Рене Розен

Светские манеры

Renee Rosen

SOCIAL GRACES

Публикуется с разрешения Berkley, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of PenguinRandom House LLC.

© Renée Rosen, 2021

© Новоселецкая И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

«Молитесь Богу. Она вам поможет».

Альва Вандербильт

Генеалогическое древо семьи Астор

Генеалогическое древо семьи Вандербильт

Пролог

Светская хроника

1876 г.

Нас называют «прекрасный пол». В равной степени лестное и раздражающее определение. Утонченные, хрупкие, слабые создания. Да будет вам! Если на мужчине туго затянуть корсет, ужав его талию на четыре дюйма, он при первом же вздохе упадет в обморок. Что уж говорить про муки деторождения? Прекрасный пол, изящные турнюры.

Мы – жены и дочери богатых людей, хотя состояния наших семейств имеют недавнее происхождение. Еще одно-два поколения назад наши матери и бабушки стряпали на дровяных кухонных плитах, штопали носки, вязали шерстяные одеяла. Наши отцы и деды в большинстве своем трудились в поте лица, занимаясь законным ремеслом, – хотя кто-то, возможно, не брезговал использовать в своих интересах обстоятельства, сложившиеся после войны между Севером и Югом. Так сказать, «наживались на войне», как говорят многие. А, по нашему мнению, просто «пользовались моментом».

Мы – нувориши. Новые богатеи. В противовес традиционной нью-йоркской финансовой аристократии. Извечные враги никербокеров – несносных снобов, вызывающих всеобщую зависть.[1]

Соперничая со старой гвардией, мы, как и они, свои календари подстраиваем под два светских сезона: зимний и ньюпортский. Зимний сезон проходит на Манхэттене и длится всего лишь три месяца. На светских мероприятиях, которые начинаются в ноябре, те из нас, кто впервые выходит в свет, предстают во всей своей красе в надежде подцепить мужей. Джентльменам, которые ищут жен, все равно, сколь бегло мы изъясняемся на пяти иностранных языках или вообще таковых не знаем. В принципе, некоторых больше устраивает последнее. Им не важно, что мы учились во Франции, музицируем на арфе и фортепиано, прекрасно танцуем. Для этих соискателей главное, чтобы за потенциальной невестой приданое дали посолиднее и она могла похвастать лебединой шеей и огромными выразительными глазами – обычно этот эффект достигается с помощью капель из сока ягод белладонны. Слава богу, к началу первого вальса слезоотделение и жжение в глазах проходит и к нам обычно возвращается нормальное зрение.

Те из нас, кто уже замужем, спокойны и даже, пожалуй, немного кичатся собой. Пусть мы не сидим за письменными столами из красного дерева и не занимаем высокие посты в крупных корпорациях, но мы все равно зарабатываем валюту – валюту другого типа. Светскую валюту. Это – наше золото. Платежное средство – за более значимые приглашения, за более высокий статус, за более широкое влияние.

Богатство налагает определенные обязательства, и нужно привыкнуть их исполнять, о чем тебя никто не предупреждает, когда ты впервые становишься состоятельной. День богатой дамы протекает в своеобразном ритме, подчинен установленному распорядку, в котором нет места спонтанности и отклонениям. Мы усваиваем, что всё делается по предписанным правилам – и под «всё» подразумевается любое действие, любой шаг: как одеваться, как сидеть, как и что есть, как приветствовать джентльмена на улице и т. д. Это – цена, которую мы платим за то, чтобы сохранить свое влияние.

Скажете: тоска? Ничего подобного. Наша жизнь наполнена всяческими удобствами, какие только душа желает. Ливрейные лакеи, гардеробные, забитые новинками французской моды. Благодаря камеристкам в наших шифоньерах каждая вещь на своем месте: шляпки лежат страусиными перьями и эгретками наружу; утренние туалеты отделены от дневных и тех, что мы надеваем на чаепитие. В стенных шкафах из кедра – складные саквояжи с бальными платьями, оберегающие от порчи ткани и изящную отделку из бус; сами наряды переложены папиросной бумагой и духами-саше, точно так, как они были упакованы при доставке из Парижа, откуда они прибыли без единой мятой складочки.

Конечно, ни один предмет одежды и даже ни одна пара лайковых перчаток не принадлежит непосредственно нам. Все это – собственность наших мужей. Равно как и мы сами. С их милостивого позволения мы предаемся удовольствиям. И еще как предаемся! Мы бросаемся в бой. Пируем на банкетах из девяти блюд, танцуем до рассвета, продолжая кружиться и по возвращении домой. А, может, это просто комната кружится перед глазами от того, что мы перепили шампанского. В наших светских календарях каждый день расписан по минутам. Днем мы посещаем обеды, чаепития и сольные концерты; вечерами – приемы, званые ужины и балы. И, конечно, вечер понедельника – неизменно самый особенный.

В понедельник вечером мы идем в оперу. Мы надеваем наши лучшие туалеты и драгоценности. Нас сопровождают мужья, отцы или поклонники, а также суровые пожилые компаньонки, зорко следящие за тем, чтобы, не дай бог, мы с кем-нибудь не соприкоснулись руками или не допустили еще какую непристойность.

По снегу, присыпанному угольной пылью и сажей, мы пробираемся к конным экипажам, которые доставят нас в Музыкальную академию. Туда мы прибываем ровно через десять минут, после того как в половине девятого открываются двери зала. Оркестр уже исполняет увертюру, но это не имеет значения. В оперу мы ходим не музыку слушать. Боже упаси. Многие из нас оперу вообще не любят. Однако мы исправно посещаем Музыкальную академию, потому что так принято в обществе. Наше присутствие там – это часть игры. А мы намерены принимать в ней участие. И победить. В конечном итоге.[2]

Наши места – в партере, где сидят все, кому средства позволяют приобрести билет. На первый взгляд, пурпурно-золотой зал – само воплощение роскоши. И лишь по более пристальном рассмотрении мы замечаем истертость ковров, трещины в штукатурке и облупливающуюся краску. Театр вмещает 4000 тысячи зрителей, и, будьте уверены, к концу второго акта, когда появляется самый почетный гость Академии, вы не увидите ни одного свободного кресла. Под оркестровое крещендо она входит в обитую бархатом ложу на балконе, расположенном высоко над нами, и мы все разом оборачиваемся к ней с задранными головами, словно цветы, тянущиеся к солнцу.

И нашим взорам предстает она – Каролина Уэбстер Шермерхорн Астор. Миссис Астор.

Пока наши предки ждали благоприятного случая в Европе, ее прародители – первые голландские переселенцы, прибывшие в Нью-Йорк, – уже ходили по этим самым улицам. А значит, миссис Астор из никербокеров, представляет элиту американского высшего общества.

Мы всегда с нетерпением ждем антракта, тяжело ведь подолгу сидеть в креслах: старые пружины врезаются в мягкое место. И пока аристократия выстраивается в очередь у ложи миссис Астор, чтобы засвидетельствовать свое почтение правящей королеве, мы толпимся в фойе – разминаем ноги, общаясь между собой. Рабы привычки, мы будем беседовать о том же, о чем говорили в прошлый понедельник, и в позапрошлый. Пенелопа Истон заметит, что, если бы исполняли Вагнера, сейчас еще шел бы второй акт, а Мэйми Фиш сообщит, что ее любимый музыкальный инструмент – расческа. Сюрпризов ждать не приходится.

Однако сегодня вечером после того, как в третьем акте Фауст соблазнил Маргариту, мы все в унисон вскидываем лорнеты. В партере, через проход, шурша платьем из золотой парчи с отделкой из серебристого тюля, появляется Альва Смит. Ой, простите. Альва Вандербильт. Новоявленную миссис Вандербильт сопровождает супруг – красавец-мужчина. Ее голову с ярко-рыжими волосами венчает тиара, шею обвивает жемчужное ожерелье, которое, по слухам, некогда принадлежало самой Екатерине Великой. Корсаж переливается бриллиантами, в ушах сверкают бриллиантовые серьги, руки поверх тонких перчаток украшают с полдесятка браслетов. Если бы возможно было нарядиться в оперу слишком пышно, это был бы тот самый случай.

Для многих спектакль – более интересное зрелище, и большинство глаз снова обращаются на сцену, но те из нас, кто все еще наблюдает за Альвой Вандербильт, становятся свидетелями – на несколько секунд – ее вопиющего поступка. Она обращает взор на балкон, где восседает миссис Астор, и, глядя прямо на гранд-даму, улыбается. Внезапно гремят цимбалы и литавры, и нас на мгновение охватывает страх, что это миссис Астор выплескивает свой гнев. Но потом вступают флейты, скрипки и другие инструменты, вновь привлекая наше внимание к сцене, и мы, успокоенные, готовимся слушать последний акт.

И лишь гораздо позже, когда луна, выскользнув из-за облаков, насылает предрассветные тени в окна наших спален, выходящие на Пятую авеню, мы сознаем, что произошел некий неуловимый сдвиг. Предвестник перемен. Просто нам пока неведомо, что это могут быть за перемены.

Светские сезоны

1876–1878 гг.

Глава 1

Каролина Ньюпорт

Каролина обдумывала полученное известие, хотя, в общем-то, все было предельно ясно. Уже ныла голова. Боль начиналась за левым глазом и, крепчая, распространялась к груди. Точнее, к сердцу. Она снова взглянула на строчки, написанные рукой Августы: твоего мужа видели с… Вероятно, ее золовка считала, что поступает по-христиански. В сущности, для Каролины это не должно было стать сюрпризом. Да она и не удивилась. Муж Каролины делал, что хотел и с кем хотел, а она молчала, мирилась, терпела. А что еще ей оставалось? Каролина разорвала письмо на две части, потом на четыре, потом на восемь, и продолжала его рвать и рвать, пока не превратила неверность Уильяма в конфетти.

Выбросив клочки изодранной бумаги, она прошла из спальни на террасу, с которой открывался вид на скалы и Атлантику. Ее обволакивало тепло, поднимавшееся от нагретого солнцем мрамора. Пальцами касаясь балюстрады, она стояла и смотрела на океан. К берегу неслись огромные волны. Они разбивались о скалы, и шлейф морской пены, в который они превращались, снова поглощал прибой. Начинался прилив. Волны бежали быстрее, набирая мощь, и Каролина чувствовала, как в ней тоже зреет душевный подъем. Еще не так давно она была раздавлена изменами Уильяма, мучилась от жалости к себе, по нескольку дней не вставала с постели. Однако вот она, по-прежнему на ногах, не сломлена. Да, голова болит, сердце колет, но она не теряет присутствия духа. Это она уже проходила. Никуда он от нее не денется.

Мудрость – единственное преимущество надвигающейся старости, компенсация за мелкие морщинки вокруг глаз и губ. Подобно волне, что растет, достигает предельной высоты и обрушается, Каролина Астор в свои сорок шесть лет находилась на пике зрелости. Все минувшие годы она не щадила себя и теперь наконец пребывала на гребне успеха. Долго ли ей удастся сохранять свое могущество? Трудно сказать. Она не хотела думать ни об этом, ни о том, что ее ждет, когда жизненные силы иссякнут и она утратит свою значимость. А это было неизбежно. Рано или поздно так случалось со всеми. Казалось бы, старшее поколение дóлжно почитать, перенимать у него знания и опыт, а стариков вместо этого задвигали в угол, где они доживали свой век, позабытые и невидимые для тех, кому пришло время занять их место. Но пока, разумеется, Каролина находилась на вершине славы. Она давно избавилась от неверия в собственные силы, не стыдилась своего положения. Жалела только о том, что нельзя остановить время, навсегда закрепить за собой статус непререкаемого авторитета.

Да, Уильям слыл волокитой, и, если Августе было известно о его последнем увлечении, значит, об этом уже судачил весь свет. К чему, к чему, но к сплетням Каролина питала самое стойкое отвращение. Она представила, как матроны, прогуливаясь по Бельвю-авеню, говорят: Не будь она аристократкой, он никогда бы на ней не женился.

Уильям Бэкхаус Астор-младший уже лысел, но все еще оставался видным мужчиной. У него были большие карие глаза и пушистые усы в форме подковы, привлекавшие внимание к ямочке на его подбородке. Каролина, унаследовавшая от деда массивный подбородок и округлый нос, не обманывалась насчет своей внешности: красотой она не блистала. Однако те светские дамы, что перемывали ей косточки, пребывали в неведении относительно главного: сколько бы женщин ни возбуждали интерес ее мужа, со сколькими бы он ни вступал в любовную связь, Уильям всегда возвращался к жене. Всякий раз. Неизменно.

Она услышала шаги и, обернувшись, увидела в своей спальне Эмили. Вид у той был сконфуженный и даже оробевший. Буквально минуту назад странный шум в коридоре вывел Каролину из раздумий и заставил забыть про головную боль и причины, которые ее вызвали.

– В чем дело? Что случилось?

– Ничего, – ответила Эмили. Ее рука сама собой взметнулась к ожерелью на шее, пальцы ощупывали каждый хризолит, каждый изумруд. Зная Эмили, Каролина сразу поняла, что дочь мысленно пересчитывает драгоценные камни. У кого-то весь мир укладывался в слова или краски, может быть, в звуки музыки. Эмили воспринимала окружающее через числа. Например, глядя на колесо, считала спицы. Любой букет в ее сознании разделялся на количество цветов, а порой – и лепестков. Незадолго до того, как ей исполнилось два года, она научилась считать до пяти, поднимая по одному пальцу. Цифры никогда не лгали, никогда не менялись. Их безусловность вселяла в нее уверенность. – Мне нужно поговорить с тобой о предстоящем приеме. – Словно призывая на помощь все свое мужество, Эмили сделала глубокий вдох, отчего плечи ее приподнялись. – Мне бы очень хотелось, чтобы мистер Джеймс Ван Ален тоже получил на него приглашение.

– Понятно. – Головная боль вернулась. Каролина остановилась перед застекленным шкафчиком с антикварными вещицами и, обдумывая ответ, принялась переставлять коллекционные бронзовые фигурки. Эмили, самой старшей из ее детей, было двадцать два года, и Каролине не терпелось выдать ее замуж, но только, разумеется, не за Джеймса Ван Алена.

– Я хотела бы его пригласить, – настаивала Эмили.

– Что ж. – Каролина поставила на полку одну из статуэток. Она опасалась, что отклонив просьбу дочери, она тем самым лишь подтолкнет Эмили в объятия Ван Алена. – Пожалуй, мы могли бы принять еще одного гостя.

– И…

– И?

– Я… мне бы хотелось, чтобы господину Ван Алену отвели место за нашим столом. – Эмили кивнула, словно подбадривая себя: «Ну вот, сказала-таки», и снова затеребила свое ожерелье.

Каролина рассмеялась, хотя ей вовсе не было смешно.

– О, боюсь, это абсолютно неприемлемо. Посадив мистера Ван Алена за один стол с нами, мы введем общество в заблуждение. Все решат, что твое сердце занято.

– Но оно занято, мама. Занято.

– Только бабушке этого не говори, прошу тебя. Ее удар хватит. – У самой Каролины тоже сдавило сердце. Джеймс Ван Ален был для Эмили совершенно неподходящей партией, так же, как в пору юности самой Каролины для нее оказался неподходящей партией Хорас Уэллсби. Мать Каролины запретила ей встречаться с ним, и разговор на том был окончен. Каролина не выразила протеста, не потребовала объяснений. Пойти против воли матери было сродни преступлению. Но Эмили не была столь покорна. Каролина вполне допускала, что та начнет украдкой бегать на свидания к Ван Алену и тайком писать ему любовные письма. Она не хотела ставить дочь в такое положение, когда Эмили будет вынуждена лгать. В принципе, было бы лучше, если бы Эмили вовсе не увлекалась Ван Аленом.

– Ох, Эмили, – вздохнула Каролина. Джеймс Ван Ален был вдовцом. Ему бы впору оплакивать жену, скончавшуюся меньше года назад, а не женщину другую обхаживать. Она хотела сказать дочери, что он человек не самого благородного происхождения. Что Ван Ален-старший, даром что бригадный генерал, вложил немалые деньги в строительство Иллинойской центральной железной дороги и недоплачивал рабочим. Что Джеймс Ван Ален слыл всеобщим посмешищем, поскольку, проучившись год в Оксфорде, по возвращении в Штаты стал имитировать британский акцент и носить монокль с простым стеклом вместо линзы.

Ей многое хотелось сказать дочери, но она взяла Эмили за руку, усадила ее на кровать и сама села рядом.

– Девочка моя родная, не спеши. Джеймс Ван Ален не единственный мужчина на свете. Есть много других, поверь мне.

– Да, но он замечательный. Интересный, образованный, добрый.

– Ты недооцениваешь себя, Эмили. Тебе даны красота и хорошее воспитание. Ты можешь выбрать любого достойного джентльмена.

– Но мне нужен он.

– Это ты сейчас так думаешь. Но на приеме будут несколько славных холостяков. Я пригласила их специально для тебя.

– Лучше познакомь их с Хелен и Шарлоттой.

– Для твоих сестер я пригласила других джентльменов.

– А как же Кэрри? Ей уже пятнадцать. Она достаточно взрослая, чтобы иметь поклонников.

Каролина встала и приподняла лицо Эмили за подбородок, заставляя дочь смотреть ей в глаза.

– Сейчас меня больше заботит твоя судьба. Я готова пригласить твоего мистера Ван Алена при условии, что ты не позволишь ему монополизировать все твое время.

Эмили собралась было сказать что-то еще, но ее перебил Хейд, дворецкий Каролины. Он сообщил, что госпожу желает видеть мистер Уорд Макаллистер.

– Мама, мы с тобой можем договорить после ухода мистера Макаллистера?

– Прости, Эмили, но Джеймс Ван Ален не будет сидеть с нами за одним столом. Это исключено.

Эмили наморщила лоб, ее губы слегка задрожали. Она была на грани слез, но плакать в присутствии Каролины не осмеливалась. Та, по примеру своей матери, дочерей воспитывала сильными личностями, не одобряя никаких проявлений слабости. Эмили метнулась прочь от матери, бормоча:

– …ты не понимаешь…

Каролина пригладила на себе платье. Со своей болью и обидой дочери она разберется позже. Она умела отрешиться от семейных неурядиц, когда того требовали обстоятельства. Некоторые, ошибочно интерпретируя эту черту ее характера, считали Каролину холодной черствой женщиной, хотя на самом деле речь шла о способности в нужный момент собраться и привести в порядок свои мысли. И вот она уже снова та самая миссис Астор, в которой нуждалось общество. Следуя за Хейдом, Каролина спустилась по парадной лестнице. Ступала она, как обычно, медленно, словно несла на плечах груз наследия своих голландских предков.

Уорд Макаллистер, маленький плотный мужчина с заметно выпирающим брюшком и слегка неухоженной козлиной бородкой, ждал ее в гостиной. Несмотря на свою карликовую наружность, Уорд Макаллистер каким-то образом завоевал репутацию законодателя светских манер и этикета, знатока вин, изысканной кухни и организации приема гостей. Вместе с Каролиной он создал элитарное светское общество, которым они вдвоем заправляли столь же эффективно, как Асторы-мужчины своей империей недвижимости.

С Уордом Каролина познакомилась много лет назад, когда он был адвокатом. Причем не самым успешным. В ту пору он недавно вернулся из поездки по Англии и Франции и жаждал внедрить в Америке все, что узнал об этикете и новых веяниях в Старом Свете. На одном из приемов под открытым небом, в Ньюпорте, Каролина заметила, как молодой Уорд выливает напиток из бокала на клумбу хозяйки.

– Вам не нравится шампанское или вы просто помогаете садовнику? – полюбопытствовала она.

– Вообще-то, первое. Если уж подавать шампанское, то никак не дешевое. – В его лице отразился притворный ужас, что заставило ее рассмеяться.

– Позвольте напомнить, – сказала Каролина, зная, что сам он не имеет возможности шиковать, – не все располагают средствами на дорогое шампанское.

– Значит, нужно эти средства изыскать. – Он шутливо вытаращил глаза, покручивая кончик уса.

Спустя годы Уорд Макаллистер так и поступил – изыскал средства, – женившись на богатой женщине. К несчастью, вскоре после свадьбы болезнь приковала его супругу к постели, и Уорду пришлось самостоятельно барахтаться в море светских развлечений. Уильям к Уорду особой симпатии никогда не питал и нередко насмехался над ним, называя его извращенцем.

– Сидит с вами клушками целыми днями, обсуждая сервировку столов и танцевальные па.

– Прошу прощения за вторжение, – начал Уорд, вставая с кресла с тростью в руке, – возникла кризисная ситуация.

– Вот как? – Каролина уловила намек на радостное возбуждение в его полнящемся тревогой голосе. Ее друг, она знала, больше всего на свете любил находиться в эпицентре светских перипетий.

– Мэйми Фиш устраивает рыбный пикник.

– Вечно эта Фиш возникает не вовремя, – отмахнулась Каролина. Мэйми Фиш была из нуворишей, и Каролина глубоко презирала и ее саму, и ей подобных.

– Да будет вам известно, – Уорд тяжело дышал, отчего его жилет трещал по швам – пуговицы вот-вот отлетят, – что она намеренно назначила пикник на тот вечер, на который намечен ваш прием, да-да.

– Да что вы? – Каролина даже обрадовалась этому пустяковому препятствию. Необходимость поработать над чем-то, что-то подкорректировать всегда заставляла ее мобилизоваться. Пусть она не могла ничего поделать относительного самого последнего увлечения ее мужа или негодного вкуса Эмили в выборе мужчин, но она по-прежнему задавала тон в обществе и не допустит, чтобы миссис Стайвезант Фиш перешла ей дорогу.

– Все только и говорят что о пикнике Мэйми. Да-да, – добавил Уорд, повторив свою любимую раззадоривавшую фразу.

– В самом деле? – Каролина прошла через комнату и принялась выравнивать один из цветков каллы в синей вазе из дельфтского фаянса, сильно наклонившийся влево. Ей это не давало покоя с той самой минуты, едва она ступила в гостиную.

– Говорят, у нее будет играть камерный оркестр!

– Хмм. – Рука Каролины застыла на стебле. – Всего лишь камерный? – Она снова опустила цветок в вазу. – Мы пригласим симфонический.

– Симфонический оркестр? – Левая бровь Уорда взлетела вверх.

Каролина дернула за шнурок сонетки, вызывая своего личного секретаря Марию де Бариль. Та появилась в ту же секунду, словно ждала под дверью. Миниатюрная брюнетка с оливковой кожей, она всегда украшала шею затейливыми бусами.

– Мария, нужно внести кое-какие изменения в организацию нашего приема.

– Слушаю вас, мадам. – Секретарь достала ручку и маленький кожаный блокнот, приготовившись записывать.

– Свяжись с Музыкальной академией. Скажи, я прошу, чтобы для моих гостей играл их оркестр и пела Кристина Нильсон.[3]

Уорд с восхищением кивнул ей, и Каролина отвечала ему говорящим взглядом: «А что вы ожидали?». Она входила в совет директоров театра, – равно как и Уорд, – и была знакома с мисс Нильсон, знаменитой шведской певицей.

– А еще, – продолжала Каролина, – скажи повару, что мы расширяем наше меню на несколько блюд. – Она принялась перечислять, загибая пальцы: – Крокеты из омара, Truite Meunière[4] и Crevettes Au Beurre Blanc[5]. Вместо рислинга мы подадим шассань-монраше, и проследи, чтобы дополнительно охладили еще один ящик «Моэт-э-Шандон» 1860 года.

На этот раз обращенный на нее заговорщицкий взгляд Уорда наполнился восторгом, словно он не предвидел, что она решится на такие траты. Но Каролина никогда не скупилась. Это и делало ее той самой миссис Астор. Не всякая хозяйка дома, и уж тем более не Мэйми Фиш, умела принимать гостей с таким размахом, как Каролина. Организацию приемов она возвела в ранг науки. Каролина с ходу могла составить изысканное французское меню вкупе с идеальной винной картой. Она представляла сервировку стола вплоть до мельчайших деталей.

– Какие еще будут указания? – спросила Мария, продолжая черкать в блокноте.

– Да. Обязательно направьте приглашение миссис Стайвезант Фиш.

– Вы приглашаете Мэйми? – в ужасе вскричал Уорд, налегая на трость. – Но Стайвезант Фиш сколотил свое состояние на железных дорогах. Если вы пригласите Мэйми, обратного хода уже не будет. Вы официально откроете ей дорогу в высшее общество.

– Пусть она лучше будет в высшем обществе, чем по другую сторону. Я не желаю нанимать симфонический оркестр Академии и их приму-сопрано каждый раз, когда Мэйми вздумается устроить вечеринку.

Глава 2

Альва

«Первый ежегодный пикник миссис Стайвезант Фиш откладывается до особого уведомления». Альва сидела за столом в малой столовой и рассматривала витиеватый каллиграфический почерк – выпуклые буквы, написанные черными чернилами на плотной писчей бумаге. Она перевернула открытку, словно надеялась на обороте найти объяснение. Это было единственное приличное приглашение за весь ньюпортский сезон, и его только что аннулировали.

Альва бросила записку Мэйми на стол, затем смела ее на пол и побрела по длинному коридору, где висели в ряд портреты – три поколения суровых мужчин, с усами и бакенбардами, из рода Вандербильтов. По мнению Альвы, Вилли Кей, чей портрет висел в конце, был самым красивым из них всех. Пожалуй, самым красивым из всех мужчин, которых она когда-либо встречала.

Она понятия не имела, кто он такой, когда впервые увидела его, издалека, на поле Вестчестерского поло-клуба. Этот вид спорта только-только появился в Штатах, и Альва прежде на его матчах никогда не бывала, правил не понимала, но это было неважно. Атлетически сложенный мужчина с волнистыми темными волосами пленил ее воображение. Скача по полю, он сильным ударом клюшки послал деревянный мяч в ворота соперника. С трибун послышались одобрительные возгласы, и Альва встала, но не для того, чтобы поаплодировать: ей хотелось получше его рассмотреть. Она упросила Консуэло Иснага, свою единственную подругу детства, познакомить ее с ним. С близи он показался ей еще более красивым. Вскоре Альва и сама убедилась, насколько верно выражение «противоположности притягиваются». Она была натурой глубокой, он – легкомысленным. Она была бедна, он – богат. Консуэло невзначай упомянула, что дед Вилли, Командор, был мультимиллионером.

Альва продолжала бродить по коттеджу Вандербильтов (у семьи таких домов было целых три), где они с Вилли жили в период того светского сезона. Ей было непонятно, почему столь роскошный особняк называют коттеджем. Абсурд. Коттедж с девятнадцатью комнатами. Все как одна убраны в различных вариациях тех же сочно-зеленых, бледно-желтых и мягких коричневых тонов, что и комнаты в их городских домах. На мгновение Альва забылась, с восхищением созерцая амарантовую обшивку стен в малой гостиной, люстру с подвесками из флорентийского стекла в столовой, перила лестницы, инкрустированные жемчугом. В распахнутые стеклянные двери струились морской воздух и солнечный свет, омывавший золотистым сиянием гостиную в конце коридора. Альва остановилась и, прислонившись к колонне с каннелюрами, снова задумалась обо всех ньюпортских приемах, на которые ее не пригласили, в том числе на пикник миссис Астор.

