Уинстон Лорд

Киссинджер о Киссинджере

Henry A. Kissinger, Winston Lord

KISSINGER ON KISSINGER

Печатается с разрешения автора и литературного агентства The Wylie Agency (UK) Ltd.

© Henry A. Kissinger, Winston Lord, K.T McFarland, 2019

© Preface. Henry A. Kissinger, 2019

© Перевод. В. Верченко, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Посвящается Бетт

Предисловие Генри А. Киссинджера

Все поэтому зависит от наличия концепции будущего.

Через два года после того, как я написал, что этот принцип должен определять внешнюю политику США, президент Никсон попросил меня стать его советником по национальной безопасности. Все было очень неожиданно для меня, если принимать во внимание характер наших взаимоотношений друг с другом. Но главным принципом проведения внешней политики было одно убеждение, которое мы с Никсоном разделяли.

В 1969 году администрация Никсона получила в наследство крайне опасную обстановку, как у себя в стране, так и за рубежом. Мы стремились справиться с этими проблемами, используя стратегическое видение. Несмотря на то что я много писал о нашей работе, этот экскурс является неформальным и устным; это мой единственный устный рассказ. Я не ожидал его продолжения. Уинстон Лорд и К. Т. Макфарлэнд убедили меня принять участие в часовом интервью, чтобы снять серию видеороликов о внешней политике Никсона. Их подготовка и общий настрой привели к тому, что состоялось еще пять сеансов.

Как и все устные истории, это краткий экскурс в моей истории. Я совершенно не пытался быть этаким самокритичным. Мои собеседники были моими коллегами и друзьями на протяжении многих лет. Но они исследовали спорные моменты. Их целью было отразить мои взгляды на ключевые внешнеполитические проблемы в период с 1969 по 1974 год и сделать это так, чтобы заинтересовать сменившие нас поколения, для которых этот период мог бы показаться древней историей.

Это, однако, больше, чем воспоминание о каких-то крупных датах. Дается представление о моих отношениях с президентом Никсоном, об искусстве лидерства, о переговорах и выработке внешней политики. Благодаря источнику этих интервью они охватывают только мои годы службы при президенте Никсоне, который после блестящего переизбрания был готов к действительно многообещающему второму сроку, особенно во внешней политике. Мы открыли Китай. Мы достигли прогресса в отношениях с Советским Союзом. Мы стремились решать вопросы на Ближнем Востоке. Но Уотергейт, отставка Никсона, размывание исполнительной власти и возрождение контроля и опеки со стороны конгресса выдвинули огромные требования к усилиям администрации Форда, направленным на поддержание авторитета Америки. При президенте Джеральде Форде нам удалось сохранить направленность наших отношений с Пекином и Москвой, прогресс на Ближнем Востоке, перестроить нашу политику в южной части Африки и исследовать предстоящие вызовы в глобальной повестке дня.

Хотя многое изменилось с той эпохи, большая часть руководящих принципов того времени остается актуальной и сегодня. Некоторые из них должны быть пересмотрены заново. Внешняя политика США должна строиться на основе стратегических планов, а не зависеть от реакции на отдельные события. Государственные деятели должны принимать смелые решения, руководствуясь несовершенной и зачастую неоднозначной информацией. На переговорах отправной точкой Соединенных Штатов Америки должно быть четкое изложение их потребностей и понимание истории, культуры и целей партнера.

Прежде всего неизменной осталась незаменимость американского лидерства в мире. Выполнение этой задачи заставляет нас учитывать наши интересы и ценности – как я писал в своей первой книге «Восстановленный мир» более полувека назад, чтобы «попытаться примирить то, что считается справедливым, с тем, что считается возможным».

Генри А. Киссинджер

Вступление

Эта книга является письменным вариантом одной и единственной устной истории Генри Киссинджера, и произошло все это более или менее случайно.

Несколько лет назад, было это еще в 2014 году, К. Т. Макфарлэнд и я договорились направлять работу нескольких внешнеполитических групп для форумов по наследию Никсона, совместного предприятия, проведенного под патронажем Фонда Ричарда Никсона и Национального управления архивов и документации США. Они были детищем сотрудника администрации Никсона Джеффа Шепарда, который организовал три десятка обсуждений по группам с участием бывших сотрудников Белого дома с целью рассмотрения идеологии и процессов, лежавших в основе различных инициатив внутренней и внешней политики администрации Никсона, – коллективной устной истории, если хотите.

Многие из участников этих групп уже записали свои индивидуальные устные истории, но не появлялись в групповом формате. Смысл всего этого состоял в том, что целое было бы величественнее, чем совокупность отдельных частей, что участники групп подкрепят воспоминания друг друга и, таким образом, создадут более полную картину. Мероприятия были записаны на пленку, показаны по телеканалу Американской сети кабельного и спутникового телевидения (Си-СПЭН), а видеокассеты были доступны через Фонд Никсона.

Кэтлин Троя и я провели четыре встречи по вопросам внешней политики с 2014 по 2015 год: «Возрождение Совета национальной безопасности», «Открытие Китаю», «Разрядка с Советами и переговоры по ОСВ» и «Вьетнам и Парижские мирные соглашения». Эти встречи вкупе с созданной ранее группой по Ближнему Востоку охватывали важные внешнеполитические инициативы – результат сотрудничества между Никсоном и Киссинджером.

Я написал общие схемы для каждой дискуссии, которые мы заблаговременно разослали участникам дискуссий для того, чтобы они смогли освежить свои воспоминания. К.Т. руководила дискуссиями так, чтобы побудить сотрудников поделиться своим собственным опытом и рассказать о своем личном вкладе. Изначальный план состоял в том, чтобы эти серии выступлений венчало часовое интервью с д-ром Киссинджером с его размышлениями относительно этих ключевых инициатив.

С этой целью К.Т. и я 25 декабря сели с д-ром Киссинджером в его кабинете. У него феноменальная память, особенно если учесть, что ему уже за 90 лет, а мы просили его вспоминать события, случившиеся полжизни тому назад. По мере приближения этого часа к концу мы поняли, что всего лишь сделали первые шаги. А посему мы уговорили д-ра Киссинджера дать второе интервью… и третье… и т. д. Он пересказал стратегические цели и важные вехи, перемежая их своими анекдотами. Интервью стали больше похожи на беседу старых друзей и коллег, а истории, рассказанные д-ром Киссинджером, казались настолько свежими, как будто они случились всего лишь накануне.

В самом начале нашего контакта д-р Киссинджер сообщил, что он никогда не давал интервью для устной истории, что нас удивило, поскольку он давал сотни интервью на протяжении десятка лет и он явно одна из самых выдающихся фигур в области национальной безопасности за послевоенный период. Поэтому мы попытались выделить наши серии обменов для того, чтобы выйти за пределы того времени, когда Киссинджер работал в правительстве, и включить его воспоминания о дипломатии, национальной стратегии и, в конечном счете, о лидерстве. В общей сложности мы провели шесть интервью с д-ром Киссинджером на протяжении года, завершив работу в 2016 году.

Мы оба понимали историческую значимость нашего проекта – большое и длинное интервью с Киссинджером, сделанное его собственными словами, по его инициативе, по памяти и с его собственных позиций. Но эти интервью были важны для нас также и в личном плане. Я все время был рядом с Киссинджером, вначале в Совете национальной безопасности, а затем в Государственном департаменте. К.Т. была самым молодым сотрудником аппарата Совета национальной безопасности, вначале работала неполный рабочий день секретарем в ночную смену во время ее учебы в вузе, а затем его помощником по научной части. Наша дружба с д-ром Киссинджером уже насчитывает сегодня полвека.

Уроки, которые мы оба усвоили, работая на д-ра Киссинджера, формировали наше собственное мышление на протяжении десятилетий, в то время как мы оба продолжали отстаивать позиции национальной безопасности в самом правительстве и за его пределами. Я стал президентом Совета по международным отношениям США, послом в Китае и помощником государственного секретаря. К.Т. продолжала занимать руководящие должности в сенатском комитете по обороне, в Пентагоне, как аналитик теленовостей и автор редакционных статей, а в последнее время как заместитель советника по национальной безопасности. Мы, как и очень многие другие, пользовались возможностью десятилетиями подпитываться его мудростью.

Наши беседы с д-ром Киссинджером показали, почему, уйдя из правительства 40 лет тому назад, он по-прежнему сохраняет свое влияние как популярный автор книг, эксперт и наставник. На протяжении всего этого периода он встречался практически со всеми выдающимися американскими и международными руководителями, и они продолжают стремиться заполучить его совет. Налицо проявление опыта, стойкости и авторитета.

Данная книга представляет собой стенограмму тех шести видеокассет с описанными выше интервью. Большая часть вопросов была задана К.Т., а почти все комментарии сделаны мной.

Я очень высоко ценю самоотверженную роль Джеффа Шепарда и Джонатана Мовройдиса из Фонда Никсона в деле выпуска и технической обработки видеокассет.

Я также признателен великолепному аппарату сотрудников д-ра Киссинджера. Тереза Аманти, Сара Чандлер, Джесси Лепорин и Мередит Поттер провели нас через стадии, связанные с видео и книгами, выкроили время в сумасшедшем графике бесчисленных встреч Киссинджера и скоординировали все его многочисленные требования. Что касается Терезы, она также каким-то образом справилась с удивительной проблемой, вызванной расшифровкой и представлением таинственных каракулей Киссинджера.

Мои теплые слова признательности и благодарности моему литературному агенту Эндрю Уайли, известному представителю блестящих авторов художественной и научной литературы, включая д-ра Киссинджера. Его мощная команда в составе Кэйт Какурис и Джессики Кэйлиган с большим мастерством провела меня через весь этот процесс.

Для меня большая честь быть изданным такой выдающейся фирмой, как «Сент-Мартинс» пресс. Я в неоплатном долгу перед Адамом Беллоу, который всячески продвигал эту книгу, и перепечатка которым ее в книжном издательстве «Ол поинтс» стимулирует рациональный политический и культурный диалог, так остро необходимый в Америке. Алан Брэдшоу, Кэтрин Хэйглер, Кевин Рейли и Билл Уорхоп сформировали, откорректировали и фактически спроектировали этот том с огромным талантом и самоотверженностью.

Но более всего я хочу выразить мою глубокую благодарность К. Т. Макфарлэнд, сопродюсеру этого тома. Мы сотрудничали без проблем в течение четырех лет, начиная с руководства группами по внешней политике во время интервью Киссинджера и кончая превращением стенограмм в эту книгу. Она сыграла главную роль в приведении в порядок записанного на пленку и отпечатанного текста с видео, в формировании этого вступления и выдвижения вопросов Киссинджеру. Она была великолепным организатором обсуждений, задавала вопросы и была мастером слова, как, впрочем, отличным партнером.

Кэтлин Троя высказала свое мнение относительно того, что ей удалось услышать от Киссинджера. Я включил ее соображения в текст ниже.

* * *

Перед тем как войти в администрацию Трампа в качестве заместителя советника по национальной безопасности, я проконсультировалась почти с двумя десятками бывших сотрудников Совета национальной безопасности и просила их дать мне советы по вопросам политики и способов ее проведения. Несмотря на то что я делала это с учетом новой эры, сравнения подходов различных администраций к вопросу о проведении внешней политики были вполне естественными. Опыт Никсона/Киссинджера выделялся особо.

Многие новые администрации приступают к работе и сразу же начинают проводить обзор существующей политики национальной безопасности, имея в виду привнести свой собственный отпечаток в эту политику. Иногда полностью меняют все направление, иногда они просто возятся вокруг да около существующей политики. Но многие относились к внешней политике как к серии автономных, индивидуальных отношений, отделенных от наших двусторонних отношений с другими странами.

Никсон и Киссинджер видели во внешней политике государственную стратегию, в которой двусторонние отношения взаимосвязаны и взаимозависимы. Это было так, как будто они играли в трехмерные шахматы, в которых каждый шаг на мировой шахматной доске будет иметь эффект второго и третьего порядка на другие страны. Я знала Киссинджера на протяжении нескольких десятков лет. Однако во время этих бесед я была поражена блеском его ума в работе, особенно тем, как он стал обсуждать одно решение, принятое в конце 1960-х годов. А затем он объяснил, как они принимали во внимание то воздействие, которое оно должно было оказать на другую страну, возможно, несколько лет спустя и на другом конце света. Заглядывая в будущее таким вот образом, Никсон и Киссинджер могли видеть возможности и опасности, которые другие могли бы и упустить, и могли использовать их на пользу Америке.

Многие руководители рассматривают внешнюю политику только с точки зрения того, что хотят они сами, уделяя совсем мало внимания потребностям другой стороны. Никсон и Киссинджер пытались смотреть на вещи взглядом с другой стороны, принимая во внимание ее предубеждения, опасения и цели. Они признавали, что, независимо от опыта партнера по переговорам, ни одно соглашение не выдержит испытания временем, пока обе стороны не внесут свой вклад в его успех.

Никсон и Киссинджер никогда не упускали из внимания глобальную стратегию и воспринимали принимаемые ими повседневные решения как составную часть общего плана. Они могли придерживаться своего курса и не сходить с него, решая рутинные вопросы и кризисы, которые неизбежно возникают и вытесняют стратегические цели. Они избегали западни, в которую впадали многие администрации, когда сиюминутное вытесняет важное. Именно по этой причине внешняя политика Никсона/Киссинджера остается эталоном, согласно которому оценивались все последующие администрации.

* * *

Я написал краткое вступление к каждой главе, которое структурирует содержание и указывает на ключевые моменты. Стенограмма видеозаписи была отредактирована на предмет повторов, точности и гладкости при сохранении изначального содержания и атмосферы. Таким образом, материал читается как вдумчивый, но импровизированный разговор, а не как какой-то отлакированный письменный трактат. Мы верим, что будет внесен вклад не только в анналы истории, но что это также даст понимание будущим поколениям. Кроме того, это просто отличное чтение.

В то же самое время я признаю недостатки этой книги. Она не стала ни полным, ни критическим взглядом на годы пребывания у власти Никсона и Киссинджера. Будучи составленной на основе форумов наследия Никсона, она не охватывает службу Киссинджера во время администрации Форда, которая включала такие крупные дипломатические прорывы, как сирийские и второе египетское, челночные соглашения с Израилем, а также южноафриканская дипломатия, поддерживающая правление большинства на континенте и прокладывающая путь к независимости Родезии и Намибии.

Подобно всем устным историям, эта работа освещает события только с одной точки зрения. Сам Киссинджер написал несколько книг, всесторонне освещающих этот период. Никсон много писал после завершения президентства. В архивах имеется много памятных записок, протоколов встреч и записанных бесед, с многих из которых недавно был снят гриф секретности. Историки и журналисты исписали бессчетное количество страниц по этому периоду. Имеются десятки длинных биографий Никсона и Киссинджера, как хвалебных, так и критических.

Хотя на этих страницах много свежего материала, его цель состоит не в том, чтобы конкурировать с ранними работами. Вместо этого мы приводим читателя в комнату вместе с нами, чтобы послушать самого Киссинджера: его собственные слова, сказанные четыре десятилетия спустя, – мотивировки и решения по поводу некоторых из главных проблем той эпохи. Тут дается возможность послушать, как высокопоставленные государственные деятели нашей страны размышляют над более широкими концептуальными темами.

Мы проделали все это с упором на историю и для более молодого поколения. Мы уже деды и прадеды, и мы считаем эти события древней историей с учетом прошедших тысячелетий и, более того, просто старыми книгами, пылящимися на полке, просто сносками к их собственной занятой жизни.

Для меня те времена были всепоглощающими. Этот проект дал мне возможность самому немного поразмышлять.

* * *

«Агония и экстаз». Таков итог моей одиссеи с Генри. Какими бы ни были мои периодические муки, я всегда разделял мнение Альбера Камю: «Одной борьбы за вершину достаточно, чтобы заполнить сердце человека». Я в большом долгу перед Генри не только за открывшиеся виды, но и за само карабканье вверх.

Пространство и масштаб ограничивают меня несколькими штрихами.

Развивая мои перспективы и возможности, он также развивал мое терпение и укреплял мои нервы. Дразня меня фразой: «Это самое лучшее, на что ты способен?», с лукавой улыбкой, еще до того, как фактически прочитал мои материалы. Он с презрением относился к сюсюканью с целью поддержки. Звонил по воскресеньям, чтобы потребовать работы над речью, как раз когда футболисты «Вашингтон Редскинз» начинали свою игру. Отвергал мой вариант проекта «Белой книги» по Камбодже на 40 страниц за два дня до крайнего срока, определенного президентом. Работа 80 часов в неделю, без праздников, дней рождения и юбилеев.

И да, Генри был склонен к вспышкам гнева в отношении своих сотрудников. Но, учитывая серьезность и важность событий, это было вполне понятно. Более того, он обычно находил способ вернуться к старой истории с робким жестом, чтобы загладить свою вину.

Короче говоря, крики Генри превосходили его истинную степень раздражения.

За маской Генри скрывался великодушный нрав. Он был не только моим наставником и мучителем, но и дорогим другом.

Генри страдал. Те, кто со всем соглашаются, настоящие глупцы: он выбрал меня своим специальным помощником, прочтя несколько моих документов, в которых ставится под сомнение политика, которую президент и он проводили. Затем Генри защитил меня от президентского гнева из-за моего первого самостоятельного всеобъемлющего доклада по Лаосу.

Он открыл для меня двери на эксклюзивный саммит в Запретном городе. Он пригласил меня завтракать наедине с одним полуголодным протестующим у ворот дома № 1600 по Пенсильвания-авеню. Он включил меня в число немногих гостей, когда женился на своей любимой Нэнси. Он наградил меня, как представителя сотрудников, высшей наградой Государственного департамента.

Генри расширил мои горизонты – и перспективы были величественными. Рукопожатие после прорыва к вьетнамскому миру в пышном парижском парке, когда менялась цветовая гамма. От жестких переговоров, через пьяный банкет на даче, до ядерной сделки в Кремле. Плодотворная речь о правлении большинства, которая вызвала слезные объятия одного африканского президента. Бесконечные челночные поездки между врагами на Ближнем Востоке в самом взрывоопасном регионе мира. Облет второй по высоте горы планеты в тайном путешествии к потрясшему мир открытию Китая.

Позвольте мне при помощи таких штрихов обрисовать характер Генри. В своем номере в отеле «Уолдорф» хладнокровно записывает речь в период хаоса, вызванного войной Судного дня, Йом Кипур. На борту самолета борта номер два, над облаками Атлантики, играя в шахматы сам с собой, размышляет над шагами для неизбежно предстоящих секретных переговоров с северными вьетнамцами. В своем углу западного крыла Белого дома, далеком от роскоши, радуется согласию Срединного царства открыть свои темно-красные ворота. Во время перелета на громоподобном вертолете в Кэмп-Дэвид оплакивает мрачные перспективы проигранной московской встречи в верхах.

Пропускает шарики для пинг-понга под золотыми крышами, вздымающимися к небесам. Указывая на люстру и с этаким дружеским озорством спрашивает советского министра иностранных дел, не там ли он спрятал записывающую камеру. Проверяет ночные результаты немецкой футбольной лиги перед тем, как заняться ежедневной сводкой для президента. Совершая экскурсию по Диснейленду, он мужественно взваливает на плечи моего еще не приученного к горшку сына.

Почти все взоры толпы в восточной комнате блестели, за исключением глаз беженки от Холокоста с Библией в руках, которой ее сын запретил плакать, когда он стал первым государственным секретарем еврейского происхождения.

Благодаря Генри я чувствую то же, что чувствовал сержант Киссинджер, когда писал своим родителям из послевоенной Германии: «Мы думали, что сдвинули миры и отдали нашу молодость чему-то большему, чем мы сами».

* * *

Для меня большая честь была сотрудничать в этом деле с такой выдающейся фигурой в американской дипломатии.

Генри не лишен недостатков. Кто идеален? В стихотворении «Гимн» Леонарда Коэна «Забудь свое идеальное подношение» говорится: «Во всем есть трещина. Именно в нее проникает свет». Я верю, что история «зазвонит в колокола» его наследия.

События – и их главный герой – на этих страницах вызывают в памяти исторический период в моей жизни и уникальный период в жизненном пути нашей страны.

Глава первая

Государственная деятельность

Государственная деятельность требует видения долгосрочных целей и смелости для принятия зачастую очень мучительных решений на пути к их достижению.

Что касается тактики, то до президента доходят те решения, которые касаются весьма рискованных дел, – в противном случае они будут решаться на более низких уровнях. По вопросам стратегии, как написал Киссинджер, это более сложная задача – разобраться с роковой гипотезой. Когда простор для действия наибольший, знание страны ограниченно или неоднозначно. Чем больше известно, тем меньше простора для маневра. И чем больше оценки отличаются от общепринятых, тем более сильной будет изоляция.

Президент Никсон обратился к враждебной державе, не имея никаких гарантий относительно ее реакции или мнения американской общественности. Он пошел на риск в отношении важной и плодотворной встречи в верхах, приказав провести важные военные операции. Он преодолел военную направленность позиции противника, чтобы поставить американский дипломатический флаг в таком неспокойном районе.

Повсеместно основной принцип президента состоял в том, что, поскольку вы платите ту же цену за полумеры, вы должны предпринимать смелые шаги.

* * *

Д-р Киссинджер, вы обладаете опытом величайшей широты и глубины охвата в делах на мировой арене. По существу, вы знали каждого крупного руководителя, государственного деятеля и дипломата на протяжении нескольких десятилетий как в Соединенных Штатах, так и за рубежом. Вы видели хороших, плохих, успешных и неудачников. В ретроспективе какие качества при осуществлении руководства, на ваш взгляд, являются самыми важными?

Прежде всего следует спросить: что, как предполагается, этот руководитель должен делать? Любой руководитель имеет ряд практических проблем, которые навязаны, и те, которые вызваны разными обстоятельствами, и это я бы назвал тактическим уровнем. Помимо этого, перед ним стоит задача привести его общество с того уровня и состояния, в котором оно находится, на тот уровень и в то состояние, в котором оно никогда прежде не находилось. В этом состоит проблема лидерства – встроить возникающие обстоятельства в видение будущего.

В том, что касается первой задачи, все зависит отчасти от внутренней структуры общества, а частично от определенного тактического мастерства.

В том, что касается самого руководства, самыми необходимыми качествами являются характер, то есть сила духа, и смелость. Сила духа необходима постольку, поскольку решения, которые являются действительно крутыми, принимаются на уровне 51 к 49. Очевидные решения принимаются в процессе бюрократических рассмотрений. Но когда речь идет о рискованных вариантах, это означает, что вы приняли решение идти по какому-то одному пути, а не по другому. Поэтому вам потребуются моральные силы для принятия решения, по которому, по определению, у вас почти не будет большинства, потому что вы имеете дело с незнакомой ситуацией. И вам потребуется смелость для того, чтобы пройти в одиночку часть этого пути.

А сейчас вы, разумеется, скажете: «А что насчет ума?» Я бы сказал, что вам понадобится минимум разума для того, чтобы понять проблемы. Вы всегда можете нанять разумных людей, но не сможете нанять силу духа.

Когда вы говорите о силе духа, о характере и необходимости принимать крутые решения, те решения принимаются великим руководителем самостоятельно или после консультаций, или против желания советников?

Это на самом деле зависит в значительной степени от личности. Исходя из моего опыта изучения истории, могу сказать, что бо́льшая часть ключевых решений носит личностный компонент, так что вы можете сказать, что они были приняты самим этим руководителем. Но вполне возможно, что руководитель получает моральную поддержку от группы друзей и советников, которым он действительно доверяет. В какой-то степени сам бюрократический процесс может помогать ему, но только на 49 процентов, а не на 51 процент.

Что происходит, когда решение оказывается ошибочным?

Ну, когда решение оказывается действительно ошибочным, он должен проанализировать прежде всего причины того, что оно оказалось ошибочным. Потому что возникает искушение подправить то, что вы делаете, считать, что решение оказалось неверным, потому что вы не получаете то, что хотели получить, достаточно быстро. А посему вы пытаетесь удвоить свои усилия, чтобы ускорить этот процесс. Или обнаруживаете какие-то конкретные слабые места в этом процессе. Но руководители должны быть восприимчивы к более фундаментальным переоценкам. Это первое, что вы должны были бы попытаться сделать.

Самое смелое и трудное – это признать, что ты сам сделал неверное суждение в каком-то деле, а затем направить все силы и оказать поддержку переоценке этого решения. Но мы никогда не оказывались в таком положении. У нас было то, что не срабатывало, но у нас не было такого курса, о котором мы бы сказали, что «это направление ошибочно».

Иногда возникали тактические корректировки.

Не могли бы вы поговорить немного о роли догадки, о том, что руководителю приходится действовать, не имея уверенности относительно того, что его ждет впереди по этому пути? Чем дольше вы ждете, тем увереннее становитесь относительно будущего, но тем меньше гибкости у вас остается на тот момент.

Большая часть ткани принимаемых решений основана на предположениях. Вы должны сделать оценку, которую не сможете подтвердить как правильную, когда ее делаете. Вы об этом узнаете только по прошествии времени. И чем больше ваша оценка отличается от общепринятого мнения, тем более изолированным вы будете себя ощущать. Но, как правило, к тому времени, когда вы будете знать все факты, будет уже слишком поздно влиять на них. Так что искусство управления состоит в том, чтобы решения принимались именно тогда, когда вы обладаете достаточным количеством фактов, чтобы иметь возможность предположить, что будет правильно сделать, не так быстро, чтобы отказаться от всего, и не так поздно, чтобы оказаться в застое.

Вы вместе с президентом Никсоном много размышляли о статус-кво, традиционности – касалось ли это отношений с Китаем, с Россией, с Ближним Востоком, – и вы пересмотрели их. Вы воспользовались этой возможностью, чтобы переформировать, перестроить американскую внешнюю политику. Расскажите нам об этом процессе. Знали ли вы, что вы делаете это? Или вы просто воспользовались ситуацией, такой, какой она стала складываться? Или у вас было какое-то великое видение, типа «Мы хотим оказаться в такой ситуации через 20 лет?».

Если вы посмотрите на весь ход вещей, то у нас был очень активный межведомственный процесс, во время которого мы задавали подобного рода вопросы. Но межведомственный процесс на самом деле подтолкнул нас естественным образом к проблемам, которые следовало решать за короткий промежуток времени. Это присуще природе бюрократического аппарата, который ежедневно получает тысячи телеграмм и должен составлять ответы на них.

Что выделяло взаимоотношения Никсон – Киссинджер, так это, для начала, то, что Никсон не любил бюрократические обсуждения. На уровне тактических решений он проявлял интерес, но вникал не очень глубоко. И Никсону совсем не нравились бюрократические перепалки, поэтому он сосредоточивал свое внимание на дискуссиях по долгосрочным целям. Что он пытался сделать? Я был ученым, который писал книги по этим же темам с исторической точки зрения, а именно то, чем люди, как правило, не занимаются каждую неделю, но как раз о том, как великие руководители анализируют ситуацию.

Итак, это оказалось удачной комбинацией. И мы с Никсоном провели вместе часы, задаваясь вопросами: «Что мы пытаемся сделать? Чего мы пытаемся достичь?» Я никогда не встречался с Никсоном до его избрания президентом, но у нас обоих была одна и та же мысль, скажем, о Китае. Он написал статью. Я готовил материалы для Рокфеллера в таком же ключе. Поэтому мы изначально были заодно в том, что мы должны открыться Китаю. Мы проанализировали это таким образом, который оказался уникальным или особенным в американском процессе.

Летом 1969 года мы были в курсе того, что у китайцев есть все основания бояться советского нападения. И сам по себе факт такой осведомленности был удивителен для администрации Никсона, потому что мы изучали сообщения о советско-китайских столкновениях, которые попали в поле нашего внимания многими путями, но по большей части потому, что советский посол продолжал сообщать нам о них. Из этого мы сделали вывод, что, поскольку обычно Советы не информируют нас о своих пограничных проблемах, значит, они планируют нечто такое, для чего они хотят создать предлог. И мы изучили эту проблему, мы изучили, откуда нападения происходили, и тому подобное.

Главное, как сказали мы друг другу, «возможно, нам придется принимать решение. Советский Союз может напасть на Китай этим летом. У нас нет отношений с Китаем. Они сохраняют постоянную враждебность. Они нападают на нас по дипломатическим каналам и повсюду, так в чем наш интерес в этом конфликте?». И мы решили, и это, разумеется, означает, что Никсон решил, что поражение Китая будет не в американских национальных интересах и что поддержка России будет не в американских национальных интересах. На самом деле в национальных интересах будет помешать России. Поэтому нам нужно было найти какие-то средства для выражения этой идеи. И мы попросили (Эллиота) Ричардсона, заместителя государственного секретаря, и (директора ЦРУ) Ричарда Хелмса выступить с речами. По каким-то причинам это попало на заседание кабинета министров, а не на заседание СНБ, что означало, что большинство народа не могло понять, почему мы вообще-то обсуждаем это дело. Но те два выступления состоялись, в них было сказано, что, если начнется война, это будет печальное событие. Это означает, что мы окажемся вовлеченными, по крайней мере, в политическом плане. Это было серьезное решение, принятое Никсоном. Я не знаю никого другого, кто мог бы сделать такое.

