миллионов человек.

7. Голод 1946–1947 годов, вызванный опустошительной войной 1941–1945 годов и громадным экспортом продовольствия в страны «народной демократии» 2 миллиона жизней.

Подсчитаем по минимуму — и получим 73 миллиона убитых и умерших от рукотворных катастроф. Если бы к этой величине прибавить потенциально не рожденных, то получим сто миллионов с гаком. Сбылось пророчество Достоевского!

Теперь немного о причинах массовых репрессий. Выше я приводил некоторые. Приведу еще. Вот одна из них, приводимая приемным сыном Сталина Артемом Сергеевым: «…шли требования снизу — секретариат обкомов — от Эйхе, например, Хрущева. Когда он был в Москве, были страшные репрессии… Сталин очень переживал, посылал Пономаренко в Белоруссию прекратить репрессии: “…поезжайте, там дураки людей убивают”» («Советская Россия». 21.12.2006).

Конечно, Сталин был неплохой актер и мог перед кем-то разыграть добряка, но мы-то знаем его «доброту», когда он сам подписывал листы на расстрел тысяч людей. И почему он не одернул своего сатрапа Кагановича, когда тот при нем рявкнул: «Мы еще мало расстреливаем».

Что касается требований снизу о расширении квот на расстрел, то при непререкаемом авторитете Сталина ему только стоило шикнуть на обкомовскую мелюзгу — и все требования вмиг бы прекратились. Но вся беда в том, что Сталин сам был заинтересован в проведении массовых репрессий — страх накрывал всю страну, общество атомизировалось, страх убивал всякую общественную инициативу, превращая народ в стадо, в котором каждый пекся только о собственной шкуре, общий страх формировал общее послушание и беспрекословное повиновение начальству и главному лидеру его Вождю и Учителю всех народов. Это была форма управления народом методами восточного деспотизма. И поэтому не в интересах Сталина было пресекать инициативу обкомовских секретарей — чем больше они выпачкают руки в крови, тем легче будет каждому предъявить компромат и самого поставить к стенке. Древний, сугубо уголовный метод — всех повязать на крови.

Есть и такая точка зрения: «…массовые репрессии представляли собой форму самозащиты нового советского народа, проявление своего рода инстинкта самосохранения накануне большой войны… К началу ВОВ советский народ как действительный исторический субъект реально появился… Война окончательно оформила принципиально новый советский народ…» (Ш. Султанов. «Завтра». № 11. 2015).

Прочитаешь такое и задумаешься: сам автор-то верит в то, что насочинял? Логическая безграмотность и несоответствие фактам так и прут наружу… Вот логика автора: народ в порядке проявления инстинкта самосохранения, самозащиты, где-то найдя горы оружия, начал сам себя миллионами истреблять. Но ведь известно, что народ истреблялся государственными органами — ЧК, ГПУ, НКВД и др. По мысли автора, все эти органы и есть народ. Народ расстреливает народ. Вот такая логика у сталинистов и ура-патриотов. Оставим их с ней…

Что касается советского народа, самого себя перестрелявшего, как исторической реальности — тоже чушь. Да, была некая общность, объединяемая некоей территорией. Но реальный народ объединяется не только территорией, но прежде всего единым языком, психическим складом и т. д. Как известно, у советского (по-султановски) народа общего языка не было, как и общей психики. Поэтому, как только с этого народа сбросили узду, он и разлетелся на автономные образования с собственным языком и психикой, которые не проявляют на данный исторический момент ни малейшего желания к соборованию…

В таком же примерно ключе оправдывают сталинские репрессии (почему-то забывая о ленинских!) и прочие сталинисты, поэтому нет смысла их анализировать. Все они расходятся с логикой и с фактами действительности.

Часть VII. Вторая мировая война

В начале 1935 года германское руководство пришло к выводу, что вермахт набрал достаточный вес, чтобы в отношении стран Западной Европы начать пересмотр Версальских соглашений и проводить политику с позиции силы, политику расширения жизненного пространства.

1 марта 1935 года Саар (независимая территория по условиям Версальского договора) воссоединен с Германией после плебисцита (Исаев А., Мельтюхов М., Свирин М… Неправда Виктора Суворова. Два бестселлера в одном томе. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 20).

Март 1936 года Германия захватила демилитаризованную Рейнскую зону (указ. соч., с. 21).

СССР в этих условиях пытается создать блок коллективной безопасности договоры о взаимопомощи в мае 1935 года с Францией и Чехословакией.

25 ноября 1936 года Германия и Япония подписывают Антикоминтерновский пакт (в 1937 году к нему присоединяется Италия). Рождению последнего в немалой степени способствовала агрессивная политика Коминтерна, с первого дня рождения поставившая своей целью и активно проводившая в жизнь свержение в капиталистических странах власти капиталистов и этим провоцировавшая консолидацию одиозных режимов Запада и Востока.

Первой жертвой новорожденного пакта стала в марте 1938 года Австрия. Гитлер проглотил ее при молчаливом согласии западных демократий. Руководители Англии и Франции, с нервозностью наблюдавшие за ростом реваншистских настроений в Германии, решили канализировать их в восточном направлении.

В сентябре 1938 года состоялся Мюнхен, где встречались руководители четырех главных стран Западной Европы Германии, Франции, Англии и Италии, представленные соответственно Гитлером, Даладье, Чемберленом и Муссолини.

Гитлер поднял вопрос о воссоединении с Судетами западной областью Чехословакии, населенной преимущественно немцами. Франция и Англия не протестовали. Возмутилась Москва, пообещав Чехословакии военную помощь в случае агрессии со стороны Германии (Канун… с. 56). У Германии было всего 47 дивизий, а у чехов армия в 2 миллиона солдат и офицеров 45 дивизий, 1582 самолета, 469 танков, 5700 арторудий и мощные пограничные укрепления (Канун… с. 56). Но в конце сентября в Мюнхене Англия и Франция предали Чехословакию, отдав ее на растерзание Гитлеру. Президент Бенеш также предал свой народ и страну, согласившись с решениями участников Мюнхенского сговора и отказавшись от помощи СССР, вооруженные силы которого значительно превосходили вооруженные силы Германии и в состоянии боевой готовности были расположены в западных районах СССР.

Но Польша и Румыния отказались пропустить советские войска («Завтра». № 27. 2011). Польша сама решила воспользоваться представившимся случаем прихватить часть чехословацкой территории, заселенной в основном поляками. И надеялась в этом вопросе на нейтралитет Германии, исходя из пакта Пилсудского Гитлера от 1934 года, согласно которому Польша обязывалась соблюдать интересы рейха «при всех обстоятельствах», в частности, пропустить немецкие войска к Белоруссии, Литве и Украине («Совершенно секретно». № 36. 29.9.2015-6.10.2015). Вот причина отказа пропустить советские войска в 1938 году через Польшу на спасение Чехословакии. Этим отказом она сорвала создание системы коллективной безопасности в Европе.

Президент Бенеш, несмотря на хорошо оснащенную армию и высокий патриотизм населения, готового защищать целостность страны, не решился дать отпор захватническим амбициям Гитлера. И последний проглотил не только Судеты, но и всю Чехословакию. Путь на восток был открыт.

Советские историки всегда говорили, что Чехословакия отказалась от помощи СССР. Но когда правительство Чехословакии пыталось получить от советского правительства ответ на вопрос: «Что будет делать СССР, если Чехословакия окажет сопротивление Гитлеру?», то ответа от Москвы не получило! 28 сентября 1938 года президент Бенеш попросил помощи у СССР, Москва ответила: помощь надо искать в Лиге Наций.

30 сентября 1938 года посольство Чехословакии в Москве сообщило, что СССР на стороне Чехословакии не выступит. И в тот же день Бенеш согласился с условиями Мюнхена.

И только 3 октября 1938 года, уже после подчинения Праги четырем державам Кремль ответил: надо было воевать, а не сдаваться (Суворов В. Святое дело. М.: АСТ, 2009. С. 106).

Такая вот лицемерная политика…

Откровенная политика поощрения Францией и Англией восточной экспансии Гитлера вынудила руководство СССР в целях выигрыша времени и выяснения дальнейших шагов главы рейха к закулисным торгам с фюрером.

Не дремало и ведомство Риббентропа, предложившее Москве присоединиться к Антикоминтерновскому пакту. У Сталина хватило ума отказаться от участия в подобной провокации. В итоге дальнейших совместных переговоров 23 августа 1939 года был заключен пакт о ненападении с дополнительными секретными протоколами, на основании которых страны Прибалтики, Западная Белоруссия и Западная Украина отходили в зону влияния СССР, Германия получила на балтийском побережье Литвы порт Клайпеду и свободу рук на Западе. Экономические статьи этого пакта обязывали СССР к широким поставкам Германии стратегического сырья, остродефицитного для германской промышленности. Экономическое соглашение охватывало период в 27 месяцев, советские поставки должны были осуществлены в течение 18 месяцев, а германские в течение 27 месяцев.

СССР должен был поставить:

1 млн т кормовых злаков,

0,9 млн т нефти,

0,1 млн т хлопка,

0,5 млн т фосфатов,

0,1 млн т хромовой руды,

0,5 млн т железной руды,

0,3 млн т железного лома и чугуна,

2400 кг платины,

0,011 млн т меди,

0,03 млн т никеля,

0,095 млн т олова,

500 т молибдена,

500 т вольфрама,

40 т кобальта.

Для выполнения условий соглашения СССР вынужден был закупать сырье в третьих странах.

Германские поставки включали промышленные товары, промышленную технологию и установку оборудования, военные материалы (СССР Германия. 1939–1941. Документы и материалы о советско-германских соглашениях с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. Вильнюс: Mokslas, 1989. С. 36–39).

Как известно, Гитлер надул Сталина в этом вопросе. СССР выполнил все поставки, а Германия задолжала нам товаров за 9 месяцев.

Заключив пакт, Гитлер торжествовал он обеспечивал себе тыл и поставки стратегического сырья. Торжествовал и Сталин.

Хрущев вспоминает: «Сталин буквально ходил гоголем: “Надул Гитлера, надул Гитлера!”» (указ. соч., с. 5).

Он отсрочил на определенное время военный конфликт с Гитлером и утер нос политикам Франции и Англии, думавшим после Мюнхена об обеспечении своим странам прочного мира и уверовавшим, что теперь схватка между СССР и Германией дело ближайшего времени. Пакт спутал все их карты: они снова оказались лицом к лицу с Гитлером. Антибольшевистский блицкриг откладывался, а угроза германского нашествия становилась реальностью.

И она не заставила себя долго ждать. Буквально через неделю после заключения пакта, 1 сентября 1939 года, Польша подверглась массированному военному нападению со стороны своего алчного западного соседа. Началась Вторая мировая война.

Советские идеологи и их нынешние преемники в ее развязывании обвиняли и обвиняют только Гитлера и его западных визави. Но объективности ради нельзя снимать ответственности за ее начало и со Сталина, заключением пакта обеспечившего Гитлеру тыл и объективно толкавшего его военную машину на запад. Ведь почему-то Гитлер не напал на Польшу за неделю до пакта, а именно через неделю после пакта. Без пакта на руках у Гитлера не было бы твердой уверенности в том, что его агрессия против Польши или других стран западной демократии не вызовет ответных действий со стороны СССР. А воевать на два фронта для Германии, по опыту Первой мировой, было бы гибельно.

В беседе Молотова с германским послом в СССР Шуленбургом 10 сентября 1939 года первый заявил, что СССР хотел бы воспользоваться передвижением германских войск на восток и заявить, что в связи с распадом Польши Советский Союз должен оказать помощь украинцам и белорусам, которым угрожает Германия. Этот предлог представит интервенцию Советского Союза благовидным актом в глазах народных масс и даст возможность Советскому Союзу не выглядеть агрессором (Кузнецов… С. 65).

31 августа 1939 года состоялась внеочередная сессия Верховного Совета СССР, на которой был ратифицирован договор с Берлином. Выступивший на ней Молотов отметил, что инициатором сближения двух народов был сам Сталин, который осудил близоруких людей в их упрощенческой антифашистской агитации как провокационной затее наших врагов (указ. соч., с. 65).

9 сентября 1939 года Молотов просил Шуленбурга поздравить правительство Германской империи со взятием Варшавы (указ. соч., с. 67).

Натиск немцев с запада дополнился вторжением 17 сентября 1939 года в восточные районы Польши советских войск. И если поляки отчаянно сопротивлялись немцам, то восточному агрессору сопротивление оказывали относительно слабое советские войска убитыми и ранеными потеряли около 3500 человек (Россия и СССР в войнах… С. 187). Видимо, питали надежду, что братья-славяне не предадут. Прозрение наступило позже.

Всего советскими войсками было разоружено 452 000 человек (указ. соч., с. 184), по другим источникам 248 000 военнослужащих польской армии, из которых 125 000 были направлены в лагеря НКВД («Новая газета». № 12. 2015). По третьим источникам, интернировано было 180 000 польских солдат и 10 000 офицеров (Кузнецов… С. 69).

С присоединением к Советскому Союзу новых территорий НКВД принялся за свою будничную работу «зачистку» общества. В Западной Белоруссии «стерилизация» проходила в 4 этапа:

1) 10 февраля 1940 года 50 732 человека;

2) 13 апреля 1940 года 26 777 человек;

3) 29 июня 1940 года 22 879 человек;

4) 19–20 июня 1941 года 24 412 человек (указ. соч., с. 74). Новые «враги народа» были выселены в Сибирь, Казахстан (указ. соч., с. 74) и другие «благодатные» районы «дружелюбной» России.

К концу сентября сопротивление поляков было сломлено, и победители фашисты коричневые и красные устроили совместный парад в Брест-Литовске.

Подписанием пакта между двумя тиранами началась игра кто кого обманул. Каждый считал, что он надул другого. Но если Гитлер за радужным миражом этой игры активно готовился нанести своему визави смертельный удар, то Иосиф I настолько доверился своему собрату по духу, что решил, что ближайшие три года может спать спокойно. И хотя в недрах военного ведомства и разрабатывались планы превентивного удара, которые подкреплялись наращиванием военных мускулов, но организационного воплощения они так и не нашли. От пакта генсек впал в такое затянувшееся состояние эйфории, что никакие грозные предупреждения со всех сторон о готовящемся Гитлером предательском нападении на заснувшую безмятежным сном страну начальником социалистической тюрьмы с порога отметались, как происки классовых врагов. И поэтому он с воодушевлением пил за здоровье фюрера и публично заявлял после начала Второй мировой войны, что не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию (СССР и Германия… С. 28). Подобными сталинскими демаршами народ и армия были дезинформированы и дезориентированы. Германия стала лучшим другом СССР. Гитлер настолько «зауважал» Сталина, что после разгрома СССР решил оставить его во главе государства под гегемонией Германии (Канун… С. 214).

13 апреля 1941 года Сталин на приеме послов Японии и Германии заверил японского посла в том, что он сторонник оси и противник Англии и Франции. Затем обнял посла Германии Шуленбурга и заверял его в своих дружеских чувствах к Германии (указ. соч., с. 217).

С заключением пакта отношение к Гитлеру в СССР изменилось на противоположное. Антифашистская пропаганда исчезла, в развязывании Второй мировой войны стали обвинять Францию и Англию. Гитлер и Сталин стали обмениваться полными теплоты мадригалами. Но где любовь, там и коварство, воплощавшееся зачастую в прямое предательство Сталина по отношению к немецким коммунистам, спасавшимся от Гитлера в СССР. 4000 немецких антифашистов были переданы Сталиным в лапы гестапо. Вот такой пролетарский интернационализм!

Сталин к Гитлеру с любовью и тот шел ему навстречу с планом «Барбаросса». И хотя властелину Кремля докладывали о таковом, но до последнего для тот отказывался в него верить. Такая была непреодолимая любовь!

И лишь посыпавшиеся на голову бомбы протрезвили обезумевшего от любви тирана. Началась великая национальная трагедия, вошедшая в историю как Великая Отечественная война.

Сталин не верил в сообщения своих разведчиков из разных столиц Европы о нападении Германии в июне, не верил ни Черчиллю, ни Зорге никому. В конце июня 1940 года Черчилль прислал Сталину письмо, предупреждая о готовящейся агрессии. На письмо Сталин не ответил, но передал его через Молотова Гитлеру (Капустин… С. 305). Шаг, характерный для доносчика, каковым Сталин и был, сотрудничая с царской охранкой в 1906–1912 годах (указ. соч., с. 508). О провокаторской деятельности Сталина в пользу царской охранки утверждает и Г. Бельдягин (Бельдягин Г. И. Тиран. Екатеринбург, 2007. С. 36).

Вернемся к патологическому недоверию Сталина к донесениям советских разведчиков. Он верил только себе и Гитлеру и начальнику военной разведки сталинскому подголоску Голикову, который на всех телеграммах о готовящейся в ближайшее время агрессии ставил резолюцию как о провокациях. За короткий срок с 1936 по 1940 годы Сталин расстрелял пятерых начальников Главного разведывательного управления (ГРУ) за подачу неугодной информации о готовящемся нападении. В июле 1940 года этот пост занял Голиков, который писал, что в 1941 году нападения не будет (История Отечества в документах… С. 39). Остался жив!

Зорге из Японии за три месяца до начала войны указал дату нападения 20–22 июня 1941 года (Широнин В. Под колпаком контрразведки. Тайная подоплека перестройки. М.: Пламя, 1996. С. 33). Телеграмму бросили в корзину.

Германский посол в Москве Шуленбург за несколько дней до трагической даты сообщил у себя в посольстве советскому послу в Германии Деканозову о том, что Гитлер нападает на СССР 22 июня (Канун… С. 316). Сталин и эту информацию пропустил мимо ушей. Берия, еще один ближайший холуй Сталина, грозился всех разведчиков стереть в лагерную пыль, ибо верил в предначертание своего шефа, что в 1941 году Гитлер войну не начнет (указ. соч., с. 319). 14 июня 1941 года министр обороны Тимошенко и начальник Генерального штаба РККА Жуков при встрече со Сталиным просили разрешения о введении боевой готовности в войсках, ибо положение очень тревожное. Сталин отказал, и с этим оба маршала удалились (указ. соч., с. 320–321).

Этой встрече необходимо уделить особое внимание, ибо она могла изменить весь ход военных действий начальной стадии войны. Тимошенко и Жуков обладали всей информацией о состоянии противоборствующих сторон на западной границе СССР. И для них, как специалистов военного дела, было не секретом, что скопившаяся военная армада немцев и их сателлитов вдоль западной границы не может вечно стоять в законсервированном состоянии, ежедневно разбухая от поступающих подкреплений. Слепому уже ясно было, что эта армада сконцентрировалась не для броска на Англию, как об этом заверял Гитлер Сталина, чтобы усыпить бдительность советской стороны, а для прыжка на своего подельника по августовскому пакту 1939 года, почему-то впавшего в состояние абсолютной доверчивости к бывшему фельдфебелю, со времен «Майн кампфа» не скрывавшему волчьего аппетита относительно восточного соседа. Да и обильная развединформация, поступавшая из разных источников, грозно предупреждала: в ближайшие дни враг готов к броску, даже указывались даты 20–22 июня. И два маршала должны были костьми лечь, но доказать Сталину, что Гитлер готов нанести удар чудовищной силы. И если не принять чрезвычайных мер по обеспечению собственной безопасности, то этот удар обернется большой бедой для страны, для десятков миллионов советских людей. Должны были доказать, а в случае отказа принять их предложение подать в отставку, чтобы не нести исторической ответственности за непринятие адекватных мер по отражению вражеского нашествия. Но не осмелились, проявили неслыханную моральную трусость. Как позднее признавался Жуков, если бы они настаивали на своем решении, то Сталин мог бы отдать их в руки Берии для расправы. Очень переживали за свою жизнь, сознательно жертвуя страной и сотнями миллионов советских людей. Хотя военный человек в любое время должен быть готовым отдать свою жизнь за Родину. Профессия такая. Не отдали, поступились своим профессиональным долгом. И еще неизвестно, отдал бы Сталин двух маршалов руководителей вооруженных сил на съедение Берии или нет. Время было слишком грозное, чтобы еще министра обороны и начальника Генштаба пускать в распыл. Кого ставить-то во главе советского воинства? И так уже всех видных военачальников перестреляли. А если действительно в ближайшие дни немец нападет, то как оправдываться хотя бы перед самим собой?!

Маршалы долго не рефлексировали. Сталин отказал — развернулись и ушли. Своя рубашка ближе к телу. И черт с ними, с этой страной и этими миллионами русская баба еще нарожает.

Так из-за трусов Тимошенко и Жукова и самодурства Сталина, верившего только Гитлеру, страна была обречена пройти катастрофами разорительной четырехлетней войны.

Жуков, трясущийся перед Сталиным, вмиг преображался перед нижестоящими. Признавал только Сталина. Ходил с палкой. Мог ударить кого угодно. В 1931 году Буденный отмечал «чрезмерную грубость и жестокость Жукова с подчиненными» (Спар Уильям. Жуков. Взлет и падение великого полководца. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Литера». 1995. С. 32).

Командующей армией генерал Горбатов тоже ходил с тяжелой суковатой палкой, мог из нижестоящих ударить кого угодно и ударял (Андреевский… Тридцатые сороковые годы… С. 172–173).

Советским генералам ломали ребра, выбивали зубы их преданность и любовь к тирану только крепчала. Рокоссовскому выбили девять зубов, но он до конца дней никакой хулы на Сталина не терпел, уважение к нему питал безграничное.

Вот такая генерация новых советских военачальников-крепостников народилась взамен царской: трусливых перед вышестоящими начальниками и жестоких с нижестоящими.

Сообщение ТАСС от 14 июня 1941 года уведомляло советский народ и международную общественность, что слухи о готовящейся войне между СССР и Германией не имеют оснований, условия пакта соблюдаются.

И даже в считаные дни до 22 июня Генштаб дает указание всем командующим войсками округов, армиям и флотами пресекать любые попытки приведения войск в боевую готовность. Такие указания поступали даже 20 июня. За десять дней до начала войны всем командующим приграничными округами «во избежание провокаций» дано указание запретить полеты нашей авиации в десятикилометровой пограничной полосе (Канун… С. 322).

Просталинские публицисты извели немало чернил в попытках доказать постоянную заботу Сталина об укреплении обороноспособности страны. Странная эта была забота. С начала тридцатых годов из партизанской школы минеров стали исчезать курсанты. Школьными начальниками причины не объяснялись. Да вряд ли они и сами знали о них. В начале тридцатых годов арестовано свыше 3000 генералов и офицеров Красной Армии по обвинению в «бонапартизме». Большинство уничтожено (Спар Уильям. Жуков. Взлет и падение великого полководца. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Литера». 1995. С. 14). По «бонапартизму» прошли и аресты 1937–1938 годов.

В 1937 году вдруг был открыт «заговор маршалов» во главе с Тухачевским. Ни один из его апологетов не удосужился объяснить, как мог возникнуть подобный заговор в атмосфере всеобщего доносительства и всесилия ГПУ, не оставлявшего без своего внимания ни один сколь-либо существенный орган общественного организма, особенно такой, как армия, к лояльности которой Сталин был особенно чуток.

К 1937 году Сталин сумел вычистить парторганы от всех своих сколь-либо значимых оппонентов. Оставалась почти нетронутой армия. Требовалась показательная порка ее высшего комсостава, чтобы чувствовали, с чьей руки кормятся.

Не случаен и выбор Тухачевского как вдохновителя заговора.

Если все ближайшие сподвижники Ленина, хорошо осведомленные о «выдающихся заслугах» Сталина в период Гражданской бойни, были уничтожены, то оставался высший комсостав Красной Армии, тоже хорошо осведомленный об «организаторских талантах» Сталина как военного руководителя. Ведь только благодаря его капризу не была оказана своевременная помощь войскам Тухачевского и польский поход Красной Армии был провален. От суда Сталина спас только Ленин. Ясно, что свидетеля такого позора оставлять на празднике жизни не следовало.

Примешивался и сугубо личный аспект флирт Тухачевского с любовницей Сталина, оперной певицей Давыдовой. Внешне уродец-грузин явно проигрывал статному красавцу Тухачевскому. Сталин не терпел рядом высоких мужчин, все его ближайшее окружение это низкорослые толстяки-крепыши с несимпатичной внешностью.

Поклонники Сталина в его оправдание могут привести контраргумент личную встречу Сталина с Тухачевским, на которой последний признал все инкриминируемые ему обвинения. Контраргумент весьма зыбкий. Заплечных дел мастера из ГПУНКВД, прежде чем допустить свою жертву к главному людоеду, наверняка пригрозили ему уничтожением семьи, если Тухачевский отклонится от буквы вменяемых ему преступлений. Ради спасения семьи любая жертва шла на самооговор. Хотя не все семьи это спасало (все ближайшие родственники Тухачевского были уничтожены). Все это Иосифу было известно, ибо режиссура спектакля им и была расписана. Кульминация спектакля личная встреча жертвы с тираном-палачом и признание ею собственной вины должна была служить оправданием в глазах современников (да и потомков) гуманности палача и суровости наказания. Сам признался вот и получай по полной! В 1957 году Верховный Суд СССР признал, что дело Тухачевского и др. было сфабриковано, и все участники «заговора» были реабилитированы (Военные архивы России. Выпуск 1. 1993. С. 30–31).

Сталин не решился на открытый судебный фарс над «заговорщиками» перебор открытых процессов был недопустим, да и армию не стоило нервировать, и так удар по ней был нанесен чрезвычайно болезненный. Из рядов Красной Армии было уволено 48 773 командира и политработника, из них тысячи расстреляны. Были расстреляны 3 маршала, 4 командарма I ранга, 10 командармов II ранга, 60 комкоров, 8 флагманов I и II рангов, 3 заместителя наркома обороны, нарком ВМФ, 16 командующих военными округами, 25 их заместителей, столько же начальников штабов округов, флотов и их заместителей. Капитаны стали командовать дивизиями и даже военными округами (Горьков Ю. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995. С. 16).

Из 1300 чинов высшего военного руководства после чистки 1937-38 годов осталось 350 (указ. соч., с. 49).

60 % командиров полков, дивизий и корпусов были обновлены, 40 % в танковых частях, 20 % в авиации (Спар Уильям. Жуков. Взлет и падение великого полководца. М.: Издательская группа «Прогресс» — «Литера». 1995. С. 38).

Цель расправы с высшим командным составом Вооруженных сил подавляющее большинство его прошло Гражданскую бойню, военные таланты Сталина хорошо знало и было в его глазах вечным укором его военной бесталанности. Без ликвидации этого состава нельзя было думать и о полной власти над армией. Поэтому ее надо было «прочистить». Из более чем 48 000 командиров тысячи были расстреляны, тысячи других были отправлены в ГУЛАГ, тысячи третьих после длительных проверок, моральных и физических унижений возвращены в строй. Морально сломленные, покрывавшиеся потом при косом взгляде особиста, они навсегда утратили способность к проявлению творческой инициативы, но всегда готовы были разбиться в лепешку при выполнении приказов вышестоящего начальства, насколько бы они абсурдны ни были. Подобные безволие, безынициативность и безоговорочное послушание автоматически передавалось и командирам среднего и младшего звена. Армия была парализована и превратилась в боевого робота для бездумного исполнения любого приказа свыше. Вот истоки бездарных, безответственных жертв войны 1941-45 годов, когда вражескую позицию атаковали 16 раз — и не могли взять (Штрафбаты… С. 299). Спрашивается ум-то был, нет? Вот результат страха ослушаться приказа свыше! Ведь после двух-трех атак уже ясно было, что необходимо менять тактику овладения неприятельской позицией. Но вышестоящий командир, тоже преисполненный страха ослушания (или возражения!) приказа еще более вышестоящего командира, преисполненный исполнительского ража выслужиться, снова и снова требовал одолеть врага. И людей гнали на заведомый убой до исчерпания людского резерва. Это типичный случай из времен ВОВ. Не жалело высшее командование Красной (Советской) Армии солдатской крови. Ну что, например, заставляло Сталина и Жукова взять Берлин именно к 1 мая?! Ведь Берлин был окружен, и что могло бы измениться, пади он 15 или 20 мая? И долби его артиллерией, авиацией, сжигай дотла, пока гарнизон сам не поймет, что сопротивление бессмысленно. Так нет, давай в ударном порядке, к красному дню календаря возьмем Берлин! Взяли Киев к 7 ноября, возьмем и Берлин к 1 мая! За ценой не постоим!

В итоге ради мелкого тщеславия угробили 300 тысяч солдат и офицеров, сотни тысяч раненых, многие из которых умерли от ран. А ведь сотни тысяч солдатских жизней можно было сохранить, сотни тысяч семей дождались бы своих отцов, сыновей.

Вот последствия армейского «чистилища» 1937-38 годов. Хотя арестовывали и расстреливали и до, и позже.

Так, в 1934-36 годах, как признавал Ворошилов на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 году, «мы выбросили из армии, преимущественно по политическим причинам, 22 000 человек» (Дьяков Ю. Л., Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. М.: Советская Россия, 1992. С. 356).

После начала войны прокатилась война арестов среди высшего командного состава Красной Армии. 300 человек из них были расстреляны в ночь с 15 на 16 октября 1941 года. А в это время полками командовали лейтенанты (Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Nota Bene. С. 289–290).

Реакцией на массовое избиение высших офицерских кадров было общее снижение боеготовности Вооруженных сил и морально-политических качеств, усиление пьянства среди офицеров, распад семей и т. д.

Жуков о состоянии военных кадров в канун войны: «Наши военные кадры перед войной были фактически истреблены. Вооруженные силы были фактически обезглавлены… войска вступили в войну, не имея опытных командующих фронтов, командиров корпусов, дивизий и полков» (Горьков… С. 50). Вот такая забота Сталина о повышении обороноспособности страны…

Начальником Генштаба Красной Армии Жуков был назначен в январе 1941 года. Через пять месяцев, к началу войны, он признал, что ни планов наступления, ни планов обороны в Генштабе не было. Хотя наличие таковых предполагалось полевым уставом Красной Армии, предписывавшим вести боевые действия только на территории противника. Наличие подобного пункта устава не исключало разработки оборонительного плана. Но отсутствие того и другого свидетельствовало о царившей в Генштабе атмосфере благостности. Наступать не готовились, обороняться тоже. Сталин предполагал конфликт с Германией в 1942 году.

За несколько дней до нападения на СССР Гитлер прислал Сталину письмо, в котором заверял в дружбе и тому подобных чувствах (Горьков… С. 65).

Видимо, это письмо настолько растрогало будущего генералиссимуса, что он окончательно уверился в искренности Адольфа, чем и поделился с Берией. После чего последний и стал уверять всех: «Сталин сказал, что войны в 1941 году не будет».

В приготовлениях к войне отстали от немцев на месяц (указ. соч., с. 36).

Повествуя о военном конфликте 1941 года между СССР и Германией, необходимо напомнить историю советско-германских отношений, их «медовый» период, положивший начало зарождению военной машины Германии на территории СССР.

Как известно, по условиям Версальского договора 1919 года Германия ограничивалась в военно-технической области. Россия и Германия были потерпевшими сторонами Первой мировой войны. За отказ выплачивать царские долги Россия подверглась торгово-экономической блокаде. Но потребности экономического развития, обороны требовали выхода из политико-экономической изоляции. И заключением в апреле 1922 года Рапалльского договора с Германией была пробита брешь в политико-экономической блокаде России. Начались интенсивные связи двух аутсайдеров мировой войны. И особенно в военной сфере. Уже 11 августа 1922 года было заключено соглашение о сотрудничестве между рейхсвером и Красной Армией (Дьяков… С. 15).

Рапалльский договор содержал тайные военные статьи: «Обучать немецких солдат и офицеров на территории СССР, строить в России заводы по производству самолетов и другой военной техники. Тайное перевооружение германской армии. Взамен станки и технологии для модернизации военной промышленности СССР и пр. Конторы Хаммера в США, Германии были перевалочными пунктами для снабжения советских агентов в Западной Европе» (Эпстайн Э. Дж. Арманд Хаммер. Тайное досье. М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1999. С. 99–101).

Согласно Рапалльскому договору, немцы создавали на советской территории военные объекты для испытания техники, накопления опыта и обучения личного состава тех родов войск, которые были запрещены Версалем. Советская сторона получала материальное вознаграждение за использование этих объектов и право участия в военно-промышленных испытаниях и разработках (Дьяков… С. 15).

С 1924 года начала работать авиационная школа в Липецке, просуществовавшая почти десять лет. Самолеты (58 штук) были немецкие (указ. соч., с. 17).

С 1924 по 1926 годы советской промышленностью было изготовлено и передано Германии 400 000 снарядов для полевых трехдюймовых орудий. Но об этом заказе пронюхали немецкие социал-демократы, о чем и оповестили общественность и ставших с тех пор злейшими врагами Сталина и Гитлера (указ. соч., с. 16).

К 1933 году боевую подготовку в авиашколе прошли 130 пилотов (указ. соч., с. 19).

В 1926 году в Казани немцы стали строить танковую школу «Кама», которая с 1929 года стала готовить танкистов. За годы ее существования было подготовлено 30 танкистов, освоивших теорию и практику танкового дела. Был среди них и Гудериан, участник нападения на СССР. «Камские» танкисты положили начало танковым армиям вермахта (указ. соч., с. 19–20).