Не впервой ей было оставаться «за бортом», но ее это каждый раз заставало врасплох: она вздрагивала, будто прикоснулась к огню. Альва рассчитывала, что бракосочетание с Уильямом Киссамом Вандербильтом решит эту проблему, что деньги его семьи вознесут ее на первую строчку в любом списке гостей. Как выяснилось, она глубоко заблуждалась.

Вилли Кей, как она ласково называла мужа, вместе с Джеймсом Ван Аленом находился на полигоне для стрельбы из лука. Поблизости никого не было, даже прислуги. Стиль жизни Вандербильтов, их вкусы, которые отличало стремление к чрезмерности, для Альвы все еще были относительно внове: за один стул они готовы были отдать сумму, превосходящую годовой доход многих семей. А то и больше. Альву кольнуло чувство вины. Постепенно она привыкала к комфорту, что обеспечивало богатство, нежилась в роскоши, как в благоухающей горячей ванне. И все же, думала она, этот дом слишком большой для двух человек и их прислуги. Когда рядом никого не было, Альву окружала тишина, а она плохо переносила одиночество. С самого детства она без всякого стеснения жаждала присутствия публики, хотя бы в составе одного человека: не могла обходиться без слушателей, без чужого внимания. В доме без Вилли было ужасно тоскливо. Жаль, что сестры отказались к ней приехать. Упрямые, они остались в Нью-Йорке, заявив, что их воротит от пышности Ньюпорта.

Альве почудилось, будто она слышит внизу чьи-то шаги, но оказалось, что это океанский бриз захлопнул дверь на террасу. Она вернулась в малую столовую, взяла газету, которую уже пролистали мужчины. Сняв новые суконные туфли, положила голые ноги на стул, где обычно сидел Вилли, и принялась читать «Ньюпорт дейли ньюс», рассеянно накручивая на палец прядь своих рыжих волос. Альва знала, что теперь она леди, и ей не пристало совать нос в газету и теребить волосы, но ведь нужно же как-то скоротать время.

Она взяла ломтик тоста, густо намазанного сливочным маслом и малиновым джемом, но, стоило откусить от него, как лицо от подбородка до виска пронзила острая боль. Значит, она опять скрипела зубами во сне. Ее новая привычка. Порой по утрам она слышала, как щелкает челюстная кость каждый раз, когда она открывает рот. Но сейчас приятный вкус затмил боль. Джем был безумно ароматный, масло – как густые сливки, а тост воздушный и хрустящий – не то что плотный пресный ржаной хлеб, который она и ее семья ели на завтрак, обед и ужин просто для того, чтобы набить животы. На некоторые продукты Альва до сих пор не могла смотреть. К ним относились кукурузная мука, бобы, капуста и картофель. Они составляли основу ее питания на протяжении шести лет и все еще живо напоминали ей о поре ее полуголодного существования.

До того как стать Альвой Вандербильт, она была Альвой Смит, проживавшей в Мобиле (штат Алабама). После Гражданской войны, когда Альве было шестнадцать лет, мама ее умерла, а отец в течение года промотал все состояние семьи, довольно немалое по меркам не-Вандербильтов. И мир тотчас же отвернулся от внезапно обнищавших Смитов. Те, кто прежде называли себя их друзьями, теперь открыто чурались их, вычеркивали фамилию Смит из списка гостей, приглашаемых на барбекю и прочие светские мероприятия. Сестры Альвы, Армида, Дженни и Джулия покорились судьбе. Но Альва не смирилась. Альва отвечала ударом на удар: девчонку, посмевшую презрительно отозваться о ее немодном платье, повалила на землю в парке. Если на улице кто-то из знакомых игнорировал ее, она непременно их окликала: «Ой, Мэри-Лу, кого я вижу! Прии-вет! Прии-вет, Мэри-Лу». Беды и напасти всегда лишь укрепляли ее боевой дух. Она поклялась, что Смиты вернут себе былую славу. Это ее долг перед матерью.

До Альвы донесся шум. На этот раз это был не ветер, а действительно кто-то пришел. Она спустила ноги на пол, отодвинула подальше от себя газету и выпрямила спину. Вернулись Вилли с Ван Аленом, неся в руках колчаны с луками. Ветер растрепал темные волосы Вилли, задрав вверх маленький чубчик; щеки его порозовели на солнце. Голубые глаза щурились, привыкая к комнатному свету. Уголки его губ были опущены, но Альва видела, что он улыбается чему-то, что сказал Ван Ален.

– …я выиграл у тебя в честной борьбе, приятель, – говорил тот Вилли.

– Тебе виднее, – рассмеялся Вилли.

– Ну-ну, хорохорься, – хмыкнул Ван Ален, поправляя на глазу монокль. – Ты же у нас оптимист.

Альва улыбнулась, вспоминая, как на первых порах она была очарована акцентом Джеймса Ван Алена, пока не поняла, что британское произношение у него деланое. Да и монокль – фальшивка. Обычная стекляшка. Он год провел в Англии и домой вернулся близоруким британцем. Но она его не осуждала. В отличие от остальных, которые сами манерно имитировали высокий слог английских аристократов. Даже Альва, когда ей это было угодно, играла роль то красавицы-южанки, то, напротив, утонченной светской дамы, пересыпая свою речь французскими словечками.

– Вы, наверно, слышали, что рыбный пикник отменили? – спросил Ван Ален.

Альва показала ему открытку Мэйми.

– Жаль, что вас не будет с нами на пикнике миссис Астор.

– Вас пригласили? – Она бросила открытку на стол, надеясь, что ее фраза прозвучала не слишком грубо, но, увидев, как Вилли выгнул брови, поняла, что ей не очень удалось скрыть зависть. Хорошо хоть Ван Аллен как будто ничего не заметил.

– Пригласили, – подтвердил он. – Родители Эмили начинают оттаивать по отношению ко мне. Если повезет, меня посадят с ними за один стол. Это будет чудесно.

– Не унывай, дорогая. – Вилли наклонился и чмокнул жену в щеку. – Тебе же не нравятся морские моллюски.

Альва встала, пожалуй, излишне порывисто.

– С вашего позволения, мальчики, – она выдавила из себя улыбку, – я пойду поплаваю в море.

Взбегая по лестнице, чтобы переодеться, она услышала, как Вилли недоуменно произнес:

– Не понимаю, что на нее нашло. Она всегда говорит, что моллюсков не прожуешь.

Когда Альва поднялась в свою комнату, горничная выложила перед ней на выбор три фланелевых купальных костюма; к каждому прилагались шерстяные чулки и уличные тапочки. В шкафу висело еще более десятка купальников. А ведь было время, когда в ее гардеробе не нашлось бы и десяти платьев, не говоря уже про купальные костюмы. Альва выбрала комплект в черно-серую полоску. Она знала, что любой из них, намокнув, сразу начнет тянуть ее на дно – далеко не уплывешь. Ее это ужасно расстраивало. Мужчинам не было нужды прятать под одеждой каждый пятачок своего тела. Купальные костюмы не сковывали их движений, а она в своих купальниках в лучшем случае могла просто помочить ноги.

Альва попрощалась с Вилли и Ван Аленом и отправилась на пляж. На обсаженной деревьями улице ей повстречалась небольшая компания нарядных женщин. Оживленно беседуя, они степенно вышагивали, держа над головами зонтики. Альва им позавидовала. Обычная прогулка с подругами. Как будто так и надо. Иногда она прогуливалась с женщинами из клана Вандербильтов, слушая их болтовню о детях и родственниках, которых она в глаза не видела, о семейных преданиях, касающихся Командора. Ей поучаствовать в разговоре не предлагали, и в их обществе она чувствовала себя еще более одинокой, нежели наедине с самой собой.

На пересечении проспектов Рагглз и Бельвю она решила пойти в обход и свернула на тропинку, что вела к скалам. Наскальная тропа представляла собой более живописный маршрут. Постепенно она становилась все более извилистой, местами даже опасной, так что приходилось искать твердую опору. Но Альва, в душе по-прежнему девчонка-сорванец, которая любила рыбачить, играла в гольф и по утрам делала гимнастические упражнения с булавами, не боялась трудностей. Придерживая на голове шляпу, она грациозно переступала с камня на камень. В ушах пульсировал рокот океана, размеренный, как биение сердца. Вдалеке за поворотом виднелись скалы – массивные глыбы из черного сланца и песчаника. На одной из них Альва заметила чайку. Та расхаживала по скале с моллюском в клюве, который она роняла и роняла на камни, пока створки раковины не раскрылись. Тогда птица принялась выедать из нее сочное мясо. Вилли Кей был прав: моллюски ей не нравились. Альва отвела от чайки взгляд и увидела молодую женщину. Та сидела на уступе скалы и, локтями упираясь в колени, прятала лицо в ладонях. На ветру трепыхались широкие лиловые ленты ее шляпки. Судя по позе девушки, она плакала.

– Эй вы там, наверху, что у вас случилось?

Женщина подняла голову, и Альва узнала в ней Эмили Астор. Красота девушки бросалась в глаза даже издалека, хотя лицо ее было заплакано, и Альва, как всегда, когда видела Эмили, снова подумала: «Господи, до чего же хороша!». Разве у обычного человека могут быть такие огромные темные глаза, прямой точеный нос, столь прелестные губы?

– Прошу вас, оставьте меня в покое. – Эмили опять опустила лицо в ладони, и ее плечи затряслись.

Альва прищурилась на солнце.

– Будьте осторожны, когда станете спускаться.

– Пожалуйста… просто оставьте меня в покое.

– Ладно. Хорошо. – Альва хлопнула себя по ногам и продолжала путь, удивляясь самой себе: зачем она вообще ее окликнула? Джеймс Ван Ален трижды представлял Альву и Эмили друг другу, и Эмили каждый раз говорила: «Рада знакомству». И Альва знала, от кого она переняла такое отношение. Ее мать, могущественная миссис Астор, всегда смотрела на Альву, как на пустое место, словно она не заслуживала и секунды ее внимания.

Казалось, пренебрежение окружало Альву со всех сторон. И так было всегда, с самого детства, сколько она себя помнила. Когда ей было четыре года, ее брат, тринадцатилетний подросток, умер от чахотки. Отец сидел в церкви и плакал, от горя у него тряслись плечи. Уткнувшись лицом в сгиб локтя, он громко вопрошал Господа, почему у него отняли сына, а не одну из дочерей. Подавленная Альва убежала из церкви и спряталась на хлопковом поле, где она хоронилась, пока Армида, не притащила ее в дом – чуть ли не волоком. После этого Альва на отца смотреть не могла, зная, что сына он любил больше, нежели ее саму и ее сестер, – если он вообще любил дочерей. Это был непреложный факт, но Альва отказывалась его принять. Дочь ничем не хуже сына. И она поклялась, что докажет это отцу, всем докажет. Не позволит, чтобы ее попирали, относились к ней как к человеку второго сорта. Но Альва опережала свое время. К таким, как она, мир не был готов. Мама наказывала ее за то, что она играла в таунбол и лазала по деревьям. Потом, из-за того, что они были бедны, ее лишили возможности присутствовать на бале дебютанток. Позже, из-за того, что она девушка, ей не позволили поступить в колледж и изучать такие предметы, как политология и архитектура. Теперь вот ей нельзя присутствовать на пикнике миссис Астор, но не потому, что она – женщина или недостаточно богата – просто, что называется, «недостаточно хороша» для них. «Недостаточно хороша» – вот и всё.[6]

В такие минуты Альва спрашивала себя, зачем она вообще стремится войти в светское общество. Впрочем, ответ она знала. Светское общество являлось единственным поприщем, где женщины не были обязаны отчитываться перед мужчинами. Они создали собственный маленький мирок, где властвовали законы, установленные его собственными правителями. Единственное поле деятельности, где ее слово могло бы иметь вес. Если она хочет добиться уважения и влияния, необходимо проторить себе дорогу в высший свет.

В поднебесье пронзительно закричала чайка. Приближаясь к повороту тропы, Альва носком отшвырнула со своего пути голыш и вдруг увидела летящую со скалы шляпу. Шляпу с лиловыми лентами. Это был головной убор Эмили. А в следующую секунду она услышала истошный вопль, нечеловеческий, сродни визгу угодившего в капкан зверя. Вопль повторился. Альва рванула назад и увидела, что Эмили соскользнула со скалы на пять футов. Ее дальнейшее падение предотвратил очередной уступ. Сама она подтянуться наверх никак не могла.

– Не бойся, ты стоишь, – крикнула ей Альва. – Оставайся на месте. Не двигайся. Я иду. – С бешено колотящимся сердцем она переступала с камня на камень, не сводя глаз с Эмили. Та изо всех сил цеплялась за зазубренный выступ.

Подобравшись к ней поближе, Альва протянула девушке руку.

– Хватайся за меня.

Эмили нащупала ладонь Альвы, но опять оступилась и, потеряв опору под ногами, прильнула к другому шершавому участку каменного склона, повиснув на высоте двенадцати футов. Альва вскрикнула даже раньше Эмили, пытаясь поймать ее ладонь. Обе тянули друг к другу руки, но их пальцы даже не соприкасались. Альва перескочила на камень, что лежал ближе к пропасти, и все-таки ухватила Эмили за руку. Сердце у нее в груди грохотало как отбойный молоток. Эмили тяжело дышала, раздувая и сдувая щеки, всем телом приникая к скале, чтобы не упасть. Альве пока еще удавалось удерживать девушку, хотя ноги ее скользили.

– На помощь! – закричала она, чувствуя, как ее охватывает паника. – Кто-нибудь… помогите!

Но вокруг было безлюдно. Приходилось надеяться только на себя. Альва подобралась ближе к краю. Одну ногу она сумела вклинить между двумя лежащими внахлест камнями. Закрепившись таким образом, Альва ухватила Эмили за вторую руку, набрала полные легкие воздуха и что было мочи принялась дюйм за дюймом тащить ее наверх. Все тело стонало и ныло от натуги. Но вот наконец Эмили вне опасности. Пыхтя, обливаясь потом, женщины, обмякнув, лежали рядом на плоской каменной поверхности. Эмили била дрожь. Лицо у нее было грязное, измазано в крови; перчатки изодраны в клочья, платье разорвано на подоле и по бокам. Из порезов и ссадин на лбу, руках и ногах сочилась кровь. Альва и сама ощущала во рту соленый металлический привкус: должно быть, губу рассекла. Она отерла со лба пот и увидела на пальцах кровь. В ладони въелись песок и мелкие камешки.

Альва не знала, долго ли они так пролежали, отдуваясь, не в силах пошевелиться. Благодаря ее усилиям они обе были спасены, но тем не менее она ждала, что кто-нибудь прибежит к ним на помощь. И лишь через некоторое время сообразила, что ей опять придется полагаться на себя.

Альва помогла Эмили подняться с камня и, убедившись, что переломов у нее нет, поинтересовалась, зачем она забралась так высоко на скалы.

– Разве не знаешь, что можно разбиться насмерть, упав с Наскальной тропы?

Эмили не ответила. И Альва прекратила расспросы.

Вдвоем они медленно побрели по острым камням. Эмили буквально висела на Альве. Та через каждые несколько шагов была вынуждена останавливаться, чтобы поудобнее обхватить девушку, оттягивавшую ей плечо. Казалось, они целую вечность добирались до мощеной дорожки. Эмили к тому времени разговорилась, рот не закрывала, рассказывая про пикник, что устраивала ее мать, про Джеймса Ван Алена, снова про пикник. Альва остановилась и внимательно посмотрела на девушку. Та, широко распахнув глаза, умолкла на полуслове с открытым ртом.

– Что такое? – спросила Эмили. – Что не так?

– Ничего. – Альва с улыбкой покачала головой.

– Нет, ты скажи. В чем дело?

– В тебе. – Альва ткнула в девушку пальцем, чувствуя, как ее саму распирает от смеха.

– Во мне? А что такое? Скажи. Ну, объясни же, пожалуйста. Я сказала что-то смешное? Что-то не то сделала? Ну что же, что?

– А вот как раз то… что ты сейчас делаешь! – Альва громко рассмеялась, прикрывая рукой рот. – Вер… верещишь.

– Я не верещу, – оскорбилась Эмили.

– Верещишь, еще как, – возразила Альва, завывая от смеха. – Прости… прости, – извинилась она, силясь перевести дух. – Просто я… никогда бы не подумала, что вы, Асторы, способны верещать. Выходит, ничто человеческое вам не чуждо.

Эмили прижала к губам кончики пальцев, и Альва прониклась уверенностью, что нанесла смертельную обиду чопорной мисс Астор. И вдруг у Эмили задрожали плечи, и она звонко захохотала.

– Очевидно, вы также икаете, храпите и так далее, – в общем, делаете все то неприглядное, что свойственно обычным людям.

Эмили снова прыснула от смеха.

– Ой, не смеши… больно же.

Обе захохотали пуще прежнего. Одной рукой поддерживая Эмили, Альва согнулась в три погибели, не в силах произнести ни слова.

– О боже, прекрати. – Эмили отирала слезящиеся глаза, пытаясь отдышаться.

Когда они наконец успокоились, маятник неожиданно качнулся в другую сторону: Эмили посерьезнела, помрачнела.

– Я сегодня чуть не погибла, да?

– Ну, не погибла же. – У самой Альвы комок стоял в горле.

– Ты спасла меня, рискуя жизнью, – промолвила Эмили, словно только теперь осознала это. Взяв Альву за руки, она добавила: – Я никогда этого не забуду. Честное слово. Спасибо.

Альва всегда терялась, не зная, как себя вести, когда при ней кто-то позволял себе расчувствоваться. Обычно она разряжала атмосферу шуткой или меняла тему разговора. Сестры и Консуэло всегда упрекали ее за это. Да и Вилли тоже. На этот раз она воздержалась от комментария.

Храня молчание, она помогала Эмили идти по тропе. Стараясь сильно не сгибаться под ее тяжестью, следила за тем, чтобы девушка не упала, Тем временем Эмили снова разболталась – щебетала о Джеймсе и о том, что ей очень хочется выйти за него замуж; на все лады расхваливала Альву: с ней так весело, давно она так не смялась.

Альва слушала вполуха, в голове у нее зрел блестящий план. Примерно пятьдесят ярдов назад ее осенило, что ей улыбнулась судьба: представилась возможность познакомиться с миссис Астор – причем при самых выгодных для нее обстоятельствах. Она доставит Эмили домой, благополучно вернет дочь матери. Миссис Астор будет преисполнена благодарности, сочтет, что она в долгу перед Альвой за то, что та спасла ее дочь. Растроганная, она позабудет про свое высокомерие и настоит, чтобы спасительница ее дочери непременно присутствовала на пикнике, откроет перед ней двери в высший свет.

Они добрели до пересечения проспектов Виктории и Бельвю.

– Спасибо, – поблагодарила Эмили, поворачиваясь к Альве. – За все. – Девушка отстранилась от нее и, морщась, попыталась заковылять прочь.

– Подожди… – остановила Альва Эмили, хватая ее за руку. – С больной лодыжкой ты далеко не уйдешь. Я тебя доведу.

– Не надо, – замотала головой Эмили. – Я сама. За меня не волнуйся. Я справлюсь.

– Не глупи. Ты на больную ногу ступить не можешь. Я помогу тебе дойти до дома, объясню твоей матери, что произошло, и…

– Нет! – вскричала Эмили. – Мама не должна знать, что я была на Наскальной тропе. Она запрещает мне туда ходить.

– Но… – Голос Альвы сошел на нет. Она судорожно соображала, пытаясь спасти свой план, найти другой предлог. Без помощи Эмили ей не обойтись. Не может же она спустя какое-то время постучаться в дом миссис Астор и заявить: «Между прочим, я спасла вашу дочь от смерти, так что пригласите меня на свой пикник и примите в свой круг». Наверно, как-нибудь потом можно бы попросить Эмили, чтобы та представила ее матери, но этого будет недостаточно. Таким знакомством можно запросто пренебречь. Нет, ей нужно более значимое преимущество, чем просто «Здравствуйте». Альва все еще раздумывала, когда Эмили попыталась сделать шаг и едва не рухнула.

– Так, не дури. – Альва снова обхватила ее за талию. – Сама ты не дойдешь.

Эмили опустила глаза и кивнула, принимая помощь Альвы.

– Только маме про это ничего не говори, ладно? Пожалуйста. Обещаешь? – Эмили стиснула свободную руку Альвы. – Я прошу тебя. Как подругу.

Как подругу? Альва колебалась, чувствуя, как теплеет в груди. Она изнывала от одиночества и отчаянно нуждалась в подруге. Она и подумать не могла, что Эмили сочтет ее себе ровней. К огромному удивлению Альвы, Эмили ей нравилась, – и вовсе не потому, что она была дочерью миссис Астор. В действительности, как убедилась сегодня Альва, она была полной противоположностью той Эмили, какой представлялась ей в их прежние встречи. Альве импонировали ее простодушие и милый нрав. А как заразительно она смеялась!

– Пожалуйста? – В больших глазах Эмили застыла мольба.

Альва приняла решение. Можно использовать этот инцидент для того, чтобы получить доступ в светское общество, а можно обрести новую подругу. Глядя на Эмили, Альва кивнула.

– Теперь это будет наш с тобой секрет. Я буду молчать как рыба.

Глава 3

Светская хроника

В воздухе витают едва уловимые запахи моря. В этом городе все покрыто невидимыми кристаллами соли, словно позолотой, которую так любят представители ньюпортской элиты, и большинство из них – включая и нас – не думают о том, что под этим слоем идет медленный процесс гниения.

И все же никакой другой город не сравнится с Ньюпортом в летнее время. Полтора месяца светской жизни: ужины из шести блюд, приемы в саду, чаепития и обеды, балы до утра. Многие из нас привозят с собой примерно по девяносто платьев, чтобы хватило на весь сезон.

Днем, когда мужчины уходят на яхтах в море или играют в теннис, мы, леди, прогуливаемся по проспекту Бельвю: совершаем моцион, щеголяя в лучших дневных платьях и украшениях, непременно под зонтиками от солнца. Веснушки и загар – это вульгарно, их появления нельзя допустить любой ценой.

Светские дамы из никербокеров совершают прогулки в экипажах, отдельным кортежем, во главе которого, разумеется, миссис Астор. Вот она как раз проезжает мимо нас, и мы замираем практически по стойке «смирно», хотя она едва ли замечает нас. Днем здесь жарко, тяжелые корсеты и нижние юбки липнут к телу, словно вторая кожа; уложенные в прически волосы обвисают под широкополыми шляпками. Завтра мы тоже будем стоять здесь, на этом самом месте. И все будет то же самое, кроме наших нарядов.

Глава 4

Каролина

По проспекту Бельвю Каролина в экипаже возвращалась домой с ежедневной прогулки. Сегодня ее сопровождала Шарлотта, что было в высшей степени необычно.

Неужели у ее дочери внезапно проснулся интерес к светскому обществу? В свои восемнадцать лет Шарлотта предпочитала ходить под парусом и охотиться вместе с отцом, а светская жизнь ее совершенно не привлекала. Каролина бросила взгляд на ее руку в перчатке; дочь с нетерпением барабанила пальцами по ручке зонтика от солнца, словно дождаться не могла конца прогулки. Но тогда зачем она сама напросилась поехать с матерью? Зачем нарядилась в одно из лучших дневных платьев с вырезом, украшенным атласными рюшами? Зачем заколола наверх свои белокурые локоны и надела любимую шляпку? Каролина пристально смотрела на лебединую шею дочери, на которую падала светлая прядь, выбившаяся из-под шляпки.

Шарлотта, должно быть, почувствовала взгляд матери: она повернулась к ней, плотно сжала губы и снова отвернулась. Завладеть вниманием Шарлотты, разговорить ее было трудно, даже сейчас, когда она сидела рядом. Каролина хотела что-то сказать, но момент был упущен. Она снова откинулась на спинку сиденья, расслабилась под медленный ритм движения открытого экипажа, слушая цокот копыт по мостовой и позвякивание удил, глядя по сторонам. Ветерок доносил запахи моря, к которым примешивался запах конского навоза.

На повороте Каролина ощутила резкий толчок, ибо им навстречу, откуда ни возьмись, вылетела четырехколесная повозка, которой управляла женщина. На огромной скорости коляска просвистела мимо. Их лошади испуганно заржали, встали на дыбы. Каролину и Шарлотту на заднем сидении стало швырять из стороны в сторону, зонтики и шляпки попадали на пол. Вскоре кучер, усмирив лошадей, остановил экипаж (и всю процессию), спрыгнул с козел и подошел к ним, чтобы проверить, не пострадали ли его пассажирки.

– Примите мои извинения, – произнес он, сняв картуз, отчего его темные прямые волосы упали ему на глаза. – Надеюсь, вы не ушиблись.

– Все нормально, Дункан, – Шарлотта подняла с пола шляпку, надела ее и поправила волосы. – Спасибо.

– Дай женщинам вожжи в руки, – пробормотал он.

«И то правда», подумала про себя Каролина, вспоминая, как когда-то сама управляла упряжкой. Много лет назад она обожала сидеть на козлах, подставляя лицо ветру, крепко держа вожжи в руках, облаченных в жокейские перчатки, и во всю прыть гнать четверку лошадей. Стоявшие на обочинах люди аплодировали, когда она проносилась мимо. Сейчас, конечно, за вожжи она не берется, ведь у нее много других занятий – крокет, теннис, ну и так далее.

– Вы точно не пострадали? – допытывался Дункан. – Никто не ушибся?

– Даже царапин нет, – ответила Шарлотта. – Ты так умело обуздал лошадей. – Она сверкнула лучезарной улыбкой, он тоже улыбнулся в ответ, поклонился и, надев картуз, взобрался на козлы.

Ах, вот в чем дело! Шарлотту интересовало не светское общество, а кучер. Каролина почувствовала, как у нее сдавило грудь.

– И как это понимать? – спросила она, когда вереница экипажей двинулась дальше.

– Что именно?

– Что это ты так любезничаешь с кучером?

– С кем? А, с Дунканом? – уточнила Шарлотта, как будто речь могла идти о ком-то еще. – Он ужасно симпатичный, правда? Даже Хелен так считает, хотя она без ума от Рузи.

– Шарлотта, прекрати. Ты ведешь себя самым неподобающим образом. – Каролина собралась было дать суровую отповедь дочери, но тут ее внимание привлекли две женщины. Опираясь друг на друга, они ковыляли по тротуару вдоль живой изгороди из голубого самшита, высаженного перед коттеджем Асторов. Одна из них, с рыжими волосами, была повыше второй – брюнетки. Обе прихрамывали. Обе были без перчаток, без шляпок, даже без зонтиков от солнца. Рыжеволосая женщина была в купальном костюме. Грязные, ободранные, они походили на бродяжек. Каролина решила, что это местные жительницы случайно забрели в район Бельвю, но, присмотревшись к женщине в платье, она вздрогнула. Знакомое платье. Взгляд Каролины пополз выше, к лицу женщины. И женщина знакомая. Нервы затрещали, рот раскрылся в беззвучном «ох».

Увидев выражение лица матери, Шарлотта обернулась.

– Что такое… что… о боже! – ахнула она. – Это Эмили? С кем это она? Что с ней стряслось?

Недоумение переросло в тревогу. Каролина поняла, что Эмили поранилась. Экипаж поворачивал на длинную подъездную аллею. Эмили и ее спутница, пошатываясь, ступили в крытую галерею.