Все самые лучшие эксперты по России того времени предупреждали вас и Никсона о том, что, если мы откроемся для Китая, мы подорвем наши отношения с Москвой. А случилось как раз противоположное.

Именно. Очень интересное происходит в бюрократическом аппарате, они посчитали это глупым шагом. Некоторые действительно ведущие ребята, спецы по России (Чарльз Юстин) Болен и (Льюэллин) «Томми» Томпсон, затребовали встречу с Никсоном. Оказалось, что они достаточно прозорливы, потому что сказали: «Мы наблюдаем ваши различные шаги, и мы заметили некоторые предложения, которые были сделаны по снятию ограничений на торговлю». А то были всего лишь ничтожные предложения, речь шла о том, чтобы позволить туристам покупать в Гонконге китайские товары на сумму 50 долларов США. Но они заметили это, и они сказали: «Мы хотим предупредить вас, что Советский Союз не примет такого рода внешнюю политику и что вы, возможно, начинаете войну с Советским Союзом». Это никогда не входило в нашу систему; мы никогда не работали через такую систему.

А оказалось также, что открытие Китаю немедленно улучшило наши отношения с Москвой.

То есть произошло совершенно противоположное тому, о чем они предупреждали.

Не тогда, а позже, в 1971 и 1972 годах.

Правда. Выступления, которые я упоминал, прозвучали летом 1969 года.

Потом, между 1969 и 1971 годами, была пауза на информацию в открытой печати, но в это же время велась очень активная дипломатия, при помощи которой мы вначале изучали каналы связи, а потом уже сами стали использовать каналы. После того как я вернулся из Китая в июле 1971 года, перед тем, как Никсон выступил с речью, объявлявшей об открытии, мы проинформировали советского посла, в попытке предотвратить выражение советской реакции в том духе, который был обрисован советологами, как это было описано ранее. Мы сказали фактически так: «Мы хотим вести такого же рода общие дискуссии с Советским Союзом, но мы предупреждаем вас, что, если вы сделаете что-либо серьезное, что-то конфронтационное, это не заставит нас свернуть с выбранного пути и даже приведет к удвоению наших инициатив». Ответ был совершенно противоположным тому, о котором нас предупреждали эксперты. Ответ был таков, что советский посол (Анатолий) Добрынин приехал в Сан-Клементе и предложил провести встречу в верхах между Брежневым и Никсоном.

Мы провели московскую и пекинскую встречи на высшем уровне одновременно. Наша основополагающая стратегия заключалась в том, чтобы быть намного ближе к Советскому Союзу и Китаю, чем они сами друг к другу. Советы неверно истолковали наши первоначальные попытки начать готовить советский саммит, потому что они не знали о китайском саммите.

И мы предлагали его Советам еще до китайцев.

Мы предложили им встречу в верхах, и они могли бы на самом деле провести ее первыми. А они продолжали играть с нами и выдвигать разные условия. И вплоть до июля 1971 года, когда я собирался в Китай, Советы могли бы провести встречу в верхах первыми. Но они настаивали на предварительных условиях, особенно в том, что касалось Германии.

Когда мы летели в Китай во время секретной поездки, Аль Хэйг позвонил мне в Таиланд и завуалированно, но так, что никого не смог бы обмануть, сказал, что Советы в очередной раз отклонили проведение встречи в верхах и обусловили ее проведение ратификацией германских договоров и успехом берлинских переговоров.

Поэтому мы держали вопрос о советском саммите открытым и, вероятно, могли бы провести его первым, поскольку он несколько увеличил бы прессинг в отношении Китая. Но потом, когда Россия сыграла свою игру, мы ускорили подготовку китайского саммита. И к тому времени, когда Добрынин пришел с визитом ко мне, когда я находился с Никсоном в Сан-Клементе, а это было примерно в середине августа, он предложил провести встречу на высшем уровне, говорил о необходимости встреч и о необходимости моей поездки. Вот так фактически открытие Китаю способствовало открытию Москве, и наоборот.

Фактически берлинские переговоры и переговоры о контроле над вооружениями тоже ускорились именно тогда же.

Одним из наших активов было то, что с русскими было много переговоров, которые находились в подвешенном состоянии. В их числе переговоры о контроле над вооружениями. Еще одни велись относительно берлинского урегулирования. Переговоры о контроле над вооружениями были такой сложности, которая была описана (виконтом) Пальмерстоном, бывшим (в середине XIX века) британским премьер-министром, по поводу одной европейской проблемы, названной шлезвиг-гольштейнским вопросом. Он говорил, что только три человека понимали его. Один уже умер. Второй в сумасшедшем доме. А он сам был третьим, но уже забыл, в чем там дело.

А тогда произошло то же самое с вопросом о Берлине. Одним из наших козырей было то, что Россия заключила соглашение с Федеративной Республикой Германией, которое некоторым образом признавало Восточную Германию, но не могло быть ратифицировано в Германии до тех пор, пока не будет подписано берлинское соглашение, которое гарантировало бы доступ в Берлин. А это уже было вопросом четырех держав. С германской стороны советником (Вилли) Брандта был Эгон Бар, который занимался делами России в аппарате канцлера.

Бар и я встретились и установили систему, в соответствии с которой он и Белый дом как бы продвигались вперед на несколько шагов, а затем мы ставили весь процесс обратно в рамки более представительного форума. Так был дан толчок сложным переговорам. Проходили трехсторонние переговоры, с участием немецкого канцлера, Никсона и (Леонида) Брежнева, за ними следовали переговоры группы четырех держав, в которую входили четыре оккупационные державы и Россия[1].

Тот факт, что у нас было вето в отношении берлинских переговоров, давал нам рычаг воздействия в связи с чем-либо, что было необходимо Советам. Таким образом, когда Никсон активизировал военные операции в ответ на вьетнамское наступление, за две недели до московского саммита в мае 1972 года Советам пришлось хорошенько подумать о том, что делать, чтобы не ставить под угрозу это сложное построение.

Итак, было два ограничителя в отношении Советского Союза: одним были проходившие берлинские переговоры, а вторым был тот факт, что мы проводили встречу в верхах с Китаем. Никсон был в состоянии подвергнуть блокаде Вьетнам и возобновить бомбардировки за две недели до встречи в верхах в Москве. А к концу лета мы добились урегулирования с Советами: соглашение по ОСВ на встрече в верхах и Берлинское соглашение. Вскоре после этого мы получили от вьетнамцев предложение, ставшее прорывом во вьетнамских переговорах.

Вернемся к теме государственного управления. То, что вы только что описали, как мне представляется, вызывает в памяти два других элемента. Один – представляет собой стратегию, как части пазла складываются в картинку. Не просто тактика, а взаимозависимая цепочка: то, что вы делаете в одной сфере, влияет на другую и ведет к более крупным целям. И второй – фактор смелости. Потому что, когда Никсон решил для себя вопрос о саммите с русскими, большинство его советников сказали: «Если вы бомбите Ханой и минируете Хайфон, вы потерпите крах на встрече в верхах и на всех этих соглашениях по контролю над вооружениями и Берлину». И он был вынужден фактически сказать, что «я не собираюсь отправляться в Москву, когда наши войска и южные вьетнамцы попадают под удары советского оружия и не предпринимают ничего в связи с этим». Итак, как мне представляется, то, что вы только что описали, как бы облекает в плоть некоторые из этих качеств государственного деятеля.

Да. Но главная вещь заключается в понимании того, что Никсон и я не просто сидели в своих кабинетах и делали все эти вещи. Шел живой бюрократический процесс. Мы проводили бесконечные встречи, на которых обсуждались все непредвиденные обстоятельства. Мы считали, что знаем, куда движемся. И если нам преграждала путь бюрократия, тогда мы следовали суждению Никсона. Мы не позволяли бюрократии мешать нам в достижении нашей цели. Это важный урок.

Да, потому что общее мнение таково, что бюрократии был полностью перекрыт кислород.

Вы не должны делать из этого вывод, что все, что нужно президенту, так это просто сидеть в своем кабинете и думать о чем-то важном. Те выводы были результатом широких дискуссий и внимательного анализа. Разница была в том, что, если Никсона загнать в тупик из-за бюрократических проволочек, он преодолеет препоны. И его принцип работы был таков: вы платите ту же цену за что-то сделанное наполовину, как если бы вы сделали что-то целиком и полностью. Так что если вы делаете что-либо, то лучше всего делать это целиком и полностью. У вас на самом деле нет выбора с тем, чтобы что-то делать наполовину.

Глава вторая

Подготовка благоприятной обстановки

Каждый новый советник по национальной безопасности имеет дело с двумя основными факторами – окружение, которое наследует его администрация, и президент, которому он служит. В то время как Киссинджер сталкивался с трудностями в стране и за ее пределами, он имел мощную поддержку в Белом доме.

Немногие периоды в современной американской истории были такими неспокойными, как конец 1960-х годов.

Дома страну раздирали страдания и гнев, раскол и отчаяние из-за мучительной войны, беспорядков и трех убийств. За рубежом авторитет Америки пал из-за всепоглощающего конфликта и экспансионизма Советского Союза. Когда профессор из Гарвардского университета Киссинджер был задействован Никсоном в качестве его советника по национальной безопасности, он был уже одним из ведущих американских историков и специалистом в области национальной безопасности. Новоизбранный президент Никсон сосредоточился на внешней политике, еще будучи как конгресменом, так и сенатором, а особенно когда он был вице-президентом. Никсон дополнил имеющиеся качества у Киссинджера и его сильные стороны, он обладал схожими стратегическими инстинктами, принимал смелые решения и поддерживал его тактические ходы.

Они оба договорились о разделении труда, и система СНБ была приспособлена к стилю работы президента. Они начали с жесткой, амбициозной внешнеполитической повестки дня.

* * *

Д-р Киссинджер, когда президент Никсон 20 января 1969 года принимал присягу, какова была обстановка в стране и за рубежом? То были беспокойные времена, и не только в Соединённых Штатах, но и за их пределами. Как вы оцениваете обстановку того времени?

Соединенные Штаты пережили три убийства. За год до этого состоялись разные бунты после некоторых событий. Прошли демонстрации во время национального съезда Демократической партии, их характер был таким, что была остановлена работа в Чикаго. За границей Советский Союз оккупировал Чехословакию. Всякие переговоры между Соединенными Штатами и Советским Союзом были прерваны. Вьетнамская война продолжалась уже пятый год. Так что царила тупиковая ситуация и хаос, и, чтобы не быть пристрастным, трудно было придумать что-либо конструктивное в связи с тем, что происходило. Разумеется, никакой речи о контактах с Китаем вообще не было. Ситуация была весьма хаотичной.

Я никогда не встречался с Никсоном до того, как он назначил меня в декабре 1968 года. Однажды мы поздоровались в течение трех минут в квартире Клер Бут Люс во время большого рождественского приема, когда он входил, а я уже уходил, но это был мой единственный контакт с ним. Я был главным советником по внешней политике его основного соперника Нельсона Рокфеллера, и был таковым на протяжении примерно 12 лет.

Так что это очень странно, что Никсон взял на себя смелость назначить человека, с которым он никогда не работал, и который принадлежал к оппозиционному лагерю, и у которого, как он точно знал, будет ключевой пост, поскольку он был полон решимости сам заниматься внешней политикой.

Если вы считаете, что я 15 лет своей жизни занимался тем, что пытался не допустить, чтобы он стал президентом, то удивляет сам факт, что он выбрал меня своим советником по безопасности.

Немного схоже с тем, как он наладил контакт с сенатором Мойнихэном по внутренним вопросам.

После того как он был номинирован на съезде в 1960 году, он просил меня поработать в его аппарате.

В 1960 году, в первый раз, когда он баллотировался против Кеннеди?

Да. Я отверг его предложение. А когда он был номинирован в 1968 году, он просил меня войти в его команду. И я вновь отказался, потому что был связан с Рокфеллером. А потом полгода спустя Никсон добивается выборов кандидатом в президенты, его выбирают президентом, и он назначает человека, которого фактически ни разу не встречал, который отвергал дважды его предложения до того и действительно не сказал ни одного доброго слова о нем. И он назначает меня советником по национальной безопасности.

Как Никсон расценивал ситуацию в мире? Как вы расценивали ситуацию в мире? Какие возможности маячили на горизонте?

У Никсона, конечно, был богатый опыт внутренней политики, которого у меня не было вовсе, и большой опыт понимания течений внутренней политики, а не только деталей текущего момента. Кроме того, когда Никсон сосредоточивал свое внимание на целях, он делал это с учетом собственного практического опыта и полученных им наблюдений, которые он высказывал при встрече с другими руководителями.

Подход Никсона к внешней политике был до чрезвычайности концептуальным. Это было поле деятельности, в которой он был более всего заинтересован. На нем он не сталкивался с элементами оппозиции, приписывавшейся ему из-за разных кампаний, в которые он был вовлечен. Никсон много путешествовал по миру, и поэтому, когда возникал какой-то вопрос, он мог ассоциировать его с какой-то личностью, с многими из которых он когда-либо встречался. Так что к любой проблеме Никсон подходил с одной точки зрения: каковым должно быть окончательное решение, к которому мы пытаемся прийти? Его очень волновали дискуссии по тактическим вопросам, хотя, разумеется, он проявлял к ним определенный интерес. Он полагал, что роль президента в том, чтобы заполучить окончательную цель.

Так что с самого начала он задавал вопрос: чего мы стремимся добиться в этом деле? У него был один главный принцип, который я часто цитирую и который заключается в следующем: вы платите ту же самую цену за то, что делаете что-то наполовину, как и за то, что делается полностью. В критических ситуациях люди говорят: «Ах, посмотрите на этих сумасшедших парней. Они всполошились из-за такой ситуации». Когда Никсон предпринимал такие шаги, они были рассчитаны на то, чтобы заставить противоположную сторону оказаться в положении, при котором она поняла бы, что дела принимают очень опасный поворот, и при котором она не хотела бы скатиться в кризис, делая незначительные шаги.

Мое мышление было взращено более всего на историческом и философском материале. Это означает, что я видел мир через призму аналогий к историческим ситуациям, которые изучал, и уроков, которые мог из этого извлечь.

Поэтому в этом смысле Никсон и я дополняли друг друга. Мы договорились, на чем сосредоточиться по отдельности. Но основы для этого соображения были различными для каждого из нас. Это еще один аспект, на который следует обратить внимание. Когда я появился, то был человеком, которого ассоциировали с главным оппонентом Никсона в Республиканской партии, а в Белом доме ставшим соратником Никсона на многие годы. Поэтому следует думать об этом как о моем назначении на должность руководящего сотрудника аппарата с самого начала, например первые три месяца в качестве главного сотрудника аппарата. По мере накопления опыта наши относительные вклады в дело становились более сопоставимыми. Но окончательное решение всегда оставалось за президентом.

Размышляя о стратегическом видении, которое вы и Никсон разделяли, поговорите с нами о том, как вы туда попали. Интересно, как вы стали формировать события, как вы, прежде всего, достигали тех целей. А затем давайте поговорим о ваших повседневных процессах, которые были необходимы, чтобы убедиться в том, что решения, которые вы принимаете, приводят вас к цели.

Никсон и я пришли к своей цели разными путями. Никсон по сути был одиночкой, поэтому он много читал. Кроме того, он чувствовал себя гораздо удобнее, когда путешествовал за границу и беседовал с руководителями, потому что они не были вовлечены во внутренние споры, которые как-то его характеризовали. Поэтому он выработал на протяжении многих лет некоторые очень вдумчивые идеи по оперативным аспектам внешней политики. Я же, по различным причинам, сделал проблему мира и стабильности предметом моего умственного интереса. Итак, я читал, изучал и писал книги на эту тему, но никогда не был сильно задействован в принятии тактических решений.

Поэтому получилось хорошее сочетание. Никсону требовалось много времени на обдумывание решений, но он действовал очень смело при принятии тактических решений. Я знал исторический контекст лучше, чем он, а посему мог добавить перспективы. При всяких россказнях, которые можно прочесть про Никсона и меня, у нас никогда не было крупного политического столкновения. Можете ли вы припомнить хоть одно?

Нет. Парочка тактических случалась, например, как сильно надо было заставить русских оказать давление на Ханой, прежде чем вам приходилось принимать какие-то решения с ними, но это все было тактическим.

Перед моими поездками на переговоры я писал Никсону обстоятельные справочные материалы об истории вопроса, вариантах, о том, что предполагал делать. И он во всех случаях читал их и делал пометки на полях. Как только я приступал к делу, то писал ему отчеты каждый вечер. Я не припомню много примеров, когда он что-либо передумал бы, и ни одного, когда он передумал бы по тому вопросу, которым мы занимались.

Могу привести вам важный пример. После секретной поездки в Китай в июле 1971 года мы договорились о поездке Никсона в конце февраля. Но мы считали, что очень опасно организовывать встречу Мао с Никсоном без подготовки, потому что риск разногласий был слишком велик. Поэтому я поехал в Китай в октябре, за четыре месяца до визита Никсона, для того чтобы определить, сможем ли мы договориться о контурах коммюнике. Я передал проект в его традиционной форме, подчеркивая договоренности. А у Мао была иная концепция, переданная через (премьера) Чжоу (Эньлая). Он предложил перечислить расхождения, потому что так было больше доверия к содержанию, а потом уже подчеркнуть достигнутые договоренности.

Мы сидели там без средств связи. Я мог бы отправиться домой. Но я был абсолютно уверен в том, что Никсон согласится со мной. Поэтому мы переиграли то, что собирались делать, приняли предложение Мао и привезли его Никсону. И он сказал: «Это потрясающе. Нам надо сделать именно таким образом». Он никогда не ставил под сомнение ни одну его строчку.

Так что это были совершенно другие отношения, чем сейчас, когда можно проводить видеосовещания.

Итак, в этом действительно была суть отношений между Никсоном и Киссинджером: у вас было стратегическое видение, которое вы с ним разделяли, он дал вам большую свободу действия в деле выяснения, как достичь этого стратегического видения, а затем одобрял ваши действия и поддерживал вас на протяжении всего времени.

Но надо понимать, что мы не изобретали все это. У нас было много ведомственных материалов, но мы не позволяли сдерживать себя сугубо бюрократическими проволочками, когда приходили к выводу о необходимости что-то сделать.

А пока, в самом начале, мы потратили какое-то время на организацию всей системы. Никсон определил генерала (Эндрю) Гудпастера, который был начальником секретариата Эйзенхауэра, в помощь в этом деле. У Никсона не было детально разработанного мнения о том, какой точно должна быть структура, за исключением того, что он принимает окончательное решение по внешней политике. Поэтому генерал Гудпастер и я отправились с визитом к Эйзенхауэру, с которым я прежде никогда не встречался. У меня было мнение ученого из Гарварда о том, что это была совершенно косноязычная личность, возможно, даже тугодум.

Он в то время был прикован к постели из-за серии сердечных проблем. Но он был чрезвычайно оживленным, с очень экспрессивным лицом и очень ясными мыслями. Поэтому обсуждение с ним было детальным, и он, Эйзенхауэр, начал его с фразы: «Одним основным принципом организации СНБ должен быть принцип, заключающийся в том, что Государственный департамент не должен руководить никакими межведомственными группами, потому, что они там не способны делать это хорошо, и потому, что Пентагон никогда не будет выполнять приказы, пришедшие из Государственного департамента».

Я стал спорить по этому вопросу. Я согласился с идеей о том, что этой организацией должен руководить Белый дом, но у меня не было плана. При Джонсоне Государственный департамент управлял межведомственным механизмом, тем, который существовал на то время. Поэтому на этой основе, на самом деле, я сказал бы, исключительно на основе сказанного Эйзенхауэром, Гудпастер подготовил план, а Морт Гальперин написал памятную записку о том, как должен был бы быть организован СНБ. Была задействована существующая географическая структура, а советник СНБ и сотрудники его аппарата определялись председателями собраний.

До этого существовали межведомственные группы, которые все возглавлялись заместителями государственного секретаря, ответственными за определенные регионы. Но следовало иметь в виду методы и стиль работы Государственного департамента, который в основном выдавал оперативные телеграммы, а не осуществлял стратегическое руководство, за исключением случаев, когда госсекретарь настаивает на том, чтобы сотрудники отдела политического планирования играли оперативную роль.

Кроме того, Генри, как вы намекали, Госдеп был сторонником особенных позиций, точно так, каким хотели быть Пентагон или экономические ведомства, в то время как Белый дом может быть бескорыстным посредником для президента.

Таким Никсон видел Совет национальной безопасности Эйзенхауэра, когда он был его вице-президентом, а Гудпастер был начальником секретариата Эйзенхауэра?

Да, так. И, таким образом, памятная записка, на основании которой создавалась система СНБ, была подготовлена по инициативе Гудпастера и одобрена Никсоном. Я был совершенно незнаком с бюрократическими баталиями тех времен. Я совершенно был не в курсе в отношении того, кто должен председательствовать и где. Ну, и потом, это стало большой проблемой, и люди из Государственного департамента стали сильно возражать, что усилило отдаление Никсона от них. И все это случилось в период между выборами и инаугурацией.

Итак, Никсон с самого начала знал, что хочет руководить американской внешней политикой.

Тут все было ясно. Он говорил об этом во время предвыборной кампании. Но когда вы говорите, что хотите руководить внешней политикой, то не знаете со всей точностью, что все это означает с оперативной точки зрения. Например, вопрос о том, кто дает добро финальным телеграммам или, по крайней мере, что президент оставляет для себя и что может быть передано другим странам. Поймите, девять десятых объема телеграмм не может никоим образом быть одобрено Белым домом, потому что он будет завален ими. Но Никсон с самого начала обозначил ясно, а я всеми силами поддержал его, по поводу того, что ключевые телеграммы должны получать добро Белого дома. А это вызывало некоторую напряженность.

Итак, чтобы перейти к техническому обеспечению этого дела или говорить об организационной структуре, как вы и Никсон использовали Совет национальной безопасности в качестве арбитражного органа между Госдепом, минобороны, минфином и ЦРУ?

Этот процесс занял несколько месяцев. Но на самом деле у нас была весьма систематизированная концепция, которая была выполнена с самого начала. Мы взяли в свои руки межведомственные команды. Это были группы, которые существовали для каждой темы или каждого региона. Как я сказал, мы не меняли их структуру, но поставили СНБ во главе. Вы сказали, в качестве «беспристрастного арбитражного органа», но мы не занимались внешней политикой по принципу наблюдения за процессом, в котором не участвуем.

Так, мы хотели быть уверенными в двух вещах. Что каждое ведомство будет услышано и что каждая точка зрения будет представлена, даже если она не была выработана в том или ином ведомстве. Бьюсь об заклад, но мы провели больше заседаний, чем при любой сопоставимой администрации, по вопросам вероятного направления нашего развития.

С самого начала у вас была эта серия памятных записок по вопросам национальной безопасности с просьбами к ведомствам направить необходимые данные и представить свои соображения.

Правильно. Мы начали этот процесс, рассылая вопросники по всем основным темам. Поэтому тогда мы проводили такие межведомственные совещания, и они все в чистом виде использовались на заседаниях СНБ. Но до начала любого заседания СНБ мы, сотрудники аппарата СНБ, готовили справочные материалы для президента. Обычно было два типа памятных записок. Была полная докладная записка, в которой формулировались все варианты, как мы их понимали, и история вопроса. И была итоговая памятная записка, в которой говорилось: «Это будет представлено вам на заседании СНБ и будет представлено вам в форме этих вариантов».

Встречи проводились таким образом, что на самой встрече не принималось никакого решения. Обычно встреча начиналась с того, что я обрисовывал варианты. В этом случае каждое представленное ведомство имело возможность высказать свое мнение о том, полностью ли мы в СНБ отразили его мнение. Никсон слушал все высказывания. Шла дискуссия, а затем Никсон уходил, чтобы изучить все варианты. Он обычно объявлял о своем решении в виде меморандума о решении СНБ несколько дней спустя.

Если я помню точно, документы, которые шли Никсону, включали исследовательские памятные записки, которые были довольно объемистыми. Но я бы сказал, 90 процентов из них он читал. Плюс итоговая докладная записка примерно на 5—10 страниц. Проходила дискуссия, затем встреча заканчивалась, а Никсон уходил и брал документы с собой.

Никсон как личность представлял тип людей, которые любят уединенность. Ему не нравились аргументы, высказываемые всеми подряд присутствующими без разбору, в которых ему надо было бы поддержать ту или иную сторону. Он любил выслушать довод, но предпочитал не участвовать в дебатах, в том смысле, что ему пришлось бы сказать: «Вы правы». Ему нравилось выслушивать все и обдумать все это, а затем уже высказать свое решение в письменном виде, почти как судьей Верховного суда.

Потому по практическим повседневным вопросам Никсону не нравилось встречаться с кучей народа, который не мог ничего добавить к его мыслям. Если сравнивать его со многими другими президентами, которых я видел, у него был более ограниченный график ежедневной работы и он больше времени проводил в своем убежище, созданном им в здании исполнительного управления.

Он проводил там время за чтением. Так, я мог видеть его, скажем, много раз на дню и, уж конечно, раз в день. Но там не было официального брифинга, когда мы гуляли бы по утрам и говорили: «Вот это то, что произошло в течение дня». Это был своего рода непрерывный разговор, потому что вероятность была такова, что в трех случаях из пяти он звонил мне в течение ночи или просил прийти поужинать. Поэтому это был продолжающийся разговор, который, как вы могли бы сказать, был разделен на основании того, что я буду управлять повседневным механизмом и сообщать ему о том, что случилось, и обобщать все. Он не хотел заниматься большим количеством технических деталей. Но поскольку речь шла о политическом вопросе, то он должен был знать его и хотел знать это дело. Китай был, конечно, главной проблемой. В этом вопросе он хотел бы знать все.

Мне показалось, что этот подход Никсона применялся, когда вы отправлялись на переговоры тоже, что вы направляли ему памятную записку по вопросам стратегии того, что он хотел добиться, а затем все детали переговоров оставлял на ваше усмотрение.

Ну, сначала никогда не планировалось, что я должен был бы делать на переговорах. Это не входило как-то в нашу изначальную договоренность. Но так получилось, что Никсон понял или пришел к такому пониманию, что я знаю детали бюрократической ситуации, а также знаю ход его мыслей.

Так что то, что сказал Уинстон, фактически соответствовало действительности. Мы составляли длинные памятки до моего отъезда, в которых мы говорили: «Вот вопрос, и он вот таким образом развивался, а вот к этому мы стремимся или будем стремиться». Затем мы писали отдельную служебную записку, в которой говорилось, «ниже то, что я намерен сказать, а тут то, как мы намерены отреагировать». Никсон, как правило, делал подробные пометки на них и комментарии, которые мы бы, конечно, учитывали. Но когда я уже был в пути, я отправлял ему ежедневный отчет, а он никогда не вмешивался. Я не могу припомнить ни одного такого случая.

Когда Никсон занимался такого рода процессом принятия решения, что вы сообщали министерству обороны, государственному департаменту?

В разных случаях по-разному. Изучение фактических альтернатив, по сути, возлагалось на все ведомства, потому что они были частью процесса принятия решения. Вы должны помнить, что это был период небывалых утечек. Так что наш процесс выработки вариантов, в ходе которого почти всегда имели место утечки, был очень открытым и прозрачным. Когда Никсон хотел прийти к какому-то решению, он тогда ограничивал количество участников.

Позвольте мне привести один пример. Приблизительно на четвертой неделе работы этой администрации, в субботу, состоялось заседание СНБ по политике на Ближнем Востоке. После встречи Никсон сказал мне: «Старику на самом деле очень понравится, если мы оба отправимся в Национальный военно-медицинский центр имени Уолтера Рида и проинформируем его по этому вопросу, сказав ему, в чем суть проблем». Итак, мы отправились, а я обобщил материал для Эйзенхауэра по итогам того, что случилось, и Никсон еще дал свою интерпретацию. Но он еще не принял окончательное решение. Это был воскресный вечер.

В понедельник утром весь материал о заседании СНБ был напечатан в «Нью-Йорк таймс» (заседание СНБ, о котором мы сообщили Эйзенхауэру, чтобы показать ему, что именно происходит). Мне позвонил помощник Эйзенхауэра генерал Шульц, который сказал: «Генерал хочет переговорить с вами». Эйзенхауэр использовал слова, которые я прежде с ним не ассоциировал, о том позоре, который случился, – все, что мы рассказали ему как сверхсекретную информацию, оказалось в газетах.

Тогда я сказал: «Вы обвиняете в этом меня?» Это привело к новому взрыву, когда он фактически сказал: «Держите чувства под замком. Вы работаете на свою страну». Поэтому потом я сказал: «Мы работаем всего шесть недель, и мы пытаемся проконтролировать эти утечки, но, как представляется, мы не в состоянии этого сделать». Это привело к чудовищному приступу ярости. Помните, ведь он находился в Национальном военно-медицинском центре имени Уолтера Рида с проблемами в области кардиологии. Я считаю, что его последними словами мне были следующие: «Молодой человек, это урок, который вы должны выучить. Никогда не говорите никому, что не можете выполнить работу, которая была вам доверена».

