Данила Ромах

Разбитая наковальня

© Ромах Д., текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Разбитая наковальня

Вступление

Во времена Ложных Корон, за целые века до рождения Коалиции и последующей войны, стоял близ пересечения трёх широких рек небольшой город Киррик. Основанный талантливым кузнецом, окружённый непроходимыми лесами с одной стороны и пресными водами – с другой. На Киррик можно было выйти по мощёной дороге да хитрыми тропинками. Укрывшись от лесного зверя за частоколом, городок этот жил и рос, будто против воли своенравных богов: хворь огибала тёплые избы, коронованные резными коньками, в каждом дворе водилась здоровая скотина или хотя бы пятёрка добротных кур, рыба сама лезла в широкие сети, а почва под ногами была щедра круглый год, лишь холодными зимами скрываясь за плотной вуалью снега.

Славился Киррик средь бывалых путешественников и купцов обилием знатоков всякого ремесла, потому и звался городом-мастерской. Здесь жили резчики, гончары, кожевенники и ткачи, из поколения в поколение передававшие тайны и хитрости своих профессий. Бесконечно ценны были эти знания, ведь собирались они отовсюду и бережно хранились от забвения, как труднопроизносимые заклятия, оставшиеся с давнишних времён немыми страницами. Путешественники, хорошо знакомые с историей и культурой Киррика, нередко сравнивали его жителей с Бессмертными – детьми Самой Седой Смерти, что так же бережно хранили знания мира внешнего и внутреннего, только в глубоком, закрытом от смертных глаз Некрополе. Вечные за редким исключением соглашались иметь дела со Смертными, чего нельзя было сказать о предприимчивых и любезных жителях города-мастерской.

Конечно же, в Киррике промышляли и кузнечным делом. Отца семейства владеющих металлом звали Реголом Стуком. Этот высокий и крепкий мужчина с пламенно-рыжей шевелюрой был достойным наследником непростого дела: с родовой наковальни вышло без малого тысяча подков, пара сотен мечей и сабель, полчища гвоздей и несколько изделий такой тонкой работы, что уму и таланту кузнеца позавидовали бы по другую сторону злых океанов. В литье Реголу тоже не было равных: плавильня, тонущая в углях, отгоняла неудачи облаками пепла да дыма и бурлила будущими шедеврами. В закромах Регола скрывались десятки литьевых форм, оставшихся наследием ещё со времён предка-основателя, в честь коего и назван город.

Регол принимал заказы охотно, никогда не пытался облапошить клиента на лишнюю монету, к каждой работе относился ответственно. Не было ни одного наездника, воина или купца, что после не поблагодарил бы мастера Стука за честный труд. По слухам, один из искусно выполненных Реголом мечей оказался в руках Александэра Хмурого – мудрого полководца и преданного воина Истинной Короны. С этим клинком Александэр вёл свой поход сквозь королевство, сшивая разрозненные братоубийственной смутой лоскуты в целое государство, дабы не повторить судьбу соседской Регалии.

Кузнец воспитывал трёх дочерей в одиночку: любящая жена умерла при родах. Регол не держал обиды на местного знахаря, что чарами да отварами своими до последнего пытался скрепить увядающее тело и отходящую Смерти душу, но горечь утраты посеяла в мастере истлевший уголёк. Боязно стало ему за семью свою.

Оставшись с дочерьми-тройняшками, Регол принялся растить себе помощниц. Учил он чад своих уму-разуму, с самого их детства прививая любовь к семейному ремеслу. Ещё совсем малышками бегали дочери по кузне от суетливых искр, подавали отцу инструменты, внимательно следили за работой мастера. А как затихала кузня под вечер, укладывал Регол детишек к спокойному крепкому сну, не забывая передать чрез красно слово простые истины. Даже в сказках, что слагались в огоньке свечи, предостерегал отец о коварных людях, скрывающих свою хитрость за вуалью ночи иль при ярких солнцах; о силах гадких, тёмных, как смоль да сажа; о демонах и о тех, кто всякого демона будет стократ хуже.

Прошло много лет, и пуще прежнего загремели молоты, взвыл страшным рёвом горн, подгоняемый мехами, искрами наполнилась кузня. Отныне четыре мастера ваяли мечи да подковы. Мудрый Регол словом да примером выучил трёх красавиц непростому делу. Лицами те были бледны, как снег, с волосами рыжими, как горново пламя, глаза сияли зелено, как морские волны.

В одну из зим, в ночь, что стала длиннее дня, гремела работа. Не зная лени, ваяли сёстры изящный клин, убаюкивая стуком захворавшего в морозы отца. Не давали мастерицы продыху кормилице-наковальне, что пережила уже несколько поколений Стуков.

Старшая сестра – могучая станом Игна – всегда бралась за самую тяжёлую работу. Сильна была не по годам, ростом с отца родного, волосы подрезаны выше плеч. Её характер – тяжёлый и крепкий – был схож с двуручным молотом, коим чаще сестёр работала мастерица в кузне. В сиянии искр, исходящих от клинка, она гремела против воя метели за дверью, и в каждом ударе чувствовалась мощь необычайная, лишь мастеру подвластная.

Средняя сестра – высокая лбом Ленна – стояла близ всей работы и клещами держала неугомонный клин на месте, не сводя с него холодного взгляда. Две косы обрамляли светлую голову, а рука тянулась чаще к книге, нежели чем к инструменту. Там, где не было достаточно лишь грубой силы, не стеснялась она дать старшей дельный совет, коими голова светлая полна. Если делать – то по уму, зная каждый угол, под которым надо бить, каждый знак, что подаст металл.

А коли силы да ума недостаточно, то помочь могла лишь младшая сестра – чуткая сердцем Зань. Собирала она свои волосы непослушные в пучок всякий раз, когда отправлялась в кузню. Стоя во главе горна, чуя дыхание пламени в нём, не отпускала дочь Регола рукоять мехов да угля кусок. Доверившись лишь чувству своему, способна была мастерица уберечь огонь от смерти, клин – от излома, а родных своих – от тёмных мыслей.

Три сестры – лицом одинаковы, да чертами различны – едва расслышали сквозь рабочий гул посторонний звук. Сначала подумали, что доска в полу скрипела иль отец с кровати поднялся. Но сей негромкий стук, едва слышимый в песне зимы, доносился снаружи, за массивной входной дверью, на засов закрытой. Зань, переглянувшись с языками пламени, подошла к порогу и окликнула незваного гостя:

– Чего вам?

Никто не ответил, лишь снова постучал.

Ленна, отставив клещи, встала подле младшей и спросила, не отворяя:

– Кто пожаловал?

И вновь – тишина. И один громкий стук.

– Не учили отвечать на вопросы, а?! – Игна, не выпуская из руки молота, отогнала сестёр, засов сбросила и распахнула дверь, едва не сорвав с петель.

На неё беззвучно, брошенным плащом, упал незнакомец. Холодный, как лёд на трёх реках, укутанный в три слоя от пят до затылка в одежды худые, он не мог выдавить из себя ни звука. Сёстры оттащили незнакомца в глубь кузницы, встали вокруг него и быстро переглянулись. Зань наклонилась, достала из кармашка гвоздь и легонько ткнула гостя в ногу: без движения. Рукой она над лицом закутанным провела, желая поймать дыхание, и сказала тихо-тихо:

– Помер. – Она с печалью взгляд опустила.

– Быть не может, – полушёпотом возразила Ленна, – так настойчиво стучать – и сразу сдохнуть? Живой он, точно говорю.

– Должно ли нас это волновать? – спросила Игна, не ожидая ответа. – Металл стынет, холодного воздуха пустили, от клина отвлеклись. Пусть либо приходит в себя, либо в мир иной отходит.

– Да.

– Точно.

Сёстры вернулись к работе. То ли от вновь поднявшегося грохота, то ли от нагоняемого горном жара незнакомец зашевелился. Жизнь возвращалась в него так, как обычно покидать должна: то пальцем дёрнул, то ногой, то по всему туловищу дрожь пробежала. Наконец, жадно вдохнув тёплый воздух кузни, неизвестный вопросил у спасительниц:

– Мой брат… Остался за дверью?.. – и пробормотал тихо: – Впустите его тоже, прошу…

Средняя сестра, разобрав от силы половину произнесённых в дрожи слов, метнулась на улицу, согреваемая лишь собственным любопытством. Вторая фигура, что ростом была выше мастера Стука на голову, молча тонула в снегу. Как глыба, не нашедшая себе роли лучше, чем просто стоять наперекор жестокой зиме, второй незнакомец не сразу почувствовал, как его схватили за рукав, а потом вовсе толкнули в спину. Он с негромким звуком встретил дверную раму своим крепким лбом.

– Осторожно! – ахнула Ленна. – Такой детина и такой глупый! – возмутилась она, уставив второго гостя к первому.

– Не злитесь на него, пожалуйста… – почти слёзно упросил стучавший, приподняв голову. – Улулад, братец мой, как ты? Жив ли ты?

– Как всегда, – протянул второй, – только холодно.

Улулад поднял своего товарища, поставил на ноги, отряхнул от снега, прошёлся по кузне взглядом бессодержательным.

– Мы пришли? – спросил Улулад.

– Да, мы пришли. – Брат его кивнул. – Хвалю твою наблюдательность.

– Спасибо.

Тяжело вздохнув, Игна отложила инструмент и обратилась к незнакомцам. В ней не было ни любопытства, ни страха перед неизвестными – гостями явно далёкими, да недалёкого ума, раз решили отправиться в Киррик зимой, ещё и в каких-то тряпках заместо тёплых одежд.

– Кто такие и чего надо? – спросила она громко, но холодно.

– Дэнда, – показал стучавший на себя. – Улулад, – показал на брата. – Миску горячего, выпить и немного вашего времени. – Он пустил руку себе за пазуху. – Пожалуйста.

Предупреждая все недовольства, Дэнда протянул Игне ценную монету, поблёскивающую в свете горна. Уж золото настоящий мастер и в темноте разглядит! Старшая сестра одобрительно кивнула: по крайней мере, гости представились, прямо и без лишних слов, подкрепив просьбу деньгой. Настоящий делец, таких принято в Киррике уважать.

– Ждите здесь. Отец спит, один громкий звук – и вернётесь туда, откуда пришли, со здоровенной шишкой посредь лба.

Гости кивнули обмотанными головами.

– Сестрицы, дайте им поесть и выпить, – распорядилась Игна, не сводя глаз с чужаков.

Подали гостям мясного супу только-только с огня и холодного, прямо как по погоде, пива. Двое, стянув часть своих одеяний, показали хмурые лица и принялись за еду. Кожа у них была цвета алого, глаза большие и светлые, как полные луны, чёрные густые волосы собраны в пучки на затылке. У Дэнды лицо узкое, с длинным прямым носом, а глаза маленькие и юркие, как у заядлого вора. Улулад, напротив, имел голову широкую и бесформенную, будто горшок руки дурного гончара, узкие кривые губы и пустой взгляд, устремлённый сквозь стены кузницы.

– Из каких далей они к нам приплыли? – тихо спросила младшая.

– За каким срочным делом явились посреди ночи? – прошептала средняя.

– Пусть доедят, а там всё разведаем, – заключила старшая, рассматривая монету. – Деньги у них водятся, это мы уже знаем.

Двое, не присаживаясь, съели и выпили всё без остатка. Улулад было собрался облизать пустую миску, но Дэнда вовремя выхватил её из здоровых рук.

– Большое спасибо, – кивнул тот, возвращая посуду, а затем ткнул локтем в бок товарища: – Скажи: «спасибо».

– Спа-си-бо, – произнёс медленно Улулад. – Еда вкусная.

– По какому делу вы явились? – осведомилась старшая сестра, скрестив руки. – Я вас слушаю.

– Можно ли присесть?

Странникам подтащили два табурета. Дэнда, оперевшись локтями в ноги, водрузил подбородок на сцепленные пальцы, затем кивнул товарищу на свободное место. Тот присел, не отрывая взгляда от чего-то, видимого только ему одному.

– На самом деле мы к вашему отцу, – признался он негромко.

– Сейчас он недомогает, мы работаем за него, – пояснила Ленна.

– Тем проще. Вы ведь большие мастерицы во всём, что касается металла?

– Верно! – не стесняясь, ответила Зань.

– И в навыках не уступаете достопочтенному Реголу?

Сёстры неохотно кивнули: не хотели затмевать они талант отца. Дэнда улыбнулся, ненадолго обнажив плотный ряд острых зубов. Кажется, последние его сомнения в состоятельности молодых кузнецов засим пропали.

– Тогда мы оставим вам заказ! – произнёс гость почти торжественно. – Заказ непростой, скажу сразу. Мы с моим другом отчаялись, бродя по всему свету в поисках достойного мас…

– Говорите уже, что вам надо сковать. Только время тратите, – нетерпеливо перебила Игна.

Дэнда слегка опешил, ведь далеко не каждый встреченный за долгие годы человек смел ставить ему поперёк слово. Не то чтобы сам он был большой любитель разговоров: в его делах речей мало. В мыслях он простил девушку и продолжил:

– Нам нужно оружие. Не оружие даже, – скоро поправил себя Дэнда. – Шедевры кузнечного дела. По завету нашего господина… – Он вопросительно посмотрел на товарища: – Улулад, напомни-ка…

– «Одно оружие, чтобы врага моего бить. Одно оружие, чтобы меня защищать. Одно оружие, чтоб волю мою исполнять», – ответил громила голосом властным, гневливым – не своим. – Так велел владыка.

– Слово в слово повторил, – Дэнда улыбнулся, – а говорят, что у тебя голова ненадёжная…

«Заказ непростой», – молвила Ленна своим сёстрам одним лишь взглядом. Игна недоверчиво покосилась на гостей.

– Из чего вам изготовить ваше оружие? – спросила Зань, уже взвешивая в руках два слитка. – Не бронзовыми же клинами вам махать? Быть может, калёным железом? Или сразу предложить великую сталь?

– Нет, нет и нет. – Дэнда разочарованно замотал головой. – Эти металлы сильны, но недостаточно. Мы дадим вам материал.

– Заново сковать, – внезапно добавил Улулад, – дать жизнь умершему. Знакомо.

– Не обращайте внимания, – рассмеялся Дэнда, возложив руку на плечо товарища. – Мысли братца блуждают где-то вне пределов нашего мира. Ладно, Улулад, где там груз наш?

Улулад, очнувшись от обрывков памяти своей, поплёлся на улицу, а через несколько мгновений вернулся с тяжёлым окованным сундуком. Он возложил его напротив сестёр-кузнецов.

– Как ты мог бросить металл без присмотра?! – взвился Дэнда, вскочив с табурета.

Улулад лишь уставился сквозь дощатый пол, не ведая ни стыда, ни сожаления. Не дожидаясь ответа, Дэнда достал из-за пазухи грубый ключ, нащупал хитрую замочную скважину где-то на торце сундука и принялся его отпирать. Внутри приглушённо щёлкнуло, и крышка подпрыгнула на высоту фаланги пальца.

– Любуйтесь, трогайте, проверяйте. – Дэнда отошёл немного в сторону. – Материал не из простых. Уж я-то знаю… – подозрительно тихо добавил он.

Дочерна грязные, что ни острия, ни заточки не видно, с прогнившими рукоятями, поломанные и погнутые – лишь осколками древнего воинского дела томились в сундуке останки мечей, топоров и кинжалов. Некогда грозное оружие, пропавшее в безымянных могилах на сотни лет вместе со своими хозяевами. Игна узнала один из мечей и сильно удивилась: частично сохранившимися линиями он напоминал детище формы литьевой, что лежала в подвале среди наследства Стуков.

– Знакомо? – усмехнулся Дэнда, поймав тревогу в глазах молодого кузнеца. – Это были некогда великие мечи, но сейчас от них мало толку…

– Вы разграбили могилы, чтобы достать их! – гаркнула гневно Игна, вновь взявшись за молот.

Она сделала несколько скорых шагов к Дэнде, но путь ей преградили сёстры, явно не желавшие столь необдуманной расправы над гостями. Улулад, заступивший перед Дэндой, оскалился и тихо зарычал. Во взгляде его проснулось нечто дикое.

– Вовсе нет, – Дэнда вновь замотал головой, аккуратно обходя брата, – мы не занимаемся такой грязной работой. Те, у кого мы их выменяли, подобным промышляют, но точно не мы, – самодовольно бросил алый странник. – Не разносить же находки обратно по гробам?

– Какой чудной металл… – прошептала Зань, что уже ковыряла гвоздиком присохшую к куску древнего клинка грязь. – Междумировы Жители! – громко воскликнула она.

Зань явила сёстрам осколок. Освободившаяся от налёта времени линия на нём оказалась гладкой и чистой. Неведомый металл, что должен был прогнить и рассыпаться в прах, под грязью сиял, как только скованный. Никакое железо, никакая сталь не смогли бы сыскать в себе и десятой доли такой крепости! Зань, не спрашивая разрешения, подкинула клещами фрагмент меча в горново пламя, чтобы после одним ударом о наковальню сбросить вскипевшую грязь.

– Осторожно, дура! – прикрикнула старшая сестра.

Зань, в своём чутье уверенная, дотронулась вновь до чистого металла ладонью. Ленна бросилась за припаркой от ожогов, что стояла на полке, но младшая сестра подняла невредимую руку.

– Он холоден, – неуверенно призналась она, будто не веря собственным словам. – Как труп, холоден. Это Драконья Гибель, ведь так? – обратилась Зань к Дэнде.

Тот лишь самодовольно ухмыльнулся. Ленна, не явив доверия ни гостю, ни сестре, взяла очищенный кусок, сжала в руке так, что чуть не пустила себе кровь. Несколько искр пробежало чрез металл, высвободившись быстро угасающими точками света.

– Действительно, колдуново железо, – покивала она.

– Но кто станет ковать мечи из металла, что годится лишь колдунам да знахарям? – спросила старшая сестра не то у всех присутствующих, не то у самой себя. – Он дорог и ломок, совершенно не годится для холодного боя.

Игна взяла у сестры кусок меча. Сначала, закрепив в тисках, она хотела фрагмент древнего орудия погнуть, испортить – но осколок не поддавался. Тогда мастерица положила его на древнюю наковальню. Определив себе точку удара, Игна хорошенько размахнулась, раздался громкий одинокий звон… Молот отскочил от клинка, как копыто от пыльной дороги, а мастерица, потеряв ненадолго равновесие, чуть не упала на пол. Улулад, сохраняя совершенную пустоту в глазах, удержал Игну за плечи.

– Крепок, зараза!.. – она грубо вырвалась из рук странника и отложила инструмент.

Дэнда, всё это время молча наблюдающий над опытами сестёр, лишь пожал плечами, выказывая полное отсутствие удивления результатам. Затем он со всей возможной осторожностью приподнял осколок кончиками пальцев и метнул обратно в сундук.

– Видать, отец вам мало чего рассказывал, – произнёс он с нотой разочарования. – Искусство создавать оружие из Драконьей Гибели жило и погибало множество множеств раз, исчезало вместе с немыми мастерами лишь затем, чтобы родиться вновь в других умах. До сих пор мы не встретили кузнеца, способного выковать даже ножа из колдунова железа… Но почему-то мне верится, что я да братец мой закончили свои поиски, – добавил он многозначно.

Сёстры переглянулись. Казалось, что пора выставить незваных гостей, закрыть дверь на засов и вернуться к работе, не вспоминая ни вслух, ни в уме об этой встрече. Но Ленна, не сдержав природного любопытства, решила прояснить хотя бы для себя один-единственный вопрос – немного глупый, отчего ответ мог стать очевидным и опровергающим домыслы молодой мастерицы:

– А зачем вашему владыке оружие из Драконьей Гибели?

– Не ваше дело, – отрезал Дэнда.

– Демоны желают вернуться, – произнёс негромко Улулад, не отводя взгляда от горизонта. – Мы должны защитить владыку от посягательств на жизнь его. Должны. Должны. Должны.

Сёстры были повергнуты в глубокий шок. Великая дрожь кротко коснулась даже стальных рук Игны, что всем видом не выдавала и тени ужаса. «Если хоть половина рассказов отца правдива, значит, на королевство – нет, на весь континент! – упадёт страшная беда. Неужели эти двое с алой кожей и светлыми глазами – предвестники чудовищного века?» – сверкнуло в её уме.

– Ну вот, не можешь ты держать язык за зубами, братец Улулад, – забормотал раздосадованно Дэнда, – девушек в могилу сведёшь такими громкими словами.

– Он не врёт, странник Дэнда?! – Зань, места себе не находя, мерила мастерскую шагами. – Демоны и Опалённые вновь сойдутся в бою?!

– Мы никогда не врём, – прояснил Дэнда, не скрывая обиды, – ложь – удел двуногих… А про Опалённых мы знать не знаем: святыня их закрыта надёжно и глубоко, а что от них осталось… – он кивнул на сундук, – перед вами.

– А как же Бессмертные? – почти шёпотом спросила Ленна. – Мастеров среди них – тьма, наверняка кто-то да знаком был с самими Опалёнными.

– В колдуновом железе им нужды нет, и демонов дети Смерти не страшатся.

– Сиенна знала про владыку, – озвучил свои немногочисленные мысли Улулад, – не слушала нас горелая роза.

– Ты слишком болтлив сегодня, братец, – прошипел сквозь стиснутые зубы алый гость.

Игна, устав от вопросов сестёр, решила задать свой:

– И когда придёт демонов час?

– Владыка не назвал сей дочерна тёмный день, но это произойдёт скоро даже по вашим меркам.

Последние три Лжи падут возле стен тысячи лиц.

Ради Истины погибнет седой блюститель границ.

Его имя возьмёт законный первенец короля.

Кровью остывшей напьётся земля,

И демоны голодные вернутся к ней…

А после может не стать королей.

– Вот что сказал наш господин, завидев краем глаза дни, ещё не пришедшие. – Дэнда взял долгую паузу, позволив предсказанию осесть в молодых умах. – Мы не можем требовать с вас, мы не станем просить – вы будете нам должны, если мы заключим сделку.

Теперь сёстрам всё было ясно: судьба порог с двумя гостями переступила. Это – испытание, что возложено на род Стук, от их действий будет зависеть жизнь не только какого-то там повелителя, но и всего рода людского. Зань, Ленна и Игна переглянулись: младшая не скрывала ужаса в глазах, средняя хотела спрятать взгляд от любимых лиц, и только старшая, быстро взвесив их таланты и недостатки, улыбнулась сёстрам. «Мы справимся», – сказала она лишь своим видом.

– Дэнда, Улулад, мы возьмём заказ! – произнесла громко Игна. – Но у нас есть два условия.

И вновь Дэнда с трудом проглотил чуть не вырвавшееся недовольство: с каких пор эти обречённые души были так храбры или невежественны, чтобы ставить условия слуге господа всех господ?

– Я весь внимание, – стиснув зубы, кивнул алый гость.

– Первое. То, что не уйдёт из этого сундука в работу, мы оставим себе.

– Какая наглость! – выпалил Дэнда, сделав шаг в сторону сестёр. – Дерзкая девчонка, знай место!

Улулад схватил брата за плечо и замотал головой.

– Имеют право, Дэнда… – голос громилы был спокоен и невозмутим, как льдина. – Не спорь.

– Второе, – продолжила старшая сестра, – что бы ни приключилось с нами, ни ваша милость, ни ваш гнев не должны коснуться рода Стук: ни предков, ни потомков. Они здесь ни при чём.

– Хорошо. – Дэнда лениво отмахнулся. – Это всё?

– Да, – уверенно ответила мастерица.

– Тогда я повторю.

Почти слово в слово алый странник вновь рассказал о непростом деле, о трёх шедеврах и о щедрой награде; снова помянул, сколь точны и совершенны должны быть эти орудия.

– Мы явимся в ночь трёх лун, через девятнадцать солнечных кругов, – объявил алый делец. – Мы щедры наградой, но и не скромны гневом.

– Мы согласны, странник Дэнда.

Тогда гость обнажил кинжал, оставшийся в напоминание о старом безумце, встретил остриё кончиком своего указательного пальца, почти неслышно зашипел от боли. Тёмные капли побежали по фалангам, через ладонь, оставаясь возле запястья.

– Тогда решено! – произнёс он громко. – Зань, Ленна и Игна согласны создать шедевры во славу владыки и передать нам в ночь трёх лун. Боги, души и звёзды – свидетели сего договора.

Он пошёл вокруг сестёр, роняя кровь в их длинные тени до тех пор, пока мрак не побагровел. Ещё каплю он бросил в пламя горна. Сёстры почувствовали, как будто что-то закралось в линии темноты, тянущиеся от их пят.

Огонь покраснел, заливая кузню светом неверным, проклятым. То был не трюк, даже не магия: что-то совершенно иное, в старых книжках предписанное существам, стоящим у самых истоков человеческого знания о колдунстве. Пламя моргнуло – и стихло, как если б не было его. Недолгий ритуал, скрепляющий слова тенью и кровью, окончен.

Заскрипела лестница, ведущая на второй этаж. Босые ноги, спотыкаясь о потревоженный сон, несли своего напуганного владельца к дочерям.

– Что здесь происходит? – влетел в кузню старый мастер. – О Междумирья Жители, кто эти люди?

Отец пригляделся – и замер в ужасе. Алые лица, являвшиеся ему в глубоких кошмарных снах, перешли порог дома кузнеца и смотрели на него из полумрака, сверкая лунами-глазами. Слуги стояли, обвивая дочерей мастера цепями страшного долга, пальцы алого господина, призванного безумцем в мир людей, ощущал он на шее своей, и дыхание Регола ненадолго прервалось.

Он их узнал.

– Как вы попали внутрь?! Кто дал вам право?! – взревел Регол, подбирая могучей рукой неподъёмный сёстрам молот.

– Ваши скромные дочери сами впустили нас, о великий мастер, – поспешил успокоить кузнеца Дэнда. – Я был уже при смерти, когда свалился внутрь, я не мог ступить и шага без помощи вашей дочери. И братца ввели хоть и по моей просьбе, но по воле собственной. Так мы и оказались внутри.

Отец семейства бросил испуганный взгляд на порог своей кузни, своего дома. Слова, оставленные предками, холодным светом едва мерцали. Каждый слог в них был цел и невредим, а значит, лишь хозяева могли пустить в свою обитель нечисть.

– Хитёр, хитёр подлец! – признался вслух Регол Стук. – Скажите, дети мои, не заключили же вы с ними сделку? Не взяли ли вы на себя обязанность перед этими тварями?

– Взяли. Взяли. Взяли… – затараторил Улулад, не упрятав пустоты остекленевших глаз.

Охнул отец, осел лицом, поник членами своими. Чума прокралась в кузню мимо знаков человечьих сил. Гадкой хитростью твари обошли ловушки, через которые даже демон не переступит. Слуги алого владыки, лишь двое из девяти детей страшного колдунства, явились в ночь, чтобы не настало утро. Нет от их гнева ни укрытия, ни далёкой дороги: всюду найдут, изрежут, призовут во служение своему людоеду-господину.

– Ты знаешь нас, – заключил тяжело Улулад. – Откуда? Мы ведь тихие.

– Из легенд, оставленных мне праотцами, я ведаю о вас: о девяти нелюдях, что несут чужую волю.

– О нас слагают легенды? – с искренним удивлением вопросил Дэнда у брата. – Владыке это не понравится…

– Вы бережёте своего господина, как калека бережёт единственный зрячий глаз, ведь без него вы будете слепы и убоги!

– Советую следить за языком, мастер, – перебил кузнеца Дэнда. – Я наслушался сегодня наглых слов, и терпение моё подходит к концу.

Сёстры, не видя себе места, лишь стояли и смотрели, светлая мысль подло бросила их в этом непростом положении.

– Осядет здесь сундук с мёртвыми клинками до ночи трёх лун, – повторил Дэнда, направляясь с товарищем к выходу, – и явятся из него три орудия-шедевра для трёх сильнейших из свиты. Ваш род – не помощник в изготовлении, – припомнил Дэнда условие Игны, – полагайтесь только на свои навыки да добрый совет отца. За каждый шедевр уплачено будет золотом. Остатки колдунова железа вам в довесок к щедрой награде.

– А если не справимся?

– А коль неудачна работа будет, – оскалился Дэнда, – то сожжём мы и вас, и весь Киррик, пощадив отца и других родных вам кровью.

– Что?! – уже Игна сжала кулаки.

– Таков договор.

Странники перешли порог, открываясь зимним холодам. Делец негромко взвизгнул, когда защитные чары яростно вцепились тому в ногу. Оправившись от магической ловушки, он лишь ухмыльнулся.

– До встречи, мастерицы.

Улулад закрыл за ними дверь, и две фигуры, вновь укутав лица, растворились в стенах вьюги, не оставив даже следа на снегу.

Немота упокоенных осела в застывшей кузне, всё семейство стояло неподвижно, как обращённое в лёд трёх рек. Регол Стук, не выпуская орудия, будто смотрел вслед тварям. Ещё немного – и он ринется в погоню, но страх за дочерей и неуверенность в собственных силах сковали его.

Зань очнулась первой. Она усадила отца на ступени, освободила от молота, принесла ему кружку холодного, что всегда вносило ясность в потемневший разум, коснулась колючей щеки, чтоб поймать одинокую слезу.

– Не горюй, отец, – успокоила она его, – не бойся.

– Да как же не горевать, доча?.. Боязно мне, стужа в душу проникла…

Ленна, повторив за младшей, пришла с сухарями и сметаной. Она смахнула вторую слезу.

– Не вини нас. Знали мы, за что брались, да не углядели всего.

– Себя, дурака, виню, и только себя, – бормотал уже не мужчина, а лишь старик разбитый. – Не уследил, не углядел…

Игна, очнувшись, отогнала прочь мысли грустные и отчаянные вместе с последней отцовской слезой. Она зажгла свечу, что разлеглась воском на шандале. Свет вновь вернулся в дом мастеров.

– Почему ты не говорил о них? – вопросила она.

Тише шёпота стал мастер:

– Я говорил… В легендах праотцов наших они зверьми ходили, не людьми… Глаза, полные лунного света, кожа да шерсть алая, кровь проклятая… Теперь я знаю: твердили предки про нутро, а не про поверхность.

В дрожи света отец и дочери вернулись во времена подзабытого в труде детства, когда образы чудные с лёгкой руки в ночи оживали: волк мёртвый, хищная кошка и пронырливый крыс.

– Они будто сошли со страниц старых, как наша наковальня, книг, – продолжил Регол. – Алые слуги являлись людям в холодные ночи, но то было так давно, что кажется лишь выдумкой заскучавших стариков…

– Насколько они честны, отец? – спросила Игна, поглядывая на сундук с Драконьей Гибелью.

– Алая свита держит слово. Всегда. Их создатель – делец жестокий, но не бесчестный. Лгать его тварям не положено, молчание и недомолвки – вот их удел. Даже в речах у них нет свободы, но каждое ваше слово они извратят, если нужно.

– Значит, и про демонов они не солгали?

Удивлённо посмотрел отец на сестёр, и те поведали ему то, что рассказали неохотно гости. Тогда потерял Регол дар речи на добрую минуту, если не на две.

– Вы поступили храбро, дочери мои, – вновь очнулся от дум кузнец. – В страшное дело впутали вас эти существа, но ради цели высокой. Тот опыт, что принесёт сей заказ, пригодится всему роду человеческому. Из остатков Гибели Драконьей скуёте вы ещё дюжину орудий против демонов.

– Но как же нам сотворить шедевры? – поинтересовалась Ленна. – Мы знать не знаем, как из колдунова железа ковать мечи.

Отец не без помощи сестёр поднялся. Проверив дверь, знаки, что тянулись под порогом, он встал к наковальне, как если бы хотел приняться за работу. Поочерёдно, осколок за осколком, он разглядывал содержимое сундука, сближая металл с огнём свечи.

– Заказ чудовищ непрост. Вы не обратили внимания, но среди обломков есть работы не только древние, но гораздо новее. – Один кусок он чуть погнул о наковальню. – Это – следы предшественников ваших, чей малый опыт и неуверенность погубили будущие клинки, а впоследствии – их несостоявшихся авторов.

Сёстры помрачнели: не разглядели они изделий кривых да недавних, что на самом дне сундука были спрятаны. Вновь обожглись они о хитрость алого дельца.

– Но не волнуйтесь, дочери мои, – поспешил мастер успокоить учениц. – Луны встретятся в трёх углах лишь через девятнадцать лет. Этого времени вам будет достаточно, чтобы постигнуть тайны, ушедшие в века.

– Где нам искать мудрости, отец?! – воспряла Игна. – Мы хоть сейчас отправиться за ней готовы!

Регол молча подошёл к горну, что под чарами Дэнды совсем остыл. Взяв кочергу, он принялся вычищать золу да мёртвый уголь. Закончив, отец Стук достал из ящика стола пергамент, поднял один из угольков и, возложив пустой лист на днище горна, второй рукой начал быстро вести по нему полосы. Очень скоро черты угля обрисовывали в себе пропуски, что постепенно собирались в знаки и символы, не ясные никому из сестёр.

– Это – высеченное послание нашего предка, одного из трёх величайших мастеров ремесла кузнечного, – произнёс Регол, показывая дочерям белые буквы средь черноты. – Здесь лежат слова благодарности товарищам, чьи знания и навыки наш род наследует из поколения в поколение. Но множество секретов они оставили при себе, не видя нужды в их распространении.

– Они забрали в могилу техники, что способны помочь в создании оружия, убивающего демонов?! – Игна оскалилась. – Какая глупость!

– Не забрали, а спрятали, и лишь затем, чтобы за ними пришли в час нужды, – пояснил отец. – Такое знание сокровенно, ценно и в умах гневных иль отчаянных мира сего разрушительно в первую очередь роду человеческому. Даже себе я не доверился, но вам…

Он не закончил, лишь вспомнил последний взгляд покойной супруги: одними глазами она прощалась с мужем на смертном одре сквозь рыдания трёх новорождённых. Вновь отбросив скорбь, Регол вчитался в пергамент, припоминая уроки седовласого отца своего. Затем поднялся к себе в комнату, чтоб вернуться с картой бесценной, щедрым купцом в оплату оставленной. Разложил кузнец карту на столе и повёл по ней рукой, будто на ощупь ища места заветные.

Палец его сначала остановился на крохотном Киррике, но сразу дёрнулся к западу. Множество названий диковинных встретилось по пути: пограничный город-крепость Гаард, затем Мердон, Лива, Шер`Дам… Посреди чужой страны, именуемой Регалией, – горный хребет, делящий землю эту пополам и имя на себе несущий: «Цынные горы».

– Одинокий Зук жил на западе, средь вечно белых Цынных гор, в глубинах мёртвого города Сиим: единственного, что не исчез из нашего мира. Искал отшельник равновесия, высокого чувства и свои труды этому посвятил.

Палец кузнеца вернулся в Киррик. Почесав в затылке, пытался Регол что-то важное припомнить, да вот на ум ничего не шло.

– Кирр жил и умер здесь, в крошечной деревне, что лишь годы спустя назовётся Кирриком в честь своего основателя. – Ногтем он постучал по точке на карте. – Но дорога к секретам его непроста.

Вновь повёл пальцем мастер в сторону. Мимо Двухглава, Зимницы, крепости Дол, что в первой битве Ложных Корон руинами легла. Горсть крохотных деревень, меж лесной чащи разбросанных, а посредь них – пустое пятно на карте, туманами чародейскими затянутое, безымянное.

– Оставил наш предок знания свои господину Краплаку, Северного Некрополя обитателю, на сохранение. Овладел Кирр наук целым легионом, хоть учёным и не звался, знавал приёмы да обряды, чтоб металл жить дольше мог…

Снова Киррик. Тяжело вздохнул Регол, прежде чем путь показать. Палец пополз вдоль русла реки Брав, затем свернул. Мимо Гиганта-На-Боку, Древа Дев, Железных Ворот, по Пыльному Пути – на юго-восток, всё дальше и дальше от Королевства. Регол снова сверился с записями и сказал:

– Гинн жил за Пыльным Путём, в империи Тайя. Владел он техникой, лишь имперским мастерам доступной, чтоб ковать без молота, раскалять без огня. Только большой силе откроется сей талант…

Регол умолк, нависнув над картой. Не смел он указывать дочерям, куда им следовало пойти, ведь каждый путь был по-своему опасен. Советовались сёстры шёпотом: стоило ли идти вместе или порознь, а если порознь, то кто куда… Первой из круга вышла младшая.

– Я отправлюсь к Сиим! – бросила радостно Зань.

– Скачи на кобылах до границы с Регалией, а затем прямо к Цынным горам, – велел Регол. – Страшись незнакомцев, коих ты встретишь в этой расколотой стране множество. Доверься чутью своему – и окажешься на вершине.

Ленна вернулась к карте. Открыв было рот, она переглянулась с Игной: старшая сестра ей уверенно кивнула.

– Я отправлюсь в Некрополь, – произнесла средняя дочь. – Коль долгом связан Бессмертный, я не побоюсь прийти в его дом.

– Про обиталище Бессмертных мне известно мало, – признался отец. – Лишь знаю, что в деревнях по соседству должны знать про Некрополь. Дети Смерти мудры, но не без норова. Будь вежлива и скромна в вопросах.

– Я поняла.

Все трое взглянули на Игну.

– Тайя, значит… – сказала она гласом холодного железа. – Сёстры мои не совладали бы с такой непростой дорогой, а силы мне не занимать. Как туда добраться?

– С караваном, по почве сухой и ломкой, – мрачно ответил Регол. – На месте остерегайся разбойников да учи язык страны восточной.

Дороги ныне ясны. Война Корон Ложных Стук не пугала. Ещё с детских лет младшая знала, когда нужно спрятаться иль затеряться, средняя умом блистала, что народ временами путал с хитростью какой, а старшей несложно было обидчику и по голове стукнуть, и в пузо врезать – дай только кулаком хорошенько замахнуться. Но всяко лучше ходить по дорогам живым, на одном месте подолгу не стоять, ухо держать востро, чтоб никаким армиям на пути не попасться. Страшиться стоило тех мест, что за границей стояли: там-то любая небылица горькая правдой обратиться может, щедр родной континент на разные языки, культуры. Бессмертные – толк отдельный, чего ждать от них – щедрости или беды, – совсем неясно. Всё было обсуждено вслух, и в доме Стуков зависло смятение немое. Поймал его отец семейства и громко озвучил:

– Не бойтесь! Всё вам по плечу. Не кровью вы сильны, а навыками своими. И ещё… – Он устало выдохнул: – Ищите мудрость в себе. Чужое знание уберечь следует и крепко запомнить, но любая работа мастера – это продолжение только его мыслей, новых и смелых. А было бы иначе, жили бы мы в пещерах холодных да палками волков гоняли… – Регол улыбнулся.

Дочери кивнули. Запомнили слова отцовские, чтоб к ним в тяжёлый час в мыслях вернуться. Следующим утром, после неспокойного сна и долгих сборов, сёстры, попрятав от отца слёзы расставания, простились с ним и друг с дружкой. Переступив порог родного дома, три мастерицы отправились в путь. На молодые плечи отныне возложена судьба всего смертного народа, непростые испытания дожидаются их в местах далёких да неизвестных. И лишь только алые тени – знаки договора с нечистыми силами – были в судьбе им попутчиками…

Арислум отстранился от шёпота мира. Его голова дрожала на тощей шее, оттопыренные уши горели чужими словами. Алый слушатель разглядел в себе остатки сил, поднялся и поспешил передать владыке благую весть голосом вечно тревожным и дрожащим.

– Три м-мастерицы пок-к-кинули дом.

Владыка, скорчившийся среди битой темноты, улыбнулся, но не новости, а явлению своего брата в добром здравии.

– Зачем мне это знать, мой милый друг? – владыка взмахнул рукой. – Нас интересует результат их похода. Но я рад сделке: Дэнда не потерпел бы отказа, и горел бы Киррик… Оставь их пока, пусть идут.

– Велите д-далее слышать струну г-горизонта?

– Да-а-а… – господин задумчиво растянул единственную гласную. – Мне всё боле интересно, что упускаем мы из виду, отсиживаясь в этой дыре. История творится почти без нашего вмешательства. Где воин сейчас и убийца?

– О-один кровь короля по в‐ветру ищет, – Арислум чуть головой повёл, – втор-рой идёт к великим мертвецам. Как вы и приказывали.

– Хорошо. Прекрасно. Держи меня в курсе дел.

До явления трёх из алой свиты оставалось девятнадцать лет.

ЗАНЬ: часть первая

Регалия – лишь малая часть континента, далёкий от войны Ложных Корон клубок малых государств, утопающий в бесконечных интригах; земля тёплой осени и холодных крепостей, толстосумых вельмож и их нищих подданных. Границы здешних царств переписываются год от года, солдаты крепко верят лишь в звон монет, а о былых военных успехах супротив других государств Регалия помнит только обрывками знамён да мертвым королём в придачу. Регалия лежит раздробленной, но в злорадстве над большим соседом местные царьки да графы чувствовали меж собой подобие единства. Любая власть здесь живёт по воле случая, и новоявленные правители гибнут от кинжала товарища чаще, чем от вражьего меча.

Зань скакала от одного угрюмого городка до другого, едва поспевая менять кляч. Множество зыбких границ пересекла она под покровом ночи, днём смешиваясь с толпой да набирая провизию в дорогу. Пару раз мастерица якобы попадалась за соглядатайством. Гостям из Королевства в Регалии не доверяли и до падения собственного короля, чего уж говорить о теперешних временах. Сбегала Зань из-под стражи ловко и незаметно, случайно обронив золотой-другой перед своим исчезновением… Так, по крайней мере, описывали внезапную пропажу бесхитростные, но корыстные стражники.

Взятками да откупами карманы мастерицы пустели, люди всё чаще узнавали одинокую путешественницу, и всё реже дороги были пусты от личностей тёмных да коварных. Но везение соблаговолило младшей дочери Регола: добротная кобылка доставила Зань в шахтёрский посёлок близ Цынных гор, где и устроилась девушка подмастерьем старого кузнеца, что кирками приторговывал да колёса подбивал.

За наковальней была Зань не крепче, не умнее сестёр, но работала честно, дабы не опорочить род и не подвести владельца кузни. Собственное чутьё отводило мастерицу от плохих заказов, неважных разговоров и мутных затей, коих средь простого народа Регалии было полным-полно, и лишь честным трудом заработала кузнец на последний ход в своём непростом путешествии. Стоя однажды на рыночной площади, она подняла взгляд к вершинам – и содрогнулась, будто спустился к ней мороз с белых скал.

Меж заказами Зань изучала, чем и как шахтёры работают, чтоб твердь земную дробить. Донимала тех, кто ходил в горы, и среди покорителей вершин сыскала компанию: сплошь знатоки и советчики! И правильному дыханию в высоте обучили, и владение инструментом горным передали, чтоб этой самой высоты достичь. Но никто не рискнул пойти с девушкой на город Сиим, что чёрной тенью стоял у самого снежного обрыва.

– Зареклись мы, Заня, к сиимцам мёртвым лезть, – говорил самый бывалый из скалолазов тихо, чтоб чужие уши не греть. – Одним путём туда добраться можно, да боязно: земля там сильнее к себе тянет, ветер рубаху рвёт да горло сводит. Сначала по тропе пойдёшь – смотри с пути не сбейся! К обрыву выйдешь – только вверх ползи, как учили. Иной дороги нет туда!

Немало людей погубил город мёртвый: от храбрых духом воинов до простых крестьян тянулся список погибших иль пропавших без вести. Вновь почуяла Зань холод, но иного толка. Могильным ветром понесло от Цынных гор.

– Коль собралась ты в Сиим, милая моя, – как к дочери родной обращался старый кузнец, – помни: страшнее он всякой высоты. Говорят, там жуть сидит какая, человеку опасная. Берегись и стен его, и потолков и каждый шаг свой разглядывай.

– Спасибо, мастер, – поклонилась Зань, в памяти высекши предупреждения.

Обняв старика, Регола дочь покинула временную обитель, напоследок оставив украдкой добрую часть нажитых денег: то была немая благодарность за место рабочее и тёплый кров. Единственным путём, указанным горняками, направилась младшая сестра в глубь и вверх холодных Цынных гор. Где-то здесь, меж шапок снега и ледяных клыков, стоял недвижимо безлюдный осколок ныне мёртвой империи. Стены его возведены единой линией с обрывом. Башнями пустыми смотрел гранитный город на Регалию, лишённый чувств.

Тропа петляла, шла вверх и вниз, терялась под ногами и чудом находилась вновь. Указательные знаки, измотанные морозами, немыми стрелами вывели мастерицу к подножию высокого обрыва. Железными калёными кирками, что сама она воспитала в кузне, впивалась Зань в скальную твердь, забивая за собою крючья с протянутым меж ними тросом. Всё делалось по заветам горняков, как по учёной строчке.

Она взглянула вниз лишь единожды: тропа пешая завиднелась тонкой белой нитью, протянутой меж россыпи камней. Цынные горы будто момента страха ждали – тотчас попытались сбросить с себя мастерицу! Чуть не сорвалась она, когда ветер схватил её за шкирку и потащил вбок и вниз. Инструмент железный выскочил из плоти гор, Зань до полусмерти испугалась – так и повисла над пропастью, кивая ей всем телом.

– Нет! Нет! – мотала Зань головой. – Не могу погибнуть я здесь и сейчас!

Направила она ладонь свою, вцепилась в скалы пальцами и потянула гору к себе. Так ей, по крайней мере, показалось. Продолжила мастерица своё восхождение, киркой да собственной рукой прокладывая путь. Под ногти лезла стужа с землёй, по всему телу дрожь бежала… Палец немой коснулся глади чёрного гранита, туда же впился железный клюв кирки, ещё немного…

Зань стиснутыми зубами да волей кованой достигла Сиим! Забралась наверх, вбила последний крюк, сбросила с себя мешок заплечный и чуть не рухнула в сон: настолько тяжела была дорога. Члены её дрожали усталостью, тёплые одежды медленно черствели от мороза, а дышать становилось всё сложнее. Цынные горы почти извели девушку, но Зань, презрев собственную слабость, поднялась на ноги.

Встречал каменный мертвец свою измученную гостью распахнутыми вратами, что едва слышно скрипели по воле ветра. Зань подняла взгляд: ещё выше, почти у небосвода, средь белых скал сияли гранитные диски. То были гигантские шестерни неведомого предназначения, уходящие глубоко в горные породы и движения всякого лишённые. Зань с неясным себе чувством обратилась к сиимцам:

– Даже скалы вам подвластны, а вы оставили и их. Где вы, о гранитные мастера? Ушли в глубины земные иль взлетели выше собственных гор?

Ответила лишь вьюга, чуть толкнувшая в спину. «Проходи», – велела она.

Возле порога не страшило девушку брошенное обиталище Сиим. Глубокую тоску нагоняли пустые дома с просевшими от снега крышами, разграбленные стихией улицы, бесхозные вещи в ледяных рельефах. Механизмы могучие, подавившись наледью на зубьях, стояли смиренно, более не пытаясь вершить волю своих создателей. Шла Зань меж этих гранитных гробов как во сне. Слышала она во вьюге детский смех, говор деловой, рыдания разбитых сердец и простую ругань. Побоялась мастерица встретить средь построек призрака, затрясла головой, отгоняя древнее эхо.

– Какое страшное горе, – сказала она сама себе.

Вышла к главной площади: большой, широкой, подобной сердцу паутины из десятков улиц и переулков. Статуя немая, покинув постамент свой, ныне лежала возле него неясной грудой, лишённой даже лика. Рука ещё сжимала кубок, а меж искусных складок мантии поблёскивали золотые нити. Фонтаны вокруг более не вздымали воду, только ледяная корка осталась от их работы, скрывая под собой гранёные монеты да мелкие камушки. В ряде единых видом зданий гостья разглядела высокий храм неизвестного жителя Междумирья. По окаймлённой золотом дороге, по пути громких молитв и босых стоп, направилась девушка к сооружению в надежде найти хотя бы пожитки Зука.

Собственную красоту святое место потеряло. Наружные барельефы храма затёрло ветрами и после забило снегом. Колокольня осколками впилась в гранитную крышу, пустив света в некогда полный трепета сумрак. За прикрытой дверью тянулся длинный зал, уходящий будто в глубь гор. Каменные скамьи, расставленные строгим рядом по левую и правую стороны от металлической дорожки, на ощупь были холоднее льда. Высокие стены гудели эхом при каждом шаге гостьи, колонны недвижимо держали купол небосвода из золотых линий и точек, разбавленных пятнами звёзд. В конце длинного зала стояли громоздкие весы, в пустоте чаш своих нашедшие баланс.

Зань сделала ещё шаг – и что-то зашевелилось в самом тёмном углу с коротким металлическим скрежетом. Девушка обернулась, но не раскрыла личины обитателя храма, а только смутно дорисовала из грубых черт воина в тяжёлых латах. Мастерица нащупала за поясом кирку.

– Кто здесь? – обратилась она громко к неизвестному. Храм дюжину раз повторил за гостьей.

Зажгла Зань лампу и светом нашла источник звука. Некто, широкий в плечах и малый головой, сидел возле сложенных шалашом брёвнышек, держа над ними руки. Искусной работы доспехи скрывали тело целиком, не обнажая в сочленениях даже кольчуги. На вид – медные или в хитром сплаве, угловатые и громоздкие, будто не под человека ковались. Особенно Зань впечатлил шлем: купол его был плоский, формы ромба, спускающийся вниз единой частью, с двумя ломаными прорезями, без отдельного забрала.

– Добро пожаловать. – Обладатель доспехов приподнял голову, глас его не оставлял за собою эха. – Присядьте, отдохните, согрейтесь.

Брёвна давно промёрзли, и даже хороший трут да искра не пробудили бы в них жара.

– Но здесь нет огня, – осторожно заметила Зань.

– Огонь – это к пожару. Костра должно быть достаточно.

Побоялась спорить Зань с неизвестным и присела напротив. Держа наготове кирку, мастерица вгляделась в черты обитателя города. Изморозь мхом росла на угловатом шлеме, сквозь щели которого не выходило ни дыхания, ни взгляда – одна темнота.

– Кто вы? – спросила Зань.

– Солдат, оставшийся без войны. – Он стряхнул с грудной пластины снежную пыль. – Но ныне – только страж. Говоря со мной, вы говорите с нашим славным городом. Вы что-то хотите узнать?

«Рассудок стражника лежит в руинах, – подумала гостья. – Со стороны иной, ведь может он знать, где мастер или его работы. Надо спросить! Но аккуратно!» – она решительно себе кивнула.

– Да. Знаете ли вы… – начала Зань, но почувствовала, что лучше не спешить, – зачем вам тогда доспехи, коль войн нет? В них сейчас, наверное, очень холодно.

– Чтобы быть. Без них я – никто, как вы без мышц и костей. А холода я не боюсь…

– …Потому что костёр рядом… – закончила мастерица и тяжело вздохнула.

– Верно! Моя очередь, – сказал стражник. – Вы кто? На шпиона, вора, убийцу не похожи… Даже подозрительно.

Опыт общения с блюстителями порядка вынудил мастерицу последовать чудным правилам.

– Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик, – представилась она со всей возможной точностью.

Оба замолчали. Зань достала хворосту, трут да огниво, чтоб развести костёр и наконец-то согреть руки.

– Киррик, значит… – страж попытался прощупать на шлеме подбородок, – таких мест я не знаю.

– Это за границей Регалии, в глубине большой части континента, в Единственном Королевстве, – быстро объяснила девушка.

– Какое-то безумное нагромождение неизвестных мне названий! – признался страж, раздосадованно замотав головой.

– Вы очень давно обитаете в Цынных горах. Мой черёд, – мастерица улыбнулась.

– Виноват! – Он наклонился, затем медленно выгнул спину обратно. – Слушаю вас.

Навершие клинка, что ютился в ножнах, тихо коснулось полых доспехов. Зань не могла более отвести от орудия взгляда. По очертаниям ножен, длине рукояти – полуторник, с крепкой угловатой гардой.

– Вы не собираетесь нападать на меня?

– Нет. Меч покинет ножны лишь затем, чтобы сразить врага. За вами не числится ни единого преступления, следовательно, и нападать на вас не стоит. И, пожалуйста, – рукой он махнул на кирку, – с такими инструментами лучше по улицам не ходить. Иначе изымем.

«Он может быть здесь не один», – подумала Зань, просовывая кирку за пояс.

– Моя очередь, – сказал стражник.

– Хотите спросить про костёр? – Глаза Зани блеснули в свете молодого огня.

– Моя очередь, – терпеливо повторил солдат. – Зачем вы прибыли в город?

– Я ищу кое-кого. Одного мастера.

– Здесь давно не было никаких мастеров. – Страж помолчал немного. – Только бездарность.

– «Бездарность»? – переспросила девушка.

– Да. Моя очередь.

– Постойте, я не…

– Те, кто ниже, – продолжил страж против невнятных возражений, – у подножия наших гор… Кто эти люди? Враги?!

Солдат латунный потянулся к рукояти меча. Движение быстрое, но плавное, без единой посторонней линии, отточенное в сотнях и сотнях баталий, потому почти незаметное. Вспыхнуло в щели устьем и гардой раскалённое добела лезвие. От стража понесло жаром, как из кузни.

– Нет, ни в коем случае! – Зань выставила вперёд руки, пытаясь успокоить древнего обитателя. – Они боятся… Вас. И вряд ли рискнут соваться.

Страж не спешил обнажить клинок. Продержав меч ещё мгновение, он лишь щёлкнул им – и оставил плотно закрытым, как сотнями лет до этого.

– Врагам и стоит нас бояться! – холодно и громко рассмеялся страж. – Тогда зачем они лезли?

– Моя очередь! – нетерпеливо вскрикнула Зань. – Был ли среди гостей ваших кузнец?

Солдат поднялся. Был он на четыре головы выше мастерицы, совсем не человек – гигант, каких только по книжкам знавали. Походкой резкой, угловатой он от костра ушёл в сумрак.

– Прошу за мной, – велела темнота.

Во глубине храма Биланх[1], бога порядка и равновесия, под тонким одеялом лежало скрюченное, промёрзлое тело, сжимающее в руках потёртую клюку. Покойник был не толще ветви, кожей огрубевший и почерневший от смерти. В прищуренных очах – пустота, тронутая голодными птицами целые столетия назад. Зань с трудом сдержала рвоту. Великий мастер Зук, один из трёх отцов знаний кузнечных, в последние свои дни прятался за стенами полуразрушенного храма в городе призраков. Он и его секреты – тишина за гнилыми зубами. «Кого же я ожидала встретить?» – подумала Зань, протирая глаза.

– Он ушёл во сне, как подобает старику, – чуть склонился к прошлому гостю солдат. – Спокойная, тихая смерть.

– Нужно… Нужно… – мастерица будто забыла речь родную, – похоронить его!..

– Он – не гражданин, – неодобрительно произнёс стражник. – Путь на кладбище для него закрыт.

– Тогда… Тогда я спущу тело и похороню внизу, у подножия! – наскоро придумала Зань.

– Ваш план невыполним: ходы меж гор завалены, подъёмник уничтожен. – Тут страж затих, вспоминая. – Как вы вообще здесь оказались?

– По утёсу забралась… – едва хватило сил ей признаться.

Что-то внутри Зани треснуло. Цынные горы ослепительными вершинами своими злобно улыбнулись глупой девушке. Запертая среди холода, смерти и разрухи на пару с металлическим безумцем, склонившаяся над покойным мастером – одним из трёх, кто повёл бы её навстречу истинам, – Зань не могла найти внутри себя и искорки надежды.

– Ого! – впервые удивился солдат. – Полагаю, тяжёлая была дорога?

– Не твоя очередь задавать вопросы! – вспыхнула мастерица. – Не твоя, проклятый сумасшедший! В этом ведре есть хоть что-то, окромя полной глупости?! – пальцем дрожащим показала она на угловатый шлем.

Страж снял его – видимо, прямо с головой. Наклонился чуть вперёд, выставляя напоказ содержание лат, а если вернее – полное того отсутствие. То оказалась пустая оболочка, коей для движения иль стойкости в ногах нужно было содержимое. Но ни тела, ни духа Зань внутри не видела: лишь скрежет механический стоял в металлической груди заместо шагов сердца.

– Во мне – воля Сиим, Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик, и более ничего. И я с трудом могу понять ваше положение, – признался страж и шлем на место поставил. – Разрешите уточнить: вы хотели встретиться с покойным?

Стыдно стало Зани за секунду бессмысленного гнева. Не в её природе распускать злобу.

– Простите за крики… – она низко поклонилась. – Да… Да, очень хотела… Я поднялась сюда, чтобы найти мертвеца и, видимо, поговорить с ним?.. – сама себя спросила девушка. – Я уже сама не знаю…

– Как же он вам ответит? – Что-то щёлкнуло внутри пустого доспеха. – Простите, ваша очередь.

– Неважно, чья очередь… Он должен был указать мне путь. Поделиться мудростью своей. Не оставил ли он что-то после себя? Может, дневник?

– Старик не умел писать.

– Как же так? – Тут опять вспомнила Зань правила игры дурацкой. – Ладно, задавайте свой вопрос.

– Знали ли вы, что он был слеп? – Ладонью огромной солдат повёл перед литым забралом.

– Нет, не знала. – Мгновение ушло на осознание. – Постойте, слепой кузнец?.. – Зань бровь приподняла. – Прошу, не издевайтесь надо мной.

– Я отвечаю на ваши вопросы, как вы – на мои. Издеваться нам не к лицу. Ваша очередь.

– Простите, я… Просто расстроена. Как же мне тогда спуститься? Как сёстрам в глаза посмотрю?..

– Ответ на первый вопрос. Старик пытался изготовить новое снаряжение для спуска в мастерской – без результатов. При всём желании, я на второй вопрос не отвечу…

Зань засияла: вот он, следующий шаг. Коль оставлена была кузня, то и наработки незрячего Зука там должны найтись.

– Пожалуйста, отведите меня туда, в его мастерскую.

Страж расправил плечи, выкатил грудь и двинул маршем в сторону выхода.

– Прошу за мной.

Вечерело: солнца почти скрылись за Цынными горами, длинные тени заплыли меж улиц. «Отсюда даже не видать заката», – подумала Зань, разглядывая след уходящих звёзд. Её спутник, меривший дорогу широкими шагами, шёл наперекор порывам ветра, лишь время от времени оборачиваясь – как если б были у сей машины глаза или иной предмет восприятия.

Слепой мастер вёл свои работы в огромном здании цеха, уходящего в скальные стены. Длинное помещение, сокрытое за массивными дверьми, каждым углом повторяло Биланхово жилище: как труд в сознании Сиим был отражением веры, так и их великая мастерская – копия дома божества. Около сотни рабочих могло обитать: у каждого было бы и по верстаку, и по набору инструментов, даже наковальня своя. А над наковальнями висели механизмы, приводимые в движение лесом рычагов.