– Эмили… – позвала Каролина. Не дожидаясь, пока Дункан поможет ей сойти с экипажа, она сама соскочила на землю. Подол платья зацепился за откидную подножку. Она дернула его, пытаясь освободить, и услышала треск рвущейся ткани. Не останавливаясь, Каролина бросилась к Эмили.

– Господи, дитя мое, ты сильно ушиблась? Что случилось?

– Она споткнулась, – ответила рыжая, с легким южным акцентом. – Запуталась в собственных ногах, представляете? – добавила она со смешком, будто ничего страшного не произошло.

Эмили припадала на одну ногу, по-прежнему наваливаясь на свою рыжую спутницу.

– Ты же хромаешь! – воскликнула Каролина, оттесняя рыжую от дочери. «Сейчас ей нужна ее мать, а не ты». – Переломов нет?

– Нет, просто ушиблась, – снова ответила рыжая, продолжая настырно опекать Эмили, как будто та была вверена ее заботам. Сама же Эмили пока еще не произнесла ни слова.

Каролина заметила у нее на лбу шишку, которая уже начала лиловеть, а возле брови – след от засохшей крови. Кончиками пальцев она убрала волосы с глаз дочери. Та выглядела испуганной, потрясенной.

– Шарлотта, – крикнула Каролина через плечо. Ее вторая дочь по-прежнему сидела в экипаже. – Найди Хейда. Пусть пошлет за доктором.

– Думаю, ей просто нужно лечь и отдохнуть.

«А вас никто не спрашивает», – уже собралась было отрезать Каролина, но тут заметила на лице рыжей женщины царапины и синяки, хоть и не такие ужасные, как у Эмили. Других повреждений она не увидела. Женщина теперь говорила о том, что хорошо бы сделать ванну с английской солью. Каролине совсем не нравилось, что эта наглая незнакомка лезет не в свое дело. Она хотела сама окружить Эмили заботой. Каролине казалось, что эта рыжая своей безумолчной трескотней заглушает даже ее мысли.

– Шарлотта, – снова позвала Каролина. Что это она себе позволяет? Сидит как ни в чем не бывало, болтает с кучером. – Шарлотта, найди Хейда. Пусть пошлет за доктором. Ну же, Шарлотта!

– Кстати, меня зовут Альва, – представилась рыжая, протягивая ей руку. – Альва Вандербильт. Я так рада, что наконец-то познакомилась с вами, миссис Астор.

Каролина не расслышала имя, но фамилии Вандербильт было вполне достаточно. Все, что она знала о клане Вандербильтов, ей не нравилось. Патриарх семейства, Корнелиус Вандербильт, которого все величали Командором, был известен недобросовестными методами ведения бизнеса и ужасными манерами: он обманывал конкурентов, жевал с открытым ртом, прямо за столом ковырялся в зубах. Свое состояние Командор сколотил на строительстве железных дорог, а Каролина таких денег не признавала. Достойные деньги – это те, что получают по наследству, а не зарабатывают. Ей самой в наследство достался неплохой капитал, к тому же она вышла замуж за богатого человека. Каролина старалась не думать о том, что дед Уильяма, покойный Джон Джейкоб Астор, тоже заработал свое состояние – причем на торговле пушниной, – а в беспринципности и невоспитанности не уступал Командору. По сути, от Асторов Вандербильтов отличало лишь то, что Джон Джейкоб Астор начал свою деятельность раньше, лет за двадцать до того, как Корнелиус Вандербильт основал свое дело. Каролина отказывалась проводить эту параллель и никогда не упоминала о низком происхождении семейства Асторов.

А Вандербильт не умолкала:

– … простите меня за мой внешний вид, – она потрогала свою фланелевую блузку. – Я шла на пляж, и…

– С вашего позволения, я хотела бы отвести Эмили в дом.

– Да, конечно. Конечно. – Рыжая Вандербильт обхватила Эмили с другой стороны. – Я помогу…

– В этом нет необходимости, уверяю вас.

Вандербильт отступила, но только после того, как из дома появился Хейд, за которым плелась Шарлотта. Он взял Эмили на руки и понес ее в дом.

– Рада знакомству, – крикнула Альва им вслед.

В дверях Каролина обернулась.

– Шарлотта, ты идешь?

Но Шарлотта уже снова стояла у экипажа, рядом с кучером.

* * *

В день пикника Каролина с особой тщательностью трудилась над своей внешностью, зная, что все взгляды будут прикованы к ней. К ней и ее семье. Эмили скрыла свои загадочные царапины на лбу под пудрой, но беспощадное солнце сводило на нет ее усилия. Ах, какая пища для сплетников. А если б они еще знали, что Шарлотта вздыхает по кучеру… Боже, для них это был бы настоящий пир! Разумеется, светские дамы в присутствии Каролины будут сердечно улыбаться, лебезить перед ней, но, стоит ей отвернуться, и они примутся злословить об ее дочерях, обсуждать ее брак.

Странно, думала Каролина, что ее отношения с Уордом Макаллистером, нередко сопровождавшим ее на светских мероприятиях, ни у кого никогда не вызывали подозрений. Об этом не говорили ни слова. А вот если видели, как Уильям беседует с женщиной на площадке для поло или в яхт-клубе, это мгновенно вызывало нездоровый интерес.

Да пусть болтают. Каролина понимала, что сплетничать людям не запретишь, и, хотя гордость ее была уязвлена, она не падала духом. «Ничего, переживу», думала про себя Каролина. И когда прибудут ее двуличные гости, она выйдет к ним вместе с Уильямом и положит конец кривотолкам. А сейчас нужно быть готовой к тому, чтобы даль правдоподобное объяснение по поводу царапин на лице Эмили, – на тот случай, если кто-то проявит любопытство.

Из коридора донеслось характерное тук-шарк-шарк, тук-шарк-шарк, и вскоре в гардеробную, тростью толкнув дверь, вошла ее мать.

– Ты собралась в этом выйти к гостям? – спросила она.

Каролина рассматривала в зеркале свой туалет: темно-лиловый полонез с турнюром, вырез подчеркнут шелковой лентой, корсаж украшен атласными бантами.

– Лина, неужели я должна тебе напоминать, что истинная леди никогда не одевается по последней моде.

– Мама, ты так говоришь, будто я надела платье от Уорта.[7]

– Слава богу, что нет. Его модели не отличаются элегантностью. – Она переложила трость из левой руки в правую. Мать Каролины – Хелен Ван Кортландт Уайт Шермерхорн – в свои восемьдесят четыре года по-прежнему сохраняла царственную осанку. Волосы ее, некогда черные с блестящим отливом, давно побелели, лицо было изрыто морщинами, но бледно-голубые глаза не утратили зоркости: все подмечали.

– Ты не должна конкурировать с «новыми деньгами», Лина. Это ниже твоего достоинства. – Ее мать протянула руку за кусочком мыла в лавандовой бумаге. – Мне ужасно не нравится, что люди нашего круга подвержены влиянию нуворишей. – Она понюхала мыло, поморщилась и положила его на место. – Мне казалось, вы с мистером Макаллистером призваны защищать устои общества.

– Мы стараемся, мама, но времена меняются, и…

Каролина умолкла, услышав возмущенный вздох матери. После обычно следовала сводящая с ума конфронтация, из которой, Каролина знала, она не выйдет победителем. До сих пор ей ни разу не удавалось переспорить мать. Она отвернулась и стала подбирать серьги.

Каролина была сильной женщиной, но матери не ровня. У той волевой характер сформировался под влиянием трагических событий. Из своих девяти детей она похоронила шестерых. Из трех выживших дочерей две были слабы здоровьем и почти не вставали с постели. Оставалась одна Каролина – Лина, как ее называли в семье. Но мало быть живой и здоровой: от Лины всегда ждали, что она добьется величия и славы. Мать возлагала на нее большие надежды, и когда Каролине предложили встать во главе высшего света, именно мать настояла, чтобы она не отвергала представившуюся возможность.

– Ты должна встать на страже нашего общества и защищать его от вторжения нуворишей, – сказала она как-то Каролине, стуча своей тростью по полу. – Для этого у тебя есть все необходимое: хорошее воспитание, благородное происхождение – и средства. – Тук, тук, тук. – Ты должна взять бразды правления в свои руки и покончить с этими выскочками. – Тук, тук, тук. – Наш образ жизни призван порождать стремление к утонченности и благопристойности, а в этих самозванцах нет абсолютно ничего вдохновляющего…

Вот с такой проповедью выступила перед Каролиной мать еще в 1872 году, незадолго до того, как к ней явился Уорд Макаллистер, чтобы обсудить собственный план сохранения чистоты рядов привилегированного общества.

– Женщины в тиарах и диадемах, мужчины с толстенными сигарами и тростями… – с отвращением вещал он. – От них несет новыми сталеплавильными заводами и железными дорогами. Они пытаются с помощью заработанного богатства проникнуть в высший свет, и наш долг – не пустить их.

– И что же конкретно вы предлагаете? – спросила тогда Каролина, немного смущенная его пылкостью.

Оказывается, у него был свой план. Он объяснил, каким образом намерен отбирать членов высшего сословия, – так же, как это принято в среде английской аристократии.

– Мне потребуется хозяйка светского салона, самого высшего класса, такая, как вы, чтобы помочь мне открыть новую главу в истории светского общества.

Каролина умела не поддаваться на лесть.

– Почему именно я? – прямо спросила она.

– Я бы поставил вопрос иначе: почему не вы? Я просто не вижу вам альтернативы. Никакая другая дама не обладает столь тонким вкусом и такими изысканными манерами.

– Думаю, на самом деле вы не можете представить себе во главе общества даму, которая не обладала бы собственным капиталом.

– Что ж, пожалуй, это тоже одно из ваших преимуществ, – сокрушенно рассмеялся он.

В отличие от других светских львиц, Каролина владела собственным состоянием, которое перешло к ней после смерти отца. Ей не приходилось спрашивать разрешения у мужа на те или иные траты или представлять ему на утверждение еженедельный список хозяйственных и личных расходов. Подобная независимость была уникальной для женщины, она выделяла Каролину среди других светских дам. Это и помогло ей взойти на светский Олимп – это и еще отчаянное стремление угодить матери.

С той поры Каролина с Уордом часами просиживали в ее гостиной, выверяя списки гостей и схемы рассадки, обсуждая, какие сервизы и столовое серебро использовать для сервировки. Споры о том, какое подать вино, могли длиться целый час, а то и дольше. Уорд очень серьезно относился к вопросам светской жизни, и со временем Каролина тоже прониклась уверенностью, что в жизни нет ничего важнее светского общества. А вот Уильям полагал, что светская жизнь – это сущая ерунда. Лишь гораздо позже она поняла: возможно, Уильям надеялся, что она проявит интерес к какому-нибудь из его увлечений – парусному спорту, коневодству… Он нередко предлагал ей составить ему компанию как раз в то время, когда у нее было что-то назначено: званый обед или встреча, бал или оперный спектакль. Его приглашения всегда были некстати, и порой она задумывалась, что, возможно, он звал ее с собой, наперед зная, что она будет вынуждена ответить отказом.

Но ей никогда не приходило в голову, что она уязвляла самолюбие мужа, предпочитая ему общество других, особенно Уорда Макаллистера. Не думала она и том, что в ее календаре было гораздо больше записей, чем у него, и это тоже задевало его гордость. Все это ускользало от внимания Каролины, потому что для нее на первом месте было светское общество. Впервые в жизни ей удалось совершить нечто, чем ее мать могла гордиться. Наконец-то Каролина добилась огромного влияния, ее уважали и ценили не только как супругу и мать. Она настолько вжилась в свою роль хранительницы традиций светской элиты, что не сомневалась: если привилегированное общество прекратит свое существование, утратит значимость, то потеряется и она сама.

– Ну что ж, – промолвила ее мать. – Видимо, наш разговор бесполезен. Я буду внизу, в гостиной.

Мать ушла, а голос ее все звучал у Каролины в голове. Душевное равновесие было нарушено. Она сняла серьги и швырнула их на туалетный столик. Как это мать забыла сказать, что эти серьги слишком броские для женщины ее положения?

Минуту спустя она подошла к гардеробу, где висело простое синее платье без ленточек и оборок.

И сонеткой вызвала камеристку, чтобы та помогла ей переодеться.

Глава 5

Альва

В то время как Джеймс Ван Ален и все, кто хоть что-то собой представлял, собирались на пикник миссис Астор, Альва настраивалась на ужин с родными Вилли в коттедже его родителей. Будучи самым новым членом семейства Вандербильтов, в их обществе она все еще чувствовала себя чужой. Ей были непонятны их манеры, образ мыслей. Каждого отличало нечто, присущее только Вандербильтам – некий особый прагматизм, которому Альва затруднялась подобрать определение, да и суть его уловить тоже не могла. Она не всегда понимала их шутки, логику их рассуждений, приводившую к тому, что они перескакивали с темы на тему, словно поезда, перемещавшиеся с одного пути на другой. Порой ей казалось, что они говорят на незнакомом ей языке.

Альва находилась в своей гардеробной, стоя перед очередной дилеммой – решала, какой наряд надеть. Какому туалету отдать предпочтение: с опалами, с жемчугом и бриллиантами, с атласными и шелковыми лентами, с изящной кружевной отделкой, с вышивкой золотой и серебряной нитью? Ну как тут выбрать? Ей уже с трудом верилось, что некогда она довольствовалась двумя-тремя платьями, которые приходилось постоянно чинить. Воспоминания о той поре породили ужасающую мысль, засевшую в сознании: вдруг она всего этого лишится?

Хоть Альва и знала, что Вандербильты – одна из богатейших семей в стране, былой страх не исчезал. Уже видев однажды, как улетучивается нажитое состояние, она не исключала повторения подобного. По этой причине из своего солидного еженедельного содержания Альва откладывала по несколько долларов. Деньги она хранила в шляпной коробке, которую прятала в самой глубине платяного шкафа. На всякий случай.

Из-за страха остаться ни с чем Альва никогда не приберегала лучшее напоследок. Боялась, что любая отсрочка лишит ее того вожделенного, что она держит в руках. Не желала откладывать свое счастье ни на секунду. Она жаждала лучшего и не собиралась довольствоваться чем-то промежуточным или неудовлетворительным, дабы наконец получить то, чего алкала ее душа. Награда ей нужна была сразу, и она не понимала, зачем сестры мучают себя, едят безвкусные овощи, сухое жесткое мясо и склизкий вязкий рис, чтобы заслужить вкусный десерт. Сама она, наверняка зная, что ей попадет, все равно сначала украдкой съедала пирожные, пудинги, торты.

– Альва? – окликнул ее снизу Вилли Кей. – Поторопись, дорогая. Мы не должны опоздать на ужин.

– Я почти готова, – отозвалась она. Перебирая свой гардероб, Альва остановила взгляд на платье, которое планировала надеть на пикник Мэйми. В нем она пошла бы и на пикник миссис Астор, если бы ее пригласили.

Она взяла это платье, приложила его к себе, дабы удостовериться, что вырез не слишком глубокий, а рукава достаточно длинные, скроют ее царапины и ушибы. Слава богу, синяк на лице уже превратился из багрового в желтый и был едва заметен. Немного припудрить, и вообще видно не будет. Однако мышцы и сухожилия до сих пор болезненно отзывались на каждое движение, хотя со дня инцидента прошла уже неделя.

Однако физическая боль была несравнима с той, что причинила ей в тот день миссис Астор. Эта рана не заживала. Правда, миссис Астор можно было понять: она не знала, что Эмили разбилась бы насмерть, сорвавшись с Наскальной тропы, если бы Альва не подоспела ей на помощь. Да, миссис Астор ни о чем таком не ведала, но почему она к Альве отнеслась как к разносчику, доставившему посылку? Кто дал ей такое право? А Эмили, разумеется, настолько боялась матери, что слова не вымолвила. Спустя два дня Джеймс Ван Ален передал ей от Эмили записку. Девушка в очередной раз благодарила Альву и выражала надежду на скорую встречу. Ни слова о матери или о предстоящем приеме.

Альва подошла к зеркалу, рассматривая ссадину на локте, на которой образовался струп. Как же ей хотелось содрать корку! Удержаться от этого было труднее, чем выполнить обещание, данное Эмили.

При всех ее недостатках – а Альва знала, что она далеко не ангел – к своим обещаниям она относилась серьезно. От нее миссис Астор никогда не узнает, что она спасла жизнь ее дочери. Свое слово она не нарушит, а значит, придется найти другой способ, чтобы привлечь к себе внимание гранд-дамы.

Глава 6

Каролина

Оркестр разыгрывался, музыканты настраивали свои скрипки, альты и прочие инструменты. Кристина Нильсон, в шелковом платье цвета слоновой кости, стоя в стороне, распевалась – А-а-а-а-а, А-а-а-а-а. Старший лакей Каролины, в элегантной зеленой ливрее, сшитой специально для этого приема, на входе проверял приглашения у прибывающих гостей, прежде чем пропустить их на пикник. Второй лакей, тоже в ливрее, стоял рядом, прикрепляя белые бутоньерки на лацканы джентльменов. На газоне, с которого открывался вид на скалы, были расставлены шестьдесят круглых столов с золочеными стульями. Края дамастовых скатертей, которыми были застелены столы, колыхались на ветру; украшенные изображениями ангелочков кольца из 14-каратного золота не давали разлетаться салфеткам. По бокам от фарфоровых тарелок лежали серебряные приборы. И в центре каждого стола благоухали по дюжине «американских красавиц». С этими цветами страну познакомила Каролина. Стоили они по два доллара за штуку – редкое роскошество. Немногим дамам, устраивавшим большие приемы, удавалось убедить своих мужей в необходимости трат на столь дорогое великолепие.

Обычно приемы Каролины начинались не раньше одиннадцати вечера, но пикник был назначен на четыре часа дня. На восемь был запланирован ужин, потом – танцы до рассвета и два шведских стола: первый в полночь, второй – в шесть утра.

Сейчас солнце находилось высоко в зените, и жара была почти нестерпимая. Каролина вместе с Уордом Макаллистером встречала гостей, стоя во дворе неподалеку от входа. В числе первых ей почтение засвидетельствовал брат мужа.

У Джона Джейкоба Астора III волосы были темно-каштановые, но в щетинистых бачках и усах уже серебрилась седина. Он шагнул к ней, взял ее за обе руки.

– Каролина, – только и произнес ее деверь в знак приветствия.

Большего она не ожидала и ответила ему в тон:

– Джон.

Следующей подошла золовка Августа. У нее было квадратное, как коробка, лицо и красивые синие глаза, которые приковывали к себе внимание, так что изъяны оставались незамеченными.

– Письмо… – проронила Августа. Скривив губы, она с жалостью посмотрела на Каролину, сказав этим все остальное. – Я молюсь за тебя. И за Уильяма.

В ее словах слышалось злорадство, словно она с особым удовольствием писала ей то письмо. Каролина плотно сжала губы и вскинула подбородок, вспоминая ту Августу, которая некогда любила охоту и коллекционировала оружие, пока не променяла эти свои увлечения на Библию. Сколько раз она ставила Уолдорфа на колени, заставляя сына каяться в том, что он пел или хоронился в кухонном лифте, играя в прятки с кузенами и кузинами в воскресный день?

Следом за Августой отметился Уолдорф. Красивый амбициозный парень, мечтавший получить место в сенате США, хотя ему еще не было и тридцати лет.

– Тетя Лина. – Он небрежно чмокнул ее в щеку и пошел прочь. Такой же спесивый, как и его родители, подумала Каролина.

Она переключила внимание на остальных гостей и с удовлетворением отметила, что они не скучают. Женщины, любуясь красивыми видами на скалы, аккуратно снимали перчатки, чтобы отведать креветки или устрицы, а затем так же аккуратно снова их надевали; мужчины, придерживая соломенные шляпы, играли в бильбокет или крокет. Юные леди порхали по двору, записывая в карточки на запястьях имена джентльменов, которые ангажировали их на танцы, когда откроют двери бального зала.

Гостей – а их было много – Каролина приняла, и теперь надеялась, что во дворе к ней присоединится Уильям, но его нигде не было видно. Вместо мужа компанию ей составили Уорд Макаллистер и – кто бы мог подумать! – Мэйми Фиш. Впрочем, Каролина и сама собиралась глаз с нее не спускать. Мэйми, она знала, рассчитывала закрепиться в свете и занять ее место. Но Каролине она была не соперница. Нужно быть более проницательной и властной женщиной, чтобы сместить ее со светского Олимпа.

Каролина с любопытством наблюдала за Мэйми. Ее платье так густо было усыпано бриллиантами и жемчугом, что она с трудом передвигалась. Под широкими полями шляпы, кроме нее самой, могли бы укрыться от солнца еще и Каролина с Уордом. От нуворишей столь вульгарная демонстрация богатства была вполне ожидаема, но ведь и светские дамы, отметила Каролина, щеголяли в не менее вычурных туалетах. Куда бы Каролина ни кинула взгляд, ее слепил блеск искрящихся на солнце драгоценностей. Все словно помешались на нарядах Уорта. Ныне драгоценные камни и безделушки являлись неотъемлемыми атрибутами облика светской дамы, ее визитной карточкой.

Каролина глянула на свое платье, жалея, что переоделась. В кои-то веки ее мать оказалась неправа. Времена менялись, и Каролина разрывалась между двумя мирами – миром матери и своим собственным. Правда, со своим миром она не знала, что делать. Как предводительница светского общества она так старательно следила за соблюдением этикета и традиций прошлого, что даже не задумывалась о введении новшеств. Исполняя отведенную ей роль, она демонстрировала много талантов и волевых качеств, но новаторство не было ее сильной стороной. Порой ей казалось, что она стоит и стоит перед чистым холстом, как бездарный художник, абсолютно лишенный воображения. Она не умела смотреть в будущее. Не предвидела, что женщины начнут одеваться так эксцентрично, как теперь. А что если бы и она появилась на пикнике в платье от Уорта? Что с того? Возможно, это выглядело бы свежо, она повернулась бы к гостям своей менее чопорной стороной. От матери одобрения все равно не дождешься, что бы она ни надела, и, учитывая сплетни, что ходят вокруг ее брака, сегодня ей было бы самое время блеснуть.

Компания мужчин в летних полотняных костюмах и канотье на краю газона играла в волан. Муж Мэйми, Стайвезант Фиш, принимавший участие в игре, едва не столкнулся с Огюстом Бельмоном. Оба размахивали ракетками, как ошалелые, но никак не могли попасть по мячу. Мэйми, увидев это, захохотала. Нда, ну и смех! Многие гости стали озираться по сторонам, высматривая источник шума.

Все, с нее достаточно, решила Каролина. Она извинилась и направилась к каменной лестнице, с которой весь двор был виден как на ладони. Ища глазами Уильяма, Каролина заметила, что ее младшенький, Джек, опустошает поднос с канапе, который держал один из лакеев. У мальчика был неутолимый аппетит. В двенадцать лет он ел больше многих взрослых мужчин. А ведь из всех ее детей он родился самым маленьким – чуть более пяти фунтов. Порой она винила себя в том, что закармливает сына, но врач заверил ее, что мальчик просто растет. И все же, обеспокоившись, Каролина призвала гувернантку.[8]

– Не подпускай Джека к закускам. Если он будет так объедаться, его стошнит.

Гувернантка бегом кинулась по газону к Джеку, чтобы его отчитать. Перед тем, как она оттащила его от подноса, он напоследок успел схватить еще одну креветку.

Каролина все никак не могла найти Уильяма. Она не видела его с тех пор, как начали прибывать гости, и это был недобрый знак. Она опасалась, что он где-нибудь беспробудно пьет, а гости обсуждают его очередную интрижку. Единственный способ пресечь сплетни – это выйти к гостям вдвоем, рука об руку, с улыбками на губах.

Она вошла в дом, надеясь найти мужа в одной из комнат. Когда проходила мимо дворецкого, застывшего в величественной позе в большом холле, тот, не дожидаясь ее вопроса, доложил:

– Мистер Астор в библиотеке с мисс Шарлоттой.

Разумеется, Уильям находился в библиотеке, сидел в кресле. Рядом стоял бокал виски. Шарлотта была с ним, вдвоем они играли в карты.

Шарлотта была любимицей Уильяма. Он звал ее Чарли, учил рыбачить, играть в гольф, стрелять и чистить оружие, – в отличие от других своих детей. Во многом Шарлотта была для него сыном даже в большей степени, чем Джек.

– Кто выигрывает? – спросила Каролина, задвигая за собой дверь.

– Ничья, – ответил Уильям.

– Уже нет. – Шарлотта бросила на стол пикового короля и вырвалась вперед. Игра была окончена.

– Хорошо, что мы играли не в покер, – сказал Уильям. – А то бы она меня обчистила.

– О, покер! – загорелась Шарлотта. – Давай сыграем.

– Нет, нет и нет, – возразила Каролина. – Если вы заметили, мы принимаем гостей, и ты, юная леди, должна быть во дворе. Ты тоже, – добавила она, глядя на Уильяма.

– Ой, мама, что, это обязательно? Они там все такие скучные.

– Шарлотта.

– Я согласен с Чарли. Это обязательно? – рассмеялся Уильям, собирая карты в колоду.

Каролина и сама была бы не прочь остаться и сыграть с ними партию, отдохнуть от светской болтовни, обмена любезностями, от восхищенных и пристальных взглядов.

– Да, обязательно, – отрезала она. – Вы оба должны быть с гостями.

– Ну, – произнесла Шарлотта, – тогда, может, я сперва на конюшню загляну, проверю, чем занят Дункан…

– Шарлотта!

– Ой, мама, – залилась смехом девушка. – Да не волнуйся ты так. Это же шутка. Я бы никогда так не поступила. – Она встала с демонстративным видом, раскинув руки. – Смотри… я уже иду… видишь? Все, я пошла.

После ухода дочери Каролина повернулась к Уильяму. Тот все еще хохотал, тыча в нее пальцем.

– Видела бы ты свое лицо!

– Зря ты ей потворствуешь. Она слишком много внимания уделяет тому кучеру. Мне это не нравится, – заявила Каролина, с раздражением заметив, что одна книга на полке стоит не на своем месте. Неужели так трудно выровнять их по высоте? Она направилась к полке, чтобы переставить книгу. Со двора доносилась оркестровая музыка. – Чего ты ждешь? – спросила мужа Каролина. – Ты должен быть с гостями.

– Это твои друзья. – Уильям отложил в сторону колоду. – И потом, сомневаюсь, что кто-то из них заметит мое отсутствие.

– Ты обещал, помнишь? – Каролина хотела сказать что-то еще, но тут сдвижная дверь открылась, и в библиотеку вошел Джеймс Ван Ален. За его спиной появился Хейд. Шумно отдуваясь, словно он бежал за гостем по коридору, дворецкий принялся извиняться за вторжение.

Уильям махнул рукой, давая понять, чтобы тот не переживал. Каролина внутренне напряглась. Раз уж Ван Ален осмелился искать встречи с Уильямом, тому могла быть только одна причина, и она не желала быть свидетельницей их разговора. Это было выше ее сил.

– Что ж, джентльмены, не буду вам мешать.

– Останься. – Уильям метнул на нее сердитый взгляд.

Разумеется, в столь важный момент он не мог обойтись без поддержки жены. Вне сомнения, Уильям догадывался, о чем пойдет речь. С каждым годом у Каролины с мужем возникало все больше разногласий, и, если в чем-то они еще и были солидарны, так это в своей неприязни к Ван Алену. Хотя Уильям, безусловно, ругал ее за то, что она пригласила Ван Алена на пикник. Сейчас она и сама себя ругала за это. Демонстрируя послушание, как и подобает примерной жене, – что бывало нечасто, – Каролина опустилась в кресло у окна.