Глава третья

Открытие Китаю

Важнейшим внешнеполитическим достижением президента Никсона было открытие одной пятой населения мира. За полвека это изменило глобальную архитектонику и создало на сегодня наиболее логически обоснованные двусторонние отношения.

Теперь некоторые считают этот прорыв неизбежным, но это суждение серьезно затеняет политические реалии того времени. Вашингтон и Пекин провели жестокую войну на Корейском полуострове, а потом в течение двух десятилетий мы замкнулись во взаимной изоляции и вражде. Китай окрестил Америку своим заклятым врагом. Америка считала Китай более радикальным, чем Советский Союз.

Чтобы преодолеть эту пропасть, администрация Никсона двигалась по двум параллельным, взаимно подкрепляющим друг друга путям – в юридическом плане открыто сигнализируя об американских намерениях и устанавливая секретные прямые связи с Пекином.

Это скрупулезный, учитывающий все до мелочи процесс на протяжении двух лет достиг апогея во время секретной поездки Киссинджера в Пекин в июле 1971 года. Там в течение 48 часов две стороны согласились на проведение визита Никсона и проработали основные вопросы повестки дня.

* * *

Администрация Никсона и лично вы более всего известны за открытие Китаю. Никсон предвосхитил это за год до своего избрания в статье, которую он написал для журнала «Форин афферс», сказав, что Китай должен стать частью международного сообщества. Когда вы пришли в администрацию, у вас были те же самые мысли?

Так случилось, что мы оба оказались в администрации с мыслью о том, что это именно то, что мы хотели бы сделать. Никсон более всего размышлял о политическом значении подключения Китая к международной системе. В биографиях, которые были опубликованы, вы увидите, что на протяжении ряда лет, пока я занимался вьетнамскими мирными переговорами, я продолжал интересоваться китайско-советским спором. Так что я больше думал о том, как настроить Китай против России, хотя и не знал, как именно это сделать.

Я думал о Китае как о средстве, при помощи которого можно было бы уравновесить Советский Союз. Никсон думал, что, если будет построена международная система, Китай должен стать ее членом. Тут не было большой разницы. Это был результат имевшегося на то время у нас опыта. Мы оба решили довольно рано, что приложим усилия для того, чтобы вступить в диалог с Китаем.

Никсон направил вам памятку 1 февраля по этому вопросу, всего лишь через неделю после инаугурации.

Да. Это был твердый принцип, и мы оба, будете ли вы рассматривать его позицию или мою, полагали, что мы должны начать разговор с Китаем. Так что мы оба думали об этом.

Значение этого состоит в том, что Никсон сделал свою карьеру как антикоммунист. Кроме того, все считали, что китайско-советский альянс двух крупнейших в мире коммунистических стран был непоколебим. Когда вы и Никсон увидели, что в этом союзе может появиться трещина и произойдет открытие для США?

Мы реально укрепились в этой мысли, как я полагаю, примерно в апреле – мае первого года работы администрации в 1969 году. Прошел ряд столкновений советских и китайских войск на китайско-советской границе, и мы попросили представителей корпорации РЭНД проинформировать нас относительно значения этих столкновений. При получении карты мест этих столкновений оказалось, что большинство из них произошло вблизи советских опорных пунктов и далеко от китайских базовых центров, из чего мы сделали вывод о том, что, вероятно, именно Советы были зачинщиками.

Советы намного осложнили свою собственную позицию, информируя нас об этих столкновениях. Мы не привыкли к тому, чтобы Советы сообщали нам о своих проблемах. Потому тогда мы подумали: «Может, они пытаются создать повод для нападения на Китай». Позже оказалось, теперь мы это знаем из китайских документов, что китайцы восприняли это настолько серьезно, что отправили большинство своих министров в деревню.

Так, в течение лета 1969 года мы вырабатывали нашу позицию. Никсон и я спорили по одному вопросу: какой должна быть наша позиция в случае предположительного возникновения конфликта? Мы пришли к выводу, который был из серии связанных с необходимостью сохранения баланса сил: то есть, если не знаете, что делать, поддержите более слабого против более сильного. Как минимум, мы не хотели, чтобы Китай был оккупирован, как Чехословакия. Посему мы попросили некоторых руководящих работников в администрации – директора ЦРУ Дика Хелмса и заместителя государственного секретаря Эллиота Ричардсона – выступить со словами о том, что мы не останемся безразличными к любым попыткам захватить Китай. В то же самое время мы пытались найти место, в котором могли бы говорить или найти канал доступа к Пекину.

Я полагаю, что важно также напомнить народу, что у Соединенных Штатов не было дипломатических отношений с Китаем первые 20 лет.

А Китай фактически не имел дипломатов за рубежом, потому что они были отозваны во время «культурной революции». Мы отправились на похороны Шарля де Голля в апреле 1969 года. На приеме в Елисейском дворце Никсон сказал мне: «Китайский посол», который присутствовал там в качестве китайского представителя, «если увидите его стоящим в одиночестве одну минуту, подойдите к нему и скажите ему, что мы хотим переговорить».

Но этого так и не случилось, потому что посол никогда не оставался один. Я продолжал следить за какой-либо возможностью. Поскольку в этом мы не преуспели, пришли к мысли, что единственным другим местом, где это могло бы произойти так или иначе, была Польша, потому что там было предназначенное для этих целей место диалога с Китаем, хотя его не было в течение многих лет. Поэтому мы дали указание нашему послу в Польше – под «мы» я имею в виду, что я дал ему указание, разумеется, с одобрения Никсона, – чтобы он подошел к китайскому послу на следующем открытом мероприятии, каким бы оно ни было, и сказал, что мы хотим начать диалог.

Посол США подумал: «Это еще одна из этих дьявольских инициатив СНБ, выдвигаемых без ведома Государственного департамента», и он проигнорировал ее. Он был выдающимся человеком, между прочим, посол Вальтер Штоссель. Поэтому я попросил его вернуться в Вашингтон и прийти в Овальный кабинет. Никсон повторил указание, и Штоссель выполнил его во время показа мод в югославском посольстве. Китайский посол вообще не имел никаких указаний, поэтому он убежал, а наш посол побежал за ним и вручил ему эту просьбу.

Вы знали, что хотите установить отношения с Китаем, но у вас не было способа установить связь. Вы попытались это сделать на приеме в Париже на похоронах де Голля. Вы пытались это сделать через американского посла на приеме в Польше.

А также и через Румынию.

Итак, как вам удалось связаться с китайцами?

Ну, мы также пытались использовать французский канал. Мы отправили человека, который, как мы знали, был близок к де Голлю и был послом в Ханое, а поэтому знал коммунистическую сторону во вьетнамской войне. Мы так никогда не получили ответа и с этой стороны тоже. Так или иначе, во время мирового турне летом 1969 года Никсон переговорил с пакистанским президентом в таком духе и сказал, что мы хотим установить диалог.

Зная, что пакистанцы близки с китайцами?

Полагая. Мы не знали точно, насколько они близки, и к тому же получили ответ примерно два месяца спустя. Сейчас, в ретроспективе, можно все понять, что мы в полной мере не осознавали в то время. Китайцы считали, что это было время, когда могло произойти советское нападение на них. С одной стороны, (Алексей) Косыгин, советский премьер-министр в то время, находился в Ханое на похоронах Хо Ши Мина в сентябре, а на пути обратно, минуя Китай, изменил направление и полетел в Пекин с посланием. Китайцы полагали, что он привезет ультиматум, и поэтому они отреагировали тем, что ограничили место разговора с Косыгиным только аэропортом и только с Чжоу, а не с Мао.

А вы могли прослеживать все это? Вы знали, что такое происходило?

Мы знали, что встреча происходит, и знали, что Косыгин изменил маршрут полета. Мы не знали, о чем думали китайцы, потому что у нас не было контактов с ними. Мы полагали, что в целом ситуация могла бы завершиться взрывом. Но мы не знали наверняка. Мы не видели ультимативной части этого дела, что также не произошло.

В любом случае Китай и мы согласились на пакистанский канал. В то время Пакистан передал первое послание от китайцев нам, а затем в общей сложности в течение двух лет по пакистанскому каналу было передано целых пять сообщений.

В публичных обсуждениях это часто описывается как диалог между Чжоу Эньлаем и мной. Я занимался этим в плане подготовки проекта ответов. Но китайцы имели дело не со мной. Они имели дело с Никсоном.

Китайские сообщения были сделаны в виде рукописных текстов и поступали через посредника из Пекина в Исламабад, а затем переправлялись в Вашингтон.

Пакистанский посол в Вашингтоне вручал их в кабинете Генри.

Так, нужна была примерно неделя для доставки каждого сообщения. Мы отвечали отпечатанными на машинке сообщениями на бумаге, на которой не было никаких водяных знаков.

Так что вы могли бы отрицать их авторство.

Да. Итак, требовались недели для каждого обмена, и он с каждой стороны представлял собой текст из не более четырех или пяти предложений. Поэтому каждый обмен в своем роде был очень ценным. Каждый обмен был своего рода маневром. Он начался с китайского выражения о том, что они готовы вести диалог, но только о Тайване. Мы информировали их и говорили: «Когда мы ведем диалог, каждая сторона должна иметь возможность представить свою тему. Мы готовы говорить по повестке дня, в которую каждая сторона может внести свой вклад».

Так что постепенно китайцы согласились принять открытую повестку дня.

Это было достижение само по себе, потому что в течение многих лет они говорили, что не будут вести с нами переговоры никоим образом, до тех пор пока мы не решим сначала тайваньский вопрос.

В Женеве и Варшаве прошло 136 заседаний, которые все закончились ничем из-за этого вопроса: Соединенные Штаты требуют, чтобы Китай заявил, что он решит проблему мирным путем. Китайцы требовали, чтобы мы согласились с принципами возвращения Тайваня Китаю и что должен быть только один Китай. Поскольку ни одна сторона не была готова согласиться на условие другой стороны, эти встречи проходили совершенно безрезультатно, и Уинстон совершенно прав. Так что установление диалога было очень важно.

Вы знали, что в то время значила эта китайская уступка в отношении согласия на открытую повестку дня?

Да. Фактически президент и д-р Киссинджер не дали бы согласие на поездку в Китай любого эмиссара, если бы не было ясно, что повестка дня выйдет далеко за рамки Тайваня, что со всей очевидностью давало понять, что китайцы могли бы согласиться отложить решение тайваньского вопроса на отдаленное будущее. У них были иные мотивировки, типа поисков баланса против русских и выхода из изоляции.

Позвольте мне рассказать о наших собственных организационных проблемах. Предыдущая инициатива через Польшу завершилась тем, что китайский посол в Польше появился в американском посольстве для диалога. Фактически прошло две или три встречи, продемонстрировавшие разницу в бюрократическом подходе. Это был полуоткрытый процесс, и для каждой встречи бюрократический аппарат готовил большой документ по вопросам, которые подлежали обсуждению. Я забыл их… 10 или 15 пунктов. По каждому заседанию бюрократический аппарат хотел информировать более 20 конгрессменов и энное количество иностранных правительств.

Поэтому Никсон сказал: «Они собираются убить это дитя еще до его рождения!» И пока мы размышляли об этом, случился Камбоджийский кризис весной 1970 года, в знак протеста против которого китайцы отменили запланированную встречу. После этого мы никогда не обращались больше к этому каналу.

В то же время вы готовили свой канал по линии Белого дома?

Нет. Первые месяцы переговоров велись в Варшаве. Когда встреча в апреле 1970 года была отменена китайцами, тогда мы установили канал по линии Белого дома. Первые попытки открытия были таковыми, как я описывал их. Когда они привели к диалогу в Польше, это проходило по нормальному госдеповскому каналу. Когда он застопорился, мы вернулись к одному только каналу через Белый дом.

Итак, каким образом вы пришли к идее относительно вашей секретной поездки в Китай в июле 1971 года?

Это проходило по линии канала через Белый дом. Необходимо рассмотреть еще одну вещь. Никто в бюрократическом аппарате не стремился подключаться к переговорам с Китаем, потому что они были в ужасе от реакции со стороны конгресса и они были в ужасе от реакции средств массовой информации. И дело не в том, что СМИ будут настроены враждебно, а в том, что они заставят их давать слишком много объяснений. А посему, как только канал в Польше застопорился, я не припомню ни одного случая, чтобы Государственный департамент обратился вновь к нам и сказал: «Надо ли нам снова попытаться вернуться к китайцам?» Они, как представляется, были просто счастливы, что активность на какое-то время спала.

И, как мы уже обсудили, некоторые из их специалистов по России были обеспокоены тем, что эти заходы могли бы навредить отношениям с Москвой.

Точно. Это очень важный момент. Когда стал разрабатываться этот канал, эксперты в Государственном департаменте, особенно специалисты по России, представили последствия для китайско-советских отношений, и два из них – Ч. Болен и Л. Томпсон – запросились к президенту, чтобы предупредить его о том, что если он станет проводить эту политику и если он добьется успеха, а, как они полагали, он мог бы этого добиться, то это привело бы к войне, потому что Россия не приняла бы это.

То есть вы и Никсон понимали, что установление отношений с Китаем не привело бы к нанесению ущерба вашим отношениям с Советским Союзом, а на самом деле могло бы их улучшить?

Мы этого совершенно не понимали в самом начале. Мы полагали, что Кеннан, Болен и другие вполне могли оказаться правы.

Но существовал ряд принципов, в которые мы верили. Один из них Уинстон уже до этого упоминал. Во-первых, мы не хотели, чтобы Россия была единственным выразителем мнения коммунистического мира; мы хотели расколоть его. Во-вторых, мы хотели заняться осуществлением инициативы, которая показывала, что у нас имеется глобальное видение, а не просто региональный взгляд на Вьетнам. В-третьих, мы считали, что мы могли бы, если бы это сработало, уравновесить Китай против России. И мы полагали, что эти цели были настолько важны, что Никсон был готов рискнуть, вызвав недовольство со стороны Советов. Мы не знали, как Советский Союз прореагирует.

Никсон делал то, что он всегда делает в подобных ситуациях. Он был готов пойти на риск. Он сказал, что поступит вопреки предупреждениям тех послов, потому что, по его мнению, мы не могли ставить себя в положение, в котором Советский Союз мог бы контролировать коммунистический мир, прибегая к угрозе оккупации стран того мира. В силу этого летом 1969 года, когда была угроза китайско-советской войны, мы сделали то, что никто не ожидал. Мы сделали официальные заявления, которые давали понять, что, если случится война, мы можем проявить сочувствие жертве нападения, даже если не имеем с ней дипломатических отношений.

И, конечно, в нашем окружении в том числе.

И в том числе в нашем окружении.

Не то чтобы вы переждали этот момент, а именно то, что вы на самом деле потенциально помогли бы китайцам?

Это послало сигнал как в Китай, на той стадии, на которой мы с ними находились, а также в Россию. Так что это было очень полезно. Мне показалось, одним последним преимуществом открытия, как оказалось, было то, что мы даже знали тогда, что, каков бы ни был исход войны во Вьетнаме, он был бы двойственным и отнюдь не в духе победы типа победы во Второй мировой войне. Так, впечатляющее открытие для четверти населения мира могло бы облегчить американскому народу болезненный уход из Вьетнама и заинтересовать его предстоящими перспективами. Это также помогло бы снять зашоренность с нашей дипломатии и показать миру, что мы не парализованы от этой войны.

Правильно.

Вы имели хоть какое-то представление, когда отправились в Китай, а затем когда Никсон поехал в Китай, о том, что все это произведет такое глубокое впечатление?

Да. Мы знали, что это были одни из самых значительных событий. Но когда я отправился в секретную поездку в Китай, у нас и мысли не было о том, что конкретно ожидает нас, потому что все, что мы согласовали, было лишь то, что каждая сторона представит свою точку зрения.

Когда вы старались установить отношения с китайцами на ранних стадиях, которые вы только что описали, что происходило в американо-советских отношениях?

Политика Никсона состояла в том, чтобы поддерживать отношения с обеими странами, на самом деле мы планировали проведение двух встреч на высшем уровне. Каждую с каждой из них. Фактически изначально мы предпочли бы первой русскую встречу в верхах, и мы начали заниматься этим вопросом с Россией, которая, конечно, не знала о том, что мы планируем и китайскую встречу на высшем уровне. Советы полагали, что они смогут использовать явное желание Никсона организовать московский саммит и шантажировать нас, требуя от нас каких-то уступок в их переговорах с Германией, в признании послевоенных границ Германии.

Мы все это изменили, увязав саммит с берлинскими переговорами. Во всяком случае, когда стало очевидно, что Советы пытаются использовать саммит, чтобы вымогать больше, чем мы готовы дать, мы весь упор перенесли на проведение первой китайской встречи на высшем уровне.

Мы даже предложили русским провести первой встречу в верхах с ними в очередной раз, когда мы двигались в направлении Китая, а они отклонили это предложение. Тогда мы отправились в Китай.

Но планировали встречи мы одновременно.

Правильно, и, как только было объявлено о поездке д-ра Киссинджера в Китай, в течение нескольких недель русские согласились на встречу в верхах.

Да. Они согласились на саммит.

Таким образом, мы завладели их вниманием.

Тогда вы смешали им карты. Они рассчитывали использовать вас, а вы использовали их?

Да. Но важно то, что Никсон пошел по этому пути, даже несмотря на то, что он считал, что возможна китайско-советская война, и даже несмотря на то, что он считал, что в определенный момент обе встречи в верхах были в неопределенном состоянии и мы могли бы провалить их обе.

Какова была ситуация в Белом доме на то время? Вы поставили все на китайскую встречу в верхах и советскую встречу на высшем уровне, а они обе могли завершиться провалом. Это было напряженное время?

Ну, мы полагали, если вы прочтете китайские документы внимательно, они определенно двигались к открытию для нас. В любом случае таким было наше убеждение. Но время было весьма нестабильное.

И китайцы тоже чувствовали себя изолированными. Я полагаю, что они представили себе, что если они откроются для нас, то Европа и Япония примут участие в этом деле. Они войдут в Организацию Объединенных Наций. В дополнение к установлению баланса с русскими, как я полагаю, они пытались использовать нас, чтобы выйти из изоляции.

Несомненно, у них были свои собственные цели. Но их главным страхом в первые несколько лет наших отношений было нападение со стороны Советского Союза. И они хотели, чтобы мы стали противовесом, не признавая того, что именно это было их целью.

Итак, отношения были таковы: Соединенные Штаты преследовали свои собственные цели; китайцы имели свои собственные виды. Они совпадали. Китайско-советский раскол вы смогли распознать довольно рано и использовать его.

Если вы посмотрите на начало работы администрации Никсона и кто-то сказал бы тогда, что в пределах весьма небольшого периода времени мы собираемся улучшить наши отношения как с Советским Союзом, так и с Китаем, а потом собираемся провести большую серию переговоров с Советским Союзом после нашего открытия Китаю, то люди сказали бы: «Это абсолютная фантазия».

Думали ли в Советском Союзе о том, что существует возможность улучшения отношений между Соединенными Штатами и Китаем?

Да. Ну, интересно, что, когда я убедился в том, что мы не сможем выиграть вьетнамскую войну таким путем, как мы собирались это сделать, я, по собственной инициативе, в составе международных исследовательских неправительственных групп отправился в разные восточноевропейские исследовательские центры, чтобы посмотреть, что они думали относительно урегулирования путем переговоров. В ходе тех дискуссий оказалось, что в Чехословакии, к примеру, они были в ужасе от перспективы улучшения китайско-американских отношений, потому что они считали, что это привело бы к подавлению Советским Союзом Восточной Европы.

Отсюда, таким образом, когда я поступил на работу в правительство, эти размышления укоренились в моем собственном подходе.

Так что в своих размышлениях вы уже начали понимать, что существует вероятность того, что сможете открыться Китаю?

Теоретически я думал, что да, это возможно. Я уяснил, что имеется некоторая основа для этого. Но я не знал достаточно о Мао, честно говоря. Я руководствовался общепринятыми истинами. Когда Уинстон и я уже находились по пути в Китай, ЦРУ опубликовало исследование по Китаю, в котором были перечислены все причины того, почему Китай мог бы двинуться навстречу Соединенным Штатам, однако отмечалось, что ни одна из них не станет действовать, пока Мао остается жив.

Также и Советы пытались втянуть нас в ряды настроенных против Китая во время кризиса 1969 года.

На самом деле очень важно понять в политике Никсона, что все это время мы курсировали в условиях потенциальных катастроф. Я имею в виду, предположив, что они выставят меня в Китае и скажут, что американцы пришли сдаваться, или откажутся от своих заявлений. Никсон был бы уничтожен. Он попал бы в западню. Какими бы ни были его выражения, он оставался очень спокойным в отношении сохранения американской позиции перед лицом возникавших трудностей.

Мы уезжали в июле 1971 года, и Никсон не говорил нам на прощание: «Будьте теперь очень осторожными». Когда мы уезжали, он сказал нам: «Сделайте это». У меня не было никаких возможностей связи с ним, пока я находился в Китае.

Очень трудно понять, что в те дни у нас вообще не было никаких отношений с Китаем. Пока вы были там, вы не могли связаться с Белым домом.

Мы не могли связаться с Никсоном. Я не думаю, что мы могли бы связаться с ним даже по обычному телефону. У них не было на это технических средств.

Хотя мы надеялись, что сможем организовать президентский визит, этого никто не гарантировал до нашего отлета. Вот почему вам была так необходима эта первая секретная поездка, чтобы скорее провести зондаж, чем подвергать всех потенциальной катастрофе.

Если вы посмотрите на стенограмму нашего разговора в первые два дня, то Чжоу Эньлай и я звучим как два вузовских профессора, обсуждающие природу международной системы.

Так, вечером в субботу у нас оставалось около 12 часов. Встреча закончилась, потому что Чжоу надо было идти на официальный обед. Я сказал: «Как мы проведем вечер?» А он сказал: «Прежде всего надо будет что-то сказать об этом визите».

Я сказал: «О каком визите?»

Он ответил: «Относительно обоих визитов».

Итак, тогда мы поняли, что собираемся получить приглашение для президента. Но затем Чжоу исчез, а мы должны были заниматься выработкой текста.

А проблема заключалась в том, что они хотели, чтобы это все выглядело так, будто Никсон очень хотел приехать в Китай, мы же хотели, чтобы это выглядело так, будто Китай страшно хотел приезда Никсона.

Точно. Эта проблема не была решена, когда мы отправились спать, и оставалась нерешенной за два часа до вылета.

Глава четвертая

Встреча на высшем уровне между Никсоном и Мао

Никогда до этого или после этого не было такого дипломатического документа, подобного Шанхайскому коммюнике 1972 года, который так пояснял бы президентский визит в Китай. Уникальный по своему настрою и структуре, этот документ все еще служит примером и сегодня.

Этот визит на высшем уровне принес как немедленные результаты, так и длительные отклики. Суть прорыва заключалась в том, чтобы обойти разногласия с помощью односторонних заявлений, отложить разрешение неразрешимых проблем и на фоне такого откровенного подхода обратиться к решению общих стратегических задач.

Окончательный результат столкнулся с классическим условием успешных переговоров – победа для обеих сторон. Китай вышел из дипломатической изоляции, вызванной продолжающейся «культурной революцией», и получил чувство защищенности от угрожающего северного соседа. Соединенные Штаты подключили эту великую страну к активности, сохранив при этом политические связи и связи в области безопасности с Тайванем, получили немедленные прорывы в отношениях с Москвой и заполучили поддержку на переговорах во Вьетнаме.

В более широком плане Вашингтон продемонстрировал дипломатическую прозорливость в условиях напряженности как внутри страны, так и за ее пределами, поднял моральный дух уставшего американского народа.

* * *

Соединенные Штаты и Китай не разговаривали друг с другом в течение 25 лет. Как вы готовили Никсона к этой поездке?

Советник по безопасности должен понимать, как президент работает. Нет какого-то абстрактного способа, чтобы советник по безопасности смог узнать это. К тому времени мы уже поняли, что Никсон готов прочитать большущие доклады, что он готовится сам на встречи с кем-либо, но особенно готовится к событию такого исторического значения, читая как можно больше материалов, которые мы могли для него собрать.

Главная ответственность за сбор материалов возлагалась на Уинстона Лорда. Мы готовили ряд аналитических материалов, которые составлялись Уинстоном и просматривались мной, и он собирал все материалы. И, таким образом, у Никсона собиралась большая подборка справочных материалов для подготовки к визиту. В дополнение к этому наша команда СНБ и я совершили в октябре, между секретной поездкой в июле 1971 года и визитом Никсона в феврале 1972 года, визит в Китай, в ходе которого мы начали готовить проект коммюнике. А причиной этого был тот факт, что мы не хотели, и совершенно очевидно, что китайцы тоже не хотели возникновения ситуации, в которой выработка коммюнике была бы втиснута в период 3–4 дней встречи на высшем уровне, и тогда могли бы возникнуть напряженности, которые было бы трудно удержать под конт-ролем.

Так, в октябре 1971 года Уинстон Лорд и я, и та же команда, которая была во время секретной поездки, усиленная передовой группой для подготовки визита Никсона, которая готовила фактические условия пребывания, отправились в Китай на сравнительно длительный период. Думаю, примерно одну неделю, и мы начали готовить выработку того, что станет Шанхайским коммюнике. Мы привезли с собой проект типичного коммюнике, с рядом расплывчатых договоренностей и ничего не значащих общих мест. Я вспоминаю, что вначале Чжоу Эньлай, как представляется, хотел работать над такого рода проектом коммюнике. Но он вернулся на следующий день и сказал, что Мао посчитал его полной чушью.

Мы на самом деле дали Чжоу Эньлаю проект, и он ушел, а вернулся на следующий день.

Все так. Мы передали Чжоу Эньлаю наш проект, и это то, что я имел в виду, когда я сказал, что он, кажется, готов был обсудить его. Как уже было сказано раньше, он вернулся на следующий день. И он сказал, что Мао полностью отверг его, потому что проект создавал неверное впечатление и что самое лучшее было бы составить проект коммюнике, в котором каждая сторона изложила бы свои противоположные взгляды настолько четко, насколько возможно, а затем перечислить несколько взаимных договоренностей. Он полагал, что это будет, во-первых, точным отражением реальной ситуации и, во-вторых, он позволит как-то выпятить достигнутые договоренности.

Вдобавок ко всему, этот визит в октябре состоялся всего через несколько месяцев после снятия с должности Линь Бяо. (Линь Бяо был назначен преемником Мао с 1969 года.) Когда мы прибыли в государственный гостевой дом, мы обнаружили там несколько брошюр об «империалистической Америке». Мы собрали все документы, и наши сотрудники передали их одному из их протоколистов и сказали: «Эти материалы были оставлены предыдущей группой гостей». На следующий день Чжоу Эньлай сказал: «Имейте в виду, что мы иногда стреляем из пустых пушек». Чжоу дал ясно понять, что он дистанцировался от этих памфлетов.

Так они, что ли, были специально оставлены китайцами?

Ну конечно. Такого просто быть не могло, чтобы это было сделано случайно.

Возвращаясь вновь к коммюнике, предложение констатировать разногласия как способ подчеркнуть ключевые договоренности является одной из тех идей, о которых, когда с ними сталкиваетесь, вы обязательно скажете себе: «Почему я сам не додумался до чего-то такого?»

Теперь мы оказались в трудном положении, потому что сидели в Пекине и у нас не было ежедневной связи с Вашингтоном. Они предлагали изменить всю структуру коммюнике. Но я был уверен в одном. Что бы ни мог сказать Никсон в кулуарах отдельным людям, он никогда не отказывался поддерживать переговоры, которые проводились от его имени. А поэтому я был уверен, что если мы пришли к выводу относительно лучшего способа решения проблемы, то он поддержал бы нас. Кроме того, я был полностью убежден в том, что он согласился бы с тем, что это была хорошая идея.

Кроме того, коммюнике, в котором каждая сторона высказывает свое мнение, вызывает намного больше доверия, а также успокоит общественность нашей страны, но и не заставит волноваться соответствующих наших союзников по поводу того, что мы достигли каких-то секретных договоренностей. Такого никогда ранее не было.

Никогда не было дипломатического документа, который разрабатывался бы таким способом или имел такую структуру.

Раньше вы говорили, что Никсон имел представление о стратегической цели, к которой он стремился, но поручил вам придумать, как этого добиться. Каковы были цели, которые Никсон преследовал поездкой в Китай и в Шанхайском коммюнике?

Что касается долгосрочных целей, то у Никсона и меня было совершенно одно и то же понимание. Никсон больше, чем я, чувствовал и осознавал воздействие ситуации внутри страны. Но мы в течение ряда лет прилагали усилия для того, чтобы у американского народа появилось видение мира во Вьетнаме. И он видел огромные выгоды для американского народа, который стал понимать, что у него есть президентская власть, которая имеет видение относительно мира во всем мире. Так что это был аспект, который был уникально никсоновским. Он и я, мы оба, четко понимали, какое влияние это окажет на Советский Союз.

И мы еще не выработали в деталях, каким образом то, что начиналось как действие разового порядка, могло бы стать постоянной характеристикой в действии. Речь идет о ситуации, когда мы определяли бы свое положение, при котором мы были бы ближе как к Китаю, так и к Советскому Союзу, чем они будут по отношению друг к другу. Но мы предвидели это в ежегодных президентских отчетах, которые мы составляли (публиковали каждый февраль) и которые Никсон одобрял и учитывал в свой работе. Это было уникальное явление среди президентов, с которыми я имел дело, такое глубокое погружение в предмет.