Особо секретным объектом был «Томка» в Самарской области близ города Вольска, где осуществлялись научно-исследовательские работы по изготовлению и применению химического оружия. По условиям договора вся технология изготовления и применения отравляющих веществ предоставлялась и советской стороне, что способствовало в дальнейшем изготовлению громадных запасов современного химического оружия в СССР (указ. соч., с. 20–21).

Договор предусматривал и взаимный обмен делегациями руководителей РККА и рейхсвера, участие их в военных учениях, работе в военных академиях, училищах, архивах, библиотеках, знакомство с новейшим вооружением.

Немецкая сторона предоставляла РККА вооружение, боеприпасы, обмундирование, технологии различных военных производств, накопленный в лабораториях и на полигонах опыт и пр.

Активно обучались и немецкие офицеры в СССР, также посещая военные учения, промышленные предприятия и пр. (указ. соч., с. 21–25).

Советские военные руководители почерпнули немало полезного у военных специалистов Германии и эти знания применяли в своей военной практике, в полевых учениях, в заказах советским конструкторам военной техники и т. д. Достойно сожаления, что почти все советские военачальники, обогащавшие свои знания и опыт в Германии, в скором времени будут оклеветаны и уничтожены как «шпионы и диверсанты». Пропадут и их опыт, и знания (указ. соч., с. 23).

Противоположная картина имела место в Германии. Немецкие офицеры, получив знания в различных военных школах на территории Советского Союза и закрепив их в полевых учениях, в дальнейшем применили их с успехом на практике, как против своих противников на Западе, так и против своих недавних учителей на Востоке, в пух и прах раздолбав их войсковые порядки в первые же недели войны.

Готов ли был СССР к войне?

В ХХ веке успешность развития вооруженных сил с усложнением их структурной конфигурации, применения их в крупномасштабных военных операциях в значительной степени стала зависеть от уровня развития военной науки. Советский Союз первый приступил к формированию крупных моторизованных корпусов, крупных воздушно-десантных соединений, когда их еще и в помине не было на Западе, и в начале тридцатых годов этими силами проводились крупномасштабные учения. Военные теоретики В. К. Триандафиллов, Б. М. Шапошников, М. Н. Тухачевский и др., представлявшие будущую войну как войну моторов, шли впереди западной военной мысли. Год 1926 выходят работы Триандафиллова «Размах операций современных армий» и «Характер операций современных армий». Это разработки наступательных военных операций по прорыву обороны противника и нанесению ударов на всю глубину ее совместными усилиями танков, воздушных десантов и пр. (Суворов В. Разгром. Третья книга трилогии «Последняя республика». М.: АСТ, 2010. С. 102–103). Теории Триандафиллова легли в основу военных учений тридцатых годов Красной Армии, на практике учившейся новым методам ведения современной войны, неизвестным армиям развитых стран Европы и Америки. Но начавшиеся репрессии середины тридцатых годов, обезглавившие все руководство Красной Армии и ее Генерального штаба, поставили крест на достижениях отечественного военного искусства. Верх взяли (правда, ненадолго) герои Гражданской бойни, которые не мыслили новую мировую войну без лошади как основной ударной силы, Ворошилов, Буденный, Кулик, Щаденко. В 1934 году Ворошилов на XVII съезде ВКП(б) заклеймил сторонников моторизации как вредителей (XVII съезд ВКП(б). Стенотчет. М.: Партиздат, 1934. С. 226). Его поддержал Щаденко: «Война моторов, механизация, авиация и химия придуманы военспецами. Решающую роль в будущей войне будет играть конница» (Канун… С. 31).

И вот подобное мракобесие произносится в эпоху, когда уже в вооруженных силах главных капиталистических стран широко внедряются танки, самолеты, мотоциклы и т. д. Но мудрый из мудрейших внял советам вельможных тупиц военспецы были уничтожены, а бред «конников» стал руководящей идеей чуть ли не до самой войны. За год до войны спохватились, глядя на триумфальную поступь совместных моторизованных и авиационных соединений вермахта. Немцы оказались хорошими учениками советских военных теоретиков, не в пример советским политическим командирам, этих учителей угробившим. Теперь учителя стали спешно учиться у вчерашних учеников. Начали что-то наспех сколачивать, но времени не хватило. Даже в приграничных округах укомплектованность корпусов составляла: по тяжелым танкам 19 %, по средним 11,2 %, автомашинам 39 %, тракторам 44 %, мотоциклам 17 %. По командному составу: средними и старшими командирами моторизованные колонны были обеспечены на 22–40 %, младшими на 16–50 % (указ. соч., с. 30).

Опустошительные репрессии командного состава Красной Армии внушили Гитлеру уверенность в победе. Этим оптимизмом он пытался заразить и своих генералов: «Красная Армия обезглавлена… она ослаблена как никогда. Нужно воевать, пока кадры не вырастут вновь» (указ. соч., с. 32). И Гитлер не стал ждать, когда «гений всех времен и народов» закончит реорганизацию своей военной машины, и вдарил всей своей мощью по пребывавшей в полном благодушии стране.

По словам маршала А. М. Василевского, если бы не трагедия 37 года, то не было бы и войны 41-го, Гитлер не решился бы ее начать (указ. соч., с. 32).

Германский штаб за полгода до нападения разработал план «Барбаросса», а советский Генштаб за несколько предвоенных лет не смог разработать план обороны. Оно и неудивительно, коль наиболее талантливые теоретики были перебиты, а ординарных сковал страх проявления какой-либо инициативы, чтобы не прослыть провокаторами, вредителями и прочими «врагами народа». Видимо, все полагали, что полевого устава Красной Армии, предписывавшего воевать только на территории противника, было достаточно для мобилизации и отражения нападения любого врага. Да и задорные песни тех лет вселяли несокрушимую уверенность в моральном превосходстве советского солдата, его способности выстоять и покарать любого посмевшего посягнуть на царство пролетарской справедливости.

Если завтра война, Если завтра в поход, Будь сегодня к походу готов!

Или:

Мы железным конемВсе поля обойдем, Соберём, и посеем, и вспашем. Наша поступь тверда, И врагу никогдаНе гулять по республикам нашим!

Славили Сталина, занимались повальным доносительством и верили в чудеса патриотизма.

Тухачевский допускал критику в адрес кавалерийской школы, имел собственные суждения по методам ведения будущей войны и уже этим вызывал подозрительность со стороны Джугашвили.

Канун войны отчетливо выявил всю порочность однопартийной системы, автоматически генерирующей авторитарную сущность установившейся власти с генсеком на ее вершине, неподсудной общественному мнению ни партии, ни общества. Судьба государства во многом стала зависеть от капризов вознесшейся на вершину власти личности. Развилось холуйство и раболепство, стремление угодить малейшим желаниям этой диктаторской личности, ибо карьера и благосостояние ближайшего окружения стала зависеть от благорасположения тирана к определенному субъекту его челяди.

Во второй половине тридцатых годов Сталин проводил довольно агрессивную политику в Западной Европе испанская авантюра, война с Финляндией, захват прибалтийских республик. К этому времени военные мускулы СССР стали достаточно мощными, чтобы проводить политику с позиции силы. Эта политика нашла свое отражение и в выступлениях делегатов XVIII съезда партии в марте 1939 года. Сталин: «Мы не боимся удара со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны» (XVIII съезд ВКП(б)… С. 236).

Полковник Родимцев: «В грядущих сражениях с врагами нашей родины Красная Армия… будет смело и победно наступать согласно своему боевому уставу на территории нашего врага» (указ. соч., с. 510).

Такой же воинственностью отличались и выступления других делегатов.

С конца тридцатых годов в высших сферах военного и политического руководства СССР стала муссироваться тема внезапного превентивного удара. Эта тема корнями уходила в конец двадцатых годов, когда вышла книга бывшего офицера царского Генштаба В. Шапошникова «Мозг армии», в которой автор большое внимание уделил элементу внезапности удара по противнику в начале войны, который может с первых дней войны решить ее исход.

Эта тема отражалась в начале тридцатых годов в «Правде» от 20.05.1932, в «Красной звезде» прямо заявлялось, что «наша оборона это наступление» 17 ноября 1938 года (Суворов В. Разгром. Третья книга трилогии «Последняя республика». М.: АСТ, 2010. С. 62–63).

На теме внезапного удара остановился в своей речи в апреле 1940 года в ЦК ВКП(б) перед высшим командным составом РККА и Сталин: «Должна быть внезапность» (указ. соч., с. 65).

Не отставали от генералов и адмиралы. В декабре 1940 года на совещании командного состава флота адмирал И. С. Исаков заявляет: «Побеждает тот, кто упреждает» (указ. соч., с. 65).

Речь маршала Тимошенко, наркома обороны, на совещании высшего командного состава Красной Армии 31 декабря 1940 года была посвящена готовности Красной Армии с начала войны преодолевать оборонительные полосы с помощью массированных ударов мотомеханизированных и авиационных соединений с дальнейшим развитием наступательных операций вглубь позиций противника (указ. соч., с. 18).

Эта речь свидетельствует о том, что руководство РККА обладало знаниями о методах ведения современной войны и их практическом воплощении во взломе линии Маннергейма в начале 1940 года под руководством командующего Северо-Западным фронтом Тимошенко. Поэтому несостоятельны утверждения некоторых нынешних публицистов-сталинистов о том, что советские военачальники в канун ВОВ знаниями о ведении современной войны не обладали. Да, многих перестреляли, но весь опыт не был утрачен. А бездарное начало войны имело совсем другую основу.

Возвращаюсь к внезапности удара… 5 мая 1941 года Сталин выступил перед выпускниками военных академий Красной Армии. И вот что он сказал: «Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, теперь надо перейти от обороны к наступлению… Красная Армия есть современная армия, а современная армия армия наступательная» («Полезно для пенсионера». № 39. 10.10.2013–17.10.2013).

Слова Сталина о современности Красной Армии не были голословными. Ее современное вооружение обеспечивалось производственными мощностями. Так, например, к лету 1941 года производственные мощности авиационной и танковой промышленности СССР превосходили немецкие в 1,5 раза. С 1930 по 22 июня 1941 года было произведено более 30 000 самолетов, 30 000 танков, 80 000 арторудий (Канун… С. 24). К началу войны самолетов было 20 662, из них современных 2739 (указ. соч., с. 26). Танков было 23 000-24 000, из них современных 1861 (указ. соч., с. 27).

К 22 июня 1941 года СССР имел 67 335 арторудий и минометов, немцы 61 000 (указ. соч., с. 28).

К 22 июня 1941 года Красная Армия имела 5,373 миллиона человек сухопутная 4,55 миллиона, ВВС 476 000, ВМФ 344 000 (указ. соч., с. 29).

В пяти пограничных военных округах было: у Красной Армии танков 10 394 (из них средних и тяжелых 1800), у немцев 3582 (среди них средних и штурмовых орудий 1654), и у союзников Германии 262 танка. Самолетов у Красной Армии было 7230 плюс у морской авиации 1397, или в целом 8600, у немцев 3664 плюс 978 союзников, или в целом 4600. Пехоты у нас было 2,680 миллиона человек, у немцев с союзниками 4,2 миллиона (указ. соч., с. 33–34).

Красная Армия располагала вооружением более качественным, чем немецкая. Советские пушки были образца 1938 и 1939 годов, у Германии 1918 и даже 1913 годов (Последняя республика… С. 97). И, как отмечал германский министр вооружения Шпеер, Красная Армия с начала войны располагала 120-миллиметровым минометом, равных которому у немцев не было в течение всей войны.

Советская авиация превосходила немецкую и в скорострельности авиационных пулеметов, стоявших на вооружении еще с 1932 года (Суворов В. Беру свои слова обратно. Вторая часть трилогии «Тень Победы». Донецк: Сталкер, 2007. С. 53–54).

С середины 1941 года Германия произвела 935 000 пистолетов-пулеметов, а Советский Союз за это же время 6,173 миллионов штук (указ. соч., с. 52–53).

И танки советские были единственными в мире на дизельном топливе, то есть пожаробезопасными (Суворов В. Последняя республика. Почему Советский Союз проиграл Вторую мировую войну? М.: АСТ, 2008. С. 171, 177) и более быстроходными.

Таким образом, мы видим, что Советский Союз в канун войны по некоторым основным видам оружия имел превосходство.

И лишь в первые месяцы войны уступал в стрелковом оружии, так как в первые же дни войны потерял 200 складов из 340 расположенных в западных районах СССР. Эти обстоятельства развеивают миф некоторых нынешних ура-патриотов, лгущих о якобы неготовности СССР к войне в техническом оснащении. Картина как раз обратная. Некоторые виды вооружения вообще отсутствовали в германской армии. Например, тяжелые танки, а у нас были КВ-1 и КВ-2, 150-миллиметровая пушка последнего насквозь прошивала любой немецкий танк, 50-миллиметровые снаряды которых оставляли на КВ только вмятины. Наша беда носила не материальный характер, а организационный. Но об этом ниже. Возвращаюсь к кануну войны.

К середине мая 1941 года концентрация немецких войск на границе с СССР достигла такого угрожающего уровня, что Тимошенко и Жуков решили обратиться к Сталину. И 15 мая 1941 года они представили ему докладную записку, в которой говорилось: «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами… Генштаб считает необходимым ни в коем случае не давать инициативы германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет организовать фронт и взаимодействие родов войск» («Полезно для пенсионера». № 39. 2013). Сталин подобное предложение отверг (указ. соч.), хотя постепенное наращивание западной группировки советских войск не приостановил. Согласно упомянутой записке, стратегическое сосредоточение и развертывание советских войск на западном направлении должно было закончиться к 15 июля 1941 года (Кузнецов… С. 117).

Согласно высказываниям советских офицеров высокого ранга, бывших свидетелями майского выступления Сталина и оказавшихся в немецком плену, последний «хотел пересечь границу Германии уже в августе 1941 года» («Полезно для пенсионера». № 39. 2013).

Горьков говорил о месяце отставания Советского Союза в подготовке к войне, пленные советские офицеры об августе месяце. Примерное временное совпадение налицо. А иначе трудно понять, для чего было готовить миллион парашютистов, придвигать почти к самой границе линию укрепрайонов, производить такое громадное количество танков, самолетов, располагать близко от границы сотни стратегических складов, оставлять невзорванными шесть мостов через Буг (Абатуров В., Морозов М., Португальский Р. Страшная цена победы. Неизвестные трагедии Великой Отечественной. М.: Яуза; ЭКСМО, 2010. С. 24) и т. д.

Есть версия, согласно которой Сталин, чтобы не прослыть агрессором, право первого удара предоставил Гитлеру, чтобы затем, остановив вторгшегося противника, опрокинуть его и пройти на запад. И тогда в эту концепцию вписываются и миллион парашютистов, и многократное превосходство в основных видах вооружения и т. д.

Но Гитлер не стал ждать, когда советские войска закончат свои мобилизационные усилия, и вдарил всей своей мощью по растянувшимся походным порядкам противника, когда тот абсолютно не был готов к отражению нападения. О результатах этого удара поговорим ниже, а пока вернемся к кануну войны.

Складывалась парадоксальная ситуация: Сталин сам говорил о наступательном характере Красной Армии, об этом же было сказано и в полевом уставе РККА за 1941 год: «Мы будем вести войну только наступательную» (Последняя республика… С. 178). Подобные тезисы находили воплощение в форсированных мероприятиях в возведении новой «линии Сталина» почти у самой западной границы. Укрепрайоны на старой границе были демонтированы, стали срочно возводить новые, но достроить их не успели (Страшная цена победы… С. 20). Свидетель тех событий Андреевский вспоминает, как десятки тысяч наших людей в середине мая 1941 года почти у самой границы Литвы с Польшей лихорадочно строили первую линию укреплений, другие линии строили литовцы (Андреевский… Тридцатые сороковые годы… С. 97–98).

С конца марта 1941 года в основном на территориях Литвы, Латвии, Эстонии, Западной Украины, Молдавии, Западной Белоруссии одновременно стали строиться 254 аэродрома (Суворов В. Разгром… С. 19).

Проводились активно и другие оборонно-укрепляющие мероприятия.

Наряду с этими оправданными обстоятельствами действиями высшего политического руководства СССР одновременно от Сталина исходили указания-приказания, противоречащие интересам укрепления обороноспособности страны. В канун войны его буквально поразил «провокативный рефлекс». Он почему-то решил, что любое мероприятие Красной Армии по повышению своей боеготовности будет оценено германской стороной как шаг к нападению на нее и может вызвать с ее стороны начало военных действий. Поэтому дал военачальникам строжайшую установку никакими действиями не провоцировать немцев (например, не открывать огонь по немецким самолетам, углубившимся на десятки километров на территорию СССР, что было в 1941 году ежедневным явлением, из воспоминаний наркома ВМФ Н. Г. Кузнецова, «Советская Россия», 09.04.2015) начать войну, что сковывало инициативу от наркома до командующих округов, замерших в ожидании прихода указаний от Верховного главнокомандующего.

За полгода до 22 июня 1941 года Германия интенсивно наращивала свой военный потенциал вдоль западной границы СССР. Не заметить подобной концентрации всех родов войск мог только слепой, хотя и тот бы на слух определил, что «за бугром» что-то слишком много подозрительного шума. Не говоря уже о профессиональной разведке Генштаба Красной Армии. И только Сталин, влюбленный в своего идеологического брата и даже мысли не допускавший о возможности его вероломства, запретил любые разведывательные полеты над границей с целью заглянуть «за бугор», боясь подобными действиями вызвать со стороны многоуважаемого братана неадекватную реакцию, что напрочь глушило проявление элементарного чувства собственной безопасности.

Не страдавший подобной щепетильностью братан смело совал свой нос в советский огород, сфотографировав всю схему обороны своего стеснительного собрата. В течение предвоенных месяцев немецкие самолеты свыше пятисот раз вторгались в воздушное пространство СССР на различную глубину (Канун… С. 37). Они знали, что происходит постепенное подтягивание резервов к границе, расширение старых и строительство новых аэродромов и прочие приготовления военного характера. И, как военные стратеги, не могли допустить, когда махина Красной Армии мобилизуется, насытится новой техникой и сосредоточится для нанесения превентивного удара. Необходимо застать ее врасплох, пока она находится в состоянии хаотического движения.

Пока Германия спешно наращивала свою группировку на границе с СССР, любые попытки советских военачальников провести какие-либо подготовительные мероприятия на случай агрессии со стороны немцев Сталиным в корне пресекались, квалифицируемые как провокация, паникерство с наказанием вплоть до расстрела.

Генерал-майор Б. А. Фомин (бывший замначальника оперативного отдела штаба Западного военного округа): «До начала боевых действий войскам запрещалось занимать оборону в своих полосах вдоль границы» (Кузнецов… С. 127).

Генерал-майор П. И. Ляпин (бывший начальник штаба 10-й армии): «В двух танковых дивизиях к началу войны было по нескольку учебных танков и до 7000 человек личного состава в каждой, совершенно безоружных» (указ. соч., с. 127).

И, по сведениям историков и мемуаристов, подобное состояние было характерно для многих частей приграничных округов.

Как Красная Армия готовилась к отражению немецкого нашествия, ярко свидетельствует директива начальника Генштаба РККА Жукова военному совету КОВО (Киевский особый военный округ) от 10 июня 1941 года: «Начальник погранвойск НКВД УССР донес, что начальники укрепрайонов получили указания занять предполье. Донесите для доклада наркому обороны, на каком основании части укрепрайонов КОВО получили приказ занять предполье. Такое действие может спровоцировать немцев на вооруженное столкновение и чревато всякими последствиями. Такое распоряжение немедленно отмените и доложите, кто конкретно дал такое самочинное распоряжение» (1941 год. Книга вторая. Документы. М., 1998. С. 341).

И вот попробуйте организовать оборону при такой узде сверху! А подобные директивы сыпались сверху почти до начала военных действий, связывая по рукам и ногам нижестоящих военачальников.

Нарком военно-морского флота СССР Кузнецов вспоминает как 21 июня министр обороны Тимошенко в 23 часа (!) вызвал его к себе и предупредил о возможном нападении немцев в эту ночь. И все! Ничего конкретного («Советская Россия». 09.04.2015). Иди, нарком, и принимай решение. Ошибешься расстреляют, прав будешь значит, судьба, будешь жить.

Если министр обороны, располагавший всей необходимой информацией о состоянии противоборствующих сторон, не решался дать четкий приказ о приведении вооруженных сил к отражению внешнего нападения, то чего можно было ожидать от нижестоящих военачальников, прошедших школу гэпэушных застенков?! Раз товарищ Сталин сказал, что войны в этом году не будет, то валяй, ребята, в отпуска, увольнительные, занимайтесь профилактикой материальной части и т. п. Так и поступали многие командиры в западных округах, отправляя военнослужащих в отпуска, увольнения и т. п. Нашествие вражеских полчищ армия и страна встретила в атмосфере всеобщего разгильдяйства. И только единственный нарком, который на собственный страх и риск еще задолго до 22 июня издал ряд распоряжений по своему ведомству, обеспечивавших взаимодействие всех структур флота на случай начала военных действий, сумел на высоком организационном уровне отразить силами вверенного ему флота нападения вражеских самолетов и кораблей. Благодаря своему смелому и талантливому военачальнику только одни военные моряки из всех вооруженных сил показали высочайшую боеготовность («Советская Россия». 09.04.2015). Вполне возможно, что героизм молодого наркома ВМФ не в последнюю очередь был связан с тем, что он не прошел зубодробильной школы чекистов, после которой надолго, если не навсегда, пропадает всякая охота к проявлению какой-либо инициативы.

Если армия в канун войны находилась в состоянии дремы, то о гражданском обществе и говорить не приходится. Успокоительная дезинформация, потоком льющаяся из репродукторов по всей стране, вселяла оптимизм, безграничную веру в безоблачную будущность, в несокрушимость нашей армии и мудрость «отца народов», уверенно ведущего страну от победы к победе. Особенно после сообщения ТАСС от 14 июня 1941 года, которое утверждало, что все слухи о готовящейся войне между СССР и Германией, распускаемые иностранными, особенно английскими агентствами, лишены всяких оснований. Все условия пакта 1939 года между двумя странами обоюдно выполняются, оснований для паники нет. Такое сообщение вселяло в народе уверенность в завтрашнем дне, хотя одновременно и расслабляло, притупляло бдительность, к проявлению которой призывала пропаганда, а также к борьбе с болтунами, шпионами и т. п. Вот только на самом верху об этом не думали, утратив всякую бдительность. Правда, на эту пропаганду мало кто обращал внимание. Люди, лишенные объективной информации, продолжали жить в атмосфере военной беззаботности. Германия наш лучший друг, агрессоры Англия и Франция далеко и никакой угрозы нам не представляют. С Гитлером мы на короткой ноге, но если и произойдет какой-либо сбой на этой почве, то, согласно полевому уставу РККА, врага будем бить на его территории. В общем, как и накануне Первой мировой войны, в обществе царила атмосфера шапкозакидательства. Все были уверены в несокрушимой мощи Советского государства и его способности отразить любого врага. И поэтому народ и армия бодро распевали:

Если завтра война, Если завтра в поход, Будь сегодня к походу готов!

Рядовые советские люди к походу были готовы. Были ли готовы к походу наверху? Там безудержный оптимизм продолжали разделять только вождь всех трудящихся и его ближайшее окружение. Возможно, чисто внешне. Попробуй возрази тирану, Берия быстро в лагерную пыль сотрет. Поэтому лучше коллективно трусливо молчать и обрекать страну на заклание.

Посыпавшиеся на голову 22 июня бомбы разбудили «чудесного грузина». Наступило запоздалое протрезвление. Отовсюду шли крики о помощи и чудовищных потерях. Количественное превосходство Красной Армии в первые же дни превратилось в горящие головешки. Самодурство Сталина и трусость Тимошенко и Жукова дорого обошлись стране. Выше я приводил размеры некоторых военных потерь за первые недели войны. Приведу еще.

К январю 1942 года Красная Армия потеряла около 5 миллионов человек, из них 3,9 миллиона пленными, из которых в живых осталось 1,1 миллиона (Кузнецов… С. 131, 132). Эти же данные были озвучены представителем Советского Союза на Нюрнбергском процессе («Литературная газета». 21.12.1988) и значительно расходятся с приводимыми В. Бушиным величинами: «За всю войну у нас попало в плен 4,559 миллиона человек, из них умерло в немецком плену 2,5 миллиона» («Завтра». № 34. 2014). Для всех сталинистов характерна тенденция значительного преуменьшения наших потерь в плену или в ГУЛАГе. Пленных Сталин объявлял предателями и лишил их семьи пособий (указ. соч., с. 131). Хотя подлинным предателем был он сам, в течение длительного времени препятствовавший проведению в западных частях Красной Армии оборонительных мероприятий. Сам лишил многие части оружия и тем самым обезоружил солдат и офицеров, лишил их возможности вооруженного сопротивления неприятелю. Это почерк всех прохиндеев человечества взваливать собственные грехи на других, да еще жестоко измываясь над выходящими из окружения, посылая их в фильтрационные лагеря или на расстрел. Попробуй избежать плена, когда ты гол, как сокол, и одна винтовка на троих-пятерых (по рассказам фронтовиков), прикрытия с воздуха нет (сотни самолетов сожжены в первый же день войны), танки и арторудия или раздолбаны, не успев сойти с железнодорожных платформ, или горят кострами в местах их скопления. Немец успел все сфотографировать, не в пример нашим кремлевским раздолбаям, — и пехота осталась без защиты. Несмотря на героическое очаговое сопротивление, Красная Армия спешно отходила на восток, чтобы хоть как-то избежать окружения и пленения. Но больших и малых котлов избежать не удалось. Какое сопротивление могла оказать полубезоружная пехота?! Благодаря самодурству «вождя всех трудящихся» к 29 июня 1941 года на территории, занятой немцами, осталось 60 окружных складов, в том числе 10 артиллерийских, 25 складов горючего, 14 продовольственных, 3 автобронетанковых. Потеряно: свыше 2000 вагонов с боеприпасами (30 % запасов фронта), горючего более 50 000 тонн (50 % запасов), автобронетанкового имущества — около 500 вагонов, продфуража — около 40 000 тонн (50 % запасов), вещевого имущества — около 400 000 основных комплектов (90 % запасов). Потери инженерного, обозно-хозяйственного, медико-санитарного имущества и средств противохимической защиты достигли 85–90 % запасов фронта (Страшная цена победы… С. 62).

Сталин оборонительные мероприятия проводить запретил, но вот об основном ремесле своем — ремесле людоеда помнил всегда. С началом войны в западных районах СССР интенсивно заработала чекистская мясорубка. Парторганы спешили расправиться с политзаключенными, проводя массовые расстрелы. Так, в Белоруссии с 22 июня по 30 июня 1941 года было расстреляно свыше 10 000 человек (Кузнецов… С. 133). подобные процессы имели место и в других западных республиках.

Итоги первых дней и недель войны продемонстрировали абсолютную неподготовленность к ней Красной Армии и страны в целом. И неподготовленность имела сугубо организационные формы, то есть носила субъективный характер. Судьба страны зависела от каприза ее правителя. Прояви Сталин своевременную, объективную реакцию на концентрацию немецких войск на границе, на разведданные и начни своевременное проведение оборонительных (или наступательных) мероприятий — и ход истории был бы совсем иной. Но возобладал каприз, вера в искренность дружелюбных заверений Гитлера — и по мановению властной руки тирана в приграничных частях Красной Армии воцарилась организационная «оттепель», то есть чехарда. Чем и воспользовался недремлющий противник. Поэтому на вопрос: «Готов ли был СССР к войне?» однозначно отвечаю: да, с материальной стороны был готов, но со стороны субъективного, то есть организационного фактора — не готов. И неверен ответ: не готов в целом. Это означало бы и неготовность материальную. Но я уже показал выше значительное превосходство основных военных отраслей советской промышленности над немецкой, не говоря уж о резервах, что и обеспечило, несмотря на громадные материальные и людские потери первых месяцев войны, возможность восстановить военную мощь Красной Армии и вскоре значительно превзойти немецкую.

Вокруг катастрофы 1941 года

В катастрофе 1941 года сталинисты винят кого угодно и что угодно, но только не Сталина. Якобы двух лет не хватило для насыщения армии соответствующими видами оружия. Николай II тоже в свое время жаловался, что ему не хватило двух лет для технического переоснащения армии. Про сталинскую «нехватку» я сказал выше.

В определенной степени простительно, когда о сталинской «нехватке» говорят люди нынешнего племени, но непростительно, когда об этом глаголют люди из ближайшего окружения генералиссимуса. Хрущев на ХХ съезде КПСС: «Наша армия была плохо вооружена, не хватало артиллерии, танков, самолетов» (СССР — Германия… С. 183).

Подобное истолкование причин катастрофы 1941 года необходимо квалифицировать только как замазывание своей вины в молчаливом согласии с творимой Сталиным внутренней и внешней политикой во всех ее аспектах.

Находятся и авторы конспирологической версии катастрофы начала войны. Некто С. Смирнов утверждает: «Просчеты 1941 года были следствием острых противоречий в советском руководстве тридцатых годов… Заговорщики (видимо, надо понимать, Тухачевский, троцкисты и т. п. Б.) подставили армию еще до начала войны, сорвав мероприятия по приведению войск в боевую готовность по директивам от 15–18 июня и проигнорировав предупреждение о возможном нападении немцев в ночь на 22 июня…» («Завтра». 2011. № 25.)

К сожалению, автор не раскрывает сути противоречий и имен антагонистов Сталина. Если он подразумевает под ними Зиновьева и Бухарина, Каменева или Рыкова, то все они в канун 1937 года только клялись в вечной любви к товарищу Сталину. О таких антагонистах, как Маленков, Молотов, Ворошилов и Берия, Хрущев, и говорить смешно. Острые противоречия в руководстве страны могут возникнуть лишь при выборе магистрального пути ее развития, методов реализации этого выбора и т. п. Но все эти магистральные пути были определены еще при Ленине и в дальнейшем освещены «фонарем ленинизма» (Троцкий) и идеями великого рулевого Страны Советов. Все платформы Троцкого, Зиновьева, Бухарина или Рютина — это «тявканье мосек», которое широкого отзвука в рядах партии найти не могло, и потому они с легкостью Сталиным были разбиты и выкорчеваны. Но это годы двадцатые — начало тридцатых. И потому на протяжении всех тридцатых годов острых противоречий в руководстве быть не могло. Все основные вопросы были предопределены, а мелочевка до остроты никак не дотягивала. И кто мог противоречить Сталину в тридцатые годы?! Незавидна была судьба такого противоречащего. Потому и помалкивали, коллективно безответствовали…

Абсолютно надуманным является и тезис о заговорщиках, якобы сорвавших все мероприятия по приведению войск в боевую готовность. Десятки тысяч «заговорщиков» в течение 1937–1939 годов были расстреляны, сосланы в ГУЛАГ или выгнаны из армии и потому никакого отношения к «срыву мероприятий» иметь не могли. А вернувшиеся в строй после чекистских проработок испытывали только священный трепет перед вышестоящим начальством, и потому подозревать их в игнорировании каких-либо спускаемых сверху установок — смешно. Они до чекистских проработок никогда вредителями не были, а после тем более. Вредители сидели на самом высшем этаже власти и спускали оттуда вредительские, прямо скажем, предательские установки типа вот этой — за подписями министра обороны Тимошенко и начальника Генштаба Жукова: «Директива № 1 от 22 июня 1941 года, 0 часов 30 минут: «Задача наших войск не поддаваться ни на какие провокационные действия… Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить» (Беру свои слова… С. 163).

Если верить Смирнову, «заговорщики» должны были проигнорировать и эту установку, то есть привести войска в боевую готовность. Но если б они это сделали, то есть встретили бы врага должным образом, то народ поставил бы им памятник, а верхи — присудили бы к расстрелу за нарушение дисциплины. Но так как никого не расстреляли, ибо никто директиву не нарушал, то смирновские «заговорщики» выполняли и все предыдущие сыплющиеся сверху директивы, то есть никаких заговорщиков не было, все это выдумки Смирнова. Да и попробуй какой-то командир не выполнить правительственную директиву — да он в тот же день был бы арестован особистами как предатель.

Есть авторы, которые катастрофу 1941 года объясняют внезапностью нападения (например, генерал Соболев — «Советская Россия», 19.02.2015). Но внезапным нападение немцев было только для народа и армии, а не для Сталина и военной верхушки. Москва получила из разных источников 84 предупреждения о планах нападения Германии. Черчилль неоднократно предупреждал Сталина через английского посла в Москве о подготовке Германии к нападению, но Сталин не внял всем предупреждениям, относя их к разряду провокаций (Гордиевский… С. 276–279).

Сталин запрещал приведение западных группировок Красной Армии в боевую готовность, а Жуков отдавал соответствующие приказы: в полках и дивизиях первого эшелона изъять патроны и снаряды — чтобы на провокации не поддавались (Беру свои слова… С. 155).

Этой же «провокативной боязнью», инспирируемой сверху, были охвачены и штабы военных округов. Вспоминает участник тех трагических дней: «22 июня 1941 года нас бомбят, а из штаба армии одни приказы: “Не ввязываться!”» (Андреевский. Тридцатые сороковые годы… С. 98).

Вот следствие массовых репрессий командного состава армии. Страх сковал ее нерв. Не дай бог проявить инициативу и без приказания сверху дать отпор врагу.