– Прошу меня простить, – Ван Ален поправил на глазу монокль. – Сэр, я надеялся, вы согласитесь уделить мне минуту вашего внимания.

– Я занят. – Уильям осушил бокал с виски.

– Но у меня к вам дело огромной важности.

Уильям вздохнул. Он любил зло подшутить над кем-нибудь, и Каролина, заметив в глазах мужа характерный блеск, поняла: Ван Ален скоро пожалеет, что вообще переступил порог библиотеки.

– Что ж, в таком случае… – Уильям жестом подозвал дворецкого и протянул ему свой пустой бокал. – Хейд, мне новую порцию, и мистеру Ван Алену тоже налей.

Ван Ален учтиво вскинул руку.

– Вообще-то, я не пью…

– Вы не уважаете виски?! – недоверчиво воскликнул Уильям.

И Каролина, и Уильям прекрасно знали, что Ван Ален, при всех его недостатках, спиртным не злоупотреблял.

– Ну да, виски, – произнес Ван Ален, плохо скрывая охватившее его смятение. – Отличная идея.

– Да, Хейд, и бутылку оставь, – распорядился Уильям, протягивая Ван Алену напиток.

Дворецкий удалился, и Уильям приподнял бокал.

– За ваше здоровье, молодой человек.

Ван Ален из вежливости пригубил виски.

– Это – не чай, – сказал Уильям. – Если собрались пить, пейте. – Он чокнулся с Ван Аленом. Тот отпил большой глоток и поморщился. – Ну вот, хоть на что-то похоже. – И Уильям принялся разглагольствовать про «лучший виски, что он когда-либо пробовал», а сам все показывал Ван Алену на бокал, заставляя допить его содержимое.

В какой-то момент Ван Алену все же удалось вставить слово.

– Мистер Астор, миссис Астор. – Он кивнул обоим. – Я хотел сообщить вам о своих намерениях относительно вашей…

– Несомненно, у вас отличные намерения. Позвольте я вам долью. – Ульям взял бутылку.

– Нет-нет, мне хватит, спасибо. – Ван Ален прикрыл бокал рукой в перчатке.

– Глупости. – Уильям отпихнул руку Ван Алена и наполнил его бокал.

– Благодарю вас, сэр. – Ван Ален отпил еще глоток. – Дело в том…

– Вот человек, который умел оценить хороший бокал виски, – перебил его Уильям, показывая на фотографию своего деда, стоящую на каминной полке. – Джон Джейкоб Астор, – с гордостью добавил он. – Да, сэр, в виски он понимал толк.

– Кажется, Эмили об этом упоминала. – Джеймс слабо улыбнулся. – И, раз уж мы заговорили об Эмили, я хотел просить вашего… о черт, – ругнулся он, сбившись, потому что Уильям снова наполнил его бокал и жестом велел ему выпить. Ван Ален нехотя повиновался. – Как я уже сказал… – он поправил монокль, – я встречаюсь с вашей дочерью… – Он умолк и для храбрости еще глотнул виски. – В общем… понимаете, – бессвязно залепетал он. Потом: – Мистер Астор, мне ужасно нравится ваша дочь. Ужасно, ужасно нравится. Больше чем просто нравится, и…

– Скажите, – перебил его Уильям, – как поживает генерал?

– Генерал? – Ван Ален так широко раскрыл глаза, что монокль чуть не выпал.

– Да-да. Ваш отец, генерал. Как он?

Уильям презирал генерала Ван Алена.

– У отца все отлично. – Ван Ален засунул два пальца в ворот сорочки, оттягивая его, и опять приложился к бокалу. Каролина отметила, что он уже пьет виски не морщась. – Вы должны знать, что я унаследую немалые деньги. Свыше миллиона, плюс… – Ван Аллен запнулся, словно потерял ход мысли. Прижал бокал к покрытому испариной лбу. – Как-то здесь стало душновато, вы не находите?

– Душновато? – Уильям скривил губы. – Нет, я не нахожу, что здесь душновато. Мне вполне комфортно. Дорогая, – обратился он к Каролине, – по-твоему, здесь душновато?

Ван Ален снял перчатки и стал промокать ими лоб.

– Мне в-в-вдруг стало оч-чень жарко.

– Тогда, может, давайте, отложим разговор? – предложил Уильям. – По-моему, вы пьяны.

– Не-е-ет, нет, сссэр, вовсе нет, – возразил он заплетающимся языком. – Ей-богу, это любовь. Право, на свете нет человека, которого я любил бы сильнее, чем вашу дочь, с-с-с-сэр, и я пришел просить вашей руки.

– Простите, я не совсем вас расслышал. – Уильям подался вперед, приложив ладонь к уху.

– Я с-сказал, сэр, что пришел просить вашей руки.

Уильям, с коварной улыбкой на губах, откинулся в кресле.

– Боюсь, я не свободен.

– Не-е-ет, не-ет, не-е-е-ет. – Ван Ален замотал головой. – Я хотел сказать…

– Я знаю, что вы хотели сказать, но вы не получите не только моей руки, но и руки моей дочери.

– Но, добрый господин, я…

– Вы, добрый господин, дубина или осел – это как вам больше нравится. Мне плевать на миллионы вашего отца, которые вы унаследуете. Асторы и Ван Алены не могут породниться. Я не допущу, чтобы моя дочь вошла в семью стяжателей и проходимцев. Хейд? – окликнул Уильям дворецкого. – Хейд, убери его отсюда.

Дворецкий помог Ван Алену подняться на ноги и повел его из библиотеки. Тот что-то бормотал и бормотал.

– Что ж… – Уильям торжествующе потер руки, – это было забавно.

– Отличное представление, дружище, – усмехнулась Каролина. – Но вечер еще не окончен. Сейчас подадут ужин. И ты должен быть с нами.

* * *

Солнце опускалось за горизонт. Под музыку оркестра гости рассаживались за столами, на которых уже горели свечи. Их пламя мерцало на ветру, озаряя двор.

Семья Астор, а с ними и Уорд Макаллистер, занимала центральный стол. Каролина остро сознавала, что мать наблюдает за ней, как и она сама наблюдала за своими детьми. Ее дочери, унаследовавшие глаза Уильяма, были очаровательны. Две старшие девочки, Эмили и Хелен, погодки, внешне были очень похожи. Обе темноволосые, с выразительными темными глазами и ангельскими личиками. Их часто принимали за двойняшек. Кэрри, самая младшая, по примеру старших сестер, свои светло-каштановые волосы сегодня подобрала вверх, обнажив стройную длинную шею. Такую прическу она сделала впервые, и Каролина не без грусти подумала, что девочка слишком быстро взрослеет.

Вместо общей застольной беседы присутствовавшие переговаривались кто с кем. Каролина прислушивалась, улавливая лишь обрывки фраз, доносившихся с разных сторон. Муж о чем-то заговорщицки смеялся с Шарлоттой. Джек просил, чтобы ему подали первое. Ее мать выражала ужас при виде Виктории Арден, незамужней женщины, явившейся на пикник в тиаре. На другом конце стола Хелен что-то говорила про Рузи.

– О, так он уже Рузи? – поддразнивающим тоном заметила Каролина. – Вне сомнения, мистер Рузвельт в последнее время проявляет к тебе большой интерес.

– Не больше, чем обычно, – улыбнулась Хелен и, зардевшись, потупила взор.

Такое поведение было в духе Хелен: она специально преуменьшила свои победы, чтобы не расстраивать Эмили. Рузи нравился всем, Джеймс Ван Ален – никому. Из всех дочерей Каролины Хелен была самая правильная, семейный миротворец. Еще в детстве она готова была отдать деревянную куклу или рахат-лукум, лишь бы не рассорились Шарлотта и Кэрри. Или Шарлотта и Эмили. Даже Шарлотта и Джек. Раздоры между детьми никогда не обходились без Шарлотты.

Каролина сосредоточила внимание на Эмили. Та о Рузи и двух слов не сказала. Впрочем, как и обо всем остальном. Она нервничала, шныряя взглядом по двору. Может быть, подсчитывала розовые плюмажи на дамских шляпах или количество канотье, одновременно высматривая Джеймса Ван Алена. Догадывается ли Эмили, что он просил ее руки?

Лакей в ливрее дома Асторов вручил каждому меню из восьми блюд, названия которых были исполнены рельефным шрифтом. Мать Каролины вскинула брови, словно спрашивая: «А без этого никак нельзя?». Но ее брови взлетели еще выше, когда лакеи стали разносить первое блюдо – черную икру с устрицами на половинках раковины.

– Сервировка á la russe куда более элегантна, чем сервировка á la francaise, – прокомментировала ее мать.

Каролина слишком хорошо ее знала, чтобы принять эту реплику за комплимент. Она глотнула шампанского, настраиваясь на неприятный разговор.

– У европейцев принято подавать по одному блюду за раз, а не приносить все сразу, – добавила ее мать. – Конечно, это намного эффектнее. Вот скажи, Лина, сколько лакеев ты наняла только для этого?

– Мама, я уже объясняла… – Каролина глянула в сторону Мэйми. Та вилкой для рыбы выскабливала устрицу. – Я сделала то, что должна была сделать. – Каролина поставила бокал. – Насколько я понимаю, розетки ты тоже не одобряешь.

– Я ничего не имею против бутоньерок и носовых платков, – парировала ее мать, величественно взмахнув рукой, – но если ты стремишься поразить своих гостей дорогими безделушками, тут я умолкаю.

Каролина плотно сжала губы, с трудом сдерживаясь, чтобы не испепелить мать взглядом. Слишком много глаз было нацелено на их стол и на нее лично.

Ужин продолжался, за одними блюдами подавали другие. Когда принесли пунш по-римски, Уильям отодвинул в сторону свою чашку, и Джек тотчас же ею завладел – сунул свою ложку в сладкую кремообразную массу. Каролина не успела остановить сына. Уильям промокнул губы салфеткой и бросил ее на стол, затем повернулся к жене и произнес:

– Позвольте мне удалиться?

Она хотела ответить «нет», но муж не спрашивал у нее разрешения. Уильям уже поднялся и сделал шаг от стола. Удержать его не представлялось возможным: любые возражения вызовут у него протест. «Придется его отпустить», решила она, тщательно скрывая досаду. Только Уильям вошел в дом, Каролина увидела, что необходимо срочно улаживать более серьезную проблему.

Джеймсу Ван Алену каким-то образом удалось вернуться на прием. С ужасом она наблюдала, как он, шатаясь и оступаясь, ковыляет по газону. Каролина не знала, что делать, но она немедленно встала из-за стола и поспешила к нему.

Ее племянник выскочил из-за стола и, схватив Ван Алена за лацканы пиджака, крикнул:

– Держись, приятель, не падай.

– Уолдорф, прошу тебя, – сказала Каролина, подходя к ним. – Довольно. Спасибо. На нас смотрят. Не надо привлекать лишнее внимание. – Но, конечно, было уже поздно. Гости, доедая вишневый десерт, с интересом следили за происходящим, словно это был еще один номер вечерней программы.

К ним подбежала Эмили.

– Джеймс? Джеймс, что… – она осеклась, схватившись за грудь. – Ты пил?

– Да, да, п-пил, – пробормотал Джеймс. Он рыгнул и закачался, повесив голову. – Я очень устал, – сказал Ван Ален, пристраиваясь задом на один из столов, за которым сидели гости Каролины. Те поспешили покинуть свои стулья.

Один из лакеев схватил Ван Алена и опять повел его с пикника. Уолдорф придержал Эмили. Та вырвалась от кузена и решительно зашагала к дому. Каролина, неестественно улыбаясь, последовала за дочерью. Нагнала она ее уже в библиотеке, где Эмили предъявляла претензии отцу.

– Ты ведь знаешь, что Джеймс не пьет, – говорила она. – Но специально напоил его и выставил на посмешище.

– Дорогая, с этим Джеймс Ван Ален прекрасно справляется без моей помощи.

– Да как ты не понимаешь, он хочет жениться на мне, а я хочу выйти за него замуж. Я стану его женой.

– Только через мой труп.

Негодование Эмили сменилось растерянностью, глаза мгновенно заволокла пелена слез, и она, закрыв лицо ладонями, разрыдалась. Каролине было жаль дочь, но она испытывала облегчение: Джеймса Ван Алена они больше не увидят.

Глава 7

Альва

– Ну наконец-то! – Свекор Альвы, Билли, бросился к ним навстречу, словно табун лошадей, и едва не сбил с ног, когда они с мужем ступили в гостиную по прибытии на ужин в коттедж Вандербильтов. Было очевидно, что приятную наружность Вилли Кей унаследовал от матери, Луизы Киссам, ибо отец его телосложением был плотный и коренастый. Билли поцеловал невестку в знак приветствия, своими жидками бакенбардами пощекотав ее щеку.

На большой семейный ужин собрались все Вандербильты, включая Командора. Сутулый старик с пучками белых, как хлопок, волос на голове, он пришел в сопровождении своей второй жены, Фрэнсис. Фрэнк, как все ее называли, была на сорок лет моложе самого Командора и на целых двадцать младше некоторых из своих падчериц. Она состояла в кровном родстве с мужем – приходилась ему троюродной сестрой, но этому никто не придавал значения, поскольку в первый раз Командор и вовсе женился на двоюродной сестре.

Один из лакеев протянул Командору поднос с аперитивом. Тот взял бокал с хересом, отшвырнув салфетку.

– Хм-м, – неодобрительно протянул он, глядя на сосуд из рифленого стекла. – Что за ерунда!

Командор не выносил общества и презирал светские манеры. Дед Вилли вырос в Статен-Айленде. Происходил он из бедной семьи и был вынужден работать по шестнадцать-восемнадцать часов в сутки, чтобы наладить свое предприятие паромных перевозок. В ту пору про этикет никто не думал. Командор в два глотка осушил свой бокал с хересом.[9]

Билли взял аперитив и приподнял бокал, чествуя старшего сына, Корнелиуса II. Вдвоем они заговорили о новой железнодорожной линии, которая, когда будет построена, принесет семейству еще один миллион. Альва навострила уши. Еще один миллион. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что Вандербильты швырялись огромными суммами денег, словно горстями монет. Было бы неплохо, если бы часть тех денег пошла на достойное дело, но Командор не признавал филантропии. «Пусть другие добиваются того, чего добился я, и им не придется ходить с протянутой рукой», – частенько говаривал он.

Альва делала вид, будто не прислушивается к беседе мужчин. Вместе с сестрами Вилли, Маргарет и Флоренс, она стояла подле жены Корнелиуса, Элис. Всего на десять лет старше Альвы, Элис Вандербильт мнила себя матриархом семейства, хотя мать Вилли была еще жива и в добром здравии. У Элис было довольно-таки интересное лицо – удлиненное, худощавое, с падающими на лоб мелкими кудряшками. Из-за того, что глаза были маленькие и узкие, создавалось впечатление, что она постоянно щурится. Женщины внимательно слушали ее рассказ о том, как два ее маленьких сына, Билл и Нили, строят игрушечную железную дорогу.

– Должно быть, это у них в крови, – заметила Альва.

– Разумеется. – Элис взглянула на Альву так, будто та сморозила глупость, да еще и непристойную.

Пока Альва раздумывала над ответом, в комнату ввалился мужчина непрезентабельного вида. В первую минуту она приняла его за грабителя, проникшего в дом, чтобы обчистить их карманы и освободить женщин от драгоценностей. Но никто не переполошился. Может быть, это разносчик или слуга, не надевший ливрею? И опять она ошиблась. Высокий долговязый костлявый мужчина в сильно поношенном костюме оказался Корнелиусом Джеремайей Вандербильтом. Все звали его просто «Джеремайя».

– По-моему, мы не знакомы, – обратился он к Альве после того, как обошел всю остальную родню. Он напомнил ей бродяг, которые ночуют под открытым небом в закутках у входных дверей и крадут яблоки и виноград с повозок на Четырнадцатой улице и Третьей авеню. – Объясните, пожалуйста, какое отношение вы имеете к этому сборищу и всему остальному? – Он широким жестом обвел родных и гостиную с пышным убранством.

– Я – жена Вилли. А вы?

– Я, моя достойная леди… – он церемонно поклонился ей, – …непутевый сын Командора.

– Не знала, что у Командора есть еще один сын.

– А я не знал, что у Вилли есть жена.

– О боже! – с притворным испугом воскликнула Альва. – Неужели мы ошиблись дверью, забрели на чужой званый ужин?

Джеремайя запрокинул назад голову и расхохотался, прижимая к груди ладонь. Пальцы у него были длинные и тонкие, за исключением двух на левой руке – бесформенных, искривленных, с узловатыми костяшками. Моргая, он каждый раз длинными ресницами задевал кончики волос, падавших на его голубые глаза со стальным оттенком. Несмотря на бороду, она разглядела в его чертах фамильное сходство. Правда, Джеремайя был больше похож на Командора, нежели на своего брата Билли.

– И где же вас прятали? – полюбопытствовала Альва. – Почему вы не пришли на нашу свадьбу?

– Меня не пригласили. Я же объяснил: я – непутевый сын. – В его голосе слышалась гордость, словно этот «титул» выделял его среди остальных. Лакей поднес им аперитив. Джеремайя взял с подноса два бокала и один протянул Альве. – Жесткий народ здесь сегодня собрался. Билли меня не выносит. И Элис тоже. Остерегайтесь ее. Вы ей совсем не нравитесь, ничуть. Я уже это вижу.

– Спасибо, что предупредили.

– Ну, – заговорщицки произнес он, – нам, белым воронам, лучше держаться вместе.

Альва в унисон приподняла бокал и брови. Джеремайя ей нравился, невзирая на то, что думали о нем остальные Вандербильты. Она мгновенно ощутила с ним родство душ. В том, что он стал изгоем в своей семье, как позже выяснит Альва, была не только его вина. Джеремайя страдал врожденной эпилепсией, и после первого припадка, с пеной изо рта и прочими характерными признаками, Командор поместил его в психиатрическую лечебницу. Выйдя из больницы, Джеремайя пристрастился к азартным играм и другим порочным увлечениям. Но это было много лет назад, и, по словам Вилли, с тех пор он исправился и вел себя вполне прилично. Во всяком случае, теперь он снова обрел благосклонность Командора.

Спустя двадцать минут ужин был готов, и все перешли в столовую, рассевшись за столом из красного дерева с бронзовой отделкой. Два лакея принесли огромные сервировочные тарелки, а также супницы и дымящиеся блюда из окуня, мяса каплуна и барашка. Комната наполнилась смешанными пикантными ароматами. У Альвы пропал аппетит, потому как темой застольной беседы избрали – подумать только! – пикник миссис Астор. Она отдала бы что угодно, лишь бы сейчас быть там, а не здесь.

– Говорят, они пригласили симфонический оркестр Академии из Нью-Йорка, – сообщила мать Вилли.

– Интересно, во сколько им это обойдется? – хмыкнул Корнелиус, запихивая край салфетки за ворот сорочки.

– К слову об Академии, – сказала Элис, – если повезет, мы забронируем ложу на предстоящий сезон. По возвращении в Нью-Йорк я надеюсь договориться о встрече с импресарио.

Стол разразился одобрительными возгласами. Музыкальной академией назывался оперный театр в Нью-Йорке – источник существования никербокеров. Альва промолчала. Она знала, что последние три сезона Элис отказывали во встрече. Почему она решила, что в этом году что-то должно измениться? Выражение лица Джеремайи подтверждало ее мысли.

Альва внимательно наблюдала за своими новыми родственниками. Люди, собравшиеся за столом, обладали несметным богатством. Еще более огромным, чем у семейства Асторов. Состояние Командора оценивалось в миллионы долларов. После его кончины оно будет разделено между его тринадцатью детьми и их отпрысками. Самый большой кусок пирога, естественно, достанется старшему сыну, Билли.

Командору, сидевшему справа от Альвы, было семьдесят восемь лет; ум и зрение его начинали подводить. Она аж взвизгнула, когда он, по ошибке приняв ее платье за салфетку, нагнулся, чтобы промокнуть об него рот. В лицах остальных отразился ужас. Но они ужаснулись еще больше, когда Командор прополоскал пальцы в чаше с водой, а затем поднес ее ко рту и выпил.

Снова оглядев стол, Альва четко осознала, с чем она столкнулась. Да, Вандербильты были баснословно богаты, но ни за какие деньги не купить то, что у них начисто отсутствовало: воспитанность. Билли вилкой для устриц ел салат; у Джеремайи в бороде застряли хлебные крошки; Корнелиус держал локти на столе; Командор жевал с открытым ртом.

Каждое новое поколение Вандербильтов обладало чуть более изысканными манерами и утонченным вкусом, но до светского общества они еще не доросли. Честно говоря, ее новые родственники были грубоваты даже для Альвы. Ей стало ясно, как божий день, что именно она должна взять на себя задачу заставить светское общество признать Вандербильтов.

Глава 8

Каролина

Только через мой труп. Эти слова очень скоро аукнулись Уильяму Бэкхаусу Астору-младшему. На следующий день после пикника, проходя мимо зимнего сада, Каролина увидела, что ее мужу нанес визит весьма необычный гость – широкоплечий джентльмен угодливой наружности, стоявший в подобострастной позе. Хейд представил его Джорджем Пендерграссом, секундантом генерала Ван Алена.

– Секундант Ван Алена? – рассмеялся Уильям, взглянув на Каролину. Та из любопытства задержалась в зимнем саду, опустившись в плетеное кресло рядом с мужем. Ветер, врывавшийся в открытые окна, колыхал шторы.

Пендерграсс церемонно вручил Уильяму запечатанный конверт.

– Генерал просил, чтобы я доставил это письмо вам лично в руки.

Наступило молчание. Слышался только внезапно усилившийся шум воды, журчавшей в мраморном фонтане со статуей Аполлона в самом центре зимнего сада.

– Очень хорошо, – наконец произнес Уильям. – Письмо вы доставили. А теперь с вашего позволения я займусь своими делами. У меня нет времени на эту чепуху. – Он жестом показал гостю на дверь.

– Я получил указания дождаться, пока вы прочтете письмо генерала. – Пендерграсс, сцепив за спиной руки, даже не сдвинулся с места, словно врос в пол.

– Вот еще! – отмахнулся Уильям. – Я не намерен исполнять чужие указания. Особенно те, что поступили от Ван Алена. Тем более в собственном доме.

– Что ж, сэр. – Пендерграсс забрал конверт у Уильяма. – Мне было велено прочитать вам письмо в том случае, если вы сами откажетесь это сделать. – Он распечатал конверт, прокашлялся и начал:

Сэр–

Мне стало известно о досадных событиях, имевших место у вас дома вчера, во вторник, 10 августа 1876 г. Я глубоко возмущен. Вы не только унизили и оскорбили моего сына. Вы опорочили доброе имя моей семьи. Я требую, чтобы вы немедленно взяли назад свои слова и извинились перед моим сыном, а также перед всеми вашими гостями. Более того, в связи с этим я требую, чтобы вы дали согласие на брак мисс Эмили Астор с моим сыном Джеймсом Ван Аленом. Если в течение двадцати четырех часов вы не исполните все вышеперечисленное и не принесете мне официальных извинений, я буду вынужден вызвать вас на дуэль, используя в качестве оружия пистолеты «Кольт». Время и место…

– Довольно! – заорал Уильям. Пендерграсс от неожиданности отступил на полшага.

Дуэль? Каролина покачала головой. Бред какой-то.

– Я больше не желаю слышать ни слова. – Уильям взглянул на Пендерграсса и добавил: – Передайте генералу Ван Алену, что он такой же напыщенный болван, как и его сын. – Он выхватил у Пендерграсса письмо, скомкал его и снова запихнул в руку посланца генерала. – Вот ему мое извинение. Что он будет с ним делать, меня не касается. Хотя, если ему нужен совет, готов подсказать, куда это можно засунуть.

Каролина слушала, как муж поливает оскорблениями Ван Алена-старшего, и, когда его крепкие выражения стали чрезмерно цветистыми, извинилась и покинула зимний сад, сомневаясь, что кто-либо заметил ее уход. Под его неистовую брань она поднялась по лестнице, чтобы заглянуть к Эмили, не выходившей из комнаты после пикника.

На ее стук ответа не последовало. Он взялась за ручку двери. К ее удивлению, та оказалась не заперта. Войдя в комнату дочери, Каролина увидела, что Эмили лежит на боку спиной к двери. Девушка даже не шевельнулась, и Каролина подумала, что дочь спит. Но потом Эмили, вытягивая голову, перевернулась на спину.

– После пикника Джеймс вообще не дает о себе знать. Все кончено. Я его потеряла. Потеряла навсегда.

– Тс-с-с-с. – Каролина села на край кровати дочери, обеими ладонями разглаживая покрывало. В ушах все еще звенел ультиматум генерала Ван Алена. Она никак не могла выбросить его из головы.

– Такое чувство, будто во мне что-то умерло, – произнесла Эмили. – Так больно. Порой даже не продохнуть.

– Всегда особенно больно, когда первый раз разбивают сердце, – сказала Каролина. – Но вот увидишь, – Эмили снова повернулась на бок, – твое сердце заживет, станет крепче, чем прежде. Поверь мне. Сердце – прочный орган. Чем чаще его разбивают, тем выносливее оно становится.

– Я не могу это обсуждать сейчас. Прошу, оставь меня.

Но Каролина не представляла, как можно что-то оставить. Это было не в ее натуре. От природы человек деятельный, организатор – тот, кто приглаживает перышки, решает проблемы, – в глазах родных детей она обладала волшебной силой. Но в кои-то веки Каролина растерялась. В сложившейся ситуации, как ни поступи, исход будет неблагоприятный.

Никто не учит, как быть матерью, думала она, поднимаясь с кровати. Можно научить всему остальному – как сервировать стол, танцевать котильон и говорить по-французски, но уроков по воспитанию детей никто не дает. Несмотря на полный штат нянек и гувернанток, Каролина, в отличие от своей матери, детьми всегда занималась сама. Собственноручно купала и переодевала их, сама читала им на ночь сказки. Училась быть матерью путем проб и ошибок, и Эмили, будучи ее первым ребенком, настрадалась от этого больше всех. Каролина опасалась, что в отношении Ван Алена она совершает еще одну ошибку.

Она побрела в свою спальню. Спиной прислонившись к двери, оглядела комнату. Эта комната, большая и просторная, служила ей и кабинетом. В углу стоял письменный стол, сделанный для нее в Париже Альфредом Эммануэлем Луи Бердли. Она давно никому не писала и сейчас подумала, что сочинение письма отвлечет ее от тягостных мыслей. Положив перед собой лист желтоватой веленевой бумаги, на котором сверху было выгравировано ее имя, Каролина начала писать письмо кузине Матильде Браунинг, которая спрашивала у нее совета по поводу первого выхода в свет ее дочери. Оценивая написанное, она ощущала едкий запах, который исходил из хрустальной чернильницы, что стояла на подносе с ножками. Своим почерком она была недовольна. «Д» в слове «Дорогая» по высоте не соответствовала «К» в слове «Кузина» и «М» – в слове «Матильда». Каролина разорвала письмо и принялась писать новое, но на середине бросила и тоже его разорвала.[10]

Она встала из-за стола и пересела в мягкое кожаное кресло, лицом к скалам и морю. Обычно рокот прибоя действовал на нее умиротворяюще, но не сегодня. Опустив голову в ладони, она спрашивала себя: «Как мне быть? Что я делаю не так?».