В чем была уникальность Шанхайского коммюнике? Чем оно отличалось от других документов или коммюнике по встречам на высшем уровне?

Здесь собрались два отъявленных противника, которые встречались на уровне президентов. И они выработали сравнительно длинный документ, который затронул большое количество проблем. В нем говорилось, что американская позиция заключается в том-то, том-то, китайская позиция заключается в том-то и том-то. А по ряду вопросов позиции были совершенно противоположными. Каждая сторона могла свободно констатировать свои собственные взгляды, но каждая сторона позволяла другой стороне комментировать ее позицию.

Приведу один пример, когда я сказал Чжоу Эньлаю: «Если вы внесете коррективы в это предложение, мы дадим вам возможность вставить предложение в нашей части». Он сказал: «Я этого не хочу. Если вы сможете убедить меня внести коррективы в это предложение, вам не нужно будет предоставлять мне предложение в вашем разделе». Это был метод, который использовался на этих переговорах, и это было очень хорошо для обеих сторон. Мы могли высказывать различные взгляды по Вьетнаму, мы могли высказывать различные взгляды по ряду дел, но это было идеально для ситуации с тайваньской проблемой, потому что давалась возможность подтвердить принцип «одного Китая» без окончательного решения.

Для нас проблема заключалась в том, как признать принцип «один Китай» без того, чтобы одновременно не прекращать признание Тайваня, который по-прежнему был признанной нами страной и нашим союзником. Поэтому мы предложили одну формулировку, и она была высоко оценена. Но я подхватил ее из того, что Алекс Джонсон (посол У. Алексис Джонсон) предлагал (государственному секретарю Джону Фостеру) Даллесу в 1954 году, что я обнаружил, когда знакомился с документами Государственного департамента.

В 1954 году Алекс Джонсон предложил Даллесу, чтобы Америка решала тайваньскую проблему, сказав, что обе стороны Китая в китайской гражданской войне признали, что есть только один Китай и что Соединенные Штаты не станут оспаривать это предположение. Я выдвинул это в качестве нашего предложения.

Так, значит, говоря другими словами, мы не приняли эту формулировку, но не стали ее оспаривать.

Поэтому к каждой стороне можно обращаться как к «Китаю», но каждая имеет в виду другой Китай?

Да, мы сказали, что обе стороны конфликта утверждают, что есть только один Китай, а затем добавили, что Соединенные Штаты не ставят под сомнение это предположение. Это было в нашем одностороннем заявлении. Их одностороннее заявление было более подробным, но, привязав их также и к нашему одностороннему заявлению, мы могли занять позицию по Тайваню, которая помогала существовать целый период в будущем, подтвердили принцип «одного Китая». Но оно не требовало от нас определяться на тот момент относительно того, кто конкретно представляет один Китай.

Это предложение не было согласовано во время предыдущих визитов, а только во время визита Никсона.

Справедливо будет сказать, что во время октябрьского визита была урегулирована большая часть коммюнике, за исключением тайваньской проблемы.

Мы оставили вопрос о Тайване открытым. Хотя концепция была обсуждена, мы ее официально не предлагали вплоть до встречи на высшем уровне.

Не кажется ли вам, Генри, что китайцы пошли на большие уступки в этом вопросе? Многие годы они говорили: «Мы должны решить этот вопрос. Это единственный пункт повестки дня». Они прошли весь путь до ситуации, когда мы открылись им, а решение вопроса было отложено.

И войска по-прежнему оставались на Тайване.

Войска по-прежнему оставались там, и, как мы сказали, выведены они будут только тогда, когда ситуация с Вьетнамом устаканится, что давало Китаю стимул содействовать деэскалации вьетнамской войны.

Верно. Мы увязали Тайвань с урегулированием во Вьетнаме, когда связали вывод наших войск с Тайваня с урегулированием во Вьетнаме.

Последний момент касается того, что во время вашей пресс-конференции в конце визита Никсона, предупредив Чжоу Эньлая заранее, вы подтвердили наше договорное обязательство Тайваню – еще находясь на китайской территории. Так, разумеется, мы должны были приблизиться к позиции Китая в вопросе о принципе «одного Китая», но расстояние, на которое приблизились китайцы, было экстраординарным.

И неужели вы знали, что они проявят такую гибкость и во время встречи в верхах?

Когда мы прибыли в Китай в октябре, мы знали из опыта нашего июльского визита, что они сильно настроены на урегулирование. Когда мы отправились с Никсоном в феврале, мы знали, что у нас был текст Шанхайского коммюнике минус раздел о Тайване. Но мы были вполне уверены, что закончим его. Самая трудная часть Шанхайского коммюнике появилась, когда мы завершили дискуссии и Никсон и Мао одобрили его, – проблемой было то, что никто в Государственном департаменте не видел текст.

И, таким образом, в предпоследний перед отъездом вечер пребывания в Китае мы находились в Ханчжоу, мы считали, что все покончено с коммюнике. И потом мы показали его Государственному департаменту. И непременно те, у кого был интерес к переговорам и кто не принимал в них участие, посчитали, что они могут сделать лучше, потому что они не знали всего контекста, в котором оно создавалось. Поэтому Государственный департамент поднял целую серию вопросов, которые я полагал не относящимися к делу. К примеру, мы сказали в нашем проекте, что все китайцы по обе стороны Тайваньского пролива утверждают, что есть только один Китай, Соединенные Штаты не оспаривают это утверждение. Государственный департамент говорит: «Откуда вы знаете, что все китайцы придерживаются такого мнения?» Они продемонстрировали ряд придирок по мелочи, и мы взяли все это и отнесли Никсону, пока он одевался к обеду. Никсон сказал, что поддерживает коммюнике таким, каким оно было выработано, и если понадобится, то будет настаивать исключительно на нем. Но если мы примем, я забыл, 10–15 сравнительно незначительных поправок, предложенных Государственным департаментом, ему это поможет очень многим.

Поэтому после обеда в Ханчжоу я попросил о встрече с Чжоу Эньлаем и сказал ему, что текст, одобренный Никсоном и Мао, нужно будет пересмотреть. Произошел взрыв, вы можете себе представить какой. Но в итоге он сказал: «Почему бы нам не заняться этим?» Итак, мы пробежались по тексту документа и обнаружили – не знаю, сколько мест, – куда китайцы были готовы внести коррективы, которые, вероятно, могли бы до какой-то степени улучшить документ. Но это не были главные вопросы.

Неужели китайцы посчитали, что вы пытаетесь пересмотреть коммюнике?

Да, потому что так оно и было. Но я объяснил им это: «Если вы настаиваете, мы будем строго придерживаться документа. Но тогда его труднее будет сделать приемлемым для Соединенных Штатов». И один из помощников Чжоу Эньлая, который позже стал послом в Вашингтоне, обладал фантастическим словарным запасом английского языка. Он был гением в нахождении английских слов, которые соответствовали бы требованиям обеих сторон.

Возник один вопрос, когда мы подтвердили наши союзы, за исключением союза с Тайванем. И Государственный департамент правильно предложил: «Давайте не будем подтверждать ни одного союза вообще», тогда и Тайвань не будет как-то выделяться. Потому вы убрали всякие ссылки на союзнические отношения и подтвердили наличие союза во время пресс-конференции на следующий день. Это единственный примечательный момент, полагаю.

Да, я не говорю, что Государственный департамент был не прав. Многие из их предложений были полезными, хотя и несущественными.

Да. Это было единственное.

Они были из той серии, что всплывают ближе к концу переговоров, когда идет процесс подчистки. Но в любом случае это было значительное событие. Мы закончили дела только в четыре часа ночи. А публикацию коммюнике было запланировано осуществить примерно в полдень.

Главным моментом в Шанхайском коммюнике была антигегемонистская статья, направленная против Москвы, являющаяся одной из областей, по которым наши позиции совпадали.

Та антигегемонистская статья стала одним из наиболее важных пунктов с точки зрения Китая. Но она была важна и с нашей точки зрения. Тот факт, что Китай и США согласились с тем, что никто из них не будет стремиться к гегемонии, означает, что китайских вторжений не будет нигде. И, кроме того, что мы будем противостоять усилиям любой другой страны по достижению гегемонии. В повседневной политике это было важнее, чем статья о Тайване, которая просто позволила нам заниматься делом.

Итак, когда вы покинули саммит, вы почувствовали, что получили то, ради чего приезжали в Китай?

В архивах Библиотеки Никсона, полагаю, есть запись разговора, состоявшегося между Никсоном и мной в номере гостиницы в конце нашей поездки. В этой беседе мы подвели итоги поездки как изменившей старый стратегический баланс, но более всего давшей новые надежды всему миру.

И позвольте мне кое-что рассказать об этой беседе. Знаете, очень трудно представить Никсона чисто по-человечески, потому что он был таким одиноким, за исключением нескольких очень близких к нему людей. Но этот разговор является хорошим примером того, в каком состоянии он был в конце своего триумфа, не вдаваясь в детали того, что он совершил, но задаваясь вопросом: что это означает для Америки и для всего мира.

И я полагаю, реакция в Соединенных Штатах была позитивной благодаря освещению телевидением.

Да. Но он не знал об этом воздействии, пока мы вели переговоры.

Он не знал, и, пока мы летели бортом номер один, мы беспокоились о том, какой будет реакция в США.

А вы имели представление о том, что произойдет по возвращении в Соединенные Штаты?

У меня было ужасное состояние во время пути обратно в Вашингтон, потому что Пэт Бьюкенен (сотрудник аппарата от консерваторов) был на борту президентского самолета и он обвинил меня в неизбежной катастрофе, что было неверно. Это была убежденная политика Никсона. И, конечно, нет, мы не знали, что нас ждет. Когда мы вернулись домой, оказалось, что прием был намного лучше, даже среди консерваторов.

Как отреагировали наши союзники, особенно Тайвань?

Тайвань не мог быть в восторге от всего этого. И для Тайваня главной заботой было сократить свои потери и научиться выживать в новой обстановке. Мы постарались оказать им всяческую помощь в приспособлении к новым обстоятельствам.

Главное воздействие, которое мы наблюдали, было оказано на Советский Союз.

Глава пятая

Стремление к стабильности с Советским Союзом

Холодная война между сверхдержавами вынудила Соединенные Штаты примирить два моральных императива, словами Канта, «обязательство защищать свободу и необходимость сосуществования с противником». Мы никогда не откажемся от основополагающих принципов, но не смогли бы их сохранять, если бы не выжили.

На протяжении двух десятилетий Соединенные Штаты и Советский Союз участвовали в глобальном соревновании, перемежавшемся подлинными кризисами. Администрация Никсона в первые два года сопротивлялась давлению, но добилась незначительного прогресса в ослаблении напряженности. Советский ядерный арсенал рос, и переговоры на различных фронтах зашли в тупик.

Открытие Китаю сломало возникший тупик, породив быстрый прогресс, который привел к встрече в верхах, установлению контроля над вооружениями и Берлинскому соглашению. Визит президента в Москву в мае 1972 года привел к крупным договоренностям.

Таким образом, Никсон и Киссинджер добились своей цели установить гораздо лучшие отношения с каждым из двух коммунистических гигантов, чем те имели друг с другом.

Соперничество с Москвой, разумеется, продолжалось. Но администрация оставила более стабильные отношения своим преемникам, которые, в свою очередь, трудились ради мирной победы в холодной войне.

* * *

В то же самое время, когда вы вели переговоры с Китаем, вы также вели переговоры и с Советским Союзом по контролю над вооружениями и подготовке к встрече в верхах. Как открытие Китаю повлияло на отношения с СССР?

У нас прошла полная серия переговоров с Советским Союзом. Наш изначальный план состоял в том, чтобы объединить их все и готовиться к встрече в верхах и использовать эту встречу с Советским Союзом для создания дополнительных стимулов для Китая. Но потом Советский Союз попытался фактически шантажировать нас перспективами встречи на высшем уровне и стал с ней тянуть. Поэтому мы изменили процесс и сказали: «Хорошо, тогда мы сначала отправимся в Китай», чего Советы никогда не предполагали.

Мы не были уверены, какой будет реакция Советского Союза. Как я уже говорил, когда Никсон приступил к открытию Китая, группа старших сотрудников дипломатической службы предупредила, что это может привести к конфликту с Россией. Это предупреждение не выходило у нас из головы, когда в июле 1971 года я совершил секретную поездку в Китай. Поэтому, когда мы информировали русского посла Добрынина о выступлении президента, объявляющего о секретной поездке, мы сделали очень сильное предупреждение о том, что не будем отклоняться от этого курса. Мы не знали, решится ли Советский Союз пойти на конфронтацию. Но они превзошли наши ожидания в стремлении к примирению, и в течение трех недель после секретной поездки они предложили встречу в верхах между Никсоном и Брежневым и сменили общий подход по всем идущим переговорам.

Думали ли они о том, что Соединенные Штаты и Китай откроют друг друга?

У нас не было официального подтверждения этому. Мы не видели никаких официальных свидетельств этого, и в биографии, опубликованной Нилом Фергюсоном, он упоминает о двух беседах, которые у меня состоялись как у частного лица еще до того, как я стал чиновником. В них высокопоставленные коммунисты говорили мне о своей тревоге по поводу того, что китайцы начнут сближаться с нами и что это создаст совершенно новую ситуацию. Это запечатлелось у меня в голове, но сначала я не думал, что это было реально осуществимо, как полагали мои советские собеседники.

Они также стали активничать на переговорах по разоружению и Берлину, темпы американо-советских переговоров ускорились.

Ну, одним из наших больших преимуществ перед Советским Союзом было то, что они не могли завершить свою германскую политику без Берлинского соглашения и они не могли получить Берлинское соглашение четырех держав без нашего согласия. Поэтому одной из причин, почему они не выбрали жесткий ответ, было то, что они также потеряют свою германскую политику.

В феврале 1972 года состоялась встреча в верхах в Китае, а в конце мая вы должны были провести встречу на высшем уровне с Советским Союзом. Но весной вьетнамская война разгорелась, когда северные вьетнамцы начали наступление. Как вы на это отреагировали? Как это соотносится с китайскими и советскими инициативами?

Северовьетнамское наступление началось в конце марта и достигло своего разгара в начале апреля. Мы вели переговоры по Вьетнаму в течение всего периода пребывания Никсона у власти, но постоянно предупреждали северных вьетнамцев о том, что, если они начнут наступление, мы ответим массированным ударом. Пока Никсон был в Китае, мы ограничили наши военные действия против Северного Вьетнама. Как только началось наступление, Никсон снял все ограничения и приказал существенно увеличить наши силы по ведению бомбардировок.

Но северные вьетнамцы захватывали территории во Вьетнаме, потому что они бросили туда всю свою армию. В апреле я был в Москве, готовя встречу на высшем уровне Никсона, и я предупредил Брежнева об особых ожиданиях Никсона. Конкретно речь шла о том, что, если это наступление не прекратится и если они не выведут войска, которые они недавно ввели, мы серьезно активизируем наши действия. У нас была переговорная встреча с вьетнамцами, которые вели себя очень самоуверенно и считали, что они уже победили. Поэтому, когда я вернулся оттуда, Никсон приказал осуществить блокаду Вьетнама.

Минирование гавани Хайфона?

Никсон приказал заминировать все гавани и усилить бомбардировки. Он сделал это за полгода до выборов и за две недели до предполагаемой поездки в Москву.

Знали ли китайцы и русские, что Северный Вьетнам собирается активизировать свои действия весной 1972 года?

Если китайцы отслеживали поступки вьетнамцев, они должны были догадаться об этом. Я не думаю, что они знали конкретную дату, когда они собирались начать наступление, но вероятность этого была весьма высока. Мы считали, что русские должны были знать об этом.

И все эти эксперты говорили вам, что Советы собирались отменить встречу в верхах из-за нашей реакции военными мерами?

По общему мнению, Советы должны были все отменить. В нашем внутреннем планировании в СНБ мы исходили из предположения о том, что встреча на высшем уровне будет отменена, и вопрос заключался в следующем: «Должны ли мы назначить дату новой встречи в верхах, возможно, месяцем позже, или же мы должны рассматривать ситуацию как конец усилий в этом году? Тем не менее, несмотря на эти оценки, Никсон продолжил шаги.

Через неделю после начала кризиса русский министр торговли посетил Вашингтон и попросил о встрече с президентом. Он не был на том уровне, на котором обычно допустима встреча с президентом, но мы устроили эту встречу, чтобы посмотреть, что скажет Кремль. К нашему удивлению, министр дал ясно понять, что Москва считает, что визит состоится, но это было после недели неопределенности. Это было огромное отступление в советской позиции.

Когда вы ответили на наступление Северного Вьетнама, вы предполагали, что, возможно, могли бы попасть в советский корабль в гавани Хайфона? Вы предвидели, что ситуация может обостриться?

Мы думали, что такое возможно, но не обязательно вероятно.

Думаю, справедливо будет сказать, что президент не хотел ехать в Москву, не отреагировав силовым порядком на наступление Ханоя, поскольку Москва была основным поставщиком оружия в Ханой.

Он не смог бы отправиться в поездку, если бы советское оружие победило американские войска в конце длительного периода переговоров, которые мы вели с Вьетнамом. Никсон совершенно ясно дал понять, что не потерпит победы Северного Вьетнама.

Это потребовало определенного мужества, потому что у нас было соглашение по ОСВ (Договору об ограничении стратегических вооружений) и всевозможные другие соглашения. Это должна была бы быть большая встреча на высшем уровне, и он был готов пожертвовать всем.

Вот именно. У него было соглашение по договору об ОСВ и множество других соглашений.

Каковы были ваши отношения с Никсоном на тот момент, когда он сказал: «Мы собираемся сделать это. Я готов рискнуть встречей в верхах. Я готов отказаться от этой советской встречи на высшем уровне, если бы это означало бросить Вьетнам на произвол судьбы»?

Я согласился с ним и поддержал его.

Вы согласились с ним, хотя весь бюрократический аппарат, все, как один, говорили: «Нет, нет, вы не можете подвергать опасности эту советскую встречу на высшем уровне».

Я согласился с резким ответом. Я не ожидал, что он отдаст приказ о блокаде, но подумал, что это очень хороший ход.

Из всех ваших разговоров я нахожу, что Никсон делал вещи, которые, возможно, были непопулярны в Соединенных Штатах в политическом плане.

Конечно.

И все же он был готов рискнуть. Он не пришел к вам и не сказал: «Генри, я должен беспокоиться о внутренних проблемах».

Нет. Никсон спросил: «Это в национальных интересах? И чего мы пытаемся достичь?» И у него был такой девиз: «Ты платишь ту же цену за то, чтобы сделать что-то наполовину, что и за то, чтобы сделать это полностью, так что тебе лучше делать дело полностью». Итак, как только Никсон был убежден в правильности направления курса, он обычно принимал самое радикальное решение, которое ему представлялось, или изобретал его.

Что произошло на московской встрече в верхах?

Произошел один эпизод, когда Брежнев «похитил» Никсона в Кремле и убедил его поехать на своей машине на дачу! А нас оставил в Кремле. В конце встречи в Кремле мы все должны были следовать за Брежневым в американском кортеже. Но когда мы выходили с совещания, Брежнев сказал Никсону: «Поехали вместе». И Никсон сделал то, что секретная служба считала немыслимым. Он сел в машину иностранного производства, без американской охраны, и они уехали. Я ехал в другой машине, так что я был в президентском кортеже. Но Уинстон, у которого были все документы, остался. Я до сих пор не знаю, как Уинстону удалось уговорить себя сесть в отдельную машину, в которой разрешили ехать на брежневскую дачу, насколько я могу судить, одному. И он появился на даче. Первым событием для Никсона была прогулка на лодке, которой управлял Брежнев, – жуткий опыт. Но к тому времени, как он вернулся, там уже был Уинстон со всеми справочными материалами. Секретная служба была так возмущена тем, что сделал Брежнев, что на даче они пригнали собственный автомобиль к входу на дачу так, что заблокировали дверь, и президент не мог уже вновь быть похищен.

Ну, саму встречу можно было бы отнести к серии деловых, а потом мы поднялись на второй этаж на ужин. Но еще до начала ужина каждый из трех советских лидеров сделал длинное заявление, в котором осудил Никсона за эскалацию напряженности во Вьетнаме и заявил о солидарности с вьетнамским народом. Никсон иногда что-то вставлял, очень кратко и очень твердо, но не вдаваясь в подробные опровержения. Потом, после того как они отбушевали часа три, встреча казалась бесконечной, они почувствовали, что выполнили свой советский долг.

Чтобы они могли отправить стенограмму в Ханой. Затем мы отправились ужинать наверх.

Затем разговор сразу же перешел на остальные вопросы, из которых в то время самым важным было соглашение по ОСВ. И тогда Брежнев предложил, чтобы мы с Громыко, руководствуясь духом этого события, немедленно начали переговоры. И вот нас отправили обратно в Москву на переговоры, хотя было около двух часов ночи. Затем мы начали переговоры, скажем, в три тридцать. Никсон и Брежнев легли спать.

Короче говоря, Брежнев объявил, что ввиду того удивительного духа, который существовал после трех часов дикости, мы сделаем прямо противоположное тому, что они подразумевали. Они подразумевали, что полностью поддерживают вьетнамцев. И вот в один волшебный момент они предложили: «Давайте поедим». И, принявшись за еду, они сказали: «Ну, давайте теперь перейдем к тому, что нужно сделать». И тогда Брежнев сказал: «Пусть Генри Киссинджер и Громыко отправляются прямо сейчас». Именно тогда мы и уехали. Я знаю, что солнце уже всходило, когда мы добрались до Кремля. По какой-то причине мы вернулись в Кремль, чтобы вести переговоры, и мы были там в течение еще двух часов. И после этого два почти полных дня переговоров.

Итак, подводя итог, вся встреча на высшем уровне прошла довольно успешно.

Она была очень успешной.

Вы знали, что она будет настолько успешной, насколько она была в действительности?

У нас была подготовлена большая повестка дня со всем тем, о чем мы договорились за год с русскими. Логично было подумать, что они захотят уравновесить то, что мы сделали в Китае, показав, что они являются более жизнедеятельным партнером. Таким было их отношение, когда началось наступление во Вьетнаме. Как только мы приняли решение о блокаде Вьетнама, то вопрос о встрече в верхах выглядел очень блекло. Затем, когда они предпочли проведение подготовки к встрече на высшем уровне, предполагалось, что они хотят достичь крупных соглашений. Но если вы посмотрите на последовательность событий на московской встрече на высшем уровне, то другие соглашения, а их было шесть или семь, были успешно завершены только после того, как случилась эта словесная атака. А потом у нас было еще одно заседание поздним вечером на завершение переговоров по договору об ОСВ оставшейся последней ночью.

Значение этого соглашения состояло в том, что оно стало первым ограничением наступательных вооружений, которое было согласовано в ходе переговоров. Это привело к интенсивной дискуссии в Соединенных Штатах, но фактическая ситуация состояла в том, что Советы до этих переговоров производили 250 ракет в год. Мы не добавляли ни одной ракеты в наш арсенал, потому что пришли к выводу, что у нас было достаточно оружия для достижения любой рациональной стратегической цели. Мы полагали, что ничего не добавим к нашему военному потенциалу существенным образом, просто умножая количество, и что было бы гораздо лучше сосредоточиться на повышении качества.

Таким образом, грубо говоря, смысл этого соглашения заключался в том, чтобы заморозить количество ядерных наступательных вооружений на уровнях, которых мы достигли на то время. Оно было сделано как пятилетнее временное соглашение на промежуточный срок, в течение которого можно договариваться о более сложном соглашении, охватывающем каждый вид ядерного оружия и учитывающем новые технологии. Но это был важный первый шаг к снижению международной напряженности.

Дополнительно было принято соглашение, которое было разработано как постоянное соглашение об ограничении противоракетной обороны. Нужно понимать, что для Никсона эти уступки в ограничении были почти полностью чисто теоретическими, так как не было возможности заставить конгресс увеличить количество. Давление со стороны конгресса было все в обратном направлении.

Кроме того, помимо космических, экономических и прочих соглашений, было отдельное соглашение, отражавшее убеждение администрации Никсона относительно принципов международного поведения. Этим заявлялись ограничения или сдерживающие элементы, которые страны должны соблюдать при использовании в своих интересах таких ситуаций, как свержение правительств и предотвращение агрессии. Допустим, многие из них были сугубо теоретическими, но у них было одно преимущество, состоящее в том, что в условиях кризиса мы могли бы взять одно из тех положений, если бы Советы нарушили его, и указали им на то, что они нарушают соглашение, заключенное между двумя президентами.

Так что встреча в верхах между Никсоном и Брежневым в 1972 году, проходившая в самый разгар вьетнамской войны, продемонстрировала одну из главных тем администрации Никсона. Даже хотя мы участвовали в войне во Вьетнаме и даже хотя страну раздирал вопрос о том, как эффективнее всего положить конец этой войне во Вьетнаме, мы увидели возможность переговоров по соглашениям о мире во всем мире. И были обозначены конкретные шаги в направлении к этому. Тот факт, что нам удалось совместить эти две акции с Китаем и Советским Союзом за один относительно короткий период времени всего в несколько месяцев, символизирует концептуальный характер внешней политики, которую проводил Никсон.

Поговорим о подоплеке разрядки. С учетом того, что эти переговоры и соглашения действительно поставили американо-советские отношения на совершенно иной путь, чем тот, на котором они находились раньше.

Важное советское решение начать разговор с нами появилось в предыдущем году. Как я уже сказал, когда мы открылись Китаю, мы не были уверены в том, станут ли Советы усиливать напряженность, оставят все как есть или, возможно, станут двигаться в другом позитивном направлении, включающем встречу в верхах, переговоры по ОСВ и Берлину.

Я думаю, что мы были бы заинтересованы в том, чтобы узнать мнение К.Т.[2] относительно того, какой была стратегия детанта, является ли она политикой кнута и пряника или увязки и как вы все это осуществили? И когда она подверглась критике, в чем заключались нападки на нее? И в чем состояла цель разрядки или каким мог бы быть способ, которым, как мы думали, можно было бы добиться прогресса, используя разрядку? Хорошо ли историки разбираются в вопросах разрядки?

Я не думаю, что Никсон когда-либо использовал слово «детант». Это слово, которое было использовано другими. И не припоминаю, что я когда-либо использовал это слово, пока это не стали делать наши критики. Главная дискуссия велась примерно так: наши критики заняли позицию, согласно которой Россия была, по всей своей сути, плохим государством. И она должна была быть побеждена в холодной войне. А любые переговоры с Россией давали русским статус морального равенства и тем самым укрепляли их в агрессивных маневрах по всему миру. Завершением холодной войны должны были бы стать какое-то общее дипломатическое противостояние или война.

Мы заняли позицию, с которой защищали свободные народы на протяжении работы нашей администрации. Мы твердо стояли на своем в нашей позиции по Ближнему Востоку во время кризиса 1970 года, мы выступили против установки советской ракетной базы на Кубе и боролись за то, что считали достойным исходом во Вьетнаме, на благо многих стран. Итак, мы считали, что в долгу перед народом Соединенных Штатов и народами мира и должны показать, что в случае возникновения конфликта, как мы уже демонстрировали, готовы отреагировать, что, если возник конфликт, мы сделали все возможное, чтобы создать более мирные условия.

И, кроме того если есть какие-то элементы в советской системе, которые были бы готовы сосуществовать на основе взаимного уважения, то мы дадим им шанс сделать это. Итак, у нас было два направления нашей политики: решительно сопротивляться любой советской попытке выйти за установленные разделительные границы, но в то же время ослаблять конфронтацию до степени, совместимой с нашим принципом уменьшения опасности ядерной войны.

На второй или третий день работы в правительстве я стал изучать военные планы, потому что советник по национальной безопасности является одним из ключевых советников президента по их реализации. И ожидаемыми последствиями ядерной войны были угрозы цивилизации, как мы знали это до сих пор. Поэтому мы отказались принять тот факт, что просто допускаем накопление этого вида оружия, даже не пытаясь разработать стратегию, согласно которой не уничтожается вся цивилизация. Такие мотивы были привлекательными.

Скажите несколько слов об использовании прессинга и стимулирования, а также о концепции увязки.

Концепция увязки состоит в следующем. Существуют группировки, и они особенно сильны в Государственном департаменте, чья работа состоит в том, чтобы вести переговоры, они придерживаются мнения о том, что можно свести международную политику к набору переговоров, и ведут эти переговоры, как будто те являются самоцелью. Существует опасность скатывания к стилю ведения переговоров при помощи уступок и минимальных корректировок, когда вы с самого начала забываете, о чем ведете переговоры.

Итак, с самого начала мы сказали, что нельзя разделить холодную войну на составные части. И нужно понимать, что военные ограничения должны быть сбалансированы с соразмерными политическими завоеваниями. Бюрократический аппарат в этом смысле очень сильно сопротивлялся политике увязки, и мы не могли всегда придерживаться ее в полной степени. Но нам удалось сохранить этот принцип, так что всякий раз, когда мы вели переговоры по соглашению о контроле над вооружениями, мы пытались пристегнуть к нему договоренность о политической сдержанности.