Более того, своими грозными директивами о недопущении проведения каких-либо оборонительных мероприятий он сам провоцировал немцев к нанесению превентивного удара, которые с помощью разветвленной сети своих агентов во всех западных округах СССР зорко следили за состоянием расположенных в них воинских частей, как и за подходящими пополнениями с востока. В этом плане интересна публикация в «Новой газете» за 22.06.2015. Автор ее, В. Вержбицкий, утверждает, что с 10 по 19 июня 1941 года в армию за подписями Тимошенко и Жукова по указанию Сталина были спущены приказы за номерами 0036, 0037, 0038, 0040, 0041, которые зачитывались перед строем. И это были приказы о разоружении Красной Армии за три дня до точно известной даты нападения, по сути, приглашение к нападению. В одном приказе предписывалось разобрать арторудия на летнюю смазку, в другом — снять пушки с самолетов (тоже для смазки), в третьем — командирам погранзастав отбыть в летний отпуск и т. д. Обо всех этих приказах автор узнал от отца и других очевидцев. Согласно автору, Сталин, инициатор этих приказов, хотел показать Гитлеру, в каком состоянии находятся части Красной Армии, и коль он задумал напасть на СССР, то пусть поспешит.

В пятидесятые годы я тоже слышал от некоторых фронтовиков, что в их части за считаные дни до войны вдруг стали профилактировать танки, у других — арторудия, третьи вспомнили, что с субботы на воскресенье многие офицеры и младшие командиры ушли в увольнительные и т. п. Про приказы, правда, ничего не помнят. Таким образом, они подтвердили, что их части перед началом военных действий находились не в боевой готовности и от немцев отбивались стрелковым оружием, спешно отступая, помня страшную картину бегства гражданского населения приграничных городков, в которых жили офицерские семьи. Трагедия этих городков, по-моему, еще никем не описана.

После статьи Вержбицкого напрашивается вопрос: с какой целью Сталин пытался спровоцировать Гитлера на нанесение превентивного удара и зачем вообще Сталину нужна была война?

Сам автор такого вопроса не ставит и в статье ответа на него не дает. Я отвечу на него, но несколько позже.

О причинах неудач 1941 года высказался и Сталин на торжественном заседании в честь 24-й годовщины Октября на станции метро «Маяковская»: «Одна из причин неудач… состоит в отсутствии второго фронта в Европе… другая причина… в недостатке у нас танков и авиации… танков у нас в несколько раз меньше, чем у немцев. В этом секрет временных успехов немецкой армии» (Андреевский. Тридцатые сороковые годы… С. 152).

Допускал вранье в интересах революции Ленин, защищая честь мундира, безбожно врет и Сталин, лучший ученик Ленина. Выше я уже говорил об истинном соотношении сторон в танках и самолетах, не буду повторяться.

Что касается второго фронта, то это тоже сталинская уловка для скрытия истинных причин катастрофы. Открыть второй фронт — это не стол перенести из одной комнаты в другую, особенно после Дюнкерка. Даже при большом желании осуществить этот проект в 1941 году было невозможно из-за массы объективных причин. Тем более что в 1941 году такого желания у союзников и не было — они не прочь были посмотреть со стороны, как два гиганта будут изматывать свои силы, чтобы потом продиктовать свои условия.

Итожа вышесказанное относительно катастрофы 1941 года, необходимо приходишь к выводам:

1) Красная Армия располагала громадным материальным превосходством в военной технике, которая в силу отсутствия приказа о приведении войск в боевую готовность находилась в хаотическом состоянии,

2) Отсутствие оборонительных планов (Канун… С. 277, 278)

3) Оборона не продумана, принцип глубокого эшелонирования привел к тому, что резервы подходили к передовой с большим опозданием, разрозненно, зачастую без достаточного материального подкрепления и потому часто попадали в окружение, не оказав достойного сопротивления. Почти полное нарушение на всех уровнях связи.

С первых же часов безграмотное управление войсками. Незнание общей картины на театре военных действий породило комическую по характеру директиву № 3 вечером 22 июня о переходе в общее наступление, разгроме противника и переносе военных действий на его территорию (Канун… С. 34–37).

4) Внезапность нападения привела в первые же дни войны к уничтожению тысяч самолетов и танков, к общей дезорганизации войск и в целом обороны.

Можно много приводить причин катастрофы 1941 года, но главными из них были самодурство Сталина и моральная трусость Тимошенко и Жукова, побоявшихся отстоять перед Сталиным необходимость приведения западной группировки Красной Армии в боевую готовность. Цену своей жизни поставили выше цены страны и 30 миллионов погибших во время войны.

Жуков хвастался перед Эйзенхауэром, как он гнал советских солдат на минные поля, чтобы обеспечить проход танкам (Кузнецов… С. 159). Но свое минное поле трус Жуков преодолеть не смог. И потому не может быть полководцем Победы полководец Поражения. Жуков гнал солдат не только на минные поля, но и через эпицентр атомного взрыва. 18 марта 1954 года по его приказу 40 000 солдат и офицеров прогнали через местность, над которой была взорвана атомная бомба. Из 40 000 к началу девяностых годов в живых осталась тысяча (Мерцалов… С. 76). Не случайно во время Великой Отечественной войны к нему прилипла кличка «Зверь». Верхи страны Советов — что Сталин, что Жуков — к народу относились как к некоему расходному материалу.

Только благодаря преступной троице — Сталину, Тимошенко, Жукову страну постигла катастрофа 1941 года.

Знаменательна реакция Черчилля на 22 июня 1941 года относительно Сталина, Тимошенко, Жукова и прочего ближайшего сталинского окружения — сказал, как пригвоздил: «Растяпы!» (Канун… С. 325)

Кто развязал Вторую мировую войну

В советские времена существовало одно мнение: Вторую мировую войну развязал Гитлер с поощрения ведущих политиков стран Запада.

В девяностые годы это мнение поколебал Суворов-Резун, бывший советский разведчик, ушедший на запад и осевший в Лондоне. Он утверждает, что в развязывании Второй мировой войны активную роль принимал и Сталин, поначалу помогший Гитлеру выиграть канцлерские выборы в 1932 году, а в 1939 году заключивший с ним пакт о ненападении, тем самым обеспечив ему тыл и толкнув на запад.

И действительно, блок германских социал-демократов и коммунистов на выборах канцлера Германии в 1932 году легко обошел бы Гитлера — и никакой войны. Но, по Суворову (и я с ним согласен), Гитлер — это пересмотр Версальского договора как выполнение воли генералитета и высшего бизнеса и в конечном итоге как минимум большая европейская война. Сталину европейская война тоже нужна. Ибо большие мировые войны порождают революции — и новые социалистические страны. По аналогии с Первой мировой. Поэтому никакого блока с социал-демократами! С ними никакой войны, никакого расширения зоны социализма, а в одной стране, даже такой большой, как СССР, как учили классики марксизма-ленинизма, социализм не построишь.

Такова логика суворовского доказательства заинтересованности Сталина в новой мировой войне.

Эту логику необходимо дополнить экскурсом в историю марксизма: нет ли в самих истоках его стремления к насильственному переделу мира?

Такое стремление Маркса и Энгельса открыто высказано в «Манифесте коммунистической партии» 1847 года, цель которой — «насильственное ниспровержение всего существовавшего до сих пор общественного строя» и для реализации которой пролетарии всех стран должны объединиться.

Конкретизация этого постулата не заставила себя долго ждать. В мае 1849 года Маркс экстремистски пророчествует: «Когда придет наш черед, мы не будем прикрывать терроризм лицемерными фразами… Революционное восстание французского рабочего класса, мировая война — таковы перспективы 1849 года» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 6 С. 548–549). Маркс и Энгельс в марте 1950 года пишут совместное воззвание «Обращение ЦК к союзу коммунистов», в котором читаем: «Наши интересы (коммунистов. — Б.) и наши задачи заключаются в том, чтобы сделать революцию непрерывной (например, от буржуазно-демократической к социалистической. — Б.) до тех пор, пока все более или менее имущие классы не будут устранены от господства, пока пролетариат не завоюет государственной власти, пока ассоциация пролетариев не только в одной стране, но и во всех господствующих странах мира не разовьется настолько, что конкуренция между пролетариями в этих странах прекратится и что, по крайней мере, решающие производительные силы будут сконцентрированы в руках пролетариев. Для нас дело идет не об изменении частной собственности, а об ее уничтожении… уничтожении классов, не об улучшении существующего общества, а об обосновании нового общества» (Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Изд. 2. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956. С. 261).

Короче — мировому капиталу мировую войну. И никакой передышки! Захватил пролетариат власть в одной стране — помогай своим братьям по духу в соседних странах осуществить то же.

Прочитал подобное Ульянов — и пришел в экстаз, разродившись статьей «О лозунге Соединенных Штатов Европы», в которой так и рубанул: «Возможна победа социализм в одной стране… Победивший пролетариат этой страны, экспроприировав капиталистов… встал бы против остального, капиталистического мира… поднимая в них восстание против капиталистов, выступая… даже с военной силой против эксплуататорских классов и их государств». Это — август 1915 года, это — идеологическое кредо Ульянова, которому захват власти нужен не для построения социалистического счастья людей, а для организации восстания в соседних капиталистических странах, для свержения власти капитала. И продолжает воинственно нудить: «Только после того как мы низвергнем… буржуазию во всем мире, а не только в одной стране, войны станут невозможными». Это выдержка из статьи Ленина «Военная программа пролетарской революции», сентябрь 1916 года. Не успев захватить власть, Ленин обрек Россию быть источником мировых конфликтов, поджигателем мировых войн до тех пор, пока последнего буржуя не угробим. Только «“социальные” попы… готовы мечтать о будущем мирном социализме, продолжает неистовый Ильич, переполненный жаждой мщения за несправедливости мира сего, но они тем и отличаются от революционных социал-демократов, что не хотят думать и помышлять об ожесточенной классовой борьбе и классовых войнах для осуществления этого прекрасного будущего» (указ. соч.).

Таким образом, ради некоего прекрасного будущего народ российский обречен вечно сражаться в классовых битвах: «Покой нам будет только сниться».

Ленин относил себя к истинным марксистам и даже как-то обронил, что он один понял суть марксизма (ПСС. Т. 29. С. 162), а суть последнего, как заметил читатель, сводится к преобразованию мира, насильственному преобразованию на основе перманентных, непрерывных революций или мировых войн. И эта авантюристическая ТЕНДЕНЦИЯ к достижению «прекрасного будущего» с помощью войн легко прослеживается от Маркса, Энгельса к Ленину и от Ленина к его лучшему ученику — Сталину.

Но с помощью какого рычага поднимать рабочих против капиталистов в главных капиталистических странах? Ведь там рабочие объединены в рамках мощного международного движения — Второго интернационала под руководством социал-демократов. А те могут с легкостью отмахнуться от авантюристических прожектов бесноватых большевиков. Но и здесь старый опытный раскольник Ульянов находит выход — надо расколоть Второй интернационал, расколоть входящие в него рабочие партии на коммунистов и социалистов. И с захватом власти в России он немедленно приступает к реализации этого плана. Теперь у него мощная финансовая база, и он с помощью денег, интриг и клеветы раскалывает рабочие партии, создает во всех странах, где развит капитализм и рабочее движение, своих карманных марионеток — коммунистические партии на материальном содержании у Кремля.

Так возникает Третий интернационал, социальная база для бузы в капиталистических странах. Так единству рабочего движения на Западе наносится мощный удар в его борьбе с капиталом. Но это нашего раскольника не печалит, теперь у него есть ударный отряд для подрыва социальной стабильности, провоцирования социальных бурь и революций. А социал-демократы, как противники раскола и бредовых идей большевизма, зачисляются в разряд злейших врагов, с которыми «нужна не коалиция, а смертельная борьба», как заявил Сталин в январе 1924 года (Канун… С. 53).

Перед компартиями III конгресс Коминтерна 9 июля 1921 года ставит задачу вытеснения социал-демократов из потребительской кооперации, где она развита, путем вхождения в них в качестве постоянных членов и захвата руководства с последующим перепрофилированием основной деятельности этих кооперативов на захват политической власти в союзе с другими революционными элементами общества — рабочим классом, революционным профсоюзом и т. д. (Партия о кооперации… С. 299–300).

Резолюции, идентичные этой, принимаются на других коммунистических сборищах двадцатых годов.

Сталин активно использовал Коминтерн в своей внешней политике. С первых дней большевистской власти лидеры большевизма занимались экспортом революции на запад и на восток. И поэтому вполне логично Сталин, следуя логике марксизма в намерении расширять зону социализма путем классовых битв или мировых войн, пытался с помощью Гитлера спровоцировать мировой пожар. Войну спровоцировал, но, растяпа, слишком непрофессионально, ценой в 30 миллионов человек. Хотя в Кремле к человеческой жизни всегда относились бросово. Преобразующая мир теория другого и не предполагает.

Часть VIII. Культ личности Сталина и его апология

Есть мнение, что культ Сталина создал сам народ, а Сталин при виде своих бесчисленных портретов, славословий и т. п. даже и конфузился, вроде все это лишнее, переигрываете, товарищи. Но команды прекратить всю эту тошнотворную вакханалию не давал, хотя ему стоило только раз по-серьезному намекнуть ответственному за агитпроп и все бы вмиг исчезло. Но не намекнул. Зачем?! Во-первых, душу грело, во-вторых, обожествление живого человека формировало у народа сознание его могущественности, гениальности, незаменимости и покорности ему. Последнее особенно пестовалось большевистскими вождями с первых дней Октябрьского переворота. Бесконтрольность власти всегда автоматически продуцирует не только импульсы к самовозвеличиванию, но и через механизмы социального контроля генерирование этих импульсов снизу как творчество масс. Многие вполне откровенно верили в него как в «незаменимого отца», поэтому сразу после смерти его задавали себе вопрос: «Как жить теперь будем?» настолько за долгие годы его правления срослись с ним, что он казался им бессмертным. Особенно старшему поколению. Настолько официальная пропаганда вдолбила в их головы мысль о Сталине как «вечно живом». Ведь любые мало-мальски значимые социальные свершения обязательно связывались с его именем. И вдруг «вечно живой» умер. Как тут не задаться вопросом: «Как жить теперь будем?!»

И когда Хрущев на ХХ и XXII съездах КПСС развенчивал его культ, то многие отнеслись к этому процессу болезненно. А ктото и до сих пор никакой хулы на него не приемлет.

Как Сталина звали-величали в годы его всевластия приводить не буду. Эпитеты весьма известные, все в превосходной степени. Это день вчерашний. Но почему сегодня, более чем через 60 лет его смерти, имя Сталина вновь стало популярным?

Как известно, в 2009 году в проведенном всероссийском опросе на тему «Имя России» Сталин вышел на третье место после Невского и Столыпина. Высказывалось и мнение в левой оппозиции, что он вышел на первое место, да власть «подправила» итоги голосования.

Какие положительные качества находят у Сталина его нынешние почитатели?

На основе данных ВЦИОМ, полученных летом 2011 года, 80 % опрошенных считают, что без Сталина мы бы проиграли войну («Советская Россия». 02.08.2011).

Было бы большой наивностью полагаться на итоги опросов и принимать их за истину в последней инстанции по вопросам, требующим немалой осведомленности. Ответы на основе эмоций не могут носить объективного характера. Приводимое выше Фрояновым мнение по указанному вопросу свидетельствует лишь об одном абсолютном незнании опрошенными предыстории войны, в пучину которой страна была ввергнута из-за самодурства их кумира. Приведенные мною выше факты, думаю, вполне это подтверждают, как и мнение маршала Василевского: «Если бы не было репрессий 1937-39 годов, то не было бы и 41 года».

Есть такая точка зрения в обелении Сталина в катастрофе 1941 года: «Необходимо снять со Сталина основное обвинение ревизионистов. Сталин слепо верил в пакт 1939 года, безоговорочно доверял Гитлеру, и нападение Германии на СССР 22 июня 1941 года оказалось для него полнейшей неожиданностью. Все это ложь. Сталин и правительство СССР знали о надвигающейся опасности войны с гитлеровской Германией и сделали все возможное для отражения этой угрозы… Тем не менее немцам удалось реализовать совершенно уникальный на тот момент времени прием они действительно напали внезапно» («Завтра». № 30. 2011).

Обратите внимание на логику обеления «гения всех времен и народов». «Сделали все возможное», но «напали внезапно». Одно исключает другое. Если «все возможное», то должны были предусмотреть и внезапность удара. Если «напали внезапно», то есть прошляпили удар, значит, сделали не все возможное.

Сталин действительно сделал все возможное, чтобы армия и народ встретили германское вторжение неподготовленными и застигнутыми врасплох. Хотя о дне нападения ему докладывали из разных источников.

На столь ребячьем уровне доказательства в обелении Сталина вам, неуважаемые сталинисты, никогда не защитить его от «ревизионистов».

Сталинисты находят у «лучшего часового ленинизма» и такой позитив, как обладание стратегическим мышлением. Сталин великий стратег.

Запрещение приводить округи в повышенную боеготовность в канун 22 июня 1941 года великая стратегия?!

Нарком Тимошенко на собственный страх и риск разрешил Киевскому военному округу кое в чем повысить боеготовность. Сталин, узнавший от Берии о такой самостоятельности Тимошенко, позвонил ему и пригрозил наказать за «провокацию» (Мерцалов А. Н. Мерцалова А. А. Иной Жуков. М., 1996. С. 33). Это тоже великая стратегия?!

Быть застигнутым врасплох свидетельство полной некомпетентности руководства оплошавшей страны, несмываемый позор его, свидетельство отсутствия у него стратегии, адекватной складывающейся ситуации, ни оборонительной, ни наступательной, а только самой проигрышной — выжидательной. Хуже того, даже не пытаешься защищаться, постоянно одергивая армию, глуша ее инициативу по усилению боеготовности, чем и провоцируешь врага на удар по твоей безмозглой голове. Вот и дождались! Что это за стратегия, допустившая безответный удар и откат войск до самой Волги, отдав всю наиболее развитую в экономическом отношении часть страны врагу?! Сознательное истощение гигантских людских, моральных и материальных ресурсов народа и страны. Это великая стратегия?! Согласен, это великая стратегия, но стратегия великого предательства. Ведь сознательно не готовил армию к обороне. На что рассчитывал? А когда получил нокаутирующий удар, то на пятый или шестой день сбежал с поля боя, как трус, объявив, что отказывается от руководства, и укатил на кунцевскую дачу. То ли действительно признал свою недееспособность как руководителя страны, то ли применил свой проверенный тактический прием (на XIII съезде партии в 1924 году, после зачтения письма Ленина к съезду о замене Сталина на посту генсека человеком более «гуманным», заявил о своей готовности оставить этот пост), чтобы ближайшее окружение из членов Политбюро приехало к нему и коленопреклоненно просило возвращения на трон. Хитер был Коба, не зря почти десять лет проучился в иезуитском колледже и один год в Риме у иезуитов (Истархов В. Удар русских богов. М., 2000. С. 157).

И оправились мы от зубодробительного удара только благодаря огромным людским и материальным ресурсам, талантливым молодым руководителям, например, таким как А. Н. Косыгин, руководивший эвакуацией людских и материальных ресурсов на восток, благодаря коллективному руководству военными действиями всех членов Ставки, в том числе и Сталина, а не благодаря одному Сталину. Сталин во время войны был больше диспетчером, нагоняя страху на директоров оборонных заводов, чем военным руководителем. В последней ипостаси он был просто бездарен еще со времен Гражданской бойни.

Как отмечает Жуков, Сталин, будучи председателем ГКО, возглавлял Ставку главнокомандования. Он командовал всем, он дирижировал, его слово было окончательным и обжалованию не подлежало (Канун… С. 373).

Не дай бог, когда самодур начинает выступать в роли великого стратега. Его попытки руководить крупными военными операциями во время Великой Отечественной войны всегда заканчивались катастрофой, что засвидетельствовано хотя бы Жуковым, когда благодаря прямому вмешательству «великого стратега» в ход Харьковской операции, вопреки разработанному штабом фронта плану, в котел попало и было пленено около шестисот тысяч солдат и офицеров. Вот и вся «гениальная стратегия». Как «великий стратег», направление главного удара немцев Сталин определил юго-западное, на Киев. А немцы вдарили по центру на Москву.

Сталин назначил Ворошилова главкомом северо-западного направления оборонять Прибалтику и Ленинград. «Конник» довел дело до катастрофы вовремя не эвакуировал главную базу Балтийского флота из Таллина в Кронштадт. Сотни кораблей с десятками тысяч моряков и гражданских лиц были потоплены немцами (Канун… С. 381). Вот итог подбора военных кадров «великим стратегом» по принципу кумовства. Но Ворошилов, как все командование Западного фронта, расстрелян не был близок к телу…

Свидетельствует Рокоссовский: из-за «волевых» приказов главного дирижера Ставки, сыпавшихся как из рога изобилия, была масса неоправданных потерь (Канун… С. 403).

А. В. Хрулев (начальник Главного управления тыла Красной Армии) вспоминает: «Сталин подчас давал самые противоречивые указания, исключающие друг друга» (Канун… С. 373).

Только глубоко заблуждающиеся или нечистые на совесть люди могли возвысить «гениальную посредственность» (Троцкий) до ранга «великого стратега».

К. Симонов обвинил Сталина в нежелании считаться с разведданными и создании в стране гибельной атмосферы, в условиях которой компетентные люди не могли доказать главе государства масштабы опасности (История Отечества в документах. 1917–1993 гг. Часть третья. 1939–1945 гг. М.: ИЛБИ, 1995. С. 28).

Вот такая «великая стратегия» внутренней и внешней политики государства Российского времени Иосифа I.

Приведу еще некоторые примеры бесстыжей апологии «друга каждого рабочего» (Нексе).

Д. Аграновский: «Вся история сталинского руководства цепь побед… в сталинскую эпоху мы были самые прогрессивные, самые добрые» («Советская Россия». 18.12.2014).

Интересно, к какому ведомству автор относит миллионные жертвы насильственной коллективизации, миллионные жертвы голода 1932-33 годов, миллионные жертвы Большого террора (малый продолжался все годы большевистской власти), трагедию 1941 года и т. д.?! Тоже к цепи побед?!

«Мы были самые прогрессивные, самые добрые…»

Объявление кибернетики, генетики буржуазными лженауками признак прогресса? А запрет на авторов Серебряного века, высылка «философского парохода» и т. п. тоже признак прогресса?! А жизнь в течение семидесяти с лишним лет с кляпом во рту — тоже прогресс?! А истребление миллионов в ГУЛАГе, массовое голосование запуганного до мозга костей народа за смерть «шпионам и диверсантам» это и есть поступь «самых добрых»? Сколько ни в чем не повинных людей было расстреляно или посажено на десятки лет в лагеря (где многие и сгнили от холода, голода, болезней и пр.) после доносов «самых добрых», а дети репрессированных пополнили детдома или уличные сообщества!

Как говорится, ври, Аграновский, да знай меру. Ну и, согласно логике Аграновского, «самым добрым» был «отец народов» сам Сталин, как аккумулятор всех положительных человеческих качеств «лучший стратег», «лучший полководец всех времен и народов» (Элевтеров. «Советская Россия». 06.02.2014), «любящий Россию умом и сердцем» (Элевтеров. «Советская Россия». 21.07.2005) и т. д. Как «чудесный грузин» любил Россию и российский народ, свидетельствуют факты.

Кировский обком партии обратился к Сталину с просьбой увеличить области квоту на расстрел на 300 человек. Сталин зачеркнул 300 и написал 500 («Новая газета». № 34. 2015).

Еще одни «добрые люди» из Красноярского крайкома обратились к Сталину, чтобы увеличить квоту на расстрел. Сталин и Молотов разрешили увеличить ее на 6600 человек. По Красноярскому краю в 1937–1938 годах всего было арестовано 50 000, из них расстреляно 18 000 человек («Новая газета». № 29. 2015). И можно ли после такого людоедского отношения к людям со стороны Сталина поверить в искренность Артема Сергеева (приемного сына Сталина): «Шли требования секретарей обкомов на репрессии… Сталин переживал трагические события…» и т. д. (см. выше)?

«Мы мало расстреливаем!» гремел с кремлевского Олимпа еще один «добряк» по имени Каганович.

Вот такими мы были самыми «прогрессивными и добрыми».

Нельзя пройти мимо и маршалов, холопствующих в апологетическом угаре.

Маршал А. И. Еременко: «В личности Сталина отчетливо выделялись развитое чувство реальности, быстрота и твердость решений, умение молниеносно оценивать обстановку» («Советская Россия». 06.03.2014). Насколько Сталин реально и молниеносно оценивал обстановку, показывает его поведение в канун войны: реальное восприятие складывающейся ситуации на возможном западном театре военных действий он абсолютно игнорировал, и только когда немец ударил его по башке тут он молниеносно оценил обстановку: «Все-таки напал. Обманул, мерзавец!» («Советская Россия». 21.06.2011). А до этого момента он пребывал в состоянии безмятежного доверия к своему подельнику и агрессивного неприятия сигналов, взывающих о немедленном принятии мер безопасности. Надо же, осмелились подсказывать «гению всех времен и народов»!

Вот еще один маршал Рокоссовский. В чекистских подвалах его истязали и в итоге выбили девять зубов. Но и после этого «Сталин для меня святой!» («Советская Россия». 05.03.2013).

Патологические холуи буквально неистовствуют в своем апологетическом безумии, договариваясь до абсурда. Вот некто Т. Головкина взялась рассуждать по теме, предметом которой абсолютно не владеет, то есть фактически являет собой амбициозную невежду: «Для нас, русских, быть антисталинистами позорно. Сталин спас русский народ от “демона революции” Троцкого, спас мир от “мирового пожара”… (ей вторит профессор И. Фроянов: «Сталин спас Россию от Троцкого и К°, которые вынашивали бредовые идеи мирового революционного пожара» «Советская Россия», 23.06.2005)… для Троцкого-Бронштейна Россия это всего лишь хворост, топливо для всемирной революции. При его участии уничтожение людей в Гражданскую войну было поставлено на поток. Дисциплину Троцкий поддерживал массовыми репрессиями… репрессии ни с какой стороны не касались народа…» («Советская Россия». 06.03.2014).

Для русского, по Головкиной, быть антисталинистом позорно. А быть жертвой Сталина доблесть?!

Сталин никогда не спасал русский народ от «демона революции» Троцкого, Октябрьский переворот совершал «коллективный демон» в лице ленинской шайки, в которую входил и Сталин, и инициатором «мирового пожара» был не Троцкий, а задолго до него Ленин (читайте, Головкина и Фроянов, статью Ленина за 1915 год «Соединенные штаты Европы»), который создал в марте 1919 года Коминтерн и активно пытался организовать революции в Западной Европе Германии, Италии, Венгрии, Польше, а также на востоке в Персии. И костер мирового пожара после Ленина раздувал не Троцкий, который был отстранен от власти в 1924 году, а Сталин, пытавшийся в ноябре 1923 года совершить революционный переворот в Германии. И попытка захвата Испании в 1936-39 годах принадлежит не Троцкому, а Сталину. И пакт с Германией в 1939 году заключал не Троцкий, а Сталин, и т. д. И инициатором массового уничтожения людей в Гражданскую бойню был не Троцкий, а Ленин, хотя и Троцкий преуспел в массовой резне. Читайте, Головкина, работы Ленина времен Гражданской бойни и не дурачьте читателей отсебятиной.

И уж совсем непроходимым невежеством, Головкина, веет от вашего «репрессии ни с какой стороны не касались народа». А кого они касались? Миллионы расстреляны, миллионы гниют в лагерях часть кого они? Марсиан?

В деревнях арестовывали конюхов, сторожей, счетоводов, бухгалтеров и прочую «мелочевку» они не народ?! Вешали на них ярлыки шпионов, вредителей, многих расстреляли «репрессии народа не касались»?! Лишь удивляться приходиться, как редакция пропускает подобные небылицы.

По Головкиной, «в будущем мощный дух Сталина будет объединять народ». Сталин был палачом, народ жертвой. Объединить в будущем палача и жертву может только плаха.

Сомневаюсь, чтобы народ выбрал себе такую кровавую перспективу вновь обагрить своей кровью плаху.

А Головкина все не унимается. Войдя в апологетический раж, продолжает тупо твердить: «Сталин самый великий в мире вождь» («Советская Россия». 06.03.2014). Ей и невдомек, что был еще один великий вождь Мао, в избиении китайского народа не отстававший от Сталина.

В апологическом бреде особенно изощряются коммунисты (или их сторонники) и патриоты прохановского разлива.

Вот некто С. Батчиков: «Сталинский период это образ необычного явления: народ и Сталин преображались вместе, у них и культ был совместный» («Советская Россия». 06.03.2014).

Для полноты картины «необычного явления» хоть объяснил бы: что это такое «совместный культ»? Народ обожествлял Сталина, а Сталин обожествлял народ? Что-то не помню я такого снисхождения кровавого тирана до обожествления своей жертвы. Процедил как-то сквозь зубы здравицу в честь русского народа на этом «совместный культ» и оборвался. А что касается «совместного преображения», то действительно Сталин и народ преображались вместе. Один матерел в своей кровожадности, другой морально и физически хирел, худея от голода, холода, лагерей, физического и морального перенапряга от сталинских напастей, устилая костьми дорогу в светлое будущее.

Режиссер Бортко: «Сталинизм это лучшая в мире армия, это дружба народов, это подъем культуры. Ошибки были, но заслуги Сталина многократно превосходят его ошибки («Советская Россия». 06.03.2014).

Согласен, Красная Армия к началу войны была оснащена лучшей в мире военной техникой. Ни в одной армии мира не было 1800 лучших танков Второй мировой войны Т-34 и 700 штук тяжелых танков КВ, не было такого многократного превосходства в танках и самолетах и пр.

Беда в том, что благодаря самодурству Сталина использована вся эта армада военной техники была бездарно, преступно, безответственно и в первые же недели войны была уничтожена. Как и самый кадровый состав армии за полгода войны в плен попало почти 4 миллиона солдат и офицеров.

«Дружба народов»… Пропагандистский миф. В действительности русских ненавидели от прибалтов до азиатов, от чукчей до Кавказа. Горбачевская перестройка этот антагонизм ярко высветила.

«Ошибки» Сталина… У Сталина были не ошибки, а преступления.

Коммунисты или их сторонники приводят одну и ту же величину расстрелянных за тридцать лет правления Сталина (1923–1953 годы) 700 тысяч человек, например, Л. Смирнов («Советская Россия». 30.04.2014).

«АиФ» приводит другие данные. За 1937–1938 годы арестовано более 1,5 миллиона человек, из них расстреляно 700 тысяч, состав руководителей республик, краев и областей менялся два-три раза за эти годы («Аргументы и факты». № 7. 2006).

Поступки Сталина необходимо квалифицировать однозначно: ошибочные ошибками, преступные преступлениями. Слишком дорога была цена этих «ошибок», чтобы рядить их в буферные одеяния. А за преступления, не имеющие срока давности, положено судить. И я уверен, Сталина, как и всю ленинскую шайку, перевернувшую Россию, ждет собственный Нюрнберг.

«Заслуги Сталина многократно превосходят его ошибки…» Никакие заслуги не могут превзойти убийство десятков миллионов человек!

«Подъем культуры»… Ликвидация неграмотности на уровне начальной или неполной средней школы это еще не подъем культуры, а лишь низшая ступень к овладению ею. Но эту ступень можно законсервировать ограничением доступа к достижениям отечественной и мировой культуры, закрытием границ, то есть прерыванием общения широких народных масс с другими народами, жестокой цензурой, преследованием за нелестные высказывания в адрес правящего режима, постоянными репрессиями против различных слоев населения, насаждением страха быть арестованными в любое время неизвестно за что, насаждением массового доносительства, что порождает массовое недоверие людей между собой, лишает искренности межличностное общение, постоянным истреблением образованных людей и т. д.

Все эти метастазы антикультуры были широко свойственны периоду правления Сталина, с 1923 по 1953 годы, то есть периоду сталинизма, периоду, когда продолжалось начатое с Октябрьского переворота крушение отечественных традиций, уничтожение памятников, массовое истребление интеллигенции, то есть слом всего здания дооктябрьской культуры. Говорить о подъеме культуры в условиях массовых репрессий, голода, чрезвычайно низкого (ниже дооктябрьского) жизненного уровня, когда человеческая жизнь ценилась на уровне лагерной пыли, просто кощунственно.

Бывший советский диссидент А. Зиновьев (высланный или уехавший в Германию в конце семидесятых годов прошлого века), ярко изобличивший советский режим до горбачевской перестройки, позже изменил свои взгляды на советскую историю и личную роль Сталина в ней и даже после некоторых раздумий пришел к выводу, что все деяния Сталина правильны и он, будучи на его месте, поступал бы так же («Советская Россия». 23.04.2015).

К счастью, бодливой корове Бог рогов не дал избавил Россию еще от одного злодея.

Пересмотрев свои взгляды на роль Сталина, Зиновьев пришел к выводу: «Если бы не было предвоенных репрессий в армии, мы войну проиграли бы» («Советская Россия». 28.02.2013).