Размышляя о своих дочерях, Каролина приходила к выводу, что только Хелен охотно следует по ее стопам, готова строить свою жизнь в светском обществе, а Шарлотта… Шарлотта была бунтаркой. Совершенно другая по природе своей, она проявляла интерес ко всем явлениям и людям, которые вызывали бы у Каролины протест. Ну а Кэрри… Ее младшая дочь любила рисовать, увлекалась живописью, запечатлевала на портретах сестер, брата – любого, кто соглашался ей позировать. И она была не лишена таланта.

Каролина понимала, что ее дочери становятся самостоятельными личностями со своими интересами и пристрастиями, но она не знала, как их отпустить от себя, как поверить, что они найдут свой путь. Она так старалась удержать их под своим крылом, уберечь от неизведанного, но теперь стала проигрывать в этой борьбе. Одно она знала наверняка: такой, как ее собственная мать, она быть не хочет. Каролина морщилась каждый раз, когда ловила себя на том, что говорит ее словами. Например: «Ты что-то сделала с волосами?». Подразумевая, что она этого не одобряет. Или: «Почему? Потому что я так сказала». Или: «Плечи отведи назад, юная леди» и «Что я говорила тебе о…».

Думать об этом сейчас она не могла. Ее разум кипел от беспокойства за Эмили и страха перед дуэлью. Игнорируя требование генерала Ван Алена, отказываясь принести извинения, Уильям фактически принимал вызов, а сама мысль о том, что ее муж будет стреляться с Ван Аленом, повергала Каролину в панику. Ван Ален был искусным стрелком. Дуэль с ним была равнозначна самоубийству.

В дверь постучали. В комнату вошел Хейд. На серебряном подносе он принес графин и хрустальный бокал в форме тюльпана.

– Я подумал, мадам, что, может быть, у вас есть желание выпить хересу.

Хейд служил у Каролины вот уже несколько лет. Прежний дворецкий однажды ночью умер во сне. Хейд предоставил Асторам превосходные рекомендации и вскоре доказал, что он – джентльмен и предан своему делу. Высокий стройный мужчина средних лет, он имел темные волосы, чуть-чуть тронутые сединой, и густой красивый баритон. Дети Каролины его обожали. Но одним из его бесценных достоинств было умение предвосхищать ее малейшие желания, будь то необходимость подбросить полено в камин, принести ей чашку чая или, как в данном случае, что-то покрепче.

Днем Каролина никогда не пила спиртного, но сегодня позволила себе сделать исключение и была благодарна Хейду, что он оставил ей графин. Она отпила глоток хереса, чувствуя, как в груди разливается тепло. Выпив один бокал, Каролина подумывала о том, чтобы пропустить второй. Эмили все еще находилась в своей комнате, Хелен с Шарлоттой – на пляже, Кэрри на веранде рисовала портрет бабушки, а Джек отправился на прогулку с гувернанткой, пообещавшей ему в награду за это печенье. Каролина налила себе второй бокал и, потягивая херес, стала репетировать свою речь. Когда решила, что готова к разговору с мужем, допила херес, отставила графин и пошла искать Уильяма.

Она нашла его в бильярдной. Он сидел на краю дивана в окружении своих спортивных наград и зашнуровывал белые ботинки на резиновой подошве, которые он надевал всегда, когда ходил на яхте.

У нее упало сердце.

– Собрался в яхт-клуб?

– Да. А что?

– Именно сегодня? – Она стояла в дверях, подпирая косяк, и смотрела на шары, разбросанные по бильярдному столу.

– А что, по-твоему, я должен делать? Сидеть и ждать, когда Эмили соизволит выйти к нам? Покуксится и выйдет.

Эмили? Сейчас она волновалась не столько за Эмили, сколько за мужа. У нее все сжалось внутри.

– Уильям, ты обязан остаться и написать письмо с извинениями…

– И не подумаю.

Именно этого она и боялась. Гордость не позволяла ему отступить. Каролина прошла к креслу, села на край, пытаясь придумать, как достучаться до мужа. Хотела сказать, что боится за него, что он нужен детям, нужен ей. Хотела сказать, что любит его, а вместо этого заявила:

– Ты – глупец. Ван Ален – бригадный генерал. А у тебя руки не трясутся, только когда ты держишь бокал. Он убьет тебя на счет десять.

Уильям встал и прошел через комнату. Повернувшись к ней спиной, смотрел в окно, будто что-то на улице привлекло его внимание. Но в зеркале она видела отражение мужа: его лицо перекосилось в гримасе. Он пребывал в смятении. Они оба знали, что она права.

– Уильям, ты слышишь, что я говорю? Тебя нельзя стреляться на дуэли.

– А у меня нет выхода. – Не поворачиваясь к ней, он добавил: – Или ты предпочитаешь, чтобы я извинился, благословил этот нелепый брак и отдал дочь в жены человеку, который опозорит нашу семью? Ты это мне предлагаешь?

Каролина поднялась с кресла, подошла к мужу, взяла его за руку и в ответ произнесла только одно слово:

– Да.

Так и получилось, что ее дочь, мисс Эмили Астор, обручилась с мистером Джеймсом Ван Аленом.

Глава 9

Светская хроника

Нью-Йорк

Во всех гостиных сейчас говорят только об одном – о свадьбе Эмили Астор. Вернее, о том, зачем же она выходит замуж за Джеймса Ван Аллена? Ведь в наши дни все светские дамы – дебютантки, гораздо менее родовитые, чем Эмили Астор – выходят за герцогов, графов, виконтов, баронов – мужчин с настоящим британским акцентом!

Элис Шапель стала герцогиней де Ришелье, Дженни Спенсер – леди Рэндольф Черчилль. Консуэло Иснага недавно была помолвлена с виконтом Мандевилем, а буквально на прошлой неделе мы узнали, что Минни Стивенс обручилась с капитаном Артуром Пэджитом, чей дед был первым маркизом Англси. Скоро мы будем называть ее леди Пэджит. Как же так: все девушки выходят замуж за знатных особ, а старшая дочь миссис Астор – даже не за никербокера, а вообще за какого-то Ван Алена? Неслыханно!

Стали появляться сообщения о подробностях организации свадьбы. Офелия слышала, что в списке приглашенных – президент Грант и премьер-министр Великобритании. Меню банкета, по слухам, было расширено с шести блюд до девяти. Цветочное оформление будет настолько изысканным, что одной фирме никак не справиться. И миссис Астор наняла и Говарда Флейшмана, и компанию «Кландур, Ходжсон, Уодли и Смайз». Очевидно, миссис Астор вознамерилась превзойти саму себя в искусстве устроения приемов, и в ближайшие две недели все мы будем судорожно проверять свою почту в надежде получить столь желанное приглашение для участия в мероприятии, которое уже называют свадьбой десятилетия.

Глава 10

Каролина

Если Уильям еще хоть раз посмотрит на карманные часы, еще хоть раз со щелчком откроет и закроет их, она закричит, подумала Каролина. А ведь она никогда не кричала. Каролина выждала, досчитала в уме до десяти. Менее чем через двадцать четыре часа их дочь выйдет замуж, а Уильям только что заявил, что не поведет Эмили к алтарю. Каролина знала, что он блефует, что ему просто нравится так говорить, дабы убедить себя, будто это он хозяин положения.

– Вон пусть Уолдорф ведет ее к алтарю, – предложил Уильям. Щелк. Хлоп. – Он баллотируется в сенат штата. Это произведет на всех благоприятное впечатление.

– Уолдорф ей не отец.

– Да ладно, Лина. Кого ты пытаешься обмануть? – Он положил часы в карман. – Ты можешь пригласить сколько угодно президентов, герцогов и герцогинь, да хоть королеву Великобритании, черт возьми, – это ничего не изменит.

Может, и не изменит, зато послужит прекрасным отвлекающим маневром, дав другую тему для сплетен. Она тщательно выверила список приглашенных, оставив в нем только самых престижных гостей; даже вычеркнула нескольких человек из числа друзей жениха и невесты. Эмили Каролина объяснила, что для некоторых знакомых Джеймса, включая молодого Вандербильта и его нахальную супругу, просто не хватит места.

– Лина, послушай, – сказал Уильям, снова доставая карманные часы, – всем известно, что эта свадьба – фарс.

– Позволь напомнить, что ты остался жив лишь благодаря этой свадьбе, – ответила она. – Может, эта свадьба и фарс, но она спасла тебе жизнь, а я теперь должна спасти репутацию Эмили. И неважно, сколько знатных особ придется ради этого пригласить.

– Но ты…

– А ты завтра поведешь дочь к алтарю и будешь изображать гордого отца. В противном случае ты просто подольешь масла в огонь, дашь повод для новых сплетен.

– Рты всем не позатыкаешь, – возразил Уильям, размахивая руками, пока его лицо не исказилось от боли, после чего он постарался не делать резких движений. Каролина знала, что мужа беспокоит плечо. Последствие давнишнего несчастного случая. Когда Уильяму было восемнадцать лет, его сбросила наземь лошадь, и он вывихнул плечо. В последние годы оно частенько ныло в дождливые и холодные дни, иногда ночами, если он спал в неудобной позе.

Каролина подошла и стала массировать его плечо, то самое место, что она хорошо знала, то самое, которое не раз растирала мазью. Уильям расслабился, отдаваясь на волю ее рук, но через минуту отстранился.

– А Ван Ален, должно быть, начищает до блеска свой монокль – черт бы его побрал! – произнес он уже совсем другим тоном, и с британским акцентом. И рассмеялся.

Каролина не подхватила его смех.

– Да ладно тебе, Лина. Ты всегда веселилась, когда я копировал этого клоуна.

– Этот клоун скоро станет членом нашей семьи.

– Эта свадьба – сплошной обман, – повторил он свой прежний довод и снова взглянул на часы. Потом еще что-то пробормотал и вздохнул. – Сразу предупреждаю: на банкет я не останусь… – Щелк. Хлоп. – Сяду на яхту и…

Каролина дала ему выговориться, как когда-то терпеливо пережидала бурные капризы малыша Джека, если ему запрещали съесть вторую порцию фруктового торта или шоколадного печенья. Ей так и казалось, что Уильям сейчас топнет ногой.

– Ну что ж, – промолвила она, снимая пушинку с лацкана его пиджака, – если ты сказал все, что хотел, тогда иди спать. Тебе нужно хорошенько отдохнуть за ночь. Завтра у нас важный день.

Каролина направилась к выходу. Их спор был окончен. Она пошла на уступки ради него. Завтра он поведет дочь к алтарю и будет присутствовать на банкете. Никуда не денется. Она – королева нью-йоркского общества, но это не значит, что он – король. И он это понимал. Как супруга, она, может, и не имела никаких юридических прав, зато располагала другими рычагами влияния. Стоит ей захотеть, и его выставят из всех мужских клубов, включая его драгоценный яхт-клуб. В ее власти устроить так, что его перестанут приглашать на покер, охоту на лис или выезды с друзьями на природу. Разумеется, ничего такого она ни за что не сделает, ведь, да поможет ей бог, она все еще любит его.

* * *

Каролина не была совсем уж юной, когда выходила замуж за Уильяма. До знакомства с ним она была влюблена в Хораса Уэллсби, сына адвоката ее отца. Однажды когда мистер Уэллсби с ее отцом заперлись в кабинете, Хорас, встретив ее взгляд, улыбнулся ей. И она целую неделю с трепетом вспоминала его улыбку. После месяца тайных ухаживаний Хорас набрался храбрости и поцеловал ее. Каролине тогда было двадцать лет. И это был ее первый поцелуй.

В тот день, вернувшись домой, Каролина не сумела сдержать волнение и с ходу выпалила:

– Ой, мама… кажется, я влюбилась.

Мать, казалось, обрадовалась, разве что вслух не сказала: «Что ж, пора». Положив на колени пяльцы, он принялась расспрашивать дочь:

– И кто он? Мы знакомы с его семьей? Кто его родители?

– Вообще-то, мы знакомы довольно давно. Это Хорас. Хорас Уэллсби, сын мистера Уэллсби.

Лицо матери потускнело, совершенно изменилось.

– Ох, Лина, Лина, – покачала она головой. – Сын адвоката? Нет, нет и нет. – Она переложила пяльцы с вышиванием на приставной столик. – Ты должна прекратить эти отношения. Немедленно. Ты не должна больше встречаться с этим юношей. Поняла?

Каролина поняла. Смирилась. Она никогда в жизни не поступала наперекор матери, никогда не возражала ей. И она перестала встречаться с Хорасом, ведь пойти против воли матери было сродни святотатству.

Два года миновала с момента ее первого и единственного в жизни поцелуя. Каролина уже стала опасаться, что тот первый поцелуй, возможно, станет и последним, а сама она превратится в старую деву, но тут в ее жизни появился Уильям Бэкхаус Астор-младший.

Их знакомство устроила ее мать, пригласив Уильяма с родителями на ужин. Уильям был всего на два года старше нее, но при виде его бакенбард и широких плеч она оробела от страха. Перед ней предстал зрелый мужчина; в сравнении с ним Хорас был мальчишкой. «Что это мама себе думает?» Он никогда не проявит интереса к такой девушке, как она. Уильям, недавно возвратившийся из-за границы, где он пробыл два года, весь вечер потчевал их рассказами о своих путешествиях. Каролина за весь ужин и двух слов не сказала.

После ужина их оставили в гостиной наедине. Каролина ужасно стеснялась, боялась взглянуть на него.

– Знаете, наши матушки вознамерились нас свести, – произнес он заговорщицким тоном.

Каролина безотрывно смотрела на свои руки.

– Знаю. Мне очень жаль.

– Жаль? – Он откинулся назад и рассмеялся. – А мне нет.

По-прежнему не поднимая глаз, Каролина проронила:

– Не смейтесь надо мной, прошу вас.

– Знаете, в чем ваша беда? Вы не видите себя такой, какой вас видят другие.

А вот и нет. Она именно что смотрела на себя со стороны. И была уверена, что в глазах окружающих ее самое привлекательное качество – голландское происхождение.

– Вы – интересная девушка, Каролина Уэбстер Шермерхорн. Совсем не такая, как другие, должен признать. В вас есть что-то… – он взял ее за руку – … что-то особенное.

Каролина взглянула на него, все еще не зная, что сказать. Лицо, она чувствовала, горит, а значит, и щеки краснеют.

Уильям предложил, чтобы они больше времени проводили вместе, получше узнали друг друга. Если их встречи и проходили под надзором, Каролина этого не помнила. Помнила она только одно: что с ней – он, Уильям Бэкхаус Астор-младший. Когда он впервые ее поцеловал… в общем, она сразу поняла, что поцелуй Хораса – не в счет. От поцелуя Уильяма она просто растаяла.

Они поженились, и девять месяцев спустя Каролина родила Эмили. Уильям был разочарован. Это ни от кого не укрылось. Тем более от Каролины. Она чувствовала, что не оправдала ожиданий мужа. Через год родилась Хелен, в следующие шесть лет – еще две дочери: Шарлотта, потом Кэрри. Все девочки заметно отличались друг от друга, словно каждая явилась в этот мир уже сформировавшейся личностью, и теперь все они лишь дожидались, когда им придет пора раскрыться и расцвести.

Уильям почти расстался с надеждой, что у него когда-нибудь родится сын. Возможно, поэтому он испытывал особую привязанность к Шарлотте. Его Чарли была совсем не похожа на остальных. Она не плакала, когда падала, не ждала, что ее поднимут и приласкают. Нет. Упав, она тут же поднималась и еще более решительно шла к своей цели.

Девочки подрастали и все меньше нуждались в том, чтобы мама постоянно была рядом. И Каролина постепенно увлеклась светской жизнью, организуя дома званые ужины, балы. Она вечно была занята, пожалуй, слишком занята, – даже не замечала, что творится у нее под носом.

Именно тогда Уильям стал больше времени проводить на яхте или с лошадьми. Каролина подозревала, что у него есть другая женщина – или другие женщины, – но отгоняла от себя эту мысль, пока не получила доказательства, что ее догадки верны. Запах духов и следы от губной помады на его носовом платке могли иметь только одно толкование. Каролина была раздавлена. Думала, Уильям отдалился от нее потому, что она не смогла сбросить лишний вес после беременности. Три месяца она изводила себя диетами, добилась того, что окружность талии у нее снова стала двадцать два дюйма. Но Уильям оставался холоден с ней. Каролина была в ярости, но в то же время глубоко страдала. Каждый раз, когда он задерживался допоздна, а то и до рассвета, Каролина не ложилась спать, ждала, подходила к окну, вглядывалась в темноту, надеясь, что он вот-вот придет. И когда он наконец появлялся, пьяный, ничуть не раскаивающийся, Каролина вела себя так же, как ее мать, когда знала, что ее муж загулял – делала вид, что не замечает этого.

И вот, когда она уже смирилась с тем, что навсегда утратила любовь мужа, однажды вечером Уильям решил остаться дома после ужина, а чуть позже пришел к ней в спальню. Тогда-то и был зачат еще один ребенок – Джон «Джек» Джейкоб Астор IV. Сын. Наконец-то.

Тогда Уильям наведался к ней в спальню в последний раз.

Глава 11

Альва

Наступил ноябрь, а вместе с ним и новый светский сезон. Альва рассчитывала, что ее усилия по спасению дочери миссис Астор на Наскальной тропе в конце концов будут вознаграждены и она добьется расположения гранд-дамы светского общества, но всякие надежды на это угасли, когда они с Вилли не получили приглашения на свадьбу Эмили. А ведь Альва по этому случаю платье особое приготовила, купила свадебный подарок – две украшенные эмалью вазы из венецианского стекла, некогда принадлежавшие одному виконту, жившему в XVIII веке. Элис и остальным Вандербильтам она хвасталась, что будет гулять на свадьбе дочери миссис Астор, где соберется весь высший свет, и, оказавшись в числе отверженных, почувствовала себя глубоко оскорбленной.

А потом, как это бывает, удача окончательно отвернулась от нее. Однажды Альва столкнулась с миссис Астор в ювелирном магазине «Тиффани и компания» на Юнион-сквер. Гранд-дама стояла у прилавка, рассматривая бриллиантовые броши, которые продавец разложил перед ней на черном бархатном подносе. Вдвоем они отбирали понравившиеся ей модели. Альва подошла ближе.

– Не могу решить, какую из этих двух взять, – говорила миссис Астор.

Альва придвинулась к ним еще ближе, разглядывая украшения. Первое представляло собой восхитительный овальный аметист в изысканном обрамлении из желтых бриллиантов, ограненных в стиле «роза» и составленных в виде лаврового венка. Вторая брошь была сделана из синих сапфиров, вставленных в соцветие из бриллиантов.

– Они обе хороши, – сказал продавец. – Я уверен, миссис Ван Ален по достоинству оценит и ту, и другую.

Миссис Ван Ален? Эмили? Это для Эмили?

– Да, только я в раздумьях, пытаюсь понять, какая из них подошла бы ей больше, – сокрушенно произнесла миссис Астор.

– Прошу прощения, – вмешалась Альва, – я невольно услышала ваш разговор. – Она почувствовала, как миссис Астор вся напряглась. Молчи, Альва. Больше ни слова. Не лезь, не лезь, не… – Мне кажется, аметист будет лучше сочетаться с цветом лица и волос миссис Ван Ален.

– Что ж, прекрасно, – обратилась миссис Астор к продавцу. – Я возьму сапфиры.

* * *

Несколько недель Альва ходила мрачнее тучи, а потом решила, что пора нанести светский визит миссис Астор. Разумеется, на этот счет существовали определенные правила, но ведь правила для того и существуют, чтобы их нарушать, считала она. Было принято заблаговременно оставлять визитную карточку и ждать – порой до недели – ответа миссис Астор. Альва делать этого не собиралась. Она уже пробовала следовать этикету: оставляла свою визитку не один, не два, а целых три раза. Она устала ждать. Больше ее визитки не будет в числе сотни карточек просителей, ожидающих милости миссис Астор. Альва прежде никогда не сидела сложа руки, если хотела чего-то добиться, так с какой стати изменять своим привычкам?

Напоследок она еще раз оглядела себя в зеркало. Для визита она выбрала бледно-зеленое платье с изумрудной окантовкой на лифе и в качестве украшения – нитку кремового жемчуга, которая, по словам Вилли, некогда принадлежала Екатерине Великой. Жемчуг наряду с норковой шубой и муфтой из того же меха – наряд более чем достойный.

В тот день шел снег. Первый настоящий снегопад в текущем году. Служивший у них кучер подал к дому экипаж. Две вороные лошади уже были припорошены белыми хлопьями, из ноздрей у обеих вырывался пар. Кучер опустил подножку и помог Альве взойти в карету. Еще не так давно она ходила по городу пешком, до дыр изнашивая обувь, или ездила в переполненных омнибусах вместе с вонючими мужиками в грязных башмаках и женщинами в поношенной одежде, державшими на коленях детей, поэтому личный экипаж с персональным возчиком Альва никогда не принимала как должное. Руки в перчатках она сунула глубоко в муфту на шелковой подкладке. Экипаж тронулся с места.

К двум часам дня уже выпало четыре дюйма снега, и, судя по пасмурному небу, метель прекращаться не собиралась. Преодолевая наледь и снежные наносы, кучер Альвы удерживал карету на наезженной колее, проложенной другими экипажами, которые сновали по Пятой авеню. Расчистив пятачок в запотевшем окне кареты, Альва завороженно смотрела на город, который, казалось, разрастался ввысь и вширь. Здания, их величавость и незыблемость вызывали у нее благоговение. Можно было только догадываться, чего стоило создать нечто столь основательное и прочное, такое, чем не зазорно гордиться.

Они добрались до 34-й улицы. Альва с любопытством смотрела на ничем не примечательный четырехэтажный дом. Так вот где живет великая королева? Она ожидала увидеть нечто более роскошное, и отметила, что особняк Каролины даже меньше, нежели расположенный по соседству дом ее деверя, Джона Астора III. Ну и, конечно, оба эти дома смотрелись карликами на фоне особняка Александра Т. Стюарта на противоположной стороне улицы.

Кучер, перед тем, как помочь Альве выйти из кареты, вызвался передать ее визитную карточку. Альва, поблагодарив, отказалась. То, что она задумала, не укладывалось – совершенно! – в рамки светских приличий, но ей было необходимо встретиться с гранд-дамой лично, посмотреть ей в глаза и расположить ее к себе. Она ни словом не обмолвится о том, что спасла Эмили, воздержится от упоминаний об инциденте в ювелирном магазине. Нет, Альва обратится к миссис Астор просто как молодая светская дама. Убедит ее в том, что она может играть достойную роль в жизни светского общества, что не все деньги, заработанные на строительстве железных дорог, дурно пахнут.

Альва позволила кучеру проводить ее до парадного входа и позвонить в дверь, а потом отослала его к экипажу. Сжимая в руке визитную карточку, она про себя репетировала свою речь: О, миссис Астор, какой чудесный у вас дом… Жаль, что мы с вами до сих пор толком не познакомились… Вскоре дверь отворилась, и перед Альвой предстал дворецкий миссис Астор – высокий стройный джентльмен с удлиненным серьезным лицом и нависающими на глаза тяжелыми веками, отчего казалось, будто у него сонный вид. Он почтительно поклонился и, не говоря ни слова, протянул серебряный поднос.

– Она дома? – с улыбкой спросила Альва, кладя на поднос визитку.

Взгляд его вспыхнул, он опешил.

– П-прошу прощения?

– Миссис Астор дома? Мне хотелось бы перекинуться с ней парой слов. – Альва затруднялась определить, что поставило его в тупик: сама ее просьба или южный акцент, который она умышленно усилила. Альва расплылась в очаровательной улыбке, которая в прошлом открывала перед ней многие двери, и собралась было переступить порог, но дворецкий проворно преградил ей дорогу.

– Боюсь, миссис Астор не принимает гостей, которым не назначено. – Он опять поклонился, звучным низким голосом пожелал ей доброго дня и закрыл дверь у нее перед носом.

* * *

Ошеломленная, Альва смотрела на звонок, будто ждала, что дверь снова отворится. Через витражные окна она наблюдала, как дворецкий исчезает в глубине длинного темного коридора. Ей дали от ворот поворот. И кто? Какой-то там дворецкий. Негодуя, она приосанилась и заставила себя горделивой поступью спуститься к экипажу.

– Отвези меня к дому мисс Иснага, – велела она кучеру, с его помощью усаживаясь в карету. Сунув руки в норковую муфту, она стиснула их в кулаки. Ей нужен совет Консуэло. К счастью, ее подруга сейчас находилась в Нью-Йорке, готовясь к бракосочетанию с Джорджем Виктором Дрого Монтагю, виконтом Мандевилем, будущим герцогом Манчестерским. По крайней мере, на эту свадьбу она приглашена. Слава богу, что Консуэло не всегда придерживалась нелепых светских правил.

Альва познакомилась с ней в Ньюпорте, еще в детстве. Отец Консуэло был богат, владел плантациями сахарного тростника на Кубе; отец Альвы неплохо преуспевал, выращивая хлопок. Обе девушки выросли на Юге: Консуэло – в Луизиане, Альва – в Алабаме. Обе проводили лето в Ньюпорте. Из всех бывших подруг только Консуэло не отвернулась от Альвы, когда ее отец разорился.

По прибытии в дом семьи Иснага Альва нашла подругу в музыкальном зале, где Консуэло музицировала на банджо, которое всюду сопровождало ее. Альва видела, как ее подруга перебирает струны на званых ужинах и вечеринках под открытым небом. Своей игрой она очаровывала публику: ей аплодировали, просили сыграть еще. Каждый вечер Консуэло подолгу держала пальцы в растопленном сливочном масле, чтобы они не огрубели, не стали мозолистыми.

Альва метнула через комнату свою шляпку, зубами стянула с рук дорожные перчатки и только потом поведала подруге о том, как с ней обошелся дворецкий миссис Астор.

– А чего ты ожидала? – Консуэло взяла несколько аккордов. – Альва, ты же не глупая женщина. Должна понимать, что этой выходкой ты только навредила себе. Нельзя действовать напором, тем более в отношении миссис Астор.

– И в отношении тебя, разумеется, тоже.

– Ты всегда была как ураган, – рассмеялась Консуэло. – В детстве из кожи вон лезла, чтобы добиться своего.

– И ведь получалось, да?

– Это было тогда. Теперь – другое дело. – Подчеркивая свои слова, Консуэло ударила по струнам. – Светское общество ни на дюйм не уступит своих позиций. Сразу тебя предупреждаю. И перестань таскаться по магазинам за миссис Астор.

– Я за ней не таскалась. Случайно туда зашла.

– И, благоразумия ради, научись держать язык за зубами.

– Ох, надоело мне это общество. Что ни делай, никак на них не угодишь.

Рассмеявшись, Консуэло отложила банджо и поправила свои темные локоны.

– Это не смешно. О, помогите мне, Небеса! – Альва театрально прижала ко лбу ладонь, словно вот-вот упадет в обморок. – Как я посмела заявиться с визитом к великой миссис Астор? Хорошо хоть двух часов дождалась. – Согласно одному из правил светского этикета, нельзя было наносить светские визиты раньше двух часов дня и оставаться в гостях дольше четырех. Альва это правило не нарушила.