Могу я задать последний вопрос? Вы и Никсон были полностью единодушны по большинству вопросов внешней политики и стратегии, в том числе политики в отношении Москвы. Но не было ли между вами немного расхождений в отношении того, что ожидать от Москвы в плане помощи в деле окончания войны во Вьетнаме и насколько стоит добиваться прогресса по другим вопросам, если Советы не станут сотрудничать по этому вопросу?

Ну, я хотел бы разделить тут две вещи. Никсон изначально считал, что можно оказать давление на Россию, с тем чтобы добиться уступок по Вьетнаму в одном наборе предложений. И различные попытки в начале работы администрации оказать давление на Россию конкретно провалились. Например, на очень ранней стадии работы администрации было предложение направить Сайруса Вэнса (позже будет государственным секретарем) в Москву с полномочиями договориться с Россией о контроле над вооружениями и одновременно провести переговоры с Ханоем, который направил бы своего представителя в Москву с этими целями.

Это усилие провалилось как минимум потому, что Ханой оказался более упрямым, чем предполагалось в теории. И совершенно ясно, что северные вьетнамцы не хотели, чтобы Москва критиковала их методы ведения переговоров. Москва так и не ответила на это предложение. Добрынин рассказал мне полгода спустя, что они пытались предложить этот план Ханою, а северные вьетнамцы заявили, что они не хотят, чтобы какая-то третья страна вела переговоры от их имени.

Таким образом, попытка оказать давление на Россию непосредственно в плане получения помощи по Вьетнаму не сработала. Но позже, как мы уже обсудили, открытие Китаю, которое также было своего рода формой давления на Россию, принесло свои результаты.

Глава шестая

В поисках мира во Вьетнаме

Во вьетнамской войне было два фронта – Индокитай и Америка. Северные вьетнамцы пытались продлить боевые действия на одном театре, стремясь привести к истощению общественное мнение на другом.

Столкнувшись с этой стратегией и унаследовав наращивание численности войск, рост количества потерь и протестов, президент Никсон оценил все варианты политики. Он решил перепоручить ведение сухопутных боевых действий Южному Вьетнаму, в то время как мы укрепляли бы его потенциал. Это свертывание нашей роли также усиливало бы внутреннюю поддержку. Тем временем он уполномочил Киссинджера как можно скорее провести секретные переговоры и достичь урегулирования.

Дилемма состояла в том, что прогресс мог бы быть достигнут только на тайных переговорах. Однако, в силу их секретности, наша гибкость и непримиримость Ханоя также были скрыты от общественности. Таким образом, мы заплатили высокую цену в плане политической поддержки, а это, в свою очередь, подпитывало упрямство Северного Вьетнама.

* * *

Давайте перейдем к Вьетнаму. Вы заложили фундамент для нас в ходе предыдущих заседаний, на которых вы говорили об общей политической обстановке в Америке, когда вы пришли в правительство в 1969 году. Но давайте обратимся к вьетнамской войне с точки зрения ситуации как в Соединенных Штатах, так и на проходящих мирных переговорах. Что вы унаследовали от администрации Джонсона?

А также о военной ситуации на местах – численности войск, потерях и т. п.

В январе 1969 года у нас во Вьетнаме было 500 тысяч войск, и их число продолжало наращиваться на основе тех планов, которые принимались администрацией Джонсона. Поэтому в первые месяцы пребывания у власти администрации Никсона еще 34 тысячи военнослужащих были введены в действие на основе графика, который был установлен администрацией Джонсона. Потери на войне у нас на тот момент составляли 31 тысячу человек. Число жертв у нас было от 500 до 1000 человек в неделю во время тетского наступления.

Переговорный процесс только-только начался. И фактически одним из решений, принятых Никсоном в последние недели работы администрации Джонсона, было добиться выхода из тупика по процедурным вопросам ведения переговоров. Он легко мог прекратить их и зарезервировать их для себя.

Таким образом, переговоры почти полностью касались процедурных вопросов и решали такую проблему: будет ли южновьетнамское правительство сидеть на тех же переговорах с партизанскими подразделениями, ведущими бои на юге. Не было выдвинуто никакого конкретного американского политического предложения на зашедших в тупик переговорах. Единственное предложение, которое выдвинули северные вьетнамцы, заключалось в требовании одностороннего вывода американских вооруженных сил и свержении южновьетнамского правительства до начала переговоров. Те два требования Ханой так и не менял вплоть до окончания переговоров в октябре 1972 года.

Я упоминаю это только из-за мифа о том, что так или иначе, но был возможен некоторый прогресс, если бы Никсон не вмешался. Это была полная чушь. Основная позиция северных вьетнамцев была выдвинута в течение нескольких дней после согласия Джонсона на прекращение бомбардировок и никогда не менялась. И ключевые моменты, которые касаются нас, никогда не менялись вплоть до октября 1972 года.

Когда вы пришли в правительство, вы знали, что у вас есть поручение прекратить вьетнамскую войну. Это будет справедливо так сказать?

В какой-то степени. Но не на условиях, которые подорвали бы способность Америки защищать своих союзников и дело свободы. Давайте вспомним, что культ насилия во внутренних дебатах действительно возник в таком виде во время войны во Вьетнаме. До того, конечно, имели место большие разногласия между демократами и республиканцами, однако предположение о том, что правительство представляло собой кучку преступных лжецов, которые совершали военные преступления, возникло только на этой стадии насилия. В результате массовые демонстрации и бойкот государственных служб были в состоянии застопорить работу Вашингтона. Это все происходило во время войны во Вьетнаме.

А также прославить противника как каким-то образом морально превосходящего.

И прославить противника. Так что какой бы шаг мы ни предпринимали, нас обвиняли в злонамеренных действиях, направленных на продление войны, которую по каким-то туманным причинам мы предпочли продолжить. Один из моих сотрудников по моей просьбе однажды провел исследование о том, через какое время мы сможем получить поддержку со стороны «Нью-Йорк таймс», осуществляя предложения, содержащиеся в редакционных материалах газеты. В начале работы администрации Никсона понадобилось бы примерно шесть недель. В конце работы администрации Никсона это были бы уже дни.

Мы дойдем до этого, но мы также заплатили цену за секретные переговоры. Все эти пропагандистские обмены проводились на открытых переговорах, поэтому мы чувствовали, что единственным способом добиться прогресса были секретные переговоры. Не зная о таких переговорах, критики говорили, что мы не ведем переговоры серьезно. Таким образом, мы заплатили цену до тех пор, пока мы в конце концов не сообщили о них в январе 1972 года.

Но, возможно, нам стоит вернуться к тому, что у нас было вначале.

Правильно. Итак, вы вступили в новую должность, и вашей первой целью было определить и оценить варианты.

Мы отправили запрос в ключевые ведомства списком, кажется, из 130 вопросов, потому что мы в целом хотели получить мнение о том, в какой ситуации находимся. Я бывал во Вьетнаме три раза до получения этой должности, и я знал, что существовали глубокие расхождения относительно анализа ситуации в рамках американского правительства. Я хотел довести это дело до конца и посмотреть, в чем состоят эти разногласия, какова была фактическая ситуация, и тщательно все проработать. Это был первый шаг. Тогда у нас был очень систематизированный обзор вариантов, как мы их видели. Их было по существу три, из которых один был фальшивый вариант. Первый вариант состоял в полном выводе войск, немедленно. Он был смешным, так как мы находились там в течение четырех лет и были в разгар крупных операций. Комитет начальников штабов сообщил, что нам потребовалось бы два года, чтобы уйти, даже если бы все шло без сопротивления, при любых обстоятельствах. Такая неспособность выполнять свои обязанности президентом-республиканцем была бы предательством всего того, что он отстаивал, и это то, что демократические предшественники даже никогда и не рассматривали.

Придя к власти, мы обнаружили, что существовал план вывода наших войск до уровня 250 000 человек. Это был тот уровень, которого мы достигли в течение девяти месяцев после вступления Никсона в должность. Так что, если вы сказали теоретически: полный вывод, немедленный вывод…

Вам, вероятно, одновременно еще и следовало свергнуть сайгонское правительство.

Да. Так это на самом деле была северовьетнамская переговорная позиция. Немедленно убирайтесь и свергайте правительство.

Ну, конечно, вам следовало свергать правительство.

Ну, мы должны были бы по определению.

Я не припомню ни одну американскую политическую фигуру, как слева, так и справа, кто мог бы такое предложить в то время.

Так что этот вариант был обречен на провал с самого начала.

Итак, в то время мы полагали, что у нас есть два основных выбора. У нас был вариант, связанный с вьетнамизацией. Речь шла о постепенном выводе войск США с параллельным усилением вьетнамских вооруженных сил до точки, когда начнут истощаться северные вьетнамцы и когда они будут вынуждены договариваться о результате.

Альтернатива, на самом деле являющаяся альтернативой, которую я предпочитал, состояла в том, чтобы сделать всеохватное мирное предложение, и это было воплощено в миссии Вэнса. Тогда, если бы это было отклонено, стоило бы действовать в направлении к чему-то вроде того, что было сделано в 1972 году. Мы никогда не задействовали его в полной мере. У нас было исследование этого вопроса под названием «Утиный крючок»[3]. Почему у нас возникло такое название, я уж никогда и не припомню. Но вы можете много прочитать об этом в некоторых журналистских расследованиях. Это было продолжением в ответ на отказ от всеохватного мирного предложения.

Наконец Никсон решился пойти по пути вьетнамизации, и я согласился с этим, хотя моим первым инстинктивным порывом было осознание того, что опасность пути вьетнамизации заключалась в том, что чем больше мы выводим войск, тем больше общественное давление будет требовать от нас вывести войска. А потом окажется крайне сложно синхронизировать рост вьетнамского потенциала и возможности противостоять с учетом темпов наших переговоров. Это был преследовавший нас вопрос, а Уинстон и я знали, что Ле Дык Тхо будет продолжать задавать его. А его смысл был таков: «Что заставляет вас думать, что если вы не могли победить нас с 500 000 солдат, то вы можете победить нас, заменив 500 000 американских солдат на южновьетнамские войска, которые уже там есть?» И у нас не было ответа на это вплоть до наступления 1972 года, в котором мы показали им, что может быть сделано, когда США играют вспомогательную роль.

На самом деле мы чувствовали, что со временем южновьетнамские сухопутные войска будут достаточно сильны, более или менее играя самостоятельную роль. Тем временем американский народ увидит достигнутый прогресс, и мы могли бы таким образом сохранять внутреннюю поддержку нашей политики.

Вы сказали несколько минут назад, что северные вьетнамцы никогда не меняли свою позицию, требуя полного и немедленного вывода и свержения правительства Нгуен Ван Тхиеу. Как считаете, является ли это причиной того, почему переговоры не привели никуда? Поскольку вы действительно вели переговоры три года и за это время ничего особенного не произошло.

Северные вьетнамцы были чрезвычайно умелыми в выдвижении своих предложений с небольшими вариациями и всегда используя американскую внутреннюю ситуацию. Был, к примеру, один период, когда северные вьетнамцы опубликовали предложение из семи пунктов на официальных переговорах, а затем передали нам секретное предложение из девяти пунктов. И мы тогда сказали: «Что вы хотите обговаривать, семь или девять пунктов?» – «Мы хотим обсуждать девять пунктов». Но публично они продолжали говорить: «Почему американцы не отвечают на предложение из семи пунктов?» А мы уже были готовы отвечать на предложение из девяти пунктов.

Много времени было потрачено на эти пункты, и, когда мы подступили к нашему ключевому пункту – готовы ли вы к прекращению огня, оставить существующее правительство на своем месте, провести выборы в течение очень короткого периода времени, – они каждый раз отвергали это.

Таким образом, мы чувствовали, что нам нужно вести переговоры не только для того, чтобы попытаться положить конец этой войне, но и убедить американский народ в том, что мы серьезно относимся к заключению мира. Мы были ограничены в своих действиях, потому что до тех пор, пока переговоры были секретными, мы не могли продемонстрировать, что успели сделать. Но если бы мы сделали переговоры открытыми, мы бы сразу попали под давление со стороны этих групп, которые утверждали, что мы занимаем слишком жесткие позиции; они были убеждены в том, что самая главная цель состояла в том, чтобы мы прекратили войну, и им было все равно, на каких условиях.

Вы могли бы объяснить в мае 1971 года, что мы сделали предложение из семи пунктов, которое стало основой окончательного соглашения?

Конечно. Конечно.

Это говорит о том, что мы не добились бы окончательного соглашения раньше, чем мы его получили в итоге. Это было просто невозможно.

В мае 1971 года мы выдвинули предложение, которое в основе своей и стало окончательным соглашением.

А почему же тогда они не приняли его на тот момент?

Потому что они полагали, что смогут нанести нам поражение или, по крайней мере, вымотать нас.

Чтобы понять вьетнамские переговоры, нет необходимости проходить через некоторые секретные детали. Но важно будет понять две вещи: Соединенные Штаты были готовы уйти полностью, если северные вьетнамцы согласились бы на политический процесс, который предоставил бы южным вьетнамцам выбор своего будущего. Северные вьетнамцы с первого же дня потребовали, чтобы Соединенные Штаты в одностороннем порядке вывели все свои вооруженные силы с самого начала процесса и чтобы Соединенные Штаты определили конечную дату, которая останется без изменений, что бы ни случилось. И, кроме того, они потребовали, чтобы существующее правительство в Южном Вьетнаме было свергнуто и заменено своего рода коалиционным правительством, в котором коммунисты имели бы право вето.

Когда мы в ходе наших переговоров выяснили, каким представляется такое правительство, мы так и не смогли найти действующего вьетнамского политика, не входящего в правительство, которого ханойские переговорщики посчитали бы приемлемым. Так, поэтому они просили нас прекратить наши военные усилия и вывести войска, свергнуть правительство, от имени которого мы находились там, и только после этого могли бы начаться настоящие переговоры. Это единственное условие, которое мы категорически отвергли. Что касается всяких других условий, то мы нашли способы для их удовлетворения.

Нашим основным предложением было добиться военного урегулирования, а затем вести политические переговоры. Политическое урегулирование признало бы существование южновьетнамского правительства, но позволило бы НФО (Национальный фронт освобождения) принять участие в последующем политическом процессе. Все это они отвергали вплоть до октября 1972 года. Никсон в январе 1972 года сделал достоянием общественности предложение, выдвинутое в мае 1971 года. Затем окончательно в октябре 1972 года Ле Дык Тхо зачитал нам официальное предложение, которое он представил нам, сказав: «Это то, что вы сами предлагали нам». И на самом деле в конце этого заседания Лорд и я пожали руки и сказали друг другу: «Мы сделали это». Это имело огромное символическое значение для меня, потому что Уинстон хотел уехать на более ранней стадии еще во время вторжения в Камбоджу в 1970 году и у нас была тогда дискуссия: «Будет это или не будет более значимым в вашей жизни, если вы можете сказать, что именно вы работали над мирным соглашением, а не проводили демонстрации в его пользу?»

Итак, мы, с нашей стороны, чертовски серьезно относились к этому делу, но мы были также чертовски серьезны в том, что мы не предадим людей, которые, опираясь на наши обещания, несли бесчисленные потери, защищая свою свободу. И нет никакого способа избежать этой части вьетнамской войны. Все обвинения, которые стали высказывать в адрес еще Джонсона, были продолжены против Никсона, мы так никогда не оправились от этого.

И как же трудно было вам как дипломату пытаться вести переговоры, когда на вас, с одной стороны, давила общественность в Соединенных Штатах, когда левые говорили: «Кончайте войну сейчас же любой ценой, с любыми издержками, просто уйдите», а с другой стороны, северные вьетнамцы и Ле Дык Тхо используют все это в своих интересах?

Было страшно досадно быть обвиненным в том, что не сделал предложений, которые, как мы знали, уже были выложены на стол переговоров. Всегда имели место статьи, в которых утверждалось, что мы должны сделать еще одну маленькую вещь, когда большую часть времени мы уже делали это. В любом случае на самом деле существовала только одна проблема: собираемся ли мы свергнуть правительство, которое наши предшественники привели к власти для того, чтобы позволить вьетнамскому обществу быть свободным, или быть настолько свободным, насколько мы могли это сделать, и заменить его, навязав коммунистическое правительство? Это было бы нарушением всего того, что отстаивала Америка в течение всего периода после Второй мировой войны. Это было бы проявлением полного цинизма.

Глава седьмая

Прорыв и Парижские соглашения

Окончательное соглашение превзошло ожидания и призывы многих критиков. С тех пор сохранились два упорных предубеждения. С этим договором затянули, поскольку Никсон и Киссинджер могли бы сделать это гораздо раньше. Этот договор был бесстыдным, потому что Никсон и Киссинджер знали, что после какого-то «приличного перерыва» он потерпит крах.

Другими словами, они должны были заключить сделку раньше, что они никогда не должны были делать вообще.

Факты таковы: с первого дня северные вьетнамцы исключили какие бы то ни было общие очертания окончательного соглашения, а затем и конкретные предложения; они настаивали на том, чтобы мы свергли сайгонское правительство, в то время как мы выводили свои войска. В итоге осенью 1972 года, столкнувшись с перспективой еще четырех лет пребывания Никсона у власти, они отбросили свои политические требования и согласились с изначальным американским предложением договариваться только о военном урегулировании.

Не питая иллюзий относительно целей нашего противника, мы верили, что Парижские соглашения могут быть поддержаны на основе соблюдения прекращения огня, оказания помощи Сайгону, экономических стимулов для Ханоя и своекорыстной поддержки со стороны Пекина и Москвы.

Никсон и Киссинджер были убеждены в том, что эти факторы дали бы южным вьетнамцам «достойную возможность» формировать свое собственное будущее до тех пор, пока Соединенные Штаты выполняли свои обязательства. А поскольку Соединенные Штаты отступили от своих обещаний, то мы никогда не узнаем, смог ли наш союзник воспользоваться этим разумным шансом.

* * *

Итак, что изменилось с начала 1972 года до конца 1972 года, когда северные вьетнамцы стали сближаться с нашей позицией? Что заставило их это сделать?

В начале 1972 года Ханой начал массированное наступление против Южного Вьетнама, передислоцировав практически всю свою армию в Южный Вьетнам. К тому времени мы вывели наши боевые силы. Мы действительно остались только с военно-воздушными и военно-морскими силами. Итак, южные вьетнамцы должны были оказывать противодействие этому наступлению, используя только южновьетнамские войска. Это было проверкой на прочность, следовательно, политики вьетнамизации. Никсон ввел существенные дополнительные военно-воздушные силы, в первую очередь бомбардировщики B-52. Сочетание этих двух тенденций привело к победе над наступлением северных вьетнамцев и фактически нанесло ущерб северным вьетнамцам до такой степени, что некоторые территории, которые были утрачены ранее в ходе войны, были возвращены.

Поэтому, когда они приняли наше январское предложение в октябре, мы решили, что они оказались значительно ослабленными так, что не были в состоянии победить Южный Вьетнам, кроме как со всеми своими силами, и что мы будем сопротивляться этому, как союзники. Мы бы помогли южным вьетнамцам во время массированного нападения, но в целом основной упор в обороне южных вьетнамцев должен находиться в их руках.

Когда мы совершили прорыв в октябре, нам показалось, что они предугадывали предвыборные перспективы переизбрания Никсона и поражения (Джорджа) Макговерна и что этот безумец с ними будет еще четыре года.

Чтобы понять Парижские соглашения, нужно рассмотреть последовательность действий, с помощью которых мы добились тех условий. В самом начале работы администрации Никсона мы приняли решение относительно политики постепенного вывода наших войск, наращивания вьетнамских сил и появления в итоге с соглашением, согласно которому американские войска будут полностью выведены. Вьетнамцы будут в состоянии осуществлять свою собственную оборону, за исключением случаев массированного нападения. Так, эволюция переговоров состояла в том, что мы постепенно сокращали интервал между соглашением и временем нашего ухода в соответствии с количеством уже выведенных войск и нашей оценкой южновьетнамского потенциала.

И вот эти условия постоянно сокращались. Мы начали с конечного срока в 16 месяцев, а к 1972 году у нас срок вывода всех наших войск уже сократился до двух месяцев. Одно основополагающее условие, по которому мы никогда не делали уступок, заключалось в том, что народ Вьетнама должен иметь возможность сам определить свою собственную судьбу.

Существовали различные возможности, когда мы думали, что достаточно близки к соглашению. По сути, мы уладили многие из вспомогательных пунктов, кроме одного, относительно политической структуры Южного Вьетнама. Затем, как я уже сказал, в октябре 1972 года, после провала северовьетнамского массированного наступления, которое было отбито южновьетнамскими сухопутными войсками и американской авиацией, глава ханойской делегации Ле Дык Тхо на заседании 6 октября 1972 года сказал, что у него есть новое предложение. Новое предложение на самом деле признавало предложение, которое Никсон сделал публично в предыдущем январе. В нем было дано согласие на продолжение работы сайгонской администрации, Южный Вьетнам рассматривался как политическое образование на мирный период, а Соединенные Штаты выведут свои войска именно в таком контексте. Это был существенный сдвиг.

После этого были дни интенсивных переговоров по многим тонкостям соглашения, по многим из которых северные вьетнамцы пошли на уступки, потому что на тот момент мы выиграли наземную войну в том смысле, что у северных вьетнамцев не было никакой перспективы победить сайгонское правительство теми силами, имевшимися у них в стране. Мы осознавали, что поддержание соглашения будет сложным делом, потому что Южный Вьетнам имел действительно длинные границы и контролировать проникновение всегда будет сложно. По сути, мы были убеждены в том, что соглашение позволит южным вьетнамцам, политическое выживание которых мы гарантировали, также поддерживать свое положение в плане безопасности в будущем.

Также, как сказал Уинстон, северные вьетнамцы знали, что им придется иметь дело с Никсоном еще четыре года, и он демонстрировал в каждый ключевой момент, что не допустит поражения.

Таким образом, их отношение изменилось по двум причинам: потому, что они потерпели поражение на поле битвы, а также потому, что они признали, что Никсон собирался быть переизбранным.

Они очень хотели урегулировать вопрос с войной до переизбрания Никсона, так как думали, что после выборов ситуация предыдущих четырех лет могла бы повториться. С другой стороны, мы были под давлением в плане заключения соглашения, потому что знали, что конгресс, в котором будет представлено демократическое большинство, несмотря на вероятность переизбрания Никсона, вмешается и что доминирующей темой конгресса явится намерение перерезать ассигнования на Вьетнам.

В любом случае мы получили окончательное соглашение, которое оказалось намного лучше, чем полагало возможным большинство критиков. Не могли бы вы обрисовать некоторые составные элементы этого соглашения?

Выдвинутые нами предложения, которые составили суть окончательного урегулирования, подверглись насмешке со стороны СМИ как недостижимые и как демонстрация зацикленности Никсона на войне. На самом же деле мы получили условия лучше, чем считалось возможным, в результате переговорного процесса, который я описал. Различия между тем, что мы выдвинули в мае 1971 года, и тем, что мы достигли, носили в основном технический характер.

Ханой уступил в ключевом вопросе, суть которого состояла в том, что сайгонское правительство может остаться у власти и что сайгонское правительство не должно быть изменено в результате переговоров. И какие бы то ни было изменения будут иметь место только как результат волеизъявления вьетнамского народа. Но существующее правительство будет оставаться у власти и являться основным участником выполнения соглашения. Это была ключевая уступка.

Осенью 1972 года мы впервые получили аналитическое преимущество. До этого Ханой правильно оценил, что недостаток выносливости американского народа вынудит нас выйти из войны. Таким образом, в течение четырех лет они действительно вели переговоры только для того, чтобы затягивать войну до тех пор, пока они могли придать ей последний толчок своим наступлением.

Потом Америка продемонстрировала больше решимости, чем они ожидали. Они вдруг запаниковали в связи с тем, что произойдет, если Никсон будет переизбран. Итак, начиная примерно с первых чисел сентября они очень хотели договориться относительно графика окончания войны, когда до этого их прессинг был с точностью до наоборот. У нас было преимущество в том смысле, что они были в ужасе от перспективы переизбрания Никсона. Но мы знали, что, даже если его переизберут, он потеряет конгресс, как это случится, согласно всем опросам, и конгресс заставит законодательным путем и голосованием вывести нас из войны, независимо от того, что там происходило. Так, мы и они сошлись в попытке покончить с этим до выборов. Но преимущество Никсона на выборах было настолько велико в это время, что это было совершенно не нужно по внутренним соображениям.

Да к тому же он не захотел бы заключить несовершенное соглашение только для того, чтобы добиться переизбрания. Более того, ему это и не нужно было.

Да, потому, что критика заключалась в том, что Никсон согласился бы на все, что угодно, лишь быть переизбранным.

Да.

Прежде всего, Никсон не любил возиться с деталями. Он не направлял подробные инструкции во время переговоров. Когда соглашение было завершено, мы сказали северным вьетнамцам, что теперь оно должно быть направлено Никсону на одобрение, что он и сделал. Но он одобрил общий план документа, когда мы начали переговоры. Такими методами Никсон и я работали вместе, когда мы обговаривали общие принципы, и он не стал бы менять свое мнение задним числом в связи с каждым шагом по пути переговоров. Затем, в конце пути, он, разумеется, продемонстрировал бы свою президентскую роль в виде окончательного утверждения.

То, что мы получили на этих переговорах, как нам говорило движение за мир в течение двух лет, было недостижимо. Смотрите запись переговоров. Мы не сделали никаких существенных уступок в финальные переговоры.

Итак, к октябрю 1972 года вы достигли своих целей на переговорах. Каковы были основные характеристики Парижских соглашений? Почему вы считали, что соглашение будет подписано, и почему вы думаете, что оно в конечном счете не имело успеха?

Да. Мы думали, что достигли ключевых целей. Помните, я указал, что мы уже более или менее отладили темпы вывода американских войск. Но главная цель, из-за которой все предыдущие переговоры провалились, заключалась в настойчивости Ханоя по поводу того, что перед началом любого мирного процесса, прежде чем они даже станут говорить об освобождении американских пленных, сайгонское правительство должно было быть свергнуто. Свержение сайгонского правительства было условием, которое имело приоритет над всеми остальными условиями для ханойских участников переговоров. И это было пересмотрено их октябрьскими уступками.

Итак, когда у вас появилось соглашение, которое было завершено, у вас возникла какая-то уверенность в том, что это может завершиться успехом.

Позвольте мне объяснить, в чем состояли основные условия январского соглашения 1973 года. Имело место прекращение огня. Был установлен запрет на проникновение, и единственное новое оборудование, которое может быть ввезено в Южный Вьетнам, будет заменой имеющихся в наличии поврежденных или уничтоженных видов вооружений. Система контроля со стороны ООН будет наблюдать за выполнением договоренностей. Таким образом, баланс не мог бы быть нарушен, кроме как незаконным проникновением.

Итак, мы были убеждены в том, что в результате этих положений южные вьетнамцы будут в состоянии противостоять каким угодно вооруженным силам, остающимся в стране. И что мы поможем им в случае массированного нападения, которое будет означать полное нарушение всех ключевых положений.

Был также создан международный механизм для проверки того, что ввоз нового оборудования во Вьетнам может осуществляться только через уполномоченные контрольно-пропускные пункты Организации Объединенных Наций. Эти положения применялись к обеим сторонам. Одновременно мы согласились с принципом, в соответствии с которым Соединенные Штаты окажут некоторую экономическую помощь Северному Вьетнаму, которую мы задумывали как средство контроля над исполнением соглашения. Фактически же Никсон направил меня в Ханой в феврале 1973 года для обсуждения ряда деталей экономического пакета.

Эта помощь также была распространена на Южный Вьетнам, Лаос и Камбоджу.

Да. Все положения соглашения распространяются также на Лаос и Камбоджу. Теперь северные вьетнамцы заняли позицию, согласно которой коммунистические силы в Лаосе и Камбодже имеют автономный характер и они не всегда могут гарантировать, что эти страны будут выполнять предпочтения Ханоя. Мы обнаружили позже, что это было, вероятно, верно для Камбоджи, но, конечно, не соответствовало истине в отношении Лаоса.

Кроме того, это экономическое положение рассматривалось как стимул для ханойского Политбюро, чтобы оно могло предпочесть восстановление своей экономики и как направленное против нарушения соглашения. И мы надеялись, что это, вместе с другими факторами – например, с заинтересованностью китайцев и русских в сдерживании северных вьетнамцев, американской поддержкой – будет содействовать сохранению соглашения.

Кроме того, у нас было достаточно опыта к этому времени, чтобы понять, что напряженность в отношениях между Китаем и Советским Союзом была довольно серьезной. И что Китай, конечно, не был заинтересован в еще одной военной операции в Индокитае.

Итак, мы думали, что все эти факторы вместе создали вполне искомый результат. С ним мы могли бы достичь нашей основной цели – положить конец войне, которую вели три американские администрации от обеих партий, предоставив союзному правительству, полагавшемуся на нас, возможность выжить. Это было нашей главной задачей.