Бессмысленно гадать, как можно было додуматься до таких нелепостей, в корне противоречащих объективным обстоятельствам, сложившимся после репрессий в армии и обществе. Я уже приводил выше резко отрицательные оценки репрессий для судеб армии маршалов Жукова и Василевского, и нет смысла повторяться. Попытка Зиновьева репрессированный командный состав армии выдать за «пятую колонну», то есть шпионов, предателей и тому подобный подрывной элемент, несостоятельна по своей абсурдности. Ну не может весь высший командный состав армии (от командующих округами до командиров полков) 44 000 человек, верой и правдой служивших Родине, вмиг превратиться в предателей!

На основании того, что некоторые разделяли идеи Троцкого? Так троцкистами, как я показал выше, было все высшее руководство СССР! Поэтому не репрессированные были предателями, а предателями по своей объективной роли были Сталин и его ближайшее окружение (Молотов, Берия, Ворошилов, Мехлис, Каганович, Тимошенко, Жуков и др.), которые давали установку на отстрел военной элиты (кроме Тимошенко и Жукова), дабы сделать армию беспрекословным орудием своей политики. Чтоб все дрожали и боялись, доспят ли они в своих постелях до утра.

Нынешние сталинисты в своем холуйстве далеко переплюнули прижизненных сталинских аллилуйщиков. Их безудержное восхищение объектом своего обожания буквально хлещет через край и понуждает усомниться в их нравственном здоровье. Как можно восхищаться злодеем, уничтожившим людей больше, чем Гитлер?! Но если последний уничтожал и грабил чужие народы, то Сталин свой собственный. Тем не менее его нынешние почитатели прилагают титанические усилия, чтобы вновь воздвигнуть Сталина на пьедестал недосягаемой высоты. Его нынешний самый ярый апостол Проханов так и гвоздит: «Личность Сталина непоругаема…» («Завтра». № 19. 2015).

Непоругаем может быть только Бог. Но если непоругаем, то любые изречения Сталина необходимо принять за истины в последней инстанции простым же смертным не дано усомниться в правоте божественных предначертаний. И все, что Сталин нагородил за свою политическую практику, все обретает статус непререкаемых истин, подлежащих только к исполнению, а не к обсуждению.

Вот до какой бессмыслицы можно договориться в стремлении обожествить смертного человека. И только больная фантазия могла осмелеть уравнять Бога и Сталина. тогда нужно приблизить к Богу и наделить саном апостолов и весь сталинский кровавый ареопаг (Молотова, Берию, Ворошилова и др.), через который он возвещал миру о своих богоносных замыслах.

Но мастера мистической абракадабры все несет и несет.

«…Русский народ сталинист» («Завтра». № 51. 2015).

Если Проханов сталинизм русского народа усмотрел в итогах всероссийского опроса «Имя Россия», в котором Сталин занял третье место, то только по этому показателю нет оснований награждать русский народ эпитетом «сталинист». Сталин палач, одновременно и строитель, строил на костях миллионов людей. Нынешняя власть в основном разрушает уже четверть века, одновременно интенсивно сокращает народонаселение то ли на 500 тысяч в год, то ли на миллион (разные источники приводят разные величины), то есть не строит, а «убивает».

Поэтому сегодня народ, голосуя за Сталина, голосует за него как строителя в пику нынешней власти, которая не строит, но «убивает».

Поэтому нет никаких оснований рассматривать русский народ как сталиниста. Палачом русский народ никогда не был. Это только в горячечном воображении Проханова могло родиться такое сравнение.

Среди прохановской плеяды апологетов-сталинистов встречаются и редкие экземпляры апологетов-мазохистов. К. Душенов: «Кто сказал нам, православные, что жизнь нашего смрадного туловища столь драгоценна, что она-то и есть та самая “высшая ценность”, посягательство на которую никак нельзя простить злодею Сталину?.. Страдания и скорби приближают нас к Богу, и кто наносит нам такие раны истинный благодетель наш и лучший друг!» («Завтра». № 51. 2012). Эх, народ! Как ты, однако, невежествен. Миллионами устилая костьми своими от голода, холода, болезней и пыток болота Карелии, Севера, Сибири и Дальнего Востока, ты так и не понял, что «страдания и скорбь приближают тебя к Богу», а тот, кто насылал на тебя смертельную порчу, «твой истинный благодетель и лучший друг», ибо делал это от чистоты сердца и благих намерений. А ты прельстился потребностями своего «смрадного туловища» роптал, возмущался и даже порою восставал не по-православному это!

И ты, Душенов, тоже ропщешь, то есть фарисействуешь, проповедуя отвращение к своему «смрадному телу», а через газету «Завтра» публично жалуешься, что тебя на зоне избили до инвалидности. Радоваться надо было к Богу приблизили!

Вот ведь до каких высот самооплевывания можно договориться в своей холопской низости!

Возвышая тирана, умаляя себя до никчемности.

А «Завтра» все холуйствует: «Сталин светоносная сила. Сталин и есть победа» («Завтра». № 19. 2015).

От прозаиков в раболепстве не отстают и поэты. Буквально захлебывается от избытка любвеобильных чувств к Сталину бард А. Харчиков:

Сталин наша гордость, Сталин наше знамя, Сталин нашей веры трепетное пламя, Сталин справедливый вождь большевиков, Сталин свет и правда будущих веков!

(«Советская Россия». 05.03.2013)

Если Сталин, Харчиков, наше будущее все, то не забудем взять в него лагеря, чекистские расстрельные подвалы и прочий истязательный реквизит сталинской эпохи. Ведь без них Сталин не настоящий.

Говоря о ширящейся апологии Сталина, необходимо ответить на вопрос: чем она вызвана?

После развенчивания культа личности Сталина Хрущевым на XX, XXII съездах КПСС, горбачевской катастройки имя Сталина почти забыли.

Сталинский ренессанс начал набирать вес с приходом дикого капитализма в начале 90-х годов ХХ века. Массовое закрытие производств промышленного, сельскохозяйственного или их резкое сокращение привело к образованию массовой безработицы, явной или скрытой, многомесячным или даже многолетним невыплатам зарплаты, ее понижению, отмене многих социальных льгот и в то же же время резкому повышению цен, квартплаты, тарифов на энергоносители, введению всяких налогов, неизвестных в советские годы, обесцениванию вкладов и прочим экономическим напастям, к широкому распространению нищеты, дикому росту преступности, несопоставимому с советскими временами, разграблению государственной собственности… Политические катаклизмы 1993 года, беспардонное поведение политической элиты, лицезрение вечно пьяного президента, его дикие выходки на международной арене, дефолт 1998 года, две чеченские войны, уничтожение человеческого достоинства и национального авторитета все это дискредитировало власть в глазах широких народных масс. Естественное сравнение жизненного уровня времен дикого капитализма и недавнего советского прошлого было далеко не в пользу первого. Власть в открытую презирала народ, Ельцин постоянно врал в своих обещаниях о сохранении жизненного уровня россиян. Его одно «на рельсы лягу, но повышения цен не будет» вызывало злую усмешку. Цены со скоростью степного пожара росли, а на рельсы никто не ложился, вернее, Ельцин на рельсы положил народ.

Избирательные кампании правительства превратились в сплошной фарс — голоса оппонентов Ельцина воровали и приписывали ему. В общем, высшая власть делала все, чтобы ее не уважали. Народ грабила власть, олигархи, нажитое десятилетиями тяжкого труда проматывали за границу. У «новых русских» дворцы за границей росли, как грибы после теплого дождя, а нищий народ последние копейки нес в аптеку и магазин. Миллионы гектаров земель заросли сорняками, заводы были пущены в распил и по цене металлолома проданы за границу. Китайские деревни, расположенные вдоль нашей дальневосточной границы, на глазах за счет нашего леса и металлолома буквально преображались в города из бетона и стекла как бы в насмешку над хиреющей Россией.

С начала девяностых годов началось интенсивное вымирание народа в связи с вышеперечисленными бедами до миллиона человек в год.

С 1992 года Россия попала по инициативе Ельцина и Черномырдина под внешнее управление Международного валютного фонда, детища финансовых воротил с Уолл-стрит. России была навязана грабительская приватизация под лживым принципом эффективности частных собственников сравнительно с собственностью государственной. Народу была брошена морковка по два ваучера стоимостью по 5000 рублей каждый, или две «волги». Возглавил эту растащиловку А. Чубайс.

В связи с массовой безработицей, безденежьем и диким ростом цен народ ради выживания был вынужден избавляться от этих «волг» по цене бутылки водки, как и было задумано заокеанскими режиссерами. «Волги» скупили директора предприятий и прочее российское ворье. В итоге 80 % наиболее высокотехнологического производства в России оказалось в руках иностранцев («Завтра». № 30. 2011).

Дефолтом 1998 года народ был ограблен в третий раз.

Выделенные МВФ для спасения российской экономики 4,5 миллиарда долларов до бюджета не дошли, по дороге были, видимо, разворованы Ельциным и его ближайшим окружением.

По мере падения экономики (в 1998 году бюджет России равнялся 20 миллиарлам долларов, меньше бюджета РСФСР 1991 года в двадцать раз!) и обнищания народа происходил рост авторитета Сталина, вчерашнего тирана. Как говорили и говорят в народе по сей день: «Да, Сталин убивал, но и строил, тысячи предприятий построил за десять лет (1929–1939 годы), за счет которых нынешняя экономика еще держится».

В 2000 году президентом стал Путин. Были обещаны непримиримая борьба с бедностью, коррупцией, улучшение демографии, модернизация производства, расширение демократии и т. п. Народ поверил в нового лидера. Наступили тучные годы, цены на нефть стремительно росли, пополняя бюджет и особенно карманы властной камарильи.

Содержание президентских посланий перекочевывало из одного в другие. И так пятнадцать лет. Экономика стагнировала. Социальное положение только ухудшалось. Медобслуживание и образование становились все более платными.

Былые надежды на нового лидера стали угасать.

Невнятное поведение высшей власти в истории с атомной подводной ложкой «Курск», откровенное заигрывание с Вашингтоном, сдача американцам геополитических позиций, на которые не решился даже Ельцин, ликвидация головной боли для США, мощной разведывательной радиолокационной станции в Лурдесе на Кубе, закрытие военно-морской базы в Камрании (Вьетнам), ликвидация в одностороннем порядке наиболее неуловимых для США МБР на железнодорожных платформах, строительство в ПО «Маяк» под Челябинском наземного ядерного «амбара» (легко уязвимого из космоса) для хранения ядерных боеголовок с российских ракет в американских контейнерах, закрытых для проверки российскими службами, сдача российских островов на реке Амур Китаю и большой акватории Баренцева моря близ Шпицбергена Норвегии и другие действия на международной арене нового президента озадачивали и ставили под сомнение адекватность его внешнеполитического курса оборонным интересам России.

Во внутренней политике шаги нового президента явно расходились с его предвыборными обещаниями. Осуществлялось продолжение ущемления экономических и политических интересов народа. Самая шумная и непопулярная монетизация льгот, расширение жесткой цензуры на ТВ и т. д. И все это на фоне баснословных прибылей сырьевых отраслей нефтегазовых, минерального удобрения, металлургических, лесных, алмазных и пр. И ежегодное бегство капиталов за границу в десятки и сотни миллиардов долларов. Народ нищал, а число долларовых миллиардеров стремительно росло. При Ельцине их было шесть-семь человек, при Путине перевалило за сотню.

В начале двухтысячных годов были приняты антинародные, антигосударственные кодексы лесной, водный, ущемляющие права народа на пользование лесными и водными ресурсами и дающие вольницу частным собственникам.

Народ нищал, а всякого рода чиновничество, имеющее доступ к управлению сырьевыми ресурсами, стремительно обогащалось, распоряжаясь ими как собственными.

Открыто творимая вопиющая несправедливость и стала питательной почвой для ностальгии по твердой руке Сталина, который за границу не ездил (Путин выезжал свыше двухсот раз), обогащаться государственной элите не позволял (хотя она и жила безбедно, но до роскоши нынешней элиты ей было очень да-а-алеко), территории национальные не раздавал, пустым тщеславием (например, транжирством громадных средств на проводимые почти ежегодно мировые игрища Олимпиады, Универсиады летние и зимние, мировые чемпионаты мира по водным видам спорта и футболу и пр.) не страдал. Да, тиран кровавый, но строил и собирал. Либеральная власть промотала и продолжает проматывать с тяжким трудом нажитое их предшественниками. И хотя массово не расстреливают, но ежегодно население России сокращается на сотни тысяч человек из-за низкого жизненного уровня, дороговизны всего и вся, особенно лекарств, высочайшего уровня алкоголизма, наркомании и преступности.

Выражая «тоску» по Сталину, народ как бы говорит власти: умерьте свою алчность, занимайтесь производством не на словах, а на деле, поднимайте жизненный уровень, улучшайте демографию, будьте рачительны, перестаньте бросать деньги на ветер, на всякого рода зрелища мирового уровня сейчас не до игр, страна в глубоком кризисе и т. п.

Противопоставление Сталина нынешней власти это народная фронда, способ показа власти ее управленческой несостоятельности. Если бы власть проявляла большую заботу о народе, модернизировала производство, обуздала бы бегство капиталов, коррупцию и т. д. ни о каком бы Сталине народ не вспоминал. Но власть действует наоборот жизненный уровень падает, лекарства скоро, наверное, вообще будут недоступными, количество малообеспеченных, переваливших за черту бедности, растет (уже достигло 23 миллионов человек. «Новая газета». № 86. 2015), всякие поборы только увеличиваются (например, плата за капремонт), безработица только растет и т. д. Остается только предположить, что стагнация производства и понижение жизненного уровня сознательная политика нынешней власти. Нищим народом управлять легче, ему не до демократии, дай бог выжить. А то, что он по Сталину «заскучал», это даже власти и выгодно, и умело ею педалируется.

«Народная тоска» по железной руке легко воплощается в реальной политике сужения демократических прав, обуздания пресловутых «пятых колонн», всякой «гнилой» интеллигенции, вечно властью недовольной, и т. д. Народ должен жить в стойле и выходить из него только для изъявления своих патриотических чувств и славословий по адресу своих кормильцев. Сталина захотели?! Дадим вам Сталина! Стоило только народу возмутиться выборами в Думу в декабре 2011 года, как проявление подобной гражданской инициативы тут же было обуздано грабительскими штрафами, выходящими за рамки разумных норм. И недовольство народа сразу ограничилось, как в советские времена, размерами кухонь. Развитие гражданских качеств не входит в интересы правящей элиты.

Думаю, народ «тоскует» по Сталину-строителю, а не по Сталину-палачу, памятуя о 9000 заводах, построенных им. Убежден, у ностальгирующих нет желания превратиться в лагерную пыль.

Но Сталин-строитель неотделим от Сталина-палача, ибо сталинские новостройки были возведены на костях миллионов. И если народ, ностальгируя по Сталину, посылает власти сигнал восстанавливать ею же порушенную экономику, то власти больше импонирует карательная составляющая Сталина. А строить, восстанавливать порушенное ею же производство она не спешит ни промышленное, ни сельскохозяйственное. Даже наоборот: загнав страну в ВТО, душит отечественное производство неподъемными для него тарифами и прочими искусственными мерами, далеко не рыночными.

Сегодня апологией Сталина занимаются не только сталинисты, но и само государство. «В школьных программах введен запрет на критику российской истории. Вся история от победы к победе. Поэтому и Сталин не преступник, просто ошибался где-то, в целом все делал правильно» («Новая газета». № 34. 2015).

Вот так «Сталин идет к нам на помощь» (Кириллов. «Советская Россия». 28.02.2013).

Не к нам он идет на помощь, а на помощь власти, и, используя апологетическую риторику сталинистов, власть берет ее на вооружение для воспитания поколения, лишенного памяти. А кто забывает прошлое, пусть готовится пережить его заново. Реанимируя Сталина, сталинисты провоцируют реанимацию сталинских методов управления.

Хотите Сталина? Мы вам его вернем. Только не в образе Иосифа Виссарионовича, а в образе нового императора Владимира Красное Солнышко. Откуда такая версия? Из жизни. За шестнадцать лет правления новый хозяин земли русской выстроил сугубо авторитарную модель управления, осталось совсем немного. Предполагаю, четвертого президентского срока вполне хватит для ее превращения в императорскую. Внешние реквизиты такой эволюции уже давно навязываются обществу. Потешный Кремлевский полк, Золотые ворота в Георгиевском зале Кремля, открываемые императорскими гвардейцами при выходе президента к народу в этом зале. В каком демократическом государстве вы еще встретите подобное смешение взаимоисключающих стилей республиканского и императорского?!

Опять тот же Проханов уже какой год в своей газете «Завтра» пропагандирует идею восстановления православной империи и Путина ее первого императора. Не услышать такой страстный призыв просто невозможно.

В 2024 году, после четвертого срока президентства, Путину будет всего лишь 72 года для главы государства самый сок. После четверти века правления Путин едва ли захочет расставаться с властью по очень многим причинам. Продлить срок своего правления до пожизненного можно различными путями. Принять закон, который не будет ограничивать срок пребывания определенного лица в должности президента, при карманном парламенте это пустячное дело. Или провозгласить Россию конституционной монархией, ликвидировав должность президента. Время покажет, какой путь избирает для себя Путин, чтобы сохранить пожизненное управление Россией.

Среди апологетов Сталина есть и такие, которые считают, что Сталина нельзя называть преступником, тогда, мол, и Победа преступна.

На Победу нельзя переносить личностные характеристики какого-либо лица. Она плод коллективного разума. Во-вторых, если преступник совершает благородный поступок, он не перестает быть преступником. Убийца спасает, допустим, человека. Он что, перестает быть убийцей? За спасение человека ему скажут спасибо, а за убийство ему суд все равно вынесет наказание, то есть благородный поступок с убийцы не смывает позор убийства.

Апологией «отца народов» занимались не только чиновники сталинской вертикали власти или писатели и публицисты той эпохи. Сам Сталин занимался самоапологией. Сталин в обращении к Р. Роллану в 1935 году: «Политик, ответственный за народ, должен делать все не для себя, а для государства, которое требует безжалостности» («Завтра». № 51. 2012).

Вот так Иосиф Кровавый оправдал себя в глазах потомков за свои кровавые бесчинства. Само государство требует безжалостности я лишь послушный исполнитель воли его. К государству все претензии!

От века существующие государство, воля, идея требуют от носителей государственной власти безжалостности…

Марксист Сталин (Кириллов, «Советская Россия», 28.02.2013), «лучший ученик» Ленина, «часовой ленинизма», скатился в болото объективного идеализма, ибо государство, власть персонифицируются определенными личностями, а не существуют сами по себе. Ленин, Сталин и прочие властные большевики постоянно скатывались в болото эклектики.

Р. Роллан, насмотревшись на деятельность подобных «марксистов», разлитое повсюду беззаконие, выносит им безжалостный вердикт: «Это режим абсолютно неконтролируемого произвола, без малейшего намека на гарантии элементарных свобод, священного права на правосудие и гуманность» (Фрезинский Б. Писатели и советские вожди. Избранные сюжеты. 1919–1960 годы. М.: Эллис Лак, 2008. С. 474).

Так что, господа-товарищи, ностальгия по Сталину не столь безобидна. Позитива для общества никакого, а вот негатив — налицо. Вред подобной ностальгии можно развенчать только преображением всей общественной жизни в лучшую сторону и по ТВ, да доступа к нему у антисталинистов недостаточно.

Часть IX. Феномен Хрущева

В феврале 1956 года на XX съезде партии бывший сатрап Сталина, а ныне первый секретарь ЦК КПСС Хрущев разоблачил культ последнего. Были озвучены страшные величины жертв сталинских преступлений. В общество была брошена бомба, взорвавшая его монотонное существование. Очистительный вихрь пронесся по стране, снеся все портреты Сталина. Общество раскололось — кто за, кто против. У каждого — свои аргументы. Но людям развязали языки, климат общественный стал теплее, форма общения между людьми доверительнее. Бюрократические путы, спеленавшие общество почти за сорок лет ленинско-сталинского режима, были в значительной степени ослаблены, общество получило новый сильный импульс для развития своих потенций.

За одно разоблачение культа Сталина Хрущеву, несмотря на его преступное прошлое, нужно поставить памятник, как человеку, нашедшему в себе мужество бросить вызов этому прошлому. Наверняка понимавшему, что взрывная волна от бомбы, брошенной им, со временем тряхнет и его. И все-таки решившемуся на такой шаг.

Разоблачение культа Сталина породило надежду на оздоровление политической системы в СССР и странах социалистического лагеря, особенно среди молодежи. Как известно, такое свободолюбивое поветрие имело место после смерти Сталина и привело в июне 1953 года к столкновениям между «восставшими» восточными берлинцами и частями Советской армии. Имелись жертвы.

Разоблачение культа Сталина вызвало более широкий резонанс в странах советской орбиты. Свободы захотелось уже более широким народным массам. В июне волнениями отметилась Польша. В СССР во многих вузах страны имели место неформальные собрания студентов с требованиями предоставления политических свобод. Распространялись листовки соответствующего содержания. Власть относительно мягко обошлась со студентами — многих отправили в армию.

Но самые крупные беспорядки произошли в конце октября — начале ноября в Венгрии. Там дело дошло до массовых расправ с коммунистами. Хрущеву пришлось для успокоения страны вводить войска, имели место кровавые стычки между частями Советской армии и восставшими венграми. Было немало убитых и раненых с обеих сторон.

Венгерские события продемонстрировали всему миру деспотичность коммунистического режима и его отторжение народами стран Восточной Европы, то, что просоветские режимы там существуют лишь за счет присутствия Советской армии.

Хор нынешних сталинистов, отчаянно сопротивляющихся демократизации российского общества, клеветнически обвиняет Хрущева в том, что весь его доклад «состоит из подтасовок» («Советская Россия». 13.12.2012), соткан из «сплошного вранья» (В. Бушин. «Завтра». № 8. 2016). Особенно не унимается Бушин, оценив доклад Хрущева как «предательство всего коммунистического лагеря» («Завтра». № 8. 2016). По логике Бушина, дальнейшее сокрытие преступлений Сталина и его ближайшего окружения было бы подвигом, геройством. И пусть советское общество, весь коммунистический лагерь продолжает чахнуть в тенетах бюрократизма, консерватизма, чекистско-чиновничьего произвола — лишь бы преступное прошлое оставалось в тайне и продолжала здравствовать бесчеловечная система управления.

Молодец Никита! Взмахом хирургического скальпеля вспорол гнойник — и вмиг оздоровил весь общественный организм! Конечно, не на сто процентов, но на очень много. И если бы его преемники продолжали политику дальнейшей демократизации советского общества, то оно не пришло бы к печальным итогам второй половины восьмидесятых годов. Но на пленуме ЦК КПСС 15 октября 1964 года верх одержали консерваторы, избравшие менее умного Брежнева вместо опытного хозяйственника Косыгина, с чьим именем в 1965 году началась экономическая реформа, которую консерваторы быстро свернули.

Многие сталинисты сегодня обвиняют Хрущева в том, что он разоблачением культа Сталина заложил основы демонтажа советской системы, социализма. Не буду называть их поименно, их много, в том числе и вышеназванный Бушин.

Странная логика. Разоблачением культа Сталина Хрущев положил начало демократизации советского общества, всей коммунистической системы, особенно в европейских странах, отзывчивых на ущемление демократии.

С точки зрения сталинистов, демократизация общества — это подрыв, предательство советской системы, предательство устоев социализма. Хороши устои, зиждущиеся на антидемократии и тирании! И вот эти обскуранты, конденсирующиеся в основном вокруг газеты «Завтра» и в коммунистическом секторе оппозиции, пытаются выдавать себя за новых спасителей отечества! Палачи Ленин и Сталин — их вожди и знамя, с которым наперевес они хотят взять кремлевский трон, чтобы все бывшее в проклятом прошлом повторить заново. Упаси Господь нас и Россию от повторения пройденного!

Бушин («Завтра». № 8. 2016) и другие сталинисты зло иронизируют над Хрущевым как «кукурузником». Но ведь кукурузу-то сегодня сеют по всей России, где позволяет климат, — лучше силосного корма нет! Так что, обскуранты сталинисты, над собой смеетесь!

Большой вклад Хрущев внес и в решение жилищной проблемы. Притом весьма существенной. Миллионы советских людей получили бесплатные квартиры. Это сегодня кое-кто смеется над хрущевками, а в то время люди с большой радостью массово переселялись из бараков в благоустроенное жилье!

К сожалению, Хрущев не освободился окончательно от сталинизма. На рубеже пятидесятых шестидесятых годов он перешел на авторитарные методы руководства, единолично стал решать многие вопросы. Это разделение партии на промышленные и сельские обкомы, утверждение совнархозов, антирелигиозная кампания, борьба с тунеядством, укрупнение колхозов и пр. Подобными реорганизациями страдал не только Хрущев, они были характерны для всей истории большевистской власти, что свидетельствовало о чрезвычайной некомпетентности большевистских вождей в вопросах экономики, попытках экономические проблемы разрешить политическими, волевыми методами. Глядя на эти постоянные политико-экономические импровизации, советский поэт Илья Сельвинский отразил их в художественной форме:

Взять-то взяли российский домок, А как управиться в нем невдомек!

С 1 июня 1962 года в СССР на 30 % подняли цены на мясомолочные изделия. Одновременно с повышением на электровозостроительных предприятиях в Новочеркасске резко снизили тарифные ставки. Возмущенные рабочие и служащие многолюдной демонстрацией направились к горкому партии. Около горкома партии по указанию Хрущева спецвойсковая команда демонстрацию расстреляла. Много убитых и раненых. Как мне рассказывал очевидец этих событий, убитых взять родственникам не разрешали (в октябре 1962 года мы случайно встретились в одном номере гостиницы в Каменск-Уральске).

Расстрел рабочей демонстрации был явным рецидивом сталинизма у Хрущева, вставшего на путь авторитаризма, что, надо полагать, пришлось ему по вкусу. Безграничная власть первого секретаря (или генсека) провоцировала на неконтролируемые шаги и во внешней политике. Взрыв водородной бомбы летом 1962 года над Новой Землей, авантюра с Карибским кризисом, неоправданная большая экономическая помощь освободившимся от колониальной зависимости африканским странам, лидеры которых вдруг прониклись горячей жаждой строить социализм и вереницей потянулись в Москву доказать при личной встрече с Хрущевым эту горячую приверженность вновь избранному курсу и заодно выклянчить экономическую (а то и военную) помощь у не в меру щедрого за народный счет хозяина земли русской. Вместе с помощью получали и всякого рода награды, вплоть до Героя Советского Союза.

Этот нескончаемо разыгрываемый политический спектакль опротивел всем — и народу, и широко сохранившимся рядам сталинских консерваторов в партии. Они и свалили зазнавшегося и потерявшего чувство безопасности в октябре 1964 года Хрущева.

Хорошо начал — бесславно кончил.

Часть X. Брежнев, Андропов, Черненко

Политики, пришедшие на смену Хрущеву, были людьми политически неяркими и мало (до восшествия на партийный престол) кому известными. Известным был Косыгин, но его с первых дней оттерли, и до самой смерти он был в тени. Придворная камарилья постоянно выпячивала Брежнева и даже когда он уже и говорить-то толком не мог (с середины семидесятых годов) — все равно выдвигала в лидеры, уж очень боясь кадрового обновления. Так коллективно и впали в старческий маразм, в восьмидесятых посыпались, как переспелые груши. Не без помощи (по некоторой версии) со стороны, расчищая путь «юному» Горбачеву.

Эпоха Брежнева, характеризуемая впоследствии как эпоха застоя, была отмечена тремя наиболее исторически значимыми событиями: вводом советских войск в Чехословакию в августе 1968 года для подавления Пражской весны; заключением Хельсинкских соглашений в 1975 году относительно нерушимости европейских границ, сложившихся после Второй мировой войны, и соблюдения прав человека; вторжением советских войск в декабре 1979 года в Афганистан.

Годы застоя ознаменовались активностью диссидентского движения за права человека, начиная с митинга 10 декабря 1965 года (День прав человека согласно ООН) на Пушкинской площади в Москве во главе с академиком Сахаровым и кончая групповыми или одиночными посадками диссидентов в течение последующих двадцати лет. Сажали не только в тюрьмы или лагеря, сажали за вольнодумство и в психушки, где из здоровых людей делали больных, — для исправления мыслей. Яркий пример этому — Валерия Новодворская. Сажали вопреки Конституции, провозглашающей свободу слова, собраний, печати, демонстраций (ст. 50, Конституция 1977 года).

Наиболее яркими диссидентами 1960-70 годов были академик Сахаров, генерал Григоренко, Буковский, Синявский, Галансков, Марченко, Гинзбург, Абовин-Егидес, Щаранский и др. Естественно, Солженицын — вне конкурса.

Годы застоя ознаменовались и коллективными письмами в защиту политзаключенных многих известных людей, среди которых М. Плисецкая, Г. Вишневская и др.

Годы застоя ознаменовались и бегством за границу большого количества известных артистов, спортсменов, разведчиков, в том числе и дочери Сталина в декабре 1966 года.

Годы застоя охарактеризовались и ростом глухого недовольства широких народных масс постоянным дефицитом мясомолочных продуктов, одежды и обуви. Возросшим эстетическим потребностям народа претила массовая продукция отечественного текстильпрома, которой были забиты полки магазинов и складов, — настолько она была эстетически непотребной. Не удовлетворяла и довольно низкая оплата труда, что гарантировало низкий жизненный уровень населения.

Все эти факты были предметом обсуждения на коллективном и частном уровне, подталкивали к более глубокому осмыслению сути существующей политической системы, политики ее лидеров, и в целом приходить к негативной оценке существующего строя.

Вторжение советских войск в конце декабря 1979 года в Афганистан внесло еще большее раздражение в народ, ибо привело к дополнительному экономическому бремени на плечи трудящихся и человеческим потерям. Народ не понимал смысла этой войны и поэтому жертвы ее считал абсолютно бессмысленными, относя их на совесть кремлевских маразматиков.

Неожиданно умершего в ноябре 1982 года Брежнева сменил такой же ястреб Андропов, запятнавший себя на посту руководителя КГБ при Брежневе жестокими расправами над диссидентами. Популярности ему не прибавила ни развязанная им надуманная кампания по борьбе с тунеядством, ни приказ об уничтожении корейского пассажирского самолета в сентябре 1983 года над Сахалином. За эту акцию СССР от президента США Рейгана получил звание «империи зла».

Тяжело больного Андропова, месяцами лежавшего в больнице, сменил такой же тяжело больной бесцветный Черненко. Пробыв год на посту генсека, в начале марта 1985 года — умирает.

КПСС пришла к своей черте.

Часть ХI. Общественное сознание советской эпохи

Общественное сознание граждан первого в мире социалистического государства, согласно советским идеологам, базировалось на гранитной основе марксизма-ленинизма, то есть на классовой основе. Господствующим классом в СССР, согласно опять же этим идеологам, был рабочий класс, а его союзником — крестьянство. Если рабочий класс — господствующий, то он должен был из своей среды избирать Совет вплоть до Верховного, а последний — правительство. Коммунистической партии места не остается. Но тем не менее она есть и правит бал. Откуда она взялась? Со стороны! Все эти марксистские кружки, возникшие в России в конце XIX века, никогда тесной связи с рабочим классом России не имели. Весь руководящий состав их был сплошь из интеллигенции — юристы, экономисты, публицисты-литераторы, недоучившиеся студенты и т. д. И только в России глубоко законспирированная «черная кость». Как говорил Ленин: «…сами рабочие не в состоянии сформулировать идеи социализма. Эти идеи они могут заимствовать только извне». Итог: самим рабочим, не говоря уж о крестьянах и прочих жителях России, социализм абсолютно не нужен, он им навязывается силой. Что и имело место в России в октябре 1917 года. Сами Маркс и Энгельс неоднократно заявляли, что «освобождение рабочих есть дело самих рабочих». Хотя после организации Первого интернационала у них явно проснулись амбиции на «пролетарский трон». Маркс — Энгельсу. 11 сентября 1867 года: «События движутся. И когда наступит революция, которая, возможно, ближе, чем это кажется, то в наших руках, то есть у тебя и меня, будет эта могучая машина… Мы можем быть очень довольны!» (в книге: Маркс К. Избранные произведения в 2 т. Т. 2. Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. С. 490).

Таким образом, социализм был навязан российскому обществу экстремистской шайкой Ленина, как и «социалистическая» нравственность, «социалистические» нормы бытия.

Народ быстро осознал чужеродность навязываемых ему сверху идеологии, морали, образа жизни и свое возмущение повсеместно воплотил в лозунге «Советы без коммунистов!», дополняя этот лозунг вооруженной борьбой с новоявленными узурпаторами свободы. Но власть большевиков к этому времени значительно окрепла и с помощью особенно интернациональных ландскнехтов из латышей, китайцев, венгров, немцев и других бывших военнопленных жестоко расправилась с разрозненными выступлениями восставших. Громадные размеры России совершенно не содействовали быстрой консолидации противников большевизма. Могут задать вопрос: почему эти же расстояния не помешали большевикам быстро установить власть Советов по всей России?! Отвечаю: сотни тысяч солдат, распропагандированные еще в окопах большевиками их безбрежными посулами, вооруженные, дезертировали (в условиях Гражданской бойни за подобную вольность красный от крови нарком Троцкий будет расстреливать целыми толпами), вернулись домой. Немало из них еще в окопах вступили в ряды большевистской партии и, вернувшись в родные края, по велению партийных верхов организовали местные Советы, в которых и стали проводить политику этих верхов. И так рьяно принялись за новое (новизна всегда увлекает!) дело, что народу стало невмоготу терпеть новую узду, неизмеримо туже прежней, и он пришел к выводу: от этих псевдонародных защитников надо избавляться. И взялся за оружие.