– Думаю, ты нанесла ей куда большее оскорбление, попросив дворецкого доложить о тебе.

– Господи помилуй, – вздохнула Альва. – Я и не знала, что нельзя просить аудиенции у чванливой Каролины Астор.

– Ты ведешь себя, как капризный ребенок, – поддразнила ее Консуэло. – И вообще, зря ты говоришь о миссис Астор в таком тоне. Она очень влиятельная женщина. Нравится тебе это или нет, но только с ее благословения тебе откроется доступ в нью-йоркское общество.

– Да она же старомодная. И упертая: слишком строго следует своим правилам – ни вправо, ни влево. А еще она холодная. У этой женщины масло сливочное во рту не растает.

– Альва!

– Все, молчу. – Она вскинула руки.

Консуэло подошла к ней, заключила в ладони ее лицо.

– Успокойся. Ты – большая умница. Ты обязательно что-нибудь придумаешь. Если миссис Астор стоит на твоем пути, может быть, стоит, избрать другой.

– Например?

– Ну, не знаю. – Консуэло уронила руки и пожала плечами. – Допустим, через Музыкальную академию.

– Я уже пыталась купить у них ложу. Они даже встречаться со мной не захотят, чтобы обсудить этот вопрос.

– А ты попробуй еще раз. Мы с тобой знакомы с очень давних пор. Ты никогда не сдаешься без боя. Всегда добиваешься того, чего страстно желаешь. Вон и Вилли Вандербильта заполучила. Если задашься целью, ни у миссис Астор, ни у Музыкальной академии нет шансов устоять под твоим напором.

Глава 12

Каролина

Собираясь приступить к чтению новой книги, Каролина устроилась в своем любимом кресле работы братьев Гертер. Оно стояло в эркерной нише на верхнем этаже напротив пылающего камина. Осенний день выдался холодным и солнечным. Листва на остролистных кленах, стоявших перед домом, пожухла и облетела несколько недель назад. Сквозь их голые ветви всю Пятую авеню она видела, как на ладони.[11]

Не открывая лежавшей на коленях книги, Каролина смотрела в окно и вдруг заметила, как у входа остановился ее экипаж. Кучер спрыгнул с облучка и открыл дверцу кареты, из которой сошла Шарлотта. Улыбаясь, она наклонилась к нему, а он, взяв ее за талию, поднял, как балерину. Из-под платья виднелись ее сапожки, задевавшие подол. Они оба засмеялись. Медные пуговицы его ливреи искрились в лучах зимнего солнца.

Каролина встала с кресла, приблизилась к окну и отодвинула шторы, наблюдая за ними. Пульс участился, биение сердца эхом отдавалось в голове. Словно завороженная, она смотрела на них, пока Шарлотта не оставила кучера и не скрылась в доме.

Каролина услышала, как дочь поднимается на верхний этаж и вышла к лестнице, встречая ее.

– Мне бы хотелось поговорить с тобой, юная леди.

Она понимала, что должна наставить дочь на путь истинный, но к этому разговору готова не была. Пока Каролина думала, что ей сказать, Шарлотта ее опередила.

– Я видела, как ты в окно наблюдала за нами, – дерзко заявила девушка, словно намеренно устроила то представление для матери. Каролина не знала, кого именно дразнила Шарлотта – Дункана Брайера или мать. – Он очень интересный человек. Ты и сама бы это поняла, если б взяла на себя труд получше его узнать.

– Мне нет нужды его узнавать. И тебе тоже. Господи, Шарлотта, он ведь кучер! Больше одна ты с ним на прогулку не поедешь. Только в сопровождении кого-то из дам. Это ясно? – Силы небесные, она ведет себя прямо как ее собственная мать. Ведь она сказала Каролине то же самое, когда ей стало известно о Хорасе Уэллсби.

– Не волнуйся, мамочка, – фыркнула Шарлотта. – Замуж я за него не выйду.

– В этом можешь не сомневаться.

Шарлотта сложила на груди руки.

– Что-нибудь еще? – Она встала, пальцами отбивая дробь по рукаву платья. – Я обещала папе, что снова обыграю его в шахматы.

Каролина растерялась. Она покачала головой и махнула рукой, отпуская Шарлотту.

* * *

Чуть позже в тот же день Дункан Брайер стоял в гостиной перед Каролиной. Склонив голову, он тискал в руках шляпу. С собой он принес запах лошадей с извозчичьего двора.

Каролина отставила в сторону чашку и сцепила руки на коленях.

– К сожалению, твои услуги здесь больше не понадобятся.

Удивленный, он резко вскинул голову, широко открыл голубые глаза. У него был волевой подбородок, густые каштановые волосы имели неопрятный вид.

– Если это из-за починки колеса…

– С колесом это никак не связано, уверяю тебя.

– Тогда позвольте спросить, за что меня увольняют?

В его взгляде сквозило искреннее недоумение, словно он не догадывался, каков будет ответ. Каролина раздумывала, взвешивая свои слова. Чем меньше будет сказано, тем лучше.

– Я охотно дам тебе рекомендации для твоего будущего работодателя.

Дункан поклонился, поблагодарил ее и удалился. Каролину кольнуло чувство вины. В конце концов, он был хороший кучер и вообще добросовестный работник. Однако она была вынуждена избавиться от него.

Теперь осталось только объясниться с Шарлоттой, и чуть позже она пришла в комнату дочери. Шарлотта пряталась в укромном уголке эркерной ниши напротив кровати. У ее ног в чулках на диванных подушках лицом вниз лежал какой-то журнал.

– Зачем ты его уволила? – Она смотрела в окно, отирая глаза тыльной стороной ладони.

Значит, уже слышала новость. Наверно, от Кэрри или Джека.

– Я сделала это ради тебя.

Шарлотта взяла журнал и принялась его листать. Глаза ее блестели. Каролина видела, что дочь борется со слезами.

– Он не сделал ничего плохого. Если тебе не терпелось кого-то наказать, наказала бы меня, а не его.

Каролина не хотела наказывать Шарлотту. Она просто стремилась убрать источник соблазна.

– Я всего лишь пытаюсь защитить тебя.

– Защитить? – с горечью повторила Шарлотта, отшвырнув журнал в сторону. – Я не нуждаюсь в защите.

Каролина понимала, что не следует давить на дочь. Если сейчас отступить, не сказав больше ни слова, ее гнев покипит-покипит и затихнет, так и не вылившись в пререкания. Она повернулась, собираясь покинуть комнату Шарлотты, и заметила в углу ее сапожки. На подошвах запеклась глина с примесью сена. Значит, она уже ходила на конюшни, чтобы напоследок еще раз увидеться с Дунканом Брайером.

Глава 13

Альва

Шли месяцы, но ничего не менялось. Консуэло уехала с будущим мужем в Европу, и, если не считать нескольких ужинов в компании Эмили и Джеймса Ван Аленов, Альва фактически ни с кем не общалась. Она чувствовала себя всеми покинутой. И, поскольку из ее знакомых больше не осталось никого, к кому она могла бы обратиться, Альва с удивлением осознала, что ее тянет к единственному человеку, который ее понимает, – к Джеремайе Вандербильту. За последнее время они стали добрыми друзьями. Он наведывался к ней в дом, она ходила к нему. Он жил в скромном особняке со столь же скромной обстановкой.

– Для Вандербильта ты совершенно не умеешь тратить деньги, – заметила Альва, когда впервые по его приглашению пришла к нему домой.

Смеясь, он взял сигарету.

– Ты обратил внимание, – сказала она, – что буквально все дома Вандербильтов внутри выглядят одинаково? Во всех преобладает ужасный мшисто-зеленый цвет.

– Знаешь, как говорят: наличие денег не обязательно подразумевает наличие вкуса. – Джеремайя опять рассмеялся.

– В этом ты абсолютно прав.

Он чиркнул спичкой, пламя осветило его лицо, и она различила в нем намек на безумие и искру гениальности. Джеремайя обладал непревзойденно тонким умом и потрясающим умением выбрать нужный момент. Тем не менее, за его язвительностью и сарказмом скрывалась невероятно глубокая, чуткая душа. Он знал, когда и как ее рассмешить, а когда сочувственно промолчать. Именно так он и повел себя, когда стало известно, что Альва не приглашена на свадьбу Эмили, когда миссис Астор утерла ей нос в «Тиффани», когда она оставила у миссис Астор свою третью визитную карточку.

Чем больше времени они проводили вместе, тем больше она восхищалась его уникальностью. Он был незаурядный человек, мыслил по-своему и не обращал внимания на то, что о нем думают.

Альве вспомнилось, как она познакомилась с его компаньоном, Джорджем Терри. Маленький, коренастый, он, когда их представили друг другу, снял с красивого лица большие очки в круглой оправе, словно для того, чтобы получше ее рассмотреть.

– Значит, вы и есть Альва, – сказал он, обнимая ее. – Насколько я понимаю, вы – добрый друг Джеремайе. А ему нужен такой добрый друг, как вы.

Альва была тронута его словами. До той минуты она не сознавала, как, должно быть, тяжело жить на свете таким людям, как Джеремайя.

– А я ни капельки не стыжусь, – заявил он ей однажды, ни с того ни с сего. Они шли по Седьмой авеню. Джеремайя любил прогуливаться. Говорил, что физическая активность помогает ему собраться с мыслями, предупреждает припадки, как он выражался. – Джордж – мой лучший друг. Самый любимый человек на планете.

– А я думала, это я твой самый любимый человек на планете, – поддразнивающим тоном заметила Альва.

– После тебя, конечно. – Он взял ее под руку. – Будь у нас хоть немного благоразумия, мы с Джорджем переехали бы в Париж.

– Почему же не переедете? Я буду вас навещать.

– Для этого нужны деньги, – ответил Джеремайя. – Казалось бы, отец должен обрадоваться, если я вдруг – бах – и исчез. Ничего подобного. Он урезал мое содержание. В очередной раз. Так что уехать я не могу. Буду сидеть здесь. По крайней мере, пока у меня не появится возможность изменить положение к лучшему. – Сейчас Джеремайю преследовали неудачи. – Командор… – рассмеялся он, качая головой. – Господи, как можно величать себя Командором? Смешно. Чокнутый старик. Но не обманывайся на его счет. Будь с ним всегда настороже. Он расчетлив. И жесток. Однажды – представляешь? – сунул мою руку под пресс? – Он показал ей обезображенную ладонь.

Альва рассматривала покалеченные пальцы Джеремайи. Ей давно не давал покоя вопрос, что случилось с его рукой.

– И это еще цветочки в сравнении с тем, как обращался со мной Билли. Он любил гоняться за мной с гаечным ключом. Хватал за воротник и давай таскать туда-сюда. Хороша братская любовь, а? – рассмеялся Джеремайя.

Альва подумала про своих сестер. Бывало, она гонялась за Джулией и Дженни по дому с щеткой для волос или с чем-нибудь еще, что попадалось под руку. Армида была старше, крупнее, с ней она не смела драться. Свои разногласия они обычно выясняли путем словесных перепалок.

– Порой мне с трудом верится, что у нас в жилах течет одна и та же кровь, – говорил теперь Джеремайя. – Я смотрю на жизнь совсем не так, как Вандербильт.

– И слава богу.

– Хочешь совет? Будь осторожна. Не теряй бдительности. Вандербильты – безжалостный народ. Оглянуться не успеешь, как они залезут тебе под кожу. Извратят твой разум, если им позволить. Только дай слабину, и они внушат тебе, что ты сошла с ума.

* * *

Альва решила последовать совету Консуэло и с энной попытки получила согласие на встречу с Огюстом Бельмоном, импресарио Музыкальной академии.

В день назначенной встречи шел дождь, нудный беспросветный дождь со снегом, грозящий обернуться снегопадом, поскольку температура воздуха была близка к нулевой. Академия находилась на стыке восточной части Четырнадцатой 14-й улицы и Ирвинг-плейс, в одном из «карманов» Манхэттена, который некогда был средоточием нью-йоркского света. С тех пор многое изменилось. Альва миновала вывеску вульгарного водевильного театра Тони Пастора[12], располагавшегося в полуподвальном помещении здания «Таммани-Холла»[13], которое соседствовало рядом с оперным театром. Тротуар был запружен народом, и ей приходилось лавировать между стайками протестующих – мужчин и женщин с плакатами «Работу безработным». «Мы будем бороться до победного конца», «Работа или бунт». Многие надписи расплывались под дождем. До какого же отчаяния нужно дойти, подумала Альва, чтобы стоять на углу улицы под проливным дождем, как эти люди?

Перед входом в театр она стряхнула с зонта капли дождя и вошла в фойе, где ее уже ждала молодая женщина с острым подбородком. Она держалась подчеркнуто учтиво и церемонно, провожая Альву в находившийся рядом с фойе кабинет, темный и гулкий, как пещера.

– Господин Бельмон будет с минуты на минуту, миссис Вандербильт. – Она чуть ли не поклонилась, закрывая за собой дверь.

Альва заняла один из стульев напротив письменного стола, повесив зонт на подлокотник. На полу тотчас же образовалась лужица, и она пожалела, что не оставила зонт в фойе. Она немного сдвинула стул, чтобы скрыть лужу, но на полу стала скапливаться другая.

Направляясь к театру в экипаже, Альва вспомнила слова Тесси Ульрикс о том, что мистер Бельмон – еврей, единственный еврей, получивший доступ в светское общество, насколько ей было известно. Альва нервничала накануне этой встречи, но, когда Огюст Бельмон вошел, она мгновенно успокоилась, подумав, что волновалась зря. Щуплый, чисто выбритый мужчина с тронутыми сединой изысканно подстриженными висками, Бельмон был сама любезность: извинился за то, что заставил ее ждать, даже предложил чаю с печеньем.

– Итак, чем я могу вам служить, миссис Вандербильт? – улыбнулся он, маленькими глоточками отпивая чай. Очки сползли ему на нос.

– Во-первых, позвольте поблагодарить вас за то, что нашли «окошко» для встречи со мной в вашем плотном расписании, – отвечала Альва с сильным южным акцентом, будто только что прибыла с самого дальнего уголка одного из южных штатов.

– Не стоит благодарности, я очень рад знакомству. – Он поменял позу. – Правда, у меня скоро еще одна встреча, – он глянул на часы, – так что, может быть, перейдем сразу к делу?

– Что ж, прекрасно. Я просила вас о встрече, потому что хотела бы купить ложу в Академии, – объяснила Альва.

– Понимаю. – Медля в нерешительности, Бельмон опустил чашку на блюдце и положил локти на стол. – Разумеется, мы ценим ваш интерес, однако с ложами не так все просто.

– Позвольте узнать почему, мистер Бельмон? – Она почувствовала с его стороны сопротивление, и прежняя тревога стала возвращаться.

– Ну, во-первых, члены нашей ассоциации – все страстные поклонники оперы и…

– Уверяю вас, Вандербильты очень любят музыку. И вообще искусство. – Голос у Альвы был спокойный, учтивый, безупречный. Она поднесла ко рту чашку с чаем.

– Боюсь, дело не только в этом. – Кончиком пальца он поправил на носу очки. – Все ложи в Академии наперечет. И, как правило, переходят от одного поколения к следующему поколению той же семьи. Но и это еще не все. Приобретение ложи требует определенных обязательств.

– И что это за обязательства? – Альва склонила набок голову, хлопая ресницами.

– Поскольку это вопрос финансового характера, наверно, лучше бы его обсудить с мистером Вандербильтом.

– Уверяю вас, я вполне способна обсуждать финансовые вопросы, особенно в том, что касается моей семьи. – Она видела, что ее ответ сбил его с толку. Отлично. – Прошу вас, мистер Бельмон, что вы подразумеваете под обязательствами?

Он прокашлялся, снова поправил очки.

– Резервирование ложи связано со значительными финансовыми обязательствами. Например, ложа бельэтажа, где всего четыре места, 400 долларов за сезон. Остальные ложи дороже. – Он развел руками, как бы говоря: ну вот, что тут еще объяснять.

Если Альве вежливо отказывали, она это сразу понимала.

– Естественно, – произнесла она, не желая сдаваться, – я готова заплатить требуемую сумму. И само собой разумеется, ложа балкона будет предпочтительнее.

– Ну что вы, – рассмеялся Бельмон, давая понять, что она сама не понимает, о чем просит, – это очень дорогие места. Их цена от 800 долларов за сезон.

– Я заплачу вдвое, – парировала Альва с улыбкой.

– Прошу прощения?

– Мистер Бельмон, вы должны понимать, что я готова заплатить гораздо больше установленной цены.

Он снова прочистил горло.

– Боюсь, не так все просто.

Ощущая жжение в груди, Альва опустила чашку и подалась вперед на стуле, буравя его взглядом.

– Мне казалось, Академия должна быть рада, что Вандербильты желают внести свой вклад. Мне известно наверняка, что у Академии большие долги. – Она заметила, что Бельмон напрягся, сидя в своем кресле, и продолжала: – Если верить статье в «Нью-Йорк уорлд», дефицит бюджета Академии на этот сезон составляет 50 тысяч долларов. Здание театра постоянно нуждается в ремонте. Крыша протекает, стены и потолок обсыпаются, котельная работает с перебоями. Говорят, за последнее выступление Аделина Патти потребовала 4900 долларов. Кристина Нильсон за предстоящий ангажемент требует 4500 долларов.[14]

Бельмон снял очки.

– Вижу, вы основательно подготовились, миссис Вандербильт. Я потрясен, но…

Раздался стук в дверь, и в кабинет просунула голову молодая женщина из фойе.

– Мистер Бельмон, простите, что помешала, но приехала миссис Астор.

– О боже, она пришла раньше времени. – Бельмон вскочил с кресла, чашку Альвы и тарелку с печеньем поспешил отдать помощнице. – Боюсь, нам придется завершить нашу встречу.

– Да, но я…

– Прошу вас, миссис Вандербильт. – В голосе его слышалась паника. Он открыл другую дверь, которую Альва прежде не заметила. – Приехала миссис Астор!

– Но я…

Он подступил к ней, понуждая ее встать со стула.

Альва оторопела. Ее выдворяли из кабинета самым бесцеремонным образом, словно Бельмон боялся, что его застанут с ней. Она протянула руку за зонтиком, но передумала, оставив его висеть на подлокотнике.

– Поторопитесь, прошу вас.

Со всем достоинством, какое удалось продемонстрировать, она направилась к выходу.

– Я очень надеюсь, что мы позже продолжим наш разговор…

– Идите к лестнице в конце коридора, – сказал он. – Она приведет вас к служебному входу.

Альва услышала, как дверь за ней закрылась. Она находилась в затхлом коридоре, уставленном декорациями с изображениями холмов, поросших клевером, балконов, садов, а также вешалок с театральными костюмами, троноподобных кресел и прочей бутафории. Заставляя себя спускаться по шаткой лестнице, она чувствовала, как в ней усиливается гнев. Раз миссис Астор прибыла раньше времени, значит, пусть бы и ждала, пока Альва обсудит все свои вопросы.

Стоя на улице под навесом, с которого стекала дождевая вода, она досчитала до ста, сделала глубокий вдох, вернулась к главному входу, минуя пикетчиков у здания «Таммани-Холла». Снова набрала полные легкие воздуха, бодрым шагом вошла в фойе и устремилась мимо молодой женщины с острым подбородком, которая пыталась ее остановить.

– Миссис Вандербильт, прошу вас, туда нельзя! Мистер Бельмон…

Но Альва уже входила в кабинет импресарио.

Тот побледнел, лицо его вытянулось. Миссис Астор сидела рядом с ним на диване с бархатной обивкой. Перед ними на столике стояли чайник и тарелка с печеньем.

– Ба, миссис Астор, какая приятная встреча! – воскликнула Альва. Она помолчала, ожидая, что та как-то поприветствует ее. Миссис Астор сидела с каменным лицом. – Я – Альва, Альва Вандербильт… подруга Эмили? – Если миссис Астор и вспомнила, что уже встречалась с ней – причем не один, а целых два раза, – признавать это она не собиралась. Альва не сдавалась. Она закончит свою встречу с импресарио в присутствии миссис Астор. Изложит свой вопрос гранд-даме, перечислит финансовые проблемы Академии и предложит решение: предоставление ложи за хорошие деньги, которые Альва охотно заплатит.

– Миссис Вандербильт, прошу вас… – Растерянный, мистер Бельмон встал с дивана.

– О, покорнейше прошу меня извинить. Вместе со своим зонтиком я забыла и про свои манеры.

– Примите мои извинения, – обратился Бельмон к миссис Астор. Та пока еще упорно молчала.

С зонтиком в руке, Альва собралась уже разразиться речью, но Бельмон, не дав ей и рта раскрыть, вывел ее из кабинета.

Не успела Альва и глазом моргнуть, как оказалась за дверью.

– Она-то что здесь делает? – донесся до нее голос миссис Астор. – Куда бы я ни повернулась, везде натыкаюсь на нее. А манеры у этой дамочки не лучше, чем у Командора. Говорю вам, Вандербильтам не место в Музыкальной академии.

Альва стиснула в руке зонт, чувствуя, как у нее учащается пульс. Она только что сама лишила себя всякой возможности когда-либо заполучить ложу в оперном театре.

Глава 14

Светская хроника

Нью-Йорк

1877 г.

Так и получилось, что Альва обратила свои стопы к нам. В силу сложившихся обстоятельств. В наш круг ее ввела леди Пэджит. Урожденная Минни Стивенс, вместе с титулом она приобрела привычку носить на себе по двадцать фунтов драгоценностей. В нашу компанию входит Кейт Стронг, прозванная Кошечкой по причине ее влечения к кошачьим. Блондинка с кудряшками, как у Крошки Бо-Пип[15], она никуда не выходит без бриллиантовой броши в виде кошки. Есть еще миссис Джордж Кавендиш (мы зовем ее Пегги) – любезная хозяйка салона, страдающая сильным заиканием, которое она всячески старается скрыть. Самая давняя и близкая подруга Пегги – Лидия. Романтическая натура, обожает творчество Джейн Остин и сестер Бронте. Другие представительницы нашего круга – Тесси Ульрикс и, разумеется, Мэйми, а также Пенелопа, Офелия, Фанни и Сетти. Все вместе мы образуем общество светских дам второго сорта. Всех нас причисляют к категории жен баронов-разбойников, к которым относятся такие люди, как Джон Пирпонт Морган, Джей Гульд и Джон Рокфеллер[16]. Это нас и сплотило.

Казалось бы, Альва должна быть благодарна за то, что мы приняли ее в свой круг, но нашу дружбу она воспринимает как утешительный приз. Мы приглашаем ее на званые ужины и обеды, но она редко дает ответные приемы. По убеждению миссис Пэджит, Альва просто стесняется своего скромного дома. Мы сомневаемся, что именно в этом кроется истинная причина, однако прекрасно понимаем, почему у Альвы двойственное отношение к тому, что она является одной из нас. Не все мы гордимся принадлежностью к нашему кругу.

В тот день после обеда мы собрались в гостиной Сетти Рокфеллер, расселись полукругом на стульях в стиле Людовика XV, сидим прямо, не касаясь спинок. На коленях у каждой – балансирует тарелка из английского фарфора «Коулпорт» с мини-сэндвичами. Единственное исключение – Кошечка, променявшая угощение на мистера Фритци – вполне себе воспитанного кота породы мейн-кун. Он тихо-мирно лежит у нее на коленях, позволяя ей гладить его ушки.

Беседа, как обычно, начинается с обсуждения последних званых ужинов, балов, балета. Все сходятся во мнении, что у той-то или у той-то платье слишком облегающее, слишком вычурное, слишком безвкусное и т. д. Мы делимся сплетнями о чужих дочерях, мужьях, любовницах, но вскоре речь, как всегда, заходит, об Уорде Макаллистере и миссис Астор.

Уже одно упоминание имени миссис Астор на обычно безучастную Альву действует как раздражитель. Если мы говорим о том, как бы произвести на нее впечатление, то Альва ищет способы свергнуть гранд-даму со светского Олимпа.

Она предлагает дать роскошный бал и пригласить на него всех, кроме миссис Астор. Пенелопа уверена, что из этого ничего не выйдет. Если станет известно, что она пытается исключить миссис Астор, на бал никто не явится из страха навсегда быть вычеркнутыми из списка гостей гранд-дамы. Мы все видели, что произошло, когда Мэйми пыталась устроить пикник в тот же вечер, на которой был назначен прием миссис Астор. Хотя, не преминула указать Тесси, Мэйми это открыло доступ в высший свет.

– Лично я не желаю проникать в высшее общество через заднюю дверь, – заявила Альва. – Я войду через парадный вход.

Альва, вне сомнения, чуть более высокомерна, чем обычно. Мы подозреваем, что это связано с наследством. В начале года, 4 января, в возрасте восьмидесяти двух лет скончался Командор. Его состояние оценивалось в 100 миллионов долларов. Наследникам не терпелось узнать, что он им оставил, и на следующий день после похорон было оглашено завещание. Говорят, большая часть его имущества, примерно 75 миллионов долларов, отошло свекру Альвы, Билли; остальное было поделено между другими наследниками.

Времени прошло немного – всего несколько недель, – но мы уже замечаем произошедшие с Альвой перемены. Она всегда одевалась модно, а теперь и подавно, хоть и беременна. Несмотря на живот, она не боится носить наряды ярких красных и оранжевых тонов, пусть они и дисгармонируют с цветом ее волос. Тем не менее, она понимает – во всяком случае, должна понимать, – что для миссис Астор миллионы ее мужа ничего не значат.

Так что нравится ей это или нет, она вынуждена довольствоваться нашим обществом, а мы – ее.

Глава 15

Альва

Два миллиона долларов изменили все. Альва всегда знала, что ее муж человек не бедный, но теперь его состоятельность превосходила все ее мыслимые и немыслимые представления о богатстве. Это были не просто деньги, это был баснословный капитал. Она только и думала что об этих бешеных деньгах. Ее лихорадило от одной мысли, что теперь она может позволить себе все, что пожелает. Любая цена ей по карману.

Сама она, конечно, не сделала ничего, чтобы внести свой вклад в огромное богатство мужа, но Альва воспринимала эти деньги как свои собственные, будто заработала их потом и кровью. Впрочем, Вилли тоже их не заработал. Себя она убеждала, что будет щедрой и великодушной, но в действительности она пока еще не готова была жертвовать значительные суммы – даже на самые благородные цели. Ее не покидал страх, что ей с мужем останется недостаточно. А им столько всего было нужно, они столько всего хотели или просто должны были иметь.

Альву распирало от самодовольства, как она ни старалась этому противостоять. Теперь она была состоятельнее Мэйми, Тесси, Пенелопы и всех остальных своих богатых приятельниц. Она почти жалела их. Почти. По-настоящему она сочувствовала лишь Джеремайе. Тот унаследовал всего-то 200 тысяч долларов. Всего-то 200 тысяч долларов? Да ты слышишь себя, Альва? Многие на эти деньги могли бы вести безбедное существование до конца своих дней. Но, разумеется, не представитель клана Вандербильтов, никак не Вандербильт – даже Джеремайя.

Стараясь не думать об этом, она сосредоточилась на другом: они с Вилли собирались переехать в новый дом. Альва была фактически на восьмом месяце беременности, когда зачитывали завещание, и они с Вилли тотчас же заговорили о том, чтобы начать строительство нового, более просторного дома, который она убрала бы по своему усмотрению. Время пришло.