Горн здесь стоял заместо алтаря и внушал трепет одним лишь своим видом. Из чёрного гранита выбито было вместилище теплот высоких и всех восьми ветров, напоминая складом и трубами торчащими вырванное из груди сердце.

– Здесь я родился. – Страж коснулся шлема неведомым жестом. – И сотни таких, как я. Впечатлены?

– О да… Ещё бы не впечатлиться…

Зань быстро нашла обжитое место своего предшественника: было оно центром хитрой паутины лесок и верёвок. К наковальне тянулась та, что потолще да погрубее, к молоточкам – тоненькая, на ощупь шёлковая. И третья – цепочка, ещё тёплая, как от прикосновения рук, – от наковальни к горну чрез весь зал.

– Так вот он как ориентировался… – мастерица рассуждала вслух, не стесняясь стража. – Как он ходил, я поняла, но как же он так работал?..

– Бездарность жил здесь по моей воле. Он просил меня дать место для работы – я дал. Владельцы цеха не сказали ни слова против.

«Ведь их здесь больше нет», – поняла Зань.

– Действительно… – она кивнула. – Задавайте свой вопрос.

И вновь солдат в своём же правиле хитро подыграл:

– А вы вопрос задать хотите?

– Да, хочу! – Она смекнула. – Вы видели его за работой?

– Да. Интересное зрелище.

– Не сомневаюсь, – буркнула она. – Небось, пальцы себе все отбил, пока тут возился…

– Нет, всё не так. Толковый мастер был.

День в горах Цынных – день потрясений.

– Но вы назвали его бездарностью, разве нет?

– Так он себя называл. Разве вы не ищете Зука Бездарность?

Мастерица засомневалась в здравии своего рассудка. Казалось, ум её рухнул с самой вершины и разбился, да так, что частей уже не сыщешь.

– Да, но…

– Предвещаю ваш вопрос. Зук Бездарность назвался сам, как вы, Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик.

– Но…

– Предвещаю ваш вопрос. Снова. Его успехи в деле особом сомнительны.

– А…

– Предвещаю ваш вопрос. Очень несложно, кстати, – мимолётом похвастался страж. – Бездарность не смог изготовить вот это.

В ящике, обмотанном плотной тканью, лежали изделия неясного назначения. Нечто столь тонкой работы, что металл можно было спутать со стеклом, льдом или застывшей искрой. Шарики не больше Заниного кулака, все схожие очень хитроумным содержанием. Зань взяла один из них – тот быстро согрел ладони мастерицы – и внимательно вгляделась внутрь конструкции. Золото, серебро, медные нити, опоясывающие сердцевину из колдунова железа… Всё вроде по уму, но какому – совсем не ясно. Затем достала ещё сферу и сравнила два устройства меж собой. Тут иной угол, здесь форма толще, но нашлось немало общих черт.

– Его изделия – что бы это ни было – не завершены, – заключила она тоном не своим, а Ленны. – Мотивы конструкций повторяются, чуть меняясь и чередуясь. Как песня с подзабытыми нотами. Что это?

– Я должен был предвидеть… – разочарованно прошептал страж. – В видении простого люда и высоких умов сей продукт человеческих и нечеловеческих усилий можно обозначить словом «душа».

ЗАНЬ: часть вторая

Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик, разрушила вековой сон Цынных гор. Грохот её молота тянулся от самых вершин и сходил до подножия, пугая жителей шахтёрского городка средь бела дня и ночи гулким, зловещим эхом. В мастерской Зука, вновь обжитой и всячески улучшенной, трудилась пленница горная, не считая дней и не жалея сил. Безымянный страж охранял её покой, всякую тяжёлую работу на себя брал и лишь иногда спрашивал:

– Должно быть, вы устали?..

– Ни в коей мере! – Зань смахнула пот со лба. – Мы почти у цели! Вопрос свой приберегу!

Но ни одна попытка не увенчалась успехом. Среди причудливых форм из стали и золота, складывающихся вокруг Драконьей Гибели, не угадывалось черт той самой души. Мастерица с трудом себе представляла, каким образом вообще можно подчинить колдуново железо: калила она его, била, пыталась обыграть уже готовые фрагменты внутри своих механизмов. Часто бродила мастерица по гранитным тропам, к массивным шестерням средь породы, чтобы разглядеть в наследии Сиим совет какой, что смог бы приблизить её к решению загадки слепого кузнеца. В Зани кололась злоба: на себя, на мир за пределами чёрного города, на судьбу, что поперёк горла встала и истину от мастерицы скрыла. Она слышала насмешки средь ветра, снег морозил её уставшие пальцы, а безвкусная еда, нашедшаяся в складах подземных, лишь неприятно скрипела на зубах.

– Довольно. – Страж поймал руку в замахе и молот отнял. – Вам следует остановиться.

Хватка его была мягка, иначе машинные пальцы сломали бы мастерице запястье. Зань смотрела будто сквозь стража: не чувствовала она ни единой капли смысла в своих деяниях, но не могла покинуть мастерскую.

– Предлагаешь сдаться, железка? – В глазах сверкала ярость.

– Не предлагаю. Но много ль толку повторять десятки раз то, что обречено на провал? Вы пытаетесь не понять – лишь повторить чужую ошибку.

– Не знаю! Я не могу знать, почему не выходит! Что у слепого не вышло, у меня получиться должно! Я, по крайней мере, вижу, что делаю!

Но этого оказалось недостаточно. Не видно было конца её испытанию, и всё чаще стояла Зань на обрыве и смотрела на Регалию с презрением, что разделила с Цынными горами. «Там, внизу, люди не ведают истинных бед, – думала мастерица, скаля зубы. – Взять лишь одну их душу и в металл поместить… Получилось бы?» Она испугалась собственной идеи и отогнала от себя, как прокажённую, но мысли эти всё чаще возвращались и оседали в её голове. Рассудок девушки вот-вот рухнет: дай ему лишь больше бессмысленных попыток обуздать искусство Сиим.

В ночь не спалось. Сомкнув глаза, мастерица видела в черноте подбирающихся к ней призраков. Мёртвый народ толпился возле неё, махал руками, взывал хорами погребённых. «Спустись и отбери», – говорили, шептали, кричали они. Зань лишь зажмурилась ещё сильнее, пока во мраке не пропали даже духи, но продолжила их слышать. Она сжала голову свою, ладонями прикрыв уши, – и в звонкой тишине уснула, дошёптывая проклятия.

Страж явился с первыми лучами солнц. В руках он держал те самые банки с пустой едой, что томилась в подземных складах.

– Был ли Зук ближе к сотворению души, чем я? – спросила Зань латунные доспехи.

Страж вскрыл банку пальцем и протянул мастерице. Та неохотно принялась трапезничать.

– Быть может. По крайней мере, он овладел вилууну, – так в Сиим звалось колдуново железо. – Вы же используете Зука заготовки: лишь обковываете и подгоняете. – Он опустил взгляд на банку. – Может, стоит подогреть?

– Нет, спасибо. Есть вопрос?

«Чего же не хватило мастеру?» – спросила Зань у пустоты внутри себя. Вопрос беззвучно сгинул.

– Да. Скажите мне, Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик, – страж заговорил громче обычного, – что в вашем понимании есть душа?

Мастерица поначалу не поняла солдата.

– Я… – протянула мастерица и задумалась. – Наверное, сестрица моя, Ленна, дала бы точный ответ. Она любит умные слова и… И…

Зани едва хватило сил, чтобы не разреветься. Вовсе позабыла она о своей кровинушке, о сёстрах и старике отце. «Сколько лет прожито в заточении – и ради чего? Сколько съедено этой мерзкой пищи, чтобы прожить ещё один бессмысленный день? Как давно я не видела людей – лишь призраков…»

– Вы не ответили на мой вопрос. – Латунная машина поражала своим терпением.

– Душа – это… – Зань искала в памяти слова отца или сестёр, – что-то, лежащее глубоко в нас. Вещь настолько тонкая, неосязаемая, что глазами не увидишь, ушами не услышишь – только говорить с ней можно, как я с вами. Правда, мы-то говорим по очереди, а душа своенравна, может и не ответить… Вот вы, о великий страж одинокого города, можете назвать имя того, что охраняете?

– Города Сиим не носили имён. Лишь порядковый номер. Каков ваш вопрос?

– И какой же это был город по счёту?

– Шестьсот пятый. Каков ваш вопрос?

– А сколько было?

– Более тысячи. Каков ваш вопрос?

– Тысяча городов – это очень много! Всего континента не хватит, чтобы в себе уместить ваше государство!

– Мы покорили океаны задолго до того, как ваши народы впервые коснулись солёной воды. И были мы везде и всюду. Каков ваш вопрос?

– А откуда вы явились, где родина народа Сиим?

– Отовсюду, везде. Великий Биланх, Единый На Двух Чашах, ответил на мольбы не одного племени, а множества. Народы всех частей света пошли по следу, оставленному через пустоту, пока не воссоединились в Сиим. Каков ваш вопрос?

– Мы собрали часть истории Сиим по осколкам и до сих пор не ведаем вашей полной мощи… – разочарованно пробормотала Зань. – Лишь этот город меж скал до сей поры стоит. А вдруг он тоже исчезнет вместе с вами?

Зань пыталась представить, какая сила могла бы забрать целые города. Та самая пустота, что разрасталась с каждой неудачей, в мгновение скручивает в себе башни и стены, тысячи людей тонут в бесцветной пучине ничего, становясь с ним единым. Страшное чудовище, прошедшее по миру пожрать Сиим, оставило последнюю трапезу свою средь скал. Рассказы о мире вне гранита солдат поначалу слушал холодно, подозревая гостью то во лжи, то в откровенной ереси. Но всё точнее складывалась общая картина мира в пустом доспехе: Сиим пал тысячи лет назад, и защищать предстоит это место до тех пор, пока не настанет и черёд стража.

– Я не боюсь исчезнуть, – признание далось ему легко. – Если я – последний из своего народа, то разделю его судьбу. Каков ваш вопрос?

– Разве не стоит дать бой?

Не брал солдат на размышления и мгновения, а лишь на вопрос вопросом молвил:

– Кому же? Переменам, что кипят у подножия? Молодым умам, что точно шагнут в пустоту? Не отвечайте на эти вопросы. Наши враги мертвы: имён не вспомнят даже их дети. Если не врали вы о мире внешнем, то мне не на кого боле поднять меча. Каков ваш вопрос?

– В вас сейчас говорят и честь, и смирение. Нечастое сочетание, не думаете?

– Мои слова могут мне не принадлежать. Меня создали как часть войны против всякой мерзкой силы, что надвигалась на Сиим. Мы гибли в огне и ветре, в когтях и под клыками. Тело моё пусто, разум – слепок чужого, а душа… – он помолчал немного, – секрет для нас обоих.

– Это точно. – Мастерице оставалось лишь кивнуть. – Сколько всего знал Сиим!

– …Но, – продолжил страж, всё глубже уходя в пыль воспоминаний, – как говорится в одной сиимской пословице: «Как всякую тяжёлую ношу следует облегчить, так и в пустые сумы дать весу». Мы не можем поднять клинка на невинного. Есть ли это честь наша или задумка создателей? Прихоть моя или чужой закон? Ответа нет. Каков ваш вопрос? – он заговорил живо, но устало.

– И вас это вполне устраивает, – заметила мастерица. – И всё-таки я думаю, что это честь. – Она улыбнулась. – Каков ваш вопрос?

– С чего бы вам так думать?

– Вы помогаете тем, кто нуждается. Вы не убили ни меня, ни Зука, хоть мы и не сиимцы. Мы, говоря грубым языком, «захватчики» вашего города. Устроились тут, мастерскую разворошили, разнюхиваем, что да как… И за всё это время меч вы лишь приоткрыли, не спеша его обнажать целиком. Каков ваш вопрос?

– Вы даёте моим действиям чересчур много веса. И дополнительную пищу для размышлений, – добавил он многозначно.

– Зря про захватчиков сказала… – Зань вновь улыбнулась: хоть в кои-то веки жив был её собеседник.

Она протянула стражу пустую банку, содержимое которой неприятно поскрипывало на зубах, напоследок посмотрев на металлическое донышко. Прессованные круги, меж коих ещё оставались остатки неясной розовато-зелёной смеси, что не имела ни вкуса, ни запаха. Сколько её ни грей, ни перемешивай, ни вари – даже солью это пищей не сделаешь.

– Мой вопрос.

– Спрашивайте, страж.

– Душу не увидеть, не услышать, наверное, даже не учуять – это я понял, – солдат латунный пальцы могучие всё загибал, – и взвесить её, значит, тоже нельзя?

– Нет, конечно же. Нет ничего, равного одной душе. Это как пытаться взвесить любовь или ненависть. Каков ваш вопрос?

– То есть душа неосязаема?

– Получается, что так, – мастерица пожала плечами.

– Неосязаема, невидима, не слышна уху, не имеет веса или запаха… – подумал вслух доспех. – Кажется, её действительно нельзя создать!

Что-то в голове Зани резко зашевелилось. Священное озарение вот-вот коснётся её – надо лишь не упустить момент, велевший разговор продолжать.

– Можно! – Мастерица вскочила с места. – Её можно создать! Вы что-то сказать хотите?

– Вы перепробовали столько всего, но даже не знаете, что должно получиться… Быть может, Зук Бездарность – лишь сумасшедший?

– Нет! Он ведь приблизился… – Уже всё искрилось, ответ был на расстоянии протянутой руки! – Он подчинил себе Драконью Гибель, но ему чего-то не хватило… Или…

Вот оно. Озарение, сияющее ярче трёх солнц и легиона звёзд. Момент великий и самую малость жуткий. Очи огня полны, а рот кричит:

– Наоборот!

– Наоборот?

– Не ваша очередь, моя! О страж, можете пройтись со мной до мастерской?

– Конечно. Прошу за мной.

Сердце Зани заколотилось, будто отогревалось после вечной холодной ночи. Зачем нужны глаза, чтобы создать невидимое? А уши, коль изделие звука не подаст? Зук был слеп – и оказался к завершению ближе, чем зрячая…

И снова цех Сиим. С лица мастерицы не сходила безумная улыбка. Она шла, тихо смеясь собственной удаче. Если окажется неправа – так пусть сгинет в этих проклятых горах! Тёплым воском свечи забила девушка себе уши и ноздри, на глазах завязала плотной ткани кусок в три слоя, чтоб даже яркого света не видать было сквозь сплетения нитей. Голова её ныне – вместилище лишь пустоте. По памяти решилась она взяться за инструмент, но тут же убрала руку и сказала, себя не слыша:

– Страж, выведи меня прочь от города и покрути три раза. – Её слова, не к месту громкие, тонули в восковых печатях. – Я вернусь обратно, не помогай мне!

– Прошу за мной.

Он схватил мастерицу за плечо и поволок. В сугробы, вьюгу – стихию, лишённую звука, но не силы. Шли долго: Зань спотыкалась, падала, шипя и проклиная то ли себя, то ли всё вокруг. Сквозь ледяную черноту добрались обитатели города Сиим до обрыва. Сделала Зань три круга – и оттолкнулась от стража.

«Не смей упасть, дура!» – подумала она – и тотчас провалилась в пустоту.

Зань Стук пошла сквозь ничто, ведомая ветрами, как струнами в дрожащих пальцах. Путь её – натянутый трос над бездной и средь бездны, и только чувством и волей способна была мастерица пройти. Тонкая линия шла через чёрные руины, и в пути не осталось ей помощника. Выставив руки в стороны, пропуская вьюгу сквозь себя, она пошла вперёд.

С первым шагом совсем пропали всякие мысли. Разум её оказался чист, как во смерти. Нет боле сомнений или тревог – только путь, по которому следует идти.

Шаг второй – пропали пальцы. Там, дальше запястий, – ничто, часть бездны. На третьем шагу, впрочем, исчез и ветер. Его холодные касания не могли потревожить кожи.

Четвёртым шагом рухнуло время. Нет ни мгновения, ни вечности – как в разбитых часах, на дне которых лежат бессмысленные стрелки. Застыло течение реки, что тянется меж прошлым и будущим. Зань шла дальше, сквозь стоячую воду.

Пятый шаг – и бытия не стало. Ни гор, ни их подножия, кишащего лживыми интригами и лишней болтовнёй. Горизонт разошёлся, как шов, впустив в мир великолепное, ослепительное ничто. Всё сущее, замершее без времени, растворилось, не оставив от себя и тени, небо рухнуло и разбилось в пыль. Зань – оглушённая, ослеплённая, обезличенная – стала Мировой Каверне воеводой, и с каждым шагом пустота вокруг и внутри мастерицы росла и множилась, пока не осталось от Зани лишь тусклого огонька, бродящего среди мрака. Пропало всё, по чему можно было бы ступать. Зубы беззвёздного космоса сомкнулись на одиноком светоче, но осадок человеческий отказался тонуть в его глотке.

Свет коснулся паутины незрячего мастера, чьё имя более некому вспомнить. Из пустоты явились руки и примкнули к своему сияющему владыке, чтобы понять меж линий разницу. В вибрациях натянутых нитей пальцы поймали грубые рисунки машин, что населяли огромный цех: их образы светоч вырвал из бездонной пасти увязавшейся за ним Мировой Каверны. Великий горн, само Цынное сердце, стучал громко, приветствуя единственную живую душу. Светоч хотел что-то сказать вслух, крикнуть наперекор своей бездонной попутчице, но та не возвращала язык и губы. Сухое горло, восставшее из вакуума, с хрипом воздуха набрало – и выдохнуло.

Светоч не смотрел, но видел нечто яркое, также не потухшее в безграничном мраке. Он схватился за осколок свой руками, не боясь обжечься, но ядрышко из Драконьей Гибели оказалось холодно.

Зань звездою яркой вспыхнула на всю мастерскую, касаясь каждой её грани. Лучом прошла она сквозь Драконью Гибель, наполняя металл теплом и жизнью, меняя форму ежесекундно. Вздохнул совсем иным жаром горн, стучали механические молоты, скрипнула в глубине скал единственная шестерня, чтобы пробудить великую машину Сиим. Зань заполнила собой весь чёрный город, по кускам возвращая части его и свои. Это было перерождение, создание себя заново чрез работу над мистической сферой. Мир новый постепенно выходил из собственной каверны, неотличимый от предыдущего. Прошла целая вечность, прежде чем дрожащие от усталости руки рискнули коснуться повязки на мокрых глазах.

– О великое Биланх… – шептала Зань, не сдерживая боле слёзы, – Пустота – матерь твоя, рабыня, гончая – не смогла даже дотронуться до души – единственного, чего тебе не понять, не взвесить, не подчинить. Секрет великой силы ты спрятало от ума и даже чувств, оставив последнюю к тайне дорогу через ничто.

– Вы в порядке, Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик?

Мастерица была счастлива услышать такое длинное, подробное обращение. К стражу подскочила она и крепко обняла, насколько позволяли его латы.

– Да! Я рада тебя видеть! Слышать! Касаться и понимать всё, что ты говоришь! – Зань засмеялась. – Спросить чего хотите? Так спрашивайте!

– Вы вернулись из паломничества. Вы справились? – осторожно поинтересовался страж, снимая с себя тёплые руки.

Зань обернулась. На верстаке, средь дюжины инструментов, лежала сияющая механическая сфера, внутри которой хранился фрагмент Заниного духа.

– Да… Создать душу из пустоты невозможно, великий страж, как и пустоте душу отдать. Лишь поделившись частью, можно создать нечто столь прекрасное. Каков ваш вопрос?

– Вы чувствуете какую-то пустоту внутри себя?

Зань коснулась груди: всё в ней было на месте.

– Нет. Цела я, и дело моё здесь окончено. Теперь мне нужно вернуться домой, в Киррик… – вспомнила она давнишний разговор. – Только вот как?..

– Вы прошли через Мировую Каверну, – напомнил солдат. – Ваше изделие есть лестница, соединяющая материю и то, что ошибочно можно назвать пустотой.

Зань сжала сферу в одной руке, второй описала перед собою круг. То, что осталось в свободных пальцах, было не чем иным, как пустотой, ныне осязаемой.

– Вы есть последняя жрица Единого На Двух Чашах, и паломничество ваше начинается с сего дня и до конца жизни. Каков ваш вопрос?

Мастерица задумалась.

– Значит, мы с вами – его последние приверженцы?

– Получается, что так.

– Тогда, прежде чем я покину наш великий город, давайте навестим кое-кого. Того, кому я всю жизнь буду благодарна не менее, чем вам.

Зань и страж пошли по тропке, что тянулась от большой дыры в городской стене. Короткую дорогу они эту совершали раз в год с того самого дня, как провели похороны. Под сводом кривых скал, в промёрзшей земле, что поддалась лишь силе механического обитателя, ныне лежал предыдущий Биланхов жрец. Цветы, что некогда в снегах дышали, возложены были подле могильного камня, вытесанного из осколка гранитной стены. «Здесь покоится великий мастер Зук, который бездарностью никогда не был», – тянулась сквозь чёрный камень надпись. Страж склонил колено, опустил голову ближе к земле, затем что-то шепнул мертвецу на сиимском. Поднявшись, он коснулся ладонью могучей слитого со шлемом забрала – знак высшей солдатской чести.

– Я выполнил твою просьбу, Зук, – сказал он, растянув руки по швам угловатого панциря, – боле никого не удержит мой город. – Страж обернулся к Зани: – У вас вопрос?

– Да. В чём была ваша просьба? – Зань возложила ещё цветов к могиле. – Не могли же вы не попросить чего взамен.

– Чтобы отшельник мой город покинул.

– И просьбу он эту выполнил… – Она с грустью посмотрела на надгробие.

– Верно. Каков ваш вопрос?

Гостья всё не решалась спросить.

– Не хотите… отправиться со мной, страж? Там, откуда я родом, будут рады вашей силе и уму! – слова её были искренни.

– Моё место здесь, Зань Стук, дочь Регола Стука, кузнец из города Киррик. Я останусь с покойными слепцами, пока они не сгинут и я не сгину тоже. Каков ваш последний вопрос?

– …Не подняв меча?

– Не подняв меча.

Страж довёл Зань к вратам: тем самым, что скрипели на краю обрыва; что порогом своим запомнили кирку. Внизу мастерицу наверняка заждались другие испытания. Впереди – путь домой, к отцу и сёстрам, изготовление страшного заказа, подписанного на тени. Сжав в руках часть своей души, заключённой в Драконьей Гибели, она прощупала носком ботинка пространство дальше края обрыва – не почувствовала бездны между ними. Невидима ступень, одна из тысяч, что её с гор спустит!

– Прощайте, великий страж чёрного города! – Она вновь обняла холодную машину. – Не скучайте здесь без меня! Это – моя просьба!

– Хорошо, – солдат кивнул. – Но тогда и вы выполните мою.

– Ах так! Слушаю вас.

– Не оглядывайтесь.

Он дале стоял на краю обрыва, сопровождая взглядом железным мастерицу. Та шаг за шагом покоряла пустоту, непоколебимая и сильная, владеющая навыком, произросшим из чувства. Человек, вернувшийся из царства самого Биланх, отправился домой. И хоть ступеней было немало, Зань под самую ночь коснулась земли Регалийской. В последний раз она посмотрела на город Сиим: слепое око покойника, сверкающее сквозь скалы, медленно тонуло в ночи и терялось из виду, как всякое сущее перед Мировой Каверной.

Мастерица явилась в самый тёмный час, но несколько загульных пьяниц да бездомных разглядели возвращение пленницы Цынных гор, но их полному спирта восторгу всё равно бы никто не поверил. Одна рука из темноты лишь коснулась Заниной тени, пока её пьяный владелец пытался издать хоть слово.

Младшая сестра прокралась под громкий храп городской стражи и нырнула в знакомую кузню: уж больно хотелось Зани навестить старика, что некогда приютил её. Мастер сначала даже не понял, стоит ли в дверях призрак рыжеволосой девушки или ту отпустил проклятый город. Рассказала Зань всё, что с ней случилось, позабыв пару мрачных деталей, и историей своей сильно впечатлила кузнеца. Дав кобылу, провизии да доброго слова, тот попрощался с лучшим своим подмастерьем. До глухой и беззубой старости рассказывал он после о пленнице чёрного гранита, что вызволилась из своего заточения.

Шер`Дам, Лива, затем Мердон и крепость Гаард на границе с Королевством, к пересечению трёх рек, в Киррик. Вернулась Зань в родной дом! Регол, не пряча чувств, бросился к младшей дочери своей. Постарел мастер: совсем скрылись в седине волоса пламенные, весь ссутулился он, как под тяжёлым весом.

Расспросов было с гору: как путь прошёл, много ли повидала, цела ли осталась. День и ночь сидели они и говорили, говорили, говорили, вопросом на вопрос, ответ за ответом. Показала Зань, как руками своими чует она металл, какую вещь из души собственной сотворила, – так отец и охнул.

– Где ж это видано?.. Знавал древний люд, как к равенству свершиться…

– Главное – баланс, отец, – улыбнулась Зань. – Чувств, энергии, жизни. Всего и ничего. – Она повернула голову к массивной двери: – Моя очередь. Не было ли от сестёр вестей?

– Ленна средь Бессмертных осела, вся в науках, а от Игны совсем ни письма, ни слова, как пересекла Врата Железные… – ответил отец с тихой нотой тревоги.

– Не печалься. Они обязательно вернутся. Я чувствую это.

Где-то далеко-далеко, стоя у самого обрыва, последний воин исчезнувшего царства встречал рассвет. «Есть ли у вас воля, великие светила?» – спросил в мыслях солдат Сиим у пробуждающихся солнц.

Алый воин, расправившись с последним наёмником, втянул ноздрями лесной воздух, чтоб меж запахов хвои и влажного мха почуять пущенную королевскую кровь. Он помнил этот запах веками: с тех самых пор, как владыка заключил договор с вождём человеческого племени, что желал подчинить себе Эпилог. Голову свою человеческую воин обратно к плечам приставил, спрятав в заколдованное нутро обезображенное лицо зверя, и медленно поплёлся к недобитой цели. Юноша, со всех сил сжимая глубокую рану, затаил дыхание. Гибель его неминуема.

– Смерть пахнет железом и солью, бастард, – гремел алый воин двумя голосами. – А чем пахнет земля под тобой? – только человечий язык остался в его глотке. – Тем, что забирает: слезами, гневом, обидами. Когда заберёт она и меня?

До явления трёх из алой свиты оставалось четырнадцать лет.

ЛЕННА: часть первая

Застеленное густыми туманами, обдуваемое четырьмя ветрами, непоколебимо стояло жилище детей Самой Седой Смерти. Недалёк до него путь, да сложен: Северный Некрополь построен был поодаль от домов людских, и троп вело к нему множество, да петляли они сквозь дикую чащу, чтоб всякий Смертный скорее ногу сломал, чем дошёл до обители вечного народа, встречающей бледные солнечные лучи острой вершиной.

Простой люд в большинстве своём недолюбливал жителей пирамиды кости и розы, описывая их словами громкими, оттого и пустыми. Много о Бессмертных складывали небылиц да откровенных выдумок: и что скотине забавы ради кровь пускают, и что знахарей изводят шёпотом колдунским, и что на кладбищах посредь ночи костями своими гремят. Хотя встречались Ленне в дороге и те, кто был лично знаком с некоторыми жителями Некрополя.

Один мужик картину хранил, рукой костяной написанную. Всем при случае хвалился, гостям показывал осторожно, сдувая пылинки с холста, вот хвастун Ленне и попался. Другу мужика этого исполнили песнь голосами разными чрез глотку несуществующую – по крайней мере, так он мастерице рассказал. А вот третий – коего давненько оба мужика не встречали – вовсе недалеко от Бессмертных поселился, аки демон лесной, чтоб почаще с образованным народом о высоком толковать.

Так вот последний в этой веренице расспросов, обросший бородой да мхом поверх бороды, и вывел мастерицу к Северному Некрополю: негласной столице искусств, в коей каждый обитатель обладал талантами не просто выразительными, а легендарными. Отчего и обращаться надо к Бессмертным не иначе, как «мастер».

Ленна, набродившись по чужим указаниям да наперёд загадывая, встала у высоких врат, в город Бессмертных ведущих. В массивных дверях, что даже на взгляд стояли недвижимо, тихо гудели высеченные слова забытой речи. Одинокий дверной молот формы женской руки изящной точно давно не знавал касаний. Ленна подняла голову: камень, железо и кость в плотном сплетении сходили в высокую пирамиду, острой вершиной едва касающуюся полуденных солнц. А возле вершины лениво плыл чернее чёрного ворон, в присутствии Ленны не издавший ни звука. Вид завораживающий да жуткий постороннему взору: не для смертных людей возведено строение, не мозолистыми руками заложен фундамент, в глубь земли уходящий.

Мастерица долго не могла собраться с духом, донимая себя лишними мыслями. Пройдясь по ним напоследок, Ленна несколько раз постучала дверным молотом. Стук уходил в глубь строения, аж буквы древние чуть засияли. Кто-то постучал в ответ, будто в издёвку. Средняя сестра сделала шаг назад.

– Почём стучишь? – спросили глубоким басом за вратами. – Коль открыто – заходи, коль закрыто – уходи.

– Невежливо входить без стука, – поправила незнакомца Ленна. – Да и ручки-то нет.

– Вот как? – протянул неизвестный.

Что-то в стенах пирамиды громко загремело. Скрежет, гул и кашель раздались синхронно, как если б пробудилась от пыльного сна страшная махина. Друг о друга застучали старые кости. В стене пирамиды, на высоте десяти голов над вратами, распахнулось окошко, откуда по пояс высунулся Бессмертный, одетый в длинную рваную мантию и опутанный медными трубами. Очи его, что представляли из себя два уголька в пустоте глазниц черепа, горели холодно-зелёным. Ленна поспешила поклониться.

– Манеры красят гостя. Тебе чего, дитя? – спросил Бессмертный, длинными мёртвыми пальцами описав силуэт Ленны. – С пути сбилась? Если дорога сюда вела – то была эта дорога кривая да лживая, вот что тебе скажу.

– Да мне бы внутрь зайти, найти кое-кого… – молвила Ленна.

Одинокий ворон подлетел к Бессмертному. Тот, выставив вперёд одну из голых рук своих, принял на указательном пальце чёрную птицу. Та громко поприветствовала стража и осталась при нём, крепко ухватившись лапками за кость.

– Ну, представься для начала, – посоветовал мастерице Бессмертный, переглядываясь с вороном. – Негоже являться к порогу чужого дома безымянным.

– Простите. Я – Ленна Стук из города Киррик, кузнец.

– Я – Виридиан, страж Северного Некрополя. – Бессмертный чуть поклонился, рискуя нырнуть из окна. – Прошлые титулы, увы, потеряли вес.

– Приятно с вами познакомиться, мастер Виридиан, – честно ответила Ленна.

Бессмертный, кивком прогнав птицу с пальца, упёрся руками в каменные ставни и подался вперёд и вниз из своего убежища. Каково было удивление кузнеца, когда та увидела, что тело стражника растянулось на добрую дюжину аршинов, пока не нависло аккурат рядом с ней гигантским змеем. Мастерица насчитала как минимум десяток рук, по пути перебирающих шепчущиеся вентили да клапаны меж оголённых рёбер. Прикрыл Виридиан плечи и череп капюшоном из медной чешуи, с висков его свисали золотые змейки, а во лбу был вырезан вершиной вниз треугольник, полный пересекающихся меж собой ломаных линий.

– От тебя несёт магией, Смертная! – заметил Виридиан. – На тебя наложили какое-то заклятие!

– Знаю, но я здесь не по этой причине.

Страж, бросив ненадолго взгляд на алую тень мастерицы, кивнул уже самому себе и втянулся обратно. Ворон поспешил вернуться к пальцу.

– Какой такой причине? – осведомился Виридиан. – Смерти сыскать хочешь? Места для этого лучше не найти. – Виридиан осторожно погладил птицу по перьям. – Но могу совет дать: разворачивайся да иди от дверцы этой подальше, рано тебе ещё издыхать. Внутри для Смертных дела никакого нет.

– А у меня есть дело! – возразила Ленна. – Мне нужно найти знания своего предка, великого мастера по имени Кирр!

– Думаешь, они у нас имеются, знания эти? – не скрывая сомнения, спросил Виридиан.

– Да, имеются! – быстро ответила Ленна. – Ваш хранитель пергаментов, мастер Краплак, знавал Кирра! Тот велел Бессмертному передать свои работы потомку!

– О, кто-то «велел» нашему достопочтенному Краплаку? – спросил страж у пернатого друга. – Какая прелесть! – он хрипло рассмеялся. – Краплак подтвердит твои слова?

– Да!.. – уверенности в слове мало.

– А если нет?.. – загадочно протянул Виридиан. – Если ты лжёшь иль просто заблуждаешься, почём мне тревожить нашего библиотекаря? Он у нас важный, очень занятой.

Ленна притихла ненадолго. Не стал же отец тешить своё чадо несбыточными надеждами, не выдуманной же сказкой дорогу ей указал? Мастерица кивнула сама себе, припомнила пример сестёр своих – людей уверенных, не по годам мудрых – и строго ответила стражу:

– Даю руку на отсечение, что не лгу и не заблуждаюсь.

Тот дрогнул раз, раззявив широко рот, затем поскрёб под капюшоном, что-то соображая.

– Не нужно себя так травмировать, дитя! – воскликнул Виридиан. – Мастер без руки себя не прокормит, ждать тебя будет голодная смерть! Что же вы, Смертные, такие даже к себе жестокие?..

– Я не совсем это…

– Тихо, Смертная! – перебил громко Виридиан, поправляя одну из трубок. – Я вызываю Краплака. А коль обманываешь меня… – Виридиан призадумался. – Я, так и быть, сам тебя руки лишу…

Он подтянул к своим зубам одну из бесчисленных труб, издал в неё звук, похожий на кашель, а затем крикнул:

– Краплак! – Ворон вздрогнул от громкого приветствия. – Тут Смертный гость к тебе пришёл, сказал, что ты ему чего-то должен.

Ещё одна конечностей пара подтянула трубку потоньше к виску Бессмертного. Виридиан притих ненадолго.

– Да! Говорит, что ты знаешь его предка, некоего Кирра. – Он помолчал, дожидаясь ответа. – Так ты знавал или не знавал такого? Ты там обещал ему… – Его перебили. – Вот, да, именно… – Снова притих, прислушался. – Правда? А то память нынче никакая…

Ленна затаила дыхание. Не было ни шанса расслышать хоть одно слово библиотекаря.

– Понял, – глаза Виридиана сверкнули холодно-зелёным.

Страж выпустил трубки из рук, и те мгновенно втянулись в его остов, перешёптываясь. Бессмертный молча взглянул на девушку, и та, вновь собравшись с духом, спросила:

– Так что же, мастер Виридиан?..

– Что-что… – он пожал плечами в знак бессилия перед собственным словом. – Остаёшься без руки!

Ленна попятилась в ужасе. Виридиан закивал, пощёлкивая зубами и страшно хохоча. Чёрная птица взлетела к вершине пирамиды Бессмертных с громким вскриком, будто провожая мастерицу в последний путь. Пополз наружу страж; бесчисленные руки, чередуясь меж собой, вынесли к передней паре конечностей здоровенный топор с лезвием широким. Сдвоенное, длинное и кривое топорище, как от косы, было полно маленьких дырочек. Как вцепился крепко Виридиан в своё орудие, как взмахнул им над собой – так зашептало оно нотами старыми, до костей пронизывающими. Так и встала Ленна на месте, позабыв даже вздрогнуть. Вот смерти древний лик застыл перед её глазами, расправив капюшон, как ядовитый змей.

– Да шучу я! – Бессмертный приподнял свободные руки, как если бы сдавался в плен. – Смертные такие смелые на словах, но такие трусливые на деле…

– Так я… Я… – не торопилась Ленна вновь уверовать в сохранность жизни своей.

– Краплак ожидает тебя внутри, – перебил мастерицу Виридиан, пятясь обратно в окошко, – проходи, дитя, будь как дома, если дома ты ничего не трогаешь, ни на кого не смотришь, звуков не слушаешь и не издаёшь. Иными словами: ведёшь себя так, будто тебя и нет вовсе. – Он постучал пяткой топорища по надписям на вратах. – Вообще, правила здесь написаны, но язык этот, стало быть, вами уже забыт!.. Счастливого пути, милое дитя, и удачи! – прогремел страж.

Выдавив из себя улыбку, Ленна снова поклонилась Виридиану. Тот, напоследок взмахнув большинством рук, вернулся в окошко вместе с орудием, лезвием его подцепив и захлопнув за собой ставни. Послышался единый глубокий вдох дюжины мехов, а дальше – музыка красоты неописуемой, едва доступной человеческому уху. Десятки флейт и труб запели то тихо и звонко, то громко и низко, сплетаясь в симфонию столь прекрасную, что у мастерицы невольно выступили слёзы. Вернулась она к воспоминаниям о радости и горе, кои в жизни её случались. Поднялись в памяти её размытые картины дней прошедших: смех сестёр, усталый, но добрый взгляд отца, раненная о придорожный камушек коленка, тёплые воды трёх рек, буквы, сложенные в простое слово, сказка при свече, выкованный в поте лица гвоздь, первая любовь и первая же разлука. «И это – всё, что видят молодые мертвецы», – подумала Ленна, вытирая глаза.

На низкой ноте, тяжкой и полной последней скорби, врата распахнулись, выпуская нюху Ленны тонкий запах роз. Девушка сделала лишь один крохотный шажок – как тут же оказалась внутри, в полной темноте. Врата за ней закрылись плотно, не пуская в обитель Бессмертных и нити света. Ленна вздрогнула, попятилась – да некуда. Что-то моргнуло во мраке: два рубиновых огонька приближались к мастерице.

– Кости да пепел, Виридиан! – выругался их обладатель голосом высоким, но хриплым. – Дай гостье света!

И вспыхнул ярко свет. Ленна зажмурилась, несколько раз моргнула, пробуждая глаза от мрака, и ахнула: не видела смертная девушка красот таких даже во сне! Мрамор и золото тянулись до вершины, росписи о живом и за ним идущем занимали пропуски средь блеска и богатства. Каждый искусный завиток плавного узора оканчивался сложным барельефом черепов людей, зверей и птиц: их пустые глазницы сияли драгоценными камнями. Длинное тело бессмертного Виридиана висело кольцами над головой, поддерживая изнутри стены пирамиды, и уходило хвостом глубоко вниз, в зияющую бездну в дальнем углу.

Владельцем рубиновых очей оказался сгорбившийся Бессмертный. Одет был сын Самой Седой Смерти в выцветший узорчатый халат, обмотанный нитями по закатанным рукавам и поясу. Под длинной полой, тянущейся за библиотекарем хвостом, стучали об пол грубые башмаки. Лик был прикрыт толстенной книгой, число закладок в которой придавало ей вид пёстрого ковра со множеством кисточек. На лбу Бессмертного стояла восковая печать с тонкой, от руки исписанной лентой пергамента, разделяющей лицо до отсутствующего носа. На правом виске – перо для письма, на левом – миниатюрная чернильница, окаймлённая золотом. Белый череп поддерживали серебряные спицы, идущие от лопаток и грудины до скул и нижней челюсти, с них свисали тонкие медные пластинки. Странного вида устройство, напоминающее подзорную трубу с полдюжиной линз, обрамляло левый глаз Краплака. Неведомый агрегат тихо пощёлкивал выпуклыми стеклянными дисками.

– Добро пожаловать в Северный Некрополь, Ленна Стук!.. – поприветствовал Бессмертный мастерицу, не отвлекаясь от книги. – Я – Краплак, хранитель библиотеки. Простите за такой вид: ваш неожиданный визит оторвал меня от исследований. – Он бросил быстрый взгляд поверх книги. – Хоть бы письмом предупредили…

У Ленны к тому моменту совсем онемел язык: она не могла и двух слов связать, а лишь кивала в ответ да таращилась то на красоты вокруг, то на Бессмертного. Тот, чуть закатив глаза, захлопнул своё чтиво и спрятал за пазуху, обнажая ряд золотых пластин вдоль нижней челюсти. Громкий хлопок, кажется, вернул мастерицу в сознание.

– Понимаю, понимаю, зрелище завораживающее, спору нет! Да только я своим видом всё здесь порчу… – хранитель библиотеки провёл пальцами по мраморной стене. – И всё же советую скорее вернуть себе дар речи. Я подожду, хоть временем свободным не богат.

Ленна закивала, хотя не услышала и половины слов. Набравшись воздуху, она выпалила:

– Здравствуйте, мастер Краплак! Простите, что потревожила вас! Отец послал меня за трудами нашего предка, кузнеца по имени Кирр! Он передал вам свои знания, чтобы вы сохранили их! Прошу! Нет! Умоляю! Отдать их мне, его потомку! – и тяжело выдохнула.

– Славно, – покивал Краплак, – прямо и по делу, хоть и не без шума. Прошу за мной.

Он зашагал к центру пирамиды, но внезапно обернулся к Ленне. Та замерла на месте.

– Что это за вами такое? – Бессмертный смотрел за плечо девушки.

– За мной? – она тоже оглянулась, но увидела лишь проклятую тень. – А… Это – часть договора.

Краплак присел на одно колено возле алой темноты, свет глаз сузился до двух ярких точек. Линзы защёлкали ещё быстрее, вытянувшись в длинную шеренгу перед оком Бессмертного.

– Любопытно… – пробормотал он, плавным движением руки вооружаясь пером.

Сделав несколько заметок уже в другой книжонке, что точно так же располагалась за пазухой, Бессмертный задрал голову и сказал громко вездесущему стражу:

– Виридиан! Спусти нас!

Дивная клеть, что могла б вместить полдюжины людей, поднялась из мраморного пола абсолютно бесшумно, пуская по камню круги, как по воде. В плавных линиях прутьев чётко угадывались рёбра, сходящиеся на замочном механизме. Краплак жестом подозвал Ленну за собой, отворил клеть, пропустил сначала гостью, а после зашёл сам.

– Держитесь за что-нибудь, – попросил Краплак, – но только не за меня.

Ленна вцепилась обеими руками в холодные рёбра, и конструкция вокруг двоих закрылась. Потянулся гул труб, знаменующий скорый спуск. Незримые механизмы или колдовство Бессмертных привели клеть в движение, и та прошла сквозь мраморный пол. Ленна задержала дыхание.

– Сомкните глаза и не размыкайте до тех пор, пока мы не достигнем моей библиотеки, – обратился к мастерице Краплак. – Многие вещи здесь вам видеть нельзя.

Ленна, с глубочайшим скрипом разочарования в одиноком вздохе, прикрыла глаза. Северный Некрополь был полон музыки разной, собранной по нотам со всех частей света и заключённой в мраморных пустотах. Этаж за этажом в дуновениях холодного ветра чуяла мастерица запах роз и кости. Всё больше разрастался в ней лёгкий ужас, порождённый неизведанным. Ленна ощущала присутствие Той, Что Забирает: её пристальный взгляд меж седых прядей, холодные пальцы перебирали с внешней стороны золотые прутья.

Живым здесь не рады.

– Вам понравилась песня Виридиана? – Бессмертный внезапно завёл беседу.

– Та, что прозвучала во время открытия ворот? Очень, очень понравилась! Она полна жизни и… тоски, – призналась мастерица.

– Жаль, что редко он нынче её исполняет. Наши бродячие родичи некогда часто возвращались в Некрополь, а теперь… – Он на мгновение стих, предаваясь воспоминаниям. – Как поживает Кирр?

Не менее внезапный вопрос.

– Никак. Он умер, мастер Краплак, – ответила Ленна.

– Правда? – тот не скрывал удивления. – Ах, верно. Соболезную.

– Он умер до моего рождения. Очень, очень давно. – Ленна не могла припомнить, сколько десятков или даже сотен лет стоял Киррик.

Краплак, видимо, задумался. Почесав череп, он тихо спросил:

– Извиняюсь за нескромный вопрос… А у скорби есть какой-то срок? Просто вы не выглядите расстроенной смертью Кирра…

Ленна несколько замялась с ответом. Но, припомнив отцовскую мудрость, решительно сказала:

– Люди не могут вечно жить в скорби иль в сожалении, мастер Краплак. Иначе и нас, и вас затопило бы горькими слезами.

– Вот оно как… – Бессмертный заскрипел пером о книжную страницу. – Любопытно. А один песенник, который опять где-то шляется, говорил, что люди готовы тонуть в слезах чуть ли не всю их оставшуюся жизнь, дай только похоронить кого. Наглый лгун!.. – добавил он вполголоса.

– Вы сами редко покидаете Некрополь, мастер Краплак?

– Во внешнем мире у меня почти не осталось дел. Моя задача – хранить знания, сосредоточенные в библиотеке.

– Но вы же чем-то ещё занимаетесь?..

– Да. «Что-то ещё» – это как раз про мои дела, – не без разочарования в голосе согласился Краплак.

Ленну внезапно озарило. Сколько времени они спускаются? Разум подсказал: достаточно долго. Всё тише становилась музыка, всё громче гремело что-то тяжёлое, механическое. Она раздвинула пальцы, чтоб хоть на секунду взглянуть на город Бессмертных, но Краплак сам приложил костлявую руку к её глазам.

– Вы здесь – чужая, моя милая гостья, – предупредил еле слышно Краплак. – Ваше присутствие нарушает целый свод законов, писанных рукой бога, один лишний взгляд – и душа ваша навсегда осядет здесь, а пустое тело обратится в прах да кости.

– Вы могли бы вынести сами знания Кирра, мастер Краплак… – заметила Ленна, ещё более перепугавшись, – и тогда…

– «Вынести»? Сомневаюсь… – возразил Бессмертный. – К тому же в библиотеке сейчас стоит полный бардак после Прето.

– Прето? Это ещё один ваш брат?

– Да… – с невероятной неохотой признал Краплак своё родство. – Прибыл из Южного Некрополя по большому и важному делу.

Ленна на короткое время ушла в глубокие раздумья.

– Погодите. «Южного»?!

– Наш Некрополь называется «Северным» не просто так. Против каждого ветра стоит по Некрополю. А вы и не знали… – он усмехнулся. – Действительно, откуда вам знать?

– И в Южном тоже промышляют искусством?

– Нет-нет-нет, – от такого предположения он почти смеялся, – эти варвары наверняка считают своё дело «искусством», но точно не мы.

Ленна была готова лопнуть от превышающего все доступные пределы числа вопросов, но золотая клеть остановилась. Лишний раз убедившись, что мастерица не смотрит и не видит, библиотекарь повёл её за собой. Вновь отворились каменные врата – куда меньше, чем на поверхности, – Бессмертный и Ленна зашли внутрь.

– Разрешаю вам видеть, – молвил Краплак, отдаляясь, чтоб не портить пейзаж.

То был просторный зал в приглушённом свете гнутых ламп. Аккуратные ряды полок тянулись дальше Ленниного взгляда: от фолиантов вековых и тяжёлых до грамот берестяных были разложены труды то ли по возрасту, то ли по ценности сохранённых в них знаний. Библиотека Стуков рядом с коллекцией Краплака – как капля возле моря. Часть коллекции была готова рассыпаться в прах от слишком пристального взора, другая часть пережила бы всё человечество в толстенных томах страницами металлических пластин. Все письменные сокровища содержались в полной чистоте: не нашлось в зале ни пылинки, ни серебряной нити паутин, посмевшей бы коснуться книг. Надо полагать, что и пауков здесь не водилось.

Посреди зала стояло резное кресло, обитое шелками, да вытесанный из камня стол, заставленный книжками совсем новыми, только-только привезёнными откуда-то издалека. Краплак уселся на свой трон, как влитой, пока Ленна плясала в его владениях от полки до полки, боясь коснуться чужих знаний.

– Здесь, кажется, есть всё, что разум мог запечатлеть знаком!.. – Мастерица искрилась трепетом. – И каждая книжка лежит на месте своём. Про какой такой «бардак» вы говорили, мастер Краплак?

Бессмертный с неохотой оторвался от новой книжки.

– Прето спутал мои закладки в «Орбиталях пустот»! – объяснил библиотекарь. – В общем, здесь обитают знания достопочтенного Кирра, даже немножко больше, – он кивнул черепом на книги и вновь вернулся к чтению. – Приступайте.

Глаза Ленны вспыхнули пуще прежнего.

– Где?! В каком из этих столбов вековых знаний лежат его записи?

– «Записи»? – Смех Краплака скрипучий, как пером по бумаге. – Читать-то Кирр умел, а вот писать был не любитель.

– То есть?..

Краплак тяжело вздохнул: знак смирения Бессмертного из пустой груди звучал, как шёпот призрака. Он медленно закрыл книжку и спрятал за пазуху, подался было чуть вперёд, пытаясь вырваться костьми из насиженного плена, но лишь вдавился глубже в кресло. Приняв своё положение, он заговорил громче:

– Кирр был смышлёным Смертным. Наверное, умнейшим из его современников. Двадцать лет он просидел здесь, средь моей коллекции, набираясь знаний из каждой строки, каждой буквицы или сложного символа. Я оставлю свои сокровища – под строгим запретом что-либо отсюда уносить, кроме как в собственном уме, – на ваше честное использование.

«Двадцать лет», – гремело в голове у мастерицы. Как ещё одну жизнь оставить средь книг, в земных глубинах Той, Что Забирает?

– Но у меня нет столько времени! – девушка уставилась на Бессмертного. – Сёстры мои, Киррик – да всё человечество погибнет, если я не успею…

Слова Ленны не впечатлили библиотекаря. Он посмотрел на свою гостью пристально, но совсем бесстрастно. Кажется, угольки в пустых глазницах лишь потускнели.

– Тогда вам не стоит медлить, Ленна. Или – если я вправе предложить такой вариант – уходите отсюда. Скажите только слово, и мы немедля отправимся наверх…

– Нет! – вскрикнула девушка. – Нельзя наверх!

– Пожалуйста, не кричите. Тут не самое лучшее место для громких звуков. Да это место вообще не для звуков! – чуть разгневался он, но быстро успокоился. – Думайте, Ленна Стук, а я тем временем рассмотрю вашу тень поближе…

Пока мастерица взглядом, почти испуганным, мерила осевшие на пожелтевших листах знания вдоль длинных полок, Бессмертный припал к её тени, вновь защёлкав механическим окуляром. То и дело тянул он свои костлявые руки к алой пелене, едва касался её краёв и тихо посмеивался от отступающего вокруг ладони мрака. Он шепнул что-то на демоновом наречии – невинное заклинание, известное лишь народу Смерти, – и вся тень скрючилась в длинную ленту, растянулась до ближайшей стены и на неё залезла, как кошка от собаки.

– Что вы делаете, мастер Краплак?

– Не видно? – Он даже не приподнял головы. – Балуюсь с вашим попутчиком. Ой, не нравится? – он обратился к тени, от которой осталась лишь багряная нить. – Ну-ну, милое проклятие, попадись ты Тригону, он бы тебя уже выпотрошил и на слоги нарезал… Тебя не прошептали, не пропели хором… Ты – есть глас могучего чародея, быть может, более толкового, чем мы… А мы, между прочим, колдовать без железок можем… Чьё ты слово, милое проклятие?..

– Это кровь слуги некоего владыки, каплей брошенная на мою тень. В его видении – пришествие демонов по окончании войны.

– Какой ещё войны? – Он чуть приподнял череп. – Что в этот раз Смертные не поделили?

– Корону, мастер Краплак, – ответила девушка.

Но он не услышал: лишь дальше перешёптывался с тенью кузнеца, как ребёнок с игрушкой. До этого момента Ленна свыклась со своей попутчицей, проблем от которой было не так много, чтобы вспоминать о ней. Зато в памяти вновь поднялись слова неизвестного господина, что силой нечеловеческой разведал будущее. И даже если всё это – обман или дурная шутка, стоило бы отказаться от овладения Драконьей Гибелью? Стоило бы идти против веры отца в своих дочерей?

– Я приняла решение.

Краплак, дав себе мгновение тишины для осознания, скоро поднялся. Доселе сгорбившийся Бессмертный вытянулся, расправил плечи, показав тем гостье истинные свои габариты. Огни в пустых глазницах – два факела, сквозь которые прошли океаны букв, иероглифов и цифр. Затем плавно протянул руку в сторону двери.

– Понимаю, – голос его стал излишне снисходителен, – я вас провожу…

– Я остаюсь.

– Кости да пепел!.. – Он почти что топнул в недовольстве, пока возвращался в прежнюю форму ссутулившегося библиотекаря. – Ладно, оставайтесь, но подыщите себе в деревне место для ночлега: долгое нахождение средь матери нашей Смертным губительно.

– Исключено. День и ночь я буду здесь.

– «Исключено»?! – уж сам Краплак повысил голос. – Да что вы такое говорите?!

– У меня нет двадцати лет, мастер Краплак. Я должна успеть вернуться. Человечество в опасности!

– Проблемы у вас. Из-за вас. А нянчиться мне, стало быть?

– Управлюсь за десять лет. – Ленна была непреклонна. – Помогите мне, мастер Краплак, и род Стук будет перед вами в долгу вместе со всем смертным миром.

Она протянула библиотекарю руку. Тот вскользь взглянул на ладонь мастерицы и быстро отвернулся.

– Ой, нет! Никаких долгов, никаких больше рукопожатий. – Он склонил голову и тихо добавил: – Делайте то, что считаете нужным, Ленна, я обязуюсь помочь, но прошу… Избавьте меня от ваших глупых ритуалов.

Ленна руки не отвела, а напротив: держала протянутой, без капли дрожи. Краплак, издав нутром костяным упырский рык, большим и указательным пальцами схватил ладонь мастерицы и несколько раз кивнул.

– Спасибо, мастер Краплак. Я не забуду вашей доброты.

– Да-да-да… – бросил он и вернулся за чтение в любимом кресле.

ЛЕННА: часть вторая

Годы шли, и тело средней сестры, супротив крепчающему разуму, слабело. Она всё реже возвращалась на поверхность, подставляя лик затуманенным солнцам, и всё чаще углублялась в безотрывное чтение. Кожа её стала белее кости, всякий Бессмертный не считал девушку чужой в вечном доме. Даже Сиенна – могущественный лич всего Некрополя – вежливо кивала гостье из мира живых, когда посещала библиотеку. Те, кто бывал на поверхности, поспешили вернуться домой и навестить свою гостью: уж больно было интересно своими глазами увидеть такое редкое явление! Приносили бродяги бессмертные Ленне подарки да кипу вестей со всего Королевства.

Но Ленну всё реже беспокоили дела мирские. У кровати её возвышались столбы из собственных записей и пометок, мудрых мертвецов выписанных формул и смелых слов. Краплак только и успевал, что приносить новую кипу пустого пергамента.

Заключены мастерицей на листах такие науки, что незнающие магией назовут. Как проводить обряды температур низких и высоких. В чём сила молний и куда её девать. Образом каким ядовитые пары и едкие гущи дерево обращают в камень. Что за крохотные, невидимые взгляду части движутся в целом недвижимом.

Разглядела мастерица в себе лишь смесь простого и простейшего и в то же время – великую глубину всякой своей части.

Даже в собственной усталой улыбке увидела она движений дюжину тонких мышц. Картину будущего столь светлого, но столь далёкого, нарисовала Ленна законами мироздания и ещё не родившихся мастеров, кто эти законы себе подчинит. Беспристрастен был её взгляд перед грозными машинами, землю сотрясающими, летучими замками из металла и драконьих костей, городами, будто сотканными из едкого дыма. «То же видит твой хозяин?» – спрашивала она без голоса у алой тени, но не ждала ответа.

Буря мыслей грозных стихала лишь перед тоской по родному дому. Больно становилось Ленне от писем из Киррика. Приходила на вороньих крыльях Реголова строка: о бытии его в опустевшем доме, о тоске отцовской, о том, как с Игной связь он потерял, едва та успела коснуться Пыльного Пути. Лишь одна новость за эти годы была светла, как три солнца: младшая сестра вернулась с Цынных гор целёхонькая, хоть и не без причуд, оставшихся после знакомства с искусством Сиим. Ленна даже показала письмо своему костлявому сожителю.

– Одной из нас всё-таки удалось! – радостно плясала она клочком бумаги перед искрящимися очами Бессмертного.

– Уйти от этих механических безумцев, не лишившись рассудка? – растянул Краплак, почёсывая скулу. – Любопытно… А где сейчас твоя старшая сестричка?

– Понятия не имею. С ней нет связи, – мрачно бросила Ленна и вернулась к книгам.

Всегда мастерица отвечала на письма строго и по делу, будто и не осталось в ней ничего, кроме самого ума. «Лишь только не тревожься, лишь только жди нас», – говорила она последней, чуть вздрагивающей строкой. Бывало, закрывала Ленна глаза и пред собой видела родной дом, родные лица. Боялась попортить она страницы столетних томов и только на грубый переплёт себе позволяла бросить слезу-другую. Звала девушка сестёр и отца во снах, просыпалась средь ночи и спешила к думам: не поставленной цели ради, а отвлечения для. Но сколько бы ни было прочтено, выучено, понято и записано, не отпускала мастерицу горькая тоска по своей семье.

– Вставайте, Ленна. – Краплак опустил руку Ленне на плечо столь аккуратно, как будто вовсе не собирался отвлекать её от книги. – Пора нам обоим поднабраться сил.

Воспитание Краплака с трудом перевешивало его тяжёлый характер, с коим Ленна невольно знакомилась всё лучше. В словах библиотекаря вечно поскрипывало недовольство и какая-то нервозность, тесно связанная с постоянным присутствием Смертного. Его обитель – чистая, опрятная – однажды была потревожена чужими руками и ныне тревожится вновь по старой просьбе. Бессмертный с полным сожаления вздохом пустой груди встречал на полках пыль и беспорядок: две вещи, что в Некрополе обычно и с умыслом не сыщешь. Добрел Бессмертный только тогда, когда сближался со своим преданным товарищем – превосходным вином. Спокойными вечерами они с Ленной пили, обсуждали недавно прочитанное, иногда громко смеялись вместе и друг над другом. Каждый делился личным с неохотой, желая утаить собственные домыслы и переживания, выставляя напоказ лишь блестящий ум. В таких разговорах жизнь короткая знакомилась со смертью вечной.

– …А старина Кирр? – Ленна, слегка покрасневшая от вина, ещё находила в себе силы говорить ясно и чётко. – Вы с ним были друзьями?

Краплак держал блюдце с вином, чуть дрогнувшее от неожиданного вопроса.