Что же навязывали большевики народу вместо устоявшихся норм общежития?

Откровенную мораль властного произвола, выражавшуюся в истреблении всякого рода буржуев, во всевозможных трудовых повинностях, грабительской продразверстке, в насильственной мобилизации новобранцев для братоубийственной бойни и пр.

Открытым текстом новая власть декретировала свою сущность: «У нас новая мораль… Нам позволено все, потому что мы первые в мире» (заметки в газете «Красный меч» № 1 в августе 1919 года из книги: Вильямс А. Рис. Путешествие в революцию. М.: Молодая гвардия, 1977. С. 175).

Ну а если «мы первые в мире», то нам дозволено расстреливать направо и налево всех, кого мы заподозрим в контрреволюции. Ленин в письме к Зиновьеву в Петроград (26 июня 1918 года): «Мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского (Гольдштейна, главы петроградского агитпропа. — Б.) массовым террором и что вы… удержали. Протестую решительно! Мы компрометируем себя… Тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это не-возмож-но!.. Надо поощрять энергию и массивность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает» (ПСС. Т. 50. С. 106).

Попрание общечеловеческих норм морали среди русских социалистов было заложено еще Герценом, конкретизировалось или формализовалось в «Катехизисе» Нечаева, закреплено II съездом российских социал-демократов (II съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959. С. 181–182) и окончательно закреплено кровавыми инструкциями Ленина времен Гражданской бойни.

И, естественно, нашло свое продолжение в деятельности ленинских диадохов.

Народоволец Александр Михайлов в предсмертном обращении советовал народовольцам в целях сохранения организации установить всеобъемлющую слежку друг за другом (Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М.: Мысль, 1978. С. 256).

Этот блестящий совет не пропал втуне и был воплощен ленинцами в институте доносительства, пронизавшем все поры общества. Ленинское «каждый коммунист должен быть и хорошим чекистом» оттуда же.

Ну и, естественно, каждый чекист должен был быть членом партии. А чекист прежде всего соглядатай, доноситель обо всем увиденном и услышанном по инстанции.

И Сталин не был бы лучшим учеником Ленина, если бы не реанимировал ленинский завет в июле 1936 года: «Непременным качеством каждого большевика в настоящих условиях должно быть умение распознать врага партии, как бы хорошо он ни замаскировался» (Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 19).

На февральском Пленуме ЦК в 1937 году Сталин продолжил нагнетание атмосферы вражеского окружения, «нарисовал ужасающую картину проникновения во все эшелоны власти троцкистов и подрывных элементов, управляемых из-за рубежа» («Советская Россия». 15.04.2006).

Сталинские эмиссары после этого пленума разъехались по разным краям Союза и на разного рода партийных собраниях продолжили нагнетание общественного психоза на тему «враги всюду», «враги рядом» (Бобков Ф. Д. КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995. С. 156, 162).

А коли «враги рядом», на партсобраниях члены партии соревновались, кто и чья партгруппа больше изобличит «врагов народа». Помните статью Ленина за декабрь 1917 года «Как организовать соревнование» с кафкианским сюжетом охоты за «насекомыми»? Но в 1917 году народные массы еще не созрели для подобного рода соревнования, это был еще эмбриональный уровень развития подобного явления. К середине тридцатых годов народ, за двадцать лет измордованный властью всякого рода репрессиями, в атмосфере всеобщего страха превратился в воск, под малейшим нажимом готовый находить «врагов» где угодно и в ком угодно. К середине тридцатых годов контроль над обществом приобрел тотальные формы, начиная с места проживания и кончая производственными коллективами. С двадцатых годов в каждом дворе и большом доме появились коменданты с домовыми книгами, в которые вписывались жильцы двора или многоквартирного дома с указанием количества семьи, места работы, учебы, даты рождения и т. п. Приезжающие в гости на несколько дней обязаны были в этой книге регистрироваться. За жильцами дворов и домов присматривали также дворники — «дворовые чекисты», которые хорошо знали в лицо почти всех жителей двора или дома. Время от времени комендант обходил квартиры на предмет каких-либо изменений в количестве семьи, статусе родителей, детей и т. п. Все просматривалось и проверялось. Тем не менее «классовый враг» не дремал — то в одном дворе или доме, то в другом люди узнавали об Иванове или Петрове как «враге народа». Их обычно забирали ночью или по пути с работы домой — меньше шума. И человек на долгие годы или навсегда, что чаще, исчезал. Это событие, естественно, становилось достоянием гласности двора, дома. И люди еще больше замыкались в себе, общество атомизировалось. И только люди вроде Ю. Белова могут утверждать сегодня, что «базовые ценности советской культуры коллективизм, нестяжательство, тяготение к истине» («Советская Россия». 21.12.2006).

Да, коллективизм был на уровне отметить или обсудить какое-нибудь событие (особенно во время войны — помню такое), во дворах (из нескольких жилых строений квартир на двадцать-тридцать) народ был дружнее, ибо хорошо знали все друг друга не один год, чем в многоквартирных домах, в которых людей разъединяли подъезды, этажи, многолюдность. Но дворовые или производственные коллективы были псевдоколлективами. Члены этих коллективов могли дружно откликнуться на сбор, допустим, по рублю кому-нибудь на материальную помощь или сброситься на общую пьянку, но попробуйте организовать их на выступление в защиту Иванова или Петрова для выяснения истины об их арестах и т. п. Никто не откликнется, ибо знают, чем это чревато, а организатор в тридцатые сороковые годы разделил бы участь Иванова или Петрова, в шестидесятые семидесятые годы попал бы под статью за организацию антисоветских выступлений или, в лучшем случае, отделался бы внушением в соответствующих инстанциях и навсегда бы утратил «тяготение к истине».

Что касается нестяжательства: что и у кого мог стяжать нищий на протяжении десятилетий народ?! Стяжали начальники, находящиеся у материальных ценностей.

Если Белов под стяжанием понимает стремление к накопительству материальных ценностей — то это естественное стремление людей обеспечить себя, свою семью материальным достатком, обеспечить свою старость и т. п., и что тут зазорного?!

Но певцы сталинского коллективизма не унимаются. Вот бард А. Харчиков: «При Сталине мы имели самый минимальный индивидуализм, максимальный коллективизм и самый верный внешнеполитический курс!» («Советская Россия». 05.03.2013).

Харчиков, видимо, никогда не слышал про массовое доносительство в эпоху Сталина, а такое никогда не сплачивало народ, а только разъединяло — в этом и была одна из составляющих внутренней политики Сталина и его полицейских служб. Люди боялись откровенных разговоров друг с другом, опасаясь провокации. Сколько людей сидело «за язык»! А где нет свободного, откровенного общения на любые темы — там нет и подлинного коллективизма, есть лишь коллективы по формальному производственному признаку, то есть псевдоколлективы.

Что касается «самого верного внешнеполитического курса», то и здесь явный перехлест. Если автор под «верным курсом» понимает курс, соответствующий интересам народа, то курс Сталина на подталкивание Гитлера к развязыванию мировой войны верным не назовешь.

Сталинский коллективизм пришелся по душе не только Харчикову, но и писателю А. Личутину: «…колхоз… перестроил самодержавный сельский жизненный уклад, но сохранил в нем главное — выработанные веками общинные традиции российского крестьянства, основанные на коллективизме. Поэтому нравственно соответствовал духу нации… Колхоз стал радостью освобожденного от эксплуатации труда» («Советская Россия». 02.02.2006).

Колхоз не мог сохранить общинные традиции хотя бы по той причине, что община была упразднена в 1930 году со всеми ее атрибутами — сельским сходом, свободным волеизъявлением его участников и заменена на колхозное собрание с солированием парткома. Все дооктябрьские общинные традиции — патриархальный быт, религиозные праздники с обязательным посещением храма и прочее были отброшены, наиболее трудолюбивая часть общины ограблена, расстреляна или сослана со всеми домочадцами к черту на кулички на вымирание, власть отдана деревенским горлопанам, не отличавшимся трудолюбием и склонным к пьянству, внедрен институт доносительства и контроля со стороны оперуполномоченного из политотдела при МТС. Общинный коллективизм был заменен духом вражды, и в этом плане колхоз «нравственно соответствовал духу общества», пронизанного доносительством и недоверием друг к другу, то есть тем же духом вражды.

Что касается «радости освобожденного от эксплуатации труда»… Уж какая радость от труда, когда все плоды его изымались государством, обрекая колхозников на голод, — факты общеизвестны. А степень эксплуатации колхозного крестьянства ничем не отличалась в течение десятилетий от эксплуатации рабов. Эта «трудовая радость» адекватно отражена в известных анекдотах и афоризмах. Например, таких как «Хоть жни, хоть куй, за работу получишь х…».

Вот еще один певец советской коллективности С. Батчиков: «Сталин считал необходимым воспитывать народ на ценностях русской цивилизации и русской философии, изучающей законы развития общества коллективистского типа. Именно поэтому он инициировал издание полного собрания сочинений русских философов» («Завтра». № 13. 2015).

Прочитаешь такое и задумаешься: знаком ли автор с отечественной историей или сознательно извращает ее?

Самой большой ценностью русской цивилизации является сам русский народ, и Сталин, уничтожая его миллионами, очевидно, ценил его очень низко. И мне неизвестно, о каком «полном собрании сочинений русских философов», изданном Сталиным, ведет речь Батчиков. Я что-то не припомню, чтобы Сталин издал Чичерина, Бердяева, Франка, Ильина, Федотова, Розанова, Степуна, Кавелина, авторов «Вех», Данилевского, Трубецкова и многих других. Наоборот, многих выдающихся представителей русской отечественной мысли он сгноил в лагерях смерти — Флоренского, Шпета, Клюева, Мандельштама, Васильева и сонм других. Вот так он воспитывал народ на ценностях русской цивилизации, уничтожая многовековые ценнейшие памятники русской истории — Чудов и Вознесенский монастыри, храм Христа Спасителя и пр., и пр. Он безжалостно истреблял исторические памятники русской цивилизации, и это уничтожение выдавать за положительную педагогику — кощунствовать над русской историей и памятью истребленных миллионов.

В связи с вышеизложенным следует констатировать: базовыми ценностями советской культуры были не коллективизм, нестяжательство, тяготение к истине, а прозаический индивидуализм, безграничный властный произвол с жесточайшей цензурой (десятки лет жили с кляпом во рту), утвердивший рабские условия существования — изматывающий труд за копейки, за границу ездить нельзя, читать интересующих меня авторов нельзя (их всех упрятали в спецхраны или сожгли), линию партии критиковать нельзя, писать на интересующие меня темы — нельзя, анекдоты про советскую власть рассказывать нельзя; константами общественного сознания были ложь и лицемерие как производные жесткой цензуры.

Сегодня модно стало среди «патриотов» рассматривать «советскую историю как естественное продолжение русской, российской» (например, тот же Белов в «Советской России», 21.12.2006).

Позволю себе усомниться в подобной преемственности. Укажите мне, когда это в предоктябрьской истории было массовое уничтожение людей в лагерях, массовое уничтожение крестьянства — соли земли русской, тотальное уничтожение традиций русского народа — православия, народных праздников, патриархального быта, русской культуры и ее носителей (не буду называть поименно — их тьма), самой русской государственности, экономического уклада и пр. На обломках русской истории воздвигли тюрьму. Русское государство никогда не было тюрьмой народов, при большевиках Россия стала тюрьмой. Русские цари-недотепы разрешали русским социалистам свободно перемещаться из России в Европу и обратно. Большевики прикрыли эту лавочку. Тюрьма должна быть тюрьмой без свободного входа и выхода. Россия и стала таковой. И после этого нас еще хотят уверить, что большевистская тюрьма и есть «продолжение российской истории». Господа-товарищи, сколько можно извращать историю?!

Среди «патриотов» ходит и такая байка: «антисоветизм — это русофобия». Пламенным сторонником этого тезиса является, например, тот же Белов («Советская Россия», 21.12.2006).

Что такое антисоветизм? Наличие у меня взглядов, противоречащих политике коммунистической партии или Советского государства — что одно и то же.

Что такое русофобия? Это неприязнь, ненависть к русскому человеку, русскому народу. Я могу испытывать глубочайшую неприязнь к компартии, Советскому государству и одновременно уважать русский народ. И где тут связь между антисоветизмом и русофобией? Абсолютно несовместимые понятия. Жаль редакцию, опускающуюся до популяризации подобной бессмыслицы.

Часть XII. Культура и интеллигенция советского периода

Оппоненты Ленина в дооктябрьский период часто предостерегали его о безуспешности попыток социалистического переустройства России из-за ее культурной отсталости. Плеханов говорил, что Россия еще не смолола муку социалистического преображения.

Ленин отвечал им: да, страна малокультурна, но почему бы сначала не взять власть, а потом догонять другие народы (ПСС. Т. 45. С. 381).

Как «догоняли другие народы» в годы Гражданской бойни, я отчасти показал выше — все, что не вписывалось в формат пролетария, расстреливалось тысячами или загонялось в тюрьмы и лагеря — с той же участью. «Буржуи», в том числе и интеллигенция, глядя на такое «культурное строительство», сломя голову бежали за границу. Точную величину сбежавших никто не знает — то ли два миллиона, то ли три. После повального чистилища Россия интеллектуально опустела. Многие из оставшихся в живых, лишенные возможности сбежать от людоедов, были истреблены в последующие годы — годы «культурного ренессанса», о перипетиях которого ярче всего расскажут современники той эпохи.

Идеолог формирования коммунистического человечества методом массовых расстрелов Бухарин, 1925 год: «Мы будем штамповать интеллигенцию… как на фабрике» (Литературная газета. 08.03.1989).

Штамповка предполагает однообразие изготавливаемых изделий, а ускоренная штамповка — поток инженеров-недоучек, которыми стали в столь же ударном темпе заменять старых спецов как носителей буржуазной идеологии. «Ученый» брак порождал брак производственный. Огрехи в производстве квалифицированных кадров списали на «вражеское вредительство» — по чисто политическим мотивам, надо было показать засилье «троцкистских агентов», то, что «враг» всюду. Отсюда — аресты, расстрелы и посадки. Такова была политическая сторона культурной революции, одной из неотъемлемых черт которой было насаждаемое сверху доносительство. Секретарь ЦКК С. Гусев, 1925 год: «Каждый член партии должен доносить» (указ. соч.).

И члены партии доносили. Не отставали и беспартийные. По воспоминаниям москвича тех лет, доносы были сильно распространены в Москве и провинции. Так, в Калужской губернии забирают мужика и предлагают ему купить свободу доносом на десятерых (Шитц… С. 296). Так общество и погружалось в большевистско-полицейский культурный «бульон».

Вспоминает всемирно известный В. И. Вернадский: «Начало 1930-х годов. Научные собрания академиков проходят в присутствии работников ГПУ. Рабские условия работы…» (Аксенов Г. Вернадский. М., 1994. С. 398).

Вернадский, 28 мая 1944 года: «…чувствую унижение жить в стране, где возможно отрицание свободы мысли…» (указ. соч., с. 522).

Когда читаешь горестные размышления Вернадского, на память приходят размышления А. Швейцера о культуре: «Человек может быть носителем культуры, если он мыслящее и свободное существо» (Швейцер А. Культура и этика. М., 1973. С. 40).

С утверждением большевистской власти утверждается классовый подход к различным аспектам общественной жизни, то есть подход в интересах прежде всего большевистской партии.

Так, в вузы принимают в первую очередь рабочих, в 1928 году детей служащих в них было только 20 % (Шитц… С. 56).

Большевистской партии выгодно было иметь специалистов с ограниченным культурным развитием, уровнем культуры, не идущим далее животно-бытовых потребностей, далее узких интересов производства. От таких критики меньше, особенно относительно политической деятельности партии.

Этот принцип сохранялся и при приеме в партию — в первую очередь рабочих, а уж затем — интеллигентов. И этот принцип сохранялся до конца советского абсурда — соотношение примерно 2: 1. Партийные функционеры строго блюли завет Ленина: «Насчет интеллигенции поосторожнее» (сб. «Ленин и молодежь». М.: Партийное издательство, 1933. С. 47).

Нынешние апологеты большевизма взахлеб повествуют о составе первого советского правительства как якобы самого высокообразованного в мире. Как о самом высококультурном не пишут — это, очевидно, надо понимать как само собой разумеющееся. Что касается высокообразованности, то, как известно, в министры капиталистических стран с домашним образованием не принимали. Поэтому апофеоз вокруг высокообразованности членов ленинского правительства элементарно некорректен.

Что же касается культуры членов этого правительства и всего Политбюро, то вердикт тут может быть только один: у людоедов не может быть этики и культуры, или это «этика» пауков в банке, ради спасения собственной шкуры готовых сожрать другого.

Эти правители меняли убеждения, как перчатки, в зависимости от складывающейся политической конъюнктуры.

Бухарин в 1925 году выкинул лозунг крестьянству: «Обогащайтесь!»

В 1930 году, когда Сталин хвост ему прищемил, он сменил пластинку: «С кулаком нужно разговаривать языком свинца» (Литературная газета. 08.03.1989).

Бухарин — Ф. Дану в Париже в начале 1936 года: «Сталин — это маленький злобный не человек, а дьявол» (Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1991. С. 383).

В 1936 году Бухарин отчетливо осознал смертельную угрозу от Сталина и, чтобы отвести ее от себя, через Ворошилова посылает ему сигнал о солидарности с его репрессивным курсом: «Циник-убийца Каменев омерзительнейший из людей, падаль человеческая… Что расстреляли собак — страшно рад…» («Литературная газета». 22.03.1989).

В свою очередь, на процессе Зиновьева Каменева в 1935 году Каменев обвинил Бухарина в причастности к убийству Кирова («Литературная газета». 29.03.1989).

Такова вот мораль и культура героев массовых расстрелов, легко распоряжающихся чужими жизнями, но не нашедших мужества достойно умереть самим.

Советские идеологи прожужжали нам все уши о небывалых достижениях советской культуры. А я уверен — еще больше было потерь. Выше я говорил о распродаже в начале двадцатых годов художественных ценностей из музеев, частных коллекций. Этот вандализм был характерен и для конца двадцатых годов, когда ради получения валюты за бесценок продавали художественные ценности, награбленные по всей России из частных галерей (Шитц… С. 50).

С первых дней переворота большевики из человека вчерашней царской России стали формировать нового человека России социалистической. Расстрелами, агитацией — кого как придется.

Но прежде всего — выкорчевыванием культурного наследия, основным элементом которого для большинства народа было православие с его храмами, многовековыми живописью, литературой, хоровой культурой. Православие было духовной скрепой народа, народ не представлял себя вне церковного храма. Там он отдыхал душой и телом, там он обретал единство.

Поэтому с первых дней переворота главный удар был направлен против православия, против храма как собора русского народа. Уничтожая храм, священников, они распыляли народ. Массово сжигая иконы, религиозную литературу, уничтожая массово интеллигенцию как хранительницу культуры, они пытались лишить народ исторической памяти.

На этом поприще особо отличилась «светоч советской педагогики», замнаркома просвещения с 1929 года Н. К. Крупская, которая запретила кукол и их производство как «элемент, отражающий мещанское и мелкобуржуазное воспитание» (Мирек… С. 132). С 1932 года началось проведение «пятилеток безбожия» массовое уничтожение лучших церковных зданий; в течение 1929 года было закрыто более 600 церквей, сотни монастырей, Рождество переименовали в «Антирождество». В Парке культуры и отдыха в Москве в разных местах горели костры из икон, религиозных книг (Библия, Евангелие и др.) и нот великих композиторов — Бортнянского, Глинки, Чайковского, жгли чучела священников и святых и различные предметы религиозного культа. В парке «Красные Хамовники» буденновцы под занавес сожгли церковь. В разных местах Москвы перед церквями сжигали ноты, религиозную утварь, книги, иконы (Мирек… С. 272–273).

На Красной площади взорвали Казанский собор, вместо него устроили общественную уборную (указ. соч., с. 274).

С 1919 года по приказу Ленина принялись за вскрытие и разграбление святых мощей. Начали с Московского Кремля, Троице-Сергиевой лавры, Александро-Невской лавры, Черниговского монастыря и т. д. (всего в 62 религиозных строениях). В 1919 же году Ленин запретил Пасху, Рождество, Николин день, крещения и свадьбы (указ. соч., с. 278).

По всей России в первую очередь уничтожались уникальные по своей архитектуре храмы, как, например, в Томске или Отроч монастырь при впадении реки Тверцы в Волгу — восемьсот лет стоял (указ. соч., с. 313)! И все это дикое варварство нынешними поклонниками Ленина и Сталина выдается за героизм эпохи социалистического созидания.

Уничтожение десятков миллионов людей и предоктябрьской культуры ленинисты-сталинисты стыдливо квалифицируют как «недостатки советского времени, которые в сравнении с грандиозными свершениями той эпохи были мелочью» (Советская Россия. 14.04.2011). Для ленинистов-сталинистов уничтожение десятков миллионов человек — мелочь! Нет смысла комментировать умопомрачение.

Часть XIII. Советский человек как антропологическая катастрофа

Систематическое уничтожение в течение десятилетий интеллигенции всех сословий, культуры, православия, миллионов людей различных национальностей, и прежде всего русских, материальных и духовных ценностей как светской предоктябрьской культуры, так уже и советской эпохи вместе с их авторами с параллельным насильственным насаждением с помощью всякого рода репрессий ценностей примитивной пролетарской культуры — культуры слесарей и сапожников самого низкого пошиба — в конечном итоге привело к желаемому большевиками рождению человека нового «коммунистического» склада — человека граждански пугливого, безынициативного, аполитичного, живущего сугубо личными интересами, человека социально атомизированного и т. п.

В ноябре 2010 года на пятом канале ЦТВ прошел «Суд времени» на тему: «Советский человек — идеологический миф или достижение истории?»

Тема советского человека, советского прошлого является частым гостем в современной публицистике — газетно-журнальной, телевизионной и пр. Проблема актуальна, и интерес к ней понятен. Без осмысления недавнего прошлого, истоков его возникновения, диалектики взаимоотношений его субъектов и их эволюции невозможно понять и мотивацию поведения сохранившихся субъектов в современной России, их эволюционные тенденции и т. д.

Сторона обвинения в лице Млечина вынесла вердикт: советский человек — это антропологическая катастрофа. К сожалению, индуктивный метод доказательства этого тезиса — перечислением отрицательных сторон советского бытия — малоубедителен, ибо сторона защиты советского строя в ответ привела множество фактов противоположного — положительного — характера. Например, массовый героизм советских людей в тылу и на фронте. Но массовый героизм был характерен и для русского крепостного крестьянина — в войнах XVIII–XIX веков. Или тезис защиты о доблестях советского человека, возведшего в кратчайшие сроки в период индустриализации города и промгиганты. Но подобную доблесть нельзя отнять и у крепостного крестьянина, воздвигшего на гнилых берегах Невы город-сказку с его многочисленными чудо-дворцами. Сторонники защиты неординарных свойств советского человека приводили и такие аргументы: мотивация советского человека была не материальная, а духовная, советский человек по сути своей был честен и порядочен; в советские времена существовала великая культура и т. п.

Все эти аргументы не выдерживают критики. Тезис о превалировании духовного над материальным противоречит марксизму — «гранитной основе большевистского мировоззрения» — бытие определяет сознание. А бытие советских людей на протяжении всей истории коммунистической власти общеизвестно — это очень скромная зарплата при постоянном дефиците продуктов питания, товаров ширпотреба, квартирный вопрос и т. д. Сторонники примата у советских людей духовного над материальным, видимо, никогда не присутствовали на заседаниях профкома по распределению квартир. Там кипели такие шекспировские страсти, что невольно вспоминалось гетевское «сатана там правит бал». Ну а сатана и «дум высокое стремление» — явления несовместимые. Что же касается честности и порядочности, то человек, не прошедший школу большевистского правежа (т. е. большевистского воспитания на основе различных форм террора), изначально морально чище.

Не надо патетики и относительно царившей в СССР высокой культуры. Да, в репертуарах театров и ТВ присутствовала русская и советская классика, но разве это показатель высокой культуры общества?! Не может быть высокой культуры в условиях господства цензуры, доносительства массового, «телефонного права», психиатрического террора, при отсутствии возможности открытых дискуссий по злободневным проблемам, при жизни с кляпом во рту, при запрете В. Розанова, Н. Бердяева, К. Леонтьева, З. Гиппиус, И. Солоневича, А. Аверченко, Л. Троцкого и десятков других русских мыслителей ХIX–XX веков.

Урезанная культура высокой не бывает.

Не найдя значимых аргументов против антропологического катастрофизма советского человека, Кургинян бросает своим оппонентам: «Я не хочу более разговаривать с антропологической катастрофой!» Но отказ от диалога и есть один из признаков антропологической катастрофы, претензия на особость своей общности, ее исключительность, укрывательство за известную ширму: «Мы — советские! И не о чем с вами говорить».

К сожалению, сторона обвинения неправильно выстроила аргументацию в обоснование своего тезиса. Ведь прежде чем говорить о таких чертах советского человека, как социальная пассивность, неумение самоорганизоваться, привычка полагаться на верха, доносительство и прочее, необходимо было объяснить причину их появления. И начать с численных потерь народов России со времен Гражданской бойни и до смерти Сталина.

Жар холодных чисел доходчивее многих слов. А они ужасающи!

20 миллионов в Гражданскую, 5 миллионов унес голод 1921– 22 годов, миллионы уничтожены при коллективизации, 6 миллионов унес голод 1932–33 годов, миллионы людей унесли чистки с 1922 по 1953 годы. Работал конвейер массовых убийств по разнарядке сверху, которую угодливые местные партийные сатрапы увеличивали в разы. Жили в вечном страхе за себя, семью, родственников. И детей зачинали в атмосфере этого страха. На крысах доказано, что рожденные в неволе пугливы и пассивны. Так страх, генетически заложенный, деморализует общество, превращает его в стадо, покорное вожаку. Так за десятки лет был выпестован советский человек — существо слабовольное, малоинициативное, оглядывающееся на начальство, некритичное к деятельности властей («моя хата с краю — ничего не знаю»), так было безопасней. Вот и вырастили общество лицемеров — сверху донизу. Говорили одно, думали другое, делали третье.

За десятилетия морального и физического террора большевики сломали русскому народу (его терроризировали больше всех) его хребет — его характер, то есть его психофизиологическую природу. Вот интегральная суть антропологической катастрофы русского и советского человека. К сожалению, сторона обвинения не подвела аудиторию к этому выводу. Это необходимо было сделать, так как русский народ до власти большевиков по характеру был совершенно другой. Российское крестьянство бунтовало против самодержавия на протяжении всего XIX века, не говоря уж о начале ХХ. После отмены крепостничества в России начинается формирование гражданского общества: рост политического самосознания, самоорганизация в различного рода кооперативы, отстаивание своих гражданских и политических прав в открытой борьбе с царизмом вплоть до образования Госдумы и пр. И к октябрю 1917 года идеи либерализма овладели широкими массами русского народа, и он готов был их отстаивать в открытой борьбе. И потому совершенно не случайно, когда народу открылась мошенническая суть большевизма, он по всей России начал борьбу с ним. И большевикам пришлось пролить реки народной крови, чтобы справиться с антибольшевистской Вандеей. В этой борьбе и был сломан хребет русского народа. Большевикам свободолюбивый народ не нужен.

В процессе дискуссии обе стороны согласились, что черты советского человека по-прежнему живут в нас, но в чем это проявляется, ни одна из сторон четко не определила, хотя ответ лежал на поверхности: в социальной пассивности народа, в его страхе пред государством и власть имущими, в наивной вере в помощь со стороны верхов, в боязни бороться за свои права в пикетах, на митингах, в демонстрациях… То есть в рабстве. И это рабство разлито по всем общественным слоям в учителях, судьях, прокурорах, военных…

Вот как-то министр обороны (2007–2012) Сердюков свое общение с начальником Рязанского военного училища, Героем России полковником Красовым начал с того, что обложил его в присутствии подчиненных матом. Боевой полковник в ответ что-то промямлил. А если бы он имел понятие об офицерской чести и человеческом достоинстве, он обязан был сказать примерно следующее: «Ваше мебельное хамство! Если вы сейчас же не извинитесь, то я вас пристрелю или вызову на дуэль!»

История помнит случаи, когда русские офицеры, заподозрившие нанесение им оскорбления со стороны императора, бросали ему перчатку. Но это были русские дворяне (которых бесчестные большевики перебили), имевшие понятие о чести, для которых честь была выше смерти! На высоте оказывались и русские императоры. Осознав, что допустили оплошность, они тут же публично приносили извинения. И конфликт мирно разрешался.

Большевики за десятки лет выжгли в народе понятие о чести и достоинстве как дворянские предрассудки, и поэтому советское офицерство понятий о чести и достоинстве не имело, как не имеет его и офицерство российское (нынешнее). За исключением единиц.

Вот пример. Читаю «Комсомольскую правду» за 11 июня 1998 года: командующий войсковой группировкой на Кавказе генерал Рузляев приказал офицерам-спецназовцам раздеться до трусов. И эти офицеры разделись, а интеллигентному майору Карамелеву генерал еще врезал и по физиономии. И никто не возмутился, в том числе и Карамелев!

И потому военным и гражданским можно месяцами и годами не платить зарплату, не давать квартир, крыть матом, заниматься рукоприкладством и т. п. Начальство знает: стерпят. И рабы терпят.

Вышедшее из оков феодализма российское общество к октябрю 1917 года в основном преодолело в себе рабство. За десятилетия большевистского террора, геноцида культурного гумуса общество вновь было обращено в состояние рабства — если меня без суда и следствия в любое время могут грохнуть в чекистском подвале, или упечь на долгие годы в лагеря смерти, или закрыть в психушку, если я не могу открыто критиковать политику партии или возмущаться постоянным дефицитом товаров ширпотреба или низким жизненным уровнем без страха быть наказанным, если я ограничен в чтении интересующей меня литературы, если я не могу свободно выезжать за границу и возвращаться и т. д., то я — раб этой системы, и никакие Прилепины или Зюгановы не смогут мне доказать обратного. За отсутствием контраргументов. Все их контраргументы сводятся к младенческим постулатам: большевики покончили с безграмотностью, «по балету мы впереди планеты всей», первыми спутник запустили и т. п.

Что касается ликвидации неграмотности, то это обусловливалось в первую очередь стремлением партийных верхов подготовить к намечающейся индустриализации кадры рабочих, способных обслуживать современную сложную машинную технику, без грамотной эксплуатации которой невозможно было создавать современную военную технику, без которой невозможно было сохранить суверенитет страны и безопасность самой партии и ее вождей.

Относительно первого спутника… Его запуск обусловил перенапряжение материальных возможностей государства, родив в народе известный анекдот — «запустили спутник — и сельское хозяйство». Именно со второй половины пятидесятых годов начинается рост дефицита мясомолочной и хлебной продукции, приведший в начале шестидесятых годов к крупномасштабным закупкам зерна за границей, продолжавшимся до скончания коммунистического режима.

Короче, тезис о ликвидации неграмотности и возможности получения высшего образования (с конца тридцатых и до середины пятидесятых обучение в старших школьных классах, техникумах и вузах было платным) не есть свидетельство заботы партии об обеспечении возможности овладения народа подлинно высокой культурой. Нужно было насытить все более усложняющиеся механизмы экономики и государственного управления специалистами — инженерами, экономистами, юристами, преподавателями, геологами и т. д., — без которых невозможно развитие производства, науки, обороноспособности, общества в целом. Необходимо было менять управленческий аппарат, во многих звеньях которого трудилась масса малограмотных работников.

А менять было кого (см. таблицу 1).

Таблица № 1.

Данные таблицы — на 1936 год (Рабочий класс в управлении государством (1926–1937 гг.). М.: Мысль, 1968. С. 123).

К началу сороковых годов свыше 70 % секретарей райкомов, горкомов и до 40 % секретарей обкомов, крайкомов и ЦК компартий республик имели начальное образование (Канун… С. 13).

Как показывают эти данные, в середине тридцатых годов в СССР среди руководителей горсоветов, обкомов и крайкомов были сплошь полуграмотные люди, что способствовало массовому заискиванию, угодничеству перед вышестоящим начальством и склонности малограмотных людей к грубому обращению с нижестоящими, а также принятию некомпетентных, субъективных решений, что приводило к разного рода отклонениям от плановых показателей или неадекватному исполнению спускаемых сверху циркуляров. Что соответствующими органами трактовалось как сознательное вредительство, саботаж и т. п. с соответствующими оргвыводами.

Таким образом, существовала объективная потребность в массовой прослойке людей со средне-специальным и высшим образованием. Стремительный рост этой прослойки и ее возможного вольнодумства партийные верхи не беспокоил, так как для его обуздания существовала жесткая цензура и соответствующие статьи Уголовного кодекса, что и эту прослойку превращало в рабов.

Встает актуальный для сегодняшнего дня вопрос: как преодолеть следствие большевистского геноцида — антропологическую катастрофу?