Буквально через два месяца после смерти Командора, 2 марта 1877 года, Альва родила их первенца. Когда акушерка вложила ей в руки новорожденную, она утратил дар речи. Малышка была восхитительна. Красавица с темными волосами, как у Вилли, и синими глазами Альвы. По лицу Альвы потекли слезы. Она была потрясена: это же настоящее чудо, этот ребенок появился на свет из ее чрева. Она создала эту крохотную жизнь, и теперь девочка принадлежит ей навеки. Навсегда.

И тут вдруг маленькое личико сморщилось, покраснело, грудка малышки затрепетала, и она стала надрываться криком. Альва оцепенела.

– Что с ней?

– Ничего. Просто она хочет есть. – Улыбаясь, акушерка приложила малышку к груди Альвы. Крошечный ротик сомкнулся вокруг соска, но у девочки еще не хватало силенок, чтобы сосать энергично. Ничего не произошло. Молоко не потекло. Альве нечего было дать дочери. В ту секунду она осознала, что эта новая жизнь полностью зависит от нее, а она не в состоянии о ней позаботиться. Не может исполнить свою первейшую материнскую обязанность – накормить дочь. Альву захлестнул страх. Она не готова быть матерью. Сама не справится. Охваченная паникой, она заплакала. Акушерка забрала у нее ребенка.

– Ничего страшного, – заверила она Альву. – Позже еще раз попробуете.

Но девочка заходилась криком, и Альва рыдала вместе с ней. Ничего не могла с собой поделать. Ей отчаянно хотелось, чтобы ее собственная мать была жива, сейчас находилась рядом с ней, научила бы ее, как и что делать. Она не желала видеть ни Элис, ни Луизу, которые указывали бы ей на ее ошибки. Сестры еще не вернулись из Мобила, куда они отправились навестить пожилую тетю. К тому же ни одна из них замужем не была, так что они тоже не знали, как обращаться с новорожденными. Консуэло была в Европе, у Эмили все время отнимал ее собственный ребенок, и, соответственно, из друзей в ее распоряжении оставался один Джеремайя, а в данной ситуации он бы ей ничем не помог. Никогда еще Альва не чувствовала себя столь одинокой. Она зарыдала громче, не в силах остановиться. Голова отяжелела, в висках стучало, тело словно выкрутили. Все болело.

В какой-то момент она окончательно выдохлась и погрузилась в беспокойное забытье. Утром следующего дня она проснулась рано. Вилли Кей крепко спал в кресле у ее кровати. Волосы его были всклокочены, одежда измята, на щеках и подбородке темнела щетина. Она заволновалась, что он проснется с болью в шее. Сиделка сообщила, что муж просидел возле нее всю ночь, хотел убедиться, что «обе его девочки» живы и здоровы.

Глядя на спящего мужа, Альва осознала, что она вовсе не одинока. У нее есть Вилли Кей и есть дочка. Своя семья. Она не могла бы объяснить, прочему этот очевидный факт раньше не пришел ей в голову, но теперь, когда малышка снова заплакала, Альва не запаниковала. Она знала, что нужно ее ребенку. Сиделка вложила ей в руки новорожденную, и она восприняла это как нечто естественное – как будто так было всегда. Крошечный ротик обнял ее сосок, и Альва почувствовала, как силы возвращаются к ней.

В тот момент она поняла, что отныне всё – абсолютно всё – будет по-другому. Она смотрела на мир с точки зрения материнства и видела его в двойственном свете: один глаз был нацелен на будущее дочери, второй – на ее собственное. Произошел сдвиг приоритетов, изменилась их последовательность. Теперь она считала, что ее стремление получить доступ в высшее общество – цель ничтожная, но дочь ее непременно должна блистать в свете. Альва поклялась сделать все возможное и невозможное для того, чтобы ее девочку принимали в домах самых влиятельных аристократов, оказывали ей радушный прием в самых элитарных кругах. Глядя на малышку, лежавшую у нее на руках, на невинные глазенки, таращившиеся на нее, она дала себе слово, что ее дочь никогда не столкнется с презрением и пренебрежением окружающих, преследовавших ее саму с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать лет.

Она покормила малышку, а вскоре проснулся Вилли.

– Ты опять превратился в павлина. – Она показала на его очаровательный хохолок, стоявший торчком на самой макушке, как это обычно бывало по утрам. Первый раз, увидев его, Альва рассмеялась, сказав мужу, что он похож на павлина.

Вилли Кей улыбнулся ей, ладонью пригладил волосы, осведомился о ее самочувствии и спросил, можно ли ему подержать их маленький сверточек.

– Маленький сверточек, – улыбнулась Альва, передавая мужу дочку. – Мы не можем так ее называть. Как тебе имя Консуэло?

– Ты серьезно? Наша девочка – не кубинка. Я думал, может быть, назвать ее Луизой, в честь моей мамы.

– Но ведь это Консуэло нас познакомила. И мы уже договорились, что она станет крестной нашей малышки.

На том и порешили. Самая маленькая наследница Вандербильтов будет носить необычное имя, а Альва, молодая мать и супруга богача с двухмиллионным состоянием, продолжит свои попытки пробиться в высшее общество, причем еще более энергично и настоятельно. Ибо теперь добиваться этого она будет не только ради себя и клана Вандербильтов, но прежде всего ради собственной дочери.

* * *

Некоторое время спустя, умывшись, побрившись и переодевшись, Вилли вернулся в комнату Альвы. Он поцеловал ее в макушку и сообщил, что его вызвали на семейный совет, который состоится в доме его отца.

– Прямо сейчас? Но…

– Прости. Извинись за меня перед сестрами. Не пойти я не могу. Какое-то срочное дело. Там будут все – Корнелиус, Джордж, Фред, мама. Абсолютно все. Вернусь как только смогу.

После ухода мужа Альва села в постели, спиной прислонившись к взбитым подушкам. Малышка спала в своей колыбели, стоявшей в углу комнаты. Альве тоже хотелось поспать, но ее одолевало любопытство. По какому срочному делу собирали семейный совет? Что могло быть важнее знакомства с новым членом клана Вандербильтов?

Она никогда не понимала родню со стороны мужа. Холодные равнодушные люди. Не чета ее сестрам. Те всю ночь тряслись в поезде, чтобы поскорее увидеть племянницу. По приезде они тотчас же сгрудились вокруг маленькой Консуэло, по очереди брали ее на руки, ворковали над ней, восхищаясь крошечными пальчиками на ручках и ножках. По мнению Дженни, девочка была похожа на Вилли. Джулия считала, что малышка вылитая Альва.

Армида – свои темные волосы она подобрала наверх и заколола немного не по центру – выразила несогласие с обеими сестрами.

– Она – копия нашей мамы.

Мама. Они все вздохнули. С гордостью, с тоской. Каждый год в день смерти матери сестры совершали паломничество к ее могиле. Заодно и могилу отца навещали – просто потому, что он был похоронен рядом. Если б он покоился где-то в другом месте, Альва ни за что специально не поехала бы к нему.

– И как только мама управлялась со всеми нами? – произнесла Альва, мечтательно глядя на Консуэло, лежавшую на руках у Дженни. – Четыре дочери.

– У нее были помощники, – ответила Джулия, ставя ногу на подпорку колыбели.

– Ой, Джулия, осторожнее, не дави. – Альва жестом показала на детскую кроватку.

Джулия убрала ногу и вскинула руки, переглянувшись с другими сестрами.

– А стул можно трогать?

– Джулия, прекрати… Извини, но это очень дорогая колыбель. Дерево импортировали из Африки. Очень редкая порода.

– А-а, ну раз очень редкая, – усмехнулась Джулия.

– Больше всех бедокурила ты, – сказала Армида Альве, меняя тему разговора, чтобы восстановить мир.

– Неправда, – попыталась возразить Альва, но доводов в свое оправдание не нашла, и все прыснули со смеху. С малых лет Альва вдолбила себе в голову, что каноны и условности, которым подчиняются все, на нее не распространяются. Она играла по своим правилам и не думала о последствиях.

– Ты вечно всеми манипулировала и всех запугивала, – заявила Дженни.

– Это из-за ее больших пальцев, – сказала Джулия, обращаясь к остальным сестрам, словно Альвы рядом вовсе не было.

– Точно… у нее большие пальцы кривые, – согласилась с ней Армида.

– Ой, да хватит уже, – огрызнулась Альва. – До смерти надоели ваши бабушкины сказки.

– А ты покажи, – потребовала Дженни, поднимая один свой большой палец. Джулия с Армидой последовали ее примеру. У всех троих большие пальцы были идеально прямые. – Альва? – подначила ее Дженни. – Давай… твоя очередь.

Хохоча, Альва оттопырила один большой палец – скрюченный и выгнутый назад.

– Это ничего не доказывает, – фыркнула она, все еще заходясь смехом.

– Помнишь, как ты подшутила на пляже над мисс Нейзи? – спросила Армида.

– Над нашей гувернанткой? – Альва покачала головой, вспоминая тот день, когда мисс Нейзи привела ее на пляж, но в воду заходить запретила. Альва, естественно, и не думала повиноваться. Еще чего! Демонстративно игнорируя ее запрет, она с огромным удовольствием бухнулась в воду и отказывалась выбираться на берег. В конце концов мисс Нейзи была вынуждена прямо в одежде и обуви полезть за ней в море. От мамы Альва потом получила нагоняй, но ни на секунду не пожалела о своей проделке.

– И над своей учительницей по чтению ты, конечно, тоже не издевалась? – усмехнулась Дженни.

– Я над ней не издевалась… Пожалуйста, не делай из меня чудовище. Подумаешь, разок со стула ее спихнула.

– Вот-вот… спихнула прямо на пол.

– Она мне не нравилась, – пожала плечами Альва. – И я не хотела читать ту книгу, что она выбрала. Она сразу уволилась.

– И тебе в очередной раз влетело, – напомнила Джулия.

– Да. Зато ту книжку мне читать не пришлось, – с гордостью ответила Альва. Она с готовностью принимала любое наказание, если ей удавалось поступить по-своему. Но она совершенно не могла и не желала терпеть, чтобы ею управляли другие. Неважно кто. И, поскольку Альва никогда не боялась наказания за свои действия, она смело поступала так, как считала нужным, отклоняясь от принятых установлений и даже нарушая их.

– Мама ни на секунду глаз с тебя не спускала, – сказала Дженни, передавая крошку Консуэло Армиде, сидевшей в кресле-качалке в углу комнаты.

– И Альва все для этого делала, – рассмеялась Джулия, склоняясь над малышкой, которую теперь держала на руках другая ее сестра. – Ты всегда боролась за мамино внимание. Требовала, чтобы она занималась только тобой. Специально ее сердила. Пусть уж лучше она тебя выпорет, лишь бы не игнорировала.

Да, это так. Сестры в шутку объединились против нее, трое против одной, но Альва не возражала. Наоборот, ей это нравилось, их поддразнивания доставляли ей удовольствие, но тут вдруг Консуэло как завопит. С трудом верилось, что такая кроха способна издавать столь зычные пронзительные крики. Все мгновенно переключились на малышку. Сестры еще теснее сгрудились вокруг Консуэло, и Альва осознала, что впервые в жизни она готова к тому, чтобы кто-то ее затмил. Возможно, в ней говорила материнская гордость, но Консуэло – продолжение ее самой. Альва поняла, что отныне до конца своих дней в центре внимания будет не только она сама, но и ее дочь.

* * *

По возвращении домой Вилли Кей сразу поднялся к жене и, не говоря ни слова, рухнул в кресло возле ее кровати. Альва видела, что муж изнурен.

– Ну что, срочное семейное дело разрешилось? – спросила она, поправляя на малышке одеяло, подтыкая его край под подбородок дочери.

– Едва ли, – ответил Вилли, потирая лицо. – Дядя Джеремайя оспаривает завещание дедушки.

– Кто ж станет его осуждать? – Молодец, Джеремайя, подумала Альва. Так держать.

– Уперся рогом. Если кто-то когда и сомневался в том, что у него буйное помешательство… – Вилли растерянно покачал головой, – теперь доказательства налицо. Отец предложил ему дополнительно 250 тысяч долларов, а он отказался.

– Ты же понимаешь, что твой отец оскорбил его своим предложением, – сказала Альва, а сама подумала: «С каких это пор 250 тысяч долларов считаются оскорблением?». В голове зазвучали слова Джеремайи: «Не теряй бдительности. Вандербильты залезут тебе под кожу…».

– Дело не в этом. Мой дядя не отвечает за себя. Он всегда был безответственным человеком. Это для его же блага. Я знаю, что ты сильно к нему привязалась, но прошу тебя, Альва, будь добра, перестань с ним общаться.

– Пфф. – Еще чего! Уже одна эта просьба укрепила ее решимость повидать Джеремайю сразу же, как только она оправится после родов.

– Я серьезно, Альва. От него одни только беды. – Вилли протяжно выдохнул и уставился взглядом в пол. – По милости дяди Джеремайи мы теперь все у него в заложниках. Счета заблокированы до тех пор, пока вопрос с завещанием не будет урегулирован. Нам остается только ждать. Одному богу известно, чем это кончится и что нам в итоге достанется.

Что нам в итоге достанется? Альва смотрела на мужа, чувствуя, как у нее глаза вытаращились от изумления.

– Строительство нового дома придется пока приостановить.

– Что-о? – опешила Альва. Она-то думала, что деньги, на которые претендует Джеремайя, должны быть выделены ему непосредственно из наследства Билли. Ей и в голову не приходило, что Джеремайя станет покушаться на наследство Вилли. Она рассчитывала, что на эти деньги они построят новый дом, с их помощью клан Вандербильтов займет видное положение в обществе, и она проторит дорогу в высший свет своей дочери и будущим детям.

Семейное срочное дело теперь приобрело для Альвы совершенно новый смысл, поскольку тяжба влияла на ее планы. Ставила под угрозу будущее ее дочери. В душе Альвы боролись противоречивые чувства, желание поддерживать Джеремайю пропало мгновенно, как внезапный сход лавины. Возможно, она все-таки начала перенимать природу Вандербильтов.

Глава 16

Каролина

В сопровождении дворецкого Пендлтонов Каролина шествовала по длинному коридору, увешанному фамильными портретами и огромными гобеленами. Из бального зала доносилась фортепианная музыка. Каролина надеялась проскользнуть в зал, не привлекая к себе внимания, но не стоило рассчитывать на то, что она останется незамеченной. Она притягивала к себе взоры, с ее появлением менялась атмосфера в любой комнате, куда бы она ни вошла. Поэтому, ступив в бальный зал Пендлтонов, она ничуть не удивилась тому, что к ней мгновенно обратились взгляды всех присутствовавших. Питер Марье, составлявший ведущую пару котильона, перестал называть фигуры, и танцоры остановились. Пятнадцать матрон, сопровождавших юных девиц, а с ними и Уорд Макаллистер (все они сидели по периметру зала) встали, отвешивая ей поклоны.

Казалось, все рады ее появлению, кроме родных дочерей. Каролина заметила, как Шарлотта и Кэрри мгновенно сникли, будто им подрезали крылышки. При виде матери Шарлотта закатила к потолку глаза, Кэрри покраснела, морща лоб. У Каролины больно сжалось сердце.

Когда она стала врагом своим дочерям? Было время, они постоянно крутились возле нее, стараясь быть поближе. Спорили, кто из них будет сидеть у нее на коленях, кто – рядом, кто будет держать за руку. С некоторых пор они вели себя так, будто знаться с ней не хотели. Как же они не понимают, что Каролина уже потеряла Эмили, отдав ее замуж за Джеймса Ван Алена? Теперь Каролина жалела, что не была более строга с Эмили, не топнула ногой, когда та начала встречаться с Ван Аленом. Слава богу, Хелен обручилась с Рузи Рузвельтом, и она избавилась от Дункана Брайера, однако расслабляться было рано: она не могла допустить, чтобы Шарлотта или Кэрри сделали неподходящую партию.

– Продолжайте, прошу вас. – Каролина милостиво взмахнула рукой.

Миссис Пендлтон предложила ей занять троноподобный стул работы Генри Уильямса – обитый бархатом, украшенный позолотой и симпатичными медальонами. Уорд Макаллистер сидел рядом с ней на стуле из орехового дерева с жесткой спинкой. Еще была только среда, а Каролина на этой неделе уже трижды встречалась с ним. В понедельник они составляли репертуар Академии на следующий год; во вторник после обеда он помогал ей с планом рассадки на предстоящем званом ужине в честь Александра II, а вечером они вместе посетили роскошный ужин в доме их общего друга – господина Фрэнка Грея Грисвальда. Казалось бы, им больше нечего сказать друг другу, но Макаллистер уже довел до сведения Каролины, что, по слухам, миссис Альва Вандербильт нелестно о ней отзывается.

– Какая наглость! – воскликнул он. – Назвать вас старомодной и холодной! Я никогда не слышал, чтобы вы слово грубое о ком-то сказали, если этот человек вас не спровоцировал.

– Миссис Вандербильт только и делает, что меня провоцирует, – ответила Каролина, не отрывая глаз от дочерей, пристально наблюдая, как они воспроизводят различные фигуры и сложные па. Конечно, она знала, что ее девочками двигало не одно только желание научиться танцевать котильон. Истинная причина, побудившая их прийти на урок, причина, заставившая утром с особым тщанием заниматься своей внешностью, крылась в том, что на репетиции присутствовали молодые мужчины.

– Так, так, так, – заговорщицким шепотом произнес Уорд, – вы только взгляните. – Он дернул головой в сторону Шарлотты, которая только что уронила перчатку, глядя в глаза Питеру Марье.

Каролина обомлела. Шарлотта неуклюжей никогда не была и сейчас перчатку уронила не случайно: это было зашифрованное признание в любви. Наверно, ее дочерям трудно представить, что их мать когда-то тоже впервые выходила в свет и на балах через всю залу посылала тайные сообщения Уильяму Бэкхаусу Астору-младшему – роняла перчатку, или веер держала определенным образом, или теребила носовой платок, – уверенная в том, что ей удается обмануть сопровождающих. В общем, Каролина знала все эти девичьи трюки и особые знаки. Времена, может, и менялись, но тайный язык любви оставался неизменным.

– Великолепно. – Питер Марье хлопнул в ладоши. – Отлично. Превосходно. Давайте еще раз. Все по местам! По местам. – Придерживая Шарлотту за талию, он повел ее на позицию. Что-то шепнул ей на ухо, заставив ее улыбнуться.

Неужели Питер Марье с ней флиртует? Каролина отметила, что Шарлотта, танцуя с другими мужчинами, не могла оторвать глаз от Питера Марье. Тот был статен и высок ростом, имел темные волосы, красивые темные глаза и лицо, вызывавшее восхищение. Но он был далеко не юн, зарекомендовал себя завзятым насмешником и убежденным холостяком.

Тем временем младшая дочь Каролины, Кэрри, которая совсем недавно начала выходить в свет, поскольку ей только-только исполнилось шестнадцать лет, кружилась и порхала от одного партнера к другому. Смелая невозмутимая девочка. Не то что ее самая старшая дочь. Эмили в ее бытность дебютанткой была нерешительна и застенчива. Пока другие девушки танцевали, ее драгоценная Эмили старалась казаться незаметной: плечи опущены, большие карие глаза смотрят в пол, губы шевелятся, считая шаги. Тогда Каролина испытывала щемящую нежность к Эмили, вспоминая, как она сама робела и тушевалась на своих первых балах. Каролина созерцала в воображении эти картины и вдруг увидела, что Кэрри, обнажая в танце лодыжки, украдкой бросает томные взгляды на молодого Рейнхардта, который находился в другом конце зала.

Она пришла в ужас. Откуда в ее дочерях столько пыла? Другие юные леди сдерживали свои чувства. Но не ее девочки. Они подчинялись голосу сердца, а не разума.

* * *

По прибытии домой Каролина собрала дочерей в гостиной. Девочки сидели бок о бок на атласном диване. Спины держали прямо, руки – на коленях. Хейд, как всегда предугадав желание Каролины, принес ей чашку чая и затем занялся камином. В комнате стояла тишина. Девочки ждали, когда мать заговорит, но Каролина еще не была готова, хотя понимала, что своим молчанием мучает дочерей. Конечно, она знала, что ее статус – бремя для ее детей: за ними наблюдали более пристально, их оценивали по более высоким критериям, нежели остальных девушек. Но именно поэтому они обязаны были следить за своим поведением. Особенно Шарлотта. Каролина всегда знала, что она развита не по годам, вся в отца. Неудивительно, что они были не разлей вода. Каролина устала от ее эпатажей – то с кучером связалась, сегодня строила глазки ведущему котильона. Шарлотта бросалась от одного неподходящего мужчины к другому, словно пчелка, перелетающая с цветка на цветок.

Какое-то время Каролина наблюдала за тем, как Хейд ворошит в камине поленья.

– Вы должны помнить, – наконец обратилась она к дочерям, – что вы не обычные девушки. Вы – Асторы и обязаны вести себя соответствующим образом.

– Зачем ты вообще туда приехала? – взорвалась Шарлотта. – Мы уже не дети. К тому же там были другие матроны.

– Прошу прощения, юная леди, – возразила ей Каролина. – Те другие матроны вам не матери, и ни одна из них не скажет вам, как выглядит ваше поведение в глазах окружающих.

– Как выглядит наше поведение! – Шарлотта вскочила на ноги, ладонями хлопнув себя по ногам. – Это всё, что тебя волнует?

– Шарлотта, прекрати, – одернула сестру Кэрри, рывком усаживая ее на диван.

– Питер Марье намного старше тебя. И ты знаешь, какая у него репутация. Он никогда на тебе не женится.

– Вот и прекрасно, – огрызнулась Шарлотта. – А я и не хочу выходить замуж.

– Глупости. И ты должна знать, юная леди, что о тебе уже сплетничают.

– Ну и что? – фыркнула Шарлотта. – Пусть болтают. Мне все равно.

– Мне не все равно. – Каролина почувствовала, как в ней всколыхнулся гнев. Ее била дрожь, и, опасаясь пролить чай, она отдала чашку Хейду.

– Как ты не понимаешь, – не сдавалась Шарлотта, – меня не волнует, что обо мне думают в обществе. Все те матроны впустую растрачивают свою жизнь. Чем они занимаются целыми днями? Наносят светские визиты, устраивают приемы, да сидят как на иголках в ожидании, когда им доставят бесценные приглашения от миссис Астор.

– Боже мой, откуда такая непочтительность? – Каролина строго смотрела на дочь.

– Извини, мама. – Голос Шарлотты полнился обидой. – Или мы тоже должны перед тобой кланяться? Мы – твои дочери, а не верные подданные. И я тебя не боюсь. Господи, даже отец перед тобой трепещет. Все тебя боятся.

Растерявшись, Каролина не нашлась, что ответить.

– Ладно, идите. – Она взмахнула руками, закрывая глаза. – Оставьте меня. – Узел в животе затянулся туже.

В очередной раз она металась между теми устоями, что внушила ей мать, и действительностью. Неужели ее дочери настолько несносны? Неужели их поведение настолько катастрофично, как она это себе представляет? Говоря по чести, она уже ни в чем не была уверена. Сама Каролина в юности была робка и нерешительна, даже не пыталась флиртовать, а ее дочери кокетничали вовсю. Может, и она в их возрасте вела бы себя так же, если б была столь же красива и уверена в себе, как они. Ее девочки идут в ногу со временем, мыслят по-современному, нестандартно. Шарлотта все чаще говорит о том, что хотела бы помогать бедным, а Кэрри жаждет изучать искусство, творчество великих мастеров. Спрашивается, для чего? Бедные как голодали, так и будут голодать, а Кэрри все равно ведь не станет художником.

Она услышала шаги девочек, топот, стон двери гостиной и, снова открыв глаза, увидела, что в комнате остались только она и Хейд. Дворецкий стоял рядом, все еще держа ее чашку. Он бывал свидетелем и детских истерик, и подростковых вспышек раздражения, но сегодня впервые при нем одна из дочерей Каролины дала ей отпор. Каролина была смущена и, понимая, что нельзя игнорировать то, что сейчас произошло на его глазах, повернулась к нему и сказала:

– Извините, что вам случилось это увидеть. Не знаю, что такое нашло на Шарлотту.

– Мисс Шарлотта бывает излишне горяча. – Он едва заметно поклонился, возвращая Каролине ее чашку.

– Хейд? – Она обратила на него взгляд и, помедлив немного, спросила: – Вы меня боитесь?

– Я глубоко почитаю вас, – отвечал дворецкий низким голосом, сдержанно улыбнувшись ей, – восхищаюсь вашей силой, но нет, мадам, страха перед вами я не испытываю.

Каролина в задумчивости глотнула чаю.

– Хейд?

– Да, мадам?

Она помолчала, поскольку собиралась сделать нечто ей несвойственное. Обычно за советом обращались к ней, а сейчас она сама нуждалась в совете.

– Я была излишне строга с ними?

Дворецкий отвел назад плечи и глубоко вздохнул, подразумевая, что ее отход от привычной чопорности – беспрецедентное явление. И даже вызывает неловкость. Впервые они вдвоем обсуждали нечто отличное от меню и хозяйственных нужд.

– Ваши дочери вступили в трудный возраст, – отвечал он, поразмыслив. – Они взрослеют. Склонны совершать ошибки. Но ведь на ошибках учатся, правда? Помнится, мои дочери тоже нередко ошибались, когда взрослели.

Дочери? У Хейда есть дети? А ведь ей ничего не известно о его жизни до того, как он поступил к ним на службу, осознала Каролина. И куда делась миссис Хейд? У него наверняка была жена – или, может быть, есть до сих пор; просто он с ней не живет. Каролина никогда прежде не представляла Хейда в роли мужа какой-то женщины. Не думала о нем в таком ключе. Как не думала о том, что находится под сутаной священника или как родители зачали ее саму. Хейд никак не вязался у нее с образом человека из плоти и крови. Иначе пришлось бы полностью переосмыслить личность того, кого она всегда воспринимала как дворецкого.

– Я сам в их возрасте совершил пару ошибок, – продолжал Хейд, выводя Каролину из раздумий. – Порой необходимо позволить детям оступиться.

– Ясно. – Каролина была поражена. Хейд только что – пусть и не открытым текстом – сказал ей: «Да, вы были излишне строги с ними». А Каролина привыкла к тому, что все, за исключением мужа, ну и, конечно, ее матери, всегда соглашались с ней, говорили ей то, что она хотела слышать или то, что, по их мнению, она хотела бы слышать. Все пытались угодить ей, произвести на нее благоприятное впечатление. Возможно, ее действительно боялись. Но только не Хейд. Как ни странно, она была довольна, что нашелся человек, который наконец-то сказал ей правду. Да, Шарлотта сейчас высказалась откровенно, но в девочке говорили гнев и непочтительность – желание причинить ей боль. А Хейд осмелился спокойно указать, что она – миссис Астор – была неправа.

До этой минуты она не сознавала, как ей не хватало того, чтобы к ней относились как к Каролине, как к Лине. В мире, где всем от нее что-то было нужно, будь то дочерей ввести в светское общество или получить приглашение на ее бал, разве могла она кому-то доверять? Чья любезность по отношению к ней была искренней? Кто лебезил перед ней лишь для того, чтобы добиться ее расположения? Но больше всего Каролину мучил вопрос: нравилась ли она кому-нибудь по-настоящему?