– «Друзьями»? Наверное, не уверен, – любимая фраза закрытого библиотекаря. – Он был натуральным книжным червём, прям как вы! Как я его грамоте выучил за бочку вина, так он и отдался весь сначала знанию, а после – кузнечному делу. Рад, что у него осталось время на… Создание потомства?.. – Краплак, поймав себя на странных мыслях, поспешил сменить течение разговора. – Наверное, Виридианин Авлос можно считать его «потомством»!

Авлосом именовался топор, полный звука больше, чем остроты, – точно копия своего долгого владельца. То был подарок, преподнесённый благодарным Кирром бессменному стражу Некрополя. Ленна узнала, что с силой Драконьей Гибели в оружие приходит подобие ума. Лишь тень собственной воли, отпечатанной на металле молотом создателя и взмахом владельца. Вспомнила Ленна тот злосчастный сундук, полный более не просто порченых клиньев, а сломленных духом их обладателей. Одним глотком она смыла тёмные мысли, в душе становилось теплее. Зато всплыл разговор, состоявшийся ещё в первый день своего здесь пребывания.

– А вы скорбите по Кирру?

– Наверное… Не уверен. Мы, Бессмертные, живём, не оборачиваясь на время. Важны достигнутые вершины, важны навыки и знания, предшествующие им. Кирр, мне хочется думать, прожил достойную жизнь. И оставил после себя целый род продолжателей его ремесла. В каком-то смысле он жив, покуда звенит кузня. Дядюшка посягает на плоть, матушка – отводит душу, но вес прожитого не забрать даже богам.

Ленна одобрительно кивнула.

– Но вы так и не ответили. – Она улыбнулась.

– Сказал же: не знаю! – раздражённо отмахнулся Краплак. – Лучше скажите вот что… Как вам наше вино? Вы уже пьёте его, как воду. Наверное, успело приесться?

«Иногда Бессмертные напоминают детей – бесхитростно изворотливых, не испорченных интригами и чужими выгодами», – лишь несерьёзная пометка среди цитат древних учёных и сложных формул.

– Ничуть! Отличное вино, – сказала она скорее кубку, нежели Бессмертному. – К слову, откуда оно? Не видала я на поверхности винокурен…

– Ох, Ленна! – Краплак поспешил долить своей задержавшейся гостье. – Напиток столь великий, столь полный жизни – это плод не труда, а настоящего искусства, как полотно или песнь! И не всякое место в мире подойдёт, чтобы такой шедевр создать.

«Шедевр». Одного слова хватило, чтобы вызвать в памяти образ алого человека с острыми зубами. Ленна покосилась на собственную тень: та ей улыбнулась узором трещин в каменном полу. Краплак же, наполнив блюдце и себе, опустил в вино кончики пальцев и тут же будто обновился, забрав из напитка всё живое. Ленна перевела взгляд на Бессмертного в ожидании, пока тот сливал мёртвую воду в сточное отверстие возле кресла.

– В глубинах Некрополя стоит дивный виноградный сад, – продолжил библиотекарь, – место столь спокойное, что… А знаете, – он резко вскочил с любимого кресла, – нам нужно обязательно туда наведаться!

Мастерица приподняла бровь. Прогулка в глубь Некрополя показалась ей хорошим времяпровождением.

– Когда же? – спросила она.

– Да пусть сейчас! Сиенна, само собой, не обрадуется – да и пепел с ней! Какой, однако, каламбур… – Он издал нечто, схожее со смехом.

– Тогда ведите, мастер Краплак.

Очень скоро они покинули библиотеку, прихватив с собой крохотный кувшинчик вина. Ленна читала сказ о рождении Северного Некрополя: как вокруг Виридиана, первого Бессмертного, что освоил искусство людей, развился целый город, навеки заключивший Бессмертного меж стен и потолков. Длинное тело стража-пленника единым корнем тянулось от поверхности земли до самых недр, и не было ему никакого конца. Через трубы он не только говорил, но и слышал каждый шорох в мраморном городе.

– Здравствуйте, книгочеи! – поприветствовал Виридиан металлическим эхом из-под бесконечных рёбер.

– И тебе хранить крепость костей, брат.

– Здравствуйте, мастер Виридиан! – Ленна встала посреди коридора и поклонилась змию.

– Она мне поклонилась, Краплак? – тихо поинтересовался страж.

– Да… – так же тихо ответил библиотекарь.

– Но зачем?..

– Это – жест хорошего тона… – начал было объяснять Краплак.

Бессмертные всё перешёптывались, пока Ленна разглядывала барельефы, тянущиеся вдоль коридоров, делая вид, что ничего не слышит, – в ином случае разговор мог бы растянуться на часы.

– Но я ведь этот жест даже не вижу… – Виридиан скрестил все свои руки, коридор наполнился шуршанием костей. – Я бы понял, если бы она стояла передо мной…

– Это совсем-совсем неважно!.. – огрызнулся Краплак.

– Ей что, всё равно, вижу я или нет?..

– Ради матушки нашей, Виридиан, перестань!..

– Смертные очень странные… – Виридиан наконец-то заговорил своим привычным басом. – Так куда вы всё-таки идёте?

– А? – Ленна, запомнившая уже каждый листок у мраморной розы, обернулась к Бессмертным. – Мастер Краплак обещал показать мне, откуда у вас берётся вино! – Она заигрывающе потрясла кувшинчиком. – Не желаете ли выпить?

– Предпочитаю что-нибудь почище забродившего сока, но за щедрость спасибо, – отказался Виридиан, подкручивая трубы. – Значит, на преднижний уровень отправляетесь, погреться? Краплак, а ты уверен, что это хорошая идея?

– Да. Под твоей защитой ни гостье, ни саду ничего не грозит, верно же?

– Значится, на тебя можно не рассчитывать? – спросил насмешливо бесконечный Бессмертный. – Ясно. Ленна, будьте осторожны.

– Хорошо. А чего-то следует опасаться?

– Мир перестанет быть опасным лишь тогда, когда вы его покинете, милая Смертная!.. – Где шутка, а где нет – не учуять. – Как обернётесь, обязательно меня навестите! Вас не было на поверхности уже полгода! Помрёте и даже не заметите!

– Да, мастер Виридиан. Спасибо за вашу заботу.

Виридиан снова отмахнулся, развернул трубы от книгочеев и пополз вперёд: кажется, около врат появились дела поважнее. Краплак со своей гостьей пошли дальше, к распахнутой золотой клети.

– Там, внизу, Смертные ещё не бывали… – библиотекарь жестом пустил гостю перед собой.

– Тогда точно ли стоит?..

– Но вас же гложет любопытство. Хоть самую малость? – Костлявыми пальцами он сжал крупинку воздуха.

Но любопытства было отнюдь не малость! Северный Некрополь, эта огромная подземная пирамида, касающаяся самого центра мира своей вершиной, таила в себе множество секретов, спрятанных от самой жизни среди немёртвых костей. Наука науке рознь, и одна открывшаяся тайна могла бы взбодрить дух.

Краплак закрыл клеть за собой, и двое начали медленно спускаться сквозь каменную гладь. Тем тише становилось вокруг, чем глубже оказывались книгочеи. Тьма за золотыми прутьями сгущалась от этажа к этажу, разделяемая лишь взглядами других Бессмертных. Они стояли в неосвещённых коридорах и сопровождали клеть скрипом вековых шей.

– Какие они… Странные… – прошептала мастерица Краплаку.

– Не бойтесь, Ленна. Просто они давно не видали Смертных. Совсем забыли, что первоначально вокруг кости водилась плоть.

– Понятно. – Мастерица поспешила разбавить волну ужаса глотком вина.

– Так, с вас пока хватит. – Краплак забрал кувшин и спрятал за рёбрами. – Сейчас зажмурьтесь. Солнце грядёт.

Ленна закрыла глаза, не задавая лишних вопросов вслух. Но даже сквозь сжатые веки она видела свет. Не тот, что исходит от ламп верхнего Некрополя. Бледной кожей она чувствовала тепло, тянущееся откуда-то из-под ног. Клеть была всё ближе к его источнику, и Ленна спрятала лицо.

Клеть остановилась.

– Дайте руку. Не торопитесь смотреть, глаза должны привыкнуть.

Дверца золотых рёбер отворилась, Краплак осторожно вывел мастерицу. Та своим шагам отказывалась верить: даже сквозь подошву башмаков пол казался мягче мраморных плит. Она, приоткрыв глаз, взглянула под ноги.

– Земля!

Трава, полная утренней росы, нежным поцелуем коснулась её лодыжки. Цветы, меж которыми жужжали букашки, почва, сочащаяся жизнью. Ленна хотела коснуться зелёных волн в ответ, но резко руку отвела. «Быть может, это наваждение какое?» – вопросила она у своего чуть затуманенного ума.

– Взгляните вокруг, Ленна Стук! – воскликнул библиотекарь. – Взгляните на сердце Некрополя!

То был дивный виноградный сад, закрытый от холодной темноты хрустальными стенами, как нежный цветок за куполом. Маленькое солнце в навершии, закованное в стеклянные цепи, светило ярко и тепло, как в погожий день. Спелый виноград, наполненный соком, уже дожидался кисти своих хозяев, чтобы переродиться в благороднейший напиток мертвецов. Жива земля была под ногами побегами благоухающих роз, что обхватили скрывающихся в тени виноградных кустов Бессмертных. Они недвижимо восседали, лежали, частями своими уходили в землю, костями сплетались с корнями. Очи их – тусклые, едва видимые при свете пленённой звезды – смотрели куда-то вдаль. Старые и безмолвные, были они глухи и слепы к гостям.

– Здравствуйте-здравствуйте… – шептал нежно Краплак каждому встречному ребёнку Смерти. – Как вы тут без нас? Ничего более не тревожит ваши бесконечные умы?

– Что с ними, мастер Краплак?

– Они ищут вдохновение. Или смысл. Или ответ. Как вы в моих книгах ищете формулы. В едином споре с собственной вечностью. – Краплак поклонился братьям. – Или напротив – сидят с пустою головой, вдали от суеты мирской, ещё дальше, чем мы с вами.

Ленна взглянула в глаза одному из Бессмертных. В едва тлеющих угольках видела она покой вековой, безмятежность.

– Им будто снится сон. Красивый, мирный.

– «Снится»? – библиотекарь тихо усмехнулся. – Возможно. Бессмертные не спят, но от неугодных существованию мыслей можно скрыться подле матери.

– Как же так – «неугодных»?

– Давайте где-нибудь присядем.

Краплак достал из костей своих льняное полотно простых узоров и цветов, расстелил по траве в отдалении от остальных Бессмертных. Издав короткий жалобный стон по любимому трону своему, он уселся на полотно, скрестив ноги, а затем выставил перед собой кувшин, пиалу и бокал – три важнейших инструмента в постижении великой мудрости. Ленна, поджав ноги, уселась рядом.

– Представь себе, что у тебя возник вопрос, ответ на который не найти, сколько бы книг ты ни перебирала, – начал Краплак, разливая вино в посуду, – представь себе, что этот вопрос ты можешь пронести сотни, даже тысячи лет. Он медленно занимает все твои мысли, каждую секунду существования… Страшная мука.

– И этот вопрос должен обязательно возникнуть в голове?

– Само собой! Чем больше мы узнаем про мир вокруг и внутри нас, тем меньше мы его понимаем. Северный Некрополь стоит на понимании мира через искусство, Западный – через память, Восточный – через науки… – он что-то неразборчиво буркнул себе под отсутствующий нос. – А Южный – через силу. Мы наполняем свою жизнь смыслом, стоим супротив хаоса.

– Раз вам отведена вечность, вы желаете эту вечность постигнуть. Это я могу понять… – призналась Ленна, поднимая в памяти несколько текстов, посвящённых жизни пониманию.

– Мы вольны прокладывать себе путь сами. Такие, как я, остаются в Некрополе, в вечном постижении. Другие, наоборот, не видят смысла сидеть и ждать просветления. Они бродят по миру, предоставленные сами себе, и ищут свои истины где-то за горизонтом. Но за вечность всё равно не останется неизведанного клочка.

– Вы рассуждаете очень мрачно, мастер Краплак. Но с вами сложно спорить. – Мастерица помолчала, подумала. – А если забыть этот вопрос? Отпустить на все четыре стороны?

– Чтобы остаться пустым? – с глубоким сомнением спросил Краплак. – Чтобы не жить – а просто быть?

– Вовсе нет! – громко не согласилась Ленна. – Жизнь есть вне стен, вне книг. Искусство не может существовать в единой точке. Оно, как сами бродяги, что тащат за собою целые истории, должно идти вечно – и пути его нет конца. Забудьте про свой многовековой вопрос, о Бессмертный, и живите в мире, что меняется день каждый, в свете тысяч солнц и тысяч лун!

Душа Леннина завыла. Как давно не было её на воле, как долго живёт она здесь свободно, но себя как будто спрятав? Стала она секретов Кирра пленницей и делила ныне вино с таким же рабом секретов. Краплак, не разглядев настигшей собеседницу горести, ответил:

– Не всё в вопросах мироздания позволено забыть, как и понять. Таков наш с вами, Смертными, общий парадокс, связанный с присутствием у нас ума. Вот у вас, Ленна, наверняка есть такой вопрос, что тянется либо с детских лет, либо с юности. А может, он возник совсем недавно? – предположил библиотекарь.

Сундук, стоящий посреди родительского дома. Сломанные мечи своих сломленных мечников. Сырьё, бывшее великим орудием, тонущее в грязи. Искусство Драконьей Гибели и её почившие владельцы.

– Да, есть.

– Поделитесь? Если это, конечно, не большой секрет…

– Мне незачем утаивать что-то от вас, мастер Краплак, – призналась мастерица. – Что за люди владели теми мечами, которые принесли нам слуги Алого владыки? Кем они были? Слов про них средь летописей – нисколько. Безымянные храбрецы, что бились с демонами, пока… Не пришёл их час.

– Прозвучало больше, чем один вопрос! – заметил Краплак.

– Это ты желаешь узнать? – голос – нежный, но холодный – донёсся из-за спины.

Ленна и Краплак обернулись – но не разглядели никого, кроме упокоившихся Бессмертных. Библиотекарь, не скрывая ужаса в дрожащих угольках, смотрел по сторонам:

– Нам следует уходить. Немедленно.

Но стало слишком поздно. Холодная ладонь прикоснулась к мастерицыной щеке. Седые кудри незнакомки оказались возле испуганного лица.

– Дитя, как ты ослабла, – молвила сребровласая дама. – Как побледнела, как ссутулилась. Во взгляде твоём – отчуждённость. Ты устала от этих тягот. Ты устала даже от костей своих, а самое важное – от незнания.

От взгляда её холодело внутри и снаружи, а сердце стихало. Последняя гостья на веку каждого человека, зверя иль кого иного. Та, что всегда является вовремя, – Сама Седая Смерть.

– Матушка, вы всё неправильно поняли! – Краплак сиял очами при встрече с Той, Что Забирает. – Мы сейчас же уйдём!

Жизнь замерла перед богиней, трава под ногами встала, у ветра перехватило дух. Смерть смотрела Ленне прямо в глаза, перебирала каждый день её жизни, как открытую книгу. В её лице моргнула искренняя жалость к девушке, но тут же пропала. За серыми волосами, что старше вечности, встречало Ленну божественное безразличие.

– «Уйдём»? Но зачем, Краплак? И куда ей идти? – Та, Что Забирает приподняла взгляд. – Наверх, в бесконечную мясорубку? Плясать, покуда Владыка Всякой Плоти не сдерёт с неё кожу и не вытянет потроха клювами падальщиков? Пусть девушка останется. Осядет, уйдёт в спокойные думы. Земля заберёт её. – Смерть снова посмотрела на мастерицу. – Возляг подле вековых корней, в могиле-колыбели, дитя…

Краплак схватил Ленну и прижал к себе крепко-крепко, не желая расставания с подругой.

– Она здесь не ради покоя! – возразил библиотекарь почти что гневно. – Она в поисках знаний о Драконьей Гибели!

– Правда? – Смерть улыбнулась. – Этот металл несёт меня даже к тем, кто меня отроду не боялся. Но вы ведь оба знаете, что самые великие секреты не постигнуть при жизни. Лишь после меня открывается вершина всех истин, заблуждения лопнут только от моей иглы. Ленна, о прекрасная Ленна, – обратилась она к бледной мастерице, – хочешь ли ты взглянуть на тех, кто владел теми мечами?

Ленна лишь набрала воздуха – и отправилась в далёкий путь за великой богиней. Та, Что Забирает повела Ленну по своему царству – кривым туманным островам среди гаснущих звёзд, облаков золотой пыли и колонн из чистого сияния. Они шли босыми ногами сквозь воды мёртвых, разрывая перед собой течение. В бурном потоке серых рек выли чужие души: обезличенные, пустые, желающие покоя, что никак не могли достигнуть в долгом пути. Они провожали Ленну холодной, но бессильной хваткой, тянули к себе, но Сама Седая Смерть лишь отметала мёртвые волны движением ледяной руки. Вдоль берегов алели розы – любимые цветы этого неумолимого божества. Они покачивались в сторону Смерти, как преданные слуги склоняют голову перед своей госпожой.

Ленна оглянулась – и не нашла собственной тени. Алый силуэт остался привязан к пустой оболочке, что лежала в руках испуганного Краплака. Сад уже тянулся лозами и высокой травой к Бессмертному и покойной, желая навечно воссоединить обоих с собой. Мир живых отсюда казался хрупким и крошечным, если коснёшься его – разрушишь, а отведёшь взгляд – забудешь навсегда. Жизнь отсюда виделась мелким песком на самом дне реки мёртвых.

– Как ты за всеми поспеваешь, о Смерть? – поинтересовалась Ленна.

– Приходит последний час – и я являюсь. Столетний старик, юноша, кровь проливший на поле брани, болезненная молодая матерь пред явлением на свет своего первенца – любой, кто дышит, осядет на моих холодных руках и отправится со мной. Всякому своё время, – сказала Та, Что Забирает. – Я есть везде: и в капле яда, и на острие ножа, и в объятиях морских глубин. Ряды покойных и неупокоенных плывут в моих реках, ища себе место после жизни. Но мы пойдём не с ними.

Осталась Ленна в потёмках непроглядных перед сияющими золотыми воротами. Те же слова забытого языка тянулись по ним, как на входе в Некрополь. Приветствие немое держали на плечах да руках рельефы сильнейших из людей, давно сгинувших покорно в братской могиле средь сырости пещерной. Ленна узнала в формах их, грубых чертах лиц и вечном пламени в очах тех самых, что поднялись против демонов на самой заре времён. Могущественные воины, рубящие междумировых тварей клинками из Драконьей Гибели да сжигающие огнём духа своего. Персонажи сказок и мифов, безымянные герои человечества.

– За скованными муками Первых хранятся души их последователей, – молвила Смерть. – Охотников, бродяг, воинов – храбрых безумцев, в коих нашлась воля резать, рубить и сжигать чужаков в мире материй и конечности бытия.

– Иными словами… Владельцы тех мечей!

– И не только они, милое дитя. Множество историй поведают тебе за пышными столами, в облаках песен и дыма от костров. За вратами – место, где их измученные души цветут, как розы: не ведая ни времени, ни тоски, ни тревог. Таков древний договор между мною и Первыми.

Ленна коснулась двери: та была горяча, будто из печи, но совсем не обжигала руки. Безвременное пламя, заключённое внутри рельефов, того самого рода, описанного в легендах. Огонь, что по всему Междумирью может разойтись пожаром, пожрав и демонов, и их создателей. Девушка всмотрелась в златые лики – те мёртвыми глазами смотрели на неё в ответ.

Что ты здесь делаешь?

Разве ты мертва?

Уходи, пока не поздно!

– Они говорят со мной… – сказала Ленна Смерти.

– Да? Ты не обязана их слушать.

– Они хотят, чтобы я ушла.

Смерть вновь взглянула сквозь Ленну. Здесь, в этом божественном царстве, бесконечное могущество Той, Что Забирает лишь множилось. Саму душу средней сестры пронзил холодный взгляд царицы загробной. И в витках тревог и переживаний, средь суеты моментов прошедших увидела Смерть не страх перед собою – сомнение.

– Про какой уговор ты говоришь, о Смерть?

– Когда Опалённые впервые подняли клинки из колдунова железа на демонов, устои гадких сил в этом мире рухнули.

Смерть там была. Бродила над полем брани, тянущимся за горизонт. Видела она, как владыкам рога ломали, копьями к земле кровавой прибивали, провожали в холодные руки первобытным криком. Горели демоновы храмы пламенем сияний, пламенем перемен.

– Не хочу вдаваться в подробности… – вернулась богиня из воспоминаний. – Явление Первых предзнаменовало новую эпоху. Правление жителей Междумирья, Загоризонтья было окончено, даже третьи боги не хотели испытывать судьбу и сошли с континентов и островов. – Она кивнула на врата. – Сие место было возведено, дабы обезопасить души могучих воинов от мстительной божественной стихии. Или напротив – уберечь хрупкий баланс вне материи от их бессмертного гнева. А коль возвращаются демоны, возвращаются и Опалённые.

Правду говорит Смерть, но ты её не слушай.

Уходи прочь, пока можешь.

Живи, покуда живётся.

Покуда мы всякое зло убили, живи.

– Имена их и последователей остались в секрете, и могилы их либо разграблены, либо спрятаны в глубокой пещере… – закончила за божество девушка.

– Всё-то ты знаешь, Ленна Стук. Годы, проведённые в библиотеке моих детей, пошли на пользу.

– …Короли оставили после себя незыблемые границы своих владений, учёные – великие труды, но после Опалённых не осталось ничего. Просто слухи, домыслы и детские сказки. Это несправедливо.

– Они оставляют после себя мир, – Смерть покосилась на врата, – но я даю тебе шанс узнать истину. Она там, за дверями.

– …И я останусь в твоём царстве, о Смерть, и боле пути назад, к живым, не найду… – Мастерица замотала головой. – Я так не могу.

– Почему не можешь, дитя?

– Потому что меня ждут мои сёстры, мой отец, шедевры, что мы сделаем для алых тварей. Мы принесём в Киррик великое знание о Драконьей Гибели, об оружии, что из него куётся, и спасём человечество. Ты ведь знаешь о демонах и о том, что скоро придут они в эти земли?

Смерть неохотно кивнула. Она видела, как рвётся Междумирово полотно над тысячами трупов. Даже Регалия не видала за историю свою такой густой бойни. На войне, как в котле, бурлила кровь и ярость: истинное наслаждение для каждого детища больного ума небожителя. Отведя взгляд поодаль, Смерть встретила ещё наблюдателя: лунные очи его касались будущего грани и были полны предвкушения. Полубог алый ждал воплощения своих пророчеств.

– Скажи, о Смерть, почём стоит знание, что не передать никому? Упрятанное за печатями, вратами, зашитыми ртами? Какова цена тайне, что тайной останется? – Ленна свела брови. – Ноль!

– Что ты такое говоришь, Смертная?!

– Три мастера покинули Киррик, а после – мир живых, не предложив последователям своим ничего, кроме наставления себя отыскать. Мои сёстры покинули страну, а я – смертное тело, лишь бы добраться до секретов, столь важных человечеству.

– На то наверняка есть причины, не так ли? – песнь надменная была Смерти слогом.

– Да, но! – возразила Ленна. – Что, если это искусство Драконьей Гибели сгинуло бы вместе с ними? Если забрали бы его с собою в могилу три кузнеца? – скоро спрашивала девушка, не ожидая ответа.

– К чему ты клонишь?

– Вместо того чтобы открыть знание миру, который тысячу лет должен быть благодарен Опалённым, ты предлагаешь пожинать знание это только мне одной. Какой вздор… – От Смерти отвернулась мастерица. – Скажите мне, Первые… Смогу ли я добраться до вас в мире живых?

В далёкий путь

Мы позовём тебя.

В последний путь.

Придёшь к нам.

Ленна ещё раз погрузилась в раздумья. Та, Что Забирает, терпеливо ждала решения своей образованной гостьи. Божество было полно искреннего восторга: такая неслыханная дерзость доступна лишь храбрецам иль безумцам.

– Прости, но я отказываюсь от твоего дара, Сама Седая Смерть, – дочь Регола поклонилась низко-низко. – Я не отдамся вечному покою, удовлетворив своё любопытство, я присягну Первым – и каждому, кто пойдёт по их пути. Я найду их, выведаю всё, что смогу, и заключу эти знания для потомков.

– Всей жизни не хватит, чтобы такое провернуть, – честно сказала Смерть.

На то уже готов ответ был:

– Тогда я не умру вовсе. Бестелым безымянным призраком останусь средь мира и вечно буду беречь наследие великих. Чтоб никакое знание более не сгинуло и открылось достойным нести это тяжкое бремя. Я испытанием претендентам стану, чтоб присягнуть могли лишь те, кто готов расстаться с прошлым собой!

Смерть помрачнела, ссутулилась, сбросила с себя вид, с человеком роднящий. Под ликом её засияли кости, и всё ближе становилась Та, Что Забирает к своему образу из мифов и легенд – ужаса простого люда.

– Это то, чего ты хочешь? – говорила уже не дама, а чудище из костей и лоскутов ядовитого дыма.

– Да, – кивнула Ленна, не страшась истинного лица гибели всех и каждого.

– Но мертвецы, что среди живых остались, своё имя забывают, лики родных своих не узнают, покоя не ведают.

– Я не забуду свою семью, как не забуду жертву Первых и всех последующих. Я буду помнить.

Смерть уж всюду была: от края до края темнот своих заполнила она сединой и стужей, тысячей могил завыла, сотней пустых глаз смотрела на девушку, ожидая хотя бы шороха внутри бесстрашной души, но та выстояла.

– Пусть будет так, – хором говорила Та, Что Забирает. – Когда придёт твой час, ты позабудешь себя, но вспомнишь каждого из них: прошлых, нынешних, будущих. Останешься бесплотным стражем древних могил в сырой пещере. – Она взмахнула тысячей рук. – А пока – ступай обратно, Ленна Стук. Живи столько, сколько тебе осталось.

– А много ли мне осталось? – осторожно вопросила мастерица.

– Поживём – увидим. – Та, Что Забирает улыбнулась напоследок.

И отдалились золотые ворота, и облегчённо вздохнули Первые, добром в глазах мастерицу провожая.

Мы будем помнить тебя, Ленна Стук.

Мы будем ждать тебя, Ленна Стук.

Приди к нашим могилам, когда закончишь мирские дела.

– Так и сделаю, – сорвалось с её уст и ушло в мир живых.

Ленна ожила в руках печального библиотекаря. Тело мастерицы поначалу совсем её не слушалось: оно тихо подёргивалось по воле вернувшейся из царства Смерти, пальцы осторожно касались то сырой земли, то живых костей Краплака. Над обоими висела Виридианова длина, копошащаяся в трубах и что-то тихо нашёптывающая. Краплак, разглядев жизнь в прищуренных глазах Ленны, прижал гостью свою к груди. Мастерица обняла его в ответ.

– Простите меня, простите! – затараторил библиотекарь. – Если бы я знал, то никогда бы не повёл вас сюда! Простите!

– Добро пожаловать обратно, мастерица. – Костяные ладони стража хлопнули, порушив какое-то древнее заклинание. – Какой же ты всё-таки дурак, Краплак! – зашумел Виридиан. – Вон отсюда, пока по черепу твоему пустому не настучал!

– И ты меня прости, братец. Кости да пепел, какая страшная была глупость…

– Извиняться будешь перед Сиенной!

Виридиан, удостоверившись в решении непростой ситуации, ушами и глотками покинул сад, оставив гостей Смерти наедине.

– Можете не извиняться передо мной, мастер Краплак, – тихо ответила девушка, – вернулось со мною больше, чем уходило. Я видела мир мёртвых, золотые врата, что вели к Опалённым.

– Счастью моему предела нет, – голосом Бессмертный не выражал тревоги, – смерть вас коснулась – и отпустила. Лишь следом загробным навсегда удостоила.

Ленна дотронулась до волос своих и поднесла к глазам. Седина делила её голову, локоны стали ломкие и безжизненные. Краплак осторожно поднял девушку и понёс к золотой клети.

– Мы вернёмся в библиотеку. Вам надобно поспать и набраться сил.

– Я видела Первых, мастер Краплак…

– Помолчите немного. То, что с вами произошло, – великое чудо. Что же вы такое сказали матушке моей? – только успел он спросить, как тут же замотал головой: – Ой, не отвечайте!

Мастерица и не спешила с ответом, погрузилась в глубокий сон, как после тяжёлого рабочего дня. Ей снился дом, семья, а затем – сырой грот, откуда хором тянулся говор древний. Двое покинули подземный сад, и только благоухающие розы, кивая по лёгкому ветру, провожали их.

Прошло время: дни, недели, месяцы, что сложились в года. Не выветрилась из памяти встреча с матерью бессмертного народа, как и образы древних воинов, что покой потомков стерегли. Уже успела мастерица попрощаться со всеми, кого в Некрополе знавала. Надарили щедрые Бессмертные диковинок и безделушек с мешок, и даже великий лич Сиенна Жжёная не оставила Ленну без внимания, выдав ей дневник для записей в крепком переплёте.

Ленна не могла оторваться от последней книги в библиотеке Бессмертных, и даже на заметки не хватало у девушки внимания. То был древний текст о Междумирье, о богах и их слугах, что обитают вне времени и места. Хозяин Всякой Плоти, Биланх, Трое Света, Одноглазый Слепой… Увидела Ленна там Смерти подробное описание и улыбнулась. «Перед глазами она ещё страшнее», – подумала она. Захлопнув последнюю книгу в библиотеке Краплака, дочь Регола негромко нарушила тишину:

– Свобода.

– Да?

Мастер Краплак, посиживая в кресле, поприветствовал достижение своей сожительницы неспешными хлопками. Незнакомцу они показались бы надменными, с издёвкой, но не Ленне. Та поклонилась библиотекарю.

– Спасибо, мастер Краплак. Вот и подошла к концу ваша коллекция.

– Сколько же лет прошло?

– Я не знала счёту времени. Но я управилась быстрее, чем Кирр, это точно! – Ленна засмеялась.

– Безусловно! Вы уже собрали пожитки?

– Да.

– Выпейте со мной перед дорогой!

Они сели, разлили вина на двоих. Разговор состоялся недолгий, но содержательный: эдакий экзамен на знание каждой книги, и по списку этому Краплак и Ленна бежали стремительно. Хранитель довольно кивал мастерицыному знанию, лишь иногда добавляя от себя малоизвестный факт или любопытную теорию.

– Я счастлив видеть столь образованного Смертного. Вы потрудились на славу, освоив всё, что здесь хранится. Голова не лопнет от таких-то знаний?

– Нет, вроде целая, – она комично коснулась своей макушки. – А должна?

Оба засмеялись.

– За время пребывания здесь вы стали мне другом, Ленна, – признался Бессмертный. – Пишите письма и правьте с вороном Виридиана. Буду ждать весточки от вас. Точно не хотите остаться?

– Я пробыла здесь достаточно, не могу более злоупотреблять вашим гостеприимством.

– Смертные бывают не по возрасту умны и обходительны, – он улыбался лишь тем, как произносил эти слова. – Что же, ступайте да тень свою с собой прихватите.

– Конечно. Она всегда со мной! – улыбнулась в ответ Ленна.

– Забавно, что жалкий клочок темноты, безвольно тянущийся за нами, не имеющий веса без фигуры, даже толком и не прячется. Подумайте об этом на досуге.

– Хорошо, – кивнула Ленна.

– О, мастерица, это я не вам… Вот…

Библиотекарь снял свой окуляр с черепа и вручил гостье.

– Пожалуйста, примите этот подарок в знак дружбы. Ваше зрение с возрастом ослабнет, не хочу, чтобы вы теряли возможность читать.

– Тогда я тоже вам кое-что подарю!

Ленна достала карту, купленную ещё в дороге. На ней нынче был детально проложен маршрут от Некрополя до ближайших городов и поселений, с пометками лёгкой рукой.

– Когда решитесь покинуть мраморные стены, возьмите её с собой. Я выучила эту карту наизусть, но, как по мне, она приносит удачу в дороге.

– Знаете, Ленна, я живу уже тысячи лет и вроде как тоже помню…

Краплак мгновенно утих в последних объятиях гостьи царства Бессмертных, легко похлопал мастерицу по спине.

– До свидания, Бессмертный.

– До свидания, Смертная.

Закинув за спину тяжёлую сумку, набитую записями и подарками от Бессмертных, Ленна поклонилась Краплаку и пошла к выходу. Клеть, как по велению чужой воли, отворилась. Ленна Стук поднималась на поверхность, погрузив взгляд в ладони.

– Ах, Ленна Стук! – затрубили кости. – Негодница, что сбежала от нашей матери! Я буду скучать по тебе.

– Мне тоже будет вас не хватать, мастер Виридиан.

Распахнулись врата перед Ленной. Рассветные солнца приветствовали заблудшую нежными лучами. Ленна сделала шаг, затем – ещё один. Виридиан выдал негромкий хор трубами своими: то были счастливые фанфары, символ окончания великой миссии. Пошла Ленна вприпрыжку, как малое дитя. Встала затем перед вылезшим в окошко Виридианом и поклонилась не только ему, а всей пирамиде.

– Что же будет дальше с твоей жизнью? – спросил страж напоследок.

– Я и мои сёстры создадим шедевры, а затем…

– А затем – увидим! Верно?

– Так точно, великий страж.

– Ох, славно! Никогда не возвращайтесь, пожалуйста!

Врата древних языков захлопнулись, Виридиан скрылся в своём оконце, напоследок дав короткую, но бодрую мелодию, полную надежды и силы. Так Ленна Стук покинула Северный Некрополь.

Путь близкий, да коварный. На юг – через деревни, мимо крепости Дол, что в недавнем бою была совсем разрушена и оставила после себя лишь груду дыма, затем Зимница, Двухглав… И Киррик.

Вернулась Ленна в родной дом. Встретил среднюю дочь отец, подпираясь клюкой. Лицо его покрылось морщинами глубокими, голосом он скрипел и тихо кашлял. Регол да Зань обняли хладную кровинушку свою с порога, да оба дар речи потеряли.

– Полголовы седая, сама бледна и холодна, как снег! – воскликнул старый Регол. – Что ж случилось-то с тобой, золотце моё? Извели тебя так неживые?

И снова затрещал разговорами дом Стук. Много знаний вынесла средняя сестра из обиталища Бессмертных, многим народу этому осталась обязана и многим за своё любопытство заплатила. Стал её ум шире стен и выше потолков любых. Заговорила она словами точными, науками всякими пропитанными, велела каждое это слово за собою записывать, чтоб всё детально схоронить пред возвращением Игны.

– Есть ли новость от неё, отец? – спросила Ленна.

Старик и Зань лишь замотали головами.

– О, я знаю, что она вернётся. Наверняка знаю.

Глубоко-глубоко под землёй, в городе мраморном, в опустевшей от разговоров библиотечной зале, тяжело вздохнул перед дорогой Бессмертный. Его шумный товарищ, гремящий наплечными сумками, громко возмущался:

– Как же ты долго! Не навсегда же уходим! Ещё вернёшься свои книжонки полистать.

– Да, мне просто надо собраться с мыслями.

– Карту на удачу взял?

– Да.

– Удача будет нашим козырем! Трепещите, Смертные: два великих бессмертных ума грядут! «Мой друг Краплак устал от книг, встал за порогом в тот же миг…» – наскоро запел Бессмертный.

– Заканчивай, Бордо. Я ещё успею устать от твоих стишков.

Желал тощий человек красных тонов во славу владыки потревожить древние могилы, что в глубинах избранной пещеры находились. За рекой зияла щель в поднятой людьми земле, немолодое деревце росло над ней, едва трогая темноту пещеры корнями. Но в воду алому убийце было не суждено вступить: та отгоняла его болью во всём теле, шипела на ладони чужая кожа, лишь появись того рука над водной гладью. Алый убийца беззлобно фыркнул – и пошёл прочь от святой обители.

До явления трёх из алой свиты оставалось девять лет.

ИГНА: часть первая

Пропала на годы Игна в Пыльном Пути. Караван, к которому прибилась старшая сестра походным мастером, с пути намеченного сбился, долго блуждал меж барханов, в страшных схватках с бурями редел и медленно гибнул под гневными солнцами. Чудные горбатые звери, на коих привыкли рассекать пустыни караванщики, один за другим теряли своих всадников, а затем дрожащими миражами растворялись меж песков. Товары сбрасывались с телег или менялись у кочевых народов на воду да хлебные крохи.

Вскоре целое племя разбойничье вышло за караваном, в одночасье нагнало и добило, оставив полдюжины мёртвых тел на съедение падальщикам. Троих выживших – включая Игну – забрали супротив воли, заковали в ржавые цепи и обрили. Сразу Игна кочевникам не приглянулась: говорила громко, характер показывала, не взвывала под ударами, как полагалось пленнику, а могла и вовсе дать сдачи. Бросить или прирезать было не с руки, ведь давно требовало племя себе кузнеца какого приволочь. Только вот как тень мастерицыну наездники увидали – так разом охнули да к вождю повели.

Вождь в колдунстве знатоком был, шаманским делом занимался и много чудного за жизнь долгую повидал. Обутый в сафьяновые сапоги, смуглый, закрытый татуировками по самую бритую голову, с косматой бородой и усами до груди, сидел он посредь боевых трофеев в своей огромной юрте. Он кивнул девушке, бросил горсть трав в пламя костра пред собой. Игна стояла прямо, как недовбитый гвоздь. Запястья её немели от кандалов.

– Имя! – вскрикнул вождь, чуть наклонившись к столбу огня.

Мастерица взглянула на цепи свои по рукам и ногам. Ржавчина осыпалась меж звеньев, но никакой силы не хватило б ей, чтобы неволю эту разорвать. «Стало быть, надо полагаться на ум», – решила она.

– Игна.

– Чья будешь?!

«Как прознают, чьей я крови, спросят с отца выкуп и продержат взаперти до возвращения домой. Так не пойдёт», – подумала Игна.

– Ничейная, – соврала она, – без роду, без имени росла, пока добрый кузнец за работу не поставил.

– Что ваять умеешь?

«Принизить свои навыки – значит прыгнуть в объятия смерти», – подумала Игна. – Прирежут за ненадобность иль чего страшнее».

– Клинки, инструмент всякий, гвозди да подковы, бронником подрабатывала, – заявила Игна. – Опыта у меня поболе, чем у ваших ремесленников.

– Цыц, ничтожество! Это! – гаркнул вождь, крючковатым пальцем указал на тень от Игны. – Будто кровью залита! Почему?

Уж стыдно было признаваться, по какой причине мрак позади мастерицы цвета алого. Игна процедила ответ, чтоб не проронить и лишнего слова:

– Часть договора с тёмными силами.

– Какими? – осторожно спросил вождь, косясь на красное пятно на полу его юрты.

Игна коварно улыбнулась.

– Очень, очень страшными. Весь талант мой от этой силы исходит, – соврала мастерски старшая сестра.

Наклонился вперёд вождь, лицом почти касаясь языков пламени. Глаза его, тонущие в морщинах, слегка увлажнились от жара. Сквозь огонь заговорил он тихо на демоновом наречии, достал из-за пазухи прут из Драконьей Гибели и зажал меж собственных ладоней. Металл пошёл искрами, не по воле рук своего владельца наклонился в сторону Игниной тени. Пламя костра перед ним раскололось пополам, обступило вытянутый прут и немедленно обратилось в алые тона. Старик удивлённо приподнял седую бровь, подался ещё ближе к Игне, чтобы лучше разглядеть чужое колдунство. Тень дёрнулась, протянулась до стен юрты, как от закатного солнца. Старик, вздрогнув всем телом, отступил, а костёр потух, оставшись холодными углями да лентой дыма.

– Так не должно быть, – полушёпотом признался вождь скорее самому себе. – Проклятие твоё молчит, не называет автора своего. Кто на тебя это наслал?

– Алый человек по имени Дэнда.

– Человек? Сомневаюсь! – неожиданно приободрился вождь. – Такая-то магия одному человеку не по зубам. Целый колдунский хор не создаст столь мощного сгустка.

– Он использовал каплю собственной крови и кинжал из того же металла, что ваш прут.

– Всего каплю? Да как же… – он почесал в голове. – Не демоново ли вместилище к тебе пришло?

– Быть может, и так. – Игна пожала плечами. – Так что коли меня или моих товарищей тронете, то…

– То что?.. – доля любопытства и страха слышалась в вопросе старика.

Решила Игна додумать за шамана, каждый образ страшный из сказок отцовских смешать и выдать за прописную истину.

– Из тени руки алые полезут, внутрь утащат, мучить тело и душу будут тысячи тысяч лет! – медленно протянула Игна, глаза выпучив. – А как солнце сядет, поселится в каждом тёмном углу по твари лютой-кровожадной и гнать будут весь ваш род до самого мирского края! – последние слова она почти прокричала.

Что-то сверкнуло в мастерицыной тени: не то осколок стеклянный, не то пропущенный юртой солнца след. Оттого Игнина выдумка получилась лишь ещё складнее. Попятился вождь, не скрывая ужаса, за посох взялся, трижды о землю стукнул, будто злого духа прибил – и погнал Игну из юрты, страшно ругаясь на языке пустыни. Ещё долго ходил он подле своего жилища с прутом в руках, размахивал им и всем к разговору с мастерицей причастным велел с теней собственных глаз не сводить.

За десять шагов после этого девушку всё племя обходило, косые взгляды бросало, работу доверяло редко и только по особой надобности. Давали воины сабли подлатать, а потом ночами с клинков глаз не сводили, всё думали: не явятся ли из темноты неведомы чудища да не порубят головы во сне? Пустила мастерица слушок, что никакой скакун и версты на её подковах не проскачет, если не уплачено ей после работы будет. Так в карманах пленницы осело золото да дорогие камни, хоть и хлопот прибавилось.

Пробыла Игна в плену почти год. Отпустить проклятую – стыдно, убить – боязно, а дальше держать – себе дороже, на чём и решили кочевники рабыню свою передать. Да не кому-нибудь: в империю послать в ящике крепком, в самый лютый из Высоких Домов щедрым подарком. Какой уважающий себя вельможа иль дворянин откажется от собственного кузнеца? Авось там и колдунство древнее порушат или прибьют на худой конец. Всем племенем решили, связали Игну по рукам и ногам, в ящик кое-как затолкали, флягу воды да корку хлеба вслед бросили, крышкой закрыли и отправили на повозке дрянной в далёкие дали.

Ну и дорога была! То жаром, то стужей сводило, а тело, могучее, но неволей скрюченное, немело и затекало. Вздрагивала от каждого камня иль неровности земли сухой телега, всё чаще мастерица встречала стены своего заточения то лбом, то спиной. За нуждой простецкой выпускал её извозчик, и в моменты свободы короткой разглядывала Игна за собой дорогу, чтоб путь домой запомнить – да было бы в этом хоть какого толку! Одна иссушенная земля тянулась до горизонта. Мастерица с трудом улыбалась собственной удаче: теперь доставят её к местной знати, где она и силу, и опыт сможет показать и до науки Гинна без труда доберётся.

Взглянула на третье утро старшая сестра в щель меж досок своей темницы – и отказалась поначалу глазам верить. Пустыня далеко позади едва жаром дрожала, и нынче росли вокруг леса, травой тронуты, холмы. Стучали мелкие камушки под копытами скакуна, волочащего за собой телегу. Вдоль самой дороги шли зелёные поля, тонущие в воде, и копошились в этих полях люди, не разгибая крепких спин.

– Уж достигли мы империи? – спросила Игна у кучера.

– Молчать, ведьма! – крикнул он, не оборачиваясь. – Ещё слово – и язык вон!

Только он своё сказал, так резко прервался. Отпустили тетиву, со свистом рассекла воздух стрела. Кочевник бросил поводья, схватился за шею и рухнул на дорогу, захлёбываясь собственной кровью. Ещё стрела – и тот замер недвижимо. Конь на дыбы встал, чуть телегу не опрокинувши, но неизвестный, выйдя из укрытия, принялся скакуна успокаивать. Пустил руку по гриве, в глаза взглянул, шепнул на ухо слово доброе – так кобыла и угомонилась. Настала тишина.

«Ладно, пора наружу – познакомиться», – решила Игна. Выгнула она изо всех сил спину, расправила плечи, как позволяли связанные руки, каждую мышцу свою напрягла до дрожи. Доски затрещали, покосились кто куда и под напором могучим лопнули. Освободилась Игна, вдохнула полной грудью – только и успела руками связанными замахать.

– Стой! – закричала она. – Я не с ним! Я против!

– Замри! – лучник доставал из колчана следующий снаряд. – Ни с места!

Стрелок был невысок и худо скроен, хоть и силы не лишён. Лицо закрыто тряпками, меж полос ткани смотрят глаза востока, как два полумесяца.

– А я не собираюсь убегать! Спасибо сказать хотела.

– Чего? – переспросил лучник.

– Спа-си-бо.

Игна не была до конца уверена в правильности собственных слов: имперский язык она учила, пока ходила с караваном, а тренировалась у кочевников лишь грубому их диалекту.

– Говоришь, как народ пустынь, – заметил неизвестный, – как бандит.

– Я год на них работала. – Мастерица старалась не встречаться взглядами с мертвецом на дороге. – Не по своей воле, – она кивнула путами. – И сам ты на головореза смахиваешь. Человека вот прикончил.

Стрелок, быстро взглянув на покойного, убрал лук за спину. Он было хотел что-то сказать, но лишь отмахнулся и медленно достал из-за пояса странного вида инструмент: серп с прямым углом меж рукоятью и острым лезвием, работы грубой, но верной.

– Это что, – Игна не без интереса рассматривала орудие, – коса такая малюсенькая?

Неизвестный ответа не дал, а лишь сблизился с мастерицей и перерезал той путы. Игна страшно новообретённой свободе обрадовалась, размяла пальцы до хруста, как пред хорошей работой, но руку жать не лезла – только кивнула спасителю.

– Ещё раз спасибо, – сказала она. – Меня зовут Игна. А тебя как?

– Нам пора. – Неизвестный вцепился в руку мастерицы и потащил за собой. – Если кто объявится на дороге, обоим несдобровать.

– Поняла. – Она вырвалась их хватки стрелка. – Сама пойду – не дура. Только это… – она показала пальцем на кобылу, – негоже лошадку вот так оставлять.

– И то верно.

Трое сошли с дороги, в чащу, полную звуков странных и незнакомых. Всё было дивное, иное: птицы, растения, даже цветастые рыбы, бегущие по своим делам в волнах речушки. Неизвестный шагал по лесу, как у себя дома. Шёл сквозь кусты и ветви, не потревожив ни единого листка, чего нельзя было сказать о его попутчиках.

– Далеко нам до Высокого Дома? – спросила мастерица.

– А тебя везли в Высокий Дом?

«Стоит ли сейчас всё выложить? Допустим, что да», – быстро решила Игна.

– Я – талантливый кузнец из Королевства. Наверное, бандиты подумали, что будет хорошей идеей подарить меня каким-нибудь вельможам.

– Ты говоришь об этом слишком спокойно, – заметил лучник. – Или рабовладельцы оставили в твоём уме настолько глубокий след?..

– Не то чтобы… Скорее наоборот. – Девушка ухмыльнулась, вспоминая.

– До Высокого Дома пешего пути – неделя. На лошади поскачешь – из седла выпадешь. В тебе нет сил, чтобы пройти такой путь.

– И куда же мы тогда идём?

– В мою деревню. Там останешься на какое-то время.

– Очень радушно с твоей стороны! – воскликнула девушка.

– Нет здесь никакого радушия. Будешь работать, чтобы расплатиться за крышу. Старейшина точно тебе дело найдёт, раз ты хорошим кузнецом зовёшься.

Шли трое недолго, да Игна всяко тропу обратно забыть успела. Прав был спаситель: тяжесть короткого пешего пути неприятно отдавалась в ногах, голова звенела по крепкому сну, а живот пустой скрутило люто. Звук, что донёсся из чрева мастерицы, рассмешил незнакомца. Он маску снял: чуть старше Игны оказался её спаситель. Волосы черны, как от угля, шрам чрез переносицу шёл длинной меткой когтя, молодая щетина едва тронула бледные щёки: давно дома не бывал леса знаток.

– На вот, – протянул он девушке свёрток, – перекуси пока.

– Спасибо… – Она чуть кивнула, принимая дар.

В свёртке из листа лежала плотная рисовая лепёшка с вяленым мясом. Пища без изысков, но невероятно вкусная и питательная на вид. Игна съела всё без остатка, только сам листок пожалела.

– Очень вкусно! – говорила она, дожёвывая.

– Это хорошо, что вкусно. Не скоро ты попробуешь что-нибудь иное. С дичью у меня в последнее время не ладится…

– Так ты охотник? Стоило догадаться.

Крохотной оказалась деревня, что выглянула на бродяг из-за леса. Каждый дом был здесь конструкции чудной: стояли жилища на тонких сваях, возвышаясь над зелёными полями и огородами, стены их собраны из пергамента на дощатом каркасе, а крыши – из крохотных глиняных плит, подбитых друг к дружке явно мастерской рукой. По углам деревни скрипели по песне ветра вышки, с которых поглядывали по сторонам стражники. Один из них что-то крикнул троице и жестом подозвал к себе. Вся деревня жизнью кипела: кто в поле работал, кто инструмент точил, кто шляпы смешные плёл. Игна вспомнила родной город – и тут же лицом помрачнела. Незнакомец, пройдя мимо барышни в годах, что-то шепнул ей, передал поводья и оставил с лошадью.

– Добро пожаловать в Валюдэ, – спаситель рукой провёл по картине деревенской жизни. – Бездельников здесь не жалуют, работой живём и дышим.

– Знакомо…

Поравнялись они с вышкой и задрали головы к грубому, хриплому гласу:

– Эй! Кого ты там привёл, Бузула? – сверкнул палец, покрытый железными пластинками.

– Это рабыня, её везли в Высокий Дом! – крикнул охотник. – Перехватил у бандитов! Говорит, что она работала у них кузнецом!

– Лишний рот кормить – не дело! Пусть до Высокого Дома и топает!

– Я пригожусь! – вступилась за себя мастерица. – Я как за наковальню встану, так вы все охнете!

– Ну, раз ремеслом промышляешь!.. Бузула, веди её к старейшине, глаз не спускай!

– Хорошо!

Дом старейшины стоял посредь деревни, к площади крохотной лицом своим, был широк и светел, хоть материалом иль рукой зодчего не отличался от остальных. По лестнице поднялись Бузула и Игна, встали пред входом и поклонились силуэту, что за дверью уже поджидал. «Новости здесь быстрее стрел летят», – приметила для себя Игна.

Раскрылись створки хлопчатые, и предстала перед мастерицей старуха столетняя, высокая и тощая, взглядом крепка и жива, в платье сером и прямом. Держалась женщина на трости деревянной из сучья крепкого, смерила гостью из-за пустыни взглядом мудрым, но добрым, и повела за собой, кивком клюки оставив Бузула за дверью.

– Присядь, выдохни, – сказала старейшина мастерице. – Лица на тебе нет. Неужто старость ныне так пугает?

– Нет, нет-нет-нет, что вы! – замотала головой Игна. – Просто…

Посредь комнаты блестел лаком стол на коротких ножках, по каждую грань которого лежали на полу коврики. Старейшина присела напротив, подобрав ноги, и кивком велела за собою повторить. Игна кое-как уселась, по усталости едва поймав баланс.

– Чаю будешь?

– Да, спасибо.

Было здесь так чисто, так аккуратно и свежо, что Игна невольно сравнила себя с пятном посредь белого листа. Осталось за ней что-то неприятное, как песок в башмаках или ещё ноющие от пут запястья… Тогда краем уха зацепилась она за звук, что издал потоком скромным чайничек о блюдце. То была мелодия спокойствия, перекрывающая говор за окном и тревожные мысли в голове. Мастерица облегчённо вздохнула и взяла полное блюдце.

Забыла Игна вкус чайный, пока посредь пустынь ковала, но сей не знала вовсе. В нём запахов чужих немерено, но каждый нечто знакомое в мастерице пробуждал. Цветы, что сохли вместе с листьями чая, касание солнечных лучей, неволя долгая в глиняных горшках. Одним глотком без капли жадности осушила Игна посуду в руках и поставила на столик. Старейшина, разделив содержимое чайничка, тоже утолила жажду, хоть и не так скоро.

– Великолепный чай! – поклонилась Игна. – Спасибо!

– Успела ли насладиться вкусом, гостья из Королевства?

– Да, конечно! – искренние слова.

– Хорошо. Раз мы с тобою отпили, то пора бы и представиться. Я Лаи, старейшина деревни Валюдэ. Как тебя звать?

– Игна Стук, дочь кузнеца из города Киррик.

– Что стоит возле трёх рек? – вспомнила старейшина. – Это же твердыня ремесленников! Даже в наших краях известен Киррик. Зачем же ты так далеко забралась, Игна?

«Не ври ей, – внутренний голос твердил, – оставь ложь в пустыне».

– Я… Сложно сказать… – мастерица подбирала слова. – Я ищу мастерство, коим владел кузнец Гинн. Направилась в империю с торговым караваном…

– …Но вы попали к кочевникам, большую часть каравана перебили, – продолжила за Игну Лаи, – ты жила в кандалах, пока тебя продать не решили. Но по дороге в Высокий Дом тебя перехватил Бузула.

Замолкла мастерица, уж нечего даже добавить.

– Ты удивительно много знаешь обо мне, – наконец сказала мастерица тише обычного.

– Просто не ты первая, кого чуть не переварил Пыльный Путь, – с горечью в голосе призналась старейшина. – Ещё по молодости своей я работорговцев на границе губила. И я искренне рада, что ты осталась жива и невредима.

– Всё благодаря Бузула – его усилиями я пред вами. – Девушка кивнула на дверь, за которой терпеливо стоял охотник. – Я хочу остаться здесь на какое-то время, прежде чем продолжить путь. Если есть в вашей деревне кузнец, я готова с ним работать за еду и крышу над головой. Я припрятала немного денег… – она коснулась кошелька, подшитого к рубахе у подмышки.

– Но готов ли он работать с тобой? – без тени насмешки спросила Лаи. – Хиду, наш над железом мастер, талантлив, но характер у него… – она, улыбаясь, замотала головой. – Я своё «добро» даю, но решение принимает он.

– А коль не согласится?..

– На сильные плечи всегда работа найдётся, не переживай. – Старейшина вновь улыбнулась. – Ступайте к Хиду. Вечером расскажешь, как состоялась встреча.

– Спасибо, Лаи.

– Пока что не за что, Игна.

Вышла мастерица к Бузула, тот коротко кивнул.

– Пожалуйста, отведи меня к Хиду.

Охотник поморщился.

– Всё-таки послали тебя к нему, да? Не завидую.

– А что с ним такое-то? Сквернослов? Пьяница? Женщин недолюбливает?

– Лучше один раз увидеть, – бросил охотник и велел пойти за ним.

Игне нравилось в деревне. Чувство, присущее каждому страннику в чужой земле, постепенно уходило. Люди, что встречали девушку, улыбались ей. Была то лишь вежливость или искренняя радость новому лицу, Игна оставалась в некотором замешательстве. К её счастью, далеко не всем присутствие мастерицы было по духу.

– Проклятие, откуда такая вонь? – заворчал обитатель высокой мастерской, что стояла на самом краю деревни. – Кто-то бросил труп мне на пороге?

То было не строение: нагромождение глины, кирпича и камня, живое лишь паутиной дымоходов да подпорками из грубых поленьев. Кузня Хиду будто намеревалась оторваться от земли и сбежать прочь из деревни, но под собственным весом даже сдвинуться не могла. И дверь – массивная, злая, покосившаяся без ухода столько раз, что даже вроде на место встала.

– Это Бузула и гостья! – представил обоих охотник. – Открывай, ворчун!

– О, гостья? Это от неё так несёт или от тебя?

Игна нюхом быстро коснулась собственных подмышек. Несло всё-таки от неё.

Дверь, поддавшись не руке, а крепкому плечу кузнеца, распахнулась. То был невысокий полноватый мужичок в годах, с лысой головой и коротко стриженной бородёнкой не без седых волос. Фартук из грубой кожи с трудом обхватывал его широкий живот, руками гулял кузнец по собственным карманам скорее от безделья, нежели в поисках чего-то. Левая нога ниже колена переходила в протез, вытесанный из светлого, крепкого дерева. Время дало несколько трещин, делящих меж собой лакированные волокна. Внутри протеза сидел металлический прут. «Калека. Войну какую пережил иль за работой повредился?» – предположила Игна.

– Перестань пялиться на мою ногу, дылда, – оставил Хиду замечание мастерице. – Чего ты хотел, Бузула? Опять серп попортил, да? Давай сюда, к концу недели починю.

– Нет, Хиду. Я тебе подмастерье привёл. Игной звать. Она из Королевства.

Кузнец смерил девушку взглядом: настала его очередь присматриваться да подозревать. Наклонил голову набок, громко принюхался лишь затем, чтоб показательно сморщиться.

– Здоровая ты, Игна. Чем так кормят в Королевстве, чтоб этакую детину вырастить?

– Кормят явно не хуже, чем здесь, – быстро ответила мастерица.

Хиду ненадолго помрачнел, чтоб после ухмыльнуться. Затем за спины гостей посмотрел подозрительно, будто шпиона средь деревенских выискивал, и поманил Игну и Бузула внутрь, чтоб за ними дверь свою кривую не с первого раза наглухо закрыть.

Мастерская в тусклом свете умирающего горна была полна инструмента всякого, да лежащего без дела: в пыли ждали своего часа молоты и молоточки, свёрла разные, клещи. Возле горна валялись изделия разные, то ли недоделанные, то ли неудавшиеся. Колода столетняя, на первый взгляд неподъёмная, своё место под наковальней давно сестре младшей уступила да стояла в углу, как провинившаяся. Большой деревянный шкаф, что раньше был красив и светел, сейчас более напоминал неуместно широкий гроб, поскрипывающий потерявшей петлю дверцей. Возле одной из ножек валялись тарелки и недопитая бутыль. «Явно мы его не от работы отвлекли», – заключила Игна.

– И хоть здоровая ты в плечах и росте, явно исхудала, – продолжил кузнец. – Кормили плохо, запястья уставшие, на солнце долго не бывавшие… Рабыня, значит. Такого помощника, что меня ночью придушит и сбежит, мне не надо.

– Нет! – Бузула сделал шаг вперёд, как если бы собрался защитить мастерицу от угрозы. – Я спас её. Хочет она свой путь в глубь империи продолжить. Ей надо пожить в деревне немного, сил набраться.