Была критика соглашения из-за придирок со стороны бюрократии, которая вылезла со словами о том, что вы хотели заполучить «приличный интервал». Не могли бы вы объяснить, что это значит?

Прежде всего следует иметь в виду, что имеются многочисленные записи такого большого количества разговоров, и, когда эти разговоры затем были обнародованы, никогда не было ясно, в каком контексте они были проведены. Велись какие-то разговоры с китайцами, шли беседы с моими сотрудниками, имели место разговоры с Никсоном. Основная тема, которая нас беспокоила, состояла в следующем: будут ли Соединенные Штаты обязаны в течение неопределенного будущего защищать Южный Вьетнам, независимо от того, насколько коррумпированно его правительство или насколько неэффективно действует его администрация?

По нашему мнению, мы хотели дать южным вьетнамцам достойную возможность выжить. Мы никогда не определяли точно, что имели в виду под словом «приличный». Но мы, конечно, не имели в виду этакую уловку, с помощью которой мы могли бы уйти, а Северный Вьетнам затем победил бы их, и наши руки были чистыми. Мы имели в виду реальную возможность выжить, помогая им создать адекватную армию и поддерживая их экономически. Мы имели в виду что-то вроде того, как Южная Корея развивалась после корейской войны.

Теперь, мы никогда не общались официально в течение стольких лет, но мы точно не сидели и не говорили: «Давайте придумаем соглашение, от которого они могут легко отказаться, и мы будем дурачить американскую общественность». Под словом «приличный» мы понимали именно то, что слово «приличный» означает: то, во что мы могли бы сами поверить и могли бы сказать американскому народу, – что мы дали Южному Вьетнаму настоящую возможность. Мы думали, что достигли этого, но это часто представляется, как если бы это было некой хитростью. Мы прошли через годы войны за то, что мы считали честью американской внешней политики и делом свободы. Это было нечто большее, чем дело одного Вьетнама.

Когда вы смотрите на мир в 1969 году, то видите, что Советский Союз только что оккупировал Чехословакию, затем они переместили 40 с лишним дивизий к границам Китая. Мы боялись неизбежного нападения на Китай, которое могло бы нарушить международный баланс. Нам нужно было соглашение, которое поддерживало бы наш авторитет, став стержнем международной системы мира.

Но что тогда пошло не так? Вы дали северным вьетнамцам стимулы в плане соблюдения соглашения, а также южным вьетнамцам, Лаосу и Камбодже.

Это национальная трагедия, которую мы еще не преодолели. Когда я был выпускником университета в 1950-е годы, Гарвард был на 90 процентов на стороне Демократической партии, это так осталось, и, возможно, процент вырос, но, когда члены республиканского кабинета появились в Гарварде, к ним отнеслись с уважением. Политические дебаты в Америке в 1950-е и в начале 1960-х годов касались адекватности политики. Когда-то в 1960-е годы политические дебаты превратились в дискуссию относительно мотивации лидеров и присущей им моральной адекватности.

И стало модно обвинять президентов и членов кабинета министров в том, что они представляют аморальные системы, против которых разного рода насильственные демонстрации были не только разрешены, но и считались необходимыми. Так что эта тенденция пытаться подавить противоположные взгляды стала доминирующей. Президент Джонсон не мог делать публичные выступления. Он должен был добираться на военные базы для того, чтобы выполнить требования безопасности секретной службы. Итак, основная внутренняя проблема, с которой мы сталкивались во время переговоров, состояла в том, что мы не могли вызвать дискуссию, в которой люди имели бы дело с войной с точки зрения вопросов по существу. Никсон в общественных дебатах заменил Джонсона в качестве злодея, который жаждал войны, который продолжал войну.

На самом деле, если вы посмотрите на конкретные документы, то увидите, что администрация Никсона приняла практически все предложения, которые привели к резкому расколу в Демократической партии в 1968 году. Мы более или менее приняли большую часть мирной платформы, которую (Хьюберт) Хамфри предложил демократическому конвенту в 1968 году. В 1968 году демократы не приветствовали односторонний вывод войск. Но шаг за шагом требования оппозиции в Соединенных Штатах были подняты, по сути, до такого уровня, при котором в итоге они все просили за то, чтобы Америка вывела войска в одностороннем порядке, лишь освобождение наших пленных.

Но закончить войну, просто добившись освобождения собственных пленных, было бы просто какой-то пародией на то, что произошло начиная с администрации Трумэна, что было усилено администрацией Кеннеди, ускорено администрацией Джонсона и продолжено Никсоном.

Кроме того, критики не только хотели, чтобы был совершен односторонний вывод войск в обмен на пленных, но и фактически было свергнуто сайгонское правительство после нашего ухода.

Да. Поэтому, когда мы получили соглашение, которое превзошло все наши ожидания, мы посчитали, что будет получена поддержка в конгрессе в деле его реализации. Мы не знаем, было это возможно или нет. Но тогда Уотергейт так подорвал президентскую власть, что радикальный взгляд в конгрессе стал преобладать. Соглашение было оформлено в январе 1973 года. А к июню стало очевидно, что имели место огромные нарушения со стороны северных вьетнамцев. Мы просили Ле Дык Тхо встретиться с нами снова в Париже, чтобы рассмотреть все эти нарушения. Но в промежутке (с января по июнь 1973 года) конгресс принял ряд положений, которые запрещают использование американских вооруженных сил в, над или около Индокитая.

Таким образом, мы потеряли способность обеспечивать соблюдение соглашения. К тому же имели место систематические покушения на ассигнования, выделяемые в качестве помощи, чтобы южновьетнамская сторона никогда не представляла настолько жизненно важное правительство, как и следовало ожидать, учитывая условия в конце 1972 года. Конгресс проголосовал за прекращение нами войны в основном, когда было запрещено использование каких-либо американских войск во Вьетнаме, вокруг него или рядом с ним, и прекратил всяческую помощь Камбодже. Это был конец всего.

Они не только уменьшили всяческие шансы на проведение бомбардировок, например, но они даже прекратили военную помощь.

Они полностью прекратили военную помощь Камбодже и резко сократили военную помощь Сайгону. А к 1974 году они вышли с идеями пакета мер по прекращению войны. Имело место молчаливое соглашение между сенатором (Джоном К.) Стеннисом (председателем сенатского комитета по вооруженным силам) и президентом Никсоном о том, что конгресс в 1975 году будет принимать дополнительный бюджет, который будет восполнять нехватку средств по предыдущим ассигнованиям. Но к 1975 году Никсон ушел в отставку, и, по сути, конгресс отказался принимать эти ассигнования. В силу этого южным вьетнамцам пришлось нормировать боеприпасы в организации обороны после последнего нападения.

Итак, в конце концов мы действительно отступили от условий соглашения. Вы это так представляете себе?

Конгресс поставил нас в положение, в котором мы не могли его выполнить.

И каковы бы ни были слабые места южновьетнамской армии, психологический удар в связи с неполучением какой бы то ни было военной помощи, не говоря уже о материальном ударе, был довольно существенным.

Идея проводить внешнюю политику, опираясь на доверие к Америке, теперь традиционно высмеивается. Но это был один из основных элементов вьетнамской войны, потому что потенциальные союзники, фактические союзники, подвергавшиеся угрозе страны должны были оценить свое будущее с точки зрения состояния американских дел во Вьетнаме.

В то время как вы делали попытки поддерживать мирное соглашение с Вьетнамом, конгресс предпринял свои собственные действия. Как это могло повлиять на ситуацию в других местах?

Ну, страны, которые находились под американской гарантией или имели союзнические отношения, считали, что они должны были обесценить американские обязательства. И силы внутри стран, думавших о свержении существующих политических институтов, которые, по их мнению, были защищены американскими союзами и дружбой, действовали смелее, оказывая давление.

Глава восьмая

Первые достижения на Ближнем Востоке

Часто возникают невероятные позитивные элементы из всяких кризисов. Как однажды заметил президент Никсон, один и тот же иероглиф обозначает как слово «кризис», так и слово «возможность».

Так было с войной Судного дня, Йом Кипур, в октябре 1973 года. Она возникла на фоне 25 лет враждебности между Тель-Авивом и Каиром и в результате опоры арабов на советские вооружения. Когда Египет сделал значительные шаги вперед, а потом Израиль полностью изменил ход событий, угрожая уничтожить египетские вооруженные силы, Киссинджер ухватился за возможность для своей дипломатии.

Он немедленно предпринял шаги, чтобы заморозить поле битвы через прекращение огня на тонком этапе, когда Израиль был отрезвлен в результате начальных неудач, а Египет почувствовал, что он заслужил уважение. Обе стороны были готовы провести переговоры. Соединенные Штаты показали, что только посредничество Вашингтона, а не советские вооружения, может привести к прогрессу.

Как Киссинджер писал в «Восстановленном мире», человек иногда может «проложить маршрут через бурные воды, где буйство элементов передает вдохновение через потребность в выживании».

* * *

Как это повлияло на ситуацию на Ближнем Востоке? Поскольку вы сместились с Вьетнама на Ближний Восток, каково было воздействие на арабо-израильскую войну 1973 года в плане борьбы за американский авторитет, за союзников и противников?

Ну, я утверждал бы, что готовность стран начать войну на Ближнем Востоке, конечно, включала учет того, что Соединенные Штаты не могли бы иметь возможности защищать своих традиционных союзников.

Поскольку вы имели дело с Вьетнамом, Советским Союзом, соглашениями о контроле над вооружениями и Китаем, то за первые несколько лет работы администрация Никсона, как представляется, не занимались вплотную Ближним Востоком. Почему это было?

Прежде всего, я был советником по вопросам безопасности, а не государственным секретарем, и мои приоритеты были в значительной степени обозначены президентом Никсоном. Президент Никсон в те годы считал, что он позволит Государственному департаменту заниматься Ближним Востоком, потому что он полагал, что любой прогресс мог бы быть достигнут только на обычных переговорах, и это не требовало постоянного президентского участия. Таким образом, за первые несколько лет мы отслеживали переговоры из Белого дома и вмешались только по определенным ключевым вопросам. Но мы на самом деле не вели никакие переговоры из Белого дома.

Что изменилось с войной в октябре 1973 года? Почему Никсон и вы почувствовали, что появляется возможность для дипломатии?

Мы всегда придерживались мнения о том, что прорыв на переговорах произойдет, когда одна из арабских стран придет к выводу о том, что советская военная поддержка не поможет добиться нужных ей целей. В 1969 году я дал пресс-конференцию, на которой сказал, что в наши намерения входит вытеснение русского военного присутствия с Ближнего Востока. Было неблагоразумно объявлять об этом, но это являлось нашей стратегией. На самом деле Никсон был готов ждать четыре года, прежде чем он мог осуществить это.

Вот как можно кратко обрисовать ситуацию, какой она была в первые годы работы администрации Никсона: все ключевые арабские страны, кроме Иордании и Саудовской Аравии, были или явно, или косвенно союзниками Советского Союза. Все страны, граничащие с Израилем, получали свою ключевую военную технику из Советского Союза. Они и Советский Союз голосовали вместе в ООН. Таким образом, мы не рассчитывали, что мог бы быть хоть какой-то прогресс на переговорах, пока какая-то крупная арабская страна не вышла бы из этой череды. Саудовская Аравия была постоянным другом Соединенных Штатов, но сама по себе идоологически и очень враждебно настроена по отношению к Израилю.

Такова была расстановка сил. Мы считали, что когда война началась, то появилась возможность убедить арабский мир в том, что Америка может быть основным фактором в мирном урегулировании. У нас были некоторые признаки этого перед тем, когда (Анвар) Садат направил своего советника по вопросам национальной безопасности в Вашингтон, чтобы начать предварительные обсуждения между Соединенными Штатами и Египтом. Но та миссия произошла незадолго до американских и израильских выборов, так что мы отложили поиски прорыва на период после выборов.

Но мы на самом деле вели те беседы в расчете на то, что к концу 1973 года будет возможен дипломатический прорыв. Таким образом, когда вместо этого Египет и Сирия напали на Израиль, мы решили использовать это как возможность попытки добиться прорыва. В самом начале войны наше суждение – не столько Никсона и мое собственное, но также и ЦРУ, и военных – все мы считали, что арабская сторона потерпит сокрушительное поражение и что очень быстро израильские военные окажутся глубоко на территории Египта и Сирии. Поэтому мы предложили в первый день войны возвращение к ранее существовавшему статус-кво и прекращению огня, что было способом демонстрации того, что Соединенные Штаты хотят, чтобы урегулирование началось со статус-кво.

Случилось так, что египетское и сирийское внезапное нападение привело к захвату некоторой значительной территории, так что изменилась сама по себе модель ведения переговоров. Но мы поддерживали почти ежедневный контакт с Египтом, предупреждая их следующей темой: «Вы ведете войну советским оружием. Следует иметь в виду, что вам придется заключить мир с американской дипломатией». И поэтому в этой войне мы не видели того, что произошло в войне 1967 года, массовых манифестаций в столицах арабских стран против Америки. Напротив, группа арабских министров иностранных дел прибыла в Вашингтон сразу же после войны.

Во время войны нам удалось утвердиться в качестве посредников между арабской и израильской сторонами, никогда не поднимая ни малейшего сомнения в том, что мы не допустим израильского военного поражения, но также и давая ясно понять, что, как только война прекратится, мы первыми предпримем дипломатическую инициативу в поисках урегулирования. И нам повезло, что нашим партнером с египетской стороны, по крайней мере, был президент Садат, один из великих людей, с которыми я когда-либо встречался за время моей работы в правительстве. Но Садат должен был двигаться очень осторожно, чтобы ясно дать понять о своей решимости полагаться на американскую дипломатию. Так, война должна была быть закончена перед тем, как мог начаться мирный процесс, и мы должны были проделать это вместе с Советским Союзом, потому что Советский Союз все еще имел большое влияние в арабском мире. Я совершил поездку в Москву, чтобы обговорить это. У всего этого были свои собственные драматические аспекты.

Я отправился в Москву, когда израильтяне пересекли Суэцкий канал, они разрушили систему ПВО, которую Советы построили вдоль Суэцкого канала, и могли двигаться почти свободно. Они также добились успехов в Сирии. Таким образом, на тот момент Советы очень стремились добиться прекращения огня. Наша проблема состояла в том, что просто нанесение поражения арабским армиям не приведет нас к мирному урегулированию. Так, во всяком случае, в то время как я был в России, Никсон послал телеграмму Брежневу, в которой говорилось о том, что Киссинджер имеет все полномочия завершить эту войну.

В первый вечер пребывания там я был приглашен на встречу с Брежневым в полночь, и он сказал мне: «Я очень хочу урегулирования». Я сказал: «Ну хорошо, но вы же понимаете, что я должен все согласовывать с Никсоном». И он достал телеграмму от Никсона, посланную без моего ведома, и сказал: «Нет, у вас есть все полномочия, Никсон связался со мной». Я был вне себя, поскольку был лишен пространства для маневра, потому что хотел выиграть время, ссылаясь на необходимость согласовать все с Никсоном, потому что время работало на нас. Поэтому я позвонил (руководителю аппарата Никсона, генералу Александру) Хэйгу и сказал: «Вы там с ума посходили? Что вы делаете?» А он ответил: «У меня тут свои проблемы». И я сказал: «Какие могут быть у вас там проблемы в субботу вечером в Вашингтоне?» Он сказал мне, что это была ночь «резни в субботний вечер», когда генеральный прокурор и несколько других официальных лиц были уволены в результате Уотергейта.

Так, Уотергейтский скандал кардинально нас ослабил. Но соглашение, которого мы достигли на следующий день, включало прекращение огня и начало прямых переговоров между Египтом и Израилем, от проведения которых все арабские государства отказывались в течение 20 лет.

Когда Садат послал своего советника по национальной безопасности в Вашингтоне год назад для того, чтобы изучить возможности улучшения американо-египетских отношений, было ли у вас и у Никсона подозрение тогда, что появится какая-то роль, которую смогла бы играть американская дипломатия?

Да. Но мы хотели, чтобы американские и израильские выборы были уже позади. Это – повод для забавных историй: в конце выступления египетского советника по национальной безопасности (генерала Исмаила) на встрече со мной он сказал: «Если эти переговоры будут успешными, президент Садат мог бы пригласить вас в Каир». Я написал записку Питеру Родману, сидящему рядом со мной, со словами: «Будет ли невежливо спросить его, в чем состоит второй приз?»

Возвращаясь к прекращению огня, справедливо ли будет сказать, что, добиваясь достижения этого, прежде чем израильтяне действительно сотрут в порошок египетскую армию, египтяне были достаточно уверены в себе по поводу того, что они не были унижены и оскорблены, а прежние потери израильтян отрезвили их немного? Таким образом, обе стороны были готовы предпринять некоторые шаги.

Ну, линия фронта выглядела так: египетская вторая армия пересекла Суэцкий канал, но израильтяне оказались у них в тылу после пересечения Суэцкого канала. И они практически поймали ее в ловушку. Таким образом, если бы война продолжилась, вторая армия была бы уничтожена. Садат был бы свергнут, и другой радикальный режим захватил бы власть в Каире. Мы считали, что появляется возможность, при которой, разрешая переговоры о будущем второй армии, мы дали обеим сторонам повод согласиться на американское дипломатическое посредничество. Таким образом, имел также место военный контакт, который они согласились осуществить. И это некоторое время было причиной больших внутренних дебатов в США. Но развитие событий тогда привело в последующие годы к двум главным соглашениям с Египтом, соглашению о разъединении в Сирии и в конечном счете к мирному соглашению, которое по-прежнему является элементом стабильности для всего Ближнего Востока.

Прежде чем арабы предприняли свое нападение на Израиль в октябре 1973 года, делали ли Соединенные Штаты какое-либо заблаговременное предупреждение по поводу того, что происходило? Обнаружила ли наша разведка что-либо об арабах, готовящих внезапное нападение?

Нет. За неделю до этого я был утвержден в качестве государственного секретаря. В мои первые выходные я отправился в Государственный департамент, чтобы посмотреть, что выдала система разведки Государственного департамента. Они сказали мне о том, что имела место концентрация арабов на Сирийском фронте и некоторое движение в районе Суэцкого канала. Поэтому я запросил все ведомства – Пентагон и ЦРУ – поделиться своей информацией. Они все согласились, что это были маневры и что они не свидетельствуют о неизбежных военных действиях. Я попросил их докладывать каждые двое суток, и не прошло и первых суток до нападения, как эти люди начали нервничать по поводу того, что это могла бы быть прелюдия к нападению и не просто какая-то демонстрация.

Вы предупредили израильтян?

Ну, каждый раз, когда мы запрашивали одно из американских ведомств, мы также информировали израильтян. И израильская, и американская разведка работали вместе так тесно, что мы получали по существу одинаковые разведывательные сводки, – что те шаги были не подготовкой к войне, а своего рода военными учениями. В предыдущие годы у нас был такой опыт с арабскими передвижениями войск, которые оказались всего лишь блефом, так что это, должно быть, повлияло на логику мышления всех аналитиков разведки, которые делали свои отчеты.

Так, за сутки до этого, когда вы думали, что это могло бы быть нападение, высказал ли кто-либо из израильтян какие-то соображения о превентивном нападении, поскольку они это сделали в войне 1967 года?

Ну, они, возможно, рассматривали во внутреннем порядке, но не запрашивали нас об упреждающих мерах. Наша точка зрения состояла бы, если бы они спросили нас, в том, чтобы предостеречь их от упреждающих акций.

Почему?

Поскольку мы не хотели, чтобы они считались агрессором в ближневосточной войне. Переживая в нашей стране свой собственный опыт Вьетнама, мы считали очень важным обращать внимание на внутреннюю ситуацию. Но это никогда не представляло собой фактическую проблему. Израильтяне никогда не спрашивали нас, будем ли мы возражать против превентивной войны, или никогда не говорили нам о том, что они намеревались совершить превентивный удар. Это был праздник Йом Кипур, Судный день искупления грехов, когда большинство израильтян, которые были не заняты чрезвычайными мерами безопасности, находились в синагогах. Мы никогда не получали даже намека на просьбу совершить упреждающий удар. Срок был очень коротким.

Война началась утром субботы по американскому времени. Это было не ранее пятницы днем, когда началось какое-либо рассмотрение, в результате которого могло бы на самом деле случиться нападение.

И начиная с утра субботы, мы вошли в контакт со всеми вовлеченными странами. Во время нашего первого межправительственного обмена по этому вопросу оценка разведки все еще оставалось, такой, что это была война, начатая, вероятно, Израилем. Вначале совершенно не было ясно, что происходило.

В любом случае, когда вы достигли прекращения огня, вы создали условия для челночной дипломатии переговоров, в ходе которых вы и президент могли бы защищать Израиль в любом случае, но как нейтральные посредники, а не как защитники Израиля вы могли иметь дело с обеими сторонами.

Ну да, у нас была основная предпосылка, что мы ничего не сделаем из того, что израильтяне рассматривали бы как влияющее на их безопасность. Но мы были также полны решимости запустить дипломатический процесс, который бы преодолел в первую очередь арабский отказ говорить с Израилем напрямую и в котором как египтяне, так и сирийцы были бы готовы договориться не только о прекращении огня, но и о перегруппировке и разъединении сил.

Так вы помогали сформировать прекращение огня в то время, когда вы были в Москве, разговаривая с русскими? Вы получали их согласие?

Нет. Мы составили проект основы документа о прекращении огня, но, помните, это требовало нахождения в контакте с Белым домом большое количество раз на дню. Мы все время говорили израильтянам, что, если было предложение по прекращению огня, мы сделали бы все возможное для того, чтобы поддерживать его. Таким образом, мы знали общие условия. Возник какой-то довод, что мы должны были позволить им разрушить вторую армию Египта. Наше суждение заключалось в том, что это привело бы к прекращению продвижения к миру. И следует сравнить, как Египет и Израиль теперь относятся друг к другу и что было бы, если бы какой-то радикальный режим появился в Каире.

Таким образом, в конце той войны и в то время, как вы помогаете провести переговоры о прекращении огня, понимали ли вы, что могла бы открыться реальная возможность для арабско-израильских переговоров, даже для достижения арабско-израильского мира? Поскольку, казалось, произошло все очень быстро.

Это было основой нашей дипломатии. Условие, при котором было установлено прекращение огня, состояло в том, что арабские и израильские участники переговоров встретились бы в каком-то месте вдоль дороги из Суэца в Израиль. Одной из утомительных вещей было то, что имело место различное восприятие, где тот индикатор находился. Так, была задержка на несколько часов в определении места нахождения этого индикатора. Но, во всяком случае, существовало два уровня прекращения огня. Было прекращение огня, установленное на основе моей поездки в Москву, которое, как предполагалось, закончило непосредственный конфликт. Оно было проведено через Совет Безопасности. Были установлены правовые нормы.

Но тогда возникал вопрос: хорошо, есть прекращение огня. Но каковы разделительные линии? Это было в конечном счете достигнуто путем переговоров между египтянами и израильтянами в обозначенном месте вдоль дороги, которая шла из Египта в Палестину.

Как вы добились того, что обе стороны стали доверять вам, вам, Киссинджеру, вам, Никсону, вам, Соединёеным Штатам, чтобы быть нейтральным посредником?

И как скоро начались челночные переговоры?

Первым вопросом было прекращение огня и разделительная линия. Последовательность была именно такой. Существовал проект ООН по прекращению огня, о котором изначально договорились Брежнев и я с одобрения Никсона, который должен был быть проведен через Совет Безопасности. После установления прекращения огня последовали дебаты по поводу того, где проходит разделительная линия. Поскольку израильтяне продолжили свое наступление и вели его действительно до тех пор, пока они полностью не загнали в ловушку вторую армию Египта, которая не была на самом деле полностью поймана в ловушку на момент принятия прекращения огня.

Таким образом, они использовали еще несколько часов, чтобы воспользоваться преимуществом до достижения согласия по вопросу о прекращении огня?

Они продвигались вперед еще один или два дня. Поэтому только тогда мы настояли на том, чтобы прекращение огня соблюдалось. Это заняло приблизительно неделю после переговоров в Москве. Я думаю, переговоры в Москве велись в воскресенье, а окончательное соглашение о том, что египетские и израильские участники переговоров встретились бы на 101-м километре шоссе Каир – Суэц, в пятницу ночью. Но я могу и ошибиться на сутки или что-то вроде этого. После этого мы начали новую дипломатию, которая гласила, что теперь, когда существует линия прекращения огня, давайте посмотрим, сможем ли мы договориться о разъединении войск. Израильтяне отойдут на какое-то расстояние от Суэцкого канала, и фактически была бы установлена демилитаризированная зона между этими двумя сторонами.

На данном этапе я отправился на Ближний Восток, чтобы продвинуть детали этой концепции. И чтобы завершить ее, так как она зависела от того, где проходили бы линии, мы начали челночную дипломатию. Но вы должны помнить, когда мы говорим о моих действиях, что я писал ежедневные длинные отчеты Никсону о том, в каком положении мы находились на переговорах.

Значит, он был активно занят переговорами по всем этим делам, несмотря на Уотергейтский кризис?

Ну, Никсон был активно занят рассмотрением развития ситуации.

Дальнейший этап в войне 1973 года на Ближнем Востоке: есть небольшая книжка о том, что советский участник процесса принятия решений написал об их ежедневных встречах. В этой книжке вы увидите, что Советы разрывались на части. С одной стороны, они хотели выполнить свой революционный долг перед союзниками; но, с другой стороны, они хотели поддерживать отношения с Соединенными Штатами.

И на самом деле они никогда не действовали с такой четкостью, как это делали мы, потому что у нас была стратегия, о которой мы говорили на протяжении нескольких лет, и полная президентская поддержка. Наша стратегия состояла в том, чтобы мешать любому начинанию, поддержанному советским оружием, чтобы научить регион тому, что мы позже выразили в таком предложении. «Вы можете вести войну с советским оружием, но вы можете заключить мир только при помощи американской дипломатии». Наша стратегия состояла в том, что, когда мы преподавали этот урок и некоторые арабские страны решили полагаться на американскую дипломатию, мы действовали быстро и решительно. Мы внутренне были настроены на это в течение многих лет. Но у нас не было шанса до того, как Садат решил изменить курс, но мы были готовы к этому. Мы заняли очень жесткую позицию во время гражданской войны в Иордании в 1970 году. Мы заняли очень жесткую позицию на начальной фазе войны 1973 года. Мы всегда оставались в контакте с потенциальными противниками. Мы никогда не пытались ставить себя в положение, в котором стояли бы голенькими, уязвимыми для всех, пока мы следовали одним конкретным курсом. Это было трудно усвоить в рамках бюрократической структуры. Но люди, которые работали со мной в течение многих лет, делали это более или менее автоматически к тому времени.

Теперь первый челночный заход был осуществлен довольно быстро, возможно, в течение десяти дней. Во время первого захода был установлен израильский уход из зоны Суэцкого канала, я не помню, примерно 24 километра, что-то вроде этого. Но это было первое отступление Израиля с территорий, занятых в войне 1967 года. И это установило принципы, на основании которых две страны смогли взаимодействовать впоследствии. Это установило ограничения по количеству вооруженных сил, которые они могли бы иметь вдоль разделительной линии. Это был важный шаг к миру, давший основания для других переговоров, которые прошли полтора года спустя, по вопросу о дальнейшем израильском отходе в ответ на окончание многих из политических мер, предпринятых с арабской стороны. Таким образом, это стало началом конца воинственности.

Поговорите с нами о прошедших полутора годах, отношениях, которые Соединенные Штаты начали развивать с Садатом и Египтом.

Ну, за тот период полутора лет Никсон оставил свой пост, с одной стороны, а Египет стал ключевой страной нашей дипломатии. Но чтобы создать общее условие мира, мы тогда провели переговоры относительно сопоставимого соглашения о разъединении между Израилем и Сирией. И на это потребовалось челночных переговоров на тридцать с лишним дней. Это мирное условие действует и по сей день. Даже люди ИГИЛ в Сирии соблюдали это ограничение.

Значит, таким вот образом челночная дипломатия оказалась связанной с Генри Киссинджером.

Глава девятая

Стиль ведения переговоров и личностные характеристики

Если история – это память о государствах, то стиль ведения переговоров зачастую является продуктом истории.

Имея дело с разнообразными личностями, Киссинджер обнаружил, что их методы часто отражали историческую психологию своих стран. Уверенная страна со славной историей, смотрит далеко в будущее. Параноидальная страна подвергается вторжениям, торгуется, как торговцы коврами. Революционная страна, плохо реагирующая на компромиссы, владеет переговорами, как оружием. Осторожная страна, окруженная враждебностью, исследует тексты с талмудическим пылом.

Имея дела с этими четко выраженными стилями, Киссинджер использовал различные сочетания истории и проецирования, твердости и стимула, терпения и безотлагательности, ухудшения и юмора. Но всегда он придерживался двух основополагающих принципов – изначальной демонстрации фундаментальных целей Америки, постоянного внимания к международному положению своего собеседника и внутренним факторам.

* * *

Я думаю, что мы хотели бы перейти теперь к дипломатии. Какие ключевые принципы вы бы передали руководителям сегодня относительно того, как проводить дипломатию? Вы показали нам в качестве образца пример вас и Никсона, смотрящих на несколько шагов вперед тех вещей, которые вы хотели бы предотвратить, или тех, появлению которых на свет вы содействовали. Но каковы были бы некоторые другие ключевые принципы?