Ответ прост, как правда: надо преодолевать в себе советского человека, то есть раба. Чтобы в обществе восторжествовала справедливость, необходимо формировать в себе гражданские качества — активно участвовать в борьбе за свои права, отчетливо сознавая, что никто их нам не даст. Брать пример с Запада, где повышение цен на 5–7 % выводит всю страну на площади (у нас могут цены поднять на 50 % и месяцами, годами не платить зарплату — и все молчат и дружно продолжают ходить на работу — даже рабы древности не позволяли с собой так обращаться!). На Западе теракт в метро вывел на улицы всю Испанию — и правительство слетело, как не обеспечившее безопасность граждан. А в России «Норд-Ост» и Беслан унесли жизни сотен людей, а общество даже не вздрогнуло. Отсюда вывод: пока российское общество и российские люди не преодолеют в себе советскость, не преодолеют в себе раба, наши повелители будут обращаться с нами как с быдлом. Ведь сказал же Гете: лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой.

По Гете, лишь тот достоин звания Гражданина, кто постоянно отстаивает права человека в борьбе с несправедливой, антинародной властью. Вне этой борьбы не может состояться ни Гражданин, ни гражданское общество. А формы борьбы вытекают из сложившихся исторических условий.

И прискорбно читать сегодня сентенции вроде: «гражданское общество» — это явление западной цивилизации, противостоящее русскому понятию «народ»… Ядром западной цивилизации является индивид, русской — община… Народ, в отличие от гражданского общества, не состоит из индивидуумов или неделимых частиц, он скорее сам является такой частицей с общей памятью и общим сознанием… Призывы к построению гражданского общества — это не что иное, как призывы перестать быть народом и сделаться объединением индивидов (С. Замлелова. «Советская Россия». 06.05.2016).

Разделение понятий «гражданское общество» и «народ» свидетельствует об отсутствии у автора знаний о предмете разговора. Эти понятия нерасторжимы — гражданское общество является состоянием народа. Народ, в массе своей осознавший необходимость бороться за свои права — и эту борьбу осуществляющий, — обретает статус гражданского общества. И народ дремлющий, отлынивающий от борьбы за свои права не может именоваться гражданским обществом, спит в нем Гражданин, это — не народ, а население. Русский народ в момент Октябрьского переворота вступил народом, а вышел из Гражданской бойни населением. Большевики выбили из него в основном дух солидарности (окончательно выбили в сталинские годы), атомизировали. Вот почему постоянно обираемый народ сегодня вяло отзывается на призывы коммунистов принять участие в митингах, например, против массовых увольнений, сокращения зарплат, роста цен и т. п. Вроде бы постоянное снижение жизненного уровня всех припекло, но на площадь не идем, пусть другие идут, а я дома, на кухне, власть обматерю. Пусть Зюганов отблагодарит своих идеологических предшественников, которых он возносит до небес, за их убийство в народе духа солидарности, за истребление в течение десятилетий социальной активности народа, превращение его в безответный винтик, приводной ремень, передаточное колесо государственной коммунистической, а теперь уже и постсоветской машины.

Интересно было бы узнать у Замлеловой, в какой древней кладовке она нашла такую рухлядь, как «община», и где сегодня такая конденсируется! И частицей чего является народ? Сплошная метафизика с незнанием истории.

А где настоящее гражданское общество и народ, а не население, ответят Замлеловой представители «гнилой цивилизации» — датчане.

“В России сегодня тысячи нищенствуют и умирают с голода, лишены медпомощи, терпят нищенскую зарплату, лишены демократических свобод, терпят безработицу, произвол государства и т. д.

Мы, датчане, уважаем себя и никогда не позволили бы так обращаться с нами. Мы живем по принципу: “Один за всех, все за одного”. Такой солидарности среди россиян нет. Даже в нашей стране ваши граждане ведут себя разобщенно.

Демократию в России тормозит сам народ. Нет критики власти, только похвальба ее. Общая политическая пассивность. С таких позиций достойную жизнь не построишь…» («Советская Россия». 18.09.2007).

Замлелова! Вы теперь уяснили, что такое гражданское общество и народ?!

Часть XIV. Политический портрет Ленина

Советские идеологи и их нынешние последователи извели реки чернил в попытках создать в глазах современников образ Ленина как кристально честного человека, истинного борца за справедливость, за права всех угнетенных и оскорбленных, бескомпромиссного борца за правду и счастье народное и т. п. Короче ум, честь и совесть эпохи.

Собственный морально-политический портрет нарисован самим Лениным в его произведениях, постановлениях и наставлениях и прочих циркулярах как времен Гражданской бойни, так и всей предшествующей публицистической практики. Многие из них опубликованы, многие еще сокрыты в спецхранах. Не опубликовано до сих пор, собственно, ленинских 3724 документа. Среди них насильственные действия против Индии, Кореи, Афганистана, Англии, Персии, Турции и др. (оказание помощи оружием, деньгами, революционным отрядом и пр.) Исторический архив. № 1. 1992. С. 217.

Но и по выходе в свет эти документы принципиальной сущности портрета Ильича уже не изменят. Ибо он монументален по своему изъяну.

Я не стану препарировать изданные на сегодня 55 томов ленинского наследия на предмет вышелушивания из них всех демагогических трюков «человека нового мира» (Луначарский). Возьму лишь «бриллианты».

Год 1902, «Что делать?»: «Я никогда не устану повторять, что демагоги худшие враги рабочего класса» (ПСС. Т. 6. С. 123). И я не устану вслед за Лениным повторять, что демагоги худшие враги рабочего класса, и Ленин величайший из них.

Что такое демагогия? Это «основанное на намеренном извращении фактов воздействие на чувства, инстинкты малосознательной части масс. Рассуждения или требования, основанные на грубо одностороннем истолковании чего-нибудь» (Ожегов С. И., Шведова Н. Ю. Толковый словарь русского языка. М., 1995).

Демагогия «…лживые обещания, лесть; лицемерное подлаживание под вкусы малосознательной части масс для достижения политических целей» (Советский энциклопедический словарь… М., 1982. С. 377).

«Что делать?» это ленинский катехизис, являющийся перепевом ткачевско-нечаевского руководства по организации заговорщической партии революционеров (призванной ниспровергнуть царское самодержавие), которому Ленин был верен до конца своих дней. И потому небезынтересно проследить, как он одновременно пытается откреститься от заговорщического характера создаваемой им партии и заговорщических принципов ее организации.

Еще до «Что делать?» Ленин пытается убедить общественное мнение в том, что создаваемая им партия никакого отношения к заговору не имеет. Он смело бросает: «В заговоры мы не верим» (ПСС. Т. 4. С. 192) полагая, что публику этим убедил и дальше она с его опусом знакомиться не будет. И режет противоположное: «Мы должны довести революционную организацию, дисциплину и конспиративную технику до высшей степени совершенства» (ПСС. Т. 4. С. 194). Но разве чрезвычайная конспирация не есть атрибут любой тайной, заговорщической организации?!

«Эта организация необходимо должна быть не очень широкой и возможно более конспиративной» (ПСС. Т. 6. С. 112).

Все заговорщические секты «не очень широкие и наиболее конспиративные», где конспирация там и заговор. Если они не заговорщики, то что им бояться публичности?!

«Всеобщий контроль за каждым шагом человека партии на его политическом поприще» (ПСС. Т. 6. С. 139).

Всеобщая круговая слежка друг за другом и никакого взаимного доверия. Принцип, вскоре перенесенный на все общество и воплотившийся по велению большевиков в принцип массового доносительства.

«…“широкий демократизм” партийной организации в потемках самодержавия… есть лишь пустая и вредная игрушка. Это пустая игрушка, ибо на деле никогда никакая революционная организация широкого демократизма не проводила и не может проводить даже при всем своем желании. Это вредная игрушка» (ПСС. Т. 6. С. 140).

Демократия «вредная игрушка». Запомним. Не пройдет и двадцати лет, как этот принцип станет основополагающим внутри партии и общества.

И еще один важный принцип организации: «избавление от неугодного члена организации любыми средствами» (ПСС. Т. 6. С. 141).

Выделим основные ленинские принципы партийного строительства. Они суть:

1) узость и чрезвычайная конспиративность;

2) отсутствие внутрипартийной демократии;

3) всеобщая слежка членов партии друг за другом;

4) избавление любыми средствами от неугодного члена партии.

На основе этих принципов строжайшей дисциплины и подчинения всех членов организации своему руководителю строились все тайные общества иезуитов, масонов и прочих сект, стремящихся к захвату власти или ее увековечиванию. И несмотря на эти казарменные принципы строительства своей партии, Ленин пытается наивного читателя уверить в том, что «мы восставали и всегда будем восставать против сужения политической борьбы до заговора» (ПСС. Т. 6. С. 135–136). Писано в 1902 году. А теперь вспомним, с какой яростью Ленин обрушился на Каменева и Зиновьева, выболтавших тайну решения большевистской верхушки начать вооруженное восстание, иначе вооруженный переворот. Выше приводились рассуждения Ильича о датах восстания за спиной II съезда Советов. Если это не заговор, то что тогда вообще является заговором?!

И если еще у кого-то не рассеялись окончательно иллюзии о заговорщической природе ордена Ленина, то вот его взгляд на его сущность. Из той же работы «Что делать?»:

«Мы идем тесной кучкой по обрывистому и трудному пути, крепко взявшись за руки. Мы окружены врагами со всех сторон, и нам приходится почти всегда идти под их огнем. Мы соединились, чтобы бороться с врагами и не оступаться в соседнее болото» (ПСС. Т. 6. С. 9).

Ну какая еще организация может быть более тайной и заговорщической?! Вот они, сбившись в кучку, друг за другом шпионя, крадутся среди массы врагов, по-воровски злобно оглядываясь, вынашивая тайные взгляды по овладению лягушками соседнего болота…

Под врагами, болотом Ленин подразумевает всех несогласных с его авантюристической программой социалистического переустройства России, то есть все современное ему российское общество. И когда он дорвался до власти, он с этим болотом, то есть Россией, разделывался, как оккупант. «Враги» расстреливались массово рабочие, крестьяне, дворяне, буржуи, служители культа, купцы, офицеры, юнкера, студенты, гимназисты и пр., и пр. Кем расстреливались? Уголовниками, выпущенными из тюрем, «социально близкой» большевикам людской категорией, для которой ленинский лозунг «Грабь награбленное!» был стимулом всей предыдущей жизни, а возможность безнаказанно убивать врагов революции роднила с новой властью крепче любых воровских законов. Последние такой безбрежной вольницы не давали.

Расстреливали вышедшие из подполья, тюрем и ссылок члены «тесной кучки», озлобленные на весь мир за годы несвободы и обуреваемые жаждой мщения.

Год 1903. Статья Ленина «К деревенской бедноте».

«Политическая свобода означает право народа… издавать без всяких разрешений какие угодно книги и газеты…» (ПСС. Т. 7. С. 135).

Замечательные слова, да прожили только до переворота. Через день после него, 27 октября 1917 года, Ленин издал закон «О печати», в котором ввел жесточайшую цензуру, все небольшевистские газеты и журналы были закрыты. Вот слова и дела «свободолюбца» Ленина.

И снова вернемся к статье «К деревенской бедноте», в которой Ленин глаголет: «Буржуазия говорит, что социал-демократы хотят отнять собственность у среднего и мелкого крестьянина. Это ложь… Социал-демократы никогда не отнимут собственности у мелких и средних хозяев, не нанимающих рабочих» (ПСС. Т. 7. С. 165).

Год 1905, сентябрь месяц, из статьи «Отношение социал-демократии к крестьянскому движению»: «Мы сначала поддерживаем до конца, до конфискации, крестьянина вообще против помещика, а потом… мы поддерживаем пролетариат против крестьянина вообще» (ПСС. Т. 11. С. 222).

Прошло всего два года и забыты все обещания не отнимать собственности у средних и мелких хозяев. Продотряды в Гражданскую бойню отнимали хлеб, лошадей, скотину и у крупных, и у средних (и у мелких, если были таковые) хозяев, а в годы коллективизации землю отняли у всех крупных, средних, мелких, всех загнав в колхозы.

Чего только не наобещаешь в канун революции, чтобы заручиться поддержкой крестьян!

Горячее стремление Ленина расположить к себе народные массы вынуждает его обещать им любые свободы. «Каждый должен иметь полную свободу не только держаться какой угодно веры, но и распространять любую веру и менять веру» (ПСС. Т. 7. С. 173).

Захватив власть, Ленин объявил религию «опиумом для народа», и служители культа, как и прочие «враги» советской власти, расстреливались сотнями тысяч. Гонения на верующих и распространителей веры продолжались почти до последних дней коммунистической власти. Вот цена ленинских заверений.

После Февральской революции (фактически тоже переворота) большую значимость стал приобретать вопрос о рабочем контроле над производством. Стихийно возникшие на многих предприятиях России фабзавкомы пытаются проникнуть в тайны финансово-производственного управления, и хотя владельцы предприятий еще не изгоняются, но пространство их финансово-оперативных маневров сужается. Ленинские лозунги «Земля крестьянам!», «Заводы рабочим!» подыгрывают стремлениям рабочих стать собственниками предприятий. Да и давнишнее ленинское воззвание укрепляет их в подобных намерениях. «Единственное средство положить конец народной нищете это… установить порядки социалистические, то есть: отнять… у фабрикантов их фабрики и заводы, у банкиров их денежные капиталы, уничтожить их частную собственность и передать ее в руки всего рабочего народа во всем государстве. Тогда распоряжаться трудом рабочих будут… сами же рабочие и их выборные» (ПСС. Т. 7. С. 143).

Эти ленинские агитки неискушенные в политике рабочие принимали за чистую монету, не зная, что ленинские принципы изменчивы, как ветер мая.

Идею рабочего контроля Ленин выдвинул в 1905 году в статье «Две тактики социал-демократии в демократической революции»: «Нам надо дать рабочим и всему народу ясное и недвусмысленное понятие о том, зачем мы хотим учреждения временного революционного правительства? какие именно преобразования осуществим мы, если будем решающим образом влиять на власть, завтра же, при победоносном исходе начавшегося уже народного восстания?» (ПСС. Т. 11. С. 69). И отвечал: «Эта власть должна будет и восьмичасовой день узаконить, и рабочую инспекцию за фабриками учредить» (ПСС. Т. 11. С. 70).

В статье «О задачах пролетариата в данной революции» (апрель 1917 года) Ленин также ставил задачу «перехода контроля со стороны Советов рабочих депутатов за общественным производством и распределением продуктов» (ПСС. Т. 31. С. 116).

Призывы большевиков к осуществлению рабочего контроля над производством находили среди рабочих широкий отклик, особенно в крупных промышленных центрах. Так, например, на Урале, по сообщению Свердлова, «контроль над производством осуществляется почти везде» (VII (апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б). Протоколы. М., 1958. С. 125).

Ленинский лозунг «Заводы рабочим!» вносил больше конкретности в вопрос, кто будет собственником в случае захвата власти большевиками, и придавал больше динамизма действиям рабочих за осуществлением контроля над производством, склоняя их на сторону большевиков.

После Октябрьского переворота процесс обращения предприятий в собственность рабочих получает мощный импульс, и новая власть в условиях еще определенной неустойчивости и в стремлении заручиться поддержкой широких рабочих масс на основе декрета ВЦИК и СНК от 14 ноября 1917 года узаконивает рабочий контроль над производством. Хотя Ленин и был одним из авторов этого декрета, но он прекрасно понимает, что тот носит сиюминутный характер, обусловленный внутриполитической обстановкой, и коротко резюмирует: «Мы ввели рабочий контроль, зная, что это шаг противоречивый» (ПСС. Т. 37. С. 139).

В 1903 году в своих призывах отнимать собственность у фабрикантов и самим рабочим распоряжаться своим трудом Ленин почему-то никакого противоречия не увидел. Теперь же противоречия обнаружил…

А все дело в том, что декорации поменялись. Теперь собственником всех средств производства стало государство, а «государство это мы, коммунисты». И никаких других собственников ни рабочих, ни крестьян мы не потерпим. Ибо собственность дает экономическую самостоятельность, а экономическая самостоятельность рождает самостоятельность политическую. И если раньше мы, безвластные, могли говорить одно, то теперь, обретя ее, мы можем говорить другое. Вот и вся метаморфоза ленинской диалектики. И чтобы осадить рабочих в их рвении стать хозяевами своих производств, Ленин «поправляет» их: «Величайшим искажением основных начал Советской власти и полным отказом от социализма является всякое, прямое или косвенное, узаконение собственности рабочих отдельной фабрики или отдельной профессии на их особое производство или их права ослаблять или тормозить распоряжения общегосударственной власти» (ПСС. Т. 36. С. 481).

Так бы и говорил рабочим до Октябрьского переворота: «Захват рабочими заводов в собственность это величайшее искажение социализма!» А то: «Заводы рабочим!»

Этот метаморфоз Ленина от анархо-синдикалиста до монополиста выдает его как патологического лжеца и лицемера.

После взятия власти вождям большевизма стыдно стало публично признаваться в ее узурпации, поэтому они стали прятаться за рабочих, пролетариат. Ленин: пролетариат господствует при социализме (ПСС. Т. 36. С. 300). А в узкой аудитории среди своих: «Государство это мы, коммунисты».

Ленин, 1913 год: «Марксистская политика поднимает рабочих до роли руководителей крестьянства» (ПСС. Т. 22. С. 285).

Спустя шесть лет, на VIII съезде РКП(б): «Учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю и не сметь командовать! Вот правило, которое мы себе поставили» (ПСС. Т. 38. С. 201).

Вот каким соловьем заливался Ульянов, дабы завоевать доверие крестьян как в солдатских шинелях, так и в зипунах. Внутри большевистского лагеря полыхали крестьянские восстания, 1918 год первая половина 1919 года 344 восстания (см. выше). Не блестяще было и положение на фронтах, разруха, голод и тиф усугубляли общее положение. В таких условиях «забудешь» о руководящей роли пролетариата и скатишься до предательства марксизма, смотревшего на крестьянство как на сплошную реакционную массу.

Что же это ты, гр. Ульянов-Ленин, всю жизнь толковавший о том, что социализм, как наилучший строй, может быть привнесен в массы только радикальной социал-демократией, например, большевистского пошиба, а тут вдруг такой дикий ревизионистский кульбит, «забыт» пролетариат гегемон пролетарской революции, руководитель крестьянских масс, и вдруг оказывается, что лучшему строю нужно учиться у крестьян?! Но, с твоих же слов, Ульянов, крестьяне лучшим строем считают только буржуазный, полагая его нормальным (ПСС. Т. 42. С. 29).

И почему ты, Ульянов, с самого начала своего бесовского пути якшался только с рабочими, видя в них «главную пружину общего направления» (ПСС. Т. 19. С. 395), а с крестьянами, давнишними «социалистами», единственно знавшими путь к лучшему строю, светлому будущему всего человечества, совершенно не советовался? А подавил бы свою дворянскую спесь, пообщался бы с крестьянами и избавился бы от своих бесовских затей. И покатилась бы Русь по естественному пути, обрастая буржуазным достатком и прочим добром, утопленным в крови и разрухе Гражданской бойни. До каких глупостей только не договоришься, чтобы удержать в повиновении всю эту «реакционную массу», а когда будет одержана победа, поставить эту массу в ее обычное стойло.

Читая твои речи и статьи, Ульянов-Ленин, постоянно натыкаешься на всевозможные противоречия, которые выдают тебя как отпетого политического конъюнктурщика, которому не нужны были ни рабочие, ни крестьяне, не вся остальная Русь, а нужна была только власть, чтобы утолить жажду больного воображения и бросить всю Россию в топку мировой революции. Отсюда твоя истинная радость начавшейся Первой мировой войне. Ленин Ганецкому: «Замечательно, что началась война! Это подарок истории» (Россия в эпоху реформ. Посев. Франкфурт-на-Майне, 1983. С. 282).

Когда ты, Ульянов, был искренним, в 1905 году, обещая вместе с пролетариатом идти против крестьянина вообще (ПСС. Т. 22. С. 222), то есть против кулаков, середняков, бедняков, или весной 1919 года, когда ты узрел в крестьянине знатока «лучшего строя», которым нельзя командовать?!

Годом раньше, в мае 1918-го, ты, Ульянов, рассматривал мелкобуржуазную стихию, то есть все крестьянство, как главного врага социализма в России (ПСС. Т. 36. С. 295). А в марте 1919 года ты призываешь «учиться у крестьян способам перехода к лучшему строю». Но чему учиться у врагов социализма? Только буржуазному способу производства. И почему ты, Ульянов, не пошел на выучку к крестьянам?!

Но почему-то изменив собственному правилу не командовать крестьянством в марте 1919 года и отказавшись от выучки у него, ты в мае 1921 года, вдруг «вновь обретя» давно утраченную тобою честность, заговорил с крестьянством языком повелителя и угроз: «Мы открыто, честно, без всякого обмана крестьянам заявляем: для того, чтобы удержать путь к социализму, мы вам, товарищи крестьяне (и когда только враги стали товарищами?! Б.), сделаем целый ряд уступок, но только в таких-то пределах и в такой-то мере, и, конечно, сами будем судить какая это мера и какие пределы» (ПСС. Т. 43. С. 320).

Откуда такая наглость к Учителю, Ульянов? И когда ты был к крестьянству более честен в 1905, 1919 или 1921 годах? Или в конце 1923 года, когда ты признал: «Мы провалились. Мы думали осуществить новое коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем это вопрос десятилетий и поколений… Мы должны ясно видеть, что попытка не удалась» (запись секретарей Ленина под диктовку в конце 1923 года, Капустин… С. 508).

Потому ты, Ульянов, и провалился со своей уголовной сворой, что не захотел учиться у крестьян!!

И стоило ли ради этого прозрения разорять Россию дотла, уничтожив десятки миллионов людей?!

А ведь тебя, мерзавца, задолго до переворота предупреждали не единожды, что социалистическое переустройство России это авантюра!

А «честность и открытость» твоя, Ульянов, объясняется просто: в 1919 году, в марте месяце, почва у тебя еще дымилась под ногами, не было у тебя абсолютной уверенности в одержании победы в Гражданской бойне, а в мае 1921 года стало ясно, что бойню ты выиграл, и потому с крестьянством можно стало разговаривать языком ультиматумов.

Как следствие людоедской ленинской политики 1917–1920 годов, в России в 1921–1922 годах разразился страшный голод, который был использован Лениным для изъятия церковных ценностей и расправы со служителями культа. В 1922 году были убиты 2691 священник, 1962 монаха, 3447 монахинь (Галин В. Запретная политэкономия. Красное и белое. М.: Алгоритм, 2006. С. 415).

Распродажа антикварных и церковных ценностей за границей принесла прибыль в 2,5 миллиарда золотых рублей (западные специалисты увеличивают ее в три раза). Хлеба за границей было закуплено в 1922–1923 годах на 1 (один!) миллион рублей — и то на семена (указ. соч., с. 414). Очень отзывчив был Ильич на страдания голодающих! Зато щедро отваливал в это же время баснословные суммы своим многочисленным эмиссарам для ускорения мировой революции, приобретения заграничной недвижимости и пр. Так, например, на «голодные» деньги большевики купили два шестиэтажных дома в деловой части Лондона по 6 миллионов фунтов стерлингов за каждый и за 4 миллиона фунтов стерлингов установили помпезный памятник Марксу на месте его погребения (указ. соч., с. 415). Как же! Ленину некоторые мертвецы дороже умирающих с голода миллионов соотечественников…

Иностранцы ближе к сердцу принимали страдания голодающих, оказывая помощь 11 миллионам человек ежедневно, а ленинский Помгол только 3 миллионам из 30 в середине 1922 года (указ. соч., с. 423).

Политический портрет Ленина будет неполон, если не внести в него несколько мазков его деятельности времен Гражданской бойни. А суть этой деятельности сводилась к одному: любыми средствами удержать власть, иначе расстрел или виселица. А власть удержать можно было только массовым террором, и потому язык Ленина той эпохи прост, как смерть: расстрелять, повесить, взять в заложники, запугать, чтобы трепетали на десятки лет вперед. Язык Ленина времен 1917–1922 годов это язык обезумевшего от безнаказанности палача, усматривавшего врагов во всех усомнившихся в его претензии на высшую власть и повелевание людьми по своей прихоти. В бесчисленных телеграммах, записках, письмах в адрес своих сатрапов всех уровней он требует проведения архисрочной политики массового террора в отношении всех осмелившихся возмутиться грабительской продразверсткой, людоедскими методами управления. Троцкому 22 октября 1919 года: «…мобилизовать 20 000 питерских рабочих плюс 10 000 буржуев, поставить позади них пулеметы, расстрелять несколько сотен и добиться массового напора на Юденича» (Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 304).

Вот кто автор заградотрядов!

Из телеграммы руководству Пензенской губернии 11 августа 1918 года: «Повесить не менее 100 кулаков, отнять у них весь хлеб, назначить заложников. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал» (Неизвестные документы… С. 246) и «запомнил на десятки лет» (Яковлев А. Омут памяти. М., 2001. С. 107).

Члену Политбюро Крестинскому, до февраля 1921 года: «Тайно подготовить террор: необходимо и срочно» (Неизвестные документы… С. 417).

Подобных ленинских документов, буднично повествующих о проведении образцовых показательных процессов, тотальном контроле государства над обществом (ПСС. Т. 44. С. 400, 412) и обильно сочащихся кровью, были написаны Лениным после Октябрьского переворота горы. С их страниц на нас глядит каратель, патологический лжец и демагог, кровавый палач, незнакомый с такими «химерами» человечества, как совесть, добро, и ввергший Россию в холод, голод, всеобщую разруху, бесправие и всеобщую резню.

Дорисую портрет главного врага России характеристиками, данными ему знаменитыми его современниками.

Горький (после смерти Ленина): «Планетарный опыт Ленина, человека аморального, относящегося с барским равнодушием к народным горестям, теоретика и мечтателя, не знакомого с подлинной жизнью, — безответственный опыт и иже с ним не удался» (Мирек… С. 115).

Куприн (октябрь 1919 года): «Чем держится он среди народа и откуда в одном человеке могла сосредоточиться такая страшная жажда крови, такая сатанинская ненависть к людям и презрение к чужим мукам, к чужим людским страданиям и чужой жизни?» (Фрезинский… С. 9).

И. Бунин: «Планетарный злодей… разорил величайшую в мире страну, убил миллионы людей, а среди бела дня спорят: благодетель он человечества или нет?» (С. Куртуа и др. Черная книга коммунизма. М.: Три века истории, 2001. С. 29).

Сегодня в народе имеется многочисленный слой закаменевших в своем невежестве поклонников Ленина, абсолютно незнакомых с его подлинной биографией, одержимых реанимацией его имени в воздвижении памятников и прочих культовых объектов и неизвестно по каким причинам причисляющих его к защитникам русского народа, идеи справедливости и социально значимых норм. И невдомек невеждам, что большего ненавистника России и русского народа земля русская не рождала! Ленин был патологическим русофобом, для которого русский человек только «дурак, лентяй и полуварвар» (Неизвестные документы… С. 210, 251, 480. ПСС. Т. 36. С. 189. Т. 45. С. 247), который годится только для топки мировой революции, в которую он и его наследники и бросали народы России, особенно русский, в течение десятилетий. И нынешние наследники Ленина Сталина пеняют русскому народу за его политическую пассивность — массово игнорирует выборные кампании, не спешит на коммунистические пикеты, митинги и демонстрации. Потому и не спешит, что Ленин с его наследниками вышибли из него дух свободолюбия, превратив в политически пассивную биологическую массу. И среди этого полусонного царства находятся илоты ленинизма, взывающие к возвращению ленинских норм бытия. Им, убогим, и невдомек, что мы давно уже живем почти по-ленински! Каковы были основные константы ленинского бытия времен Гражданской бойни? Во-первых, геноцид народов России, особенно русского. Расстреливали миллионами. Сегодня массово не расстреливают, «геноцид» проводится более утонченно массовым закрытием промышленных и сельхозпредприятий, что рождает затяжную массовую безработицу, нищенские зарплату, пенсию, социальную безнадежность, алкоголизм, наркоманию и прочий социальный негатив. Одновременно власть безудержно взвинчивает тарифы на энергоносители, лекарства, медуслуги, квартплату и прочие жизненно необходимые услуги. В итоге жизненный уровень резко падает, вызывая низкокачественное питание, болезни и смертность. И систематическое сокращение населения. За последние 25 лет либеральной дикости население России сократилось на 15–20 миллионов человек. Ленинская норма геноцида!

Другим аспектом ленинского бытия является отсутствие демократии. Ленин был патологическим реакционером, для которого «демократия это хлам, а парламент хлев». Для нынешней власти парламент тоже не место для дискуссий. Ленин декретом запретил публичную критику власти. А что, она сегодня, например, на ТВ, процветает?! При Ленине широко стало распространяться доносительство. Сегодня доносы вновь становятся массовым явлением («Новая газета». № 99. 2016).

Поэтому не вижу никаких оснований к возврату Ленина, ленинского социализма и ленинских норм бытия. Ленинские нормы бытия это нормы бытия палача-людоеда, возносить которого в национальные герои могут только беспамятные иваны. Манкурты! Уймитесь в своем бесстыжем холопском раже! Собственного гробовщика, основателя европейского фашизма возвеличиваете!

Достойно сожаления, что Ленин Палач России и ее народов до сих пор «украшает» и позорит своим присутствием главную площадь страны.

Ленину Палачу России и русского народа вместе с его уголовной сворой не место на Красной площади!

Часть XV. Перестройка

В течение десятилетий кремлевские правители развитие советского общества рисовали только в оптимистических тонах. Да, имеются отдельные недостатки, но они успешно преодолеваются в процессе созидательного труда трудящихся. Пример такой картины дает выступление Брежнева на XXV съезде КПСС в 1976 году: «Мы создали новое общество… подобно которому человечество еще не знало. Это — общество бескризисной, постоянно растущей экономики, зрелых социалистических отношений, подлинной свободы. Это — общество, где господствует научное материалистическое мировоззрение…» (Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976. С. 87).

К середине восьмидесятых годов «бескризисное общество с господством научного мировоззрения» на плановых началах подошло, когда:

1) станков в два раза больше, чем станочников, и промышленность продолжала выпускать новые, малопроизводительные и металлоемкие («Литературная газета». 02.10.1985);

2) «незавершенка» в 1979 году составила 91 %, или 106,4 млрд руб. (Народное хозяйство в СССР в 1979 г. Статистический ежегодник. М.: Статистика, 1980. С. 375);

3) свыше ста показателей ограничивают самостоятельность предприятий («Сельская жизнь». 13.04.1985) и 26 — совхозов («Правда». 18.03.1985);

4) к 1980 году колхозы и совхозы в целом оказались убыточны (Капустин… С. 514);

5) сверхзапасы в 120 млрд рублей тяжелыми гирями висят на экономике (эти запасы образовались только за период с 1970 по 1983 годы. — «Известия». 25.07.1985). В легкой промышленности ежегодно оседает залежалых товаров на 3 млрд рублей («Литературная газета». 20.03.1985).

Вот цепи Прометея!

О чем они говорят? Они говорят (вернее, кричат!) о том, что директивный метод управления экономикой ведет:

1) к ограничению деловой инициативы руководителей предприятий, что автоматически порождает скрытый механизм взаимоотношений («черный рынок»);

2) к незнанию производителями потребителей; образно выражаясь, «промышленность работает на склад, наука — на полку»;

3) к засилью ведомственного подхода;

4) к расточительству овеществленного и живого труда;

5) к невозможности в рамках действующей хозяйственной системы определить реальную потребность и свести поставщика с потребителем, к незаинтересованности в экономии ресурсов и сокращении запасов.

Вот итоги регулирования экономики на основе «закона планомерности» и основного экономического закона социализма, приведших ее к кризисному состоянию.

Но к середине восьмидесятых годов кризис обозначился не только в экономике. Кризис поразил и саму «руководящую и направляющую» силу советского общества — КПСС. В начале восьмидесятых годов ее поразил кадровый «коллапс» в результате «пятилетки пышных похорон» (1978–1985) были преданы земле семь высших руководителей партии — Кулаков, Косыгин, Суслов, Брежнев, Андропов, Устинов, Черненко. Старики-маразматики ушли, но тяжелейшие проблемы остались.

С начала семидесятых годов в экономике наметилась стагнация. Замедление темпов роста производительности труда, рост дефицита ширпотреба, усиление идеологического зажима и пр. — и все под барабанный бой успехов по всем фронтам. Разрыв между реалиями и пропагандой был слишком разителен, чтобы в общественном сознании не отразиться в виде анекдотов. Вот один, «интеллигентский»: «Государство делает вид, что платит, мы делаем вид, что работаем».

Оккупация Чехословакии породила идейное брожение среди советских людей и окончательно дискредитировала образ КПСС и СССР в глазах компартий Запада и народов Европы.

Ответом на усиление идеологической реакции в Союзе стало бегство за границу популярных артистов, спортсменов, писателей, а также дипломатов, разведчиков. Требовали свободы выезда на историческую родину евреи.

Безвозмездная многолетняя материальная помощь всем коммунистическим партиям мира, национально-освободительным движениям, а зачастую и восточноевропейским странам саттелитам СССР подрывала экономику СССР и жизненный уровень народа, не принося популярности власти. Противоречия в обществе нарастали, но не решались. Глухое недовольство народа росло.