– Я готова трудиться день и ночь, – вступилась за себя Игна. – Дай мне кузню, и я вам такое сделаю!..

– Разбежалась, дылда! – прервал обоих вскриком Хиду. – Сейчас я тебе и кузню дам, и заказы все доверю, и кровать тёплую уступлю, а сам дверь подпирать по ночам буду. Чего вообще человек северный забыл на востоке? На заработки идёшь? Не поверю… Так зачем пожаловала?

– Великий долг обязал меня отправиться в ваши земли, чтобы Гинна мастерство освоить. Человек, что ковать умел без молота…

– «И раскалять без огня»? – подхватил фальшиво Хиду.

– Верно! Верно, мастер! – Игна счастливо закивала.

– Да чушь всё это. Детская сказка, не более того, – отмахнулся Хиду и заковылял к шкафу. – А теперь брысь отсюда оба, у меня дел по горло. Скажи старейшине, что мне подмастерье не нужен. Особенно в бегах, ещё и за выдумкой какой-то…

Кому угодно было адресовано сие движение кисти, полное пренебрежения, но явно не Игне. Она стояла, как недовбитый гвоздь, не спеша покидать кузню. Напротив, мастерица ещё раз рассмотрела всё, что её окружало, особенно внимание собственное уделив рукам Хиду. Прикинула в уме то, чем успела разжиться в общении со старейшиной, и сказала холодно:

– Молоты и клещи у тебя без дела лежат, пыль копят. Рукава подпалены, но на коже ожогов не видать. Иль заусенца, иль шрама. Мои руки, руки моих сестёр и отца моего памяти о неудачах полны, а твои нетронуты. – Пальцами прошлась она по каждой метке на руках, что оставила за собой тяжёлая работа. – Как дело своё ведёшь, инструмента не трогая и боли не зная? Ты либо бездарь, либо колдун, хотя обоих здесь не жалуют. И работаешь хорошо, раз инструмент к тебе попорченный тащат да денег на выпивку хватает. Не утаивай, старик: ты Гиннову тайну знаешь, просто делиться не хочешь!

Хиду слушал это, брови крепко сведя. Глаза его – аватары гнева, наглости такой ещё в жизни не видавшие.

– Оставь нас, Бузула, – процедил кузнец. – Дальше сами поговорим.

– Ты уверен?

Огнём под бровями сверкнул он на парня, чтоб тот более глупых вопросов не задавал.

– Что смогу ей в случае чего по голове постучать? Да, определённо. – Он вновь посмотрел на Игну. – Но нам не драться – нам слова говорить. Свободен.

Вышел Бузула из кузни, и закрыл за ним Хиду дверь, ставнями хилыми прикрыв и для пущей надёжности за ручку подёргав. Убедившись в крепости конструкции, уселся он на скамью возле самого тёмного угла мастерской, ногу свою деревянную отстегнул и начал в ней голыми руками ковыряться.

– Экая девка! – беззлобно воскликнул он. – По виду ничего, кроме силы, не знаешь, а глаза на месте, и в голове водится отнюдь не ветер. Сразу видно: дочь не единственная, да ещё и старшая. Ладно, дылда, правда твоя. Освоил я эту технику, что мне отец оставил вместо крыши над головой, – признался он на тяжёлом выдохе. – Но учить тебя я не стану.

Игна подняла брови.

– Почему? Денег тебе дать, что ли? У меня ещё водится. Поработать на тебя, доверия и уважения твоего заслужить? Так дай мне работу, Хиду. – Она сделала шаг вперёд. – Только научи меня.

– Кто ты такая, чтоб тебя учить? Я тебе должен что-то? Давать работу? Брать твоё золото? – посыпался вопросами хитрыми мастер. – Ты – чужестранка, твои намерения для меня неизвестны. Быть может, сбережения свои, что неким чудом смогла в рабстве собрать, силой отняла, украла, отрезала вместе с пальцами их прошлых обладателей? – предположил он, взглянув недобро из-под бровей густых. – Быть может, ты кровожадна и пороками выедена и Гинновы техники использовать будешь не в труду, а в кровопролитии?

– Я – такой же ремесленник, как и ты, – ответила Игна. – Моя семья честным трудом на жизнь зарабатывает. Коль я старшая, то и пример сёстры мои с меня берут, а плохому учить я не собираюсь. – Она помолчала, чтоб лучше подобрать слова. – А если ты меч сковал так, как Гинн завещал, частью ли кровопролития стала его техника?

Хиду замер, как в присутствии ядовитого змея. Мысль затаилась в его голове, но озвучивать её кузнец не пожелал.

– Вот именно, что нет, – Игна ответила за Хиду. – Нет в мире ещё такого оружия, за существование которого стоит винить его создателя. Как и нет смысла надеяться, что только мечом человек человека убивает.

Хиду, протез отставив, молча смотрел на мастерицу. Человек, явно к долгим спорам не привыкший, только на известность тяжёлого своего характера уповающий, был ныне в бою словесном разгромлен, но снова себе не позволил бы в этом признаться – гордость давно ему язык тугим узлом связала. Уставился он не на Игну, а куда-то сквозь неё, подобно мёртвоглазому Улуладу, что-то прошептал губами сухими: не ругательство, не молитва, а будто слова кого-то другого. Девушка лишь терпеливо стояла в ожидании продолжения.

– Ладно, – наконец, буркнул Хиду. – Ты меня утомила. Вот тебе заданьице. В углу колоду старую видишь? В неё гвоздь вбей. Без инструмента. Справишься – работу дам, обучать начну. А коли нет – пойдёшь с глаз моих вон.

Покопался он в кармане нагрудном, вытянул гвоздь кованый с шляпкой плоской и в руки Игне подкинул. Поймала мастерица изделие, взглядом опытным быстро оценила и лишь сказала:

– Я тебя за язык не тянула.

Игна гвоздь взвесила, по шляпке пальцем поскребла. Уголок губ её едва дёрнулся. Поставила мастерица гвоздь на пол шляпкой вниз, несколько раз тронула, точку веса подбирая. Хиду бровь приподнял, а когда Игна к углу за колодой старой уже пошла, руки потирая, сообразил и крикнул:

– Даже не думай!

Мастерица колодой вековой размахнулась – и как вдарила по гвоздю! Весь дом скрипом охнул, где-то попадал инструмент кузнечный, Хиду за грудь взялся в ужасе и чуть не рухнул со скамьи.

– Что ж ты делаешь, окаянная?

Игна подняла колоду, шляпку гвоздя в древесине утопленную показала и улыбнулась:

– Заданьице твоё оказалось простым. Ты ждал моего испуга? Споров? Я – Стук, и пришла я сюда затем, чтобы выполнить задание поважнее и пострашнее. Скоро демоны вновь явятся, и человечество должно быть к этому готово.

– Это громкие слова, Игна.

– Мне поведали об их возвращении твари могущественные. Моя тень осталась багряной после встречи с ними.

Взглянул впервые на тень мастерицыну Хиду – и помянул дурным словом всех, на ком мир грешной стоит. С неким сожалением посмотрел он на проклятую девушку.

– Не захочешь учить меня – и я уйду, – продолжила она, не ища к себе чужой жалости, – тогда на твоей совести будет моя неудача. Я готова не спать, не есть – лишь учиться. Пусть глупее иль грубее я сестёр своих, подвести их и всё человечество не могу. Империю вашу протопчу от края до края, откланяюсь всем Высоким Домам, но домой в Киррик без знания не вернусь.

Хиду не спешил отвечать, а лишь ногу деревянную на место поставил, встал со скамьи и захромал к горну. Из кармана бросил он на угли щепотку чего-то, что могло напомнить Игне костную муку. Пламя едва затухло, а после разгорелось светом чужим: всеми красками переливались его языки, сияли, как драгоценные камни. Достал мастер из-под груды пластин и лезвий прутик металлический, кинул посредь огня и удалился к шкафу. «Не фокусом же удивить меня хочет?» – спросила у себя мастерица. Хиду захлопал дверцами и выдвижными ящиками в поисках невесть чего.

– Не спеши отправляться к Высоким Домам, Игна, – произнёс Хиду. – Там тебя некому будет учить. Позор висит над золотыми крышами, две сотни лет одиннадцать семей боятся гнева своих предков… Что ты знаешь о металле искр? – резко его тон стал живее.

– О Драконьей Гибели говоришь?

– Какое мерзкое вы дали ему название! – с отвращением бросил Хиду. – Не металл драконов убил, а проклятые боги, что его наслали. Помни об этом, пока находишься здесь, и зови этот металл «железом духа».

– Хорошо.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил кузнец.

– Железо духа используют, чтобы магию испускать. Свою волю диктовать языком междумировым. Это всё, что я знаю: магия мне чужда и не ясна.

– Но даже ты, колдунство не использующая, можешь провести чувство чрез такое железо. Попробуй.

Протянул мастер металлический шарик. Одного его отблеска хватило, чтоб признать в нём колдуново железо. Взвесила девушка сферу в руке, поглядела на неё со всех гладких сторон и попробовала направить вовнутрь что-то простое, понятное. Тоска по дому, вырвавшись с её пальцев, заискрилась по шарику, будто искала себе дорогу, а затем укусила Игну за палец, с болью растворившись в её теле.

– Коль знала бы ты наречие демоново, прозванное «словами зла» не просто так, то смогла бы приказать этому чувству воспламениться иль обратиться в ядовитую желчь. Тот, кто принёс вам, жителям Севера, знание о магии, – настоящий подонок… Но истинная сила заклинания не в словах гадких лежит, а в той самой стихии, что идёт от твоей души. Понимаешь?

– Едва ли, – честно призналась Игна.

– Гинн последовал племенным обычаям старых народов. Те ещё тысячи лет назад знали, какой силой обладает истинный владыка этого и всяких иных миров – человек.

Кузнец вернул себе сферу. Он сжал её меж пальцев, пустил по ней что-то глубокое, личное, будь то горечь утраты, затаённая обида иль полузабытое счастье.

– Север извратил понятие той силы, коей владеет человечество. Намешал в ней такой дряни, что извращает и разум, и душу. Узри, Игна, что есть сила человека!

Сжав в кулаке сферу, второй рукой он схватился за раскалённый прут, даже бровью не поведя. Металл сиял, как золото закатного неба, и вовсе не знал никаких пределов. «Прут тоже из колдунова железа, но он смог раскалить его!» – поняла Игна по чудному свету металла. Мастер занёс кулак над заготовкой…

И вдарил по ней с такой скоростью, с такой частотой, что вскоре прут стал обращаться в полосу. Свет молний тянулся по мышцам под кожей, сковывал костяшки пальцев, что с каждым ударом будто вбирали в себя тепло колдунова железа. «Ему не должно хватить веса, силы…» – думала Игна, неспособная даже моргнуть в присутствии столь чудесной техники. Прошёлся мастер по пруту от края до края, сотрясая наковальню свою, а после металлический лист получившийся в воду опустил и там держал, покуда не ушла температура.

– Теперь его возьми! Сломать попробуй! – велел Хиду.

Но полоса в могучих руках Игны лишь чуть гнулась, как велено добротному мечу. «Совсем не то, что знахаря гвоздь!» – девушку осенило. Её глаза вздрогнули слезами искреннего восторга. Не знала дочь Регола, что в руке обычной могло уместиться столько скорости и мощи!

– Так на самом деле куётся колдуново железо, Игна Стук! Так ковал Гинн, так ковали мои предки, так кую я! И так будешь ковать и ты, дылда из-за пустыни!

– Да! Да! Да! – счастливо она закричала. – Вот это сила! Вот оно – великое знание!

– Но сначала… – он снова поморщился. – Иди умойся.

ИГНА: часть вторая

– Дылда! – рявкнул мастер своей ученице. – Ещё жару добавь!

– Не командуй! – ответила Игна, руками вцепившись в меха. – Но жару всё равно добавлю!

Работали кузнецы Севера и Востока, в фартуках тяжёлых и толстых, в масках, углём особым набитым, с сыродутной печью, бурлящей внутри металлами вместе с грязью и песком. Не впервой Игна за годы прошедшие бралась за такую работу, но каждый раз в ней пробуждалось невероятное рвение, как будто всё было в новинку. Громоздкостью своей, как гроб для великана, вмещать в себе печь должна металла столько, что хватило бы на армию. Но земля близ границы с пустыней была скупа своими недрами и железа давала с большой неохотой. Копали и били рабочие твердь имперскую, чтоб оставался у деревень металл, в коем необходимость всегда оставалась.

Хиду уже даже ногой деревянной чуял жар невероятный. Потирая лоб мокрой тряпкой, он всё считал мгновения, чтоб железо не попортить. Игна же чуть ли не посредь огня стояла, времени не наблюдала вовсе: лишь по печи постукивала тут и там прутом калёным, будто ответа от металла ожидая.

– Хорошо! – крикнул Хиду. – Сейчас добавь пыли искрящейся! Руками только не лезь!

– Это шутка такая иль след старости на уме твоём? – спросила Игна, едва себя слыша. – Можешь не отвечать!

Хватом длинным подхватила Игна горшок со смесью особой, над печью выставила и сразу всё его содержимое в бурлящий металл пустила, дыхание задержав. Искры полетели туда-сюда, беззлобные и пустые.

– Сейчас крышка будет!

Взялся Хиду за канат, что хитрой сетью над гробом-горном держал массивную плиту, от стойки отвязал и начал медленно её спускать. Заскрипели верёвки по шкивам, отрывками поползла вниз крышка. Ухватился Хиду неудачно, вся конструкция его за руку дёрнула, так что чуть кузнец от пола не оторвался. Игна тотчас канат за хвост поймала и до конца дело довела, не оставив учителю ни единого унизительного словца или хотя бы взгляда. Покончив с плитой, мастерица смахнула пот со лба.

– Теперь пусть огонёк задохнётся, а мы пообедаем, – решила за обоих девушка.

– Исключено. Ждём, как жар спадёт, и сразу железо на волю: пусть подышит заместо огня.

Игна кивнула неохотно: мериться опытом казалось дурной затеей.

– Согласна. Но угощаешь сегодня ты, мастер, – беззлобно улыбнулась девушка.

Мастер свёл брови, но сразу после чуть кивнул. Игна оказалась ему во всех делах кузнечных помощницей добросовестной, и в работе была она чуть ли не усидчивей, чем в учёбе. Когда уж силы мастера не хватало, являлась тотчас огневолосая скала, только пальцы разминала – и сразу за дело. Где заточить, где перековать, где разобрать и собрать снова, а коль работы в кузне не было, то к деревенским на помощь шла: поленьев для старухи поколоть, детвору отцовской сказкой увлечь, крышу прохудившуюся подлатать, да так, чтоб не свалиться. С Реголом Хиду знаком был лишь по Игниным рассказам, но при всяком случае в мыслях с глубокой благодарностью к нему обращался: «Хорошего мастера воспитал, мужик, всех наших дел наследница». Едва ли Хиду способен был похвалить кого-то вслух: злополучная гордыня с годами только укоренилась в грубом кузнеце, повязав язык.

Как поутихла печь, оставив одно тихое бормотание, в дверь мастерской постучали.

– Стой снаружи, Бузула! А то сваришься! – рявкнул Хиду скорее кривому косяку, нежели чем охотнику, затем с рожей довольной и хитрой к мастерице повернулся. – Слышишь, Игна: друг твой притопал!.. – заговорщически прошептал он.

Игна не слышала и не слушала: пыталась руку на гроб горячий возложить иль на расстоянии удержать. Почувствовать она хотела вновь, как раскалённый металл на пальцах оживает. Страшную привычку заработала дочь Регола, Гинновому искусству обучаясь, и за годы жизни здесь несколько ожогов успела получить. Чему рада была мастерица, так это возросшей к высоким температурам устойчивости: не боялась она более ни жестоких солнц, ни жара кузни. То был след техники древней, что на себе и Хиду носил.

– Может, возьмём чего скуём сразу? Уж руки чешутся…

– Свой инструмент тебе не дам: бери только тот, что на полках стоит.

– Хиду, жадности твоей не видно края, – мастерица скрестила руки.

– То не жадность, а здравый смысл, – скоро поправил её старик. – Кто мне молот давеча попортил?

– Он был попорчен в тот момент, как ты его сковал!

Инструмент из Драконьей Гибели стоил десятка простых молотков да клещей. Хранились в шкафу они от чужих взглядов поодаль, и работать над всяким другим металлом предпочитал Хиду только ими, остальные держа вида ради и отвода любопытных глаз для. Молоты такие, что в руках правильных были то тяжелы, то легки, то грубы, то нежны, давали простор работ невероятный. Коль не владел кузнец какой мастерством Гинна, то даже железо искр таким орудием мог бы подчинить. Любой боёк следы пальцев Хиду на себе держал, как глиняная скульптура. С недавних пор остался на инструменте след и Игны.

Постояв ещё какое-то время, кузнецы кивнули друг другу: пора гроб металла бить-разбивать! Подтянули крышку к потолку мастера, привязали в несколько узлов, чтоб кому голову не проломить. Нутро печи ещё жаром дышало, но куда скромней. Даже взглянуть на него можно было, коль бровей не жалко. Взялась Игна за грубый молот, размахнулась хорошенько, удар нанесла по самому ребру и кружево трещин в глине сплела. «Больше бить нельзя – плюнет жаром гадина», – остановилась Игна и инструмент отложила в угол. Как начала осыпаться печка, так вспомнила Игна, сколько часов ушло на то, чтоб её слепить, и сколько дней после, чтоб в солнечных лучах застыла.

– Вот не жалко тебе столько глины изводить? – спросила она интереса ради.

– А это много? – удивился Хиду. – «Империя стоит на глине и драконьих костях», дылда, – тут же припомнил он старую поговорку. – Только почему-то первое гораздо дешевле, чем второе…

Глина осыпалась, а меж осколков показался, ещё накалом светясь, металл. То было железо, выплавленное из жадной земли, на первый взгляд чистое и добротное – хоть сейчас же куй из него мечи-топоры.

– Выглядит отменно! – довольно произнесла Игна.

– Поди не слопай, дылда. Увы, но достойного материала здесь мало. – Хиду тяжело вздохнул. – Мы выжгли всё лишнее, но хорошего железа на краю империи не водится. Хуже, наверное, только на островах…

– А где же тогда у вас водится хорошее железо?

– В глубинах империи. – Мастер кивнул в сторону, будто показывая дорогу прямо до златой столицы. – В шахтах сидит, средь грубых пород прячется, кирку добротную по себе ждёт.

– А колдуново железо?

– А это, как я уже тебе говорил, тайна даже для меня. Мне обрезков его от отца досталось, часть я выкупил у караванщиков…

– …Или выиграл в лон у бродячего знахаря… – тут же добавила Игна.

– Припоминаешь так, будто мне за это должно быть стыдно! – Он сплюнул, вспоминая вкус дрянной выпивки из Королевства. – Дальше помнишь, что делать?

– «Выбери только то, что нужно. Самое лучшее. Средь дряни вытяни кусок, что станет разить наповал. И ещё один. Смешай слоями плотными, друг за другом, вновь и вновь, пока они не станут едины, как волны в океане», – повторила урок Хиду мастерица слово в слово. – Всё ещё сомневаешься в памяти моей, старик? Иль сам забыл?

– Ай, я проголодался. – Хиду махнул рукой и на ученицу свою, и на свежее железо. – Пойдём поедим. Бузула дождался, – направился Хиду, чуть хромая, к двери.

– Только заплати ему.

– Так если денег не берёт воздыхатель твой? – поинтересовался Хиду, не сдерживая улыбки.

– Не воздыхатель, это раз. Деньги возьмёт, если ты ему их дашь, это два.

– Хорошо-хорошо…

Бузула дожидался мастеров, усевшись на сухой траве напротив входа. Время было ближе к вечеру, и охотник, что добычу уже продать успел, совсем без сил остался. Сума наплечная набита плотно, в руках – свежий кусок мяса в пергаменте, как знак мастерства и щедрости. «Лучший нам оставил, во даёт», – улыбнулась Игна.

– Ну, здравствуй, Бузула! – крепко поприветствовала дочь Регола вытянувшегося товарища. – Как дела твои?

– Здравствуйте, мастера. – Он поклонился. – Не так хорошо, как бы хотелось: зверь из леса куда-то подевался сегодня. Кажись, к грозе лютой иль чего страшней.

– Да будет тебе! – Игна кивнула чистому небу, подняв глаза. – Ни тучки нет, для доброй встречи самое то! А мы вот железа наделали, поутру за работу сядем.

– …Иль не поутру, у меня спина вся ноет, – произнёс Хиду, приняв мяса кусок. – Я в дом вернусь за чайником. Всё там же, на опушке, верно?

– Да, старик. И деньгу не забудь!

– Да будет, Игна… – тихо сказал Бузула.

– Вовсе нет: разбаловали мы скрягу! Хиду, расплатись, или я сама в карман тебе полезу!

– Добро, добро, – отмахнулся кузнец и удалился в мастерскую.

Двое шли к заветному месту, обсуждая всякие бытовые пустяки. Хоть раз в неделю троица давно знакомая собиралась за деревней, близ самого леса: и пение птиц услышать, и вести обсудить, и посмеяться громко, и даже историю страшную прошептать, тенью играя. Много таких вечеров прошло, много озвучено историй при пламени языках. О войнах, о династиях, об Одиннадцати Домах, об императоре, что от Смерти прячется за драконьими костями. Хиду знавал о мире больше, чем следовало бы, и молодёжь просвещал очень осторожно.

– А сёстры твои, думаешь, чем сейчас заняты? – поинтересовался охотник. – Прости, если…

– Всё хорошо, – беззлобно перебила Игна. – Да знаю я наверняка: Ленна небось из книжек не вылазит, а Зань – если не дурью мается – с металлом возится, да всё равно дурачится. Она совсем не глупа, но иногда уж сильно злится, коль чего не выходит, и совсем отказывается думать. Но без неё совсем не так металл куётся! – Она засмеялась, вспоминая младшую свою.

– Хотел бы я взглянуть на вашу совместную работу! – произнёс Бузула.

– И взглянешь обязательно, – слова её были честны. – Как с делом одним разберёмся по моём возвращении, найду способ тебя уведомить. Дом Стуков всегда рад гостям. Дам лишь совет: с караванами худыми не ходи, а то сам знаешь… – скорая улыбка на её лице чуть отразила внутреннюю горечь.

– Спасибо. – Бузула чуть покраснел: редко охотника звали в чужой дом. – Скажи, Игна…

– Да?

– Ты скучаешь по своей семье?

Игна Стук задумалась крепко. В работе нелёгкой мысль тяжёлая не приходит, унынию нет места средь труда и знания. Пыталась передать весточку дочь отцу, да тщетно было: караваны ходили мимо деревни редко, и путь их совсем не мимо Киррика лежал. Ложные Короны из последних сил тряслись, не брезгуя торговцев грабежами.

– Скучаю, конечно… – призналась мастерица. – Но я знаю, что с ними всё в порядке.

– Это вас так сильно связывает проклятие? – он указал на алую тень.

– Что? – девушка сначала не поняла вопроса. – Нет! Эта штука только плетётся за мной, как и положено тени. Зань и Ленна – мои родные сёстры. В них я уверена, как в себе. Мы трое очень похожи не только лицом, знаешь ли.

– Верю, – кивнул Бузула.

– Мы – род Стук, дети своих отца и матери. Но не кровью мы сильны. В нас силён дух, хоть и в каждой он говорит иначе. Средней достался острый ум, поместивший в себя все тайны нашего ремесла, младшей – столь тонкое чувство, что ей даже на металл не надо смотреть, а вот мне – лишь грубая сила. – Она подумала и быстро добавила: – Я не жалуюсь, между прочим. Так что раз я до сих пор жива и невредима, то и сестрички мои – тем более. Быть может, и домой они уже вернулись…

– А отец?

– Отец ждёт нас, – искренней тоскою вздрогнул голос Игны. – Я знаю, как тяжело он вздыхает по вечерам, как мокры глаза под седыми бровями. Но он ждёт и, поверь мне, дождётся.

– Снова верю, – чуть улыбнулся Бузула уголками губ.

Достигнув места, быстро развели товарищи костёр. Пока грыз огонь угли да сухие ветки, двое ковёр достали, расстелили по траве, уселись и принялись Хиду ждать, прислушиваясь к лесу. Научил охотник кузнеца ловить кратчайшие звуки, что нёс ветер, и тут же читать, как книгу: где хищник ступит, где птенец матерь свою приветствует, где роются букашки.

– Что до уха твоего доходит? – поинтересовался Бузула.

Совсем освободилась мастерица от раздумий разных. Дыханье держала ровное, пальцами земли коснулась, чтоб дрожание её не упустить.

– Я речку слышу, – прошептала Игна, – недалеко, совсем близко, мы там бывали. Шана, – так звали угрюмого рыболова, – держит удочку, что-то насвистывает, рыбу пугает. На юг от него идут, чуть пьяные, Галау с Луху.

– Всё шляются братья-бездельники! – возмутился Бузула.

– Не говори так: они работящие, хоть и не без норова.

– Хорошо. А дальше?

– Совсем чаща, туда ходил бы только ты, и то днём. Стена деревьев, листья покидают родные ветви, чувствуя приближение осени. Кто-то тушит костёр и скрывается под вуалью скорой ночи. Дикий зверь – большой, свирепый – прячется под сырым камнем, готовится к голодному сну. Птица всякая не поёт. Слушает меня в ответ.

– Что может она слышать в своих владениях?

– Хищника? Другого охотника? – предположила Игна.

– Но хищник прячется, а на охоту даже я под вечер бы не вышел. Что ещё ты слышишь?

Она повернулась ухом к Валюдэ и вновь затаила дыхание.

– Хиду идёт: его протез скрипит по дороге, поднимая пыль, в чайничке вода ходит. В деревне…

– Нет-нет, в деревне одни лишь говоры да слухи, ты их слышишь каждый день. Лучше вернись к лесу.

– Хорошо, – она вновь повернулась к деревьям. – Шана подбирает сети, он явно недоволен уловом.

– Знакомо, – ухмыльнулся охотник.

– Но остальное… Всё рядом тихо стало.

Целиком затаился лес: ни писка, ни треска, ни шелеста. Даже ветер медленно утихал, успокаивая листья. Нет в мире такой силы, что способна природу напугать, но всё дикое и человеку неподвластное будто тоже прислушалось. Но к чему?

– Ну что, заждались? – вопрос Хиду был подобен раскату грома. Игна чуть дёрнулась.

Потёр руки Бузула, достал из наплечной сумки щедрое угощение: вяленое мясо в рисовых лепёшках, чуть сверху травами ароматными присыпанных, чтоб вкусу добавить да запах подчеркнуть. Хоть в кухари Бузула не годился, но стряпать чего вкусного и сытного всегда мог – таков удел охотника.

С едою и чаем приходит и пища для ума, а умным следует делиться. Смеху встала гора, тоски – лишь щепотка. Обсуждали трое товарищей и былое, и нынешнее. Коснулась неосторожно мастерица темы своего обучения и тут же обожглась.

– Скоро отправлю тебя домой, – не сменяя радостного тона, признался Хиду. – Ты, конечно, помощница хорошая и кузнец из тебя толковый, да только…

Игна, подняв брови, чуть подпрыгнула на месте. Такая новость ей была как молния посредь чистого неба.

– Неужто ты меня выгоняешь?! – выпалила она.

– Считай, как хочешь. – Веткой Хиду ковырял угольки. – Мне попросту нечему более тебя учить.

– Ни одного секрета не оставил? Ни одной тайны власти над металлом? – сощурилась мастерица, выглядывая тень лжи иль попуправды средь старческих морщин.

– Не глупи. Сколько ты здесь лет? Пять? Десять? Да я бы за такой срок и свинью к наковальне приучил! – Он рассмеялся. – А честным быть с тобою я решил, как только ты поленом тем мне чуть мастерскую не снесла!

Мастер улыбнулся ученице, но не получил хоть радостного взгляда в ответ. Лишь глубокая печаль тянулась в глазах зелёных. Бузула, что сидел рядом, совсем поник. «Это, должно быть, последний из наших вечеров», – подумали все трое.

– Прости, если что не так сказал, дылда, – вернулся Хиду к углям, – я, пока Лаи про караваны не узнает, совсем не хотел об этом говорить.

– …И просветить на месте, – тихо, с нотой обиды продолжила Игна. – Я поняла. Ты прав, старик, – меня семья ждёт. Просто за время здесь я…

– Давайте не сгущать, прошу! – приободрившись, перебил Бузула. – Пусть хоть это и будет наш последний выход, будет он лучше всякого прочего!.. – Он быстро поднял в памяти одно своё великое впечатление. – Покажите тот трюк, пожалуйста!

Хиду с Игной переглянулись.

– «Трюк»? – старый мастер приподнял бровь.

– Ну, магию!

– «Магию»?! – Поредевшие волосы Хиду встали дыбом. – Это – сила человечества, невежда ты пустоголовый! – не было в его словах ни презрения, ни злобы, а одно ликование.

– Покажем, мастер! – кивнула девушка.

Достал Хиду шарик металлический, как тот, что носила с собою Игна, в зубах зажал, пуская искорки. Уселись владыки Драконьей Гибели супротив друг друга, огня не боясь, руки чрез пламени языки вытянули. Хлопнули ладонями левыми, потом – правыми, сначала медленно, а после, чуть мощи пуская в мышцы и кости свои, наращивали темп. То, что случайному зрителю показалось бы неуместной детской забавой, было одной из лучших тренировок для оттачивания скорости движения и реакции. Гром вскипал меж ладоней, напоказ выставляя несравненную силу. То был звук далёкий, древний, как само знание о человечьей способности. Яркие вспышки друг за другом освещали последний вечер Игны Стук в деревне Валюдэ. Молодой охотник по окончании представления поднял аплодисменты.

– Потрясающе! – он весь сиял не хуже мастерских рук. – А меня научите?

Хиду рассмеялся громко и звонко, счастливо, как юноша от доброй вести.

– Нет, – ответил холодно мастер. – Ты работаешь клинком и луком, живёшь дураком, а иногда – убийцей. Такому я свое дело не доверю.

– Если бы он того бандита не убил, то меня бы здесь с вами не было! – вступилась мастерица.

– Послушай, Игна. Я Бузула ни в чём не обвиняю. Я знаю множество историй, где убийство было необходимо, и понимаю, что иногда отнять жизнь – это другую жизнь спасти…

– Но… – помогла Игна связать прописную истину и старческую чушь, что уже скопилась на языке мастера.

– …Но техника эта в руках гневных страшна и разрушительна, детвора.

Молодежь затихла в ожидании длинного урока нраву. Игна была готова показательно зевнуть, но в тишине момента не нашла. Хиду снисходительно посмотрел на двоих:

– Чего, ждали долгую лекцию? Шиш.

– Что в руках мастера – инструмент, то в руках воина – оружие, – крепкую мысль озвучила девушка.

– Редко да метко умные вещи говоришь! – похвалил наставник Игну. – Старайся делать так почаще: тебе к лицу.

Слух подвёл Игну: грохот стражничьих доспехов, тяжёлое дыхание под ними, топот крепких сапог, одна нога чуть хромала по старой ране. То был Луба, смахивающий пот со лба. Он замер перед тремя сидящими около костра, в глазах его крылся ужас.

– Прячьтесь по домам! – взревел он. – Один из Одиннадцати в деревне!

Лица кузнеца и охотника попортились глубоким испугом, будто хворь пришла в Валюдэ и начала губить и людей, и скот.

– Где он сейчас? – тихо спросил Хиду.

– Направился к дому старейшины.

– Проклятие, Луба, а почём ты здесь?!

– Игна, спрячь старика и сама укройся. – Бузула поднялся и оголил серпы свои. – Когда грянут выстрелы, не высовывайся.

– А в чём дело? – также вскочила Игна. – Явился какой гад – и что?

– Не просто гад – враг лютый, – прошипел старик.

«Я должна быть там», – решила пламенная дева.

– Я с вами пойду.

– Исключено! – возразил Бузула.

– Цыц! Это и мой дом. Я пойду с вами. Старик, – строго обратилась ученица к учителю, – в мастерской спрячься, звука не подавай.

Хиду, готовый что-то гадкое ответить, в глазах смягчился и тихо молвил:

– Только на рожон не лезь, дылда. Это тебе не бродяга полоумный или головорез пустынь… Прошу тебя, – добавил он голосом не учителя, а отца.

Мастерица уверенно кивнула и поспешила за Бузула и Луба. Пошли трое к дому старейшины шагом быстрым, но тихим, и путь некогда короткий будто вечность тянулся. Луба, доспех в дороге сбросив, в сторону свернул, клича братьев по оружию. Ещё шагов полсотня – и встали двое пред домом старейшины, полным звука и света. У самого входа толпились люди.

– Не делай резких движений, – велел Бузула шёпотом, дрожа, – если есть возможность, лучше дать ему уйти.

– Чего?! – возмутилась Игна, не превышая тон друга. – Уж струсил ты, Бузула? Почём врага нам отпускать?

– Потому что его не победить.

В оборванном заштопанном платье, повязанном по запястьям и голеням грязными бинтами, сидел за столом имперский воин, однако сложно было различить в нём красоты и достоинства верного клинка земель восточных. От дорогого пластинчатого доспеха остались случайные фрагменты, торчащие по разные стороны, как солома из пугала. Волосы взъерошенные, плешью побитые, присохли ко лбу и затылку серой грязью. Левой рукой он придерживал блюдце чая на самом острие когтей, а правой вцепился в рукоять клинка, спрятанного в побитые ножны. Воин повернул голову к двери, прошёлся взглядом сквозь столпившийся народ: в глазах тёмных царила смута. В каждой черте лица его сидела забытая красота и благородство: бритые наспех щёки глубоко впали под острыми скулами; некогда прямой нос смотрел ныне чуть вбок, как после давнего удара; аккуратные тонкие губы скрючились, обнажая пожелтевшие зубы в неясном оскале. Старая Лаи, что сидела напротив, тяжело вздохнула, вернув гостя к себе.

– Простите: не мог не одарить вниманием твоих подданных! – он оскалился, сощурившись. – Чай нынче так же хорош, старейшина. – Гость не сделал ни глотка и лишь водил носом над чайной гладью.

– Чего тебе нужно, Каруза? Провизии ли желаешь иль ночлега?

Каруза замотал головой резко, как марионетка в руках неумёхи.

– Нет-нет, спасибо. Нет ни голода во мне, ни слабости. Я лишь пришёл к тебе с вестью.

– Да? Какой же?

Гость медленно наклонился к старейшине и сказал тихо, но так, чтоб каждому было слышно:

– В деревне Гозо, что на востоке, я нашёл демонов. Не переживайте: они все пали от моего клинка. Я сразил их ради благополучия империи.

Старейшина взглянула за спину гостя. Глубокой скорбью она коснулась Игны, слёзы выступили у уголков прищуренных глаз, но быстро высохли в присутствии свечей.

– Страна запомнит ваши деяния! – сказала старуха, растягивая по лицу улыбку. – Вы славно сражаетесь.

Каруза вновь выпрямился, одним махом выпил чай и отставил пустую посуду.

– …И я должен предупредить, старейшина, что беда эта – лишь одна из дюжин. Я иду на запад и заглядываю в каждую деревню. Не видали ль в окрестностях одержимых?

– Нет, не видали, – громко ответила Лаи.

– Не приютили ли вы беженца из соседней деревни? Может, видели, как кто-то практикует колдовство?

– Нет и нет, славный воин! Такого я бы у себя не позволила.

Гость вновь оглянулся – и заметил Игну. Он едва поморщился, разглядев черты девушки из Королевства, поднялся и подошёл почти вплотную, еле ковыляя ногами. Мастерица даже не повела бровью, хоть и почуяла зловоние, исходящее из гнилого нутра Каруза.

– Кто тебя пустил, чужестранка? – спросил он громко.

– Меня спасли из рабства несколько лет назад, – ответила мастерица. – Поныне работаю здесь в кузне.

– Кузнец из-за пустыни, значит! – он искренне удивился. – Рабочие руки всегда кстати в столь непростое время, хоть и чужие. Как тебя зовут?

– Игна Стук.

– Игна, Игна, Игна… – повторял Каруза, будто что-то вспоминая. – Моё имя – Каруза дома Юл, я – один из без одного дюжины призванных лично советом. Знаешь, что это значит?

– Вы про «дюжину» или «совет»?

Каруза ответил страшным оскалом: такое движение в мимике служило ему улыбкой.

– Не занимать либо юмора, либо глупости. В обоих случаях тебе лучше следить за тем, что говоришь. Я – великий воин, несущий смерть каждому, кто свяжется с демоном иль их грязным наречием. Я и другие отпрыски одиннадцати Великих Домов были призваны для того, чтобы уберечь империю от скверны, несущейся с ваших земель, как чума.

Игна кивнула, хоть и не ясна ей оставалась воина суть: многое в его словах с истиной не сходилось. Движением незаметным она достала шарик из металла искр и в кулаке сжала.

– Тень твоя полна колдунства, – прошипел без капли гнева Каруза. – Страшное проклятие на тебе висит. Почто демоны тебя невзлюбили, чужестранка?

– За дело одно.

– Вот как! – искренне восхитился воин. – Славное было дело, раз тебя прокляли! Ничего-ничего, человеческий гнев есть лучшее оружие против тварей из-за горизонта. Однако, Игна, – губы его шевелились прям возле уха мастерицы, – неужели ты не видишь?..

– Что именно?

– Сколько в этом доме собралось тех, кто открыл своё сердце демонам! – воскликнул он, чуть отойдя.

Игна огляделась по сторонам и не увидела средь народа никого ни с рогами, ни с пламенем ледяным в глазах. Стоял тут Бузула, с воина взгляда не сводящий, рядом – крепкие братья-пахари Луху и Галау, что нередко работу тяжёлую в деревне с Игной разделяли. Спирту в них уже было ни капли: пришли они с вилами да топором, но смотрелись скорей потешно, чем угрожающе. За спинами троих, возле двери, стояли швея Мулой, у которой мастерица уроки брала, чтоб лучше с инструментом мелким управляться, и старик Бон, что детей деревенских грамоте учил. Слышала Игна, как самые непоседы босиком, даже траву не пугая, ходили вокруг дома и слушали каждое слово, что здесь звучало. Стража, шумной брони лишённая, но шорохом неслышным себя выдавшая, сидела под полом между свай. И только пересчитав всех, лишь каждому присутствующему, включая Лаи, в глаза взглянув, мастерица ужаснулась. «Убийца безумный пересёк порог, и всякого он здесь погубит, как тех, кого до этого встречал», – мысль сдавила девушке и голову, и горло. Каруза испуг сей поймал и страшно ему обрадовался.

– А гостья ваша меня поняла, – обратился он к присутствующим, – никому не хочется жить так близко к одержимым тварям! Ваш дух, старейшина, как и у былой рабыни, чист. А к остальным у меня вопросы… – немилостью заскрипела рукоять меча в хватке.

– Каруза, скажи мне, – молвила Лаи едва дрожащим голосом. – Сколько лет сейчас императору?

– Глупости спросите! Он не старше дочери моей: и пяти лет нету чаду святому.

«Две сотни лет правит император Гон. Страшное творится в голове Каруза», – лишь крепче убедилась Игна.

– А коль так молод он, то всяко совету слова поперёк не давал, не велел казнить за их проступки и преступления.

«Голов совет лишился, как явили Гон дурные вести», – вновь мастерица поняла.

– Следи за языком, старейшина. За такие слова его лишиться – дело плёвое…

– Прости, глупость по старости будто сама вышла. Сколько деревень пало от твоей руки?

– С полдесятка, как проснулся.

– Только отошёл от сна векового – и за меч взялся! Герой! – язвила неприкрыто Лаи. – Пощадил ли ты хоть кого, о великий воин?

– Нет! – тона старейшины не чуя, похвалился Каруза. – Грязь тянулась вдоль границы и кровью была смыта!

– И даже единое дитя не пощадил?.. – одним вопросом Лаи сковала всех присутствующих в лёд.

– Нет! – вновь воскликнул воин. – Я не дам ни единому отпрыску тварей из Загоризонта остаться средь живых!

– Поняла тебя, – старуха чуть отвернулась, прогоняя слёзы, – тогда позволь нам наградить тебя за труды.

Лаи стол отодвинула в сторонку и подозвала жестом Каруза к себе. Приблизившись, воин припал на одно колено и потупился в пол. Но что-то в преисполненном лике воина изменилось, едва он разглядел меж досок черноту ружейных дул.

Пороха вспышка, залп громкий – и невероятная сила, разносящая всё на своём пути, встретила Каруза! Несколько пуль коснулись его черепа, рёбер и колена, хотя воину хватило прыти чуть выйти из-под четырёх огней.

– Демонопоклонничьи ублюдки! – заревел он, придерживая раненую голову.

Воин выхватил клинок из ножен. Ядовитая стужа сгустила вечерний воздух, небо стало чернее угля, загубив звёзды, и будто луны отвернулись от деревни. Дырами ржавыми зияющий, зубами нечеловеческими погрызенный, грязным отблеском крови присохшей говорил клин за своего хозяина: «Я есть смерть сотен, и за сотней я ещё приду». Рассёк Каруза мечом своим пол под ногами, и багрянец просочился сквозь доски. Один лишь вскрик донёсся снизу: короткий, болезненный, отчаяния полный. Без сомнений, то был Луба.

Каруза, не сбавляя меча от осевшей крови, бросился на старейшину. Галау встал поперёк и попытался задеть воина вилами, но Каруза поделил пополам сначала инструмент, а после – и его обладателя. Брат покойного с воплем вогнал топор мечнику в плечо, за что тут же головы лишился. Игна, будто очнувшись, всю силу духа своего в ноги пустила и с места сорвалась.

– Бузула, всех вон! – рявкнула она.

«Коль меч этот поганый из железа колдунского сделан, то отбить я его смогу, – подумала девушка быстрее ветра, – а коль нет, то пущай помру здесь, но не сбегу».

Встала Игна меж воином и старухой, всем телом заступилась она, руки над головой скрестив и чуть наклонившись. Мощь сковала члены от локтей до самых кончиков пальцев. Мастерица сжала кулаки и встретила своё мутное отражение в быстро приближающемся мече.

Звон громкий, бьющий по ушам и уходящий в грудь. Нечистая сила желала разрубить дух Игны, но тот выстоял. Клинок отпрыгнул в сторону, как от удара о камень, уводя за собой руки безумного воина. Кулаки мастерицы загудели, а Каруза, выражая неподдельное удивление, пошатнулся и сделал невольно шаг назад. Игна быстро вытянулась, скоро прыгнула к противнику, чтоб сократить расстояние: удар она наметила воину в зубы. Каруза, спохватившись, решил Игну пронзить, но девушка движением ладони свободной клинок от себя отвела и дала обидчику в нос с такой силой, что разбила напополам бы глыбу. Голова безумца выгнулась по сломанной шее. Мастерица схватила Каруза за плечи и выбросила из здания, ещё полного людей, на ночную улицу. Стены тонкие поддались крепкой воинской спине, сыра земля встретила Каруза, пару костей тому посчитав.

– Прочь с улицы, все прячьтесь по домам! – спрыгнув за безумцем, кричала Игна. – Не выходите, пока я не закончу!

Улица пустела, колокол деревенский – бед всех глашатай – звенел неутомимо. Порушив ожидания мастерицы о скорой победе, Каруза уже поднялся на ноги, отряхиваясь от пыли. Нос его даже не пустил крови, хотя и был вмят чуть ли не в череп. Он поддерживал собственную голову рукой, пальцами запутавшись в грязных волосах. Круглые пули, что разорвали плоть и въелись в потроха, нечистая сила вытолкнула обратно, стягивая раны быстрее всякого колдунства. «Воистину, не человек – тварь ядрёная», – удивилась Игна.

– Хорошо бьёшь, мастерица! – похвалил Каруза. – Однако никакого вреда не хватит, чтобы меня убить.

– Это лишь один удар из тысячи, что я тебе уготовила.

Они вновь сошлись. Каруза сделал полдесятка взмахов: лёгких и быстрых, одиночным хватом. Отбив скорые атаки, Игна ударила сначала в живот, а после, прибавив ещё кулак, – в челюсть. Та с хрустом отошла в сторону, высвобождая за собой град нечленораздельных ругательств. Воин еле удержал голову на месте. «След ударов моих так быстро не проходит, хоть силы в них едва ли столько же, сколько в ружье», – поняла мастерица и тут же запомнила.

Каруза, разметив клинку своему путь, хотел Игне голову снести. Меч уже коснулся шеи и едва пустил крови, как мастерица всю мощь человеческую плеснула по хребту, мышцы наполняя. Клин вновь отскочил, открыв Каруза для очередной Игниной атаки.

– Твой навык ковать колдуново железо тебя не убережёт, девчонка. Пущу тебе крови десяток раз – и в глазах твоих помутнеет. Ещё десять – и не сможешь устоять ты на ногах. А как рухнешь, то я добью тебя из милости своей безграничной.

– Твой клинок из колдунова железа тебя не убережёт, ублюдок. Сломаю тебе десяток костей – и взмахи меча твоего будут медлительны и предсказуемы. И уж тогда я доломаю и все остальные.

– Всё-таки глупости в тебе много! Умри!

Посредь пустой, будто вымершей, улицы сражались кузнец да безумец, и в бою каждый оказался горазд, не желая уступать победу врагу. Игна, что гневу своему перестала быть хозяйкой, предпочитала чаще кулаки в дело пускать и реже защищаться, покуда руки её не потонули в узорах тончайших порезов. Ум-предатель считал мёртвых: знакомых и незнакомцев, что пали от клинка Каруза. Она не желала мести так сильно, как хотела пресечь всякие убийства. Ещё один долг перед человечеством взвалила мастерица на свои крепкие плечи.

– Так сильна твоя вера в их чистоту, Игна? – внезапно вопросил Каруза, уводя прямой удар мимо.

Девушка поначалу того не услышала: ярость закрывала уши. Тогда Каруза улыбнулся и лишь снова повторил.

– «Вера»? – переспросила Игна. – Ты имеешь в виду моё знание о том, что люд, здесь проживающий, чист от демонова яда?

– Коль победишь, то будет значить твою правоту, кузнец из-за пустыни. Я сам уйду и обещаю не возвращаться сюда ещё сто лет.

– Время ты всё-таки чуешь, а не просто бродишь, не ведая его? И как век проведёшь, оставшись мёртвым?

Воин покосился в сторону, чтоб припомнить нечто важное. Но вместо истины коснулся его головы крепкий кулак, да так, что череп хрустнул. Битва продолжалась.

Игна сама потеряла счёт времени: их бой, казалось, длился год. Кулаки мастерицы даже сквозь мощь человечью были разбиты, кровью собственной испорчены. Порезов – крохотных, безболезненных – вдоль рук, ног и шеи немерено. Силы покидали её.

А что Каруза? Тело его стояло супротив смысла. Суставы – костная мука, рёбра – осколки, ушедшие в гнилые потроха. Череп едва держал тёмные мысли, сочащиеся сквозь трещину от виска до макушки. Он волочил меч по сырой земле, в сплетении переломанных пальцев застряла рукоять. Голова завалилась набок, глаза исподлобья блуждали безвольно, и всякий на его месте уже спал бы мертвецким сном.

– В битве этой победила… – зашептала тяжко голова. – И заслужила… Моё глубочайшее… Уважение…

– Закрой рот, падаль… Я с тобою ещё не закончила…

– Мы должны… Усвоить… Уроки… Деревня – твоя, кузнец из-за пустыни… Я пойду далее… Вдоль границы… И не вернусь сюда…

Как то сказал воин безумный, Игну гневом свело. Кровь у девушки закипела что в венах, что в порезах.

– Стоять! – заревела она и метнулась на Каруза, взводя сияние в кулаках своих до света звёзд.

Каруза, меч упрятав небрежно в ножны, что-то себе шепнул – и скрылся в сгущённом мраке. Мастерица, замахав руками, бросилась в погоню – да не поспела за растворяющейся тенью. Вздохнув чуть с облегчением, рухнула девушка, лишившись сил.

Битва подошла к концу.

Сон Игне был тягостен: не терпелось ей подняться и продолжить схватку, хоть и видела она сама её окончание. Солнечные лучи средь мастерской встретили девушку теплом и нежностью. «Неужто утро?» – первая мысль нового дня.

– Хиду! – воскликнула Мулой. – Ученица твоя проснулась!

– Здравствуй! – громко поприветствовал Бузула, схватив мастерицу за руку. – Как ты?

Игна хотела было с кровати подняться, как свежие раны под бинтами поспешили о себе напомнить. Легла она обратно, взглядом ещё не проснувшимся выискивая мастера.

– Оставь её, парень, – сказал Хиду, не отвлекаясь от своего протеза, – пусть хоть очнётся до конца.

– Помоги мне подняться, – чуть ли не приказала Игна охотнику.

– Ты уверена? – переспросил он, но не дождался ответа.

Вскинув на себя могучую руку, поднял Бузула подругу на ноги: та, чуть пошатываясь, точку баланса нашла и застыла, как малое дитё прежде первого шага. Бузула плечо Игны чуть тронул, в глаза посмотрел, пытаясь найти там смуту от тяжёлых травм, но мастерица только подмигнула в ответ:

– Спасибо, друг. – Она устало улыбнулась. – Дальше сама.

Осмотрела себя Игна и про себя же выругалась. Дурацкой рубахой легли на неё полчища бинтов, скрывая под собой орду порезов. Сквозь белые полотна ткани проступали чёрные штрихи подсохшей крови. Чуть носом поводя, учуяла мастерица и припарок травяных присутствие, и мазей всяких. Взглянула на руки девушка и, насчитав полдюжины ожогов, что остались от применения человечьей мощи, тотчас заметила едва выпуклое пятно во всю ладонь, заходящее меж пальцев. Второю кожей легла сферка Драконьей Гибели, жаром сражения расплавленная и в покое застывшая. Повторяло колдуново железо каждую линию, по которым принято у кочевников судьбу читать, движения не сковывало и неудобством не служило. Оставила при себе Игна это странное явление. Она повернулась к Хиду.

– Вот у тебя никаких ожогов не было, – сказала мастерица, выставляя напоказ след молнии под кожей. – Чем я-то перед этой силой провинилась?

– Меньше кулаками думай, – бросил Хиду, не выпуская из рук деревянную ногу. – Яростью налилась, как вином, вот тебе и ожоги.

– Ты злишься на меня? – спросила она.

Кузнец взглянул из-под седых бровей будто сквозь свою ученицу. В ночь прошедшую, в кровавый сон, явью оказавшийся.

– Я? Ни в коем разе. Просто напуган, – внезапно даже для себя признался он и вновь вернулся к работе. – Как ты поняла, что его меч из железа духа? – продолжил он тоном уже чужим и отстранённым.

– Никак, – призналась мастерица. – Почувствовала, что ли.

Хиду не стал отвечать словами: тяжелейшим вздохом он оценил Игнино безрассудство.

Вскоре, как по знаку, объявилась Лаи: старуха протиснулась сквозь приоткрытую дверь, будто боясь потревожить старый дом. Нижайшим поклоном встретила она мастерицу и всех присутствующих. В ответ не поклонился только Хиду.

– Здравствуй, Игна. – С горечью она посмотрела на перемотанные раны. – Пустил Каруза тебе крови, будь он трижды проклят…

От одного произнесённого имени нутро у Игны яростью вскипело. «Ушёл ублюдок, смерти от моей руки не сыскав!» – яркой вспышкой вернулось к ней воспоминание. Сжала мастерица кулаки, гневным взглядом случайно встретилась с Лаи: та счастливо улыбалась выжившей. Девушка опустила плечи.

– Простите, – она снова поклонилась старейшине.

– Не извиняйся, прошу тебя. Если бы не ты, то… – Лаи не смогла найти подходящих слов.

– То Каруза не оставил бы в деревне ни единой живой души! – закончила Мулой, что сидела поодаль возле грязных бинтов. – Ты спасла множество жизней. Спасибо тебе.

– Но не все, верно? – спросила Игна, невольно в мыслях к прошлому вечеру возвратясь.

Луба, Понн, Шайи, Зувала, Галау, Луху – мёртвые лица крепких мужей, защитников своего дома, смотрели на Игну из ядовитой дымки, в которой растворился безумец. Ни смеха, ни брани за немыми ртами; ни радости, ни горя в стеклянных глазах. Чудовище забрало их жизни с собой и заберёт ещё полчища, и смертям не будет конца. Девушка ненадолго оказалась совершенно одна в полной людей мастерской. Кузня Хиду очнулась от тишины лишь словами Бузула:

– Они отдали свои жизни, чтобы защитить деревню. Они знали, на что шли.

– Если бы я сорвалась чуть раньше, то хотя бы…

– Достаточно, дылда! – рявкнул Хиду, покрасневший от собственного тона.

Кое-как поставив деревянную ногу на место, походкой ещё пуще хромой он приблизился к девушке. Лицо его было перекошено презрением и недовольством, брови густые сошлись хмуростью, прищур полон огня. Хиду ткнул Игну указательным пальцем в плечо так, что мастерица чуть не свалилась с ног: то был не удар, а чистая эмоция, сосредоточенная в единой точке, не оставившая за собой и тени боли, но пронизывающая всё тело острой иглой. Через каждую мышцу могучую эта сила прошлась, чтобы после вернуться в руку мастера.

– Незачем винить себя за то, что уже свершилось. – Хиду едва смягчился в лице, хоть не потерял строгости тона, – даже не начинай, иначе потом не отвяжется. Коль за собой вереницу мертвецов будешь тянуть, то кончишь без нутра и рассудка. Не заставляй меня говорить банальности, своей головой подумай. Тебе полезно, – потёр висок старик и вернулся к скамье.

Игне нужно было прислушаться к словам учителя. Поверить ему, чтобы избежать дрянной участи каждого, кто недостаточно крепок духом перед беспощадными мира сего. Но истолковала мастерица речь Хиду по-своему. В самом потаённом уголке памяти записала она шесть имён друзей и товарищей, которых убил Каруза, а после крепко решила, что больше таких смертей не допустит. В тот момент Игна потеряла в душе покой, дорогу домой на годы забыла, решение роковое приняв.

– Ты прав. Я такого более не допущу. – Она повернулась к старейшине: – Вы уже похоронили их?

– Предали тела огню, ветру отдали души… – склонив голову, сказала Лаи. – А теперь, если ты не против, я бы хотела обсудить с тобой кое-что…

– И что же?.. – вопрос пустой, ведь Игна уже сложила всё знание в голове своей.

– Через неделю мимо нас пройдёт Золотой караван: переправляет костную пыль в Тысячеликую, – будто прочла Лаи. – Под их защитой ты без опасности и тревоги пересечёшь пустыню и вернёшься домой. Мы дадим тебе провизию, лошадь, денег в дорогу.

Игна предпочла сохранить тишину: она желала увидеть последние попытки любящих её людей избавить мастерицу от зла, что должно считаться ей чужим.

– Твоё обучение закончено, как и говорил Хиду, – прервав молчание, продолжила старейшина. – Вкупе с произошедшим вчера тебе точно стоит покинуть империю.

Мастерице нужно было выждать ещё немного, дать слово наставнику своему, что всё лишь взглядом мудрым понял, но пламя в душе горело и наружу рвалось.

– Вы предлагаете мне сбежать… – произнесла Игна, заскрипев зубами, – когда эта сволочь ходит средь живых?! Когда ублюдок Каруза людей невинных режет?

Она нависла над всеми присутствующими колонной гнева, что на плечах едва держала разъедающую боль.

– Он больше не явится сюда – таково слово воина… – успокаивала тщетно Лаи.

– Даже если и так, то что будет с остальными деревнями? – Игна кивнула в оконце. – Он направился на запад, вдоль границы империи. Это десятки деревень, тысячи жизней! Он пройдётся по ним, как морово облако.

– Его преступление заметят, как замечали деяния прежних. Армия истребит Каруза…

– Когда же?! – рявкнула Игна. – Он уже убил стольких людей… Всем ведь плевать на нас здесь, у края мира, не так ли?

Ответа не нашлось ни у кого из присутствующих. Охотник, швея и старейшина лишь смиренно склонили головы: то была скорбь. Только Хиду смотрел на свою ученицу. Игна подошла к Лаи и осторожно взяла её за руки. Морщинистые, холодные, грубые от работы пальцы оказались меж ладоней мощных.

– Ты дашь мне лошадь, Лаи, – молвила мастерица тихо, добро вопреки кипящему гневу, – и карту, и провизию, но я не отправлюсь домой, нет-нет-нет. Я последую за Каруза и убью его. Ни один человек боле не погибнет от его клинка. Я клянусь, – сказала она, вновь стиснув зубы.

– В тебе гнев говорит… – испуганно зашептала старуха.

– Я своему гневу – владычица. Не переживай, прошу.

– Тогда я отправлюсь с тобой. – Бузула поднял с угла свой лук и полный колчан.

– Нет, – возразила спокойно мастерица. – Ни пуля, ни стрела этому отродью не вредят. Моей силы хватит, а ты нужен здесь.

– Давай хоть меч тебе сделаем добротный, – наконец сказал Хиду, – или доспех сварганим…

– Я – не мечник, мастер, – помявшись чуть, призналась огненная дева. – Я с детства кулаками махать умею, ногами пинаюсь больно, даже головой врезать могу. Меч мне ни к чему. Кожу мне Каруза, гадина, попортил, но всяко крепкой бронёй она ещё послужит.

– Возьми хотя бы нитей моих да бинтов, – прервала молчание своё Мулой.

– Возьму, спасибо. Это мне будет очень кстати. – Вновь мастерица всмотрелась в узор ран неглубоких.

– Я сейчас же распоряжусь о твоём отъезде, – поспешила удалиться Лаи, – будь готова.

Прошли сборы быстро. Пока прощалась Игна с теми, кого ночью не смогла спасти, снарядили ей жители деревни кобылу хорошую, всякого добра в дорогу собрали, карту наметили путём линии чуть дрожащей: как бы пошёл Каруза, чтоб с ним не разминуться. Стоя возле пустой башни Луба, держа поводья в руках, прощалась мастерица с друзьями и товарищами, и чужие слёзы плечом копила, и брань к чудовищу слушала, и напутствия в уме сохраняла. «Я обязательно вернусь, как тварь убью и заказ выполню», – тешила себя мастерица.

Без слов простилась она с Бузула в крепких объятиях, поклоном попрощалась со спасителями своими. Наконец настал черед хмурого учителя. На проводы Хиду пришёл последним.

– Одно скажу тебе, Игна, – его тон был холоден, – учеников не бери. Знание, как руками ковать, должно остаться с тобою. Иначе породишь ты таких, как Каруза, если не страшнее.