Включая переговоры.

Мы вошли в правительство без какой-то точной теории переговоров, но я сказал бы следующее. Во-первых, мы всегда начинали каждое дипломатическое усилие с вопроса: «Что мы пытаемся предпринять здесь? Какова цель этого действия?» Так, мы никогда не пытались быть одержимыми всеми техническими деталями переговоров. Мы всегда стремились сосредоточиться на том, что хотели бы получить в итоге. Мы пытались установить определенные принципы для нас и написали много документов для нас самих о том, что мы пытаемся сделать здесь, и рассматривали их. Это сработало с Вьетнамом, где мы еще вначале разработали стратегию отделения политических и военных проблем, и подчеркивали, что политические проблемы должны были решаться самими вьетнамцами, в то время как мы решали бы военные проблемы.

И, отставив в сторону вопрос о заслугах, следует сказать, что все завершилось именно таким образом, а соглашение отразило этот план. Мы тогда не смогли выполнить соглашение из-за наших внутренних пертурбаций.

Тот же самый процесс сработал и с Китаем. В целом я сказал бы, что внешняя политика Никсона началась с вопроса «Куда мы пытаемся идти?», не просто в формальном смысле, а во вполне очевидной форме.

Таким образом, это было намного больше, чем просто процесс, речь шла о конечном результате. Какой была цель?

Да. Какова конечная цель? Мы никогда не верили, что переговоры сами по себе произвели бы, как по волшебству, какой-то результат. Мы считали, что процесс переговоров поддержал бы то, чего мы пытались достичь. Вы могли применить это, скажем, ко всем переговорам, которые мы вели. Мы стремились начинать переговоры с понимания того, каким, по нашему мнению, должен был быть их результат и как он должен быть достигнут. Результат этого подхода состоял в том, что мы прилагали серьезные усилия, чтобы понять мышление другой стороны, так, чтобы мы не входили с фиксированным понятием постоянного врага как некоей абстракции. Так, мы пытались понять, чего старается достичь другая сторона, потому что в конце переговоров вы должны иметь стороны, которые готовы поддержать его. Иначе вы просто ведете переговоры о перемирии. Когда мы столкнулись с непримиримой враждебностью или непреодолимым конфликтом, мы боролись за стратегию, направленную на то, чтобы преодолеть это.

Тогда у меня были представления о практике ведения переговоров. Обычный подход к переговорам состоит в том, чтобы заявить вашу цель-максимум и затем постепенно подбираться к ней, отступая понемногу, раз за разом, пока не придете к конечному результату.

Я всегда возражал против этого на том основании, что, когда вы участвуете в такой так называемой тактике «салями», вы никогда не знаете, когда вы достигли конца, и все становится похожим на испытание на силу и выносливость. Так, мой общий подход, а я говорю «мой», потому что я был практически постоянным участником переговоров по очень многим вопросам, состоял в том, чтобы предложить очень быстро основную задачу, основные цели, которых мы пытаемся достигнуть, возможно, плюс 5 процентов, и тогда долго и подробно объяснять их другой стороне. Цель состояла в том, чтобы выработать концептуальное понимание.

Уинстон присутствовал почти на всех из них. Таким образом, он может подтвердить, что я обычно проводил много времени в объяснении наших долгосрочных целей, как в стратегическом, так и в философском планах. Я полагал, что другая сторона должна была бы принять свои решения на основе каких-то оценок своих целей и им нужно было услышать наши.

И я сказал бы, что переговоры, которые имели успех, проходили тогда, когда другая сторона дала вам сравнительно откровенное объяснение. Я сказал бы, что переговоры с Чжоу Эньлаем и Садатом были примером этого. Мы тогда не торговались по поводу незначительных пунктов, а делали огромные прыжки в направлении определенной нами цели.

Не хотите ли вы сравнить это с русским стилем торговцев коврами или с вьетнамцами, переговоры с которыми фактически были военными действиями?

Несомненно. Это не срабатывало с вьетнамцами как метод, потому что вьетнамцы не были заинтересованы в решении; они были заинтересованы в победе и поэтому рассматривали переговоры как способ подорвать наш моральный дух.

И переговоры были длительными, потому что мы ни за что не хотели отступать с наших позиций и они тоже стояли до самого конца. Настал чудесный день, когда они вручили нам один документ, который фактически был их принятием предложения, публично сделанного Никсоном за восемь месяцев до этого. И, как я уже сказал, в конце того заседания я обменялся рукопожатием с Уинстоном и сказал: «Мы сделали это!» Это оказалось ошибкой.

Я сказал бы, преждевременным выводом, не ошибкой.

Ну да, это было преждевременно. Соглашение действительно было достигнуто три месяца спустя, но оно не было выполнено, потому что после Уотергейта не было никакой поддержки в деле реализации соглашения.

Генри, как вы согласовываете свой подход к переговорам с русским подходом? Как вам удавалось согласовать его? Потому что они явно не были похожи на китайцев или на Садата.

Ну, Садат и китайцы, каждая сторона сама по себе, приняли решение изменить рамки, в которых они работали. Садат – потому что понял, что не мог достигнуть своих целей военными средствами. Вы могли бы сказать: «Хорошо, но он ведь пошел войной», но он пошел войной, только чтобы утвердить себя в качестве серьезного переговорщика. Он не считал, что война будет сама по себе решающей.

А китайцы были озабочены советским нападением, и они хотели заполучить столько же мощи на свою сторону, сколько могли.

Русские еще не имели собственного представления, сопоставимого с нашим, когда мы начали переговоры. Русские вели дела с нами, как постоянные противники. Но в ходе происходивших эволюций с русскими возникло я не хочу сказать понимание, но своего рода убеждение в том, что холодная война должна быть прекращена тем или иным способом. Мы еще не достигли соглашения именно о том, как сделать это, и в отсутствие такого соглашения русский способ ведения переговоров представлял собой бизнес в виде розничной распродажи. Они продавали каждый пункт по нескольку раз!

И один последний пример: израильтяне, с учетом их истории, связанной с ненадежностью их безопасности, действовали довольно дотошно в отношении разных деталей.

Израильская проблема состояла в том, что возможность выживания была такой мизерной и пропасть между тем, что угрожало нашему выживанию и их, была так широка, что они должны были демонстрировать, что каждый предмет, от которого они отказывались, должен был быть приобретен, по крайней мере, путем психологического истощения их партнера по переговорам. Так, каждые израильские переговоры проходили до последней минуты последнего часа прошлого дня, так, чтобы они могли доказать себе, что они не могли вырвать для себя большего, чем они урвали. Но хотя меня это и раздражало, я с большой симпатией относился к Израилю, потому что, когда вы смотрите на взаимосвязи между народонаселением и когда вы находитесь в Израиле и можете проехать через целую страну всего за час, отказ от территории имеет совсем иное значение, чем для континентальной страны.

В том, что вы только что описали нам, как шли переговоры с русскими одним способом, с израильтянами другим способом и затем с Садатом и Китаем, насколько играет роль национальная особенность и каково значение качеств тех руководителей, с которыми вы вели переговоры?

Ну, наша национальная особенность не предполагает переговоров с учетом исторического и стратегического образа мышления, которое использовала администрация Никсона. В соответствии с нашей национальной особенностью мы считаем, что дипломаты вступают в разборки только тогда, когда возникает проблема. И вы можете решить эту проблему юридическим и дотошным способом ведения переговоров по одной проблеме зараз, и мы в состоянии сделать это, потому что за нами есть два великих океана, под защитой которых мы действуем.

В некотором смысле, каждый национальный стиль ведения переговоров частично является результатом исторических обстоятельств. Русские настолько дотошно ведут себя на переговорах и настолько агрессивны в своей тактике, потому что они живут на территории, на которую вторгались со всех сторон в течение нескольких сотен лет, и поэтому их уверенность в надежности окружающих стран чрезвычайно, чрезвычайно ограниченна. То же верно в некоторой степени и в отношении Израиля.

Арабские общества разрывались между своими миссионерскими порывами, которые отражают большую часть их истории и реалии окружающей среды, в которой они действуют. Поэтому в период работы администрации Никсона арабские государства действовали как национальные государства, но всегда существовало подводное течение миссионерского пыла, которое внезапно могло бы прорваться.

Мне кажется, что китайцы с их комплексом Срединного царства обладали определенной уверенностью в себе, которая позволяла им видеть многое в перспективе. Не было ли это причиной того, на ваш взгляд, что побудило их поддержать наш дипломатический подход?

Китайцы не рассматривают переговоры как решающие отдельные проблемы. Китайцы думают, что каждое решение представляет собой билет допуска для решения другой проблемы. Таким образом, они рассуждают с точки зрения самого процесса.

И одна из проблем, которую американские и китайские участники переговоров получили друг от друга, состоит в том, что американцы обычно имеют некоторые определенные позиции, которых хотят достичь, в то время как китайцы хотят знать, к чему, как мы полагаем, мы стремимся и что мы намерены сделать в историческом процессе.

Что касается Никсона, а это было почти беспрецедентно в американской дипломатической истории, то он поехал в Китай, чтобы провести несколько дней с Чжоу Эньлаем, обсуждая стратегические взгляды. Ни один американский президент из тех, с которыми мне довелось повстречаться или которых я изучал, не был готов потратить такие усилия на создание философской структуры.

Вы несколько раз вели переговоры с Чжоу Эньлаем во время секретной поездки и последующих поездок, проводя часы в беседах с ним о важнейших вещах. Как это отличалось при работе с Чжоу Эньлаем и затем с Мао? Что было такого в их подходах, что их отличало?

Чжоу Эньлай был человеком великих интеллектуальных способностей и огромного личного обаяния. И он вел переговоры, демонстрируя экстраординарные знания, экстраординарное терпение и без какой-либо попытки утверждать относительное равновесие сил. Имели место случаи, когда он был очень твердым, но он провел переговоры на тех фазах в настолько убедительной манере, что мы оказались двумя серьезными людьми, кто решил пойти в определенном направлении, и мы попытались найти лучшие средства достижения этого. Таким образом, он ухватывал мелкие вещи, – если кто-то в нашей группе был болен или имел какие-то контакты в прошлом, – он всегда находил способ сделать ссылку на это. Но он никогда не пробовал снискать расположение для себя лично.

Мао был воплощением революционной преданности. Мао излучал превосходство. Как великий актер на сцене, он захватывал публику за первые тридцать секунд. Мао не делал попыток убедить вас конкретно, он говорил изречениями. Он почти неизменно начинал разговор с вопроса. В отличие от большинства государственных деятелей он не говорил что-то типа: «У меня есть пять пунктов». Он сказал бы так: «Что вы думаете о…?» Затем он подвел бы вас к следующему шагу и ответил бы на него средствами сократовского диалога[4], однако прерванного в различных стадиях циничными комментариями, которые передали бы следующее: «Не пытайтесь одурачить этого эксперта по человеческой хрупкости».

Одно из его классических возражений выглядело таким образом: «Вы, американцы, напоминаете мне ласточек, которые взлетают в воздух при приближении дождя и машут крыльями. Но вы, профессор, и я знаем, что колебание крыльев не влияет на приближение дождя». Или вы сказали бы ему что-то о каких-нибудь переговорах, а он просто бросает одно слово: «Мюнхен». … Но это все проделывалось с большой любезностью. Он источал убежденность в том, что он знал, куда идет мир, и вы должны были вписаться в эту схему.

У нас была одна встреча приблизительно в течение трех часов во время поездки после встречи на высшем уровне между Никсоном и Мао. Он сделал обзор положения в мире. Он подробно осветил даже такие страны, как Оман, Пакистан, и мы действительно не знали цели этого экскурса. Дэвид Брюс, который в то время был нашим представителем в Пекине, сказал, что это было чрезвычайное представление, которое он когда-либо видел. А он знал руководителей, подобных (французскому президенту Шарлю) де Голлю и (немецкому канцлеру Конраду) Аденауэру. Только много позже стало понятно, когда Чжоу Эньлай был фактически устранен от власти, что наша встреча стала возможностью для Мао выработать свои директивы и концепции. И после этого ни один китайский руководитель никогда не упоминал больше Чжоу Эньлая. Когда они упоминали какую-либо более высокую инстанцию, они имели в виду тексты или расшифровки стенограммы Мао.

Справедливо ли будет сказать, что во время встречи между Никсоном и Мао Никсон хотел говорить о содержании беседы, а Мао продолжал говорить, что это епархия премьера? И мы были немного озадачены в связи с краткими комментариями, которые Мао делал по каждой проблеме. Но по прошествии времени мы поняли, что это были его мазки кистью для создания стратегического контекста.

Была еще одна примечательная вещь. Я имел возможность переговорить с Нэнси Тан, его переводчицей в то время. Мы не знали, что за неделю до приезда Никсона Мао очень сильно заболел и что серьезно рассматривался вопрос о том, что следовало отменить поездку. Однако было огромное нежелание делать это, потому что никто не поверил бы в то, что это была реальная болезнь, или, если бы они отменили, никто не стал бы использовать это в своих интересах. И доктор сказал Мао, что, если тот проведет более получаса в разговоре с Никсоном, он не будет нести ответственность за последствия. На самом деле Мао вел беседу в течение приблизительно пятидесяти минут, и это объясняет, почему каждый раз, когда Никсон поднимал вопрос по существу, Мао продолжал говорить: «Это должны будут обсудить Чжоу Эньлай и другие». И частично это было по той причине, что, так как Шанхайское коммюнике еще не было окончательно согласовано, он не хотел оказаться причиной возможного провала. Но, очевидно, он был чрезвычайно болен.

Вы могли сказать, когда вы сидели рядом с ним, что он был болен?

Нет, но во время более поздних встреч с ним, после этой поездки, мы могли видеть, что он стал более слабым.

У нас была встреча с ним в 1975 году, когда мы готовили визит Форда, и в то время у него были большие трудности с речью. Он как бы что-то выкаркивал, а они писали свое понимание на листке бумаги и показывали ему.

Я также думаю, что было интересно наблюдать, как менялось поведение Чжоу Эньлая, когда он сидел с Мао, в противоположность тому, когда он был сам по себе.

Когда Чжоу вел переговоры со мной, он был независимой личностью, сохраняющей полный контроль над теми, кто находился на его стороне комнаты. Когда присутствовал Мао, он был весь само почтение. Я не припомню ни одного его восклицания. Он просто, возможно, мог бы добавить слово, но даже этого я не могу припомнить наверняка.

Так, значит, переговоры действительно проходили между Мао и Никсоном, не всеми вами четырьмя?

На встрече в верхах не было никаких реальных переговоров, потому что Мао отказывался обсуждать любые вопросы по существу. Разговор между Мао и Никсоном велся об очень общих принципах. О Шанхайском коммюнике договаривались Чжоу, китайский заместитель министра иностранных дел и я. Чжоу рассматривал с Никсоном эволюцию конкретных вопросов и стран, но Мао сказал некоторые очень важные вещи. Прежде всего о том, что он не заинтересован в немедленном объединении Китая. Он сказал: «Мы можем подождать. Они являются группой революционеров». То была очень важная гарантия на то время. И затем он сказал, что он пришел к мнению о том, что он будет скорее иметь дело с западными консерваторами, чем с западными людьми левого толка. Это означало, что было дано указание людям, читающим запись беседы, что он имел в виду достижение успехов на переговорах. Он был чрезвычайно приветлив и обходителен с Никсоном, но там не было никаких реальных переговоров.

Ваши впечатления о Брежневе и Громыко и, возможно, о Добрынине?

Ну, давайте начнем с Добрынина. Он был превосходным профессионалом. Он знал свое дело. Он знал Америку, что не всегда соответствует действительности с русскими дипломатами. И он занимался своей работой с чрезвычайным умением. Он, я думаю, поскольку годы прошли, стал заангажированным в некоторой степени на американо-советский диалог. Но он никогда не выходил за рамки – насколько мы могли судить – инструкций из Москвы. Так, он никогда не делал того, что иногда делали американские участники переговоров, то есть продвигали личную переговорную позицию, которую пытались выдать своему правительству. Этого он никогда не делал. Но он был чрезвычайно квалифицирован в том, чтобы поддерживать контакт со многими важными людьми в Вашингтоне. Я стал сильно уважать его. Однажды я наметил встречу, на которой сказал: «Теперь позвольте просто думать вслух друг другу. Давайте не говорить в терминах, связанных с нашими инструкциями, а о том, как мы оцениваем то, что мы делаем?» И иногда это срабатывало вполне успешно, а иногда он был более сдержанным. Но если вы посмотрите в ретроспективе на десятки лет, десятилетие с половиной на дипломатической службе, то он был, можно сказать, лучшим послом, которого вы можете себе представить, потому что был сильным защитником точки зрения своей страны, но у него было достаточно гибкости, чтобы понять наш образ мышления. И он знал Америку достаточно хорошо, чтобы знать, что было возможно в нашей системе.

Что вы можете сказать о Громыко?

Громыко был самым дипломатическим дипломатом. Он попал на эту работу, непреклонно придерживаясь линии Политбюро. В России произошло разделение знаний, так что министр иностранных дел, как правило, не был проинформирован о мнении военных в деталях. Так что, как государственный секретарь, я, вероятно, знал больше о военном положении России и ее возможностях, чем Громыко, пока он не стал членом Политбюро.

Но в период до того, как он стал членом Политбюро, был один случай, когда он экстраполировал официальную позицию русского правительства на то, чтобы попросить место для ракеты, которую наша разведка так никогда не обнаружила. И поэтому мы не знали, о чем были эти переговоры. И он продолжал упорно настаивать на теоретическом праве построить ракету размерами, о которых мы никогда не слышали. Во время перерыва русский генерал, который был в числе его сотрудников, подошел ко мне и сказал: «Если вы отложите эту дискуссию до завтрашнего утра, я думаю, что у нас будет более полное представление о ней». Поэтому на следующее утро мы вернулись к этой теме, и мы больше никогда не слышали об этой ракете.

У него также было хорошее чувство юмора. У него были предложения на английском, содержащие четыре отрицания, и так далее.

Да, у него было очень недооцененное и несколько сложное чувство юмора, и все это преподносилось с очень мрачным лицом. И он был великим гением в построении предложений, которые имели двойной негатив и казались невероятно сложными. Но я не припомню точно ни одного из таких предложений сейчас.

Как насчет Брежнева? Он играл ключевую роль?

В организационном плане он сыграл ключевую роль и выиграл борьбу за власть в смысле замены Хрущева триумвиратом, а затем став сильнейшим членом триумвирата. Мы на самом деле встретили его в конце его жизни. Когда мы впервые познакомились с ним, он был полон энергии и динамичен и контролировал ситуацию с советской стороны. Он никогда не блистал умом, но в нем всегда присутствовал мощный эмоциональный аспект. Он был намного более человечным, чем другие советские лидеры, которых мы встречали.

Он был заядлым курильщиком, а его врачи пытались заставить его бросить курить. И у него был маленький пистолет, который должен был сработать всякий раз, когда он нарушал приказы врачей и закуривал. Он проводил много времени, играя с этим пистолетом. Поскольку вы должны помнить, каждый из нас должен был пересматривать переводы длинных высказываний другого. И обычно, после одного из моих заявлений, когда переводчик говорил, Брежнев вставал, ходил по комнате и подписывал бумаги, потому что наши встречи обычно проводились в его кабинете или в кабинете Политбюро. В конце стояли письменный стол и длинный стол, за которым мы вели переговоры. Так что он не был слишком официальным.

Я всегда думал, уже в ретроспективе, что он был своего рода предтечей Горбачева, что он знал так или иначе, что система пошла наперекосяк и каким-то образом он должен был жить дружно с нами. Но это было все еще слишком неприемлемо для его восприятия, или, возможно, у него было довольно слабое воображение.

Был один забавный момент во время Европейской конференции по безопасности. У него был инсульт несколькими месяцами ранее, и он был в состоянии физически присутствовать в основном только два часа рабочего времени на любом мероприятии. Это было в 1975 году. Мы в основном израсходовали время на разговоры о договоре по ОСВ. Он пытался уйти на перерыв. Это было при президенте Форде. В конце выделенного на встречу времени президент Форд сказал: «Мы так и не обсудили еще Ближний Восток». Брежнев сказал: «Пусть Генри займется этим. Он может поговорить об этом с Громыко позже». И вы могли видеть, что Громыко буквально испарился со своего места, и это так и не случилось. Но Брежнев просто пытался убраться из комнаты.

А как насчет Ле Дык Тхо?

Могу я сказать то, что сказал Ле Дык Тхо, когда мне нужно было пойти в туалет? Я сказал: «Объективная необходимость требует, чтобы я попросил перерыв». Затем он потратил сорок пять минут, объясняя мне, что я не имею права использовать коммунистическую лексику.

У него также были головные боли в подходящее время. Помните это?

Да, когда он хотел потянуть время. Тем не менее он мог производить впечатление, я имею в виду, учитывая тот факт, что он понимал, кому он противостоит. Мы могли бы разбить его в пух и прах в любое время, когда мы теряли терпение. Он, имея дело со сверхдержавой с такой способностью, никогда не терял самообладания, мучая нас своим чрезвычайным мастерством и чрезвычайной вежливостью. Он никогда не говорил ничего такого, что могло бы разозлить тебя лично. Все выглядело так, будто происходившее напоминало операцию хирурга на вас. Вы очень хорошо знали, что он делает с вами, но единственным выходом для вас было только ухудшить свое положение.

Был еще один замечательный момент. У него была одинаковая вступительная речь, как часть его психологической войны, изматывающей нас. Практически каждый день это была одна и та же вступительная речь. Она длилась примерно сорок минут. Вы должны были слушать это как вступительную молитву, и она не менялась. И одним из ключевых предложений в ней были такие слова: «Если вы приложите большие усилия, мы приложим большие усилия». Так, однажды он сказал: «Если вы приложите большие усилия, мы приложим усилие». Для того чтобы сломать монотонность хода, я сказал: «Г-н специальный советник, правильно ли я заметил, что вы изменили ваше выражение в этом месте?» И он ответил: «Я очень рад, что вы заметили это, потому что вчера мы приложили большое усилие, а вы всего лишь просто усилие». Вы помните?

Конечно.

Глава десятая

Внешнеполитический процесс

Здравый процесс формулирования и осуществления внешней политики не гарантирует успеха, но неправильный процесс практически гарантирует провал.

Здесь нет какой-то волшебной формулы. Прошлые администрации с переменным успехом следовали подходам, в которых доминировали то ли Белый дом, Государственный департамент, то ли оба два в равновесии.

Однако существуют две предпосылки: система должна отражать приоритеты президента и должна позволять всем заинтересованным игрокам излагать свои взгляды. Без сомнения, президент Никсон сосредоточил контроль в Белом доме и доверял Киссинджеру самые деликатные переговоры. Но соответствующие министерства и ведомства были призваны для подготовки справочных материалов, аналитических досье и рекомендаций – и они были вплетены в ткани дипломатических дости-жений.

Каким бы ни был процесс принятия самых важных решений, любому президенту одиноко на вершине в попытке решить вопрос выбора важных вариантов. Как Киссинджер писал своим родителям из послевоенной Германии: «Настоящие дилеммы – это трудности души, провоцирующие муки».

* * *

Все это приводит нас к системе СНБ, о которой мы говорили ранее, но вы можете высказать заключительные замечания о том, что подходит любому президенту. Насколько он управляется самим президентом? Существуют ли общие принципы для этой системы? Как это работало на Никсона с точки зрения плюсов и минусов?

Я думаю, что важно повторить, что, когда Никсон приступил к работе, когда меня назначили советником по национальной безопасности, у меня не было четкого представления о том, на что будет похожа система СНБ. Никсон назначил генерала Гудпастера мне в помощь в деле разработки схемы совета, потому что он был в аппарате Эйзенхауэра во время войны, а затем в Белом доме.

Опять же, основное влияние Эйзенхауэра на систему СНБ Никсона по мере его развития обусловлено его мнением о том, что Государственный департамент не должен отвечать за повседневные межведомственные операции. Поэтому именно Белый дом стал возглавлять эти межведомственные комитеты. И эта система фактически поддерживалась в течение всех этих лет по той же причине, по которой Эйзенхауэр рекомендовал ее. Дебаты в СНБ проходили в основном между членами кабинета. Назначение одного из них в качестве председателя межведомственного комитета подрывает весь процесс. Служба СНБ, представляющая президента, лучше всего обеспечивает беспристрастность положения. Эйзенхауэр также считал, что Госдепартамент не был хорошо подготовлен для такой роли.

Не могли бы вы немного вспомнить о разграничении функций между Госдепом и СНБ и о том, насколько президент должен делегировать внешнюю политику?

Если бы я вел семинар, я бы сказал, что государственный секретарь должен проводить внешнюю политику и становиться инициатором всей политики и что он должен быть главным рупором и представителем и все тому подобное. Но если вы посмотрите на реальную практику, я не знаю ни одной администрации, в которой бы он действовал именно так. Ближе всего к этому были (Джеймс) Бейкер и (Джордж Г. У.) Буш, потому что они были друзьями на всю жизнь. Но даже в том случае, когда Буш захотел возобновить отношения с Китаем после событий на площади Тяньаньмэнь, он не послал Бейкера. Он послал (Брента) Скоукрофта. И причина в том, что есть некоторые вещи, которые являются настолько чувствительными для должности президента, что советник по безопасности чаще всего используется в этих условиях. Это можно проделать и с помощью государственного секретаря, но госсекретарю приходится иметь дело почти с 200 странами. У него есть десятки конференций, в которых он должен участвовать, чтобы показать американское присутствие. Так что с практической точки зрения эта абстрактная идея о том, что советник по безопасности просто сидит в предбаннике и разрабатывает различные варианты, а государственный секретарь все это реализует, никогда не случается на самом деле.

Я согласен с этим, но разве вы не согласны с тем, что центр тяжести в какой-то степени зависит от самого президента? Например, вы и Форд, и (Рональд) Рейган, и (Джордж) Шульц?

Это полностью зависит от президента. Но если у вас нет сильного советника по безопасности, который имеет представление о диапазоне существующих вариантов и который просто или в значительной степени контролирует поток документов в Белый дом и из него, тогда вы получите большую роль для различных ведомств. В интересах хорошей политики иметь советника по безопасности с передовыми взглядами. Потому что, если у вас этого нет, бюрократия способна проглотить вас. Но советник по безопасности должен избегать прежде всего выступать в роли адвоката.

И то, что вы подразумеваете под понятием бюрократии, – это не то место, откуда приходят новые творческие идеи.

Это не отражается на бюрократии, но на практике в Вашингтон ежедневно поступает энное количество тысяч телеграмм. Им нужен ответ, поэтому система ориентирована на решение текущих проблем. Оказалось, что почти невозможно пробиться через эту систему. Мы сделали это в администрации Никсона, назначив Уинстона заведующим отделом планирования политики. Одно это само по себе не сработало бы. Но Уинстон был неотъемлемой частью моего личного персонала, поэтому все в Белом доме знали, что я не буду давать никаких рекомендаций без Уинстона. Так что сотрудники по планированию политики стали играть более оперативную роль, чем они обычно играли. Как правило, они пишут реферативные статьи, которые трудно использовать по стоящему перед вами конкретному вопросу.

Поэтому в идеале у вас должен быть государственный секретарь, советник по безопасности и президент, которые работают слаженно, и вы можете действовать как одна команда. Это абсолютный идеал. И в определенной степени такое имело место при 41-м президенте Буше-старшем, потому что Буш был близким другом Бейкера, а Скоукрофт работал с Бушем в администрации Никсона. Так что это работало.

Это касается личностей так же, как и политики?

Это отчасти вопрос о личностях. Когда вы попадаете на уровень кабинета министров, вы привыкаете идти своим путем или вы не попадаете туда. И если у вас нет своего пути и вы чувствуете себя расстроенным, вы обижены.

Таким образом, это перетекает в политику.

Неизбежно. И не секрет, что президенты не препятствуют этому, подыгрывая своим различным советникам в их игре друг против друга. Франклин Рузвельт был мастером в этом деле, если взять такой исторический пример.

Как насчет других ведомств? Особенно по мере развития мира: министерство обороны, экономические ведомства, ЦРУ и так далее. Как они вписываются в это?

ЦРУ должно быть абсолютно неотъемлемой частью процесса, потому что они формируют его частично своими оценками. Другие могут отличаться в своих оценках, но ЦРУ было единственным подразделением в правительстве, которое теоретически не имеет политических целей. Их работа заключалась в том, чтобы дать нам лучшее представление о ситуации. Таким образом, СНБ Никсона был тесно связан с ЦРУ, причем не столько из-за горячих новостей, сколько из-за того, куда идет этот процесс, что они думают по поводу того, что делается на другой стороне.

В начале работы администрации у нас произошел один спор о некоторых советских ракетных разработках. И у нас был доступ ко всей технической информации, но мы хотели понять, могут ли Советы стремиться к первому удару, развивая высокую точность. Я вызвал аналитиков в ситуационную комнату, чтобы они рассказали, как пришли к таким выводам. Руководству ЦРУ это не понравилось, потому что их мнение было сделано директором ЦРУ. Он не хотел, чтобы его сотрудников проверяли на предмет того, как они пришли к такому выводу.