Обновление стучалось во все двери Союза, пришедшего через почти семьдесят лет тоталиризма к всестороннему кризисному состоянию — в экономике, внутренней и внешней политике, национальных отношениях и пр. Тяжелой гирей на шее общества висела война в Афганистане. Для выхода из кризиса требовались нестандартные решения. Что делать и куда идти?

Вновь избранный после очередных похорон молодой генсек объявил о перестройке апофеозе деструкции как следствия длительного существования однопартийной системы с преемственной чередой самодуров-генсеков, использующих свою неограниченную власть для удовлетворения своих волюнтаристских амбиций. Решение злободневных экономических, политических и иных государственных задач принималось вопреки объективным потребностям государства, народного хозяйства, вопреки экономическим и общесоциологическим законам, игнорируя коллективное мнение руководителей государственного ранга. Многое в этих единоличных решениях за версту отдавало отсебятиной, но уж такова сложилась многолетняя традиция внутрипартийной подчиненности — генсек всегда прав, его мнение подлежит не обсуждению, а исполнению. С Лениным еще могли спорить его соратники по подполью, памятуя о свободе заграничных дискуссий дооктябрьского периода, но после переворота X съезд партии положил конец всяким дискуссиям, после которого авторитаризм руководителя партии стал быстро нарастать, пока в конце двадцатых годов не выродился в культ Сталина с его непререкаемым мнением. Сталинская тирания довела членов властного ареопага до положения холопов, осмеливающихся высказать свое мнение по определенному вопросу только с разрешения Хозяина.

Некоторое оживление среди властной партверхушки наметилось со смертью Сталина и разоблачением его культа на XX съезде партии, но не настолько, чтобы открыто вступать в дискуссию с ее руководителем, например, на съезде партии.

Преодолеть дистанцию, заложенную Иосифом I между генсеком и нижестоящими партийными руководителями, было равносильно свершению подвига Матросова. Поэтому господствовало молчаливое согласие с изрекающим божеством. Сталина осудили, но его дух продолжал тиранить партию. Дух раболепства продолжал сковывать уста партийцев.

Заместитель председателя Государственного комитета по науке и технике, муж дочери Косыгина Гвишиани, бывавший на заседаниях Политбюро, вспоминает: «Все трепещут и молчат, руки по швам» (Премьер известный и неизвестный. Воспоминания о А. Н. Косыгине. М.: Республика, 1997. С. 208).

Ну кто возражал Хрущеву против создания совнархозов? Против разделения партии на промышленные и сельские обкомы? Против усиления антирелигиозной кампании на рубеже пятидесятых шестидесятых годов? Против смехотворной программы КПСС, принятой на XXII съезде КПСС в 1961 году, обещавшей построить коммунистическое общество через двадцать лет? Кто возмутился в Политбюро кубинской авантюре Хрущева в октябре 1962 года, поставившей мир на грань ядерной катастрофы? Кто возмутился указаниям Хрущева расстрелять демонстрацию рабочих в Новочеркасске в июне 1962 года и пр.?

Но «яд» демократизации, заложенный XX съездом партии, все-таки исподволь подтачивал устои авторитарной системы. На уровне общественного сознания это проявлялось в рождении массы антихрущевских и антисоветских анекдотов, на высшем партийном уровне — в обретении смелости организовать антихрущевский заговор и смести его со всех постов, отправив не в Сухановку, а на пенсию. И хотя смещение Хрущева проходило под флагом борьбы с субъективизмом и волюнтаризмом, пришедшая ему на смену партийная плеяда выбраться из липких теней развенчиваемого ею хрущевского субъективизма и волюнтаризма также не смогла, ибо самая однопартийная система обрекает на воспроизводство этих методов руководства. Институт демократического централизма (принцип партийного строительства большевистской партии) с его принципом безоговорочного подчинения нижестоящей партийной инстанции вышестоящей, запрет с X съезда партии на внутрипартийные дискуссии, которые только и могут вдохнуть свежую струю в затхлый мир партийного бюрократизма, свежую мысль в ее методы управления партией и обществом, — этот институт автоматически воспроизводит дух субъективизма и волюнтаризма в методах партийного руководства партией, государством и обществом. Отсутствие внутрипартийной демократии — основа в однопартийных системах авторитарных методов управления, всякого рода культов, от жесткого культа личности до «мягкого» коллективного, когда руководитель партии вынужден в силу сложившихся обстоятельств прислушиваться или советоваться с мнением ближайшего окружения и судьбоносные решения государственного уровня принимать на основе «коллективного разума» этого ближайшего окружения. Ввод советских войск в Чехословакию в 1968 году, принятие решения о проведении политики разрядки с США и заключении Хельсинкских соглашений, ввод советских войск в Афганистан были результатом прихоти не одного Брежнева, а совместного решения его и его ближайшего окружения — Суслова, Громыко, Устинова, Андропова.

Со смертью Суслова, Брежнева и вступлением на партийный престол Андропова «мягкий» авторитаризм Брежнева сменяется более жестким Андропова — но волюнтаризм не исчез ни из внутренней, ни из внешней политики.

Вся беда однопартийной коммунистической системы — в игнорировании ее руководителями объективных экономических и общесоциологических законов, абсолютизации планового начала. Систематическое игнорирование этих законов автоматически приводит к диспропорциям в экономике, к обострению противоречий в обществе и внешней политике.

Ленин правильно охарактеризовал сложившуюся в СССР общественно-экономическую формацию как госкапиталистическую. А раз капитализм, то работают законы капиталистической экономики — закон стоимости, закон спроса и предложения и пр. Поэтому и ввел нэп, чтобы выбраться из той ямы, в которую сам и завел Россию. Выбраться же можно было только с допущением элементов капитализма — свободной торговли, частных и государственно-капиталистических предприятий, которые и преобразили Россию за восемь лет, вытащив ее из ямы военного коммунизма.

При Ленине особо не афишировалось, что существующий способ производства, возникший и насаждающийся после Октябрьского переворота, — государственно-капиталистический, то есть когда все средства производства являются собственностью государства, а их коллективным собственником является партия — новый класс эксплуататоров, члены которого материальные блага черпали из государственного корыта в зависимости от места нахождения в партийной или хозяйственной иерархии.

После смерти Ленина признаться открыто его наследникам, что существующий строй — госкапиталистический, было смерти подобно. Еще бы! С 1903 года обещали социализм, а теперь признаться, что построили капитализм?! Да никогда! Социализм у нас — и баста! Да только вот парадокс — выдавая себя за марксистов, большевики капитально разошлись с основоположниками марксизма и с дооктябрьским Лениным, которые социализм определяли как общество с бестоварным производством. А у советских марксистов в экономике господствуют товар, деньги, наемный труд, зарплата и прочие атрибуты капитализма. Правда, советские политэкономы десятки лет тщились доказать, что при советском социализме деньги не деньги, товар не товар, зарплата не зарплата, а регулятором производства является не закон стоимости, а директива, план. Вот только объяснить никак не могли, почему полки магазинов и складов ломятся от залежалых товаров, почему постоянен громадный дефицит в товарах ширпотреба, почему себестоимость товаров очень высока, почему постоянно растет «незавершенка» и т. д.

Смехотворны и дефиниции экономических законов препарируемого советскими политэкономами советского социализма, которые все что-то указывают, предписывают и т. п., того и гляди — заговорят человеческим языком. Вот, например, формулировка основного экономического закона социализма: «Обеспечение благосостояния и всестороннего развития всех членов общества посредством наиболее полного удовлетворения их постоянно растущих материальных и культурных потребностей, достигаемого путем непрерывного роста и совершенствования социалистического производства на базе научно-технического прогресса» (В. Ю. Катасонов, «Советская Россия». 30.01.2014). Самая километровая формулировка закона вопиет против его объективности. Объективный закон ничего не знает про субъективные желания удовлетворения каких-либо потребностей на базе чего-либо и прочей гносеологической чепухи. Что это за объективные законы, полные антропоморфизма? Сравните вышеприведенный основной закон социализма с основным законом капитализма: «производство товаров на основе общественно необходимых затрат». Можно ли было рассчитывать на экономические успехи, не зная экономических законов общества? Думаю, ответ очевиден. Так и управляли государством, как бог на душу положит. Отсюда и постоянные в течение семидесяти лет экономические импровизации, которые оборачивались диспропорциями производства, постоянным дефицитом товаров ширпотреба, низким жизненным уровнем и прочим дискомфортом для народа. Правда, официальная пропаганда барабанила только об успехах, от победы к победе. О систематических провалах обыватель догадывался по полупустым полкам магазинов, низким зарплатам и высоким ценам, особенно на товары длительного пользования.

Став генсеком, Андропов осмелился высказать крамольную мысль, что «мы не знаем общества, в котором живем». А как ты его узнаешь, если категориальный аппарат описываемого общества неадекватен содержанию изучаемого объекта?! Вот с такой субъективной политэкономией и волюнтаристскими методами управления советское общество подошло к середине восьмидесятых годов, когда Политбюро, устав от ежегодных похорон престарелых соратников, решило вверить его судьбу молодому (54 года) Горбачеву, надеясь, что молодой генсек преодолеет назревшие проблемы, обновив содержание обветшалого здания социализма. Как показала история, зря надеялись.

Выборы «юного» генсека состоялись на мартовском Пленуме ЦК КПСС в 1985 году, на котором не все были согласны с кандидатурой нового генсека — малознаком с экономикой, не знает производства, трудовых коллективов, провалил сельское хозяйство Ставропольского края в 1972–75 годах (Павлов В. Август изнутри. Горбачев-путч. М., 1993. С. 9) и т. д. Представлял Горбачева пленуму ветеран партии, министр иностранных дел Громыко — это решило исход голосования. Подчиняясь партийной дисциплине, все проголосовали за Горбачева, мало им известного.

Большую предварительную организационную работу среди секретарей обкомов на предмет голосования на пленуме за Горбачева провели Лигачев и Рыжков (Болдин В. И. Крушение пьедестала. М.: Республика, 1995. С. 87, 364).

Вскоре выяснилось, что новый генсек обладает такими дарованиями, как властолюбие, бессодержательная болтливость, избыточные самоуверенность и тщеславие, интриганство и лицемерие, недостаточная культура. Провозвестник эпохи «нового мышления» в понятии «мышление» ударение ставил на «ы», что резало слух, а речь свою сопровождал отчаянной жестикуляцией руками. Того и гляди «ручное мышление» перейдет в рукопашную.

Обновление «социализма» Горбачев начал с шумной пропагандистской кампании по возвращению к ленинской концепции социализма, предусматривающей коллегиальность методов руководства, внутрипартийную демократию и т. д. Была и чисто горбачевская новация — проведение во внешней политике принципа защиты общечеловеческих ценностей.

Разговоры о реанимации ленинской концепции социализма носили сугубо конъюнктурный, лицемерный характер. Горбачев не хуже меня знал, какой Ленин был демократ и сторонник коллегиальных методов руководства. Под шумок болтовни о «возвращении к Ленину» Горбачев расправлялся с «консерваторами» из ЦК, руководством краев и областей. За 1985–90 годы он трижды менял краевые звенья (Фалин В. Конфликты в Кремле. М.: Центрполиграф, 2000. С. 205).

После XXVII съезда партии (начало 1986 года) Горбачев обновил ЦК, заставив большинство его членов добровольно из него выйти (Болдин… С. 196). Удивительная овечья покорность! Ленинско-сталинская муштра выпестовала особую породу людей, которые ради сохранения портфелей и жизненных благ готовы безропотно исполнить любое указание партийного начальства. Прикажут повеситься — повесятся!

Несмотря на всю болтовню о возврате к ленинской демократии, Горбачев управлял авторитарно. Заседания Политбюро проходили при полном диктате генсека, все только слушали и соглашались (Болдин… С. 218). Несогласных с ним при обсуждении вопросов членов Политбюро унижал, требовал от них присяги ему на верность (Болдин… С. 219, 220). Неограниченная власть и разлагает неограниченно. До такого маразма даже Сталин не додумался.

По части реорганизации министерств и ведомств, создания новых структур типа госприемки, всякого рода надуманных кампаний, в том числе и сухого закона, создания параллельных властных структур и т. д. Горбачев переплюнул Хрущева. За имитацией бурной деятельности скрывалось элементарное отсутствие плана выведения общества из кризисного состояния, наоборот, итогом этого неуемного организаторского зуда стало дальнейшее усугубление кризисных явлений в хозяйственной и внутриполитических сферах. Все явственнее стали проявляться нотки сепаратизма.

XIX партконференция в июне 1988 года выявила пустоту идеологического багажа Горбачева: делегатам конференции он не мог представить ни плана перестройки, ни направления ее движения. Три года перестройки утонули в пустопорожней болтовне и дорогостоящих разрушительных реорганизациях. Провалы в экономике Горбачев компенсировал трескотней об успехах во внешней политике и критике прошлого — культа Сталина и изъянов сталинской эпохи. Начался период интенсивной демократизации общества как реализации принципа «больше демократии — больше социализма». Заработала гласность. В республиках возникают не без помощи центра народные фронты, в крупных городах появляются дискуссионные клубы, оппозиционная печать, всякого рода землячества и политические партии.

Теряющий авторитет Горбачев задумывает в целях избавления от контроля партии созыв съезда народных депутатов с последующим утверждением института президента. Опять же оживленная массовая суета по формированию депутатского корпуса этого съезда. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы есть не просило!

В конце восьмидесятых — начале девяностых годов в политику, особенно в столицах, окунулись миллионы людей, никогда ранее близко с ней не соприкасавшихся. Бурный всплеск эмоций людей, у которых впервые появилась возможность выразить свои чувства относительно системы, давившей их в течение десятилетий. Особенно в выборах кандидатов в депутаты на I съезд народных депутатов СССР, состоявшийся в конце мая — начале июня 1989 года. Предпочтением у избирателей пользовались кандидаты, не связанные с существующей партийной бюрократией, в своих выступлениях бичевавшие недостатки однопартийной системы, ее представителей, оторвавшихся от народа, кризисные явления в экономике и предлагавшие выходы из них. На какое-то время люди перестали ощущать себя винтиками и болтами государственной машины и впервые осознали себя демиургами истории.

Мало кто догадывался тогда, что массовое вовлечение народа в политику умело направлялось командой Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе, Ельцина и др. на слом существующих партийной и государственной систем.

За шумихой перестройки, «нового мышления», политики разрядки и разоружения, защиты общечеловеческих ценностей Горбачев последовательно подрывал государственные устои, в своих многочисленных зарубежных поездках и встречах на высшем уровне сдавал позиции СССР в области обороны, территориальной целостности.

В апреле 1987 года при переговорах с госсекретарем США Шульцем сдал стратегические ракеты СС-23 («Советская Россия». 24.08.2006).

После очень подозрительного успешного приземления самолета Руста (ФРГ) на Красной площади в День пограничника в мае 1987 года Горбачев вычистил высший командный состав Советской армии, заменив его и министра обороны на более лояльных ему генералов.

В 1990 году Горбачев вместе с Шеварднадзе подарил США 54 000 квадратных километров морской территории, богатой биоресурсами и углеводородами, в Чукотском и Беринговом морях. Горбачев в одностороннем порядке ликвидировал высокоточный ракетный комплекс «Ока», систему раннего обнаружения ракетного нападения в обмен на словесные обещания Коля и Мейджора, госсекретаря США Бейкера о том, что НАТО не будет продвигаться на восток (А. Тарнаев. «Завтра». № 25. 2011).

В марте 1990 года на III съезде народных депутатов президентом СССР был избран Горбачев. Велики были шансы на избрание президентом председателя Совета министров СССР Рыжкова, но «плачущий большевик» снял свою кандидатуру под предлогом необходимости завершения экономических реформ, проявил слабоволие, хотя отчетливо понимал деструктивную роль Горбачева в разрушении страны (Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. М.: Ассоциация «Книга. Просвещение. Милосердие», 1995. С. 16).

В первой половине 1990 года Горбачев выступил в ООН с «доктриной Горбачева» об уходе Союза из Центральной и Восточной Европы. Данное решение, как и все судьбоносные для судьбы СССР, Горбачев принимал единолично или с министром иностранных дел Шеварднадзе, ставя остальных членов Политбюро в известность о них уже постфактум.

В нормальной стране при достойных членах руководства страны после такого решения и по возвращении руководителя страны его ждала бы жесточайшая критика и изгнание со всех постов. Опять же, в нормальной стране ее руководитель никогда бы не решился на прямое предательство интересов государства и его союзников. Вот насколько однопартийная система выдрессировала членов высшего ареопага, что генсек считал ниже собственного достоинства советоваться по судьбоносным для страны вопросам с его членами, зная заранее, что никакой ответственности он за свое предательство не понесет. И не понес! Члены Политбюро молча проглотили этот смертоносный для Союза и его союзников яд.

Не понеся никакой ответственности за свою доктрину и уже в соответствии с ней Горбачев совершает новое предательство — летом 1990 года в Архызе (Кавказ) с Колем и Геншером он решил судьбу ГДР без ее участия, сдав ее в НАТО без каких-либо уступок Запада.

Архыз перечеркнул итоги Второй мировой войны, победу СССР над Германией, жертвы народов СССР в 29,5 миллионов человек.

За Архыз Горбачева необходимо было на ближайшем съезде (экстренном!) или в Верховном Совете обвинить в государственной измене, снять со всех постов и отдать под суд!

Но промолчало Политбюро, промолчал и Верховный Совет СССР во главе с поэтом Осеневым (Лукьяновым), не только промолчали, но и ратифицировали!

Фалин, советник Горбачева с 1988 по 1991 годы, констатирует: «Нетрудно было поднять парламент на протест» (Фалин… С. 192). Нетрудно, но не поднял!

Поразительное равнодушие к судьбе страны и союзных государств! Глава государства систематически совершает государственные преступления, а Политбюро и руководство Верховного Совета молчаливо соглашаются. Но ведь это же соучастие в преступлениях! Видели, что Горбачев ведет политику уничтожения существующей государственной системы, страны, и никак не могут его остановить, располагая властью и силой! Что за кроличье оцепенение перед пастью удава?! Воля парализована! Не привыкли холопы приказов царя ослушаться! Воля государственного преступника парализовала всех. А может быть, полученные ими от Горбачева в личную собственность и бесплатно государственные дачи парализовали их языки и свободу действий?!

Сегодня многие из этих вельможных властителей (бывших коммунистов) предают «лучшего немца» анафеме. А разрушали-то вместе!!

В апреле 1991 года в Ново-Огарево встретились главы республик для выработки Союзного договора. Некоторые остряки эту сходку охарактеризовали как сборище шакалов по разделу Союза. И подписание этого договора 20 августа лишь легитимизировало бы развал СССР.

В указе от 16 мая 1991 года Горбачев признал, что народное хозяйство СССР находится в критическом состоянии (доперестроился!), что разрушение хозяйственных связей грозит остановкой тысяч предприятий и безработицей миллионов человек, в связи с чем необходимо принятие чрезвычайных мер по стабилизации экономики. В соответствии с этим указом Кабинет министров СССР 15 июня 1991 года принял постановление «Об организационных мерах по разработке производственных программ и прогнозов социально-экономического развития предприятий, регионов, республик и Союза ССР на 1992 год в условиях формирования рыночных отношений». Его публикация 17 июня 1991 года у оппозиции вызвала приступ ярости. Посыпались обвинения союзного правительства в нарушении государственного суверенитета Российской Федерации. Руководители РФ в нарушение итогов всесоюзного референдума от 17 марта 1991 года объявили об автономности РФ как государства вне Союза и предписали всем предприятиям на территории РФ вне зависимости от форм собственности, Советам народных депутатов, министерствам и ведомствам РСФСР и прочим организациям не выполнять принятое Кабмином СССР решение. Все это означало развал экономики государства (Павлов… С. 83, 84).

Таким образом, Ельцин со своей компанией задолго до Беловежских соглашений развалили единый народнохозяйственный комплекс и само государство как единое целое. Оставалось только юридическое оформление этого факта.

Но промежуточным этапом к этой заключительной акции требовалось разработать сценарий понарошечного переворота для окончательной дискредитации партии и Советского государства и их ликвидации. И Горбачев с Ельциным, как надо предположить с большой долей вероятности, начали совместную проработку такого сценария. Будущий мэр Москвы Попов впоследствии заявлял, что сценарии путча ему были известны задолго до него и Горбачев был в курсе этих событий (Павлов… С. 80–81).

Когда этот сценарий принял окончательную форму, надо предполагать, не без помощи американского посольства, то, видимо, решили ознакомить с ним президента США Буша, который приехал в Москву в конце июля 1991 года якобы по вопросу согласования дальнейших шагов по разоружению.

30 июля 1991 года Буш наедине беседовал с Горбачевым и Ельциным (Легостаев В. Как Горбачев «прорвался во власть». М.: Эксмо; Алгоритм, 2011. С. 182). Содержание этих бесед осталось неизвестным для Политбюро, КГБ, Совета Безопасности. Как всегда, ни члены Политбюро, ни руководство Верховного Совета и КГБ не потребовали ни от Горбачева, ни от Ельцина раскрытия содержания этих бесед.

Поразительная беспечность и равнодушие к судьбе державы!

Советскому Союзу оставалось существовать считаные дни.

19-21 августа 1991 года имел место путч. Его участники: вице-президент Янаев, председатель Кабмина СССР Павлов, председатель КГБ СССР Крючков, министр обороны СССР Язов, «колхозник» Стародубцев, глава Промышленного союза СССР Тизяков, министр внутренних дел СССР Пуго и др.

Путчисты обозначили себя как представители Государственного Комитета Чрезвычайного Положения — ГКЧП, цель которого — спасение Союза от развала, стабилизация экономики и пр.

Но как-то странно путчисты спасали Родину — никаких действенных, решительных мер против сторонников развала не просматривалось. Настоящие путчи характеризуются стремительным натиском на противника без всяких предварительных объявлений и, по возможности, полномасштабной дискредитацией его, с арестами участников противоположного лагеря вплоть до уничтожения. Вот это путч! Уж если встал на тропу войны, то действуй по ее законам, а не гони двое суток «Лебединое озеро». Во всем выступлении путчистов сквозила непродуманность, нерешительность и несамостоятельность, марионеточность и опереточность. Для чего-то нагнали кучу танков в Москву, хотя для разгона и ареста Ельцина у Белого дома хватило бы роты спецназа КГБ — и все бы устаканилось. Так нет, двое суток сидели в Кремле — то ли водку пили, то ли сопли жевали. На третьи полетели в Форос к Горбачеву. Для чего, вы думаете? «Чтобы доложить обстановку в стране за два дня» (Крючков В. Личное дело. Часть вторая. М.: Олимп АСТ, 1996. С. 212)!

Своим прилетом к Горбачеву путчисты продемонстрировали:

1) апофеоз холопства и беспомощности, гражданскую инфантильность;

2) предварительную скоординированность своих действий с Горбачевым и недогадливость о своей роли в этом спектакле, то есть стали жертвой горбачевской провокации.

Дальнейшее известно. Путчистов арестовали и посадили. Партия была капитально скомпрометирована и сразу после путча Ельциным упразднена. Подписание Союзного договора было сорвано, и Союз фактически распался. Да и подписание его сохранение Союза как единого государства абсолютно не гарантировало, ибо договор наделял республики правами суверенных государств.

Как показало следствие по делу ГКЧП, путч был подготовлен Горбачевым и Ельциным, и идейным вдохновителем его был Горбачев (Павлов… С. 4–5).

Есть версия, что данная Горбачевым себе клятва уничтожить коммунистическую партию и Советский Союз была претворена в жизнь — КПСС и СССР были уничтожены.

Перестройка обернулась катастройкой.

Часть XVI. Причины краха СССР

Большевистскому эксперименту в России пророчили скорый и оглушительный крах. Упоенные легкой победой новые властители одной шестой земного шара снисходительно посмеивались над невежеством своих хулителей, обладая, как им казалось, истиной в последней инстанции: власти трудящихся нет конца… Откуда им было ведать, что история отмерит их эксперименту всего лишь семьдесят лет!

И крах наступил.

Весь так называемый социалистический лагерь развалился, погрузившись в трясину кризисов — политических, экономических, национальных, экологических, нравственных. В самом тяжелом состоянии оказалось советское общество, оплот бывшей социалистической империи.

И сразу же возникли вопросы. Много вопросов. Раньше их задавать не полагалось, ибо в «бесконфликтном» обществе серьезных, антагонистических проблем быть не могло. Были погрешности первопроходцев, которые разрешались коллективным разумом партии или ее мудрыми вождями, и… снова вперед! От победы к победе! Но вот пузырь лопнул. Как, например, могло случиться, что партия, осененная самой верной научной общественной теорией — марксизмом (Ленин В. И. ПСС. Т. 1. С. 341) — привела общество совсем не туда, куда обещала? Ведь значение научной теории аксиоматично предполагает значение системы законов объекта, изучаемого этой теорией. А имея такие лоции, не составляет особого труда ориентироваться в любой стихии, укрощая ее, направляя и т. д. в зависимости от содержания этих лоций. Например, ориентировались на Восток, коммунизм, а пришли на Запад, к частной собственности. Что за компас, что за теория?! Но, может быть, виноваты рулевые, по ходу компас подменили — марксизм на ленинизм как «высшую ступень русской общественной мысли»? (В. И. Ленин и русская общественно-политическая мысль XIX — начала XX вв. Л.: Наука, 1969. С. 13.) Все-таки своя рубашка ближе к телу. А может быть, сам Ленин ошибся в выборе и руководствовался не марксизмом, а какой-нибудь другой теорией?! В любом случае должно существовать объективное объяснение оглушительного и поучительного провала всех широковещательных планов облагодетельствования человека.

О крахе СССР с момента его развала написаны горы литературы.

Вот, например, объяснение этого явления известным бывшим критиком советской системы, а затем не менее рьяным ее защитником А. Зиновьевым: «Страну предало не только высшее руководство КПСС, но и сам народ.

Судьба сделала русским огромный подарок, а они им не сумели воспользоваться. Не выдержали исторической роли. Не поняли значения Сталина.

СССР плохо управлялся из-за недостатка административного аппарата. Нужно было иметь в два-три раза больше.

В ЦК КПСС работало 2000 человек, численность всего аппарата КПСС примерно 150 000 человек.

СССР был уничтожен силами извне» («Советская Россия». 20.07.2006).

То, что страну предало высшее руководство КПСС, доказательств не требует. Сложнее с народом. Партийные идеологи в течение десятилетий уверяли нас в том, что Советский Союз есть сознательное творчество самих трудящихся, то есть творение всего советского народа. Творил, творил и вдруг разочаровался? Почему? Творил не по тем чертежам? Или чертежи кто-то подменил?

Те же идеологи стали констатировать, что к середине восьмидесятых годов XX столетия страна впала в стадию политического и экономического кризиса, что серьезно отразилось на жизненном уровне трудящихся и стало причиной широкого недовольства народа.

Следуя логике этих идеологов, необходимо признать, что если демиургом «социалистического» строительства был народ, то и все провалы были на его совести и роптать он мог лишь на самого себя.

К такому логическому абсурду необходимо приходишь, следуя партийной демагогии коммунистов, забивавших головы обывателей фигурами типа «воля трудящихся», «творчество масс» и т. п.

Подлинным демиургом «социалистического» строительства была партия большевиков, постоянно менявшая свою «кожу» РСДРП(б), РКП(б), ВКП(б), КПСС, которая и вела страну от одного провала к другому, пока не сдала ее с потрохами врагам России.

Народ же своей страны не предавал. Да, он был в августе 1991 года безмолвен. Попробуй разберись в этих высокоаппаратных играх! А во-вторых, Ленин и Сталин с их наследниками надолго отучили народ от участия в политике. Поэтому он и безмолвствовал в августе 1991 года, как, впрочем, и ныне.

И в-третьих, экономические затруднения еще не повод для народа предавать страну. В Китае в семидесятые годы жизненный уровень народа был ниже советского в семь раз — и никто на баррикады не полез. Поэтому Союз в августе 1991 года был сдан всей партией, а не народом.

Что касается «грандиозного подарка», ниспосланного небесами русским в лице Иосифа Кровавого, то лучше бы этого подарка не было. Глядишь, десятки миллионов людей остались бы живы для исполнения своей исторической роли.

СССР был уничтожен самой партией (сознательно или бессознательно — другой вопрос) в лице ее Политбюро и ее локомотива — Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе, Ельцина, при определенном содействии извне. Если бы не было внутренней готовности этой четверки уничтожить СССР, никакая внешняя сила не смогла это сделать.

Если Зиновьев крах Союза объясняет предательством партийной верхушки, народа и внешней силой, то С. Вальцев решающую роль в развале Союза отдает субъективному фактору («Завтра». № 45. 2011), то есть измене партийной верхушки.

Уместен вопрос почему на партийном престоле возможно появление предателя партии и Родины?

Оказывается, партия, функционирующая на основе принципа демократического централизма, при отсутствии внутрипартийной демократии сама создает условия для воспроизводства на партийном престоле предателя или патриота. При восхождении на высшую партийную должность претендент на нее должен неукоснительно соблюдать устав партии и ее программу.

Таким образом, только в рамках объективного процесса претендент может достигнуть партийного престола — с негативными или положительными замыслами. Но воплощение своих преступных замыслов, например, по ликвидации партии и государства, он может реализовать лишь при определенном состоянии общества и партии, то есть условиях объективных.

Таким образом, одного субъективного фактора недостаточно без наличия факторов объективных.

Есть точка зрения, согласно которой крах Союза был обусловлен тем, что наследники Сталина демонтировали «сталинскую экономику», суть которой:

— общенародная собственность на средства производства;

— решающая роль государства в экономике;

— директивное планирование;

— мобилизационный характер;

— ограниченный характер товарно-денежных отношений;

— недопустимость нетрудовых доходов и сосредоточение избыточных материальных благ в руках отдельных граждан;

— обеспечение жизненно необходимых потребностей всех членов общества и неуклонное повышение жизненного уровня, общественный характер присвоения (В. Ю. Катасонов. Сталинская экономика. «Советская Россия». 30.01.2014).

Излагая подобную суть «сталинской экономики», автор демонстрирует пробелы в области политэкономии. Он, как и все советские политэкономы, допускает отождествление государственной формы собственности с общественной, что недопустимо в силу нетождественности категорий «государственная» и «общественная». Уже в силу этого капитального изъяна на всей его статье можно ставить крест. Но для убедительности этого тезиса рассмотрим еще некоторые авторские ляпы.

Как известно, еще на заре советской власти Ленин утверждал, что основой Советского государства должен быть государственный капитализм, и убедительно призывал своих адептов учиться ему (ПСС. Т. 36. С. 301). Почему Ленин, совершивший государственный переворот в конце 1917 года под флагом социализма, в начале 1918 года вдруг заговорил о необходимости учиться госкапитализму? Да потому что в начале 1918 года в России для введения социализма не было условий (ПСС. Т. 36. С. 66, 295, 303). Я думаю, Ленин об этом прекрасно знал и до переворота, но ведь не будешь же звать трудящихся на штурм капиталистической твердыни под лозунгом торжества госкапитализма! Какой дурак пойдет за тобой под таким знаменем?! Поэтому Ленин, верный своей лживой, демагогической натуре, трещал о социализме, рабочем контроле, власти трудящихся и прочих пустяках, которые, как он прекрасно знал, отменит на следующий день после захвата власти. Что и произошло. Но захватив власть, необходимо было на каких-то основах развивать экономику. При неограниченной власти и государственной собственности на все средства производства локомотивом экономики автоматически становился госкапитализм. Максимальная концентрация власти и собственности в руках одной партии и, фактически, в руках ее вождя допускала свободу экономического и политического маневра. Отсюда сверхмобилизация, сверхмилитаризация времен Гражданской бойни, плавно переходящие в сталинскую сверхиндустриализацию с конца двадцатых годов. Отсюда же директивное планирование и все прочие элементы командно-административной экономики, зародившейся с первых дней переворота и просуществовавшей до конца большевистского эксперимента.

Катасонов повторяет догму кремлевских пропагандистов об ограниченности товарно-денежных отношений в СССР в силу ориентации экономики на натуральные показатели. Оно и понятно. После Ленина о госкапитализме как основе вновь возникшего общественного строя не заикались. Признать подобное было разоблачением себя (то есть правящей партии) как новых эксплуататоров трудящихся, а где капитализм — простой или госмонополистический (госкапиталистический), там и господство наемного труда, а где наемный труд, там и эксплуатация. Все это — марксистские азы, которые убедительно поведал еще Энгельс в 1880 году: «Чем больше производительных сил возьмет оно (государство. — Б.) в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать. Рабочие окажутся наемными рабочими, пролетариями. Капиталистические отношения не уничтожаются, а… доводятся до высшей точки…» (Маркс К., Энгельс Ф. О социалистической революции. М., 1974. С. 407).

Маркс и Энгельс в свое время неоднократно упоминали о социализме как обществе без товарного производства. Повторял это и Ленин. В годы военного коммунизма товарное производство и деньги почти отменили. К 1921 году Ленин понял, что это — утопия и надо возвращаться на круги своя, то есть к капитализму, без которого все рухнет. Начался нэп.