– Хорошо, Хиду. Тогда и у меня к тебе есть просьба.

– Ты уверена, что можешь меня о чём-то просить? – он посмотрел на неё исподлобья.

– Я отправлю к тебе того, кого ты обучишь не хуже, чем меня, – так же серьёзно продолжила девушка. – Будь строг и беспощаден, но справедлив, как и со мной все эти годы. Техника Гинна не может умереть вместе с нами.

Крепкое рукопожатие Севера и Востока – немой, но громкий знак согласия. Игна поднялась на скакуна, простилась со всеми в последний раз, в памяти запечатлела деревню, что стала домом вторым, и тронулась. Валюдэ кричала ей вслед, махала руками рабочими, всячески провожала в добрый путь. В мыслях просила Игна прощения у отца и сестёр своих. «Ждите меня», – сказала мастерица беззвучно и отправилась в погоню за чудовищем.

ИГНА: часть третья

Валой Дэна, окружённый древними – а потому бесполезными – стенами, смотрел на север. Небольшой город, разросшийся посредь остова безымянной крепости, был тих и угрюм: дурные вести дошли до его старейшины, что по седым годам успел к покою привыкнуть. Улицы опустели, окна и двери закрыли на ставни, будто так можно было укрыться от надвигающейся твари. На сторожевых вышках, вросших в битый камень, сверкали заряженные ружья. Стражники ловили средь леса малейшее движение, ветки хруст иль шаг чужой, хоть и был дан строгий приказ огонь не открывать, а лишь предупредить защитницу. Валой Дэна, как и десятки поселений до него, готовился к осаде единственным воином.

Неделей ранее крылом птицы яркой пришло письмо из деревни Шуа, что на востоке, с печатью тамошнего старейшины поверх сложенного пергамента. «Слушайте девушку с тенью алой да волосами пламенными, и тогда избежите вы беды», – глупая шутка показалась из-за аккуратных символов. Но одного вида гостьи хватило, чтобы уверовать в приближающуюся к городу опасность.

В стёганке искусной, сапогах с тяжёлыми набойками на пятках и носках, бинтах от локтя до кончиков пальцев стояла женщина посреди пустой улицы, костяшками треща. Нет в языках людских такого слова, чтоб описать число тонких, как нить, шрамов на теле этой грозной воительницы: они проглядывали из-за высокого ворота, под завёрнутыми рукавами, меж крепких стяжек белой ткани на скрещённых руках. В который раз она проходит чрез этот ритуал? Сколько боли чрез себя пустила ради жизней чужих? Игне страшно было считать: боялась она гордыни, что обычно следом за подвигами ходит. Оттого оставалась девушка для жителей каждой деревни безымянна и бессловесна и лишь зверю – знакомцу своему – представлялась вновь и вновь, как в первый раз.

– Движения нет! – крикнул стражник с высокого своего поста. – Ни звука у нас!

Игна не слышала никоих слов: она читала ветер, что гулял меж короткими волосами. «Предупредите меня, коль оно объявится, – просила стихию Игна в мыслях, – дайте знак, что тварь близко, и в этот раз я сокрушу её». Ветер отвечал ей гробовой тишиной меж стволов деревьев, будто вымерло всё вне пределов старых стен. Шептало последнее дуновение: сейчас явится тварь неубиенная.

Из-за свай жилого дома, что стоял на другом конце центральной улицы, выскочило, сверкая босыми пятками, дитё. Ужас сковывал беспризорнику горло, но тот сумел выдавить короткий крик:

– Здесь!

Он едва успел скрыться меж домов, как мрак сгущённый, просочившийся чрез вековые щели крепости, разрастался посредь улицы, землю смолою наполняя, стены жилищ цвета лишая. Огонь факелов, свечей и ламп в одночасье умер, как от выдоха шторма. В ядовитом тумане, грохоча, выразилась фигура человечья, да только нутро у неё было чернее ночи пред рассветом.

– Вот он, гад всех гадов, ублюдок всех ублюдков, – процедила Игна.

Явился Каруза, держась за рукоять своего орудия в ножнах. Всё тело воина было закрыто доспехом особым. Из глины вперемешку с песком, пылью металлической и смолой прогорклой вылеплена каждая его часть, а затем обожжена в пламени драконьих костей. Помнили самые края доспеха языки огня глубоко-чёрной палью, как линиями застывших теней. Пластины меж собою кожей и жилами стянуты, подбиты к рубахе, примотаны по груди и членам цепями громыхающими, чтоб неповадно было и думать о том, как этой защиты лишиться. Лик его керамический бледен и прекрасен, но даже средь черт искусственных видела Игна уродство их мастера. Каждый шаг проклятого воина сопровождался звоном своего панциря, будто живая скульптура шла поперёк человеческих жизней под траурные колокола. Он чувствовал дыхание ружей на бронированном затылке. Каруза прошёлся взглядом по страже, а после – сквозь сироту, что не смог спрятаться в тёмном углу. Мастерица пошла навстречу воину-извергу.

– Каруза! – рявкнула она, преодолевая улицу широкими шагами. – На других не смотри! Сражаться ты будешь только со мной!

– О, Игна! – счастливо поприветствовал безумец своего давнего недруга. – Как ты меня узнала в моих обновках?

– По походке, – ответила она, чуть оскалившись. – Как будто в недалёком прошлом некто сильный и жестокий вдарил тебе по тазобедренной кости так, что даже всей нечистой силой ты не смог восстановиться полностью. Интересно, кто же тебя так приложил? – то была издёвка гневная.

– Смешно, кузнец из-за пустыни, но осталось ли у тебя хоть что-то против меня, кроме шуток?

Каруза был одним из избранных. Ещё две сотни лет назад совет, что приглядывал за молодым императором, отправил одиннадцать лучших воинов – сыновей и дочерей Высоких Домов – супротив зла, пришедшего в эти земли. Они сражались храбро, погубили множество демонов, но как клинок тупится о кость, лучшие воины империи стали слепы и недалёки, злом отяготились. Совет был казнён, и ныне никто не может приказывать безумцам. Только покорёженная, пожранная временем честь – их единственный владыка.

– Узнаешь, когда начнём. – Девушка прочистила горло. – Я, Игна Стук из города Киррик, бросаю тебе, Каруза дома Юл, вызов! Моя воля против твоей!

Слова ложились губами, как заученная песня: в них было больше силы, чем смысла. Крепкое условие, чтобы уберечь деревню от безрассудного гнева неубиваемой твари в людском обличье. Сработало оно надёжно не в первый раз.

– И вновь я принимаю вызов. Знаешь, это забавно…

«Пока хватит слов», – мастерица уже была перед безумцем, крепко сжав кулаки. Кивком уйдя от ядовитого клина, силу свою выложила она ударом в грудь: туда, где до чёрного сердца можно было протянуть рукой, схватить и вырвать с корнем. Кулак её коснулся части доспеха – и та разлетелась вдребезги, будто пустой кувшин о землю, царапаясь осколками. Только успела Игна улыбнуться, как тут же поняла: вся сила, с коей ударила она, бесследно исчезла, будто не было ни замаха, ни искр средь мышц, ни сияния костяшек пальцев. Поспешила она отступить, прежде чем нарваться на ответный удар.

– Я вижу на твоём лице восторг! – врал себе умалишённый. – Великолепный доспех я соорудил, не так ли?

Игна круглыми от шока глазами пыталась разглядеть самую малую щель, такую точку в глине, что свела бы на нет сие сооружение. «Пусть будет разговор, Каруза, пока я соображаю», – быстро решила она.

– Хороша работа, – почти искренне похвалила мастерица сие изделие. – Когда поспел изготовить?

– По кусочкам лепил, прикрывая раны, что мне ты оставила, – признался воин. – Запекал в расколах земных, драконьими костями пламя питая. Я искусно повторил всю боль, мне принесённую твоими кулаками, чтобы она меня защитила. В каком-то смысле это наша совместная работа, мастерица. – Каруза рассмеялся.

«Будь то металла пластины, то…» – не успела додумать Игна.

– Будь то металла пластины, – обогнав разум девушки, заговорил Каруза громко, – то помяла бы ты их вместе со мной внутри. – Игна видела сквозь шлем застывший довольный оскал. – Керамика же жертвенна, каждая часть её возьмёт на себя твоей силы часть и сведёт на нет. Каждый её кусок – мой крошечный воин, что жизнь отдаст, чтоб меня уберечь… – клинок его сверкнул, – от угрозы с севера.

«Будь здесь Ленна, она бы давно решила, куда и как бить. Светлого взгляда её бы хватило, чтобы закончить бой одним мудрым ударом», – вспомнила добрым словом Игна ум своей сестры, мысленно зарываясь в глиняный доспех. Она пошла кругами, рассматривая керамическое изделие. Отпрыск дома Юл старался не шевелиться, лишь поворачивал голову вслед за оппонентом, не давая застать себя врасплох.

– Тебе следовало умереть со своими товарищами, Каруза, – призналась Игна, высматривая в глиняной спине зазор.

– Тогда кто встанет на моё место? – вопросил воин.

– Не знаю. – Мастерица скорчила гримасу презрения. – Жестокая стихия? Мор? Война? Гневных явлений, размалывающих людские жизни, много. Такой дряни, увы, голову не разбить…

«А Зань? Быть может, в два удара решила бы исход. Первым почувствовала шевеление меж керамики, а вторым жизнь ублюдку оборвала… – продолжила мастерица свои размышления. – Но стала бы она драться? Стал бы хоть кто-то из моей родни сражаться с этой тварью?»

– Насмотрелась, Игна? Придумала уже что-нибудь? – насмешливо поинтересовался сын дома Юл. – Явилось ли тебе какое озарение?

– Да, – она тяжело вздохнула. – Буду бить тебя, пока не сдохнешь.

– О, – растянул безумец, голосом от предвкушения дрожа. – Я хочу на это поглядеть!

Бой продолжился. Тактика мастерицы, грубо и спешно в голове нарисованная, была чуть сложнее, чем попросту взять ходячую крепость силой. Если бить, то в единое место, постепенно высвобождая пятно для финальной атаки. Пожалела Игна, что первый удар пришёлся на грудь: там, где ныне прикрыто поганым клинком, места освободилось под протянутую ладонь. «Даже если приложусь туда же, то часть силы на краях потеряю», – Игна мысленно хлопнула себя по лбу.

Взмах, взмах, снова взмах – широко сёк Каруза, как пахарь средь заросшего поля. Меч его, помнящий каждую встречу с пламенной воительницей, звенел о крепкие руки, выворачиваясь то в колено, то на грудь, – даже к отскокам приноровился воин злостный. Игна ударила куда попало, раздробив наплечник. Крупный осколок пролетел в фаланге пальца от её уха.

– Всё возвращается, кузнец из-за пустыни! – провизжала самодовольно кукла тёмных сил. – И благоразумие, и гнев!

Клинок встал меж скрещенных Игниных рук, Каруза резко толкнул орудие вперёд – девушка едва успела выгнуть спину. Грязное лезвие прошло над круглыми глазами, больно порезав запястье. Тогда Игна, сосредоточив лишь часть силы в ноге левой, ударила керамическую тварь в туловище: пониже груди, в крепкую пластину, прикрывающую брюхо. Силы не хватило, чтоб разбить глину иль хоть пошатнуть воителя, но оказалось достаточно, чтоб от Каруза оттолкнуться. Игна проскользила на спине на несколько шагов.

– В бою мгновения ценны, как годы в жизни, Игна. – Мечник смотрел на неё сверху вниз. – Я знаю, как ты собираешься меня бить, и поэтому я знаю, кто ты.

Игна вытерла кровь с запястья об стёганку и скоро прикрыла свежую рану бинтами.

– Я, кажется, понимаю, о чём ты, пожалуйста, не…

– Мы – не друзья, но товарищи! – настойчиво продолжил умалишённый, сотрясая кулаком. – Нам друг друга ясны мотивы, мысли, чувства! Это то, как бой открывает человека человеку.

– Никакой ты мне не товарищ, Каруза. Меня выворачивает наизнанку лишь от мысли о том, что ты дышишь со мной одним воздухом. И я тебя убью.

– Или я – тебя, когда мне надоест твоя компания. – Он кивнул на порезанную руку мастерицы. – Пока что я веду. Удиви меня, кузнец из-за пустыни.

Мало висела просьба безумца: девушка, не поднимаясь, нырнула рукой за пазуху, взяла горсть пыли и дыханием могучим выпустила на ублюдка. Туманом прозрачным мука эта чуть охватила шлем и приземлилась на плечи бессмертного воина.

– Ослепить меня желаешь, бестолочь? – Он лениво отмахивался от пыли.

Протянутая рука, щелчок пальцами, полными мощи, скорая искра – и облако кости драконьей вспыхнуло тучей сияющего огня, в коем Каруза оказался по пояс. Взревел не по-человечьи ублюдок, мечом замахал яростно перед собой, рассекая стойкое пламя. То был не забытый урок мудрого Хиду, а поднятая в памяти девушки ошибка, что чуть не стоила обоим кормилицы-мастерской. Игна отползла подальше и встала.

– Тварь какая! – громко ругался воин сквозь огня языки. – Сжечь меня желаешь?!

– Нет.

Ладонь мощная копьём прямым рассекла пламя. Чуть взвыла Игна от ожогов: драконье дыхание кусало всякого. Сквозь собственные слёзы воительница выследила беззащитное место на глиняной груди и вдарила по нему изо всех сил самыми кончиками пальцев. От сего удара огонь схлопнулся, взревел Каруза ещё громче. Ладонь ушла меж рёбер по самое запястье, на своём пути разрывая гнилое нутро. Ловкий взмах меча: ответный удар пришёлся по свежей ране на запястье. Вскрикнула Игна, отскочила назад, не снимая взгляда с места своего коварного удара. Ни ожоги грубые, ни гниль под ногтями её не пугали.

Дым сочился меж глиняных плит, как из дурной печи. Каруза, едва дыхание вернув, схватился за пробитую грудь, убрав меч в ножны. Он опустил голову и что-то забубнил под нос.

– Надеюсь, мне удалось тебя впечатлить, ублюдок. – Игна единым взмахом сбросила с руки остатки нутра Каруза и кулаки подняла. – Пора умирать.

Глаза за шлемом злобно сверкнули: Каруза выстрелил собой вперёд, клинок скоро покинул ножны, рассекая не только воздух: где стену рассекло, где по дороге след прямой остался, как от кнута. Жестокая волна коснулась Игны и чуть не лишила её кисти. Заревела мастерица от наступившей боли и поспешила вновь чуть отступить, валясь с ног.

– Я заберу твою руку, кузнец! – захохотал мечник. – Я сделаю из твоего кулака молот и скую себе доспех из твоих крепких костей! Я кожей твоей обтяну свои раны, гадкая ты девка!

«Вот как он порезал стражников, что засели под домом Лаи, – вспомнила Игна, сжимая рану, – это колдунство могуче, на расстоянии бьёт и даже больнее. Коль идёт заклинание из ножен…»

Дальше рассуждать нет и секунды: Каруза уже был в полушаге от девушки. Изуродованная кожа проглядывала меж керамических пластин, грудь его дыханием скрипела, как кривая дверь в мастерской Хиду. Прямой выпад по боку прошёлся, стёганка кое-как спасла хозяйку свою от серьёзной травмы.

Игна оттянула левую ногу назад, чуть пригнулась, якобы намечая удар обратно в грудь Каруза. Тот лишь оскалился под опалённым шлемом. Резко развернувшись и выпрыгнув с места, девушка самой пяткой коснулась ножен – и те разлетелись в щепки, оставив пустой пояс. Гадкие слова зла растворились в воздухе, потеряв осязаемое воплощение в чёрном дереве.

– Эти ножны подарил мне совет! – почти в слезах возмутился мечник, готовый броситься собирать лакированные осколки.

– И давно на них демоново наречие висело?

– Это было благословение, пришедшее мне во сне! – Он ударил себя в грудь.

Прямой выход клинка вновь шёл Игне в горло, но гнева дрожь в руках Каруза лишь уклонение облегчило. «Пора ещё тебе травм наделать», – решила мастерица. Она вытянула перед собою руки и громко хлопнула. То, что меньше песчинки, скрывалось меж ладоней Игны: самая кроха пыли костяной, на линии судьбы в коже оставшаяся. Высвободилась сила так же быстро, как и растаяла: то яркая вспышка, что глаза застилает туманом. Ослеплённый Каруза вновь яростно замахал мечом пред собой, пытаясь задеть мастерицу. Игна, что уже стояла за глиняным воином, обхватила его за пояс руками, пальцы крепко сцепив. Недолго пробыл безумец в объятиях роковых: согнула ноги Игна и подала вперёд, на грудь свою взвалила ублюдка и пустила того через спину под собственный первобытный рёв. Так познакомился доспех тяжёлый с мощёной дорогой, и каждый грамм брони стал Каруза мгновенно в тягость. Сначала убились плечи, после загудела шея, а там и до головы дошли совместно боль и унижение. Звон плит керамики наполнил улицу безлюдную, и сквозь песню сломанной защиты кричал воин:

– Мерзкая девка!

Игна, что ударилась лишь выставленным плечом, спешила подняться на ноги. «Доспех на спине его – пыль, грудь – ошмётки, шлем – битая глина», – подумала она, как клин сверкнул подле лица. Едва успела выставить ладонь воительница, чтоб защититься.

Каруза тоже поднялся, но не на ноги: на членах своих стоял, спину выгибая, как ужас посредь больного сна. Ни человек, ни зверь так в жизни не ходили, как это чудище. Игна оттолкнулась и покатилась в сторону, чтоб расстояние выиграть, но безумец, не меняя позы, следовал на скрюченных конечностях за ней, мечом виляя, будто жалом.

– Во что ты себя превратил, умалишённый?! – воскликнула Игна. – Взгляни на себя: ты ползаешь, как тварь неведомая!

– Я есть лечение болезни, что с Севера пришла на Восток, – захлёбываясь слюною, ответило чудовище закинутой головой: шея его вновь сломана. – Я есть гибель пороков и изъянов душ человеческих.

Отбив удар, Игна вскочила. Мечом себя подтолкнув, вытянулся и Каруза. Что-то в воине навечно поменялось: как если б часть собственного яда его стравила, испортив работу мышц и смягчив кости. Дрожь больная шла от поднятых пяток до затылка, наполняя битые пластины доспеха скрежетом. Он сделал выпад: меч, крепко сжатый, был будто на самом конце хлыста – так неестественно и мерзко двигалась рука с орудием. Стали его атаки беспорядочнее и быстрее, сыпались градом, испытывая всё Игнино мастерство.

Когда Игна поспешила чуть отступить, чтоб раны новые перевязать, Каруза в манере дикой её преследовал: бежал он то на двух ногах, то помогал руками, придерживая меч в зубах, как зверь с добычей. Ужасный звук царил под битой маской, оскал безумный виднелся за глиняными губами. Игна удар кое-как парировала, затем дала ответ, потратив больше сил, чем следовало бы. Воин, хохоча, лишь подставил под кулак предплечье, где ещё была жива пластина, и как растворилась мощь, тут же порезал. Чёрным пятном сквозь стёганку кровь из раны неглубокой пошла.

– В стенах сей молодой крепости ты умрёшь, кузнец из-за пустыни, – шипел керамический доспех. – А как закончу здесь, так пойду в глубь родины моей. Вдруг, пока я тут время трачу, демонов легион захватил столицу?..

– Такому не бывать! – рявкнула Игна.

Копьё она молоту предпочла: отбив атаку, мастерица сама ударила в шею сомкнутыми пальцами. Пластины треснули, часть мощи растворив меж осколков, но воительнице удалось коснуться горла: этого было достаточно, чтоб прервать безумцу дыхание хоть ненадолго. Тот отмахнулся, за шею собственную схватился, кашляя пропащей кровью мертвеца. Решила Игна добить зверя: за спину она тому прыгнула, кулак сжала, всю силу собрала и путь наметила не в цель, а сквозь неё. «Встретятся две раны, и будет Каруза с дырой вместо груди», – себе она улыбнулась, замахнулась и…

С хрустом в старых костях повернулся к девушке безумный воин головой, руки в обратную сторону согнул, схватил за горло и больно сжал, будто из мести, и прошептал убито:

– Что делаешь? Чего желаешь? – Голова его на шее скрюченной ушла чуть вбок. – Потеряла скромность ты, Игна Стук, забыла аккуратность в действиях. Решила отдохнуть? Так отдыхай, а я пойду… Валой Дэна твой.

В глазах темнело, но другое Игну напугало: туман чёрный сгущался за Каруза, что намеревался во мрак ступить и исчезнуть до битвы следующей. «Он готов уйти! Сейчас! Нет!» – орала в мыслях мастерица. Ответным хватом она руку воину сломала, на себя потянула, пятками в землю вошла. Меч вновь сверкнул, но лишь ради защиты.

– Трус! – то был не голос, не крик, а рёв. – Стоять!

– Победа за тобой, кузнец из-за пустыни! – цедило чудище сквозь гнилые зубы. – Пусти меня, мне надо в столицу!

Чрез боль она к себе безумца тянула, каждой мышцей с силой тёмной спорила, от клина едва прикрывалась. Услышала она лишь краем уха, как кто-то пустил в движение тетиву: недалеко, совсем близко. Игна взгляд перевела за плечо Каруза и тут же заметила пятно живое, стоящее на крыше с луком в руках. Наконечник стрелы иглой воздух рассёк и в Каруза вонзился, остриём из чудовища показавшись. «Вот и насквозь пробита грудь твоя, ублюдок», – улыбнулась Игна и в последний раз на себя стащила воина, ударом снизу вверх запечатав тому широко раскрытый рот: встретились громко челюсти, зубы искрами полетели. «И вновь стрела чужая мне помощник», – вспомнила дочь Регола историю давнюю и к фигуре незнакомой пригляделась: не Бузула ли стоял на крыше, всё ещё лук сжимая?

Дым чёрный рассеялся мгновенно. Раненую Игну от себя оттолкнув, Каруза сначала головой обернулся на стрелка, затем и скрюченными руками, наконец порядок в теле вернув. Пальцем на незнакомца указав, он рявкнул:

– Как смеешь ты, демоническое ничтожество, вмешиваться в дела двух славных воинов?!

Это был тот самый беспризорник, что криками встречал явление зверя. С ужасом в глазах он приготовил стрелу и принялся было тетиву натягивать, но та лишь предательски соскочила с пальцев. Одно мгновение – Каруза уже стоял на крыше прямо перед лучником, схватил того за шкирку и спустил с собою вниз.

– И это твой союзник? – Он бросил сироту о землю так, что тот взвыл. – Это была последняя капля, Игна! Ты забыла честный бой и подлостью хотела меня одолеть! Втянула одержимое дитя! Я думал, что ты выше этого! – с искренним разочарованием признался воин.

– Что ты несёшь? – Игна вскочила, выставила кулаки. – Что…

Нагой клинок висел над шеей беспризорника, сверкая гневом своего владельца. Один взмах – и дитя лишится головы. Игна крикнула:

– Стой! Бой со мной не окончен! А если окончен, то это я победила, а не ты!

«Лучше бы провалился, покуда до столицы путь неблизкий, тогда бы я его и прикончила, а теперь вот», – Игна быстро рассеяла пустые мысли, встречая положение дел холодным взглядом.

– Ты нарушила правила, обесчестила наш славный бой. Либо ты в ответе, либо она.

«Девчонка», – мастерица смогла разглядеть лицо худое помощницы своей. Ужас и ярость в глазах её дрожали вперемешку, бессилием встречала сирота надвигающуюся гибель.

– Сложи своё колдуново железо и умри заместо неё. Хоть так честь себе вернёшь.

Мощь грызла Игне руки. Ярость, страх, чувство вины выворачивали ей костяшки пальцев, едва дёргались её кулаки. С раздосадованным вскриком освободилась Игна от собственных сил, от распахнутых ладоней линии молний потянулись ввысь и больно вдарили по облакам – и небо ответило раскатом грома. Стена дождя обрушилась на Валой Дэна. Игна не без усилий от ладони вплавленный кусок Драконьей Гибели оторвала. Несколько удивилась девушка чистому, не перечёркнутому ранами участку кожи, что скрылся под пятном металла. Она бросила своё орудие на землю, что медленно расплывалась грязными лужами.

– И тот кусок, что держишь ты за зубом. – Каруза улыбнулся беззубым ртом.

Мастерица сплюнула. Крохотный металлический шарик – последний шанс на победу – растворился в сырой земле. Игна осталась безоружна. Каруза рассмеялся, хрипя и кашляя:

– Вот так бы сразу! – Воин уже стоял перед ней. – А ты ведь всё думала, что твоя воля может оказаться сильнее моей! Не смешно ли?

Он неглубоко вонзил клинок Игне в плечо: не убийства ради, а развлеченья собственного для. Воительница чуть поморщилась, но не издала ни звука, лишь так же холодно смотрела безумцу в глаза.

– На колени, – приказал Каруза. – Так я лишу тебя головы быстро. С тебя хватит боли.

– На колени… не паду… – прошептала Игна, пальцами левой руки опустившись на клинок.

Чудовище, сверкнув пустыми дёснами, обнажив гнилую бездну за ними, чуть повернуло меч в ране. Боль стала невыносима, но кузнец даже бровью не повела. Она готовилась совершить нечто невероятное, а пока лишь смотрела на врага, как на холст за собственным авторством. От доспеха осталась едва ли половина. Ожоги не пропали, как исчезали почти любые раны на этом проклятом теле, а широкими пятнами изуродованной, покрытой пузырями и струпьями кожи тянулись по всему телу. Веки более не скрывали безумных глаз, налитых кровью. «Отличная работа, Игна, – похвалила себя мастерица, – пора и честь знать».

– Кого ты защищаешь? – спросила она тварь напоследок. – Твоими усилиями гибнет честной народ!

– Я защищаю страну! Как последний демон падёт, так закончится моя миссия. Ты силой и верой доказывала мою неправоту, но то было лишь наваждение, – Каруза закатил глаза, – испытание, посланное судьбой…

– Да где ты демонов-то видишь, умалишённый? – устало спросила она.

– На каждом шагу! В народе слабом они растут, как сорняки. Даже тебе не хватит силы, чтобы отказать твари из-за горизонта.

– Понятно. Ты, – она кивнула девочке, что только успела поднять голову, – вали отсюда, пока не засыпало.

Беспризорница с трудом на ноги встала, бросила испуганный взгляд на двоих и сделала несколько шагов назад.

– Чем засыпало, – усмехнулся безумец, – разбитыми надеждами?

– Почти.

Каруза увидел правую руку Игны. Налитая мощью сверх всякого предела, конечность почернела, кожа слезала с мышц полосками пепла. Вены проступали сложным рисунком, обращая в пар капли дождя. Даже если бы у него оставалась ещё секунда, от этого удара кукле нечистой силы было не уйти: Игна вцепилась в меч из Драконьей Гибели крепко, до крови. Быстрее молнии посредь пасмурного неба вдарила мастерица по древнему клинку. Вспышка тысячи звёзд, выжигающая глаза и нечисты души, осветила Валой Дэна. На вспышку далёкую обернулись дети пустыни. Звон, с которым переломился клинок, бежал до столицы сквозь стену воды, по кронам деревьев скакал, пугая дикого зверя, меж человеческих глоток и ушей стремился до императорского дворца.

«То есть сломать меч всё-таки можно?» – Игна спрашивала у старика осторожно, чтобы не спугнуть подходящую для разговора ноту.

«Феноменально сложно, почти невозможно, – рассмеялся Хиду, а затем резко нахмурился. – Это не вопрос физической силы, дылда. Меч из железа духа крепок его владельцем. Но если меч сломается…»

– Сломится и мечник! – выкрикнула Игна, сжимая меж окровавленных пальцев осколок клинка.

Безумца скрутило, переломало и будто изнутри поело, высушив до торчащих из-под горелой кожи костей. Все члены его слабые дёргались, руки команды забыли, а только пытались за полотно ливня ухватиться. В глазах красных застыл ужас. Каруза рухнул на колени, пуская сопли и слюни. Он посмотрел на Игну, как на плаху: со смирением, с трепетом, с чистым пониманием гибели своей.

– Какой же я слабый… и глупый… – признался Каруза, подняв уголки сухих губ. Его улыбка потеряла ужас.

Игна посмотрела на свои руки: такими больше работать нельзя. Правая прогорела насквозь, мышцы чуть вздрагивали под каплями дождя, костяшки подпалились в месте удара. Левая – окровавленная, с почти перебитым запястьем – отказывалась отпускать оставшееся в плече остриё: пальцы застыли от протекающей чрез проклятый меч мощи. Вскоре нашёлся и второй кусок орудия: рукоять с обломанным клинком медленно погружалась в грязь. Мастерица не без труда вытащила из себя осколок. Она боялась сломать себе пальцы, пока разоружала немую руку.

– Это были славные битвы… – продолжил Каруза дома Юл, – одна ценнее другой… И всё же погибнуть от твоих рук так бесчестно… – Вместо смеха он захрипел пуще прежнего. – Мой меч подвёл меня, так ведь? – Он искренне ждал ответа. – Ты же кузнец, тебе лучше знать…

Девушка осторожно сложила части меча, обмотала грязными бинтами и спрятала за пазуху. Наконец она обратилась одним лишь взглядом к безумному воину. Губы её были плотно сомкнуты, не выдавая стиснутых зубов. Глаза – зеркала пустые, без отражений единой эмоции иль мысли.

– Неужели тебе нечего мне сказать напоследок, Игна Стук? – почти жалобно спросил он, в удивлении приподняв опалённые брови.

Бессловное презрение было ему ответом. За шею воина подняв с трудом, в последний раз обладательница тени алой сомкнула пальцы, вытянула их и пронзила Каруза сквозь каменное сердце и дальше, пока кисть не вышла у того за спиной. Каруза коротко простонал, пытаясь что-то сказать, затем опустил голову и вовсе обмяк на вытянутой пике. Мастерица бросила труп в сторону, как мешок отбросов, не без боли пальцами пошевелила вновь.

– Поздравляем с победой! – радостно подбежал один из стражников, поправляя шлем.

– Никого из дома не выпускать до полудня, – не поворачивая головы, приказала Игна. – Покойника порезать на мелкие куски, меж каждой кости лезвием пройдитесь. Жгите останки днями и ночами, пепел с отходами смешайте и закопайте ниже ямы выгребной.

– Будет исполнено.

Стражники унесли бездыханное тело, но прежде разрядили ружья в грудь поверженного чудовища и отсекли тому голову. Игна внимательно смотрела за тем, чтоб пули не покинули своих новых вместилищ.

– Ты, – обратилась Игна к беспризорнице, – мне не важно, как тебя зовут. Возьми вот это, – она протянула отпечаток своей ладони из железа духа.

Тонкие длинные пальцы, к тетиве привыкшие, приняли из рук могучих щедрый дар, от трепета дрожа.

– Отправляйся в деревню Валюдэ, что на востоке, – тем же тоном холодным приказывала Игна. – Найди там скверного старика по имени Хиду. Скажи, что я тебя послала, чтоб наше общее дело сохранить. Коль не поверит, то штуковину эту покажи, – мастерица кивнула на пятно металла и пошла к городским воротам.

Её крепкая фигура – израненная, чуть сгорбившаяся – медленно удалялась прочь из Валой Дэна, к пустыне и чрез неё. Пыльный Путь – ей дорога долгая да одинокая.

Сирота, замершая на месте, едва успела выкрикнуть той вслед:

– Должна ли что-то я ещё передать?!

– Скажи, что… – девушка едва сдержала целую мыслей бурю, – дылда возвращается домой, – не поворачивая головы, ответила мастерица и скрылась за городскими стенами. Оставила она и кобылу, и суму свою.

ИГНА: часть четвёртая

– Ты – половина, я – половина, но вместе мы больше, чем целое. Впусти меня.

Меж песчаных барханов брёл человек. Руки его, плотно обмотанные бинтами, висели вдоль туловища, чуть качаясь по ветру. Тело укрыто лишь лохмотьями, голова спрятана за обрывками, стяжками, как в старом мешке. Слух обманутый вёл девушку на север: «Домой, домой, домой». Горькая истина не могла пробиться в опустевший от долгой дороги разум.

Кочевые племена не сводили взгляда с гостьи земли своей жестокой уже который день. Не видели дети белых солнц ни сна бродяги, ни воды капли, брошенной на сухие губы. То был для них страшный мертвец, медленно шествующий в поисках своей могилы. Единожды окликнули люди пустынь незнакомую, но та даже не повернула головы в их сторону: другой глас донимал её. В рассвете увидели они тень длинную, будто кровью залитую, и бросились прочь от живого проклятия.

– Опасна твоя дорога без моей помощи, – скреблось на грудь чудовище, – впусти меня.

Земля под ногами челюстями трещин цеплялась за окованные сапоги, едва замедляя Игнины шаги. Железными носками она вздымала песок и медленно смотрела, как суетливый ветер уносил тот широкими полосами. Каждая ночь чудилась мастерице последней. С закатом приходил холод, сковывающий кончики изуродованных пальцев: те едва вздрагивали в присутствии ночи беззвёздной. В собственном теле мастерица была будто нежеланным гостем: разрядами простыми водила она уставшие мышцы, грудь силой сжимала Игна, чтоб дыхания не лишиться. Там, подле сердца еле живого, холодили осколки роковые, тянулись когтями и зубами к её душе.

– Твоей душе одиноко в этой костяной клети. Впусти меня.

«Стой», – приказала Стук членам своим, и те повиновались. Замер колосс посредь мёртвой земли, чуть качаясь, взглядом глаз сухих сквозь ткань повёл и тотчас завидел зверька мелкого, что меж камней от жары укрывался. Рядом стоял старый Игны друг: уставший, озлобленный, совсем чужой.

– Недолго тебе осталось, – с дрожью говорил охотник, – крови напейся, мяса с костей сорви и съешь.

Игна с трудом моргнула – и мираж ушёл с дыханием ветра. Крохотная тварь, завидев человека, пустилась наутёк, солнц не боясь. Игна проводила существо мановением руки слабой и лишь дальше побрела, в уме приговаривая: «Домой, домой, домой». Там сёстры ждут её – иль братья? Отца лицо мастерица попыталась вспомнить, но холодом истина пришла – нет в памяти больше его. Возле трёх рек жило безымянное племя, в нём – род чужой, три лица незнакомых. У самого уголка глаз сверкнула капля глубокой скорби. Глубокий ужас пришёл поздней.

Следующим днём принесли гиблые пески путешественнице бой с коротким рядом воинов. Замерли четверо пеших солдат пустынь пред ней, лица были тряпками закрыты, и вновь глаза Востока, но гневными серпами горели меж тканей. Один бандит – самый крепкий и высокий – сделал шаг вперёд, пока трое в стороны чуть ушли, чтоб в круг мастерицу взять. «Стало быть, добить из жалости решили, – подумала Игна, руку за пазуху пустив. – Рабыней я с ними не пойду».

– Вам… – Игна подавилась слогом, подняв пыль с глотки, – лучше пойти вон… Живой не дамся…

Вооружились неизвестные: три сабли тупые да один простецкий кривой лук. «Такой ерундой только если кого стукнуть, но точно не стрелять», – усмехнулась Игна. Сорвались с места сапоги, взмах сабли гнутой – и не стало клинка. Встретилось железо смертное с останками своего колдовского брата и разбилось, оставив бандита лишь с голой рукоятью да дрожью тихой, уходящей в кости.

– Смерть… Сотен… Здесь… – шептала Игна, держа в руках осколок проклятого меча. – Не подходите… Не пытайтесь…

Лезвие гнилое уже чуть впилось ей в ладонь, крови горячей лизнуло и воссияло: чудовище внутри, что прежде только тенями пред Игной играло, довольно зашевелилось. Ещё удар, но сзади – лишь ловкость мощи смогла скрутить девушки тело, чтоб выставить фрагмент супротив второй сабли. Игна двигалась быстрей, чем думала. Стрелу пустили – воительница её поймала возле лица, сломала пальцами немыми и бросила о землю.

– Попробуйте ещё… – пела в полтона мастерица над куском клинка, – и я не стану сдерживаться…

– Всякий человек умирает в одиночестве. Но ты можешь не умирать вовсе. Впусти меня.

Она не поднимала взгляда, а лишь слухом наперёд пошла, дальше и дальше. Там, за ветрами колючими, шатры стояли крепко, но недавно; молодое древо листвой шептало колыбельную людям средь песков; скотина чудная клочки травы сухой с земли беднейшей щипала, жевала медленно, чтоб молоко своим и чужим детям дать; по гриве чёрной, как смоль, шёл костяной гребень работы тонкой. Хозяин скакуна, лишённый слов и молодой годами, почуял внимание чужое, от коня отстал – и к горизонту тоже приставил ухо. Заволновался юноша, расслышав скорую встречу роковую.

– Полдня пути мне, – сказала Игна сквозь растворяющихся в песке призраков. – Жди меня.

И пошла дальше, не чувствуя ног. К вечеру достигла мастерица холма низкого, тронутого зеленью, на котором стояла одиноко юрта: ни света, ни дыма, ни движения. «Неужто подвёл слух?» – удивилась Игна, не разглядев вокруг ни люда, ни скота. Со скрипом наклонилась она, чтоб земли этой коснуться: живо было и свежо в траве, чуть ниже коей крохи ползущие копошились. Взгляд подняла Игна, рот сомкнутый невольно выпустил восторг негромким охом: древо зелёное, веками уже здесь стоящее, возле дома пустого росло, плодами щедрилось дивными. У могучих корней псом сторожевым, голову на каменную плиту сложив, конь лежал, ветрам гриву чёрную доверив. Ни седла на нём, ни поводьев, будто дикий, неприрученный. Не разнимая век, почуял он приближение чужой и глубоко выдохнул, грудь могучую расслабив. Хотела было тронуть зверя Игна, чтоб отличить истину от болезни ума, но ледяные когти вцепились в её запястья: то был мастерицын попутчик, что терпение в заточении терял. Конь тотчас пробудился: раскрыл полные ясности глаза, поднялся чуть ли не на дыбы, взревел, но после лишь хвостом повёл, как метлой по сору.

– Прости, прости… – поклонилась сосуду природной, дикой силы Игна. – Я не хотела…

Едва толкнув плечом девушку, явился скоро к коню его хозяин: совсем юнец, такой тощий, что рёбра чуть торчали под рубахой, налысо бритый с кожей, выжженной светом пустынь. Достал парень гребень костяной и принялся расчёсывать гриву, поглаживая зверя по длинной морде, и продолжал до той поры, покуда вновь яркие очи не сковало сном.

– А ты кто? – спросила Игна. – Не тебя ли слышала я?..

Тишь ей была ответом. Юноша, сторонясь взгляда, обратно в юрту спрятался, жестом руки гостью за собою пригласил. «Ловушка если…» – вспыхнуло в мути сознания, но Игна устала настолько, что додумать не смогла. Мысли стали покидать её: медленно и постепенно, как песок сквозь пальцы. Воительница последние шаги только сделала, уж хотела рухнуть, но как-то уселась возле обведённого камнем кострища. Юноша пепел холодный выгреб, за юрту бросил, сложил хворосту сухого и бросил сверху искру, чтоб пламя оживить. Руками над молодым огнём чуть поводя, парень тоже у костра присел и Игне улыбнулся, как добрый друг.

– Спасибо… Так кто ты?.. Как зовут тебя?.. – мастерица усталый взгляд подняла.

Вместо ответа – разинутый рот, за зубами – обрубок языка. Игна чуть смутилась, но парень лишь шире прежнего улыбнулся ей. «Всё так, как есть», – говорили большие, живые глаза его. Подбросил юноша ещё хворосту, из дома своего быстро вышел, а чуть спустя вернулся с блюдом, полным плодов. Они были спелы, свежи, не отравлены – истинная еда! Рука мастерицы сама к яствам потянулась, но вновь почуяла когти под кожей.

– Покуда конь там спит, ему крови пусти и выпей, – говорила старейшина, что за юношей стояла, – и мяса съешь. Какой голод, какую жажду может утолить сей жалкий фрукт?

Игна моргнула – и растворилась старуха. Лишь щедрый одиночка сидел возле мастерицы, удивлённо вбок косясь.

«Чего ты там увидела?» – движением брови выразил он такой вопрос.

– Я вижу… – начала она, но вдруг запнулась. – Проклятие, если б я только знала, что…

Незнакомец протянул плод Игне под нос, настойчиво кивнул и в такой позе застыл: «Ешь». С чужих рук надкусила Игна плод – и чуть к небу не подпрыгнула. Вспомнила она, сколько в жизни великой силы, сок пила девушка, вгрызалась жадно, чуть не покусав юноше пальцы. Тот лишь рукой свободной бинты грязные её легонько трогал, а как ожоги увидал под ними, так и охнул глубоко.

«Кто это тебя?» – спросил он зеркалами неясного испуга.

– Мой враг… Каруза… – единственное имя, вспыхнувшее в уме. – Мерзкий был тип. Я его убила.

«За что?» – поинтересовался незнакомец, отложив огрызок.

– Он народ безоружный резал деревнями, – спокойно ответила мастерица. – Демонов он разглядел в их простых душах. Безумец не мог сыскать свою смерть ни от пули, ни от топора. Меч я его сломала…

Только договорила она, как тотчас сама схватилась за второй плод, скоро тот одолела зубами своими, а следом уже принялась за третий, на что юноша замотал головой. «Повремени брюхо набивать, а то плохо будет», – предупредил он, быстро скрестив руки напротив собственного живота. Игна не без труда прислушалась к совету. «Уснуть попробуй», – кивнул незнакомец на длинный мешок из грубой ткани и кожи, сложив ладони к щеке.

– Я… – мастерица сощурилась, – не уверена, что смогу уснуть.

«Я неподалёку. Доброй ночи», – бросил улыбкой через плечо мальчишка, выбираясь из юрты. Игна себе кивнула, в мешок залезла и уснула. Но сознание воспалённое, душа отравленная и тело битое разгоняли желанный покой, сон рвали на куски, отчего вновь и вновь просыпалась Игна. И чем крепче сгущалась ночь, чем ближе был рассвет, тем чаще перед очами сомкнутыми мелькали образы, будто забытые: люди живые и мёртвые тянули к ней руки, и только трёх лиц она всё не могла разобрать.

– Что происходит со мною? – спросила мастерица у толпы беззвучной.

– Это стыд говорит в тебе.

Вышел из толпы далёкий знакомый. То был вождь племени кочевого, что много лет назад караван Игны одолело: всё так же стар, крепок, бородой космат и рожей угрюм. От его явления сквозь полудрёму сжались стёртые кулаки.

– Забыла про меня? – зашипел беззубый рот, как заклинанием. – Про наш род невольников владык? Как мы истязали, били, в рабство уводили и за бесценок продавали? Покинула ты нас в ящике крепком – и даже не обернулась! – укорил её старик.

Гнев и сожаление в девушке сошлись, бурей скрутили ей душу.

– Да ты ублюдок! – воскликнула Игна. – Как смел явиться?!

– Напоминанием тебе служу, – вождь кивнул. – Есть неоконченное дело.

– Какое же?..

Загремели глиняные колокола, зашелестела выжженная кожа, захрустели двухсотлетние кости.

– Его ты не убила, – возник Каруза в горелом доспехе, потирая пустые ножны. – С рук спустила тяжкие преступления его и остальных рабовладельцев. Забыла имена товарищей, что тогда пали. Лишь себя ты суеверием чужим уберегла. Молодчина, кузнец из-за пустыни! – его слова сочились гнилью и отравой.

Игна стала нема.

– Но уже поздно, – пожал плечами вновь живой покойник. – Вождь этот мёртв, племя его разбито на куски – и следа не видать от их никчёмных жизней. – Сапогом острым он толкнул тлеющие угли. – Время сделало своё дело…

– Но? – по старой, забытой привычке продолжила девушка.

– Придут другие, дылда, – прохрипел мастер-кузнец, не вставая со своей скамьи, – иные, но похожие.

– Так что готовься! – рявкнул безумный воин. – Кулаки обмотай крепко…

– Но если они иные, то зачем мне бить их? – осторожно спросила Игна.

И ужаснулась тотчас. Сама идея, к которой подталкивали её призраки живых и мёртвых, в земле сухой росла и множилась, как сорняк. И будет эта идея крепче и выше, покуда не вырвут её с корнем.

– А знает ли народ пустынь хоть что-то, кроме кандалов на чужих шеях? – переспросил Каруза, сведя опалённые брови. – Лишать воли – их удел, их быт, их дрянное ремесло. Таких ты видела сегодня: озлобленных, убогих. У тебя есть сила это остановить, кузнец из-за пустыни.

– Послушай его, дылда, – тихо добавил одноногий учитель. – Силой воспользуйся и сверши возмездие. Ради будущего.

– Силой воспользуйся, – надвинулась на неё толпа.

– Силой воспользуйся, – твердила ей старейшина.

– Силой воспользуйся, – хором пели живые в мастерицыном уме стражники.

– Силой воспользуйся, – шептал охотник.

– Впусти меня.

Никогда ещё не видала Игна такого отвратительного утра. Мышцы, коих мощь отпустила, стонали, в каждом сгибе тела царствовали боль и тяжесть, что пошевелиться не давали. Даже дышать приходилось, стиснув зубы. Поначалу мастерица беззвучно проклинала своего спасителя: зачем ей было брать передышку? Но, подумав дольше, поняла, что в случае ином отдыхала бы она в объятьях Смерти.

«Доброе утро!» – хлопнул в ладоши парень. Он был свеж и бодр.

– И тебе доброе утро… – Игна попыталась вспомнить неозвученное имя незнакомца.

«Тебя всю ночь что-то дёргало. Тревожило», – показал он на себе и веки полусомкнутые и дрожащие, и пауков неведомых, что по голове ползли длинными пальцами.

– Кошмар ночной, – призналась мастерица. – Я не спала несколько дней, почти перестала думать… Наверное, скопилось. Помоги мне встать, пожалуйста.

Подал было юноша тощу руку, да только до своей Игна дозваться едва могла: чуть потянулась кисть вверх, да не оторвать было от кровати локтя. Друг подбородок свой потёр, в голове бритой почесал чего – и мысль придумал. «Я знаю, что даст тебе сил!» – он заговорщически поднял редкие брови, выстрелил взглядом исподлобья и выбежал из юрты.

Должно быть, решением любой проблемы, что возникнуть может посреди Пыльного Пути, служила миска фруктов. Уж Игна спорить с немым точно не спешила: в один присест расправилась она с завтраком, оставив за собой одни огрызки.

– Спасибо, друг. – Мастерица довольно вытерла рот об грязные бинты на запястье.

Парень поднял руку: хотел задать вопрос один, но совсем не знал, как его без слов озвучить. Игна лишь пристально смотрела в ожидании более понятных знаков. Внимание девушки поймав, немой в затылке почесал, затем палец о палец в пляс пустил вокруг друг дружки, ленту времени мотая вспять. Он кивнул на Игну.

– Хочешь, чтоб я свою историю поведала?

Юноша радостно закивал. Уж больно ему было интересно, насколько крепка голова Каруза под могучим кулаком, кто прилежно накладывал бинты, кто у костров историями гремел, правив искусственную ногу. Уселись двое у холодного кострища, и Игна принялась за свой рассказ. Говорила она часами, прерываясь только на плоды: горло отвыкло от затяжных бесед и предательски сохло. Шла её история от востока к северу, от последней битвы к первой сказке при одинокой свече. И сколько бы ни говорила воительница о затяжных дуэлях, о ковке чудной, о друзьях любимых, вечно спотыкалась она о забытых местах и людях. Лица, изъеденные дурными силами, вспыхивали в памяти и сиюминутно гасли, дома стояли без капли света, пустые жизнью. В смятении и тревоге закончила Игна, не вспомнив даже имён родного отца и двух сестёр своих.

«Должно быть, травмы прячут имена, – считал немой движением пальцев тонкие шрамы на шее и плечах, он постарался улыбнуться. – Не тревожься, память вернёшь ты».

Юноша сосредоточился на грязных бинтах и крепко начал думать. Он плохо скрывал беспокойство, мысленно стягивая с могучих кулаков эти ошмётки медицинского дела.

«Дай мне посмотреть», – взгляд его был чересчур серьёзен, рука сама тянулась к спрятанным увечьям.

– Всё в порядке, правда! – замотала мастерица головой. – Всё заживёт…

Немой бинт поднял без спросу – и всем видом поник сразу.

«Ох, нет, всё точно не в порядке», – поняли оба.

Раны затягивались плохо: забиты они были и песком, и осколками обожжённой глины. Туда, где под мясом горелым проступали кости, смотреть юноша мог лишь чрез собственные слёзы. Реветь парень не стал, но эмоции сдерживал едва ли.

– Всё не так плохо, – утешала обоих Игна. – Вот доберусь домой…

«Да только где же он?» – спросила у собственной памяти Игна.

– Исцеление твоё здесь, милая моя Игна, – голос живой и звонкий, как трель, звучал где-то над ухом. – Только впусти меня.

И хоть виду мастерица не подавала, парень будто тоже услышал слова чужие. Он протянул руку, подзывая отдать то, что до сих пор было скрыто.

– Чего ты хочешь? Деньги в суме я оставила, при мне нет ничего…

«Есть. Давай сюда!» – он гневно свёл брови, терпение совсем уж растеряв.

Две части древнего меча лежали пред ним через мгновение. Они тускло сияли, пространство вокруг себя чуть кривили и трясли, как на горизонте жарком. Там, где кровь недавно шла, ржавчина медленно уходила, оставляя линии чистой Гибели Драконьей. Помрачнел юнец, тучей грозной обратился, готовой молнии метать.

«Это тебя травит», – указал немой на осколки, схватился за горло, а после на сердце крест пальцами оставил.

– Но мечник мёртв, орудие его разбито, как же оно?.. – Игна не решилась упоминать явления во сне Каруза.

«Всё верно, но жив остался владелец мечника», – замотал головой парень, задержал пальцы на запястье, а после будто нашёл пульс у рукояти меча.

– Чего-чего? Я не понимаю… – слова полны растерянности.

Глубоко дыхание у немого спасителя. Взгляд его из-под бровей вопрошал у мастерицы: «А ты узнать готова?» Та уверенно кивнула.

Повёл парень Игну вон из юрты. Каждый шаг мастерице отдавал болью и усталостью, в костях осевших, но любопытство придавало сил не хуже порывов мощи. За порог вышли – а вокруг успело осесть племя, уставшее от вечного своего пути. Ни травы под ногами, ни древа, касающегося ветвями неба. Игна глаза протёрла, да вот иллюзия уходить не спешила. Юрты стояли точь-в-точь такие, в какой обитал немой спаситель, а внутри и меж ними жизнь кипела, как в любой иной деревне: кто инструмент себе правил, кто скот палкой гонял, кто детей веселил гримасами и песнями, подбивая бубном ритм всякого движения. Это место, скопище тревог и радостей, было Игне крепко знакомым, почти родным, и взглядом она то возвращалась на восток, то дальше шла на север. Юноша, однако, смотрел мимо живых лиц, на дрожащий горизонт. Мастерица, поймав это неясное внимание, решила его разделить.

С криками, руганью, звоном копий встречали дети пустыни своего незваного гостя. Шла на их дома тварь большая да бесформенная – нагромождение мышц, клыков, рогов и глаз безумных. Морда свинячья вытянута, челюсть мощная, от зубов ломится – безжалостный капкан. Земля под разбухшими стопами дрожала, взмах бесформенных отростков воздух резал кривыми, как сабля, когтями, а рёвом сердце смертное ужасом сводил и не отпускал, покуда не окажется оно в бездонной пасти. Одного человека чудовище схватило – и разорвало, часть пожрало, а часть в сторону отбросило, крови пущенной радуясь, как малое дитя. Этот смех страшнее предсмертного вопля. Недавно съеденное Игной чуть пошло вверх по горлу. То было перед ней творение жестокое и чужое, но Игна, притупив страх и отвращение, разглядела в скульптуре зла черты лица, размазанные по полотну кожи. Меж когтей висели бесхозно тонкие пальцы, пара босых ног волочилась за гигантом, не зная шага. Из человеческого тела сорняками гнилыми проросло то чудище, что ныне само ходило и люд жрало. «Как и рассказывал отец», – припомнила мастерица историй час, жалкий на столь кровавые детали.

– Какая вульгарность, какая глупость… – затрещало под пламенными локонами, прям возле уха. – Здесь слабая родня моя была, я это чую. Вырвалось всё, что желалось, – и обратилось безвозвратно. Но тебе припасена судьба иная. Впусти меня.

Игна сжала кулаки, чтоб голос спугнуть.

– Человеком оно было, так ведь? – спросила девушка у юноши.

Немой смотрел на жестокую картину, не выражая интереса. Игна подалась вперёд, готовая бой принять, но парень лишь горько улыбнулся: «То есть иллюзия, давнее воспоминание». С его улыбкой сцена растаяла, оставив холм пустым. Ни люда, ни скота, ни криков – лишь древо с каменными плитами, конь и юрта за спиной.

– Куда всё подевалось, парень? – Игна умышленно моргала, видения пытаясь вернуть. – Где люди эти? А где тварь?

«Давно исчезли, костей даже не сыщешь», – песок сквозь пальцы немой пускал на протянутые ладони ветра, взглянул с тоскою на владения свои, что жили людьми когда-то.

– То был одержимый, – Игна не скрывала отвращения, – плоть себе забрал и переделал, разум в дыму выдержал и гари. С душой человечьей свился и извратил. Всё верно?

Немой кивнул.

– С такими я сражался, было дело. – Каруза мерил холм шагами. – Скольких же я уничтожил во благо страны?..

– Но… Чем закончится эта история? – не обратив внимания на хвастливую иллюзию, спросила у немого мастерица.

Юноша не ответил: лишь гребень костяной достал и пустил по конской гриве. Игна себе кивнула: «Видимо, финал увидим позже».

– Значит, одержима я?.. – принятие ей далось не без труда. – Демон во мне сидит, его слова я слышу, в памяти он моей роется, как вор в чужих пожитках.

«Ещё нет, – замотал головой немой, – но можешь стать, едва ты опустишь руки», – грудь он приоткрыл, как дверцу, сердце достал и испарил щелчком пальцев.

– И как же быть мне?

«Жди боя с ним, – вцепился парень в собственную грудь. – Дай бой – и победи!» – он все три солнца схватил и крепко сжал.

– Но как? Не кулаками же его огреть?

И вновь молчание: лишь шёпот конского волоса меж костяных зубьев. Игна постояла немного в ожидании, а как тяжесть во всём теле почуяла сильную, так поспешила вернуться в кровать. «Надо ещё сил набраться», – велела она себе.

– Пойду прилягу, – почти уж скрылась в юрте девушка, – ты здесь ещё побудешь?

Немой кивнул. Умом далёк он был от сего дня, лишь больше вспоминал о днях минувших.

Заползла в мешок Игна, рухнула в объятия дрёмы, в мыслях вернулась к тому чудищу. Медленно разбирала она сей образ кошмарный, чтоб испорченное отбросить и человеческое собрать. Но есть ли человек, помимо плоти и костей, в том, что пред ней тогда людей губило? «Ни капли, – решила Игна. – Чтоб так отдаться гневу, силе тёмной – ты человеком перестаёшь быть прежде, чем обратишься». На том она уснула, стараясь не встречаться с иными образами, живущими в уме.

Как солнца спрятались совсем за дрожащей струной горизонта, так показался из темноты демон. Тлеющим углям он поклонился, вдыхая останки дыма с пеплом.

– Слушай, – велел Игне клинка обитатель, – сейчас же.

– Заткнись, – мастерица повернулась на другой бок, но совсем потеряла сон.

– Нет, ты слушай, – продолжал пленник Гибели Драконьей, – как тебя учил охотник тот. Помнишь ещё его?

За юртой ночь стояла: холодная, звёздами щедрая, совсем тихая ветром. Пыльный Путь здесь и сейчас – зал для своей пустыни, вместилище, оторванное от смертного мира, если не последний его оплот. Будто нет за горизонтом ни города мастеров, ни деревень восточных. Вскоре обнаружила девушка пропажу: юноша и скакун оставили своё священное древо и гостью, скрылись куда-то. Во мраке Игна нащупала те каменные плиты, что конь покоем своим охранял: обвиты были крепкими корнями, стары и трещинами покрыты. Надпись на них вытесана грубо, но не глубоко, не разобрать не то что слов – единого знака.

– Не отвлекайся. Слушай.

Приложила ухо мастерица к земле холодной и сырой, дыхание задержала. Под знамёнами собственных жилищ шла к укрытию у древа большая колонна. Телег при них немало, десятки ног шагали рядом в такт скрипучим колёсам. Скотина лениво бодала камни в поисках съестного. Усталость и холод ночной идущим не мешали: то было им привычно и родно, не в первый раз таков их ход. «То есть торговый караван?» – предположила мастерица, не нарушая тишину.

– Нет, – охотник лежал рядом, его глаза были полны гнева, – лязга доспеха почти нет, зато оружия – навалом. К тому же какой торговец пойдёт в ночь?

– Значит, дети пустыни… Тебя ведь зовут Бузула, верно? Как вы там? Стоит ещё Валюдэ? – внезапно обратилась к наваждению Игна. Голос её оказался слаб, полон отчаяния.

– Без тебя всё стало спокойно, – улыбаясь, ответил охотник. – Мы про тебя забудем очень скоро. И не вспомним.

– Вы злы на меня? Держите обиду? – перечисляла Игна, закапываясь в собственные сомнения.

– Пока стояла ты как вкопанная, шесть человек погибло, – припомнил друг ту ночь в доме старейшины. – Не знаю, сколько ещё померло потом, в твоём походе.

– Но я ведь… – горькая скорбь к сердцу подступала, – ты просто иллюзия моего больного ума, подопечный демона!

Поспешила врезать мастерица наваждению, но кулак только пронёсся над травой. Крепкая ладонь опустилась на Игнино плечо. То был немой: всё так же приветливый улыбкой, он держал за спиной вязанку хвороста. Второй рукой он гладил чёрного скакуна, при виде Игны будто бы разозлившегося. Парень не стал задавать вопросов, а лишь проводил обратно в юрту и велел спать чем больше, тем лучше. Вновь укрывшись за шкурой тёплой, мастерица спросила у безымянного:

– Есть хоть какой способ узнать, как звать тебя?

«Возможно», – пожал он плечами и удалился, оставив Игну один на один с вновь ожившим очагом.

– За чистоту ты принимаешь зияющие внутри тебя пустоты. Впусти меня.