Теперь о том, что касается экономической сферы, я понял, что у меня нет ни технических, ни экономических возможностей, и я даже не пытался их приобрести. Я пытался установить очень близкие отношения с (министром торговли) Питом Петерсоном и даже с (министром финансов) Джоном Конналли, чтобы что-то понять. Я не критиковал принимаемые ими меры с финансовой точки зрения, но пытался определить, как эти меры влияют на политическую ситуацию. Таким образом, однажды я оказался в прямой роли непосредственно вовлеченного человека, когда Никсон встретился с (Жоржем) Помпиду, президентом Франции, на Азорских островах. Конналли был министром финансов, и он сказал, что не хочет участвовать в уступках, поэтому я оказался в роли принесенного в жертву агнца. Меня послали встретиться с Помпиду, который был банкиром. Я сказал Помпиду: «У вас есть огромное преимущество, которое заложено в ваших знаниях, а у меня огромное преимущество в моем невежестве, потому что помимо той позиции, которую я вам предлагаю, в моем уме хаос, и я не могу его упорядочить».

Но, как правило, я пытался понять внешнеполитические последствия позиций минфина. Если бы у меня была проблема с внешнеполитическими последствиями, я бы обратился к Никсону. Но у меня не было никаких противоречий с министрами финансов и торговли, которые вписывались в его систему, потому что Конналли был очень властным человеком и оба были очень вдумчивыми.

Но в современном мире, когда экономическая мощь относительно важнее, чем она была, вам, возможно, придется думать об этой системе по-другому.

Да. Например, на переговорах по ТТП (Транстихоокеанское партнерство) я как советник по безопасности, как правило, передавал полномочия наиболее высококвалифицированному человеку, которого я смог найти в повседневных делах, и оставлял свои взгляды только на вопрос типа «что нам необходимо сделать в таком случае».

А влияние на наше присутствие в Азии в целом – это же не только экономический аспект.

В связи с этим я полагаю, что знал политическую ситуацию гораздо лучше, чем экономисты.

Когда вы имели дело с Советским Союзом, Китаем, Ближним Востоком, рассматривали ли вы экономические последствия внешней политики или внешнеполитические последствия экономического развития? Как вы складывали вместе этот пазл?

Что ж, ситуация в этой области тогда и сегодня совершенно отличается, потому что, когда мы открывались Китаю, наша торговля с Китаем была меньше по объему нашей торговли с Гондурасом. И Россия тоже была автономной единицей. Одной из наших попыток было то, что сегодня даже трудно себе представить: я пытался заставить Россию продавать нефть на открытом рынке в качестве угрозы для ОПЕК после войны 1973 года и нефтяного эмбарго. Я пытался найти договоренности, где Россия могла бы платить за зерно и подобные вещи нефтью. Мы рассуждали так: если на рынке будет больше нефти, это приведет к снижению цены. Но этому резко противостояли ведомства из сферы безопасности в нашем правительстве, а также нефтяные компании. Таким образом, мы так и не могли завершить эту работу. Но Уинстон прав. Россия и Китай не были основными экономическими игроками для администрации Никсона. Таким образом, мы должны были иметь в виду экономику, но это не было повседневной заботой.

Сейчас в министерстве обороны работают люди, для которых выполнение приказов – это образ жизни, поэтому мое общее мнение, изложенное с долей иронии, – не совсем правильно, но довольно близко к истине, – таково: если Белый дом отдает приказ министерству обороны, вероятность его выполнения составляет 80 процентов, а вероятность выполнения чего-то подобного – 100 процентов. Если Белый дом отдает приказ Госдепу, это повод для начала переговоров.

За исключением случаев, когда кто-то занимает две должности одновременно, например, советник СНБ и государственный секретарь, этот принцип работает немного лучше!

Да, это так! Но основной взгляд министерства обороны ориентирован на главнокомандующего, в то время как Государственный департамент заточен на государственного секретаря. Основной инстинкт Государственного департамента состоит в том, что они всю жизнь изучали политические и дипломатические проблемы, поэтому, если им приказывают сделать что-то, с чем они особенно не согласны, им нужно дать возможность предложить альтернативы. И это правильно, но в системе Госдепартамента нет того автоматизма, который видишь в минобороны, потому что оно действует с большим автоматизмом. Не так много зависит от немедленного исполнения.

Так что есть разница в том, как иметь дело с ними двумя. В осуществлении руководства Государственным департаментом для президента и советника по безопасности важно и, конечно, имеет решающее значение для госсекретаря, чтобы департамент работал в соответствии с его мышлением. Если вы делаете что-то всегда по приказу, это никогда не будет работать, потому что оно не будет частью того, что вы думаете. Поэтому важной частью руководства является обучение вашего ведомства.

Согласно общественному мнению, Хьюберт Хамфри однажды позвонил мне, когда в Вашингтоне велись споры и нас критиковали, и сказал: «Это явление, связанное с вашингтонскими политическими кругами. Вам надо выйти за пределы столицы, в народ, и обнародовать свои проблемы. В народе они воспринимают вас очень серьезно. И если каждый конгрессмен увидит, что вы апеллируете к его штату, это придаст вам больше влияния». Он сказал: «Когда вы приедете в Миннесоту, я пойду с вами», а он был кандидатом в президенты в том году. Сегодня немыслимо, чтобы такое могло бы произойти в нынешней обстановке. Мы восприняли это всерьез. Я полагаю, что мы произнесли 41 выступление в разных штатах. И в каждом штате, в котором мы побывали, я выступал с речью, встречался с группами руководителей, давал пресс-конференции. И обо всем этом редко сообщалось в Вашингтоне.

Но ваша тема доминировала в местных СМИ.

Я считаю, то была огромная поддержка в плане закрепления нашей политики в сознании общественности.

А также речи, даже если они и не были прочитаны так внимательно здесь, они были прочитаны в иностранных столицах, и вы заставили бюрократию в Америке принимать решения при подготовке проекта.

В ООН проходила большая конференция, когда мы использовали факт выступления генсекретаря, чтобы наметить целый ряд мер, которые мы были готовы предпринять. И потребовалось два часа, чтобы зачитать это выступление. Оно было составлено, когда я вел переговоры о челночной дипломатии с сирийцами. Уинстон, который был со мной, продолжал переписывать выступление во время всей поездки. Поэтому я просто пытаюсь описать, как мы действовали. Я не говорю, что это то, что можно использовать в качестве образца, за исключением того, что его ключевые элементы были необходимы и в некотором роде должны быть выполнены.

Что касается экономических вопросов, когда у нас возникла проблема, которая, по нашему мнению, влияла на политические альянсы стран, мы пытались выступить с речью на эту тему, даже если это была в основном экономическая проблема. У нас была одна задача, когда мы выступали за минимальную цену на добычу нефти, чтобы поощрить альтернативные источники. Неважно, были ли мы правы или нет в экономическом вопросе; я выступил по теме, обычно рассматриваемой минфином, чтобы проиллюстрировать это.

Как насчет роли конгресса, как насчет его обязанностей?

Это часть того же самого: вы должны покорить сердца и умы людей, и вы используете процесс подготовки выступлений, путешествуя по стране, для того, чтобы заполучить поддержку со стороны общественности.

Мы должны были изменить позицию конгресса. Моя позиция никогда не была типичной для руководителя ведомства из-за Вьетнама и Уотергейта, и мы столкнулись с огромной напряженностью. Поэтому с конгрессом мы старались проводить много концептуальных брифингов.

Вы делали это и с прессой, в том числе на закрытых пресс-конференциях, для разъяснения позиции правительства.

Это был государственный секретарь или советник по безопасности?

Я начинал с выступлений в качестве советника по национальной безопасности. Советник по безопасности не дает показаний перед конгрессом, поэтому я сказал (Уильяму) Фулбрайту о том, что, если он пригласит комитет (по международным отношениям сената) к себе домой на выпивку, я появлюсь и мы могли бы провести обсуждение таким образом.

И так продолжалось в течение нескольких лет, и, конечно, Никсон знал об этом и поддерживал такую форму общения.

Мы уделяли большое внимание концептуальным брифингам, рассказывая им, действительно довольно точно, куда мы идем. Но затем многое случилось в период Уотергейта. И потом некоторые из лидеров Демократической партии пришли к мысли, что если Никсон ратовал за разрядку, то небольшая напряженность совсем не помешала бы, поэтому реплики стали меняться.

Да. Вы были голубями, а они были ястребами!

Но у нас было одно большое преимущество: было много серьезных сенаторов, которые занимали свои посты долгое время и которые по большей части руководствовались принципом национального интереса. Таким образом, вы могли бы собрать таких людей, как (Ричард) Рассел, или Стеннис, или председателей различных комитетов, и сказать: «Это нужно вашей стране», и это не будет воспринято как пиаровский трюк. Два или три раза в год вы можете получить, по крайней мере, важную реакцию. Вы не должны злоупотреблять этим, но были люди, с которыми вы могли бы поговорить таким образом.

В отличие от конгрессменов или сенаторов, которые озабочены своим собственным политическим будущим.

Это противоположно наличию жестких политических линий, жестких партийных линий. В администрации Никсона со всеми проблемами, которые у нас существовали с конгрессом, было абсолютно необходимо обмениваться мнениями. Тогда это был другой Вашингтон. По вечерам в воскресенье Джо Олсоп обедал с лидерами республиканцев и демократов и со мной. Это сняло часть ядовитого налета с этих дебатов.

Как вы думаете, это хороший урок на сегодня, для политики сегодня, которая стала такой узкопартийной?

Ну, проблема в том, что тогда люди жили в Вашингтоне, в то время как нынешние конгрессмены не живут в Вашингтоне. Они отправляются по домам по выходным. И было чувство общности. Джо Олсоп как центр. Полли Виснер и даже Кей Грэм. Понятно, что то, что происходило на этих обедах, никогда не попадало в газеты. Создался своего рода диалог, постоянный диалог, который был огромным позитивным активом и которого, насколько я могу судить, сегодня не происходит.

Нет, этого не происходит сегодня. Также нет официальных информационных брифингов со средствами массовой информации или бесед с правыми и левыми и даже внутри собственной партии.

Я думаю, что ваши информационно-ознакомительные брифинги со СМИ были очень важны. Вы действительно потратили много времени на это. И опять же, они были более концептуальными, а не просто тактическими.

Ну, если вы учтете, сколько времени мы тратили на эти мои выступления…

И на внешнеполитические доклады, которые вы писали.

Учтите время, которое мы тратили на выступления, и количество времени, которое мы тратили на информационные брифинги, они должны были быть доступны. Каждую пятницу в течение первых нескольких лет я давал ознакомительный брифинг по Вьетнаму и другим вещам. Конфиденциальность никогда не нарушалась. Это было похоже на семинар в Гарварде. Я давал им толковое объяснение.

И могу привести еще один пример. Я был когда-то на борту номер один президентского самолета, и там, в хвосте самолета, была пресс-группа. Я подошел туда и поболтал с ними. Мы собирались в Зальцбург, чтобы встретиться с Садатом. И когда мы приземлились, Мюррей Мардер из «Вашингтон пост», который был постарше меня по возрасту, отозвал меня в сторону и сказал: «Вы должны знать, что участники журналистской группы полностью все переврали. Они цитируют и приписывают вам слова, в которые, я знаю из поездок с вами, вы не верите, и возможна явная путаница». Тогда я сказал: «Что я могу с этим поделать?» А он сказал: «Вы ничего не можете сделать, потому что, как представляется, вы не должны знать, что содержится в отчете пула. Самое лучшее, что вы можете сделать, – сказал он, – это созвать открытую пресс-конференцию, и я задам вам вопрос, относящийся к этой теме, и тогда вы сможете изложить то, что, как я знаю, вы действительно имеете в виду. Тогда им придется это процитировать». Можете ли вы представить себе, что этакое происходит сегодня?

Нет, такое никак нельзя было бы проделать сегодня. Они будут торопиться поскорее напечатать свой материал и пытаться выставить тебя дураком!

Поговорите с нами о наследии Никсона – Киссинджера. Не только внешняя политика с Китаем, Советским Союзом, контроль над вооружениями и Ближний Восток, но и политическое наследие. И вы также повлияли на целое поколение будущих дипломатов и руководителей.

Знайте, я горжусь людьми, которые работали со мной, а затем провели 40 лет на государственной службе в разных администрациях. Мы не собирались этого делать, но именно так все и произошло, возможно, потому, что мы не были узкопартийной группой. Когда я оглядываюсь назад, то вижу, что одним из самых ярких моментов моего опыта в правительстве было то, что мы влезли в Камбоджу, а Уинстон раздумывал о том, чтобы уйти. По крайней мере, я думал, что он думал об уходе. Я пригласил его и сказал: «Уинстон, у тебя есть выбор. Ты можешь пойти туда и побегать с плакатом, или ты можешь поработать со мной, и мы сможем закончить вьетнамскую войну».

И Уинстон предпочел остаться со мной, хотя его друзья были в основном на другой стороне. И затем наступил момент, когда Вьетнам принял предложение, сделанное Никсоном за полгода до этого, что явилось прорывом на переговорах. Когда встреча закончилась, я повернулся к Уинстону и сказал: «Мы сделали это», и мы пожали руки. Такой была атмосфера, в которой мы работали. Мы никогда не думали об этом через призму межпартийных отношений, как и Никсон тоже. Какие бы маневры он ни предпринимал внутри страны, во внешней политике он руководствовался только национальным интересом.

И если посмотреть назад, понимали ли вы, что закладываете 40—50-летнее наследие, когда вы все это делали?

Нет. Я имею в виду, что, если вы читали мои работы раньше, я знал проблему, но я не припоминаю разговоры, когда мы говорили бы сами себе: «Как это все будет выглядеть через 50 лет?» Мы пытались спросить себя: «Куда это приведет во имя мира?»

Поэтому я хотел бы считать, что все, что я ни пытался постоянно делать, так это думать в долгосрочной перспективе и с учетом национального интереса. Но с учетом такого национального интереса, который был связан с национальными интересами других стран. Потому что, если вы отстаиваете только свой интерес, не связывая его с интересами других, вы не сможете на должном уровне поддерживать все свои усилия. Важно знать национальные интересы. Важно знать, как их использовать. Есть ряд достижений, о которых мы говорили и которые мне не стоит перечислять. Но если вы посмотрите на основные направления политики на Ближнем Востоке, основные направления политики в отношении Азии, основные направления политики в отношении Европы, контроля над вооружениями, период работы Никсона сыграл большую роль в их формировании.

Глава одиннадцатая

Стратегия

Отсутствие общей стратегии делает человека пленником событий. Наиболее важной связью между президентом Никсоном и Киссинджером был их общий стратегический подход. Постоянно оценивая тактику, они сосредоточились на том, куда они движутся в долгосрочной перспективе.

Этот подход пронизывал американскую политику по важным вопросам. От взаимной изоляции до решительного открытия. От налаживания дел с одной коммунистической страной до общения с несколькими. От напряженного ядерного тупика к более устойчивым отношениям. От мучительного болота до почетного мира. От господства советского оружия до американской дипломатии во взрывоопасном регионе. Им не всегда все удавалось. Они делали ошибки. Но, глядя за горизонт, связывая проблемы и отношения, объединяя стимулы и давление, они добились больших успехов не только по отдельным вопросам, но и по изменению международного ландшафта в целом.

* * *

У нас было 40 лет, чтобы подумать о внешней политике президента Никсона. Оглядываясь назад, как вы видите это наследие сегодня?

Фундаментальный вклад Никсона состоял в том, чтобы установить модель мышления во внешней политике, которая носит конструктивный характер. Традиционное мышление американской внешней политики заключалось в том, что вопросы могут быть разделены по видам решения отдельных проблем, – по сути, решение проблем представляло собой какой-то вопрос. Так, мы оказываемся вовлеченными в ситуацию, которая, как представляется, угрожает нашему выживанию или другим жизненным интересам, но редко связана с концепциями мирового порядка.

Никсон был, если не считать отцов-основателей США и, я бы сказал, Тедди Рузвельта, американским президентом, который рассматривал внешнюю политику как глобальную стратегию. По его мнению, внешняя политика была структурным улучшением отношений стран друг с другом, таким образом, чтобы баланс их собственных интересов способствовал глобальному миру и безопасности Соединенных Штатов.

И он думал об этом в относительно долгосрочной перспективе.

Приведите нам несколько примеров такого стратегического и заблаговременного обдумывания вопросов.

Конечно, самым очевидным является Китай. Посмотрите на то, что Никсон говорил о Китае. Что было сказано во внешнеполитических докладах, которые были подготовлены под эгидой Никсона. Из всего этого вытекает, что он отнесся к проблеме Китая с точки зрения мирового порядка, а не с точки зрения какого-либо отдельного кризиса и не с точки зрения Вьетнама, хотя он видел влияние на Вьетнам.

По его мнению, с вовлечением Китая в международную систему необходимо трансформировать всю модель международной политики, потому что все другие страны тогда будут вынуждены учитывать фактор воздействия Китая с учетом новой расстановки сил. Никсон полагал, что, поскольку отношения между Китаем и Соединенными Штатами будут вызывать доверие к позициям друг друга, мы могли бы создать ситуацию, в которой Америка будет ближе к Китаю и России, чем они сами друг к другу. Поэтому у нас была сильная переговорная позиция. Он также считал, что по мере того, как восприятие американской общественностью перспективы мира изменится, наше внутреннее чувство цели будет укреплено.

Другой пример – это Ближний Восток. Очень рано мы в администрации решили, что надо попытаться исключить российское военное доминирование и влияние в этом регионе. И на самом деле я так и сказал. Использование слова «исключить» плохо подходило с внутренней точки зрения, но это было именно то, что мы намеревались сделать. Наша стратегия заключалась в том, чтобы продемонстрировать на всех этих ведшихся переговорах, что российское военное давление или советское военное присутствие не позволит решить сход.

Мы думали, что где-то по ходу дела какая-то арабская страна дезертирует и решит, что для решения проблемы нужна американская дипломатия, а не российское оружие. Мы выжидали четыре года, пока это не произошло, сталкиваясь с критикой, особенно со стороны Европы.

Итак, поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы думали об этом, когда пришли в администрацию, еще до Войны Судного дня в 1973 году?

Это решение было принято в 1969 году.

Так что даже тогда, когда Советский Союз был доминирующей силой в арабском мире, формируя события в арабском мире, вы и Никсон могли себе представить время, когда Соединенные Штаты займут место Советского Союза в качестве доминирующей силы, формирующей события?

Советский Союз не был полностью доминирующим, потому что был Израиль, с которым у нас были особые отношения, и были такие страны, как Иордания и Саудовская Аравия, которые не были просоветскими. Но в таких более крупных государствах, как Египет, Сирия и Ирак, Советский Союз был практически единственным поставщиком оружия и в каком-то роде доминирующим в дипломатическом плане.

Но мы пришли к выводу, – поскольку мы не считали, что они способны достичь военного решения, – если мы сможем продемонстрировать эту реальность, то рано или поздно какая-нибудь арабская страна перейдет на американский дипломатический вариант. И действительно, Садат выгнал советских советников в 1972 году, что стало для нас сигналом. Нам нужно было время, чтобы развить и преобразовать этот сигнал.

Мне также кажется, что президент и вы признали, что, хотя и были очень сильными сторонниками Израиля, вы хотели быть в положении, в котором могли бы выступить посредниками между двумя сторонами, тогда как русские действительно были сторонниками только арабского мира. Таким образом, Соединенные Штаты имели большое влияние как честный посредник, хотя и решительно поддерживали Израиль. Разве так не справедливо сказать?

Справедливо сказать, что мы ни за что не потерпим военного поражения Израиля советским оружием или чьим-либо другим оружием. Поэтому мы бы создали ситуацию, когда нужно было бы найти дипломатическое решение, если бы было желание добиться прогресса.

Поэтому, когда вы пришли в правительство, у вас с Никсоном было стратегическое видение того, куда вы хотели, чтобы мир пошел, или в чем Америка могла бы помочь сформированием событий в отношении Китая, Советского Союза, контроля над вооружениями, Ближнего Востока. Какие конкретные шаги вы предприняли, чтобы это произошло? Работали на упреждение? Чтобы это произошло быстрее?

Вы знаете, я не встречал Никсона до начала работы в администрации. Тем не менее так случилось, что он и я придерживались параллельных взглядов.

Но дело было не так, что мы пришли и сказали, что знаем десять следующих шагов, которые собираемся предпринять.

В случае с Китаем мы знали, что хотим открыться Китаю, но вначале не знали, как это сделать. Мы перепробовали всевозможных эмиссаров, которые, как мы думали, могли бы передать наше сообщение.

На Ближнем Востоке стратегическая цель состояла в том, чтобы продемонстрировать, что нельзя достичь дипломатического прогресса силой советского оружия. Так, во время различных кризисов, которые произошли в период, предшествовавший войне 1973 года, наша позиция всегда заключалась в том, чтобы донести до арабов мысль о том, что мы готовы и стремимся быть дипломатическим посредником, но не будем этого делать в ответ на советское военное давление.

Каковы были ваши стратегические цели с Советским Союзом? Разрядка, контроль над вооружениями?

Нашей стратегической целью было не дать Советскому Союзу стать страной-гегемоном. Никсон вступил в должность через полгода после того, как советская армия только что оккупировала Чехословакию, и одним из стратегических событий нашего периода было то, что 42 российские дивизии были размещены на границе с Китаем. Поэтому использование советского военного давления было характерной чертой мира холодной войны, с которой приходилось иметь дело. Никсон также начал с того, что сказал, что он открыт для эпохи переговоров, и мы согласились начать переговоры о контроле над вооружениями в отношении стратегического ядерного оружия. Мы никогда не были рады тому, чтобы велись военные переговоры, которые были отделены от политических. Во всяком случае, мы пытались увязать их со сдержанным политическим поведением.

Вы писали и упоминали Иммануила Канта, в частности, о том, что иногда перед вами стоит очень трудный выбор между моралью и целями. Например, в условиях разрядки с Советским Союзом вы должны были, как вы выразились, сбалансировать «защиту свободы» с сосуществованием с ядерным противником. Не могли бы вы немного рассказать об этом балансе?

В дискуссии в американском обществе проблема часто ставится так: у вас есть выбор между сосуществованием и разрядкой или… но тогда вопрос в том… или что? Ядерное равновесие в какой-то форме приговаривает вас к своего рода сосуществованию.

Таким образом, вопрос состоял в том, можно ли было разработать принцип сосуществования, который сохранял бы безопасность свободных народов и в то же время создавал возможность, при которой в процессе переговоров наши политические отношения могли бы быть улучшены. По крайней мере, чтобы в кризисных ситуациях две страны поддерживали связь друг с другом в достаточной степени, чтобы они автоматически не переросли в тотальную войну?

Никсону это во многом удалось. Общая политика должна была быть очень жесткой в деле оказания сопротивления советскому очевидному военному движению, но делать это в контексте, при котором принимающие решения советские руководящие лица всегда могли прикинуть, что они отказываются от возможности иметь хорошие отношения на длительную перспективу с Соединенными Штатами Америки.

И теперь кто-то сейчас читает в опубликованных документах о внутрисоветских дискуссиях в течение войны 1973 года, что Советы, с одной стороны, испытывали желание усилить своих арабских союзников, но в то же время они были также обеспокоены тем, чтобы не разрушить полностью отношения с Соединенными Штатами.

Поэтому к какому-то моменту мы не только достигли уровня, но и значительно превзошли в отношении Израиля тот уровень, который когда-либо поддерживали Советы в отношении своих союзников.

А затем должно было быть найдено дипломатическое решение – сначала между нами и Советским Союзом, а затем с нами, как посредниками между Израилем и арабскими государствами, и мы в конце той войны стали участниками переговоров о прекращении огня.

Мы подготовили три соглашения между арабами и Израилем: два с Египтом и одно с Сирией за полтора года. Это получилось не из-за опыта ведения переговоров. Каковы бы ни были навыки ведения переговоров, они стали возможны благодаря тому, что мы сформировали стратегическую ситуацию, когда все стороны на Ближнем Востоке, если они хотели достичь своих целей, должны были иметь дело именно с нами.

Особенность наследия Никсона. Когда он приступил к работе, доверие к США за рубежом или понимание того, что США могут сделать что-то активное или решительное, было слабым из-за нашей занятости Вьетнамом. Настроение американского народа было довольно мрачным, и независимо от того, что происходило с проблемой Вьетнама, в лучшем случае оно оставалось неоднозначным.

Тем не менее к тому времени, когда Никсон ушел, после значительных инициатив, о которых мы только что говорили, мне кажется, что одним из его самых замечательных достижений стало изменение настроения американского народа. В частности, его уверенность в себе в том, что мы можем сделать на мировой арене, а также повышение доверия к США за рубежом относительно того, что их дипломатия теперь снова стала более свободной и динамичной. Вы согласны с этим?

Да, так и было. Это все случилось в конце ошеломляющих побед в войне. Но на самом деле такое редко случалось в дипломатической сфере, когда более или менее равные страны имели дело друг с другом, а Соединенные Штаты занимали ключевые позиции и были в состоянии постоянно влиять на их действия. Это было результатом упора, который был сделан на разработке стратегического плана.

Например, как мы уже обсуждали, через полгода после прихода Никсона к власти произошло несколько пограничных столкновений между советскими и китайскими вооруженными силами, и мы проанализировали их, сначала подумав, что китайцы были более радикальными и, следовательно, наиболее вероятными агрессорами. Затем мы убедились, что в этот период наиболее вероятными агрессорами были Советы.

Таким образом, вопрос состоял в том, что Америка может сделать? У нас не было дипломатических отношений. Мы еще даже не вступили в контакт с Китаем; несмотря на то, что мы пытались, нам это не удалось. Поэтому мы решили, что если ты не знаешь, что делать в какой-то ситуации, то поддержите слабого против сильного, потому что вы не хотите поощрять агрессию.

Состоялась встреча на уровне кабинета министров, когда Никсон объявил этот принцип. Он сказал, что, если бы Советский Союз напал на Китай, с которым у нас не было дипломатических отношений или контактов, нам стоило бы склоняться к Китаю, потому что мы не хотели, чтобы Советский Союз стал абсолютно господствующей страной.

Я не могу сказать, что каждый наш коллега был без ума от этой идеи, но любой президент, который знает, что он хочет, обычно добивается своего. И тогда советского нападения не произошло, но мы вели себя так и передавали через послания и публичные заявления, что было принято общее решение двигаться в сторону Китая.

Когда рассматриваешь китайско-советский пограничный конфликт 1969 года, возникает вопрос: почему Никсон, так или иначе, хочет вмешаться? Почему бы просто не проигнорировать его? В конце концов, это был советский мир, коммунистический мир.

У нас не было особого интереса к пограничному спору, но мы были заинтересованы в том, чтобы помешать Советскому Союзу после оккупации Чехословакии преуспеть в доминировании над Китаем. Если бы это произошло, Советы могли бы занять доминирующее положение просто военными угрозами.

Столкновения на границе также дали ясно понять, что у китайцев был стимул работать с нами из-за их страха перед Советским Союзом.

Да. Китайцы решили пойти навстречу Соединенным Штатам, хотя потребовалось еще около двух лет, чтобы дойти до реального контакта. Никсона никогда бы не заинтересовали подробности пограничного спора. Он был бы заинтересован в стратегических и исторических последствиях советской победы над Китаем после советской оккупации Чехословакии и американских трудностей во Вьетнаме.

Примечания

1

Так у Киссинджера. СССР (Россия) входил в число четырех оккупационных держав. – Прим. перев.

2

Полагаю, что речь идет о Кэтлин Троя «К.Т.» Макфарлэнд. – Прим. перев.

3

«Утиный крючок» – кодовое название по терминологии американских военных «Секатор», на самом деле был операцией Белого дома, которую президент Никсон грозился развязать против Северного Вьетнама, если тот не примет условия Вашингтона на парижских мирных переговорах. Не исключались ядерные бомбардировки военных и экономических целей в районе Ханоя, минирование порта Хайфон и других морских портов, воздушные удары и наземные действия по другим целям в разных районах Северного Вьетнама. – Прим. перев.

4

Сократовским диалогом, или сократическим диалогом, принято называть ситуацию, когда истина рождается в процессе общения между двумя субъектами, ни один из которых не уверен заранее, какие ответы – верные. Но при этом оба из них готовы приводить различные аргументы и факты и задавать определенные вопросы, чтобы в итоге прийти к правильным выводам. – Прим. перев.

Content

Уинстон Лорд
Киссинджер о Киссинджере

Предисловие Генри А. Киссинджера

Вступление

Глава первая Государственная деятельность

Глава вторая Подготовка благоприятной обстановки

Глава третья Открытие Китаю

Глава четвертая Встреча на высшем уровне между Никсоном и Мао

Глава пятая Стремление к стабильности с Советским Союзом

Глава шестая В поисках мира во Вьетнаме

Глава седьмая Прорыв и Парижские соглашения

Глава восьмая Первые достижения на Ближнем Востоке

Глава девятая Стиль ведения переговоров и личностные характеристики

Глава десятая Внешнеполитический процесс

Глава одиннадцатая Стратегия

Примечания