После Ленина кремлевские идеологи в целях сокрытия от народа сущности нового строя говорили о нем только как о социалистическом с общественной собственностью на средства производства, плановой экономикой с натуральными показателями и т. п. Но натуральные показатели почему-то измеряли в стоимостных величинах — рублях. На словах долдонили о социализме, господстве планового начала и т. п., а в реалиях господствовали товарно-денежные отношения, наемный труд и жесточайшая эксплуатация. Стыдливое игнорирование законов товарного производства оборачивалось ростом себестоимости продукции, диспропорциями, затовариванием складов и элементарной всеобщей бесхозяйственностью. Примеров ее может привести каждый сколько угодно.

Суть «сталинской экономики» Катасонов видит в общественном характере присвоения. Очередная политэкономическая неграмотность. При государственной форме собственности на все средства производства весь прибавочный продукт присваивается государством (при оставлении некоторой части, например, в колхозах для воспроизводства). Сутью «сталинской экономики» было не общественное присвоение, а «лагерная экономика», с принудительным трудом, подсудностью за опоздание на работу, прогул, увольнениями с разрешения администрации предприятия, лишением колхозников паспортов — чтобы не разбежались, расстрелами за невыполнение нормы в лагерях и т. п. Вся страна была концлагерем, по меткому замечанию Солоневича. И Катасонов глубоко сожалеет, что наследники Сталина отказались от сталинской модели экономики, то есть всеобщего принудительного труда, судебного произвола, бессудных расстрелов, когда, со слов Молотова, «все держалось на терроре» (то есть на страхе. Б.) (Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991. С. 356) и прочих атрибутах лагерного режима. Думаю, страна с тюремным режимом распалась бы еще раньше. История не знает длительного существования стран-тюрем.

Р. Косолапов крах Союза связывает с «угасанием просвещенческой динамики партии» («Советская Россия». 15.12.2011).

Партийная пропаганда промывала мозги трудящимся 24 часа в сутки. Куда больше? Дело было не в болтовне о «преимуществах социализма» и тому подобной чепухе, а в проведении своевременных экономических реформ, как, например, в Китае, расширении внутрипартийной демократии и своевременной ротации высшего руководства КПСС.

Существует и такая точка зрения на крах Советского Союза: «Держава рухнула. Не из-за экономики… не из-за политики, а из-за изменения духа народа» (В. Бондаренко. «Завтра». № 8. 2014).

Из-за одного духа еще ни одна империя не пала. Для ее гибели необходимо было или всеобщее вооруженное восстание народа, чего в Союзе не было, или нашествие «гуннов», чего тоже не было.

Да, ко второй половине восьмидесятых годов из-за постоянных экономических трудностей, выражавшихся в течение десятилетий в постоянном дефиците товаров ширпотреба, афганской авантюре, отсутствии демократии, широкие народные массы разочаровались в способности существующих экономической и политической систем удовлетворить их потребности. Массовое знакомство в течение десятилетий с жизнью стран «загнивающего» капитализма делало выбор не в пользу «процветающего социализма». Народ в определенной степени «заболел рынком». Но от этой «болезни» Держава не рухнула. Она рухнула благодаря предательству партийных верхов и всей партии, проявившей потрясающее равнодушие к собственной судьбе и судьбе Родины. Выдрессированная своими вождями и генсеками, от Ленина до Горбачева, для исполнения лишь роли голосующей куклы, она стала конгломератом аполитичных, лишенных воли личностей, безответственно наблюдавших за играми высокого начальства.

Народ же, тоже выдрессированный вождями и генсеками, безмолвствовал. Но Державу не предавал, ибо далек был от большой политики. Горбачевым и компартией при активной роли западных режиссеров в народе была посеяна Великая Смута, в условиях которой легче было реализовать преступные планы. Их и реализовывали.

Все выше рассмотренные причины краха СССР в основном сводятся к субъективному фактору. А есть ли более глубокие объективные факторы этой катастрофы?

Немного истории. После попыток Запада одолеть Русское государство в XVI–XVII веках руками поляков, литовцев, шведов тамошние политики после тщательного изучения быта и нравов русских царей, русского народа приходят к выводу, что Русь легче одолеть не военной силой, а с помощью внутренней измены. Началась длительная осада русской крепости, ее высших должностных лиц, поиски «пятой колонны» и т. п.

Наступил XIX век. В России появляется секта социалистов из дворян, «лишних людей», ошпаренных спертой с Запада безумной мечтой осчастливить русский народ социализмом. И началась бурная деятельность по расшатыванию государственных устоев. Царь лишил их за предательскую деятельность имений. Не беда! Враги России взяли их под свое крыло. Герцен разваливал Россию на деньги Ротшильда. Благодарный отщепенец призывал русских солдат сдаваться англичанам под Севастополем в Крымскую войну, в 1863 году русских солдат сдаваться полякам под Варшавой (Стариков Н. Кто финансирует развал России? От декабристов до моджахедов. СПб., 2010. С. 39).

Социалисты всех мастей разваливали Россию на деньги еврейские, немецкие, японские, английские, американские — факты давно известные. И сегодня их идейные наследники горячо защищают их как подлинных патриотов России. Хотя они были подлинными ее врагами. Как и народов России, особенно русского. И при захвате власти истребляли его особенно истово. Хотя и произносили порой тосты за его здоровье — полные фальши.

Социалисты-коммунисты преступным путем взяли власть в 1917 году и также преступным путем сдали ее и Россию в 1991 году ее врагу — Западу.

Умеют ждать западные мечтатели и претворять свои мечты в действительность!

Так каковы же глубинные корни катастрофы СССР?

Октябрьский переворот 1917 года совершался под знаменем социализма, знаменуя переход от капиталистической формации к социалистической, минуя буржуазную. Насколько закономерным было искусственное прерывание буржуазной эволюции? Маркс: «Радикальная социальная революция (социалистическая. — Б.) …возможна только там, где вместе с капиталистическим производством промышленный пролетариат занимает… значительное место в народной массе» (Маркс К., Энгельс Ф. О социалистической революции. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1974. С. 343).

Это — «мягкий» аргумент о преждевременности Октябрьского «социалистического» переворота. В его канун промышленный пролетариат России составлял 3 % от населения страны.

А вот убойные аргументы Маркса и Энгельса против октябрьской ленинской авантюры: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые высшие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в лоне самого старого общества» (Маркс К. Избранные произведения. В 2 т. Т. I. Партиздат ЦК ВКП(б), 1935. С. 274).

А вот Маркс и Энгельс на эту же тему: «…до тех пор, пока производительные силы еще не развиты настолько, чтобы сделать излишней конкуренцию, и потому конкуренция так или иначе порождается ими снова и снова…» (Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956. С. 309).

Знал ли об этих аргументах Маркса и Энгельса Ленин? Безусловно! Ибо хвастливо оповестил мир в 1914 году, что из всех марксистов полвека спустя только он понял Маркса (ПСС. Т. 29. С. 162). Как понял? А вот так: «Политика не может не иметь первенства над экономикой» (ПСС. Т. 42. С. 278), то есть сугубо в духе народников, над бланкизмом которых в свое время издевались и Маркс, и Энгельс.

Вслед за Лениным Маркса «поправляли» и ленинские идеологические наследники, повторяя, как попугаи: «Примат политики над экономикой — общее положение марксизма-ленинизма» (Глезерман Г. Е. Исторический материализм и развитие социалистического общества. М., 1973. С. 201). И тот же Глезерман: «В социалистической революции политический переворот предшествует экономическому» (указ. соч., с. 199).

В свое время Маркс открещивался от подобных «марксистов», искажающих суть материалистического понимания истории, выставляя волю субъекта в качестве демиурга истории, насилующего естественно-исторический процесс. В переводе на обывательский язык: «Что хочу, то и ворочу!»

Естественно-исторический процесс, искусственно прерванный волюнтаристами-авантюристами, имманентно мстит им постоянно прорастающими рыночными «колючками», напоминающим о преждевременности его похорон.

В период военного коммунизма Ленин пытался задушить товарно-денежное производство — суть предыдущего строя — ничего не вышло: производство остановилось. Пришлось срочно реанимировать товарно-денежные отношения, перешли к нэпу, то есть допущению капиталистических отношений, свободе торговли и т. д.

Прав оказался Каутский (на которого Ленин вылил тонны грязи), наблюдая за экспериментами Ленина в экономике: «Опасно превращать одним ударом капиталистические предприятия в национализированные. Им необходимо оставить возможность работать на тех же основаниях» (Каутский К. Большевизм в тупике. М., 2002. С. 20).

Небрежение этим положением проявляется в стагнации экономики, падении производительности труда, пустых прилавках, голоде и т. п. И необходимости возвращаться к отмененному способу производства!

Многочисленные экономические эксперименты большевиков за семьдесят лет так и не привели к созданию высокоэффективной экономики. Забюрокраченное, заорганизованное, зарегламентированное производство, как и все общество, никак не хотело демонстрировать преимущества социалистического способа производства перед капиталистическим. Официально производительность труда в промышленности в СССР была ниже американской в два-три раза, в сельском хозяйстве — в три-пять раз. А по Ленину, производительность труда, являющаяся основным показателем технического прогресса в новом общественном строе, должна превышать таковую при строе предыдущем. Разительный разрыв в производительности труда в советской и американской (самой передовой) экономиках свидетельствовал о том, что рыночная экономика еще далеко себя не исчерпала.

Попытки маразматиков из Политбюро на рубеже шестидесятых семидесятых годов оживить экономику за счет расширения прав предприятий (реформа Косыгина) путем снижения ограничивающих показателей примерно до десятка успеха не имели. Требовалась более радикальная реформа. Административно-командная система исчерпала себя, рынок стучался в дверь! Но наверху об этом даже и думать боялись. Китайский опыт преодоления кризисных явлений в экономике был для них не резон. Так по инерции вся система и катилась в болото, пока к середине восьмидесятых годов верхи не осознали необходимости принятия решительных мер по оздоровлению всей общественной жизни, и в первую очередь в экономике. Втуне действовавшие в течение семидесяти лет законы товарного производства объективно требовали легализации. Но легализации продуманной. От действий же высшей партийной бюрократии по оздоровлению экономики веяло непродуманностью и опереточностью. Например, родилась программа «Капитализм за 500 дней», которая родила 500 анекдотов. В общем, бесконтрольная власть вела себя как слон в посудной лавке — все ломала, пока в августе 1991 года окончательно не разрушила весь дом. Вот цена однопартийной системы с ее принципом бюрократического централизма, автоматически возводящим в генсеки предателя или патриота. В Китае она генерировала патриотов, выведших страну за сорок лет в передовые державы мира, а в Советском Союзе родила предателей в лице Горбачева с компанией, которые пустили вторую мировую державу в распыл.

Ленин в апреле 1922 года, анализируя работу государственной партийной бюрократии, приходит к безутешному выводу: без контроля партийных верхов беспартийными советская власть неминуемо погибнет (ПСС. Т. 45. С. 157). Хотя сам же констатировал: «Контроль без власти — пустая фраза» (ПСС. Т. 31. С. 250). Однако как осуществить этот контроль, Ленин не смог дать ответа.

Ответ давали на X съезде «децисты», настаивая на расширении внутрипартийной демократии. Но Ленин сам зашнуровал партию в бюрократическую капсулу, настояв на принятии декрета «О единстве партии», запретившего внутрипартийную демократию. И после этого что-то мямлить о контроле партийных бюрократов беспартийными рабочими — сплошное лицемерие. После этого декрета бюрократия в партии и во всем государственном аппарате (насквозь партийном) стала быстро набирать вес.

О последствиях отсутствия внутрипартийной демократии на IX съезде РКП(б) прозорливо отметил Осинский, что повсеместная подмена во всех звеньях советского аппарата коллегиального начала единоначалием приведет к тому, «что, раз ставши на этот путь и зайдя по нему достаточно далеко. мы рухнем под тяжестью бюрократии, которая выхолостит нашу работу» (IX съезд РКП(б). Протоколы. М., 1960. С. 124).

К началу девяностых годов обюрокрачивание партийно-советского аппарата зашло настолько далеко, что система рухнула под собственной тяжестью, то есть абсолютной бесконтрольностью генсека, позволявшей ему заниматься отсебятиной при молчаливом попустительстве трусливого Политбюро.

Такой же финал ленинской авантюры предсказывал за шестьдесят лет до ее кончины и Каутский: «Этот безумный эксперимент не может кончиться иначе, как страшным крахом. И величайший гений не смог бы этого краха предотвратить. Он неизбежно вытекает из неразрешимости поставленной задачи в наличных условиях и при наличных средствах» (Каутский… С. 210).

Была ли у советских коммунистов альтернатива краху? Была, если бы они были более умными и гибкими и начали уже на рубеже шестидесятых семидесятых годов легализовать рыночные отношения, переходить к смешанной экономике на основе госмонополистического и частнокапиталистического производства, наделив в сельском хозяйстве колхозы экономической самостоятельностью, разрешив частное фермерство, а в городах — частное мелкое производство (типа парикмахерских, сапожных мастерских, ателье по пошиву одежды и т. д.), то есть стали бы «строить капитализм» под руководством компартии. Чем сегодня и занимается компартия Китая. Это позволило бы избежать экономических и политических катаклизмов в будущем. Но на это не хватило ни ума, ни воли. Продолжали идти дорогой загнивания — вот и пришли к разбитому корыту.

Таким образом, гибель СССР и советского «социализма» обусловливалась:

1) преждевременностью Октябрьского «социалистического» переворота, игнорирующего отсутствие экономических и культурных предпосылок для социализма в недрах российского буржуазного общества, в связи с чем новому «прогрессивному» способу производства пришлось через три года возвращаться к «старому» капитализму, официально властями не признаваемому, спеленутому политическими путами, но официально именуемому социализмом, которому на протяжении семидесяти лет пришлось догонять якобы отживший способ производства. Что это за «прогрессивная» формация, производительность труда в которой во многие разы отстает от предшествующей, из которой она вышла?! Кто может указать примеры, когда капиталистическая формация догоняла феодальную по производительности труда? Нет таких примеров, кроме большевистского, когда «прогрессивный социализм» догоняет «отживший капитализм». Китайский пример не в счет, ибо там более мудрые руководители давно отказались от «дурного» советского тона и перешли к совмещению государственно-капиталистического способа производства с частнокапиталистическим, что и обусловило высокие темпы роста китайской экономики.

В СССР к середине восьмидесятых годов экономика на основе командной системы зашла в тупик и объективно требовала легализации и расширения товарно-денежных отношений, проявлявшихся во все возрастающей теневой экономике, диспропорциях в производстве, во все возрастающем глухом недовольстве народа существующей политико-экономической системой, неспособной к удовлетворению его элементарных потребностей, экономических и политических. Это были объективные факторы, толкавшие руководство страны к проведению необходимых экономических и политических реформ, но которые осущестлялись абсолютно неадекватными объективным потребностям средствами;

2) однопартийной системой, с первого дня переворота обусловившей бесконтрольную власть одной партии. А в партии принцип бюрократического централизма автоматически обеспечивал восхождение на партийный престол бесконтрольного генсека в лице людоеда, предателя или патриота. Как повезет!

3) предательством Политбюро во главе с Горбачевым и молчаливым предательским равнодушием всей партии, ее коллективной безответственностью с первых дней образования.

Была ли возможность реформировать Союз после смерти Черненко? Была. Ситуация во многом напоминала состояние России после убийства Александра II. Новый царь Александр III оказался перед дилеммой — продолжать дело родителя, то есть идти дорогой реформ, или в условиях развязанного народовольцами террора свернуть их, «подморозить» Россию. И, вняв призывам ультраконсерваторов типа Победоносцева, он свернул реформы, вогнав державу в состояние длительной политической стагнации. Испугался кучки террористов, костяк которых был повешен. А последуй он советам сторонников Александра II c их призывом «Порядок и реформы», Россия постепенно стала бы преображаться политически, избегнув в будущем социальных катаклизмов типа 1905–1907 годов. Так и сто лет спустя государственно-капиталистический монолит, разъедаемый «рыночной ржой», необходимо было начать постепенно реформировать с легализации рыночных отношений, в первую очередь в сельском хозяйстве, но при сохранении жесткой государственной дисциплины, не допускающей образования преступных сообществ, соблюдая постепенность и последовательность в реформировании государственно-монополистической махины. Для изучения опыта съездить в тот же Китай, в котором сельскохозяйственные производители, освобожденные от пут бюрократизма, в считаные годы сумели завалить страну зерном.

Постепенная модернизация экономики в будущем привела бы и к постепенной модернизации политической системы.

Но, видимо, продуманность и постепенность не для большевистских вождей, привыкших судьбоносные для страны решения осуществлять большевистским методом кавалерийских атак. Вот и наломали дров, за горой которых просмаривается не желание реформировать экономику и общество, а узкоэгоистический расчет сломать все и, стряхнув с себя одежду «ветхого Адама» (советскую политическую систему), напялить новую «демократическую» с карманами, полными бывшей госсобственности.

Китайская компартия родила патриота — Дэн Сяо Пина. Коммунистическая партия Советского Союза родила предателя — Горбачева. И Советский Союз рухнул.

Начали с предательства — им и кончили.

Свершился третий акт всемирно-исторической трагедии российской истории.

Список литературы

1. 1918 год на Украине. М.: Центрполиграф, 2001.

2. Абатуров В., Морозов М., Португальский Р. Страшная цена победы. Неизвестные трагедии Великой Отечественной. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

3. Аксенов Г. Вернадский. Соратник, 1994.

4. Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1920-1930-е годы. Молодая гвардия, 2003.

5. Андреевский Г. В. Повседневная жизнь Москвы в сталинскую эпоху. 1930-1940-е годы. Молодая гвардия, 2003.

6. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996.

7. Балабанова А. Моя жизнь борьба. Мемуары русской социалистки. 1897–1938. М.: Центрполиграф, 2007.

8. Белое дело. Ледяной поход. М.: Голос, 1993.

9. Бельдягин Г.И. Тиран. Екатеринбург, 2007.

10. Берге И. Ванден. Историческое недоразумение? Холодная война 1917–1990. М.: Международные отношения, 1996.

11. Бобков Ф. КГБ и власть. М.: Ветеран МП, 1995.

12. Болдин В. И. Крушение пьедестала. М.: Республика, 1995.

13. Бочкарева М. Яшка. Моя жизнь крестьянки, офицера и изгнанницы. М.: Военное издательство, 2001.

14. Боярчиков А.И. Воспоминания. М.: АСТ, 2003.

15. Бубер-Нейман М. Мировая революция и сталинский режим. Записки очевидца о деятельности Коминтерна в 1920-1930-х годах. М.: АИРО-ХХ, 1995.

16. Будберг А. Дневник белогвардейца. Воспоминания, мемуары. М., Минск: Харвест; АСТ, 2001.

17. Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба. М.: РОССПЭН, 2004.

18. Винтер Д. Виктор Суворов прав! Сталин проиграл Вторую мировую войну. М.: Яуза-пресс, 2012.

19. ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов. Ч. 1, 2. Партиздат, 1941.

20. Война в Корее. 1950–1953. СПб.: Полигон, 2000.

21. Волков О. Погружение во тьму. Из пережитого. М.: Советская Россия, 1992.

22. Волков С. В. Трагедия русского офицерства. М.: Центрполиграф, 2001.

23. Восленский М. Номенклатура. Господствующий класс Советского Союза. М.: Советская Россия; МП Октябрь, 1991.

24. Воспоминания об А. Н. Косыгине. М.: Республика, 1997.

25. Восьмой съезд РКП(б). Март 1919. Протоколы. М., 1959.

26. Вся Россия. М.: Московский писатель; Новотроицк: НОСТА, 1993.

27. Вторая мировая война в воспоминаниях У. Черчилля, Ш. де Голля, К. Хэлла, У. Леги, Д. Эйзенхауэра. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1990.

28. Второй съезд РСДРП. Протоколы. М., 1959.

29. Газета «Завтра» разных лет.

30. Газета «Известия» разных лет.

31. Газета «Правда» разных лет.

32. Газета «Сельская жизнь» разных лет.

33. Газета «Советская Россия» разных лет.

34. Гинзбург Е. Крутой маршрут. Хроника времен культа личности. М.: Книга, 1991.

35. Голицына И. Д. Воспоминания о России. 1900–1932. М.: Айрис-пресс, 2009.

36. Горький М. Статьи, доклады, речи, приветствия. 1933–1936. Т. 27. М., 1953.

37. Горьков Ю. Кремль. Ставка. Генштаб. Тверь, 1995.

38. Григоров Г. Повороты судьбы и произвол. Воспоминания. 1905–1927. М.: ОГИ «Частный архив», 2005.

39. Гудзенко А. Русский менталитет. М.: АиФ принт, 2003.

40. Гуль Р. Дзержинский. М.: Молодая гвардия, 1992.

41. Гуль Р. Красные маршалы. М.: Молодая гвардия, 1990.

42. Дайнес В. Штрафбаты и заградотряды Красной Армии. М.: Яуза; Эксмо, 2008.

43. Дан Ф. Два года скитаний. Воспоминания лидера российского меньшивизма. 1919–1921. М.: Центрполиграф, 2006.

44. Двенадцатый съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 года. Стенотчет. М., 1968.

45. Девятый съезд РКП(б). Март апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960.

46. Десятый съезд РКП(б). Стенотчет. М., 1963.

47. Джилас М. Лицо тоталитаризма. М.: Новости, 1992.

48. Долгоруков П. Великая разруха. Воспоминания основателя кадетской партии. 1916–1926. М.: Центрполиграф, 2007.

49. Дьяков Ю. Л. Бушуева Т. С. Фашистский меч ковался в СССР. М.: Советская Россия, 1992.

50. Ефимов А. Г. Ижевцы и воткинцы. Борьба с большевиками 1918–1920. М.: Айрис-пресс, 2008.

51. Жид А. Возвращение из СССР. М.: Изд-во полит. лит-ры, 1990.

52. Жиромская В. Б. После революционных бурь: население России в первой половине 1920-х годов. М.: Наука, 1996.

53. Жоли Е. Победа любой ценой. М.: Яуза; Эксмо, 2010.

54. Жуков Г.К. Воспоминания и размышления. М.: Изд-во АПН, 1969.

55. Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история». Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-1930-х гг. М.: РОССПЕН, 2000.

56. Загадки ленд-лиза. М.: Вече, 2000.

57. Звезда и свастика. Большевизм и русский фашизм. М. Терра Terra, 1994.

58. Звенья. Исторический альманах. Выпуск 1. М., 1991.

59. Здоров А. А. Государственный капитализм и модернизация Советского Союза. Марксистский анализ советского общества. М., 2007.

60. Зима В. Ф. Голод в СССР 1946–1947 годов: происхождение и последствия. М., 1996.

61. Иванова Г. Н. История ГУЛАГа, 1918–1958. Социально-экономический и политико-прававой аспекты. М.: Наука, 2006.

62. Известия ЦК КПСС № 12. 1989.

63. Исаев А., Мельтюхов М., Свирин М. Неправда Виктора Суворова. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

64. Истархов В. Удар русских богов. М., 2000.

65. Исторические чтения на Лубянке 1997–2007. М.: Кучково поле, 2008.

66. Исторический архив. №№ 1, 2. 1992.

67. История Отечества в документах 1917–1993 гг. Ч. 2. М.: Илби, 1994.

68. История Отечества в документах 1917–1993 гг. Ч. 3. М.: Илби, 1995.

69. Канун и начало войны. Документы и материалы. Лениздат., 1991.

70. Капустин М. Конец утопии? Прошлое и будущее социализма. М.: Новости, 1990.

71. Каутский К. Большевизм в тупике. М., 2002.

72. Клементьев В. Ф. В большевистской Москве (1918–1920). М.: Русский путь, 1998.

73. Красный террор в Москве. Свидетельства очевидцев. М.: Айрис-пресс, 2010.

74. Красный террор глазами очевидцев. М.: Айрис-пресс, 2009.

75. Кровавый маршал. Михаил Тухачевский. 1893–1937. СПб.: Коронапринт, 1997.

76. Крючков В. Личное дело. Ч. 1. М.: Олимп АСТ, 1996.

77. Крючков В. Личное дело. Ч. 2. М.: Олимп АСТ, 1996.

78. Кузин Н. И про Сталина, и про Россию. Полемические расследования. Екатеринбург, 2004.

79. Кузнецов И. Н. Засекреченные трагедии советской истории. Ростов-на Дону: Феникс, 2008.

80. Кулаев И. Под счастливой звездой. Записки русского предпринимателя. 1875–1930. М.: Центрполиграф, 2006.

81. Лавров В. М. «Крестьянский парламент» России (Всероссийские съезды Советов крестьянских депутатов в 1917–1918 годах). М.: Археографический центр, 1996.

82. Легостаев В. КАК Горбачев «прорвался во власть». М.: Эксмо; Алгоритм, 2011.

83. Ленин В. И. и русская общественно-политическая мысль XIX начала XX вв. Л.: Наука, 1969.

84. Ленин В. И. Полное собрание сочинений. 5-е изд.

85. Ленинское учение о союзе рабочего класса с крестьянством. М.: Наука, 1969.

86. Луговская Н. Хочу жить! Дневник советской школьницы. М.: Рипол-классик, 2010.

87. Лукьянов М. Н. Россия, 1917–1941. Документы, материалы, комментарии. Пермь, 1993.

88. Лысков Д. «Сталинские репрессии». Великая ложь XX века. М.: Яуза; Эксмо, 2009.

89. Маклаков В. Воспоминания. Лидер московских кадетов о русской политике 1880–1917. М.: Центрполиграф, 2006.

90. Маркс К., Энгельс Ф. Немецкая идеология. М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1956.

91. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд.

92. Материалы XXV съезда КПСС. М., 1976.

93. Мерцалов А. Н., Мерцалова А. А. Иной Жуков. М., 1996.

94. Мирек А. Красный мираж. М.: Готика, 2000.

95. Народное хозяйство СССР в 1979 г. Статистический ежегодник. М.: Статистика, 1980.

96. Нахапетов Б. Очерки истории санитарной службы ГУЛАГа. М.: Росспэн, 2009.

97. Независимое рабочее движение в 1918 году. Документы и материалы. Париж, 1981.

98. Неизвестная Россия. XX век. I. Исторические исследования, 1992.

99. Норман Г. О. Перейра. Сибирь: политика и общество в Гражданской войне. М., 1996.

100. Окнинский А. Л. Два года среди крестьян. Виденное, слышанное, пережитое в Тамбовской губернии с ноября 1918 года до ноября 1920 года. М.: Русский путь, 1998.

101. Они не молчали. Сост. А. В. Афанасьев. М.: Политиздат, 1991.

102. Павлов В. Август изнутри. Горбачев-путч. М., 1993.

103. Пеньковский О. Записки из тайника. М.: Центрполиграф, 2000.

104. Перепеченых А. Е. Трагически ужасная история ХХ века. Второе пришествие Христа. «У Бога камни возопиют!» М.: Новое литературное обозрение, 2013.

105. Персиц М. А. Застенчивая интервенция. О советском вторжении в Иран и Бухару в 1920–1921 гг. М.: Муравей-Гайд, 1999.

106. Под созвездием топора. Петроград 1917 г. знакомый и незнакомый. М.: Советская Россия, 1991.

107. Рабочий класс в управлении государством (1926–1937). М.: Мысль, 1968.

108. Россия и СССР в войнах ХХ века. Потери Вооруженных сил. М.: Олма-пресс, 2001.

109. Ротфорт М. С. Колыма круги ада. Воспоминания.

110. Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. М.: Ассоциация «Книга. Просвещение. Милосердие», 1995.

111. Свиридов Г. Музыка как судьба. М.: Молодая гвардия, 2002.

112. Седьмая (Апрельская) конференция РСДРП(б)… Протоколы. М., 1958.

113. Седьмой экстренный съезд РКП(б). Март 1918. Стенотчет. М., 1962.

114. Атаман Семенов. О себе. Воспоминания, мысли и выводы. М.: Издательство АСТ; Гея и тэрум, 1999.

115. Серебренников И. И. Гражданская война в России: великий отход. М.: Издательство АСТ; Ермак, 2003.

116. Скотт Дж. За Уралом. Американский рабочий в русском городе стали. М., Свердловск: изд-во Московского университета; изд-во Уральского университета, 1991.

117. Сопротивление большевизму 1917–1918 гг. М.: Центрполиграф, 2001.

118. Соцков Л. Ф. Агрессия. Рассекреченные документы службы внешней разведки Российской Федерации 1939–1941. М.: Риполклассик, 2011.

119. Спар У. Жуков. Взлет и падение великого полководца. М.: Издательская группа «Прогресс»; Литера, 1995.

120. Стариков Н. 1917. Разгадка «русской» революции. М., СПб., Минск: Питер, 2012.

121. Стариков Н. Кто финансирует развал России? От декабристов до моджахедов. М., Минск: Питер, 2010.

122. Сто сорок бесед с Молотовым. М.: Терра, 1991.

123. Суворов В. Беру свои слова обратно. Донецк, 2007.

124. Суворов В. Последняя республика. Почему Советский Союз проиграл Вторую мировую войну? М.: АСТ Москва, 2008.

125. Суворов В. Разгром. Третья книга трилогии «Последняя республика». М.: АСТ, 2010.

126. Суворов В. Святое дело. М.: АСТ Москва, 2009.

127. Суворов В. Ледокол. Кто начал Вторую мировую войну? М.: Новое время, 1992.

128. Такер Р. Сталин. Путь к власти. 1879–1929. История и личность. М.: Прогресс, 1991.

129. Телицын В. «Пиренеи» в огне. Гражданская война в Испании и советские «добровольцы». М.: Эксмо, 2003.

130. Троицкий Н. А. Безумство храбрых. М.: Мысль, 1978.

131. Фалин В. Конфликты в Кремле. М.: Центрполиграф, 2000.

132. Фельштинский Ю. К истории нашей закрытости. М.: Терра, 1991.

133. Фрезинский Б. Писатели и советские вожди. Избранные сюжеты. 1919–1960 годы. М.: Эллис Лак, 2008.

134. ХVI съезд ВКП(б). М.: Партиздат, 1930.

135. ХVIII cъезд ВКП(б). М.: Партиздат, 1939.

136. Чарный М. Суд исторический и неизбежный. ОГИЗ; Московский рабочий, 1931.

137. Чеботарев Г. Правда о России. М.: Центрполиграф, 2007.

138. Шамбаров В. Оккультные корни Октябрьской революции. М.: Алгоритм; Эксмо, 2006.

139. Швейцер А. Культура и этика. М., 1973.

140. Шевцов Ю. Новая идеология: голодомор. М.: Европа, 2009.

141. Широнин В. Под колпаком контрразведки. Тайная подоплека перестройки. М.: Палея, 1996.

142. Шноль С. Э. Герои и злодеи российской науки. М.: Кронпресс, 1997.

143. Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. Nota Bene.

144. Энциклопедия «Гражданская война и военная интервенция в СССР». М.: Советская энциклопедия, 1987.

145. Эпстайн Э. Дж. Арманд Хаммер. Тайное досье. М.: Олимп; Смоленск: Русич, 1999.

146. Юденич под Петроградом. Из белых мемуаров. Л.: Красная газета, 1927.

147. «Литературная газета» разных лет.

148. «Литературное обозрение» №№ 9, 10, 12. 1988.

149. «Москва» № 2. 1989.

150. «Московские новости» № 43. 1988.

151. «Новая газета» разных лет.

152. «Совершенно секретно» № 36. 2015.

Content

Рудольф Бармин
Пролегомены российской катастрофы. Трилогия. Ч. I–II

Вместо предисловия

Часть I. Пролегомены октября 1917 г.

Эпоха Николая I

Эпоха Александра II

Эпоха Александра III

Эпоха Николая II

К вопросу о святости Николая II

Социалистическая чума

Теория официальной народности

Славянофилы

А. И. Герцен

В. Г. Белинский

В. А. Милютин

Н. Г. Чернышевский

М. В. Буташевич-Петрашевский

Влияние западных социалистов-заговорщиков

Философские истоки русского социализма

Социалисты-разночинцы

П. Н. Ткачев

Народохождение

Партия «Народная воля»

К. Маркс и Ф. Энгельс в судьбах русского социализма

Критика русских социалистов

«Социалистическое» крестьянство

Партия социалистов-революционеров

Ленинский этап в истории русского социализма

Дни Временного правительства

Часть II. Пролегомены августа 1991 г.

Введение

Часть I. Гражданская бойня

Кто развязал Гражданскую бойню

Декрет о мире

Декрет о печати

Сопротивление большевистским насильникам различных общественных организаций с первых дней переворота

Колчак

Деникин

Юденич

В ленинской казарме

Часть II. Нэп

Часть III. Была ли альтернатива форсированной индустриализации СССР

Часть IV. Ленин — троцкист

Часть V. Коминтерн

Часть VI. ГУЛАГ (Главное управление лагерей)

Часть VII. Вторая мировая война

Готов ли был СССР к войне?

Вокруг катастрофы 1941 года

Кто развязал Вторую мировую войну

Часть VIII. Культ личности Сталина и его апология

Часть IX. Феномен Хрущева

Часть X. Брежнев, Андропов, Черненко

Часть ХI. Общественное сознание советской эпохи

Часть XII. Культура и интеллигенция советского периода

Часть XIII. Советский человек как антропологическая катастрофа

Часть XIV. Политический портрет Ленина

Часть XV. Перестройка

Часть XVI. Причины краха СССР

Список литературы