Прошёл так день, лениво солнца двигая по небу. Всё чаще Игну мысли всяческие посещали, покоя не давали, нутро травили. Чувствовала девушка на запястьях путы, по бокам – ящик деревянный и как скрипела телега в пути неблизком. Вскочила мастерица с ложа, кулаками замахала – и взревела страшно, как дикий зверь. Немой тут же появился, обнял крепко и пытался мелодию какую промычать, лишь бы успокоить.

– Перестань со мной возиться! – вырвалась дева из хватки юноши. – Сюда работорговцы идут! И будут с минуты на минуту!

«Какие такие работорговцы?» – приподнял бровь парень.

– Они нас с тобою заберут, чтобы продать в Великий Дом, или убьют на месте!

Он ухмыльнулся: «Это вряд ли».

– Не веришь мне? Тогда жди!

Схватила мастерица фрагмент меча и из юрты вышла. Юноша поспешил преградить ей путь, но будто сквозь него прошла Игна. На колено опустилась, горизонт смерила взглядом, принялась ждать. Телом, как тетивой, напряжена, вот-вот с места сорваться готова. Каруза стоял возле, задрав обожжённое лицо.

– Ты хрупкая, как осенние листья. Дай мне тебя укрепить. Впусти меня.

– Молчать!

Вот оно: движение, жизнь, воплощение тех звуков посредь ночи. За барханами, сквозь танец раскалённого воздуха вышел караван детей пустынь. Десятки семей – от седин до молодых колосков – брели со своими пожитками, усталость копилась в хмурых лицах, рты тканью прикрыты, чтоб калёной пылью не лишиться дыхания. Кто на коне, кто ноги босые с телег свесил, а некоторые вовсе шли пешком, уступив другому место. Наконец взглядами племя и Игна встретились: недоверия друг к другу полны с избытком.

– Не шевелись, – заговорщически шепнул Каруза, – пусть подойдут сами.

Игна вытянулась, тень алую распустила на весь холм. Кровью сверкал в её руках клинок битый. Встал караван в десяти шагах от мастерицы.

– Вы кто? – спросила огненная дева, перебивая голоса внутри.

Из народа кочевого вышел вождь: высок, худощав, но крепок. Не был он стар, но обязанностями своими отягощён давно, оттого и не по годам мудр. Ни гордыни, ни гнева, ни беспокойства в нём не сияло, а лишь ясное детям пустыни уважение к незнакомцу, встреченному посредь песков.

– Ташо меня звать, – он чуть поклонился: так, чтоб не терять из виду Игну. – Весь дом мой здесь, – кивнул он на людей. – Нам привал нужен: скоту жрать нечего, а за животиной помрём и мы. Уступи нам немного места, незнакомка. – Оком стали смерил он сломанное оружие. – И убери это отродье из металла искр: даже отсюда я ощущаю, сколько на нём зла чужого.

– Всё-то ты знаешь, Ташо… – подозрительно процедила мастерица. – Я – Игна, кузнец знатный, и мне ясно, чего хотите вы на самом деле, только не вижу себе я кандалов…

Ташо к своим обернулся: о чём говорит эта бродяга? Даже скотина шла с ними по воле пастухов высоких, без тени крепких верёвок. В затылке почесав, он молвил:

– Ты нас за дурных считаешь. За рабовладельцев. Мы не из их числа.

– Ты докажи! Уж продали ведь всех, да? – оскалилась невольница демоновых сил.

– Да что же…

Замер Ташо, умолкли его люди, как завидели немого паренька, что стоял за спиною Игны. Разом поклонились они юноше низко-низко, даже детвора малая головы опустила, песка лбами касаясь.

– Чего это вы?.. – растерялась воительница.

– Он – их владыка, милая Игна! – коснулся ядом демон. – Выходил тебя, чтоб во служение им отдать. Впусти меня.

Обернулась резко Игна, горьким ужасом приветствуя спасителя: быть того не может! Его вечная улыбка, вся доброта, коей светился одиночка, руку протянув почти что трупу… Неужто он – худший из всех встречных? «Нет, всё точно ложь!» – схватилась мастерица за голову.

«Спокойно, друг мой», – хотел было заключить в объятия отшельник свою гостью, но руки пошли мимо израненного тела. Лик юноши пропустил солнечный луч, будто мутное стекло. Уж больше прежнего являлся парень иным, неясным, неосязаемым касанию любому.

– Что ты такое?.. – подняла глаза она.

– Держи меч крепче, Игна. Сейчас бойня будет. Впусти меня.

Ташо сделал шаг – Игна вытянулась, клинок битый перед лицом выставила. Не зная мастерства меча, она лишь повторяла за Каруза: движение ног, рук, положение плеч и головы. Где навыка не хватало, там нити чёрные дёргались, командуя новой своей куклой. Вождь к сабле потянулся, немой меж ними встал: «Не делайте этого».

– Простите, о хранитель, – прошептал Ташо, – окропить желает кровью невинных сие место сумасшедшая. Я этого не допущу.

– «Невинных»?! – девушка гневу сосудом стала. – Мой караван весь перерезали такие, как вы!

«Они не из их числа! – в ужасе замотал головой немой. – И ты, прошу, стой на месте!» – кивнул он Ташо.

Взгляд одержимой, почти сломленной и порабощённой, бежал по незнакомым лицам. В них сияли испуг и беспокойство, будто вновь собрался народ в светлом доме старейшины, встречая бессмертного безумца. Сюда шли кочевники за спасением, не за гибелью своей. Чем дальше взор, чем острее слух, тем более понятно становилось: нет при них невольников каких. Их сила стояла лишь в единстве меж собой и с этим местом, они – кровь пустыни, идущая по переменчивой паутине вен. Оружия при племени – всего четыре сабли, всё остальное – инструмент всякий, коим рука рабочая жить могла. Соплеменник Ташо – старик, уже под весом возраста скрючился – на лбу клеймо раба носил. Обнимали немощного дети, с ужасом косясь на огненную деву.

– Что нужно делать, чтобы спастись? – обратился демон к свите иллюзий.

– Убивать, – восседал вождь седовласый пред новыми рабами.

– Убивать, – охотник брался за следующую стрелу.

– Убивать, – видел безумный воин в окружении своём народ убогий, слабый, демонам годящийся плотью.

– Нет… Нет… – шептала девушка, пока не перешла на вопли. – Я не стану! Вы – не они! Не они!

– Я есмь решение, решительность. Впусти меня.

Прыгнула вперёд Игна против собственной воли, сквозь спасителя своего, как через дымку. Пополам разошлась вождя сабля, остриём в землю впилась. Уж замахнулась рука сама обезоруженного добить, но мастерица из сил последних конечность своенравную другой схватила, покуда колдуново железо не порубило вождю шею.

– Бегите, бегите отсюда! – ревела Игна. – Во мне демон, он наружу рвётся, сволочь!

– Убей их! Всех до единого! Разбей кандалы, разбей, разбей кандалы, Игна, разбей кандалы! Впусти меня!

Она почуяла в руке иное присутствие. Такое, что кость обволакивает железной плотью, когти ядовитые дарит, сил придаёт бесчисленных, бесконечных. Упала коленом мастерица на неподвластное ей запястье, клинок гибельный отняла и в зубах сжала, мощью руку всю наполнила. Та занемела от плеча до кончиков пальцев, но тварь не отступала.

– Впусти меня – и подлых тварей мы сразим.

Лежали мёртвыми два алых гостя посредь вечера зимы. Их головы – трофеи, души их – топка. Не было при них ни сломанных мечей, ни гадкого заказа. Не посланы сёстры в далёкие дали, не захворал отец, жизни медленно лишаясь, не возложен на плечи рода Стук великий груз. Склонились пред Игной Ложные Короны вместе с Истинной, всяка дверь теперь открыта, любая вещь и жизнь принадлежали только её могучей руке. Кто против – тем не жить.

– Ты будешь ковать лучше, чем Гинн, Кирр и Зук, вместе взятые!

В глубоких недрах, средь мёртвых и живых, над самим сердцем земли вечной стоял горн. А рядом с ним – великая мастерица, бессмертная и всемогущая, сияющая в пламени лучей. Огнём она правила мановением руки, металлы ковала взглядом, великие дела творила – и ещё легионы таких дел наперёд ведала.

– Мы всё исправим вместе. Вернём даже тех, кого отняли.

И живы были пред ней все: те стражники, два крепких брата, весь старый караван, что в кандалах или падальщикам остался. Каруза не достал меча, удел его – лежать костями посредь лесной глуши, клином ржаветь, дом Юл за собой в могилу уносить. Не было тяжёлых расставаний, ведь не было и встреч. Ни единого шрама не оставила на себе воительница.

– Мы вместе вернёмся домой.

Игна моргнула: пред нею город родной. Снег с песком смешался, вьюга – зимы песня – с пустынным ветром хором дула. А на пороге дома три фигуры родные стояли, руками махали сильно-сильно, счастливо кричали сестре и дочери. Отец улыбался, одна сестра холодом очей своих умных отступила, а самая младшая, слёзы не сдержав, уже бежала с порога в крепкие объятия Игны.

– Впусти меня – и я наполню тебя всей своей силой. Это – моё предложение тебе. Ты не смеешь мне отказать.

И посредь всех этих наваждений, обещаний неисполнимых, лжи густой, как смола, стояла одна тень. Девчонка-сирота, чьё Игна имя не спросила, держала в руках кусок металла. Тот точно каждую линию с ладони мастерицы знал, каждую схватку с нечистой силой запомнил. Не говорила беспризорница, будто языка лишилась. Мотала головой она: «Не соглашайся».

Но откуда нынче взяться воле? В этом теле слабом не хватало силы, в уме осталась мешанина, а душа всё дальше холодела. Уж мощь не сдерживала метаморфоз, и сердце – рубеж последний – было готово встать и в камень обратиться. С демоном согласиться, впустить великую силу – и себя в ней навеки потерять.

И вдруг вновь стояла Игна пред деревней на холме пустынном. Вокруг народ честной уж перепуган: кто инструмент бросал, кто скот уводил подальше, кто детей прятал в юртах, а сам бросался в бой. Рёвом бесконечным казалось каждое Игнино слово, горло крови желало напиться. Тело бесформенное само разрывало, пережёвывало и глотало всякого, кто под руку острую, гадкую попадётся. Её огнём травили, копьями били – всё бесполезно. И когда жителей ушло иль погибло большинство, нечто чёрное и быстрое пронзило тварь пылающей мукой. Завертело головою чудище, врага сыскать пытаясь, и не заметило крохотного серпа, что пробил гигантское запястье.

– Ты!

Наездник безымянный, немой, но полный гнева. Лишённый языка сын раба, клейма не заслуживший, вот-вот кандалы о камень разбивший и оседлавший наспех чёрного коня. Крик ему заместо слов: глубокий, громкий, лоснящийся всей человечьей яростью возможной. Оружие колдунова железа – острый серп, инструмент знахаря, не воина – не мощью искрился, а огнём сиял, как пыль драконья.

Там, где удар пламенный пришёлся, не оставалось в твари жизни. Тлела одержимая плоть, в прах рассыпалась до кости корявой. Гремели цепи на рабских запястьях, один удар чуть замедлили весом своим – и пал конь, лишившись головы об тесаки-когти. Во всё горло заорал сын раба, продолжая чудовище резать. Один удар ответный прошёлся мимо его внимания – и рассёк парню живот. Боль принизив, он сердце стекла, камня и пепла одержимой твари поделил. Ушёл последний холод.

Пропала тёмная сила, потухла жажда крови, лишь пустота тянулась к сражённой Игне заместо великих свершений. В воспоминаниях разделила мастерица участь слабого духом, немощного перед даром от дитя Междумирья. Всякого одержимого судьба едина: покуда гниёт сознание, душа и тело, до тех пор демон совершенен и почти непобедим. Чудовище он слепит из слабого своего сосуда, сведя ум в одну простую точку, а тех, кто тень прежнего себя сохранить успел остатком воли, меняет изнутри, лишь ядом сомнений и тревог руководя им. Легенды помнят тёмный век, век власти Загоризонта над людьми; легенды, но не люди.

К лошади безглавой присел сын раба, последний вздох издал, рассматривая три солнца… И помер. Как народ его вернулся, как увиденное осознал, так и похоронил на самом холме наездника и чёрного коня. Каменной плитой закрыли неглубокую могилу, дали спасителю имя, высеченное в камне: Анау, – что значило и значить будет: «Свободный».

С тех пор прошли века, и место сие стало зелено и живо, точкой света в царстве тьмы засияло, куда поныне народ белых солнц ходил, как к месту святому. Не раз спасал крохотный оазис всякого путника, что блуждал в пустыне сомнений и тревог. В тени одинокого древа, у могучих корней псом сторожевым, голову на каменную плиту сложив, конь лежал, ветрам гриву чёрную доверив. Ни седла на нём, ни поводьев, будто дикий, неприрученный. А рядом с ним, разглядывая костяной гребень, собственную поделку времён далёких, сидел Анау, дожидаясь встречи с очередным сбившимся с пути.

– Анау… – имя того, кто душу спас. – Бузула – имя того, кто вырвал из оков. – Хиду – имя того, кто секрет страшный доверил. – Лаи – имя той, кто кров дала и в деревню приняла. – Ленна – имя той, кто умом великим мир постигает. – Зань – имя той, кто сердцем понимает. – Регол… – имя того, кто жизнь дал и любовь.

И ещё полчища имён в уме воскресли, лица стали их чисты от ядовитой копоти – очнулась мастерица! Поспешил уже отдалиться чуть народ кочевников по воле немого Анау. Всё так же держала Игна руку свою своенравную, в зубах осколок Гибели сжимала, не подпускала демона к сердцу. Та решимость, та ясность, что согревала кровь, вот-вот вспыхнуть должна, задев пошатнувшийся дух. Теперь демона слова – лишь искра, от которой душа смертная может воспылать. Но справится ли мастерица? Готова ли отринуть силу чужую и заиметь свою? Твердил всё чёрт:

– Ты без меня – ничто! Всего лишь труп, про смерть свою забывший! Весь человеческий род нам будет пиром! Мы вырвем душу твою, и даже Той, Что Забирает ты не достанешься! Впусти меня сейчас же, жалкая девка!

Закричала мастерица сквозь проклятия:

– Ты, отродье, отнял у меня их имена! Я уйду, но тебя здесь не оставлю, демон! Я отказываюсь от твоего предложения и тебя сейчас сражу!

Сияющий огонь пожрал обоих. Прекрасное пламя, идущее из груди, опалило мастерице нутро, разогнало тени и мрак прожгло. Междумирова тварь, страшно визжа, сбежать желала к душе иной, слабой, но Игна рукой горящей за хвост проклятие живое схватила, подтянула, прибила лоб его к земле куском клинка, чтоб неповадно было даже думать о побеге. Клинок с себя мрак весь сбросил, о крови человеческой забыл и засиял, став решимости горячим продолжением. Стон отчаяния – чёрта песня последняя, пламя духа по телу дымчатому его шло и разрасталось пеленой пожара. Так и сожгла Игна Стук создание злых богов, не оставив от него даже пепла.

Не молись божествам – детям пустых надежд и заученных действий. Не уповай на тысячелетних деспотов в вуалях звёзд и мантиях света. Не верь демоновым словам, не слушай и не говори за ними. Не молись на нас, равных тебе во всём. Не жди судьбы, не доверяй случаю. Ты есть сосредоточение всех сил и смыслов. Ты есть Человечество.

– …Я есмь Человечество… – вырвалось из широкой груди вслед за шёпотом золотых врат.

Красный цветок пробил могильную плиту. Эссенция человеческой воли, крови бутон явился подарком прощальным от жизни, брошенной в вечную войну. Одной лишь капли сока его хватило, чтоб едва выправить множество недугов, в пламени души сгорел он и к земле вернулся прахом. Кости вновь светлые попрятались за мышцей, кожа дым впитала, выпустила осколки и поверх чистых ран затянулась неспешно и болезненно. Не как демона клешня, а как матери ладонь, что боль не заберёт, но разделит. Старыми шрамами сходились на руках и шее знаки прошлых битв: то была память, кою тело хранило за духом. Такую память Первые не заберут.

А за щелью в плите, меж вековых костей лежал, в солнцах сияя, тот самый серп. Был он красив, будто только-только расстался с родной кузней. Не рухнул, не рассыпался, не оброс грязью, как десятки тех, что в сундуке лежали, – знак непреклонности, знак духа, что не был сломлен.

«Твои раны будут заживать какое-то время, в шрамах застынут, – говорил Анау, не разнимая губ, – то не демонова наука, и от смерти дар Первых не лечит».

– Тебе стоило рассказать твою историю чуть раньше, Анау, – улыбнулась мастерица.

«Всему своё время», – он так же ответил улыбкой.

– Спасибо тебе, о Первый, – поклонилась она демоноборцу, одному из сильнейших людей.

«Нет, Игна, я не из их числа. Рядом с ними я как молодой росток возле векового дуба, – сказал он одним лишь взглядом. – Царство Первых я отверг, чтоб остаться здесь, среди живых». Он чуть провёл по траве ладонью: «Присядь, передохни».

Присела Игна возле корней, устало выдохнула. Впервые за столько времени в душу пришёл покой глубокий. Коснулась груди своей: там всё было горячо и бурно, горном будто обратилось. То есть процесс уже необратимый, идущий, покуда сердце не замрёт.

– Призраком ты стал, покоя не ведающим… – не скрывая жалости, сказала мастерица.

«Мне боле чем знаком покой. – Анау поднял глаза к ветвям. Те к небу тянулись, листьями зелёными дышали. – Как и тебе сейчас».

– Пусть и так, – согласилась девушка. – Но свободен ли ты?

«Я свободен всем ветрам, всем истинам, времени целиком. Вашими ногами хожу по миру, глазами вашими смотрю на его чудеса. Я странникам всегда останусь другом, хоть бросить могилу свою не могу», – осторожно взглянул он на мертвецов в щели.

– Позволь забрать мне твои кости! – чуть вскочила девушка, но вновь приземлилась. – Я могу похоронить их на вершине Цынных гор, сослать Бессмертным на хранение или за собой в далёкий путь утащить!

«Тогда место сие сгинет, и сгинут те, кому оно так нужно, – признался дух. – Оставь как есть, Игна, удел такой мной выбран не случайно».

Уж спорить девушка хотела, но решила промолчать: то было бы невежливо и просто глупо. Оставила она, как есть.

– Когда продолжить мне путь? Куда идти?

«И полнедели тебе хватит: раны перестанут выть, чуть сил прибавишь. Племя это тебе поможет, до границы самой доведёт, а дальше путь ты знаешь».

– Хорошо, – кивнула Игна. – Чем… Чем я могу тебе отплатить за всё?

«В седых прядях приди ко мне ещё раз. Расскажешь обо всём, что с тобой случилось за долгую свою жизнь. Только, чтоб история складней была, имён не забывай!»

– Договорились! Уж расскажешь мне тогда, что повидать успеешь и кого спасёшь.

«Так уж и быть. До встречи, Игна».

Не стало призрака: с конём они в могильник свой вернулись, живых друг другу доверив. Ташо к Игне подошёл осторожно, протянул руку. Взгляд его – мудрый и решительный – чуть мягче стал.

– Кузнец ты, значит? Раз так, то не подлатаешь мою саблю? – он на испорченное оружие показал. – Ко всему прочему нам пригодилась бы пара рабочих рук, чтоб в путь поскорее отправиться.

– Дашь наковальню, молот да угля – и будет сделано, – без помощи поднялась Игна, ладони отряхнула. – Если есть какая ещё работа, то говори. Помогу по мере сил.

– А тень твоя осталась алой… – заметил Ташо.

– Она такой ещё побудет: осталось неоконченное дело.

Рукопожатие – шаг первый в пути доверия. За те три дня, что стояло племя Ташо, успела девушка и колесо телеге подбить, чтоб не скрипело, и на серпах и ножницах заточку поправить, чтоб больше травы иль шерсти снять, и хитростей каких ремесла своего рассказать попутчикам: множество, кроме одного.

Как с места тронулись на день четвёртый, так в дороге прошла ещё неделя. Было непросто: то ветер, то жара какая, то вновь колесо проклятое на месте встало… Но наконец на горизонте чёрно-рыжей тучей показались Железные Врата. Величия в них едва ли больше, чем ржавчины поверх. Королевских земель печать, дверь, стоящая без стен.

Рассталась с племенем Игна, оставив при себе лишь воды бурдюк да свежие бинты от кончиков пальцев до самых локтей. Ташо соваться в Королевство не спешил: желал он для торговли кость драконью перетолочь, чтоб продать дороже, крохотный мешок с мукой вручить хотел Игне в подарок, но Игна отказалась: уж лучше дети белых солнц больше золота приберут.

– Да будет так. Бывай.

Пыльный Путь уж позади, песка порог перешагнула Игна, сквозь Железные Врата прошла, не оглядываясь. Уж совсем незнаком ей этот старый мир: то была жизнь оседлая, бурная, но не такая, как в Тайя. В толпах людей она терялась, боясь спросить дорогу: даже язык родной с трудом вспоминала она. Вести в толпах гуляли: три армии лжецов последних пали под Тысячеликой, Александэр Хмурый за Истинную корону костьми лёг, покой в Королевстве настал на зависть Регалии. «Всё так, как предсказывал владыка алых», – ужаснулась девушка.

Древу Дев уделила мастерица день: уж сильно ноги болели старыми ранами. Затем – Гигант-На-Боку, что мятежный дух свой потерял, ещё пешего пути дни и дни, а после… Киррик.

Улицы знакомы, родны, тронуты весны кистью зелёной. Пуст дома порог, крепко закрытой дверь стояла, не встретить никого, кроме приглушённого света в окнах; за ними – гробовая тишина. Всё сжалось в раскалённой груди, сердце беду почуяло. «Неужто твари явились раньше? Я опоздала?» – не успела додумать Игна, как уже влетела в дом, не пощадив петель. Внутри всё старо, обжито, сундук проклятый стоял, чуть полегчавший: сёстры пару кусков колдунова железа для опытов взяли. Преодолев в три прыжка длинных дом, на второй этаж влетела старшая, в спальне отца услышала шевеление.

– Тварь-Дэнда! – плечом выбита оказалась очередная дверь.

Зань и Ленна возле кровати стояли, поддерживая немощные руки родителя. Счастье долгожданной встречи сквозь глубокую тоску пробивалось.

– Слушай, отец… – начала самая младшая, – Игна вернулась. Открой глаза, прошу…

– Что с ним, сёстры? – подбежала Игна к одру. – Что с тобой, отец?

Ленна подняла голову, стараясь не встречаться взглядами с матерью Бессмертных.

– Он умирает.

Где-то за дрожащим горизонтом, среди песков и жара трёх солнц, кочевое племя перешёптывалось об алых тенях. Ещё дальше, меж жителей имперских деревень, не утихала молва о возвращении демонов. Совсем далеко, в золотой столице, стоящей на драконьих костях, благословили на священную службу не воина, не охотника – истинного убийцу. Не заслужит она ножен двенадцатого дома, лишь меч его.

Рядом с владыкой возвышалась его верная алая стража благородных, хищных кровей. Столетиями несла она службу во славу единственного своего господина, сохраняя презрение к названым братьям и сёстрам. В её холодном взгляде вспыхнул свет трёх сближающихся лун. Алая стража улыбнулась, сверкнув клыками. Через четыре года явятся трое из алой свиты.

Заключение

Регол Стук помер через год после возвращения старшей дочери своей. Была ли это его собственная воля или лишь от Смерти Седой щедрая подачка, успел старик, скошенный недугом и ужасом одной ночи алой, застать Игну в родном доме. Он тихо слушал рассказ её долгий и далёкий, перебивая лишь болезненным кашлем, шрамы её считал и честно дивился: как дитё его через такие тернии прошло? Цвёл он улыбкой каждый раз, как собирались возле кровати дочери его. С одра вставать не мог до самой поры, от знахаря отнекивался.

– Коль пришла Седая, то и время пришло, – говорил Регол хворавший. – Мать ваша меня уж ждёт, обрадую её вестями. Нет надёжней рук, в коих теперь останется наш род.

Последние его слова в день будний – речь напутствия. Желал он, чтоб шедевры славили не только семью кузнецов, но и тех, кто этой семье помог; чтоб мир выстоял против гадких предсказаний. В дочерях своих Регол оставался уверен, был перед гибелью спокоен, счастлив немерено: наследницы во всём стали его выше, сильней, умнее. Вечером одним уснул он, улыбки не пряча, и встретил рассвет уже в садах роз, меж рек душ вечно текущих, и мать своих детей после стольких лет разлуки вновь заключил в объятия.

Весь Киррик мастера хоронил. Друзья бросали цветы в пламя, пускали слёзы по почившему таланту. Только три сестры, оставшиеся за пеплом родителя, в ликах стояли каменных, непроницаемых для горя. Ещё час пронизывающей сердце скорби не пришёл: им нужно было спешить, чтоб род не опозорить, чтоб человечество не подвести.

Опыт, знание всё взвешено и пересчитано. Душа чёрного города, наука стен Бессмертных, обычаи пустынь и талант Тайя – всё было смешано сёстрами с родовым знанием своим. Тайну владения мощью Игна раскрывать не стала: коль её слово чего-то стоит, то пусть в могилу старшая сестра тайну Хиду заберёт. Однако пользовалась мастерица сим знанием отменно: поперву сковать решила младшим инструмент из колдунова железа, чтоб втроём ваять.

– Нам следует добыть муки костной хоть горсть, чтоб расплавить битую Гибель, – заявила Ленна, припоминая уроки древних книг. – Торговца какого изловить бы…

– Нет нужды. Я, кажется, решение знаю, – старшая средней улыбнулась.

Часть своего пламени Игна углям отдала – и те самоцветами засияли. Когда ушли плавильне битые мечи, с дымом вышла скорбь и пустая ярость, что от прошлых владельцев остались. Голыми руками сковала Игна молоты, клещи выгнула из прутьев, в поте своём закалила зубила и пробойники. Так родились на свет инструменты рода Стук из металла искр – ещё не шедевры, но их предтечи.

Овладели сёстры инструментом скоро: была в нём и тяжесть, и лёгкость, весом менялся он по воле, служил руки продолжением. А котёл дальше бурлил, сверкал, к себе звал, горн поспевал за ним, насыщенный ветрами мехов обильных.

– Начнём же, – сказала старшая.

Шёпот металла наполнил кузню. Сквозь звон молотов говорило колдуново железо с девушками, пели битые клинки в честь их мастерства, плясали искрами в плавильне. Сквозь дым шептали прошлые обладатели битых мечей: слова благодарности десятков языков. Не отвечали сёстры, в молчании работали, друг друга понимали без слов. То был труд со всех сторон единый, где каждый место знал и дело ваял, прерываясь только на короткий сон и скупую трапезу. С форм литьевых пыль вековую сдули, в очертаниях безликих самых лучших признали, металл вдохнули из тиглей тяжёлых.

Зань, познавшая равность всякого предмета, по точильному камню, опоясанному пламенем, лезвием шла, как ладонью по водной глади. Была её рука нежна, но надёжна, и даже с закрытыми очами чуяла, покуда не явится в заточке идеал.

Ленна чрез линзы Бессмертного видела все железа метаморфозы, в уме точно считала секунды, варила укрепляющие оружие яды, от паров скрываясь за хитрой маской. Науки – её молот тяжёлый, великая ноша, прогоняющая покой и строящая сны о великом.

Игнины кулаки звоном отгоняли всякие сомнения: талантом трёх явятся дюжины шедевров, первые трое прологом станут для легенды. Девушка есть сочетание всех сил, её пределы – крепость закованных в мощь костей и мышц. Всем видом, каждым словом, напором общим была Игна вдохновительницей сестёр своих, а они ей стали ценнее мира. Втроём ваяли единое полотно.

Первым из шедевров на свет явился меч. Зань хотела повторить в нём полуторник, что вечно лежал в ножнах великого стража чёрного города. Рукоять под двойной хват в коже, навершие, выкованное полым кругом, прямая гарда – части были готовы стать единым и лишь ждали вознесения несущего гибель клинка. Возложила собранное орудие Зань себе на палец – и то замерло, точку опоры мгновенно найдя. Нашептала мастерица мечу слова напутствия:

– Пусть гибнет от тебя лишь враг твоего хозяина. Не рассечёт лезвие твоё лика светлого, не пронзит остриё твоё невиновного. Кто смерти не заслужил, того ты не убьёшь. Станешь ты неподъёмен каждый раз, когда задумает недоброе твой хозяин, из ножен не объявишься, от земли не оторвёшься. Такова будет тяжесть принятых решений жестоких.

– Да, металла матерь, – ответил клинок. – Назови моё имя.

– Твоё имя – Поймор, «вес смерти» на языке регалийцев.

Запомнил Поймор слова родителя и принялся ждать будущего своего обладателя.

Вторым пришёл в кузню топор двуручный, будто рукою Кирра сделанный. Бастард могучего Авлоса, воссиял Драконью Гибелью отсекатель голов презренных. Вырезанное из мёртвого дуба топорище пропитано было маслами и отварами хитроумными из костной муки, ядовитых смол и спиртов вонючих, отчего дерево окрепло четой железу. На хвосте – набойка фигурная, идущая супротив весу. Обух переходил в острый гнутый шип, а лезвие, широкое и круглое, при свете напоминало лик полумесяца. Закалила изделие из Драконьей Гибели Ленна предупреждением:

– Явился ты из бренных останков, как мой друг и учитель. Заклинаю тебя быть защитником преданным, кто сердцу хозяина твоего близок. Ты – щит и доспех, и роль твоя – оберегать, и если рваться в бой, то только в ответ.

– Да, металла матерь. Как звать меня велишь?

– Твоё имя – Зура`Кош, первое слово первой строки речи многовековой, высеченное на вратах Северного Некрополя и вратах золотых в мире Смерти.

Запомнил Зура`Кош слова родителя и принялся ждать будущего своего обладателя.

И третьими под разъярёнными ударами кулаков сияющих явились кинжалы парные, да не кинжалы вовсе, а маленькие серпы, сцепленные меж собою длинными тонкими кандалами. Простой инструмент основой стал сих смертоносных близнецов, чуть растянувшись и выпрямившись лезвием. Звенья, выплавленные мелкими и острыми, не издавали друг в друге ни единого звука. Взмах сих кос воздух рассекал, оставляя меж его лоскутами тугую тишину. К страшному оружию убийцы обратилась Игна строго:

– Вы с вашим хозяином едины в своей неволе. Могучие его кандалы, полные мощи цепи. Служите верно, но напоминайте всякий раз, что суть его – подчинение владыке. Напейтесь его кровью звеньями своими, коль захочет он чужую пролить без приказа.

– Да, металла матерь. Как нас зовут?

– Ваше имя – Ханаса Асанау. «Отражение невольника» на языке пустыни, на языке империи.

Запомнили Ханаса Асанау слова родителя и принялись ждать будущего своего обладателя.

После долгой работы, тянущейся днями и ночами годы напролёт, глубокая трещина пробежала по наличнику многовековой наковальни. Ужас моргнул на уставших лицах, а после – лишь скорбное принятие. Мгновение спустя холодное сердце дома Стук, пережившее множество его поколений, разошлось на части, как цветок листками весну встречал. Три сестры встали возле разбитой наковальни: кормилицы, верной подруги, что кузнецу не слуга – друг. Вместе с чурбаком, к которому была приделана гвоздями и цепями, разбежалась наковальня натрое, более не способная работе послужить.

– Спасибо… – тихий хор сестёр, возложивших руки на потеплевшие останки.

И принялись сёстры ждать явления алой свиты. Днём они не могли проронить друг другу слова: не желали мастерицы рушить короткий покой. Руки от работы ещё гудели, глаза скучали по чудным искрам. Зимней ночью скрылся последний солнца луч, звёзды-осколки на чёрном холсте воссияли, пришли на ночное небо три луны.

Дом нечистой силой загудел, пламя всякое исказилось, багрянца полно. Дрогнули проклятые тени, скрючились змеем под сапогом. Из тени Игны, как из беспросветной ямы, вылез Дэнда. Ногтями длинными заскрёб он по полу, довольная улыбка его белым серпом сверкнула. Чуть сгорбленный и даже в слоях тряпья тощий, возник он перед старшей Стук, задрав высокомерно нос.

– Здравствуйте снова, мастерицы, – ленивый кивок заместо поклона. – Вы справились с такими испытаниями, что другого двуногого бы сломили и перемололи! Значит, я в вас не ошибся.

– Сохрани тишину, пока не пришли остальные. – Игна невольно сжала кулаки.

Из тени Ленны явилась владелица несравненной красоты: в сияющих средь полумрака глазах больших дремал грознейший хищник, а в движениях, будто кошачьих, читалась та грация и сила, что человеку недоступна. Выпрыгнула она навстречу сёстрам, как искра от огнива. Была незнакомка в спине уже и в росте чуть ниже Игны, но та тотчас признала в прислуге алой противника опаснее, чем мертвец Каруза. Старшая сестра чуть прикрыла пальцами собственное горло, умом хребта руководясь, чтоб этому же движению сильно удивиться. Гостья размяла шею и поклонилась мастерицам:

– Я – Пат, стража своего владыки, – голосом мягка, но чуть надменна. – Явилась по его приказу, чтоб самой забрать шедевр. Для меня большая честь встретиться с вами лично.

Сёстры с искренним почтением поклонились в ответ, но промолчали.

Из тени Зани явился Улулад: мрачный, бесчувственный живой покойник. Движениями грузными, хватаясь беспомощно пальцами за половые доски, он показался по пояс, и девушка подала тому руку. Он сверкнул мёртвыми глазами, почуяв прикосновение живого, и скоро поднялся во весь рост, покинув колдуний мрак. Бесформенная голова, мыслями обычно пустая, при свече грубыми тенями вмятин задрожала.

– Здравствуйте, – протянул он не песней, а тихим воем. – Братец, ты здесь?

– Да, Улулад, я здесь, – скоро ответил Дэнда.

– Хорошо… – Колосс убитый огляделся. – Пат, я вижу глаза твои.

– Да, Улулад. Коль все мы в сборе, то начинай, – она кивнула Дэнде и отошла поодаль. – Да поскорей заканчивай.

Дэнда достал меж складок одеяний маленький мешочек и вытряхнул его содержимое на ладонь. То был вороний череп со сбитым клювом, на затылке которого располагалось небольшое отверстие. Алый гость принял из рук Зани меч, приложил череп к глазу своему и пустыми очами ворона посмотрел на изделие.

– Какая прекрасная работа! – взгляд его светился вдоль дола. – Сделано на совесть, не соврать!

– Раз ты притащил всевидящего Дефороста, – Пат мерила шагами кузню, – проверь и остальные орудия.

– Непременно, сестра.

– Лишь в мире мёртвых станем мы с тобой роднёй, «братец», – возразила алая стража, смерив Дэнду взглядом, полным презрения.

Проделал он сей ритуал и с другими шедеврами, лишь кивая и рассыпаясь в комплиментах мастерицам. Взмахом руки он велел Улуладу вытащить из мрака три сундука, полных золота.

– Нам не нужны твои деньги, Дэнда, – сказала Игна, отталкивая ногой один из кладов. – Мы взялись за эту работу, чтобы защитить род людской. Мы похоронили отца, едва успев собраться перед его кончиной.

– Мне очень жаль, – жалости в нём не было ни гроша, – но такова часть уговора, двуногая. Отвергнешь щедрость нашего владыки – и вкусишь его гнев.

Повисла ярость в кузне, покуда Зань не встала меж едва вспыхнувших огней.

– Мы примем щедрую награду, как договаривались, – почти зашептала младшая сестра, – но боле заказа вашего не возьмём.

– Хорошо, – прошипел алый делец, глотая слова гнева.

Вооружились гости – твари, сотканные полубогом, – шедеврами из Гибели Драконьей. Сцепились их дикие души с металлом, налив лезвия сиянием лун. Но слова меча, топора да двух серпов услышали они: то были правила нерушимые, воля мастериц. Отныне и до конца времён стоял союз меж сплетённой плотью и кованым металлом. Оскалился алый убийца.

– Вы прокляли нас своими изделиями! – взревел Дэнда. – Вместо шедевров подсунули кошмары лютые! Такая работа – дрянная, и ждёт вас за это расплата! Улулад, прирежь одну из них! Любую, покуда мучиться будут все три…

Шагнул вперёд воин, вырванный владыкой из хватки Той, Что Забирает. Кривой, медленный, перекошенный смертями, с гневом жизнь к нему возвращалась, и в точках двух пустот уже бурлила жажда крови.

– Вы хотите убивать врагов владыки своего, – Зань протянула руки, полные света девичьего духа, – но мы ему не враги. Даже имени его не знаем.

Едва показал алый воин волчьи свои зубы, как Поймор остриём в пол рухнул. Улулад потянул оружие к себе сначала одной рукой, затем обеими вцепился, но меч лишь чуть двинулся, рассекая доски. Клинку всё ещё было не занимать остроты, но весь талант кузнеца из орудия будто улетучился, став для схватки едва ли пригодным. Тогда Улулад впервые за долгие годы понял: сам, без чужих объяснений, без подробных слов. В уме полумёртвом сверкнула истина: «Не враг предо мною». Завыл Улулад, как в годы чистого сознания, убрал меч в ножны и отступил к Заниной тени, пока мысль одинокая не угасла.

– Чувство. Тонкое, как шёлковая нить, – обратился вслух он к собственной пустоте. – Покуда не вижу зла, не видит клинок и баланса своего. – Он посмотрел на мастерицу: – Хорошая работа, человек.

И растворился в тени младшей сестры, как если б и не было его.

– Пат, чего ты ждёшь? – обречённо вопросил Дэнда. – Не стой столбом, действуй.

– Вы желали защищать владыку своего. Но мы для него не угроза, – вежливо протянула Ленна: в глазах её сияла истина.

Не ответила алая стража, а лишь молча стояла и смотрела, будто в ожидании. Топор её хотел прямой угрозы, конфликта, готовый мгновенно воспылать и ринуться в бой чуть ли не пред хозяйкой. Но не видел ни он, ни она в трёх сёстрах угрозы. Пат кивнула Дэнде:

– Как я и думала, вы с твоим званым братцем – два круглых дурака. Я ухожу.

– Что значит: «уходишь»? – осведомился алый убийца осторожно. – Ты не видишь угрозы? Ты что, слепа?

– Ах, если бы я была слепа… – очи хищные закатила стража. – Посмотри на них ещё раз, не через тени, не мёртвым оком Дефороста, а своими мелкими, юркими бусинками непробиваемой глупости, – слова её наперекор морозу взгляда сочились желчью, – через что каждая прошла, прежде чем стать такой могучей. Защитили они и отца своего ныне покойного от тревог, и Киррик, и люд простой на долгие века! – воскликнула она почти восторженно. – Судьбы незнакомых, нерождённых беспокоят их более собственных жизней.

– Но, Пат!.. – пытался возразить Дэнда.

– Набирайся ума, презренный едок помоев, прежде чем связываться с этими тремя! Спасибо за работу, милые мастерицы, – добавила она, резко кивнув, – ваши шедевры – лишь отражение несравненного таланта. Не слушайте это голохвостое недоразумение.

– Не забывайте смазывать топорище маслом из адаматового цветка иль отваром коры чугунной ольхи!

– Непременно.

Прыжком кошки скрылась в тени Ленны стража, оставив Дэнду наедине с родом Стук. Тот гримасой ярости воссиял, Ханаса Асанау поднял пред собой, лезвия скрестив.

– Тогда я сам пущу вам кровь! – гаркнул сердито убийца алый.

– Вы должны служить владыке. – Игна сделала шаг вперёд, готовая семье защитой стать. – Но разве он давал приказ? Разве у тебя есть собственная воля, Дэнда?..

Вошли звенья цепи прям Дэнде в руки, затянулись крепко, пустив крови ручей. За действие без приказа дорого взял Ханаса Асанау. Но Дэнда, раны прощупав, только усмехнулся.

– Значит, защитили вы род человеческий и от демонов, и от нас… – буркнуло чудовище. – Но я, смерти временной не страшащийся, лишь счастлив пролить кровь ради возмездия. Владыка, прикажите мне!..

Владыка молчал. Алый убийца прицелился Игне в горло, двинулся с места резко и скоро, как крыса, бегущая от чужого взгляда. За мгновение до рассекающего удара впились пуще прежнего под кожу звенья, и краткого промедления Дэнды хватило мастерице, чтоб великим своим кулаком вправить мысли алого слуги на место. Вспышка самой Игниной души осветила ненадолго суть твари, свету открылись лысый хвост да острые зубы. Голова гостя треснула, всё зримое для него обратилось в мутную кашу, а меж ушей загудело.

– Никогда сюда более не возвращайся, едок помоев! – выпалила Игна, приложив наглеца об пол.

– Не смей меня так называть!.. – слова гневные растаяли меж ударов.

Схватила старшая сестра алого гостя за шкирку и бросила в собственную тень, обеими ногами дело подгоняя. Тот ругался, божился, что вернётся и прирежет весь род Стук и Киррик, но крики из перекошенного рта лишь тонули во всхлипах. Как пропал из виду последний слуга владыки, так и растворились алые пятна во мраке. Ушёл холодок чужой, взгляды покинули темноту, огонь избавился от краски. Тени мастериц навеки багрянец потеряли и стали неотличимы от простого мрака. Род Стук обрёл свободу от одного долга лишь затем, чтоб всю жизнь посвятить другому.

– Хороший удар! – искренне похвалила Зань защитницу. – Теперь-то будет знать едок помоев, что не стоит на Стук руку поднимать! – она засмеялась.

– Однако праздновать нам ещё не велено, – встряла Ленна. – Что знаем мы о мире нынешнем? Сколько времени у нас?

Зань помрачнела. Игна, руки сложив, ждала от сестёр вестей иль верных мыслей.

– Война Ложных Корон окончена, – сказала Зань, сквозь Мировую Каверну взглянув. – Близ Тысячеликой объявятся демоны поганые, но у нас есть несколько лет. Я чувствую это.

– Первые зовут нас на знакомство, – в мыслях коснулась Ленна златых ворот. – Поделятся они мудростью своей, чтоб смогли мы не только снабдить, но и обучить Опалённых.

Явился в памяти Игны Хиду: вечно недовольный старик, что не хотел гневливых знанием вооружать. Бузула стоял рядом, готовый вместе слушать мир вокруг. Знакома была Игна и с тем, кто безумию отдался и демона всякого стал опасней и страшней: тот сидел в углу, сверкая сломанным клином. Стыд подкрался к горлу, когда вспомнила мастерица, как сама чуть не обратилась в зверя. Тогда руку возложил ей на плечо последний учитель: свободный сын раба, великодушный Анау. Его улыбку она сберегла возле несокрушимого своего сердца.

– Мы будем мудрее почётных мертвецов. Не можем допустить, чтоб обрели силу яростью иль местью ведомые, – сказала Игна и тут же завидела совсем поникшую сестру, – Ленна, ты чего?..

– Папенька наш… – прошептала она, в каждом слоге срываясь, – гордится сильно нами…

Дочери не забывали об отце своём: об улыбке его средь бороды косматой; о сказках, спетых по памяти иль по строкам книг при свечке одинокой; о работе непростой да важной. Заплакали сёстры в объятиях друг дружки, поддавшись отложенной скорби.

И недели не прошло, как вновь наполнилась трудом кузня. Звенела громко новая наковальня, хозяек радуя. Осколки её предшественницы вбиты были над входом в знак доброй памяти. Горн сиял духа огнём и жаром дышал, кипела в котелках Драконья Гибель, ждали часа своего хитрые литьевые формы. Скрипело перо по бумаге, оставляя за собой умное слово, формулу иль чертёж – им в явь суждено воплотиться. То были уже не мечи только – брони мудрёной нескромные наброски, за коими идея стояла триумфальная, великая. Речами полон был дом Стук под вечер: громкие планы и смелые мысли рождались за семейным столом. Гостям – старым друзьям и знакомым новым – всегда была дверь крепкая открыта, светясь надписями предков под порогом.

Не жалея сил, ковали мастерицы человеку будущее.

В подземных глубинах, в руинах безымянного племени, что лежало костями промёрзшими, скрывались в тенях алые нелюди. Кто чем был занят: кто к костру нёс поленья; кто горизонт трогал, как струну; кто держался снаружи, обнимая сумраки холодные ради покоя господина. Восседал возле костра на почерневшем от времени стуле владыка. Его хрупкий, скромный трон – только первый из десятков. В руках держал повелитель безымянного идола и искренне улыбался грубым формам его и огромным глазам, чуть наползающим на широкий деревянный лоб. До господина всё ещё доносился шёпот мёртвых губ, что обращались чрез идола к другому богу. Из пелены теней послышались шаги.

– Как жаль, что я сама не видела сего удара! – Пат разочарованно взглянула на разбитую голову Дэнды.

– Братец мог погибнуть, а ты смеешься, – вступился Улулад.

– Сам виноват. – Стража пожала плечами. – Коль лезешь на Опалённого – так готовься если не сдохнуть сразу, так почуять смерть. Ты растерял осторожность, «едок помоев».

Улулад поддерживал названого брата на ногах, пока тот отмахивался от помощи и гневно шипел на запоздавшие поучения. Явились трое из алой свиты пред господином. Тот, уже выслушав от Арислума краткий пересказ о случившемся, отложил находку и широко улыбнулся тройке.

– С возвращением, мои дорогие друзья! – каждым словом владыка ликовал. – С обновками я вас поздравляю. Как ты, друг? – обратился он к хромающему Дэнде.

Алый слушатель стоял за спинкой стула и одним лишь взглядом приветствовал троих. Крайне уставший, измученный слухом острым, не опускал ладоней Арислум с распухших своих ушей. Дэнда, поддерживая ушибленную голову, поклонился ниже остальных слуг, что-то промямлил бессильно. Ноги подвели его, и убийца рухнул в руки господина.

– Простите, что так всё случилось… – еле слышно прошептал Дэнда, – если б вы лишь приказали, то я…

– Ах, дивный ты, мой милый друг, – владыка возложил руку на рану, – я не гневаюсь на тебя, а что касается сестёр Стук… Победу свою они заслужили, жизни из моих пут честно вернули. Не держи на них зла, а лучше взгляни, какие щедрые дары они нам преподнесли.

– За эти «дары» было щедро уплачено, – Пат, не поднимая лица, поправила господина. – Хотя проломленная голова этого полудурка компенсировала часть затрат, – она усмехнулась.

– Достаточно глупых шуток! – рявкнул повелитель, чем повергнул в глубочайший ужас всех присутствующих. – Что золото для нас? Лишь металл, что ценен для людей. А это, – кивнул он на Зура`Кош в руках стражи, – решение проблем множества… Таких, что иным металлом не решить.

Сошлись воедино разбитые осколки черепа, затянулась рана, оставив за собой короткий рубец: то есть клеймо человечьего гнева. Лишь им да горьким осадком поражения отделался Дэнда.

– Тогда… Каков наш следующий шаг?

Сцепил владыка пальцы, локтями в колени упёрся и голову тяжёлую от дум возложил.

– Отправимся на запад, к Ведьминым Топям.

– Мы готовы? – спросил Улулад. – Теперь дадим мы бой той гадине?

– Всё так. Пора нам вновь встретиться с посланником Хозяина Всякой Плоти. Как с заклятым врагом, как с прямой угрозой. Именно ты сразишь его по моему приказу, Зубы. – Имя дикое эхом побежало. – Теперь Вунт Делимый точно не уйдёт.

– А что случится потом?.. – поинтересовался тихо Зубы.

Сеншу Хар улыбнулся рассветным солнцем. Надежда злая засияла в полузверином оскале – предмете сотен кошмаров и молитв.

– Найдём тех, кто уничтожил наш дом.

Леннины записки

Вступление

Мой дневник – не про даты. Здесь, в библиотеке при Северном Некрополе, я не вижу ни заката, ни рассвета, лишь книги великие и своего друга. И складываются годы из этих подземных дней, меж собой похожих. Но не жалуюсь я вовсе!

Заходят к нам бессмертные гости, но изредка: знаменит Краплак своим характером на весь город подземный. Но я рада, что стали навещать его чаще, как и рада новым знакомствам.

Я отвлеклась.

Эта часть дневника – не про науки, что я выписываю ежечасно, дабы передать знания сёстрам и всему Человечеству. Здесь мои наблюдения про наш мир: про то, каким он был и каким станет. Что есть боги, не виданные ещё мною в силу возраста или удачи. Что есть демоны, авторы тысячи лет рабства. Что были драконы, Сиим.

Моя линза – это учёно слово, сказка и поверье какое (а их будет ой как много). Чрез эту линзу я вижу дальше, чем тысяча глаз. Но мне, смертну человеку, свойственно ошибаться, и коль случится так, то не со зла, а по незнанию. И жизни не хватит всей, чтоб постигнуть этот мир. Но не оправдываюсь я!

Здесь мысли мои и чужих цитаты прямые, чтоб не перевирать сказанное задолго до меня. Имён множество, событий переплетено – не счесть! Что ускользнуло от моего внимания, то может поймать ваше. Возможно.

Здесь девять лет моего по строкам путешествия.

По смерти моей завещаю написанное Человечеству во вооружение, будь то потомок рода Стук, учёный ум или крепкое сердце.

Ибо знание хоронить с телом преступно.

Ленна Стук

Ход времени

Чтоб не запутать тебя, читатель, своими ходами назад и вперёд по линии времени, я выписала здесь все события ключевые кратко. Некоторые из них так далеки в тумане прошедшего, что даты не имеют. Года конкретные остались в трудах великих умов, среди которых есть и Бессмертный по имени Утумн, за что благодарю я его этими строками.

Давным-давно, тысячи тысяч тысяч лет назад, ещё до того, как пошло время по воле Вечной Перемены, миром правили драконы. И была у них большая суша единая, что Прологом звалась.

И так же давно истреблены драконы богами. Мир материи менялся исключительно долго по воле этих новых господ, что явились из Междумирья. Пролог небожители раскололи, якобы чтоб не осталось общей, единой земли. Известных нам континентов несколько: Эпилог, где стоит Королевство, Регалия и Тайя, Уфтервар и Акабофа. Ныне они заселены людьми, и государства там стоят для нас неизвестные. Наверняка есть земли иные, даже отважным мореходом и картографом Кертуччи не пойманные во внимание.

Время пошло, засветили короны Троих Света, начался жизни и смерти круговорот. И в этом круговороте, на пересечении воли, судьбы и случая, возник человек.

Человек рос и развивался, по деяниям его боги новые приходили. И были государства и малые, и большие, и Человечество множило силу и мудрость свою, пока не пришли демоны. Поработили Человечество рогатые твари, что душу съедают, разум портят и тело меняют.

Началась тысяча лет рабства. Вернулись в землю все человека заслуги, убиты цари, стёрты границы. Человечество десять веков рождалось в кандалах и мира не знало, а лишь мучение.

А потом пришли Опалённые: первые из людей, что открыли в себе огонь духа. Войной они на демонов пошли и Человечество освободили. Храбрецы демоново племя средь материи истребили и в прошлом сгинули, не оставив даже имён своих потомкам. Потому Первыми и зовутся. И всякий раз, когда демон нагрянет, явится на него человек, что в себе огонь найдёт.

Вновь Человечество миром владеет. Началась наша эра, что мы считаем по циклам солнечным.

Пришли в мир Бессмертные, дети Той, Что Забирает, и стали с Человечеством мир делить и множить. Вражда между Смертными и Бессмертными оставлена в прошлом, но не забыта. До сих пор много гадостей говорит люд про детей Смерти.

В 500 году нашей эры мореплаватель Кертуччи, слуга будущего короля, привёз на континент не только первую карту мира за океанами, но и алого человека, что подарил Эпилогу магию. В том же году завыли гневом океаны, и потерянной для Эпилога считается земля за солёными водами до сих пор.

Четверть века потратил Отец-Король, колдунством вооружённый, чтоб объединить племена человеческие в Единственное Королевство. Стоит оно до сих пор, хоть трясёт государство наше война с врагом внутренним.

В 520 году столкнулся Отец-Король с будущим владыкой соседа младшего, Регалии. В короле безымянном признал себе равного и более на те земли ходить не желал, а только крепость возвёл на границе регалийской.

В 541 году грянула война меж двумя молодыми государствами: Единственным Королевством и империей Тайя, что из древних обычаев над костью драконьей возникла. Не нашлось в войне победителя, а лишь две стороны проигравшие. И растёт на границе двух стран ныне пустыня.

Сменялись короли, и битвы были, и плавали границы соседей трёх. Распалась Регалия на королевства малые, Тайя острова захватила прилегающие, преодолев костью драконьей малую часть Злых Океанов. Сменяются правители, истреблены чудовища лесные, боится люд богам молиться.

В 1282 году страшное случилось: помер король наш, Билис Мудрый, от яда. Автором отравленного бокала вина зовётся Олек, короля брат младший, его главный завистник, стоящий в тени короны. Престол Билисову сыну достался, совсем юному Дугану, что Олек решил оспорить. Он поднял восстание средь знати, сплотил города недовольные. И началась война Ложных Корон. Поныне Александэр Хмурый, воевода, Истинной Короне преданный, идёт по стране против изменников и братоубийцы во главе и тех карает. Пока объединяет вновь воевода землю королевскую, растёт молодой Дуган.

В 1301 году пришли к нам слуги Алого владыки и оставили заказ: сковать шедевры из Драконьей Гибели. Предсказывает их повелитель после войны Ложных Корон демонов великое нашествие, и готово Человечество к этому должно быть.

«Последние три Лжи падут возле стен тысячи лиц.

Ради Истины погибнет седой блюститель границ.

Его имя возьмёт законный первенец короля.

Кровью остывшей напьётся земля,

И демоны голодные вернутся к ней…

А после может не стать королей».

Владыка Алой свиты

Сейчас 1306 год, пятый год моего в Некрополе пребывания. Книг ещё осталось не счесть.

Теперь, когда даты разложены в ряд, можно рассказ мой начать подробный.

Мир

Не верьте словам о том, что мир вокруг нас рождён для человека. Старше материя даже духа, ведь второе явилось из первого. Любое сущее конечно и потому не имеет начала: мир материи был всегда, ещё до того, как Вечная Перемена впервые двинула время, а свет потеснил темноту.

Мир огрет тремя солнцами – коронами Троих Света. И три луны-завистницы ночью тускло светят вместо корон.

Мир юлой крутится, окружённый эфиром, как ширмой. И ширма эта звёздами расшита, и звёзды эти могут быть мертвы, да свет от них ещё весь не пришёл – настолько чужие солнца далеки.

И крутится мир вокруг трёх солнц, а три луны-завистницы крутятся вокруг мира. В движении находится сущее, покуда толкает время вперёд Вечная Перемена.

А за ширмой в Осколках боги сидят: аватары явлений и их движители. О них я отдельно подробно распишу, но помни, читатель, – бог человеку не друг и не враг, молиться владыкам Междумирья страшно, ведь вдруг мольбы они услышат!..

Что в этом мире есть мы, люди? Материя от материи. Там, где пересеклись судьба, воля и случай, явился человек. И одним из трёх путей он идёт, пока не настигнет его Сама Седая Смерть. Есть у человека тело, разум и дух, и коль ослабнет одно, ослабнет и остальное.

И мир вокруг человека огромен, изменчив и разнообразен. И якобы людову племени вовеки принадлежал. Но это не так.

Драконы

Задолго до человеческого рода миром материи владел род совсем иной. Были в племени древнем и малы, и колоссальны, и тонки, и громоздки. Покрытые перьями, чешуёй, бушующие в небе, как молнии, и в глубинах вод затаившиеся, как обида. И всё их грандиозно разнящееся племя в учёных трудах и сказах безымянных авторов кличут драконьим.

Не видел мир более могучих существ из плоти, чем эти огромные ящеры и змии, населявшие Пролог – предка всех континентов. Меж собой формами различный, драконий род правил всяким, что в материи помещалось. Земля, небосвод и воды были в их власти. И идти они могли материи через эфир, дальше, чем звёзды, смотрели и видели они.

Вся вера в них, дорогое доказательство – это кости великие, коих в мире осталось ещё множество, как угля или железа. Среди краплаковской коллекции книг немало упоминаний драконов, и все они обрывисты, чудны догадками. Колдуны слагают небылицы про то, что драконы стояли меж миром материи и духа, чем гневали богов, тогда ещё только явившихся в Междумирье молодыми завистниками. И не было у богов над материей никакой власти. Драконы жили без времени, без смерти, без тепла или света.

Им не нужны были боги.

Одни умы зовут дракона зверем. Кровь ящера правила, траву щипала или себе подобных ела. И не знала ни урока, ни сомнения, как зверю по природе своей велено. Плодиться и есть – весь драконий удел.

Другие умы зовут дракона равным человеку, но совсем иным. Что не обделены они были ни чувством, ни идеей, ни сомнением. И хоть мыслить могли они не так, как мы, знак равенства меж человеком и ящером должен стоять.

Но ответов нет пред нами. Только кости.

Вымерли драконы по воле богов. То был удар столь колоссальный, что материя изменилась: разошёлся Пролог на континенты поменьше, океаны расступились, а то и вовсе поглотили сушу. И каждого дракона удар сей достиг, и погибло всё вокруг них. Не стало существ, что стояли меж двух реальностей. Остались боги по одну сторону горизонта, возникли люди по другую. На радость Биланх, мироздание само нашло баланс.

Не застали драконов ни сиимцы, ни народ Некрополей. Слишком много времени прошло с тех пор, как гнев богов обрушился на владык-ящеров. Осталось в недрах земных оружие небожителей, металл под названием Драконья Гибель.

«Будет человек нам поперёк горла, то и его Человечьей Гибелью сокрушим!»

Неизвестный бог, обращение к Отцу-Королю

Краплак говорит, что Бессмертного сварганить из драконьих костей нельзя. Мол, не могут боги ухватиться даже за останки прежних владык материи. Легенда есть об императоре тайянском: что живёт он со столетия своего в клетке из драконьих костей, чешуёй драгоценной обшитый, и не может Смерть забрать старика в свои Сады. Живёт он так против божьей воли уже век, и только времени всепроникающему подвластен двухсотлетний император.

Бессмертные такой тяге к вечной жизни, конечно, дивятся.

Использует кость драконью и обычный человек, но не целую, а раскрошенную в пыль. Только в горящей кости можно Драконью Гибель расплавить, чтоб оберег отлить. Такая вот шутка злая.

В книгах описано сияние драконьего огня: такое чудесное, танец драгоценных камней в трёх солнцах. В его языках видно звёзды все разом – и живые, и мёртвые. Таким пламенем горели демоновы храмы на закате Человечества-раба. Но скажу я об этом позже.

Жаль мне змиев племя. Разумом жили они или нет, коварны были или щедры – Человечество перед ними в долгу. Мы приняли целый мир, что драконы хранили, и не можем допустить его потери.

В их тлеющих останках куём мы Драконью Гибель.

Драконья гибель

«…Каждый странствующий знахарь, законопослушный маг иль нечистый духом колдун ведёт чары свои чрез металл, что испокон веков зовётся Драконьей Гибелью. Слова демонового языка тотчас обращаются в явь, едва дух человечий пробежится сквозь цепочку, гвоздик или амулет из колдунова железа. Это роковое умение, пришедшее из-за вспенившихся злобой океанов вместе с отважным мореходом, осело на нашей суше и пошло по пути нужд и желаний славных иль корыстных…»

Мазу из Ливы, «О Драконьей Гибели», отрывок, перевод с регалийского

То, ради чего я здесь.

То, ради чего Зань покоряет горы, а Игна – пустыню.

Драконья Гибель, колдуново железо, металл искр, вилууну – как его только не называют или не называли на континенте. В добыче Гибель сложна, в простом огне даже не накаляется, заточку не любит и напряжений не держит.

Мы так считали до той самой ночи.

Колдуново железо на то и колдуново, что используется магами, знахарями и шаманами по всему континенту, кроме империи Тайя – там магия любая под запретом ещё со времён древней войны.

Колдуново железо – мост между материей и духом. Достаточно сложить несколько демоновых слов, с чувством пустить по Драконьей Гибели искру – и явится колдовство. То есть знание тёмное, принесённое из-за океана Алым человеком. Колдуновым железом скованы были племена на Эпилоге одним вожаком, магией сотворена Тысячеликая. За магией явилась та самая война, а после полузабытые, но непрощённые демоны.

Про магию я ещё подробно расскажу.

Сей металл есть небожителей гнев во плоти, единственное, что смогло истребить драконий род там, куда не мог удар богов дотянуться.

«Железный мор. Как семечко, корнями проросшее сквозь материю. В воздухе обитала Драконья Гибель, искрилась. Горели леса, горела вода и даже небо! Так сильно боги драконов ненавидели…»

Валийдон Безумный, «Шаг Между Мирами», отрывок

Добывается Драконья Гибель глубоко под землёй, в горах, и в песке есть её крохи. Без правильной закалки в огне особом боится металл даже ржавчины.

Другое дело – оружие из него! Как мы увидели обломки мечей и топоров из колдунова железа, так и перепутали явь со сном! Скованное в пламени костном по заветам кузнецов прошлых, может оружие из Драконьей Гибели пережить и камень, и сталь! Тем крепче оно, чем крепче дух его владельца.

Сковать доспех из колдунова железа – задача уже непосильная, даже пустая, в чистом виде такой металл лучше использовать в изготовлении оружия иль инструментов для магии. В сплаве же Драконья Гибель теряет часть силы, что должно чрез неё проходить. Однако свойства от других металлов оно может приумножать: прочность, лёгкий вес…

Примечание: нужно оставить пометку сёстрам!

Междумирье, боги и иже с ними

Междумирье лежит где-то выше звёзд, там, куда не дотянулась материя. Скопище миров-осколков как хранилища целых явлений, знаков и стихий. Оттуда, из этих дворцов света и тумана, наш мир кажется крошечным, ничтожным, а оттого – более желанным. Как последняя твердыня, что осаде вечной не поддаётся.

И живут в этих дворцах боги: всемогущие, но безвольные. И прячут имена они свои от смертной души затем, чтоб не звали их. Потому прозвищ у них несметно много.

Есть боги ранние, что до человека были, с человеком сосуществуют и после человека будут. Те, что драконов погубили.

Чтоб жизнь могла множиться, крепнуть, не стоять на месте, явилась Сама Седая Смерть. Зовут её и Хладной Госпожой, и Той, Что Забирает.

Чтоб мёртвые тела с зёмлей смешались и место живым уступили, явился Хозяин Всякой Плоти, Тот, Что Разбирает.

Чтоб боялись мёртвых живые и тела земле быстрее возвращали, не скорбели над покойниками подолгу, родилась у Хозяина дочь, Поступь Мора – и подняла из трупов червей и гадкие болезни.

Чтоб время не стояло, движет его неугомонно вперёд Вечная Перемена – и вечного ничего не осталось, ни камня, ни воды. Дни складываются в бесконечность, пока жив Янтарь-Шаг.

Где хаос пустоты – там Единый На Двух Чашах явится.

Где тьма долго царит – там Трое Света кивнут.

Есть боги младшие, явившиеся если не по воле мира обитающих, то следом за их деяниями. Их рождение – на самом деле загадка. Что в книгах об этом написано, то предположения давно умерших, своими глазами явления не видевших, а только за предками слова повторявших. Повторяю и я.

Клыки, Рога и Копья явился из чувства голода, когда зверь напал на зверя. Был он дик и слаб в сравнении с другими богами, обитал средь пастбищ и в норы чужие лез. Как человек напал на человека – не по голоду, а по жажде власти, – так обрёл разум Злой Голод. Теперь он чести воинской защитник, знамя благородства солдата и охотничьей отваги. Поверье есть, что Александэра руку направляет этот бог благословенно.

Одноглазый Слепой описан коротко. Первого секрета он скромный автор, хранитель потаённых чувств и мыслей. Он в тёмном углу сидит и перешёптывается с незрячим своим глазом: что видел тот, кого приметил. И любовнику, и предателю Одноглазый Слепой помощник. Кротко улыбается старик с повязкой чрез всё лицо, когда тайное желание в явь обращается.

Крестьян встречает на рассвете Добрый Плуг – богиня плодородия, крепкая уза между природой и человеком, что хочет природу укротить. Явилась она вместе с первым ростком первого семечка, что человек посадил, сплела себе шляпу широкую, и меж людей Дама Колосьев бродит, иногда являя добрую волю. Кланяется она Трём Света за силу, во тьме засыпает в ещё тёплом поле. И много шутит над Злым Голодом, предлагая клыкам медным корку хлеба.

Во снах обитает Усталый Рассказчик. Он сновидения ведёт за руку в спящие умы, чередует образы, идеи и мысли, а утром выводит из памяти, чтоб не было повадно человеку грезить в бодрствовании. Дабы никто имя его не прочёл настоящее, он во снах все буквы путает, а свой лик лепит из полузабытых образов.

Одни говорят, что Усталый Рассказчик бежит впереди Вечной Перемены, на время ненаставшее ещё подглядывает, а потом спешит чрез сны рассказывать. Чтоб болела поутру у человека голова, чтоб странное это чувство создать, будто видел когда-то давно только-только произошедшее!

Другие верят: лучше снов не наблюдать, чтоб не мог прочухать этот бог твои тайны и желания, а видеть надо только тьму, аки Одноглазый Слепой.

Третьи же вовсе говорят, что нет никакого Усталого Рассказчика. Он не более чем выдумка, сказок герой. Уж бодрствующие его ни разу не видали!

Зодчая Башня велика, но тонка, как мысль строителя, – гигант невидимый, бродячий по крышам бесшумно. Возникший из первой стены, хилый и тощий, Звезда-Архитектор ещё скрёбся с человеком в пещерах – ждал своего часа. Он с людом рос и рос, и в росте его вся людская амбиция. Чем выше стена, чем острее шпили, тем чаще сдувает с них пыль этот великий призрак. Руины он оплакивает, как потерю друга, к пожару грозовую тучу толкнёт рукой могучей, чтоб ливнем пламя убить. Поверье ходит меж книг, что богам дворцы возводит Зодчая Башня, собирая космические туманы в кирпичи, подпирая вечное строительство плечами-сваями. И уговор есть меж Тремя Света и Башней: никогда человек не построит дворец, что шпилем перекроет хотя бы одно из трёх солнц-корон.

Богов таких ещё множество, и ранних, и поздних, и всякий из них – сосредоточение силы и мудрости, ясной только ему самому. И несут они благо такое, что понятно лишь им самим. Приказывают древние рукописи: на богов уповать нельзя. Не зря спрятано их имя от человеческого рода, ведь жизнь смертная для небожителя – пустое место. Разгневается нежданно Добрый Плуг – и гнать придётся её с полей погибающих. Одноглазый Слепой слух в толпе сложит, отведёт от врага стрелу Злой Голод. Не добры они, не злы – только ищут власти иль развлечения, испытания шлют на души наши, чтоб крепость их проверить.

С богами нужно мириться, как со стихией: необузданной, непредугаданной, свободной. Поклонение им – сделка страшная, и не закончится она ничем, кроме горя. Сиим тому пример.

Примечание: если обидны кажутся богам сии строки, то прощения я у них прошу. Нет в моих словах вызова, лишь говорю я от предков потомкам.

Есть у небожителей их преданные помощники, именуемые создателями. Сосредоточение божественного сумасшествия, жажды силы, они – их фантазий неиссякаемый источник. О них писал ещё Валийдон Безумный, что якобы побывал средь этих существ.

«Интересные вещи можно создать, лишь объединяя уже существующие. Не каждый готов назвать такой процесс «созданием», но промышляющие этим ремеслом не ищут одобрения среди жалких многочисленных умов. Чем сложнее комбинация, тем неожиданнее выйдет результат. И не только любопытство тянет таких создателей в пучины собственного кривого ума. Желание превзойти остальных подталкивает на поступки, отходящие от выверенных решений и протоптанных путей. Именно так среди приевшегося находится невиданное.

Вы не хотите оказаться там, где вековые – но оттого и глупые – умы варганят своих детей из того, что попадется под их длинные костлявые руки. Ленивые по природе, творцы превосходят свой недуг и постигают то, что вы не хотите разглядеть в кошмарах. Факты вызывают у них сомнения, а свои теории отстаивают фанатичной – но оттого и пустой – верой. Их дневники, исписанные чернилами космических пустот, хранят как строгие формулы, так и кривые наброски. То лишь жалкая попытка пером сковать хаотичный вихрь мыслей языком безымянных безумцев.

Создатели собираются в прекрасных дворцах, топчутся по золотым коврам и выпускают дым из причудливых трубок. Среди колонн звёздного света они шепчутся, поглядывая на свои бездонные чёрные тени. Шепчутся с опаской, стесняясь или боясь раскрыть хитрые мотивы. Создатели держат свои фолианты за пазухой туманностей, лишь иногда позволяя чужим глазам коснуться одной из миллионов страниц. Боги – их наставники и надсмотрщики – могут щедро вознаградить обладателя самого пытливого ума, а главное – обратить очередной его набросок в явь.

Один рог лошади поставить – это мало! Просто торчащая изо лба кость – символ достаточно пошлый, если подумать. Другое дело – рога лося! Нет, лучше оленя! Вот оленьи рога смотрелись бы всяко лучше, чем вот эта вот ерунда. Повесить украшения, свечек поставить – и пустить в лес гонять ветер!

Или улыбки. Лошади сильные, умные, но скромные мимикой. Пусть хотя бы иногда улыбаются. А лучше всегда, даже когда злятся.

Смешать бродячих псов – волков, вновь брошенных в дикость, – и чёрные смолы. Пропитать их грязную шерсть смертельным ядом, чтобы они рождались, убивая своих матерей. Они бы склеивались в стаи и ревущей волной тел бросались на жертву, с трудом раскрывая слипшиеся пасти. И пусть не видят ничего, кроме лун, и пусть зовут их по имени, известному только собачьему племени.

А котам отдадим их глаза. И ещё сверху добавим. Сверкает крошечный зверь, как звёздное небо: хищно и кровожадно. Пусть помнит человек, что велено ему бояться!

А вот вы видели наших новорождённых господ? Когда-нибудь? Они прячутся среди Осколков, набираясь сил. Я нашёл одного. Было страшно, но я не мог унять своё любопытство! Я стоял у колыбели ещё безымянного господина, чувствовал, как бьётся молодое сердце. Оно кипит яростью снаружи, но совершенно холодное и пустое внутри.

Не спрашивайте до него дороги – вам, жучкам безмозглым, лучше туда не соваться!

Не трогайте жуков! Жуки прекрасны! Мелкие букашки из панцирей вон лезут, лишь бы стать больше, чем ничем. Ползучие, летучие, те, что с шестью лапками, с миллионом лапок, без лапок. Плоские, волосатые, цветные. И даже у них рога лучше, чем у оленей! Кто правит ими?..

Можно ли заставить что-то живое гореть вечно? Огонь – стихия сложная, гневная и хрупкая одновременно, едва ли подвластная. Но… Можно ли сделать что-то живое из огня? Заставить уголь дрожать в ужасе, трястись от гнева, в узоре тлеющих трещин увидеть мысль, хотя бы простую? Протянут такие твари хотя бы круг солнц или же их жизнь – лучина?

Но это всё мрачно! Душно, скучно до потери рассудка! В таких случаях даже мёртвые головы воротят… Вот если бы мертвецам дать больше цвета… Даже люди знают, что ничего не украсит череп лучше, чем несколько цветных лент или роскошная шляпа! Будь на улице какой-то праздник, его бы встретил марш скелетов в прекрасных костюмах. Дамы в платьях, а кавалеры – в доспехах, латах, а за спинами – розы, лепестками касающиеся белоснежных костей. Скелеты только и могут, что улыбаться, нужно быть хоть немного живым, чтобы грустить. Грусть – удел живых.

Есть ли у этих творцов какая-то цель? Или действительно нет за их умами ничего, кроме скуки и любопытства? Никто не знает наверняка. Просто кто-то должен творить чудовищ. Удивлять красотой там, где ее не может быть. Заполнить тёмные углы и неосвещённые коридоры опасным, но смыслом.

Пугать и восхищать».

Валийдон Безумный, «Шаг Между Мирами», отрывок

Упоминает Валийдон, будто рождаются в Междумирье ещё боги. Что олицетворяют они? Станут ли человечеству врагом или же другом?

Небожители лепят из зверей чудовищ, чтоб с природой поспорить, а в центре работ ставят вдохновение безумных рабов своих. Считают небожители рогатых медведей красивыми, слепят пару грубо, куце – и поселят в лесу. И если не убить существо такое кривое, но сильное, то вымрет лес. Не знают книги, делали ли боги из живых людей чудовищ, хотя для того есть иная Междумирова сила – демоны. О них я позже напишу подробно.

Те божества, что являться лично не желают в мир человеческий, посылают гонцов – письма, говорящие ветром или мёртвой глоткой. Они часть Междумировой силы с собою имеют, чтоб в мире живых себя обезопасить, ведь приносят обычно гонцы вести дурные. Самый известный из таких слуг – Вунт Делимый, Гнилая Гончая, посланник Того, Что Разбирает. Имя его известно смертному племени: по долгу службы говорит человеку Гончая, что пора телам в землю возвращаться, иначе настигнет эту землю мор.

Но есть те творения, что вечность против нашего рода идут, всё самое тёмное в душе поднимают и перековывают.

Демоны, одержимые и великаны

«Демон – это одинокая мысль бога, бестелесная сущность без сущности, ум без ума, душа пустая, терзаемая голодом, алчная до плоти. Богам они не принадлежат, как и самим себе. Демоны недописаны, недоделаны, несовершенны не по какому-то замыслу, как человек, а по божественной лени. Как тень, пустая и плоская, завидует своему владельцу, как луна отражает свет солнца, так и демон человеку не то чтобы враг – его кривое подобие…»

Валийдон Безумный, «Шаг Между Мирами», отрывок

О Валийдон, были бы демоны с «умом без ума», не знало бы Человечество тысячу лет рабства…

Не пожрать мир демоны прибыли, а стать его владыками. Для них человек – как недостающая часть своя, мост долгожданный меж эфиром и материей. Плоть они меняют, лепят из неё клыки и рога, мышцы заливают силой. Разум тушат, чтоб ни единой мысли не было своей, чтоб потаённые мечты, самые грязные, висели перед одержимым взором. А как падёт душа – последний оплот человечности, – так нет человека уже. Как взято сердце, так демон воплощён, непобедим для оружия, всемогущ и всеволен.

Одержимые сеют только боль и смуту. Там, за искорёженным телом, не осталось ни человека, ни демона – что-то между, уже неразделимая смесь, закованная в непобедимое тело. Совершенство в самом худшем смысле. Такие твари могут повести за собою армии, посеять вражду, даже вернуть себе человеческий облик, но лишь на время, ведь считают они такой облик слабым.

Такие одержимые есть, что последнюю грань людскости, тень себя сохранили: приверженцы идей и смыслов, клятводержатели, благочестивые некогда воины. Для них сам мир искажён, и в вечном обмане они окончательно теряются. Наиболее опасные одержимые – это те, что ещё самой частью своей малой человеком остались.

В текстах библиотечных есть множество строк о существах, что из союза одержимого и смертного пришли. Говорит Лаино, тайянский путешественник на заре седьмого века, что в мире нашем были когда-то или есть даже до сих пор великаны.

Гиганты – дети, рождённые от человека и одержимого, и ростом они с ель вековую, и качаются они по ветру вместе с лесом высоким. Сила Междумирова тянется в смертном теле, не ведая, куда идти ей, – и уходит в рост. И живут великаны подолгу в гротах, землянках-холмах или в высоких кривых избах, лишь бы голод утолить можно было. В еде непривередливы обычно, лучшее съестное для них – человек. Скрытны они, несмотря на размеры, сильны невероятно, семьи не имеют – безродны по природе своей неправильной.

«Коль попался к великану, то разыграй его, поговори. Можешь скот предложить на откуп, но в долгу не оставайся, иначе жизни не даст! Чудовища снаружи, до человека внутреннего можешь ты докричаться. Но не будь настырен: наглость гиганты не любят. И про семью не заикайся пред огромным одиночеством».

Лаино, путешественник, перевод с тайянского

Истреблены великаны или нет – доселе неизвестно. Век нынешний и предыдущий точно не видали гигантов живых, даже костей огромных, но человеческих, не сыскали.

Краплак говорит, что страж Восточного Некрополя из великановых костей сложен: гигант замурованный, плечи, голова да длинные руки только торчат и вход охраняют. И если плохи дела будут у Южного Некрополя, то встанет бессмертный гигант… Должна добавить: не все демоны злы. Те, что со временем осели в бездушном – в дереве, мху или камне, даже в брошенном здании, – уже не демоны, а духи выбранных мест, их хранители. Нрав такого духа может быть противен. Захочет, человека заведёт, куда не просили, глупость скажет, пошутит как-нибудь обидно, однако зла в таких демонах почти не осталось, только на гадости мелкие и хватает. Есть ещё малые демоны, что со зверьём водятся, и таких с чудовищами спутать можно. Чёртов ум в зверином притупляется, главенствует инстинкт.

Что демонами движет? Что заставляет творить зло с людьми? И может ли человек и чёрт в мире ужиться, не став рассадником смертей и боли? Даже древние умы не знают всю демонов природу, и не скоро Человечество сможет с демонами язык общий найти, если вообще искать будет.

У прошлого длинные тени.

Примечание: завещаю храбрейшему из умных, умнейшему из храбрых о демонах узнать больше, придать их многообразию схему.

Краплак улыбается, когда читает эти строки. Завещания – просьба от мёртвого живому. Но даже Бессмертному завещал мертвец по имени Кирр.

Примечание: есть ещё одна теория, касающаяся демонов происхождения. Не есть они мысли божеств, и к богам они не относятся. Говорит Найдо, колдун тайянский, вечный изгнанник, чьи тексты ересью в империи признаны, что демоны – тени драконьи, оставшиеся без хозяев. И ищут они в людях змиев наследников, и что путь вместе с ними – путь истинный для человека. Кто прав, еретик или безумец, мне неизвестно.

Тысяча лет рабства

Ещё во времена до Сиим человек рождался в кандалах. Забыто было величие тогдашнего Человечества, сломлено в каждом клочке земли. Не осталось государств и городов – одно сплошное владение рогатых тварей. Тогда демоны над людьми стояли всесильными повелителями, а глухие к молитвам божества лишь бродили по земле, не отвлекаясь от дел.

Поедали отпрыски Междумирья слуг своих, затевали бои кровавые потехи ради, души смертных людей изводили, как желали. И строили чертям храмы высокие, и славили каждого рогатого вождя, и войны устраивали, чтоб в крови черти резвились и смотрели, как страдание множится.

И тянулась бы эпоха демонова вечность, не явись средь простых людей воины, чьи души в великих муках обратились ярким пламенем. Был огонь сей губителен для всякого, кто миру нашему чужд и противен, и гнул он Драконью Гибель, и сложилось колдуново железо мечом.

И пришли за демонами Первые.

Опалённые и первые

Давно из Драконьей Гибели мечи да топоры не ковали: владеющему колдунством не с руки карать врагов в рукопашном бою, а изготовление даже крохотного гвоздика из колдунова железа стоило большого труда и затрат.

В сказках, предшествующих чистому детскому сну, не раз говорили родители чадам своим о войне времён полузабытых.

Никто не скажет, есть ли то хитрость человеческой природы иль чудо его приспособления, но в пламени души сгорели нечестивые храмы и крепости, слетели головы самопровозглашённых рогатых царей, разбиты оказались все цепи на шее Человечества – и восстало оно таким, как ныне мы его знаем.

Ковали Опалённые – так прозвал народ своих защитников – мечи из колдунова железа в духа пламени, и тем крепко такое оружие, чем крепок дух его владельца. Изделия такие из Драконьей Гибели есть человечьей силы продолжение, и смерть они демонам несут, покуда живы их обладатели. Годами хохотала Та, Что Забирает, завидев покойниками тех, кто умирать доселе не мог. А как померли первые воины Человечества, те попросили у Смерти средь мира мёртвых место, закрытое от тревог и гнева. Сделка меж Самой Седой Смертью и Первыми крепка до сих пор: за скованными золотыми душами Первых надёжно хранятся души их последователей. И была я там, в Смерти Садах, и видела эти врата. И седые локоны мои есть напоминание о том путешествии, и сердце моё благодарное есть напоминание о встрече с великими мертвецами.

С тех самых пор, как демонова власть была разбита и стёрта, а ранние боги скрылись в своих дворцах небесных поодаль от людовой ярости, смертный народ вновь стал миру хозяином. Племенами побился род человеческий, и вспомнил он и ненависть к брату своему, и корысть глубокую, и власти вкус. Забыты остались имена храбрых душ. Забыты, впрочем, были и демоны.

Что есть подробно пламя духа? Об этом Валийдон говорил:

«Ключ к победе материи над эфиром. Это огонь, что возле сердца возникает, горит он до сей поры, пока не умрёт владелец иль не падёт воля его. Как пламя из костей драконьих, только чище, ярче. И разгореться может оно лишь у того, у кого душа сильна. В момент смуты великой если устоит человек, то пламя он в груди поднимет…»

Валийдон Безумный, «Шаг Между Мирами», отрывок

Как достичь такой огонь особый, сейчас мне неясно. Метафорой ли говорит со мной мертвец сумасшедший? Что есть «смута великая»? Уж если использовать его в кузнечном деле над Гибелью Драконьей, как Опалённые, что может выйти? Предстоит нам с сёстрами узнать.

Пока не принёс Алый человек на Эпилог магию, не слышно было чертей. Но те в бормотании колдунов слова знакомые разобрали и вернуться спешат. По сей день сбегаются демоны на поля сражений, подкрадываются к тёмным сердцам и жалят ядом сомнений – ждут момента, чтоб вернуть мир живых себе. Знахарям являются они в кошмарах, тревожат даже королей: «Дай нам подержать твою корону…»

Но всякий раз, как твари из Междумирья решают вернуться, рождаются те обречённые души, что имя Опалённых могут боле не нести, но дело их верно продолжают…

Сиим

…Но были среди древних людей и те, кто искал себе бога-покровителя.

«В холодных пещерах, залитых лунным светом, отчаявшийся, озлобленный, безвольный люд перебирал меж собою сочетания звуков, пока несколько избранных глоток в разных концах света единовременно не прохрипели имя, подзабытое даже иными богами: «Биланх». В леденящей само сущее Мировой Каверне, в глубине пустоты проснулось древнее божество и ответило на зов части немощного Человечества.

Биланх есть равенство и покой, само совершенство, идущее наперекор привычному мирозданию хаосу. Он, она, оно, они, это – застывшие вне времени весы, едва уловимое качение которых предзнаменует великие перемены.

Единый На Двух Чашах явился пред будущей свитой в своём истинном обличье: половина от несуществующего целого, цепь шестерней и поршней, костями каменными, ликом железным и одиноким глазом холодного света. В груди его полой тикало ледяное сердце – гимн пустоты, из коей Биланх явилось. Чёрная пелена, сотканная из ничто, ореолом сковывала тощий, но могучий силуэт.

– Час ужаса прошёл, – громко сказала Биланх, – настал час величия.

Фрагменты уже целого народа, что лишь ведали о друг друге, но не видели, назвались Сиим. Собственную речь они сковали немыми губами, руками дрожащими родили письмо, что тянется от середины до краёв. Сиим прочь скрылись от войны меж остальным Человечеством и демонами, не желая узнать победителя: народ Биланх не видел вне себя союзника. Они ушли по Пути, что оставил их небожитель посредь Мировой Каверны, и в будущих богослужениях запомнил народ изгоев сию дорогу: к каждому храму, посвящённому Биланх, тянулись покрытые золотом тропы, по коим надо идти слепо и глухо.

– Час неведения прошёл. Настал час всезнания.

Единый На Двух Чашах был щедр дарами своими. В Мировой Каверне – бескрайней колыбели сего божества – избранные умы видели столь сложные механизмы и идеи, что большинство из них потеряли в бездне бездн рассудок, навсегда с ней связавшись. Полоумные мудрецы принесли Сиим технологии, коих попросту не постигнуть человеческим умом. Очень скоро целые города из чёрного гранита выросли средь холодных скал, вгрызлись в твердь земную, погрузились на морское дно. Государство без столицы было возведено за считаные годы. В тумане, что глаз чужакам слепил, стояли чёрные крепости. И пока Единый На Двух Чашах вёл руку и ум Сиим, не было чертям до народа изгоев дела – боязно идти против воли обитателя Каверны.

Из поколения в поколение люди Сиим менялись внешне и внутренне: прикосновение Биланх изменило их тела и лица, внеся баланс каждой черты. И коль лишался человек глаза одного, то лишался второго, рана по левой щеке рождалась тотчас по правой. И сердца, что сели посреди груди, стучали все разом, лишь Самой Смерти Седой уступая ход.

Биланх не просил ничего взамен, но одного народ Сиим лишился, едва коснулся он божественности: боле не рождалось среди них Опалённых, а Драконья Гибель поддавалась с большим трудом. Огромные цеха, питаемые костями предыдущих хозяев этого мира, были единственным способом покорить колдуново железо, но свой огонь в Сиим навеки потух. То лишь часть платы за «час величия».

Тем временем мир за чёрными стенами изменился: боги покинули бренную землю, от демоновых храмов не осталось даже пепелища. Осколки нечистых сил взглянули на Сиим – и голодно оскалились. Тогда народ Сиим, боясь гнева Междумирья, задумал страшное: иным путём покорить человечью душу.

Во многом талантливые – и оттого умом больные – мудрецы народа Биланх уже материю успели взять силой и знанием, но душа имела толк другой, неясный даже богу. Спустя несметное число ошибок, ценой которых нередко были человеческие жизни, сотворили гении Сиим душу: искусственную, имеющую изъянов множество. Как капля от моря.

Нарушив единство тела, разума и духа, не смогли учёные придумать ничего, кроме их жёсткой замены. Плотью солдат неживых послужил металл, а мыслью – команды и строгие законы, что истоки воли осушили. Лишь редкие мастера оставляли в умах механических чад своих брешь, в которой у существа искусственного мог вспыхнуть разум.

Железные воины, что Биланх послужили продолжением, несли вечную стражу бессчётных гранитных городов, и всякий враг – будь то человек, демон иль среднее – гибнул под ударами раскалённых мечей из хитрого сплава колдунова железа. С такой армией Сиим мог завоевать каждый клочок суши, но не видел сей народ в этом смысла иль выгоды: на соседей смотрели они свысока, как на нищих разумом, землёй и карманами. Сиим вмешивались в дела иных людей лишь тогда, когда поступки чужаков могли нанести вред воцарившемуся в гранитном мире балансу.

Могущество Сиим не знало пределов. Народ, за которым из Каверны бог наблюдал, забыл хворь и голод, и вечно стояло бы величие гранита и шестерни. В один момент, задолго до рождения империи на востоке Эпилога, а Королевства и Регалии – на севере, Сиим исчез.

Пропали города, гробницы сиимских жрецов, сети подземных катакомб. Пустые, гладкие части земли остались там, где некогда чернели гранитные башни и стены. Последнее доказательство существования Сиим есть безлюдный город, застрявший между скал. Этот чёрный остов ещё множество тысячелетий будет привлекать внимание совсем иных человечьих племён. В тени гор, что назовутся Цынными, много после исчезновения Сиим появится государство Регалия…»

Автор неизвестен, сказка из сборника Краплака

Единый На Двух Чашах – тот небожитель, чьё настоящее имя знает Человечество. Бог баланса к своему имени глух, будто мёртв он или крепко спит в объятиях Каверны. Храм последний его пустует средь скал, и только ветер холодный поёт ему.

Как же я рада, что Зань смогла выбраться оттуда.

Королевство и соседи

Мы – в Единственном Королевстве, стране, сложенной из сотен и сотен племён Отцом-Королём, чьё имя сокрыто, как имя бога. В сравнении с Сиим иль Бессмертными государство наше молодо, но стоит уже восемь веков: столько насчитывает летопись, сложенная Бессмертным из Западного Некрополя по имени Утумн и Краплаку дарованная. «Неслыханная щедрость далёких братьев» – так говорит библиотекарь о сём подарке.

Восемь веков стоит Тысячеликая – сердце всего Королевства. Город великий, возведённый первыми королевскими магами: «не рукой, а волей». Стены Тысячеликой – по грудь Зодчей Башне, в золоте вся, словно в тумане. И вечно растёт она каменными корнями, и жизнь в ней – как в маленькой стране.

Прогремят возле столицы две войны: одна – с предателями, Ложными Коронами, вторая – с демонами. И если первых разобьёт Александэр Хмурый, иначе смута настанет, то победа над демонами – дело рук героев будущих.

Мы должны уберечь весь Эпилог от нашествия. Падёт Королевство – падут все соседи.

Восемь веков королевскому роду – от Отца-Короля до покойного Билиса Мудрого и сына его, младого Дугана. Каждый правитель наш лицом из камня смотрит на Королевство со стен Тысячеликой.

Восемь веков колдунство на Эпилоге обитает, и восемь веков же напоминают о себе демоны.

Семь с лишним веков прошло с войны Железа и Кости: Королевство решило пойти на Тайя по молодой пустыне, и в кровопролитном бою под сверкающим магией небом разрослась пустыня границей меж двумя соседями. Люди по стороны обе до сих пор эту войну помнят, и всякий набег всегда сводится к одному: «Вновь Железо и Кость сойдутся!»

Но не будем мы про вражду человека и человека. Нет времени у нас ныне припоминать былые склоки. Есть враг опаснее и важнее.

Городов красивых у нас множество! Уж карту я вам не перерисую, но двигайтесь вы со мной по ней в уме! Или где-нибудь да откройте.

Отправимся мы из Киррика, города-мастерской, и сначала к Бессмертным пойдём в сторону Северного Некрополя. Тут крупных городов только два.

Двухглав построен чудесником по имени Лерий. Был он колдун, в детстве избран оказался Зодчей Башней. Бог-строитель наградил Лерия таким острым, глубоким умом, что прозвали Лерия Двухглавым: легко соображал он за двоих, когда речь заходила о строительстве. Город сей преподнесён королю в подарок – скрыться под землю мог целиком, и даже посуда в домах не зазвенит! Издалека мелким покажется, но как грянет враг, так сразу стенами обрастёт, аки бородой! Говорят, другой бог Лерия построить механическую крепость надоумил, но те слова ересь.

Красиво в Зимнице, стоит там мороз и снежные горы круглый год! Учёных пристанище главное, что отвары готовят и хранят, с продовольствием возятся, чтоб дольше жило. Наложено на место это было проклятие несмываемое – зима вечная, стихия столбом стоит и солнц даже летом не страшится. Однако не зря самая мудрая голова в Королевстве корону носит: велел ещё Иллионег Ликующий возвести на месте проклятия город и от морозов всю пользу собрать.

Если от Киррика на восток отправиться, к пустыне, то встретите вы три города.

Древо Дев, где растёт который век огромный дуб – важнейший символ нашего государства, посаженный ещё женой Отца-Короля. В древе этом – вся любовь, что у женского может быть к мужскому. И крепнет эта любовь с годами. Коль сватается дева, то к древу едет у духа Матери-Королевы благословение просить. Муж же пусть поклонится всем рельефам благородным, что у Тысячеликой на северной стене.

Гигант-На-Боку, весь волнами идущий, мятежникам стал вторым домом. Поверье есть, что один из десяти холмов, на которых город этот стоит, не что иное, как заросший землёй спящий великан. И что, разбудив его, обратится Королевство в пыль. За то Ложные Короны и выбрали этот город одним из своих символов. Железные Ворота – последний город перед Пыльным Путём. Стоит там арка железная, возведённая в честь окончания войны между Королевством и Тайя. И хоть ржавеет знак мира, дружба крепчает не железом, а золотом: торговых караванов друг Железные Ворота, распахнуты они всем предложениям. Город этот друг торговых караванов, всем предложениям Ворота рады.

Примечание: каких городов я не упомянула, там лучше побывайте сами!

О соседях теперь я расскажу. Не знаю о них много, там не бывала я. Что в книгах описано, то и передаю.

Империя Тайя стоит на драконьих костях без всякой фигуры речи. Столица её, Теинваданай, вплетена в остов гиганта среди драконов и его имя же несёт: «Небесный Владыка». Высочайшая из людских башен, где император восседает и на народ свой смотрит, на хребте построена, и зала золотая вместо драконьей головы стоит. В лапах мертвеца великого – дворцы и палаты, в ногах многочисленных – районы разные. «В Теинваданай два трона: императору и дракону» – так говорят купцы из Тайя.

И есть у императора в подчинении одиннадцать Великих Домов: Теин, Юл, Ял, Ду, Аур, Уд, Яль, Воут, Ири, Эно, Гюн. И каждому из Домов этих по ребру Небесного Владыки передано во времена далёкие.

«Как хранят рёбра нутро драконье, так хранят Великие Дома мир в империи. Сломано будет ребро, уйдёт остриём в глубь нутра – и смерть империи настанет. Ребро сломанное пусть вырвет дракон. Пусть Дом отвернувшийся в огне полыхает».

Дзилу Акива, тайянский историк, перевод с тайянского

Одиннадцать Высоких Домов во всей жизни империи участники.

По старшей голове с Дома в совете числятся, чтоб законы слагать и императору кивать.

По великой воле с Дома правят прилегающими землями, казну полнят страны, законы сложенные держат.

По сильному сердцу с Дома границу берегут: нет более талантливых воинов, нежели чем отпрыск Высокого Дома. Оружие куётся им, как понимаю я из книг тайянских, из Драконьей Гибели, и секрет его изготовления от нас далёк. Отпиты защитники границ зельями ядовитыми, при каждом благословение драконьей кости лежит. Образчики чести, достоинства и отваги, что демонов из пустыни ловили и убивали.

Как не стало демонов, так не стали ходить всесильные воины. Таково чудо баланса: на демона приходит его убийца, а без демона пропадает. То особое свойство будто бы выручало нас не первый век.

У каждого Дома – оружие из Драконьей Гибели за авторством безымянных мастеров. Драконьей же костью собраны рукояти и ножны. И каждый великий меч хранится в Высоком Доме не как оружие, а как избранности символ.

Предположение есть в книжках тайянских, что Высоких Домов было двенадцать, и меч павшего Дома до сих пор хранится в костяной башне императора, ожидая воскрешения.

Тайянцы от магии отказались, едва та на Эпилоге появилась:

«Негоже, негоже говорить на одном языке с убийцами наших предков! Не станет человек никогда пресмыкаться перед жестокой, противоприродной силой, что губит душу. Колдунство человека от человеческого уводит!»

Император Гон, «Одиннадцать законов Тайя», перевод с тайянского

Науками восполняют они то, что Королевство магией делает. Ближе Тайя к природе, и природа за то одарила империю и механикой тонкой, и земледением, и даже порошком горючим, что взрывом сложиться может. Порох!

Примечание: и порохом этим можно трубки с железным снарядом питать. Притащила бы Игна хоть одну такую…

Регалия – несчастный брат Единственного Королевства. Регалии первый король, что остался для истории безымянным по вине потомков своих, Отца-Короля не испугался, напротив: в честной дуэли кулачной мог бы победу над соседом одержать, да только вот медведь прервал их бой. Безымянный король тому пасть разорвал, чем спас Отцу-Королю жизнь.

Чрез место этой схватки легла граница между Королевством и Регалией. Знак мира меж двумя государствами – крепость Гаард, хотя в некоторых источниках зовётся она Гарандом. Гаард – сестра Тысячеликой, но не сердце Регалии, а кулак её. Такая крепость может пережить сто дней осады как врага, так и предателя.

Гаард верен целой Регалии, а потому ныне не верен никому. Лежит Регалия в междоусобицах.

Её столица сожжена две сотни лет назад, и даже пепелища не найти поныне. Предана была королевская кровь, имя вычеркнули и земли поделили меж собой будущие корольки да графы. Ссоры и междоусобицы меж правителями малых королевств Регалии не утихают и поныне. Вся замками и дворцами застелена страна разбитая.

Однако искусств своих Регалия не растеряла! Есть у неё на магию иной взгляд: через предметы и материалы, что в себе волю колдунскую отставить могут. И шёлк зачаровать, чтоб нож остановил, и стекло, чтоб видно в нём было звёзды. Даже города они зачаровать могут усилиями колдунских башен. Было у нас в детстве зеркальце из Спекалли – и всякое отражение могло остаться в нём, как в портрете…

Но магию использовать по-всякому можно.

Колдунство и след его

Колдунство мне закрыто, что Краплаку повод если не для шутки, так для медленных, даже затяжных рассуждений: уверен он, что каждый человек с магией на «ты», лишь палку из колдунова железа ему дай.

Но в нашем роду этим навыком особым не владеют. Тот либо приходит с годами, либо по крови передаётся. Наука эта целая, коей жизнь посвящают. А колдунова жизнь – не жизнь вовсе, а вечная борьба с Междумирьем.

С теми, кто слышит знакомые слова.

Магия складывается из слов зла – демонова наречия. Черти говорят с миром нашим на языке своём, и если мир слышит, то меняется непременно. Но к демону материя глуха до той поры, пока не сказано слово его человечьим языком и с чувством не проведено по Гибели.

Материи колдунство губительно: там, где слова зла сложены криком, где кровь землю питает дождём, земля жизнь теряет, меняется. Над такой землей порченой Трое Света несут лишь жар выжигающий, будто очистить место хотят. Тучи стоят хмурые, молниями плюются. Зверь, на земле пропитанной рождённый, меняется в нечто причудливое, что ещё чудовищем не назвать, но далеко стоит уже от задумки природы.

Пыльный Путь в колдуновой пустыне проложен так, чтоб обогнуть столетние чудеса в песках: бездонные ямы, поднятых из времени призраков, что Смерть не смогла забрать. Торговцы бывают стократ храбрее воинов.

«Брух вотокан» – самое простое из заклятий, что свет холодный призывает из глаз. То в тексте моём лишь транскрипция: если б написала я слова зла в этой книге, светилась бы она, как факел, чертей привлекая. Потому-то книг колдуновых в мире мало: горели бы они, искрились и призывали дождь, едва будучи открытыми.

От предков, от Опалённых достались нам обереги: тоже слова, но за авторством человека – великих мёртвых долгое эхо. Обереги магию и всех причастных к ней созданий не пускают, на колдунов и знахарей светят недобро. Где Опалённый похоронен, там демоны вообще стороной обходят.

На пороге нашего дома тоже слова Опалённых высечены, да только не спасли они нас от собственной глупости.

И пусть никто не воспримет мои слова как унижение, ведь оскорбить никого не хочу, но большим сюрпризом для меня стало то, что молчат обереги на детей Самой Седой Смерти.

Бессмертные, их причуды и обычаи

Примечание: не всё я могу рассказать про тех, кто меня приютил: имеет племя костяное право хранить о себе секреты. И хоть меня не просил никто из Бессмертных, о некоторых вещах я нарочно умолчу.

«Смерть завидовала Жизни, ведь Смерть – явление конца, когда всё чудо дыхания, биения сердца, великой мысли уже подходит к развязке единой. Хладная Госпожа, что не закрыта чувствам, по воле собственной явила свету жизнь, собранную из костей, умом одарённую, с демонами не имеющую родства, – Бессмертного».

Валийдон Безумный, «Шаг Между Мирами», отрывок

Примечание: жалуется Краплак, что не все тома Валийдона есть у него в библиотеке. И вряд ли будут – говорит, горели труды его излишне проникновенные.

Чудо Бессмертных рождения – большая тайна. Нельзя застать Хладную Госпожу в час явления молодого Бессмертного, иначе заберёт она в Смерти Сады зрителя.

Древнéе живых и разумных на свете нет, чем Бессмертные. Кто их побаивается, побаивается зря – нет в них ни корысти, ни алчности. Быть может, только самый чуток высокомерия, вплетённого в манеры и привычки. Не со зла.

Сама Седая Смерть задумывала их как семью единую с собой и миром вокруг, но не лишённую личностей, свободных выбирать, мечтать и печалиться. Любящая мать слышит их, и каждый Бессмертный несёт имя Той, Что Забирает.

Бессмертные – народ чудной. Вечные дети своего великого родителя не глупы, отнюдь! Но бывают вспыльчивы и наивны. Бессмертие – вещь мне неведомая, но кажется, что только с конечностью жизни может прийти та самая «взрослость», седая и хмурая. Сравнения с «маленькими Смертными» здесь никого не обижают: молодость духа в древних костях есть повод для гордости.

Бессмертные не боятся ни богов, ни демонов – кто ж станет вредить детям Той, Что Забирает? Обереги не сияют на них, как Смертного признают. Колдовать способны дети Смерти без Драконьей Гибели, потому что стоят они между материей и не-материей, хоть и сравнений с драконами не терпят. Страшно любят украшения разные, и выглядит каждый Бессмертный особо, почтенно и красиво, даже когда устают от блужданий по библиотечной зале или громко спорят с распахнутой книгой. Они не едят, не пьют – они берут саму жизнь из жидкостей и оставляют за собой «мёртвую воду» – страшный яд, что может принять в себя только земля, как принимает она мертвецов.

Вино у них отменное! И в особом почёте. Чем старше вино, тем больше в нём жизни скоплено. Один раз на хмельную голову заговорила я с Краплаком про кровь – тот лишь закатил глаза от «глупой, бесчеловечной идеи». Наверное, нет среди Смертных такого к жизни уважения, как у Бессмертных.

Бессмертных встретить можно где угодно: и на пыльной дороге, и в сверкающем тронном зале, в трактире каком или посреди поля – там стоят и обо всём на свете думают. Немало среди них учёных и учителей, и крайне ценятся такие учителя, что историю видели своими глазами! Однако расплатиться с ними сложно, ведь не впечатляет монета того, кто золотом обвешан! Ты ему историю подай, предложи идею, обменяйся на что-нибудь эдакое, угости. А коль должен останется Бессмертный, знай – тот слово держать умеет, и переживёт тебя это слово…

Но, как бы далеко ни ходили вечные ноги, единственный дом Бессмертного – его Некрополь.

Некрополи. Совсем немного про земли за злыми океанами

Некрополь – это огромная пирамида, стоящая вершиной вниз глубоко под землёй. Единственный вход на поверхности охраняет страж, что древнее всего города. Виридиан – страж Северного Некрополя – считается одним из самых старых Бессмертных на всём континенте, хотя и признаётся, что в Восточном Некрополе страж на несколько веков старше, как выяснилось в их долгой переписке. Не любят вороны летать над Пыльным Путём…

При каждом Некрополе – лич, то бишь правитель подземного города, его воля перед смертными соседями, голос и щит. Раз в сто лет выбирают Бессмертные нового лича за заслуги, и коронует его Сама Седая Смерть. Нынешним личом в Северном Некрополе является Сиенна Жжёная – Бессмертная, что в далёком прошлом в пожаре пострадала и титул свой подтверждает украшениями из обсидиана и угля. На смертное племя держит она ещё лёгкую обиду. Говорила ли я, какая хорошая у Бессмертных память?

Как был построен Северный Некрополь? Пусть расскажут сами Бессмертные! Приведу цитату из огромного фолианта, который мне Краплак листать не разрешает без его ведома:

«Родился Бессмертный из костей неудачливого охотника, оглянулся и пошёл бродить по миру. Люд его побаивался, камнями в него кидал, он обиделся и в лес ушёл. Услышал, как кто-то звук тонкий делает, видит: на ветке птица сидит и поёт красиво. Попробовал Бессмертный спеть – и получился вой могильный. Расстроился Бессмертный, уселся на камень, пустил лозу розы в землю и осел там, стал других дожидаться. К нему ещё Бессмертный пришёл, спрашивает:

– Чего сидишь?

– Да вот спеть захотел, а не вышло.

– А «петь» – это как?

Приложил голые фаланги Бессмертный к зубам сжатым и велел второму прислушаться. Снова птицы лесные запели: красиво, звонко, живо.

– Так, вроде просто! Ну-ка…

Попробовал второй спеть чего-нибудь – и сковало лес туманами, что обычно над покойниками древними стоят. Пошёл тогда второй обратно к людям. Вдруг слышит: поёт кто-то, как птица, да так изящно, как в лесу ни разу не слыхал. Поспешил на звук, видит: человек стоит, палку возле рта держит, пальцами по ней марширует.

– Ту-ту-ту… Нет, не так, – сказал себе человек, сразу Бессмертного не завидев, – ту-ту-ту, ту-ту! Вот…

– Прошу прощения, Смертный…

А Смертного уже и след простыл: оставил за собой лишь палку свою магическую. Поднял её ребёнок Самой Седой Смерти и понёс к первому.

– Смотри! Стащил у людей артефакт чудной!

– Чего умеет? – спросил первый, уже почти обратившийся в куст.

Возложил возле челюстей второй Бессмертный находку, стал пальцами по палочке полой водить – ни звука.

– А должно быть «ту-ту-ту», как в лесу, только ещё красивее.

И вот сидели они, смотрели на артефакт, трогали его, под водой держали, на солнце сушили – да чуть не сломали. Залез однажды второй Бессмертный на высокую ель, подставил трубку под порыв ветра – и засвистела она.

– Воздух песнь приносит! – поделился открытием второй с первым.

Тот лишь едва кивал, отдавшийся вековым думам. Тогда второй, что секрет реликвии людей для себя открыл, возле рта поток воздушный сколдовал: сложил три древних слова в уме, последнее растянул в зубах – и отпустил в отверстие трубки. Чудеснее песни не слышал доселе лес. Всякий Бессмертный на зов тоскливый обернулся и пошёл чрез поля, луга и реки, собрались они вокруг Виридиана и стали слушать. А тот пел и пел, и когда камень на камень приземлился – пел, и когда в глубь земли ушли его братья – пел, и когда возвысилась пирамида – тоже пел. И чем длиннее песнь его была, тем больше костей в себе Виридиан запечатлел, тем больше рук подбирал бесхозных, тем более хитрый инструмент себе собирал.

Так родился и вырос Северный Некрополь».

Краплак, библиотекарь Северного Некрополя

Всего Некрополей – четыре во всём мире. Два – Северный и Восточный – стоят на нашем континенте, разделяет их лишь пресловутая пустыня, ещё два находятся за злыми океанами, далеко-далеко от Эпилога, на континентах, описанных ещё храбрым исследователем Кертуччи на службе Отца-Короля. Тогда не кипели гневом океаны…

Краплак рассказывает про другие города Бессмертных неохотно: не большой любитель говорить о том, чего наверняка не знает. Хоть Смерть старалась взрастить сплочённость в своих детях, чтоб те были лучше разрозненного смертного племени, слишком велика разница в видении мира у четырёх Некрополей.

Северный Некрополь благоволит искусствам разным, но от глаз посторонних спрятан в непроглядном тумане. Картины, книжки (в том числе научного толка), музыка (жаль, что мне не довелось познакомиться с очаровательным другом Краплака, бродячим бардом по имени Бордо) – и своё, и чужое берегут от беспощадной Вечной Перемены. Здесь собрались талантливейшие художники, авторы сказок, кои я в детстве слышала от отца. Бессмертные с севера видят мир через краски, строки, нити, и их видение прекрасно. Наш с Краплаком портрет за авторством сквернослова Индиго я так и не получила… Бессмертные бывают очень своенравными.

Но талантливыми.

Южный Некрополь, как мне вскользь объяснил Краплак, стоит на военном ремесле. На далёком континенте Акабофа война у людей священна, и подземный народ впитал в себя обычаи смертных племён. Южане хранят древнее оружие, чертежи страшных машин времён Сиим, ими написаны военные доктрины и множество учебников по тактике и стратегии, некоторые из них даже добрались до Эпилога. По мнению Краплака, такая коллекция имеет место быть: кто-то должен прятать разрушительные предметы прошлого от рук гневливых и завистливых.

По легенде, помимо Самой Седой Смерти в южном подземном городе можно встретить Клыки, Рога и Копья: бог охоты и войны находит среди почитателей своего дела покой. Бой для южных Бессмертных – не развлечение, не быт, а искусство. С чем Бессмертные с севера не согласны до очень громких споров.

Восточный Некрополь прячется в лесах империи Тайя, и найти его ой как сложно. Обитель точных наук, формул, теорий на входе обросла, стала зелёной, а тамошний страж во мху весь, аки дух лесной. Торчит он головой огромной и руками, загадками говорит.

Оттуда Тригон – большой товарищ Краплака по учебным делам. Часто меняются они меж библиотеками книжками, переписывают себе и меняются снова, покуда есть о чём писать и – разумеется – спорить. Мой друг с большой неохотой признаёт, что в Некрополе на востоке библиотека чуть-чуть да шире.

Однако побывать в ней не суждено Смертному ни при каких обстоятельствах: даже императорскому роду отказано приближаться к городу Бессмертных, чего говорить о кузнеце из-за пустыни.

Есть у восточных Бессмертных особенность – третье око посредь лба. С его помощью им легче различать закономерности и правила мира материй. Третьим глазом они видят, куда идёт ветер, какую силу показывает мышца и куда эту силу приложить, чтоб сдвинуть несдвижимое.

Западный Некрополь стоит на континенте Уфтарвар и хранит в себе всю историю этого мира. Имена, воины, названия сгинувших цивилизаций, годы правления. Они учатся на чужих ошибках и знание берегут лишь затем, чтоб его вернуть уже будущим Смертным. Жители Западного Некрополя немного скрытны и недоверчивы даже к другим Некрополям, но при этом вездесущи. Краплак шутит, что они летать умеют, но я ему не верю.

«Мы очень разные, это правда, – начал Краплак за нашим скромным ужином, – но все мы дети одной матери. Меж нами нет гнева».

Увы, побывать в столь далёких землях не суждено человеку. Всему виной Злые Океаны, что кипят и плюются ядом во всякого, кто рискнёт плыть дальше островов. Разделено ими нынешнее Человечество.

Злые океаны

Весь внешний мир нам закрыт восемь веков.

Ходили мы по морям и океанам, про зачатки государств крупных знаем, но связи ныне с иной сушей не имеем.

Давным-давно океаны прогневались, и вся поверхность их человеку стала смертельной ловушкой. Бессмертные утверждают, что участь такая не коснулась океана обитателей, а коль удача на твоей стороне, то можно и по дну пройтись (будто Смертные на такое способны).

Природа сего гнева неясна, однако картограф Кертуччи говорит в своих дневниках:

«Мы плывём на родину. Мы смогли рассмотреть целый мир за несколько десятков лет странствий. Дарами со всего света полны трюмы.

И свет этот прекрасен! Народов великих мы повстречали множество, и мало верится в то, насколько человек в этом мире по-разному, но велик.

Но нечто странное начало происходить пару дней назад. Яркая вспышка над волнами далеко позади корабля, как день посреди ночи.

Наши попутчики застыли в ужасе, но не проронили ни слова. Будто что-то знали, но отказывались верить. Тот пацан, что постоянно запинается, только следующим утром сказал нам, что это сгорел их дом.

Потерянный в океане остров, людьми населённый.

И жаждет ныне главарь этой бездомной шайки встретиться с нашим вождём. И ждёт вождя щедрое предложение».

Кертуччи, мореплаватель, 519 год

Алый человек и его свита

Автор наших с сёстрами теней Алый владыка, про которого написано так мало, так вскользь, что рассказ отца последней ночью в Киррике более исчерпывает моё любопытство, нежели чем здешние книги. Неужели избавляется Алый человек от записей о себе руками чужими? Неужели от его искры сгорели некоторые работы Валийдона?

Из общения с его слугами, что оставили заказ, ясно: Алый человек скрытен и невероятно могущественен. Автор магии на континенте нашем, и живёт он уже порядка восьми сотен лет, если не больше.

Смею я предположить. Предупредить вас.

Алый человек – делец большой. Он – рука из другого мира, что протянута смертному племени в беду. Алый человек принёс магию на Эпилог, обучил Отца-Короля, что положил начало королевскому роду. Его слуги врать не способны, как боги, но по-человечески хитры – оттого думаю я, что и владыка такой же. Полуправдами твердить, утаивать и отвечать чуть мимо цели – удел этих странных существ.

Скрытного гостя упоминают в летописях: при встрече двух будущих владык – Единственного Королевства и Регалии – он был третьей стороной, что обещал обоим правителям мир и процветание.

По вине алого гостя случилась война меж Королевством и империей Тайя: вторые магию презирали, ведь помнили о том, что говорить на языке демонов – демонов звать. Битва колдовского слова против драконьих костей превратила поле брани в пустыню, по которой ныне проходит Пыльный Путь.

В подчинении Алого человека есть три слуги, но ошибаются тексты старые в том, что описывают их как зверей красной шерсти и лунных пятен на морде. Предстали они перед нами людьми! Одного зовут Улулад – в голове его пусто, страшен он своим видом, будто мертвец, вернувшийся из Смерти Садов не целиком. Второй же – делец большой, весь в господина, хитёр и коварен, звать его Дэнда. Пат есть ещё – третья слуга, упомянута только теми двумя. «Волк мёртвый, хищная кошка и пронырливый крыс…»

Есть ли ещё кто в свите владыки, не знаем мы.

Прошлое Алого человека туманно. Не уроженец Эпилога, он прибыл из-за океанов. С того острова, что упомянул Кертуччи в дневниках. Мотивы алые призрачны тоже. Чего жаждет этот владыка?

Человечество должно быть готово столкнуться с человеком, что живёт слишком долго, чтоб человеком остаться. И свита его, и сам он – опасностей неиссякаемый источник. Бойтесь сделок его, ведь наверняка гложет Алого человека только выгода своя…

Мёртвый бог

Легенда острова Урзал Богк

На далёком одиноком острове Урзал Богк, чьё название на нашем языке звучит как «Тонущий Камень», с самого рождения Человечества проживали девять враждующих между собой племён.

В легендах этих разрозненных войной народов сказано, что Высший Бог и девять его Сыновей спустились со своих высоких, зазвёздных владений на этот остров, чтобы переродиться и дать жизнь этим пустым землям. Отец и восемь из девяти Сыновей принесли себя в жертву, землю от пустоты пробудив.

Так Урзал Богк, пустующий в свете трёх солнц, покрылся почвой, из которой вскоре проросли густые леса и непроходимые джунгли.

Уснул извергающийся вулкан, обратился в гору Даж – «Сон». Ручьи пошли священной воды, из которых после вышло на сушу всё живое: ползучее, ходячее, летающее. Прошли тысячи тысяч лет, пока разум не вспыхнул в головах прямоходящих существ, прозвавших себя Священными Детьми. Вскоре они разошлись по всему острову, подчинили огонь, создали инструмент, стаями начали ходить на охоту. Так на Урзал Богк постепенно образовалось девять племен.

Жили племена в соседстве спокойно, не зная ссор и войн. Весь остров им щедр был дичью, плодами сочными, три солнца грели круглый год.

Но если не голод, так слух скользкий мир пошатнул. Сказано было в толпе человеческой:

«Одно из племен является прямым наследником нашего великого бога, а все остальные племена – Сыновей потомки – должны перед тем племенем преклониться!»

И каждый из девяти вождей признал в своих подопечных потомков Высшего Бога и поклялся доказать это, сокрушив всех несогласных соседей. Смутное время настало для Священных Детей, впервые на острове пролилась кровь человеческая. Горели деревни, погибали люди, на место старых вождей приходили новые, ещё более жестокие и в правоте своей уверенные. Народ Урзал Богк позабыл, что такое мир и спокойствие.

Так годы складывались в десятилетия, пока от крови потоков не проснулся обитатель горы Даж.

Тяжело далось Высшему Богу и его Сыновьям решение переродиться. Ради жизни новой, несовершенной, должны были отдать небожители жизни свои. И как бы ни была велика и ценна их общая жертва, один из Сыновей, как гласили легенды, отказался от перерождения:

«Простите, отец мой и братья, но цена слишком высока! Я отвечу тебе, о создатель: нет».

Тогда разгневанный строгим отказом Бог сослал Девятого Сына глубоко под землю, прямо в сердце вулкана, и в сон погрузил вместе с горой.

И вот, спустя тысячи тысяч лет, кровь потомков Отца и Сыновей просочилась сквозь почву Урзал Богк и добралась до узника горы Даж, дремлющего в лаве спящего вулкана. Запах крови погибших братьев пробудил Девятого Сына, и тот вырвался из темницы остывшей. И поднял он пламя подземное до небес, и в дыму заревел.

Священные Дети застыли в ужасе, когда все три солнца загородила спина могучего узника горы Даж Богкар Хара, что переводится, как «Каменное Сердце». Это имя подошло Девятому Сыну, ведь он был жесток и беспощаден со всеми, кто встречался на его пути. Непобедимый, как сама жизнь, о него ломали мечи, кулаки и зубы. Храбрейшие из Священных Детей шли против поступи Девятого Сына, но в бою лишь смерть сыскали мучительную от когтей или клыков исполинских. Стрелы и копья отскакивали от Богкар Хара, как от каменной стены, огонь факелов отражался в гневливых, звериных глазах. Богкар Хар был способен разорвать человека душу пополам одним взглядом свирепым, от его слов, шагов и ударов гремел Урзал Богк. Земля умирала под ногами Девятого Сына и больше никогда не оживала вновь.

Лишь под самое утро, в крови чужой умытый, алый Девятый Сын спрятался в пещеру у подножия своей темницы, тропу мёртвую за собой оставив. Как дикий зверь, он выжидал самой чёрной, безлунной ночи, чтоб вновь нести страшную месть.

Находились средь Священных Детей храбрые души, и шли они по тропе мёртвой, чтоб чудовище убить. И не оставлял Богкар Хар от убийц несчастных даже костей. Шипел змием Девятый Сын храбрецам, едва те к порогу подходили:

«Ничего не останется от вас, чтоб земле вернуть. О вас и вашей храбрости забудет Урзал Богк!»

Так время шло, и храбрость в человеке гасла, и всё смиреннее Священные Дети смотрели на алого палача. Одной ночью лунной вышел охотник усталый к подножию горы Даж, тропы спутав. И еле успел он от чудовища удрать, так только дома приметил, что, пока отбивался едва, чуть ранил клинком своим старым Девятого Сына. Охотнику не поверил никто, и тот тогда показал соплеменникам лезвие клинка. В алой крови всё, да не человечьей, не животной – сияет, как священные воды. Не было никаких сомнений: кровь это Девятого Сына, а раз кровь тому пустить можно, то и смертен он!

И стали вожди, позабыв обиды давно, гадать, почём же Богкар Хар уязвим стал. И на небо посмотрели, и вновь охотника вопросами доняли. И поняли. Прост был корень чудовища слабости! Каждые двадцать лет три луны собираются на ночном небосводе треугольником ровным, и именно в эту ночь Девятый Сын слабеет.

Каждые двадцать лет, когда три луны снова собираются в треугольник, лучшие охотники Урзал Богк, по одному от каждого племени, бросают вызов Девятому Сыну. Из поколения в поколение народ Священных Детей бился с Богкар Хара, отцы перед уходом передавали наставления своим сыновьям, которые пойдут на бой в следующую ночь трёх лун, те передавали своим сыновьям те же слова двадцать лет спустя. Совсем позабыли о давней вражде племена, каждый чувствовал своим долгом помочь остальным одолеть чудовище, пробуждённое их глупостью и жестокостью. Девять храбрецов, сплочённых гневом.

И как бы ни были близки избранники племенные к победе, поджидала их гибель от когтей и клыков. Богкар Хар в каждом бою учился, каждое движение, каждый взмах в уме складывал и узнавал ценой ошибок, как свести умение чужое на нет. Хитрости он раскрывал, ведь что утаить можно от воплощения гневливой жизни? Числом сломить Девятого Сына оказалось нельзя – в толпе хаос сеют дикие глаза, сплочённости лишает речью глубокой.

Лишь талант и острый, быстрый ум способны одолеть беспощадного владыку горы Даж.

И шёл бы сей ритуал всё дальше в будущее, шагами вбивая сваи сомнений. Не было конца этим жертвам из девяти храбрецов, пока на поле боя не явился десятый.

То был немногословный бродяга, слоняющийся от деревни к деревне. Не носил он при себе имя, ведь оставил его мёртвым. По скромным речам его ясно было, что так он бродил последний десяток лет с тех пор, как потерял семью свою. Богкар Хар не пощадил ни матери, ни двух младших сестёр. Под ночным небом, в присутствии не призраков – воспоминаний, в сердце бродяги разгорался гнев.

Его удача одарила: безымянный меч, принесённый морем, средь водорослей ждал безымянного хозяина. И не было на нём и ржавчины следа, и заточен был будто волнами. И крепок был, зараза!

Среди охотников было немало мстителей, каждый мстил за своё: за уничтоженную деревню, за убитых отцов, за погибших друзей. Но их жажда мести уступала тому пламени, что горело внутри бродяги, тому огню, что просачивался сквозь рёбра языками. Гневом бродяга жил, тот воспитала в нём война: с ножом бросался безымянный на волков, мог поймать рыбу в потоке бурном рукою резкой, западню любую обернуть мог против автора её.

Безымянный ходил далёкими тропами и из каждого знакомства познавал что-то новое для себя. Он обошёл все племена, каждую деревню. Любовь он к себе рождал и ненависть плодил, плакали с ним и смеялись, и в памяти он у каждого встречного остался. Другом. Врагом. Братом. Любовником. Его запомнила каждая дорога, по которой шлёпали босые ноги, каждый валун, под которым бродяга прятался от хищников по ночам.

Три луны на небе стояли треугольником. Уже остывали девять мертвецов, под утро от которых не останется даже костей – лишь пыль в могучих лапах. В живых остался лишь безымянный, сжимая товарища меча осколок.

«Странно, – сказал Богкар Хар, окидывая хладнокровным взором поле брани, – каждые двадцать лет, в ночь трёх лун, являются девять храбрецов, готовых столкнуться со мной, по одному от племени каждого… А ты, – взгляд остановился на бродяге, – стало быть, десятый… Кто ты? Ты не из их племён. Убирайся прочь, пока я милостив!»

Бродяга не вздрогнул от громогласного Девятого Сына. Не шелохнулся от огромных пылающих глаз. Лишь прошептал в ответ, скрипя зубами от злобы:

«Я уйду только с твоей головой».

И двое схлестнулись в поединке. Молодой мститель, пройдя путь длиной десять лет, учился не жить, а выживать. В нём навыки все сложились в незриму силу. Как меч или копьё чужое ломалось о крепкую кость Девятого Сына, бродяга поднимал оружие погибших товарищей и продолжал сражаться. Измотать, изранить, забрать ещё немного крови в землю – и добить!

Наконец бродяга выхватил из ножен свой клинок: тот самый, что принесён был морем. Острое лезвие клинка прошлось от груди до горла Богкар Хара, затем бродяга вонзил клинок в самое сердце чудовища. То было всего мгновение, перечеркнувшее Урзал Богк судьбу.

«Не может быть!.. – простонал побеждённый Богкар Хар, захлебываясь священной кровью, – Это и есть та плата за нашу щедрость? Вы, неблагодарные, грязные существа…»

Богкар Хар говорил с трудом, но бродяга слушал его внимательно, затаив дыхание.

«Вы, в отличие от нас, богов, несовершенны. Вы низки и глупы, но высокомерны. Единственное, что смогло вас объединить, – это общая угроза, единый враг. Вы не стоили смерти и перерождения моих сыновей, чью кровь вы пролили…»

Богкар Хар затих, умер владыка горы Даж. Погиб от рук ослеплённого яростью мстителя. Бродяга думал, сначала за ложь посчитал последнюю речь чудовища – и только после понял! На колени упал богоубийца в слезах и с бессильным воплем. Меч его чудесный треснул, выпал из руки – и как лёд разбился. Кричал безымянный, теряя силы, ум теряя:

«Что я наделал?! Какую ужасную ошибку я совершил?! Как можно ныне жить создателя убийцей?»

Недолго думая, безымянный вонзил окровавленный осколок клинка себе в грудь, пока до сердца не достал. Со слезами на глазах рухнул он рядом с Богкар Харом, с Богом Высшим, со Смерти братом.

Скончался безымянный.

Весть о победе над чудищем и погибшем безымянным герое пронеслась по Урзал Богк с первыми лучами трёх солнц. Люди собрались со всего острова, чтобы посмотреть на два бездыханных тела, что к сожжению готовили. Из раны Богкар Хара всё ещё сочилась светящаяся кровь.

Один из зевак, узнав в мертвеце-герое бродягу, что в деревне их бывал, воскликнул:

«Я знал этого воина! Он из нашего славного племени! Своим поступком он восславил родной дом!»

Толпа наполнилась выкриками несогласия.

«Нет, постойте, этот бродяга – это наш сожитель, он нашему вождю как сын родной!» – завопил кто-то из толпы.

Так устный спор быстро обратился в драку. Сначала с кулаками, а потом вовсе с обнажёнными мечами бросились друг на друга бывшие союзники. Нет больше никаких союзов – лишь себе примерить подвиг желали мертвеца! Кровопролитная бессмысленная бойня вновь загремела на острове Урзал Богк.

Когда толпа поредела от потерь, обычный рыбак, оказавшийся ближе всех к телам, парой неумелых ударов меча отсёк голову трупу бродяги.

«У меня его голова! Я забираю её себе!» – крикнул он и убежал прочь, тряся трофеем в воздухе.

Одуревшие от крови жители также захотели оставить себе хоть ухо, хоть фалангу пальца от двух бездыханных легенд. Народ устремился к телам, переступая через своих мёртвых соплеменников. Люди рубили и резали героя и бога, растаскивали по кускам.

Ничего не осталось ни от Богкар Хара, ни от одолевшего его мстителя. Священные Дети позабыли уроки дружбы и единства от владыки горы Даж. Алчные, перемазанные кровью своего героя, своих собратьев и собственного творца, Священные Дети оказались отвратительны и убоги. Солнца поспешили скрыться за горизонтом, и только три луны смотрели на костры пустые.

После смерти Высшего Бога, чьё сердце горело пламенем живым, пока не обратилось в камень от увиденной жестокости человеческой, настигла гибель и Урзал Богк. Столетиями гаснул этот малый мир, пока последний рассвет свой не увидел посредь ночи – и обратился в прах.

И только легенды кровожадного мерзкого народа, будь они правдивы или лживы, мёртвым эхом доносятся до нас.

Дикая свита

– Лапа, Лапа! – тщетно подзывал Зубы свою соплеменницу. – Я нашёл! Нашёл ещё кусок!

Зубы нёсся сквозь чащу, полную запахов и звуков самого разного толка. То был лес густой, заросший всюду, кроме пары троп да трухлявых пней вдоль опушки, с трудом проходимый человечьими ногами. Зверь ловко просачивался под валежником, скакал поперёк ручьёв по обточенным камушкам, лишь иногда прислушиваясь к окружающему дикому миру: вдруг по крохотным следам его преследует голодная тварь?

В пасти Зубы держал тяжёлый по крысиным меркам свёрток. Тот пахнул, как вяленое мясо с каплей какого-то снадобья, и вечно норовил выскользнуть из Зубиной хватки. Крыс спешил на встречу с остальными и сильно опаздывал, проклиная ум двуногих и собственную глупость. Впрочем, как и всегда.

Зубам нравилось вести свои поиски в деревнях: там было много вкусных объедков и незнакомых, но интригующих запахов, источники которых стоило непременно погрызть. Местные двуногие в большинстве своём не держали кошек, а бродячие собаки были не чета покойному Вою – единственному Зубиному другу среди свиты господина. Волк и крыса быстро нашли общий язык, в отличие от грозной и неприступной Лапы, коей само присутствие Зубов было предельно противно.

То было чувство взаимное. Котов Зубы терпеть не мог по очевидным причинам. Вражда крысиного рода и рода кошачьего тянулась сквозь вечность ожесточённых битв, страшных предательств и тысяч смертей. И даже зов, коснувшийся звериных ушей, не мог до конца унять врождённую неприязнь между маленькой крысой и большой кошкой.

Но теперь приключения Зубов окончены. Зов сказал, что ритуал состоится уже сегодня, в час, близкий к закату. Владыка желал явиться в последних лучах солнц, а на рассвете вернуться к своим обязанностям. «Ступай к остальным, – молвил он в крошечной серой голове, – вы готовы».

Когда-то Зубы жил простым крысом, что промышлял совершенно обычными для грызуна делами: воровал еду, пугал детвору лысым хвостом, рассекающим безлунную ночь, брыкался своим тельцем перед ленивыми котами и грыз, грыз, грыз. Имя своё Зубы оправдывал полностью. Грызть этот одарённый умел абсолютно всё: глину, песчаник, дерево, кости, да даже ржавые прутья Зубы брал насквозь одним лишь своим принципом! Если в стене можно прогрызть дыру – он это сделает с превеликой радостью. Он мог проникнуть в глубокий грот или в высокую башню, прокатиться на телеге, а затем укусить лошадь за причинное место – и остаться в живых. Неслыханная крысиная удача, словно привязанная к хвосту, преследовала Зубов. Будь у того побольше свободного времени, тот давно бы прогрыз себе путь к сердцу земли мимо драконьих костей.

Но зов пробудил крыса. Мысль, рождённая в омуте инстинктов, превратилась в светлую мечту, отличимую от набитого брюха и десятка маленьких наследников-Зубчиков.

Вернуть к жизни самого создателя.

В невероятно далёком от полного понимания образе крыс увидел силу, могущество и власть, и трепет захватил его. «Ты прогрызёшь себе дорогу сквозь судьбу, Зубы, – твердил крысу зов, – следуй моей воле, и ты вечно будешь греться в лучах моих».

– Уже очень скоро, – подбадривал себя грызун вслух, из последних сил быстро переставляя лапки. – Терпи, Зубы, терпи!

До места встречи оставалось всего-то ничего. Зубы сверился с запахами, что коснулись розового носика: большая кошка по имени Лапа была близко. Расстояние между крысом и остальными слугами повелителя Лапа бы преодолела в три резких прыжка, от ветви к ветви. Но стража не покидала своего поста, особенно на собраниях. Пока остальные таскали святую добычу, Лапа оберегала подобранные куски от посягательств недалёкого умом путника или зверя, глухого зову. По крайней мере, она так всегда утверждала.

Зубы был уверен, что кошачья царица просто не доверяла никому из немногочисленных слуг владыки. Такова её подозрительная хищная природа. Пронырливый Хвост, чьё присутствие не всегда можно было даже учуять, неделю назад рассказывал, как Лапа тихо говорила с повелителем, будто имеет право дождаться ответа.

– Чудная, но страшная, – вновь крыс поделился мыслью с дикой травой. – Но повелителю вернее знать, кто достоин стать его слугой. Я ведь правильно понимаю, господин?

Господин не отвечал.

Звери, пробуждённые зовом, собирались у векового дуба. Тот молча наблюдал за пленниками древних слов, только иногда посмеиваясь над безвольными тварями танцами листьев. Он тоже чувствовал присутствие иной силы, но жаждал оставить её лишь себе одному. Ещё будучи жёлудем, исполин слышал легенду об истинном создателе острова, о его сыновьях и поединке с проклятым двуногим, но не придавал сей истории значения. Мифы есть мифы, в них много лжи и полулжи, а правды – лишь крохи. Его беспокоила собственная безопасность, свой вечный трон с прекрасным видом на зелёные владения. Местные двуногие подносили ему дорогие камни, поили корни вином, украшали его ветви шелками на праздники. В их глазах он был святым древом, мудрым и справедливым. Сей факт тоже изрядно веселил многосотлетнего гиганта. Умерив смех, он решил пересчитать собравшихся, не упоминая того, кто не покидал брошенной медвежьей берлоги под корнями.

Здесь была пума, что звалась Лапой. Самопровозглашённая царица кошек, полный сосуд физической силы, идеал остроты когтей и клыков. С ближайшего дерева она следила за собранием, держа спокойный взгляд на земле, а уши – по ветру. Стража не явившегося ещё повелителя, что даже во сне слышала треск ветки или всплеск воды в отдалении. Лишь пару раз отпускали её за осколками бога – и оба раза возвращалась она с рисунками чужой крови на мехе.

Перед дубом, дрожа в кустах, сидел малыш Белое Ухо. Кролик юркий и быстрый, а главное – истинно трусливый. Он не мог притащить и крошечного осколка, но прекрасный слух его позволял найти артефакт. Он слышал, как дрожат старые кости в промасленном свёртке или как ходит среди двуногих молва о полузабытых обычаях, а затем скоро докладывал остальным зверям. Он явно слышал больше, чем ему хотелось, и это только подстёгивало в кролике разрастающийся ужас.

Вой не придёт. Родная стая загрызла его за предательство, за ту ересь, что хотел передать он волчьему племени. Только грязная крыса скорбела по Вою, принеся весть о гибели друга в виде клока серой шерсти. Хоть и внешне Вой походил на волка, до последнего вздоха тот был выдрессированной псиной своего господина. За время верной службы он перегрыз немало шей, вытащил из хладных рук множество фрагментов этого полузабытого даже двуногими божка. «Жалкая псина», – подумал дуб, усмехнувшись.

В порозовевшем небе, галдя ругательствами на опаздывающего Зубов, крутился Гадкий Клюв. Перья его были едва ли чернее душонки вора, подстрекателя и откровенного лжеца. Глаза острые, как у хищного орла, а жадность – точь-в-точь как у хитреца-сороки. Маленькие двуногие камнем попали ворону по клюву. Надломанное орудие птицы срослось криво и гадко. В Гадком Клюве всё меньше оставалось от ворона, и всё более походил он на падальщика с земель далёкого Эпилога. Чудище, а не птица.

На камнях, подставляя ветрам бледное длинное брюшко, разлёгся Хвост. Его редко можно было застать в таком расслабленном состоянии: обычно хитрый змей затаивался в траве или возле ручья, но сегодняшний день измотал его. Хвосту уже было не до пряток, в коих змей обладал несравненным мастерством. В брюхе он пронёс ещё один кусок бога, стараясь из последних сил не пожрать его, как подобает тому, что оказывается внутри широкой пасти. Хвост то и дело недобро поглядывал на Белое Ухо, наигранно облизываясь раздвоенным язычком, но вновь почувствовав на себе взор пумы, разочарованно опускал голову.

Поодаль от собравшихся, на холмике, стоял гордый Небесные Корни. Олень не имел никакого отношения ни к благородным древам, ни к владениям Гадкого Клюва над рогатой головой, но носил это имя. Высокомерный, живущий по нравам строгим, скорый и сильный, но всё ещё неспособный убежать от сомнений. Что-то вечно его беспокоило, как если бы в песне зова он поймал фальшивую ноту, вновь и вновь повторяющуюся. И всё же вряд ли кто-то принёс больше кусков божества, нежели он.

И, наконец, вечно опаздывающий Зубы. Дуб недосчитался именно его. Та самая мерзкая, гадкая крыса, часто грязная и ещё чаще – голодная. Если Зубы снова попробует погрызть дубовый корень, Лапа не оставит от серого паразита даже хвостика. Природная ловкость, малый размер и глубокое знание о двуногих позволяли крысу проникать туда, куда не сунется ни могучая стража, ни остальные звери.

Разношёрстная шайка спорила о чём-то. Они терпеть не могли присутствия друг друга и не упускали возможности напомнить об этом недобрым словом. Весь их союз был громким, но неуклюжим противоречием устоям природы, и каждый член свиты сей факт понимал. Один должен пожрать второго, а третий – доесть то, что останется, если его самого не сцапает четвёртый. Но перед зовом звери стали едва ли не равны. И хоть мало чего поменялось в их душах, ещё принадлежавших дикому миру, что жил по своим строгим законам, пустить кровь на месте сбора никто не решался. Кто-то боялся попортить планы господина, а кое-кто – разозлить его преданную стражницу.

– Зубы! Дурак Зубы! – кричал Гадкий Клюв, раскатисто вытягивая «р». – Скорее, пустая твоя голова, звери ждут!

– А, Зубы. Славно, – очнулся Хвост и решил посоревноваться с Клювом, взяв на вооружение «с», – посоветуйте крысе обойти меня поодаль. Не смогу с собой справиться… Есть охота, да так, что уже не побрезгуешь… – Он снова покосился на кролика.

– Эй, Х-х-хвост! – перебив собственный страх, затрещал Белое Ухо. – А ну, перестань! А то Л-Лапа…

– Разорвёт, если затеешь недоброе, – Лапа сверкнула когтями. – Ты это хотел сказать, маленький?

– Д-да… – замялся Белое Ухо.

Её забавляло присутствие такой милой, безобидной игрушки в их компании зубов, клювов и когтей. Даже Небесные Корни своими рогами и копытами мог дать отпор, а на что способен этот трусливый кролик? Убежать, попискивая? Если да, то вряд ли далеко – иначе звали бы его как-нибудь по-другому. Белая Лапка? Было бы неловко.

– Это просто шутка, кошачья царица, – ответил Хвост. – По-дружески, так сказать, – он лениво приподнял голову, – Корни, поздоровайся с нашим прекрасным другом.

Олень молчал. Он смотрел туда, где скоро уснут солнца. Кажется, он ждал розового заката больше, чем пробуждения своего господина, собираясь с мыслями против звенящего зова. Лапа недовольно фыркнула, уличив Корней в неуместном равнодушии.

– С тобой говорят, башка рогатая, – излишне спокойно сказала стражница.

– Он в‐всё думает о с-своём. – Кролик тронул ухо лапкой. – Ему п-противен глас владыки.

– Вот оно что. А ты слышишь мысли Небесных Корней? – поинтересовался змей.

– Н-нет. Д-далеко стоит. З-знает, что я могу усл-л-лышать.

– Эй, рогатый, – зашипел Хвост, – может, подойдёшь да присядешь? Нечего стоять отдельно.

Но Небесные Корни не ответил. Группа более не обращала внимания на отстранённого молчуна, переключившись на своего грязного коллегу, что устало плюхнулся там, где обычно сидел Вой. Вымотанный крыс выпустил из зубов свёрток и принялся жадно вдыхать вечерний воздух, развалившись на траве.

– Я завидую слепым кротам, когда вижу тебя, Зубы, – обычно поприветствовала Лапа слугу владыки, не обратив внимания на трофей. – Где ты шляешься вечно?

– Молчи, кошка-переросток! – огрызнулся грызун и ударил хвостом по земле возле находки. – Смотрите!

Носом он толкнул уголок свёртка, обнажив его содержимое. Мёртвая иссушенная дочерна плоть, проглядывающие пожелтевшие кости, перевязанные золотой нитью. Трусливый кролик поднял ухо и прислушался: сила, страшная сила ещё теплилась в холодном куске бога, дрожью проникая в землю.

– От-т-тличная работа, З-з-зубы, – похвалил он.

Гадкий Клюв, покинув небо, уселся рядом с находкой Зубов, несколько раз клюнул артефакт. Крыс оскалился:

– Осторожнее, дурак пернатый! Пощади фрагмент повелителя от своего гадкого любопытства, иначе ощипаю тебя. Получится уродливый, но двуногий! – Крыс хихикнул, довольный собственной шуткой.

Птица юмора не оценила. Вороны – существа не только обидчивые, но и мстительные. Гадкий уж намеревался клюнуть крысу в глаз или куда больнее прилетит, но Лапа недовольно рыкнула. Зубы и Клюв впали в оцепенение, Белое Ухо приложился к земле, дрожа.

– Хорош разводить смуту, оболтусы, – сказала она, потягиваясь на ветке. – Каждый постарался, и каждому за старания воздастся. Ухо, – обратилась она к перепуганному кролику, – разбуди старика. Пусть выползает из своей дыры.

– Его не н-надо б-будить, – ответил Белое Ухо.

За собранием, спрятавшись в тенях брошенной берлоги, наблюдал То Кан.

Он был безумен. Старик тоже услышал зов, но разум То Кана оттого лишь надломился, как горшок глиняный от чрезмерного жара. Некогда добрый и честный знахарь, То Кан остался сгорбленной тенью самого себя, прячущегося от людей в лесах да болтающего со зверьём. Косматая его борода цеплялась за корни векового дуба, а прищуренные глаза рыскали в поисках съестного. То Кан редко прислушивался к урчанию пустого желудка – лишь только зов его господина беспокоил безумца. Но хозяин был милостив, и глас смолкал на время, чтобы полоумный слуга не помер с голоду.

То Кан внимательно присмотрелся к новому осколку. Что-то про себя смерил, шепнул сначала на находку Зубов, после – в глубь своего укрытия. Он ответ услышал и закивал быстро, потирая руки.

– Зверь принёс последний кусок! – объявил То Кан. – Мы почти закончили, властитель.

Властитель молчал, не мог ответить свите. Зов – лишь эхо мёртвого бога, что пал от руки бродяги. Именно смерть обоих описана в легенде, обросшей догадками и выдумками. И всё же много веков спустя островной народец старался позабыть о столкновении человека и бога у самого подножия спящего вулкана.

Лапа пристально наблюдала за медленными движениями старика. Она знала его другим, более живым, радостным. Тогда То Кан не понимал звериной мысли, а зверь – мысли человека. Но перед господином всё живое равно всему живому. Насколько силён владыка, раз на коленях перед ним и зверь, и двуногий? Лапе не терпелось узнать это. Она ждала появления своего повелителя с замиранием сердца, но никогда бы не позволила понять своих чувств другим. Для остальной свиты она – остров спокойствия и хладнокровия в этой луже перипетий, сложенных характерами и природой.

– Все ли в сборе? – обратился То Кан к своим диким союзникам.

– Начинай, старик. – Лапа сдерживала трепет.

– Только повелитель может мне приказывать. – Острое лезвие блеснуло в жилистой руке. – Верно, о владыка?

Владыка молчал.

Кинжал То Кана был сделан из особого металла. Легенды, сложившиеся устами вековых мудрецов, говорили, что металл этот родился там, где обитали боги, и появление его в земле привело к исчезновению предыдущих хозяев мира живых – самих драконов. Талантливые кузнецы, годами изучавшие искусство железа, наковальни и огня, прозвали сей металл Драконьей Гибелью, и был металл этот слабым.

Умел когда-то человек ковать из него мечи, но ныне лишь несколько людей на всём свете знали иную силу Драконьей Гибели. Не оружие получалось из божественного металла, а инструмент, отправляющий мысль в осязаемую форму. Слово из Междумирья, пущенное на сухие ветви, обращалось в горячую искру; шёпот, помещённый меж предметами, связывал их невидимыми нитями; к небу крик взывал грозовые тучи. Это свойство люди на большой земле скоро назовут колдунством.

То Кан коснулся коры дуба остриём кинжала. Шёпот, сошедший с сухих губ, задрожал в инструменте знахаря. Рука его дёрнулась и оставила глубокий порез на коре. Затем – ещё один, за ним – следующий. Линии образовывали сложные фигуры, фигуры собирались в слова, что никто из смертного племени не сможет прочесть, ведь обращался То Кан к Загоризонтью.

Дуб не чувствовал боли, не обронил ни единого листка. Вместе с Гадким Клювом, сидящим на мощной ветви, наблюдало древо за движениями То Кана. Старик дёргался, как кукла, едва удерживая орудие в будто не своих руках.

– Я помню ваши слова, о мудрый властелин, – бормотал То Кан, отдавшись воле неведомой ему силы. – Вы выбрали меня как единственного достойного. Это большая честь. Большая честь для меня и всего моего рода.

Властелин молчал, а Гадкий Клюв едва сдерживал смех. Бредни сумасшедшего казались ему не просто забавными, а завораживающе уморительными.

– Будет великий владыка говорить с тобой, да-да-да! – ворон каркнул. – Глупый, глупый То Кан!

– Тише, Гадкий Клюв, – вежливо попросила Лапа. – Не отвлекай мастера от работы.

– Это шедевр! – воскликнул То Кан, вглядываясь в письмена на коре. – Лишь великий ум способен на такое! Вы превосходны в своём уме, стоите выше каждого, мой владыка!

Владыка молчал.

То Кан прорезал последнюю линию на дубе. Из тёмного угла своего убежища знахарь выволок мешок, полный фрагментов господина, развязал на нём ленту и начал раскладывать куски подле дубовых корней. Белое Ухо вздрогнул пуще обычного: столь громко содрогались древние кости и плоть. Кошачья царица почуяла возросший в кролике ужас.

– Потерпи, маленький, – сказала она тихо, – сейчас всё закончится.

– …И начнётся сначала! – дополнил Хвост, наблюдая за последними приготовлениями. – Великая эпоха.

Едва касаясь корней, останки могущественного властелина, автора этого острова и всех его обитателей, лежали единой кучкой. Впервые за сотни лет они сблизились, и казалось, что сами собой сойдутся во владыку. Лапа уже чувствовала его присутствие: как он скребётся с той стороны, где обитают мёртвые боги, как благодарно смотрит повелитель на свою преданную свиту.

– Уже скоро, господин, – вырвалось из неё тихо.

Дерево приняло осколки бога. Корнями дуб впился в иссушенные куски плоти, как в плодородную почву, стал единым с забальзамированными реликтами народа двуногого. Дуб жадно впитывал потустороннюю, чужую сущность, в своей древесной глупости ожидая, что эти силы будут подвластны ему.

«Наивные и слепые», – подумал дуб и засмеялся. Но не он один был предельно рад: То Кан смотрел на древо и улыбался поредевшими зубами.

– Я знаю, чего ты хотел, – шепнул старик дубу, будто живому. – Главный глупец здесь – это ты.

Гадкие твари во главе с безумным знахарем обманули хозяина леса. Что-то вздрогнуло в самой его сердцевине, поглощая волокна, переделывая нутро под пугающие нужды. Дуб хотел оторваться от осколков, отбросить их в сторону, как горящий уголёк, но было слишком поздно. Мёртвый бог возвращался, и путь его лежал сквозь древо.

– Это происходит, – скрипел крыс, вцепившись в собственный хвост.

– Это происходит, – протянула пума, свесив лапы с ветки.

– Это происходит, – пискнул кролик, навострив длинные уши.

– Это происходит, – прошипел змей, прячась меж камней.

– Это происходит, – гаркнул ворон, скоро покидая ветвь меняющегося дуба.

– Господин возвращается! – воскликнул седовласый То Кан.

И только олень молча встречал владыку.

Дуб более не походил на себя. Кора его посерела, сгладилась, как натянутое сукно. Ветви теряли трясущуюся в ужасе листву, обращаясь костяными крючьями. Тончайшими иглами они вошли в ствол скорчившегося дуба. Он чувствовал не только бога, но и нечто иное. Человеческое, знакомящее его братьев с остриём топора, и рвалось оно наружу вместе с повелителем диких зверей и безрассудных двуногих.

Серая кожа мёртвого дуба становилась тоньше, и сквозь неё виднелась форма без прямых линий, скрюченная и размытая. Оно издало страшный вопль, что вовсе не походил на зов. То был крик не менее властный, но совершенно иной. «Это не он!» – возопил проснувшийся рассудок То Кана.

– А кто же?.. – вслух вопросил полоумный сам у себя.

Но не нашёл ответа. Тогда То Кан понял. Луч здравомыслия пробился сквозь безумия тучи. Кратко озарённый, знахарь поспешил обнажить кинжал, коим некогда пускал кровь больных и провинившихся. Он медленно стал сближаться с одержимым древом, в серой массе которого смог разглядеть нечто пульсирующее, пускающее длинные нити по мутному подобию тела. Кто бы ни оказался внутри древа, он ещё был уязвим.

– Нужно начать сначала! – воскликнул он, занося лезвие возле молодого сердца.

Знахаря прервал мощный поток ветра. От полного животной ярости рыка старика пробрало до костей. Лапа всем телом накинулась на То Кана, сбив того с ног. Кинжал воткнулся в землю, подрагивая и продолжая чертить слова из Междумирья.

– Что ты делаешь, кошачья царица?! – воскликнул Зубы.

– Спасаю владыку от предателя, – она примеряла клыки к тощей шее знахаря, – я убью его.

– Подождите, п-п-подождите! – Белое Ухо крошечными глазками наблюдал за рождением повелителя. – Пусть он решит, что с ним д-д-делать!

Лапа и Зубы подняли взгляд. Человеческие пальцы касались древа изнутри. Черты лица нельзя было разглядеть: всё, что осталось от дуба внутренностей, обратилось в мутную жидкость, удерживаемую в прозрачном сером коконе. Фигура владыки наполнилась линиями, расправила плечи, открыла глаза. Взор господина был надменным и несколько гневным: он смотрел на свою свиту, но не видел их. Чуть погодя снова раздался крик – близкий уже двуногому, смертному. Фигура впилась ногтями в серую плоть, разорвала её и с волной переваренных древесных волокон выплеснулась на землю. Останки дуба осели, представляя теперь из себя лишь сухую корку, что сбрасывает змея, обновившись.

Свита собралась вокруг новорождённого, но никто не смел коснуться его. Владыка походил на двуногого, был тощ, но крепок. Кожа цвета свежепущенной крови, густые чёрные волосы прикрывали лицо и чуть вились. Зубы осмелился дотронуться до них. Он больше остальных желал увидеть лик господина.

– Не трогай его! – выкрик То Кана был полон отчаяния. – Убейте самозванца, пока не поздно!

Крысиная лапка, резко отпустившая одинокий локон, застыла. Господин, почуяв присутствие Зубов, приподнял голову.

Лик владыки прекрасен. Звери не могли знать человеческой красоты, но в каждой черте повелителя сразу признали вершину благолепия. Он поморгал большими светлыми глазами, что напоминали родные луны, привыкая к закату трёх солнц: наполовину забытых, наполовину чужих. Затем втянул ноздрями воздух и выдохнул раскрывшимся ртом. Пальцами он прошёлся по влажной земле, и та охотно забилась ему под ногти. Владыка сел на колени, приложив ладонь к уху, и стал слушать лес. Тот приветствовал явившегося господина множеством звуков, пока окружившая свита не решалась даже пискнуть.

– Почему вы не дышите? – спросил господин алый, смотря будто мимо своих слуг.

– Мы… Мы не хотели… – Зубы вздрогнул под взглядом владыки.

– Почему ты дрожишь? – владыка протянул к грызуну руку.

Зубы зажмурился, готовый испустить дух. Господин положил ладонь на крысиную голову. Приятное тепло сходило с его кожи и грело душу грызуна. Покой пришёл, а дрожь ушла.

– Всё хорошо, друг мой. – Голос владыки был ласков и тих.

– Спасибо… – единственное, что мог сказать преисполненный Зубы.

Повелитель встал с трудом, с телом собственным знакомясь. Равновесие поймав, осмотрелся по сторонам, взглядом прошёлся по себе от пальцев ног до крепких плеч. Голову свою потрогал, губы, по рёбрам прошёлся пальцем. Сравнил строение своё с другими: сходилось разве что число глаз да конечностей, и то не со всеми.

– Кто я? – спросил владыка у зверей.

Дикая свита несколько удивилась вопросу.

– Вы – великий царь всего, что дышит, – сказала Лапа, чуть задрав нос. – Наше начало и наша гибель. Любовь преданных и ненависть жалких.

Повелитель молчал. Буря дум обрушилась на него. Сознание – наскоро сшитый холст, полный дыр и расходящихся при малейшем шорохе швов. Он застыл, бездыханный и немой. Лапе показалось, будто новорождённый царь умер. Она забоялась собственных мыслей.

– Вы помните, господин? – осторожно поинтересовался Зубы. – Помните ли, как двуногий одолел вас? Из племени гадких людишек! – он махнул лысым хвостом в сторону схваченного То Кана.

Повелитель вспомнил великую битву, продолжением которой он стал. Даже так он едва ли понимал свою природу. В поисках ответа он встретился взглядом со знахарем.

– Кто ты? – спросил повелитель пленника.

То Кан лишь бубнил что-то себе под нос. В совсем рухнувшем своём уме он старался найти ответы на беспокоящие вопросы. Зачем он доверился глупым зверям, что осколки великого бога спутали с плотью его же убийцы? Над каким законом мироздания он надругался, выпустив на свет это существо? Что станет с землями человеческими, в которые придёт полубог?

– Отвечай! – глас повелителя пробудил даже червей в глубинах Урзал Богк.

– То Кан. Травник, знахарь, – слова сорвались с его уст.

– Что произошло, знахарь по имени То Кан? Зачем ты пытался убить меня?

То Кан говорил против воли. Пока взгляд ложного повелителя лежал на нём, знахарь не мог ни соврать, ни умолчать. Страшная сила развязала ему язык, коему То Кан больше не был хозяином. Истина старику стала дыханием.

– Зов приказал вернуть к жизни великого бога, нашего создателя и покровителя. Но глупое зверьё, эти беспросветные болваны!.. Принесли мне не только осколки божества, но и останки его палача. Если бы я сумел тебя убить, то смог бы после вернуть настоящего господина… – То Кан зарыдал, – но с твоим появлением глас бога наконец-то смолк, и теперь ты – его никчёмная замена!

«Никчёмная замена?» – мысленно спросил владыка у знахаря. Но можно ли заменить бога?

– Каково моё имя, То Кан? Ты не признаёшь во мне господина, а значит, должен звать меня по-другому.

– Нет у тебя имени, – Старик оскалился редкими зубами, – ты безымянен, ты пуст, чудовище… – прошептал То Кан гневно. – Лишь ошибка. На твоём месте должен был стоять бог. Но ты – не он. Что-то среднее между богом и его убийцей. Я отрицаю твоё право владеть нашими жизнями.

Повелитель вздрогнул. Он вновь видел события из далёкого прошлого. Два взгляда, яростных, полных гнева, устремляющихся друг на друга. Затем – вспышка боя, из которого никто не выйдет живым. Ещё позже – пустота. «Значит, я – лишь ошибка безумца?» – обратился повелитель внутрь себя.

Пустота молчала.

– Не слушайте его, владыка! – вмешалась Лапа. – Вы – истинный господин. Я сразу узнала вас. Все мы узнали.

Остальные звери, кроме Небесных Корней, кивнули.

– Как мне заполнить себя? – спросил повелитель. – Как обрести смысл, если я, по твоим словам, создан неправильно?

– Войди в огонь и гори, пока пеплом не вернёшься к небу, подделка, – шипел То Кан. – Тогда заточённый владыка живых хотя бы обретёт вечный покой…

Повелитель вновь взглянул в себя и в пустотах души своей увидел облик того самого бога. Сила, способная отнимать и создавать жизнь. Сила, что могла возводить горы и вспенивать океаны. Безграничные знания, ответы на любые вопросы, кроме единственного… И множество иных существ, жителей Междумирья, что одну часть владыки звали братом, а над другой лишь смеялись, посылая проклятья.

– Нет. – Владыка покачал головой. – Я хочу иного. Я закончу сам себя. Искореню в себе то, что смертно, и возведу в абсолют то, что вечно. Ты поможешь мне, знахарь?

– Нет. Я не знаю, как тебе помочь! – То Кан не мог врать, но слова его сочились презрением. – А если бы знал, то всё равно отказался бы. Лучше умереть, чем помогать самозванцу.

«Я исполню твоё желание, – подумал господин, – и уберегу себя и других от тех опасных знаний, что в тебе оставил некогда мой зов».

– Твоё имя Лапа, верно? – обратился владыка к пуме.

– Да, господин, – кошачья царица кивнула.

– Лапа, убей То Кана. Только быстро. – Пальцем он указал на знахаря.

На лице старика моргнул ужас, а затем – облегчение. Теперь ему не придётся разбираться со своей ошибкой. Пусть часть секретов живого и мёртвого он заберёт с собой.

Повелитель, в отличие от своей дикой свиты, не отвернулся от казни: желал разглядеть всё пиршество зверя. Безумный знахарь не успел взвизгнуть, как шея его в пасти сильной сломалась, и жизнь покинула дряхлое тело. Быстрая смерть – единственная благодарность, на которую был способен владыка своему проводнику в мир живых.

– Слушайте меня, моя преданная свита, мои братья и сёстры, – воззвал повелитель к своим слугам. – Мы окружены глупцами и океанами. Мы должны покинуть остров и направиться туда, где я смогу достигнуть пика своих сил. Пойдёте за мной – и я разделю эту силу с вами. Останетесь – и сможете дожить в покое собственные жизни. Даю слово.

Лапа отвлеклась от покойника и воскликнула:

– Я пойду с вами, мой господин! – Дрожь в голосе прорвалась через ледяную стену напускного спокойствия. – Сквозь волны, под солнцами и звёздами, над упокоенными вашими врагами!

И встала кошачья царица возле господина. Тот был несколько удивлён столь красивым словам.

– Я буду наблюдать с неба за вашим шествием! – Гадкий Клюв расправил крылья и сблизился с господином.

– Я пойду впереди вас, – заявил Зубы, – и прогрызу любого, кто встанет на нашем пути.

– Если я смогу помочь… – неохотно растянулся на земле Хвост, – я буду счастлив последовать за вами, господин. – Он взвился возле ног своего повелителя.

Белое Ухо ещё слышал, как душа То Кана отделяется от тела. Смерть старика не давала ему покоя, ужас не звенел, а гремел внутри пушистой головы. Бам, бам, бам – безостановочный, беспорядочный грохот, перебивающий стук сердца. Идти с господином – великая честь для такого ничтожного труса, смерть рядом с ним, ради него – это смерть благородная. Белое Ухо посмотрел на свои крохотные лапки, что не могли удержать даже самого маленького осколка бога. Зачем повелителю такой жалкий слуга?

– А, – кролик повернул голову, – а ч-что думаешь ты, Небесные К-Корни? – слушатель сил перевёл внимание собравшихся на одиночку. – Ты п-пойдёшь за г-г-господином?

Услышав своё имя, Небесные Корни отвлёкся от великих дум. Зов в его голове стих, глас бога больше не беспокоил оленя. Корни снова обрёл свободу, теперь неподвластный воле мертвеца, и мог более здраво мыслить. Беспристрастно он воззрел на то, что сотворилось на месте регулярных собраний. Посмотрел на останки дуба, на кровавую тропу, тянувшуюся от То Кана до Лапы. Наконец, они с господином встретились взглядами.

Небесные Корни прочёл молодого властителя, как утреннюю росу. Понял, что держит его среди лесного народа, своих названых братьев и сестёр. Осознал тот путь, простирающийся над костями, тянущийся не за один горизонт. Старик был прав: это не беспристрастный бог, но и не смертный человек. Жажда обрести хотя бы часть сил, что ему не принадлежат, превратит владыку в холодную, жестокую кару, которая обрушится на этот мир очень скоро. И хоть идея его обречена на провал, каждая попытка будет стоить множества жизней. К зверям, подвластны зову, явился не их справедливый создатель, а могущественный деспот. Небесные Корни наконец молвил:

– Я не пойду за тобой, безымянный. Сегодня я останусь лишь затем, чтобы после вечно преследовать тебя, пока ты не умрёшь.

Звери уставились на оленя. Кто-то скривил морду в презрительном гневе, показав зубы, кто-то неодобрительно фыркнул, но не решался отвести взгляд. Лицо владыки помрачнело: только что его решимость сыграла с ним злую шутку. Первым молвил Зубы.

– Да как ты смеешь, рогатый? – крыс было подался вперёд, да попятился лишь от одного удара копытом о землю. – С ума сошёл?

– Он – не один из нас. – Небесные Корни прищурился. – Не один из богов, не один из двуногих. Он – чужой, во многих смыслах, может, даже во всех. – Он говорил громко и чётко, косясь на обнажённые когти Лапы. – Старик был прав: мы ошиблись. Тот, кто стоит перед вами, – не наш господин, а лишь его кривое подобие. И вы смело пойдёте за плодом собственного обмана? Скажи им, фальшивый бог, – рогами он кивнул на повелителя, – чего ты на самом деле желаешь?

Владыка молчал: не знал, что ответить. Желания ему ещё были недоступны, и лишь цели беспокоили его пробуждённый разум. Цель очевидна: обрести свободу, вернуть силу… Сбросить оковы острова, перебраться на большую землю, но что после? Найдётся ли та мечта, за которую можно будет пустить кровь – свою и чужую?

– Посмотрите на него, – продолжил олень, – взгляните в эту смятенную, но отравленную человеческим душу. Впереди его ждут мёртвые, сотни, тысячи. Вашими зубами и зубами таких же рабов он будет резать, ломать и толочь всё, что попадётся. Он – не создатель, а лишь разрушитель.

Господин слушал оленя, не решаясь перебивать. Небесные Корни явно знал больше, чем следовало бы, и правильнее будет убить его на месте, здесь и сейчас. Лапа оскалилась:

– Только скажите, и он – покойник.

«Если моё слово не будет иметь веса, – подумал повелитель, – среди свиты не останется ко мне доверия. Буду я просто лживым двуногим».

– Прежде чем я отпущу тебя, – наконец молвил властитель, – скажи мне: а чего хочешь ты? Неужели ты не жаждешь обрести свободу, разделив со мной путь? Или та цепь, на которой ты сидишь, – и есть свобода?

– Я снова свободен, – гордо ответил Небесные Корни. – Под ногами моими – земля, что кормит и поит меня. Небо, которого я касаюсь рогами, роняет капли дождя, даруя жизнь и размывая смерть. Мир, частью которого я сам являюсь, защищает меня. Я – чистота, что ты не запятнаешь. Я – звено множества цепей, коих тебе не разорвать.

– И ты действительно думаешь, что одолеешь меня?

– Я или иной – тебя одолеют. Запомни мои слова, тень бога. В последнюю нашу встречу ты сам будешь молить меня о смерти. Ведь существование твоё не может иметь того конца, что ты возжелаешь. Когда ты потеряешь всех своих слуг, когда мир содрогнётся от твоих деяний, мы встретимся в последний раз.

Господин молчал. Небесные Корни взглянул на поддельное божество, легко поклонился тем, кого нехотя звал товарищами, развернулся и побежал навстречу ветрам. Лапа, не дождавшись приказа, сорвалась за ним, но владыка одним лишь взглядом приковал её к месту.

– Пусть идёт, – сказал он.

– Но ведь… – кошачья царица была в смятении, – а как же…

– Я дал слово, что не стану препятствовать. – И вновь господин пожалел о собственном обещании. – Я всегда держу своё слово, запомните это. К тому же… – он коснулся сморщенного лба, – теперь мне есть над чем подумать. Время покажет, насколько правдивы твои слова, – обратился он к удаляющемуся цокоту копыт в лесной чаще.

– Так что, Ушко… – Хвост ползал вокруг кролика, и каждое кольцо чешуйчатой спирали было ýже предыдущего, – тоже хочешь сбежать?

– Н-нет! – он замотал головой. – Я, я останусь. Буду слышать всё, что говорят о господине. Б-буду знать наперёд, в ком теплится вера, а в ком растёт ненависть к вам, о великий. Сердца не врут.

– А Небесные Корни врал, прежде чем уйти? – поинтересовался господин у дрожащего слуги.

– Он был искренен с вами, о великий.

Не успел владыка вновь нырнуть в раздумья, как краем глаза увидел тёмный силуэт, что приближался к нему и его свите. Властитель быстро обернулся, уже держа в руках ритуальный кинжал, но фигура всё так же медленно шла, оставаясь где-то на периферии. Слуги ощущали присутствие незваного гостя: Лапа зарычала, обнажая клыки и когти, пока остальные с визгом, шипением и писком попрятались за спину господина.

– Трусы! – воскликнула Лапа, встав между владыкой и неизвестной угрозой. – Бестолковые трусы!

– Не вини их, – негромко сказал повелитель. – Их страх естественен. Природой им велено бояться приближающейся смерти.

Он смог увидеть локон седых волос, покинувших балахон, а после почувствовал дыхание холодное, как злая зима, и бесстрастное, как настигнувший моряка шторм. Он не слышал её голос, но мог разобрать слова:

– Приветствую тебя, незнакомец. Хотя незнакомец ли?

– Здравствуй, о Смерть, – господин кивнул гостье.

Он пытался разглядеть богиню, что отделяет вечную душу от временной плоти, но образ её ускользал в самый последний момент.

– Зачем ты хочешь увидеть меня? – спросила она. – Я здесь не за тобой.

Смерть прошла мимо повелителя, желая лишь забрать То Кана. Господин не рискнул обернуться. Лапа, до конца почуяв присутствие Той, Что Забирает, прижалась к ногам властителя: холод тысячи тысяч покойников коснулся её сквозь шерсть и толстую шкуру.

– Ты пугаешь мою свиту, Смерть. Поторапливайся! – сказал он едва ли приказным тоном.

– Не стоит торопить меня, – владыка не позволил себе вздрогнуть от тихой нотки раздражения в голосе Смерти, – я почти закончила.

Когда-то повелитель тоже был могуществен. Он шествовал среди живых и мёртвых, вершил их судьбы. На заре времён он вдохнул жизнь в камень, что дрейфовал в океане. «Тень бога», – слова Небесных Корней болезненно коснулись памяти владыки, оставив в ней глубокий шрам. Этот шрам с владыкой надолго.

– Могу ли я звать тебя сестрой, о Смерть?

Кажется, Смерть улыбнулась такому глупому вопросу.

– Так я не ошиблась. – Холодная Госпожа не спешила отвечать. – Я знала, что мёртвые боги менее охотно принимают собственный финал. Их лица проступают сквозь занавес, не желая прощаться со сценой… Но всё же тебе удалось найти путь назад, хоть и был он извилист и опасен. Слышишь ли ты меня сквозь сей живой тотем? Помнишь ли своих сыновей? Рад ли ты тому, что вернулся в таком виде, Богкар Хар?

Это не его имя. Так звали предка, предшественника, предтечу – но не самого владыку. И всё же что-то отозвалось внутри души повелителя и тут же осело жгучим желанием, осязаемым и плотным. Таким, за которое можно ухватиться и прижать к себе, чтобы было ради чего проживать день ото дня.

– Смогу ли я стать богом? – спросил он.

Смерть не ответила. Она растворилась, оставив недоумевающего господина, его животную свиту и хладное тело на багряной траве. Звери очнулись от цепей страха, чувства возвращались к ним. Зубы завопил:

– Это была Сама Седая Смерть, да?! Та, Что Забирает?!

– Верно, – спокойно ответил владыка.

– Кошмар, – сказала Лапа, принюхиваясь к мёртвому старику. – Должно быть, вы привлекли её внимание своим явлением, господин.

– Пока что оставьте эти титулы. – Он поднял ножны и спрятал в них кинжал. – Я не заслуживаю их.

– Тогда как же к вам обращаться? – в недоумении спросил Клюв.

Безымянный поднял голову. Небо было абсолютно чистым. Лишь единственное облачко решилось пересечь это бескрайний розовый луг. Совсем скоро там засияют миллионы звёзд, и три луны встанут во главе ночи.

– Сеншу Хар, – ответил полубог. – Таково отныне моё имя.

– «Второе Сердце» на языке двуногих, – поспешил отметить Гадкий Клюв. – Достойное имя.

– Каковы будут ваши приказы, Сеншу Хар? – спросила Лапа.

Идеи роем облепили новообретённое желание. Они копошились и жужжали, не давая разглядеть каждое в отдельности. Сеншу Хар взглянул на следы кинжала на земле. Те складывались в слова злые, и несколько знаков были незнакомы Сеншу. Полубог пустил в рой руку – и достал идею, что можно было обратить в явь, вновь надругавшись над мирозданием.

– Души ваши – пленники сильных, но обречённых тел, – озвучил Сеншу Хар. – Я изменю это.

Зубы вздрогнул. Действительно: как он, да и все остальные, уберегут господина от опасностей. Целый мир обратится врагом, а Холодная Госпожа заберёт их если не после ожесточённого боя, так просто немного погодя. Время – самый преданный союзник смерти.

– Кто-нибудь помнит, что чертил безумец на коре дуба? – спросил Сеншу. – Какие слова шептал ветер, принося весть о моём появлении?

– Я помню, помню. – Гадкий Клюв подлетел на плечо Хара, голос птицы тихо задрожал возле уха. – Я чётко припоминаю всё, что делал То Кан. А ещё знаю, что старик записи вёл.

– Тогда воспользуемся твоими знаниями. Найдите древо, молодое и глупое. Возле корней закопайте покойника. А ты, – обратился Хар к Лапе, – знаешь, где ближайшая деревня?

– Да.

– Приди туда ночью. Принеси мне тело, не больше одного, здоровое, крепкое. Живое или мёртвое, частями или целиком – неважно. Главное – бесшумно.

– Хорошо, владыка. – Стража не поспела привыкнуть к имени своего господина.

– А ты, Зубы, – Хар наклонился к крысе, – найди то, что осталось от Воя. И принеси ко мне.

– Зачем?

Хар вновь возложил ладонь на крысиную голову. Пальцы его были холодны и чуть дрожали.

– Ведаешь ли ты, как достигнуть великих знаний? – спросил он Зубов.

– Как же? – выдавил из себя испуганный крыс.

– Пробовать то, что не пробовали до тебя.

Впервые за всё своё существование Сеншу Хар улыбнулся. Улыбка эта, громадная и жёсткая, испугала не только Зубов, но и всю остальную свиту. Так довольно скалится пламя, завидев соломенную крышу дома.

Сеншу Хар более не молчал, и каждое слово его ловили, прятали и хранили при себе преданные слуги. Владыка приказывал, свита спешила исполнять. Полубог шептал то, что человек не осмелится подумать ещё много лет. Сама Седая Смерть с неподдельным любопытством наблюдала за тем, как тень бога чужими лапами, когтями и зубами приближалась к несбыточной мечте.

В течение недели, следующей после явления Сеншу Хара, в деревеньке, что звалась «пляшущей у дуба», начали исчезать люди. Пять человек пропали бесследно, растворяясь во мраке, ночь за ночью. Путь дикого зверя, что тянулся от места последнего похищения, вел в лес, где росло святое древо. Несколько мужчин, вооружённых топорами да серпами, пустились за тварью.

Перепуганные жители застали дуб осквернённым, изуродованным, мёртвым. В лесу было ещё несколько таких деревьев – чудовищных сосудов, содержимое которых уже ушло босыми ногами невесть куда. Будто страшное проклятье сорвалось со страниц книги безумного старика, что семь лет назад покинул деревню и скрылся. Неизвестно, когда и как пропали и его записи.

Спустя много лет после явления Хара на остров, что звался Тонущим Камнем, ступил сапог отважного картографа по имени Кертуччи. Он прибыл сюда по приказу своего вождя, что в будущем станет первым королём на Эпилоге. Путешествие подходило к концу, и множество невзгод произошло с командой Кертуччи за время странствий. Тонущий Камень был завершающей точкой в их сложном маршруте, после которой корабль направится домой.

В шатре, разбитом на песчаном берегу, картограф заканчивал свою работу. На пергаменте Кертуччи пером излагал суть острова: сокрытую от чужаков культуру местных племён, крайне недоверчивых его членов, богатую флору и фауну. «Быть может, стоило явиться сюда с сотней-другой воинов?» – подумал Кертуччи, припоминая отлитые из золота ритуальные инструменты.

– Грабежи – дело неблагородное, конечно, но прибыльное, – полушёпотом сказал он сам себе.

– Кертуччи! – в шатёр влетел матрос, ведя за собой неизвестного. – Тут местный пацан наших ребят донимал. Говорит, что ему и его семье нужно перебраться на большую землю.

Кертуччи будто очнулся. Местные жители не хотели общаться за скромные дары с континента, будь то пустые кувшины или грязные шелка.

– «Говорит»? Полагаю, и наш язык ему понятен, – он заглянул матросу за плечо в попытках узнать гостя. – Любопытно. В любом случае мы не берём попутчиков.

– Он может хорошо заплатить. Очень хорошо, – добавил моряк тихо.

Матрос легонько толкнул неизвестного к Кертуччи. То был невысокий местный парень, одетый в племенные тряпки из шкур и перьев. Он протянул Кертуччи монету.

– И что же это… – картограф пригляделся, – о!

Лучик солнца пробился сквозь стенку штопаного шатра и моргнул в протянутой ладони. Хоть монета была грязной и грубой, форма не могла перекрыть содержание: великое, чистое, прекрасное золото. Кертуччи более не обращал внимания ни на оттопыренные уши мальчика, ни на его странный холодный взгляд, ни на алую кожу. Картограф не мог оторваться от очень дорогого солнышка в маленьких ручках. Привезти сундучок таких вождю или оставить себе – одна сплошная выгода. «Можно, конечно, ограбить этих ребят, – прикинул картограф, – но вдруг получится разузнать побольше об этом острове?»

– Сколько у тебя такого добра? – спросил Кертуччи, с трудом оторвав взгляд от будто зачарованной монеты.

– М-м-много, – запинаясь, ответил юноша.

– Тогда решено. – Картограф быстро выхватил золото из рук мальчишки. – Завтра на рассвете мы отплываем. Путь далёкий, так что наберите провизии. Сколько вас будет?

– С-семеро.

На следующее утро корабль Кертуччи покинул остров. Помимо экипажа на борту разместилась большая, но не слишком дружная семья островитян. Они вели себя при чужаках тихо, почти не общались с матросами, которым было дело лишь до полных карманов. Только мальчик с большими ушами готов был отвечать на вопросы картографа. Он рассказывал Кертуччи одну и ту же легенду частями, разделёнными друг от друга, что-то умалчивал, где-то додумывал или давал додумать, пока Кертуччи записывал каждое его слово. Вы эту легенду уже знаете.

Одной ночью трёхлунной, когда уже виднелись на горизонте сквозь туманы земли Эпилога, внезапно свет высокий встал, как в полдень. Ослепительная вспышка разгневала океаны, и те вскипели. Ветрами страшными ярость стихии шла за кораблём.

Островитяне с ужасом смотрели на горизонт: их взгляд шёл мимо человечьего испуга, мимо высоких волн и мимо молний, нитями сшивающих чёрные небо и воду. Они увидели в этой вспышке проклятой потерю невосполнимую, горе такое, что требует расплаты. Они видели кошмар сквозь слёзы, и даже мёртвый волк завыл по-волчьи сквозь человечью грудь.

Уничтожен Урзал Богк. Из мира вычеркнут рукою божьей.

– Кто бы ни сделал это… – шипел убитый горем владыка. Сейчас он последних братьев и сестёр не мог утешить: в океанах гневных погибнут все, если не принять мер.

Сеншу взял кинжал То Кана и в чистом отражении на колдуновом железе увидел по-человечески гневливые глаза свои. Хар высек на мачте скрипящей слово чужое, с древом силой поделился, кровью своей окропил он паруса. Перепуганным матросам он приказал заместо Кертуччи:

– Доберитесь до большой земли! Чего б ни стоило! – и смотрел он прямо в человечью душу.

И не мог Алый владыка отпустить кинжал. Он в мыслях складывал то, что про этот мир знает. Он вспомнил меч, пришедший на воде солёной, из Гибели Драконьей скованный. Меч, что смог убить его.

«Убить бога», – подумал Сеншу Хар и с трудом улыбнулся шторму.

Примечания

1

Биланх, как продолжение хаоса великой пустоты, не имеет ни пола, ни числа. Обращаться велено к Биланх так, как требует в моменте внутренняя пустота человека.

Content

Данила Ромах
Разбитая наковальня

Разбитая наковальня

Вступление

ЗАНЬ: часть первая

ЗАНЬ: часть вторая

ЛЕННА: часть первая

ЛЕННА: часть вторая

ИГНА: часть первая

ИГНА: часть вторая

ИГНА: часть третья

ИГНА: часть четвёртая

Заключение

Леннины записки

Вступление

Ход времени

Мир

Драконы

Драконья гибель

Междумирье, боги и иже с ними

Демоны, одержимые и великаны

Тысяча лет рабства

Опалённые и первые

Сиим

Королевство и соседи

Колдунство и след его

Бессмертные, их причуды и обычаи

Некрополи. Совсем немного про земли за злыми океанами

Злые океаны

Алый человек и его свита

Мёртвый бог

Легенда острова Урзал Богк

Дикая свита

Примечания