Ей нужен был друг, верный друг. Уорд Макаллистер не в счет. Да, он знал ее лучше многих других – она откровенничала с ним и порой могла бы поклясться, что только он один ее понимает, – однако Уорд бывал столь же скверен, как и остальные. Особенно в последнее время. Некогда они были на равных, оба стояли на страже привилегированного общества, которое они вдвоем создали, но теперь он видел в ней только миссис Астор, а не Каролину, не Лину. Уорд знал, что без нее, ему, самопровозглашенному светскому арбитру, нечего будет защищать. Говоря по чести, она тоже в нем нуждалась, он помогал ей поддерживать устои общества. И они клонились друг к другу – две грани, сходившиеся на вершине. Оба знали, что должны действовать в унисон, иначе их детище рухнет.

– Будут еще какие-то указания, мадам?

Каролина отказывалась смотреть на дворецкого. Она пребывала в смятении оттого, что обнажила перед ним душу, показала свою уязвимость. Поэтому она просто закрыла глаза и взмахом руки отослала его. Однако, услышав, как за ним закрылась дверь, пожалела, что не попросила Хейда остаться.

Глава 17

Альва

1878 г.

После многочисленных обращений в суд и экстренных семейных совещаний Джеремайя уступил, согласившись отозвать иск за 600 тысяч долларов. Из этой суммы 200 тысяч он получил наличными, а оставшиеся 400 тысяч были помещены в доверительный фонд, которым управлял Билли.

Вилли, теперь имевший в своем полном распоряжении два миллиона долларов, однажды вечером удивил Альву: он вернулся домой с проектом их нового дома. Альва передала малышку няне и через плечо мужа принялась с интересом рассматривать чертежи, которые тот разложил на письменном столе.

– Вот, посмотри. – Вилли ткнул пальцем в верхний правый угол на плане. – Здесь будет бальный зал, а вот здесь – столовая. Видишь, какая большая? Можно спокойно рассадить пятьдесят гостей. А может, и больше.

– О, Вилли Кей! – радостно захлопала в ладоши Альва. Наконец-то у них будет дом, где она сможет с гордостью принимать гостей, дом, который обустроит по своему усмотрению. Дом, который будет ослеплять роскошью, потрясать своим величием – самый значимый из ее активов, если она намерена добиться влияния в обществе. Альва ходила вокруг стола, с всевозрастающим возбуждением рассматривая чертежи со всех возможных ракурсов.

В эйфории она пребывала до следующей недели, пока ее не пригласили на званый обед в великолепном особняке Корнелии Стюарт на углу Тридцать третьей улицы и Пятой авеню, напротив особняка из бурого песчаника, принадлежавшего семейству Астор. Она впервые была в гостях у Корнелии. Дворецкий в ливрее проводил Альву в гостиную, где ее радушно приветствовала хозяйка дома, тоже рыжая, хотя ее волосы имели еще более насыщенный медный оттенок, чем у Альвы. Корнелия благоухала резким цветочным ароматом духов, в глаза бросалась ее огромная изумрудная брошь. Покойный муж Корнелии, Александр Т. Стюарт, торговал тканями. Его магазин до сих пор процветал, и все они часто туда захаживали. Кстати, муфта, с которой приехала Альва, был куплена именно там.

Александр слыл богатым человеком, но Вилли в состоятельности уступал, и однако смотрите, как они живут! Альва была очарована. Беседуя с Сетти Рокфеллер, восхищалась паросским мрамором. Пока Офелия Мид делилась с ней сплетнями о последней любовнице мистера Брэндона, Альва рассматривала украшенную позолотой мебель из белой древесины и панели, расписанные фресками работы выдающегося итальянского художника Марио Бригальди.

Позже, сидя за длинным столом, Альва с трудом заставляла себя участвовать в застольной беседе, есть вермишелевый суп, котлеты из мяса омара, жареного барашка и неаполитанские пирожные, потому как глаз не могла отвести от убранства пышной гостиной. В ней всколыхнулась зависть. Проект нового дома, еще недавно приводивший ее в восторг, блекнул в сравнении с особняком Стюартов.

От этого мерзкого чувства зависти, постепенно завладевшего всем ее существом, она никак не могла отделаться и по окончании обеда, пока ехала в экипаже к 45-й улице. К тому времени, когда Альва вернулась домой, она уже с ужасом сознавала, что ей всегда будет чего-то не хватать, сколько бы всего муж ни дал ей, даже с учетом его наследства. Верная себе, если раньше она завидовала тем, у кого была более красивая тряпичная кукла, более быстрый фургон, более модное платье, теперь она тоже хотела иметь самое лучшее, быть самой лучшей. Ей уже не нужен был дома как у Стюартов. Нет, она мечтала об особняке, который будет больше и пышнее.

Альва боялась, что она никогда не будет удовлетворена. Так случалось всегда. Стоило ей обрадоваться тому, что у нее есть все, чего душа желает, что ее чаша переливается через край, как в ней внезапно открывался некий люк, в который проваливалось все ее довольство, и она вновь оставалась опустошенной. И вновь поднимала ставки. Как только ее муж унаследовал два миллиона долларов, ей захотелось иметь на два миллиона больше. Теперь было очевидно, что ей вечно суждено быть несчастной, неудовлетворенной. Она была ненасытна, ее желания – безмерны. Если она хочет радоваться жизни, ей нужно научиться довольствоваться меньшим и быть благодарной за то, что она имеет.

Следующие несколько дней Альва боролась со своим тщеславием. В конце концов, кто она такая, чтобы лелеять столь высокие устремления? Кто ей дал право требовать от жизни так много? Как же быстро она привыкла к богатству Вандербильтов – к обилию еды, изысканных драгоценностей, одежды из самых дорогих тканей, созданной самыми талантливыми кутюрье. Она становилась алчной, невиданную роскошь принимала как должное. А ведь зарекалась. Значит, придется – и поскорее – умерить свои аппетиты.

Альва пыталась убедить себя, что роскошный дом не такая уж большая важность. Тем не менее, она видела, как изменилось положение Корнелии, когда та стала хозяйкой грандиозного особняка. До того, как тот дом был построен, Корнелию Стюарт считали просто богатой выскочкой, причем самого позорного толка. Вульгарной, хвастливой. Никербокеры не пускали ее на порог. Но отношение к Корнелии стало другим, когда ее семья построила помпезный особняк – особняк, затмивший все самые усердные старания Альвы и Вилли.

Придется искать другой путь к успеху, используя свой ум, свои достоинства. Тем ценнее будет победа, убеждала себя Альва. Разве не так?

* * *

Но однажды она навестила Джеремайю, и все ее доводы разлетелись в пух и прах. Вилли и остальные Вандербильты больше не желали с ним знаться, однако Альва возобновила дружбу с дядей мужа. Ведь он был изгоем, как и она сама.

Альва пришла к нему в гостиницу «Гленэм» на углу Пятой авеню и 22-й улицы, где Джеремайя жил весь минувший год, поскольку продал свой дом, чтобы расплатиться с адвокатами.

– Как тебе удалось сюда вырваться? – спросил он, впуская ее в свой номер.

– Сказала Вилли, что встречаюсь с приятельницей.

– Надо же, как мы осмотрительны, – усмехнулся Джеремайя. – Будто муж и любовница. Только что не совокупляемся.

Смеясь, Альва выпросталась из пальто и села за маленький столик на трех ножках, что стоял в углу, у окна. На нем она увидела пепельницу, полную окурков, полупустую бутылку виски и два бокала.

– По-твоему, рановато для спиртного? – спросил Джеремайя.

– А ты сам как думаешь?

– Наш человек, – рассмеялся он, наливая ей виски. – За нас. – Джеремайя чокнулся с ней.

Они с ходу принялись сплетничать об Элис и Корнелиусе, о Билли и Луизе. Когда он упомянул, что его брат тратит три миллиона на строительство двух особняков – один для него, второй – для дочерей, – Альва встрепенулась.

– Для Маргарет и Флоренс? – Она озадаченно посмотрела на него. – А как же мы? Он даже не вызвался помочь нам со строительством нашего нового дома. – Заметив, каким невыразительным стало лицо Джеремайи, она осеклась и, поддавшись вперед за столом, стиснула его руку. – Прости. Нашла кому жаловаться.

– Дорогая, я готов целый день соболезновать тебе, ругая скупердяев Вандербильтов, – сказал он со смехом и закашлялся, а потом разрыдался.

– Что с тобой? Что случилось?

Джеремайя извинился, вытирая глаза.

– Я и сам удивлен, что так долго сдерживался. Все утро ревел, как ребенок.

– Из-за чего?

Джеремайя сунул сигарету в рот, снова наполняя свой бокал.

– Помнишь те четыреста тысяч, что поместили в трастовый фонд на мое имя?

Альва кивнула, готовясь услышать неприятную новость.

– Так вот. Я попытался снять оттуда часть денег, и выяснилось, что, благодаря Билли, я не вправе взять из той суммы ни цента. Мне лишь дозволено указать в моем собственном завещании, кому эти деньги перейдут по наследству. Как тебе это нравится? – рассмеялся он, хотя лицо его искажала гримаса. – Мертвый я буду стоить больше, чем живой. – Глаза Джеремайи, обращенные на нее, полнились слезами. – Я просто раздавлен. Ну, – пожал он плечами, – не окончательно, конечно, но сколько еще я протяну на те крохи, что мне остались?

– Послушай меня… – Альва ближе придвинулась к Джеремайе и взяла его за руки. – Я отложила немного денег. Сумма небольшая, но если тебе когда-нибудь понадобятся деньги, скажи мне, хорошо? Я серьезно.

Джеремайя потрепал ее по руке.

– С какой стати ты будешь одалживать мне деньги?

– Может, это мой способ противостоять могущественным Вандербильтам.

* * *

На следующий день Вилли Кей вернулся домой в отвратительном настроении. Он прошел мимо дворецкого, бросил на стол цилиндр и перчатки, трость швырнул в угол, где стояла вешалка.

– Что с тобой? – Альва, читавшая Консуэло в гостиной, передала дочку няне и поспешила к мужу. – В чем дело? Что случилось?

– Меня еще в жизни так не унижали, – отвечал он, беря графин с бурбоном. – Никак не могу успокоиться.

– Что стряслось?

– Джеймс пригласил меня в «Юнион-клуб» поиграть в покер. – Вилли налил себе виски и отпил большой глоток. – Так те сволочи меня не пустили. Ван Алену можно, его приняли в клуб, а меня не пускают даже в качестве гостя. Как же надоело, что в Нью-Йорке ко мне относятся как к человеку второго сорта. – Он провел рукой по волосам. – Казалось бы, столько времени прошло, я получил наследство… пора бы признать, что я ничем не хуже прочих. Я же гораздо богаче многих из них. – Он плеснул себе еще бурбона. – Представляешь, говорят, они пожаловали членство даже Александру Стюарту… его собирались принять в клуб, если б он не умер. Торговца текстилем приняли, а Вандербильтов – ни-ни… ни одного…

Вилли продолжал возмущаться, но Альве, едва он упомянул Александра Стюарта, сразу вспомнился особняк Корнелии. Роскошный дом, выстроенный Стюартами, открыл для них многие двери, в том числе, как выяснилось, и «Юнион-клуба».

– Вилли, – Альва повела мужа на диван, – у меня идея. Я придумала, как добиться, чтобы Вандербильты завоевали уважение в Нью-Йорке и ты получил доступ в джентльменские клубы.

Погруженный в свои мрачные мысли, он едва ли слышал ее.

– Нас все еще наказывают за поведение Командора. Думают, что мы все невежи, племя дикарей.

– Позволь мне с этим разобраться, ладно?

– Да что ты можешь сделать?!

Альва не была уверена, что он подразумевал под «ты». То ли, что это никому не под силу, то ли, что это не под силу ей, потому что она – женщина. В любом случае, слова мужа она восприняла как вызов.

После того разговора Альва взялась претворять в жизнь свою идею. Первым делом она наняла архитектора Ричарда Морриса Ханта. В их первую встречу Хант, поправляя на лице очки, внимательно изучил проект, который представила ему Альва. Чертежи были испещрены стрелочками, указывающими на секции с пометками – [17] дымоход, контрфорс, колонны, арки, витражи, третий этаж.

– Миссис Вандербильт, – хмыкнул Хант, снимая очки. Густые усы полностью скрывали его верхнюю губу. Откинувшись в кресле, он спросил: – Вы будете строить дом или замок?

Вскоре после той первой встречи с архитектором Альва узнала, что она снова беременна. К тому времени она уже убедила Вилли, что им необходим более просторный дом, нежели тот, который они начали строить. Несмотря на то, что ее мучали усталость и тошнота по утрам, разработкой нового проекта они с Хантом занимались день и ночь: ели – вареную курицу и жареную баранину с чугунной сковородки – прямо за его рабочим столом, зарисовывая последние детали.

В конце октября 1878 года у Альвы с Вилли родился второй ребенок. На этот раз сын. Мальчику дали более традиционное имя – Уильям Киссам Вандербильт II, – но буквально со дня его появления на свет они стали называть его Малыш Вилли.

Через некоторое время после рождения сына Альва решила показать мужу проект нового дома. За детьми присматривала няня, а она сама в столовой раскатала на столе план, придавив заворачивающиеся углы парой медных подсвечников. И с гордостью представила свой французский замок. Каждый его элемент – панельная обшивка стен, стрельчатые арки, витражные розетки, ребристый свод, колоннады, шпили – до последнего флерона был разработан с ее участием. И все это время она предвкушала, как они воздвигают нечто столь великолепное, столь грандиозное, – такое, что Америке и не снилось.

Вилли взглянул на поэтажный план здания и затем поднял глаза на жену.

– Ты с ума сошла?

– Но ведь ты сам сказал, что нам необходим более просторный дом. Тем более что у нас теперь двое детей.

– Более просторный дом нужен, не спорю, – согласился он. – Но то, что ты показываешь, это полнейший бред. Не дом, а чудовище. В городе такой и воздвигнуть-то негде.

– Ричард нашел идеальное место. Прямо на Пятой авеню. Чуть дальше за Пятидесятыми улицами.

Вилли снова посмотрел на чертежи и почесал голову.

– И во сколько обойдется строительство такого дома? В пару миллионов, должно быть.

– Вообще-то, скорей всего, в три.

– Что?!

– Или больше. – Она улыбалась, хлопая ресницами.

Вилли в изумлении таращился на нее.

– Абсурд. Ты прекрасно знаешь, что мне это не по карману. Даже при моем наследстве.

– Но ведь никто не требует, чтобы мы выкладывали всю сумму сразу. Ричард сказал, что строительство займет не меньше двух лет. А если нам понадобится помощь, мы всегда можем обратиться к твоему отцу.

Вилли отошел от стола, грузно опустился в кресло и, упершись локтями в колени, уронил голову в ладони.

– Вилли, ну как ты не понимаешь? – Альва подбежала к мужу, опустилась на колени у его ног. – Ты мыслишь мелко. Речь идет не о доме как таковом. Я подразумеваю всё. Просто доверься мне.

– Я тебе доверяю, – улыбнулся он, коснувшись ее щеки. – Ты же знаешь.

– Тогда позволь мне построить этот дом. Позволь сделать это для нас. Вместе, ты и я, мы завоюем весь Нью-Йорк.

Глава 18

Каролина

1878 г.

Экипаж Каролины остановился перед домом ее матери в западной части Двадцать третьей улицы. Она переехала сюда несколько лет назад, и Каролина была только рада, что больше ей не придется переступать порог дома на углу Лафайет-плейс и Грейт-Джоунс-стрит, где она выросла.

Все годы ее детства и отрочества мать Каролины либо ухаживала за больными детьми, либо скорбела о тех, кого она потеряла. Некоторых своих братьев и сестер Каролина даже не знала. Генри не дожил до года, Августа скончалась от гриппа, Арчибальд попал под колеса экипажа, Элизабет умерла при рождении, Корделию унесла чахотка, Кэтрин – некая загадочная болезнь. Мать Каролины, если не была беременна, то носила траур, а, случалось, одновременно и ребенка вынашивала, и оплакивала свое умершее дитя. На доме постоянно висели траурные флаги, зеркала были закрыты, часы остановлены в минуту смерти почившего члена семьи. Это был ужасный дом, гнетущий, пропитанный горем. Соседские дети говорили, что их дом населен призраками.

На протяжении юных лет Каролина была предоставлена заботам строгой гувернантки, которая отправляла ее «под лестницу», к слугам, если она, бывало, в чем-нибудь провинится. Но для нее это было вовсе не наказание. Смизи, дворецкий, угощал ее лимонадом и свежей выпечкой. Горничные Сисси и Эбигейл души не чаяли в мисс Лине. Порой Каролина специально злила гувернантку, чтобы та отослала ее в помещение для слуг. Но очень скоро эти «ссылки» утратили новизну. Постепенно ей надоело наблюдать, как трудится прислуга, и в конце концов она уговорила Сисси и Эбигейл, чтобы они позволили ей складывать выстиранное белье, вытирать пыль с мебели, заправлять постели. Ровные стопки постельного белья, которое она сама перебрала и сложила, краешек к краешку, уголок к уголку, наполняли Каролину гордостью. В ее привилегированном мире на верхних этажах ничто – и уж, конечно, не учеба и не уроки музыки – не давало столь мгновенных радостных результатов. Пока она не научилась начищать и натирать до блеска серебро и пол, ей казалось, что она вообще ничего не способна делать хорошо. Но совместный труд со Смизи, с Сисси и Эбигейл приносил ей несказанное удовлетворение.

С тех пор прошло много лет, но Смизи, Сисси и Эбигейл по-прежнему служили в доме ее матери. Та старела, ей все труднее становилось передвигаться, садиться в экипаж и выходить из него, подниматься и спускаться по лестнице, и Каролина регулярно ее навещала. Каждый раз, когда она приезжала к матери, те самые добрые слуги, которые некогда щедро дарили своей любовью мисс Лину, встречали ее как миссис Астор. А ей так хотелось обнять Смизи, ставшего сутулым и морщинистым, будто измятая папиросная бумага. Ее печалило, что он провожал ее в гостиную со всей церемонностью, как важную гостью.

Мать Каролины сидела в кресле с высокой спинкой, сжимая в старческой руке кружевной носовой платок. Трость ее висела на подлокотнике. Лакей – не из детства Каролины – принес чайные чашки на подносе из чистого серебра.

После того, как слуга удалился, мать Каролины объявила о намерении устроить прием в честь помолвки Хелен и мистера Рузвельта.

– Это меньшее, что я могу сделать для внучки. Бракосочетание Эмили я праздновать не хотела. Господи помилуй… Никогда не пойму, как ты могла это допустить. – Она взмахнула носовым платком. – Ты обязана была вмешаться, проявить твердость.

Каролина утаила от матери, что генерал Ван Ален вызвал ее мужа на дуэль. Впрочем, что бы ни думала ее мать, нельзя было отрицать, что Эмили и Джеймс составляют весьма гармоничную пару. Вместе с малышкой Мэри они постоянно посещали пикники, дни рождения, кукольные представления и все такое. Честно сказать, такой счастливой Эмили раньше она не видела.

– Слава богу, хоть Хелен выбрала в мужья достойного молодого человека, – заметила ее мать. – Она всегда была благоразумной девочкой. Равно как и Кэрри. Та мудра не по годам. А вот с Шарлоттой надо что-то делать.

– Да, Шарлотта… – Каролина покачала головой. – Даже и не знаю, как быть. Светское общество ее не интересует. Она хочет помогать сирым и убогим.

– Да что она знает про сирых и убогих?! Ей пора заняться поисками мужа.

– Она говорит, что замужество ее тоже не интересует.

– Не интересует замужество? – изумилась ее мать, протяжно вздохнув. – Шарлотта – красивая девочка, но с замужеством ей тянуть уже нельзя. На этот раз ты обязана вмешаться, иначе она останется старой девой.

Каролина боялась, что ее мать окажется права. Она отвернулась, глядя на каминную полку, на которой стояли фотографии ее отца и умерших братьев и сестер.

– Как тебе молодой Драйтон? – спросила ее мать.

– Из Филадельфии?

– Разве Шарлотта с ним не дружит?

– Они знакомы, – поразмыслив, отвечала Каролина, – но вряд ли дружат.

– Он из хорошей семьи. У Драйтонов безукоризненная родословная.

– Но Шарлотта девушка своевольная. Упрямая, как ее отец, и…

– Лина, ты хоть слышишь себя? Это все отговорки. Нельзя идти на поводу у Шарлотты. Хватит уже ей развлекаться. Пора свою семью завести, детей рожать. Занять свое место в обществе. На этот раз ты обязана вмешаться. Это твой материнский долг.

* * *

На следующее утро Шарлотта спустилась на завтрак в старом платье с обтрепанными краями подола и рукавов. Каждый раз, когда дочь надевала этот наряд, Каролина просила, чтобы она его выбросила. Бесполезно. Шарлотта продолжала носить это платье с гордостью, словно знамя. С недавних пор она утратила желание одеваться, как подобает Асторам. Не хотела, чтобы ее принимали за избалованную дочку богатых родителей, – каковой, естественно, она и являлась. Шарлотта стремилась предстать в более благородном образе, как миссионер, особенно когда занималась раздачей продуктов нуждающимся или посещала политические митинги и демонстрации – мероприятия, на которых она никогда не встретила бы подходящую партию.

Воздержавшись от замечания по поводу платья, Каролина просто сообщила Шарлотте, что она пригласила Драйтонов на званый ужин, который состоится на следующей неделе.

Шарлотта промолчала, с аппетитом уплетая вареное яйцо, – видимо, не понимала, что предстоящий ужин имеет непосредственное отношение к ней. К ее будущему.

– Я попросила, чтобы они пришли вместе с сыном, Колманом.

– О. – Шарлотта положила ложку на стол. – С Колманом? – Имя сына Драйтонов она произнесла так, будто спрашивала: «Лучше ничего не придумала?».

Кэрри, мгновенно сориентировавшись, посмотрела на старшую сестру. Они переглянулись, понимая друг друга без слов. У Шарлотты с Кэрри был свой язык общения, как и у Эмили с Хелен.

Вскинув брови, Шарлотта отодвинула от себя тарелку. Не доев свой завтрак, она заявила, что у нее пропал аппетит.

Через неделю прибыли Драйтоны. Двадцатитрехлетний Колман был неплохой добычей, по мнению Каролины. Красивый парень с волевым подбородком и добрыми голубыми глазами. Правда, он немного нервничал, постоянно приглаживая свои усы или лацканы смокинга. Уильям, заявив, что суетливость Колмана сводит его с ума, отсиживался в библиотеке, пока всех не пригласили к столу.

Каролина заранее предупредила Шарлотту, чтобы та не распиналась про избирательные права для женщин и прочие свои великие цели, но девушка все же несколько раз высказалась, пока они ели устрицы.

К удивлению Каролины, Колман подхватил разговор.

– Вину сваливают на Панику 73-го. – Он оживился, размахивая руками – того и гляди опрокинет свой бокал с вином. – А искать нужно первопричину. Что изначально вызвало депрессию?[18]

– Вот именно, – согласилась Шарлотта. – Началось все с франко-прусской войны.

– Не говоря уже про спекулятивные инвестиции в железные дороги.

– И, разумеется, – добавила Шарлотта, – ситуацию усугубило падение рынка серебра и разрушительный пожар в Чикаго.[19]

– Все настолько взаимосвязано… – кивнул Колман.

Каролина затруднялась сказать, поражена она познаниями Шарлотты или ей стыдно за дочь, выбравшую подобные темы для застольной беседы. Одно было ясно: Шарлотта и Колман всегда найдут, о чем поговорить, а значит, они вполне подходящая пара.

На следующий день, без ведома Шарлотты и Колмана, Каролина условилась о встрече с Драйтонами, чтобы обсудить будущее детей. И взрослые пришли к единому мнению, что их надо поженить. Неделей позже адвокат Драйтонов, на вид совсем молоденький, как будто ему еще только предстоит повесить на стенку свой диплом, но весьма энергичный и усердный малый, прибыл на поезде из Филадельфии в Нью-Йорк; он привез с собой финансовое соглашение на трех страницах. Сделка была заключена.

* * *

Шарлотта сидела за туалетным столиком в своей комнате, позируя Кэрри: задумчиво смотрела в зеркало, держа на весу, в нескольких дюймах от своих белокурых локонов, щетку для волос. Кэрри сидела на полу, спиной прислонясь к кровати, держа на согнутых в коленях ногах альбом для рисования. Девочки о чем-то беседовали, но едва в дверях появилась Каролина, тут же умолкли.

Каролина заглянула через плечо Кэрри.

– Глаза передала хорошо, – заметила она. – Отличный рисунок, хоть в рамку вставляй.

Улыбнувшись, Кэрри растерла на бумаге угольный карандаш, чтобы придать выразительность скулам Шарлотты.

– Кэрри, дорогая, позволь мне поговорить с Шарлоттой наедине?

– Можно я останусь? Я буду молчать как рыба.

– Нет, нельзя. К тому же, сидя в такой позе, ты портишь осанку.

Кэрри собрала карандаши и альбом, сказав сестре, что она вернется и докончит рисунок. Как только дверь за ней затворилась, Каролина сообщила дочери добрую весть: соглашение с Драйтонами достигнуто, на ближайшей неделе Колман попросит ее руки.

– Что-о? – Шарлотта положила щетку для волос, глядя на отражение Каролины в зеркале. Известие матери застало ее врасплох. – Это была его идея или твоя? Колман вообще хочет жениться на мне?

Из коридора до Каролины донесся шум, и она предположила, что это Кэрри подслушивает под дверью.

– А иначе разве стал бы он просить твоей руки? Он ведь хорош собой, правда? – спросила Каролина. – И умен.

– Ну… да, но… – Шарлотта собралась было отгрызть заусенец, но передумала и уронила руку на колени. Она была в смятении. – Разве мы не должны получше узнать друг друга? А вдруг выяснится, что мы друг другу не нравимся? В конце концов, разве мне не должен нравиться человек, с которым я собираюсь вступить в брак? А как же любовь? Я выйду замуж – если выйду – за того, в кого буду безумно влюблена. За того, без кого не смогу жить.

– А если ты никогда не встретишь человека, в которого будешь безумно влюблена? Что тогда?

– Тогда я останусь старой девой. Лучше уж так, чем тебя продадут, как корову.

Каролина нахмурилась, про себя ругая Уильяма. Шарлотту он любил больше других детей, всегда выделял ее, пестуя в ней чувство собственной значимости, которое обычно прививают сыновьям: его Чарли можно все. И она искренне верила, что вправе сама решать свою судьбу. Теперь Каролина, повинуясь материнскому долгу, должна была сбить с нее спесь.

– Это обсуждению не подлежит, юная леди. Тебе двадцать лет. Пора выходить замуж. Хоть ты у нас и красавица, а дольше тянуть непозволительно. – Каролина снова говорила, как ее мать. – Итак?

– Что «итак»? – Шарлотта метнула в нее сердитый взгляд. – Как ты не понимаешь? Я не хочу быть просто чьей-то женой, чьей-то матерью. Хочу чего-то сама добиться в жизни. Что в этом плохого?

– Конечно, дорогая, – отвечала Каролина, подумав немного, – ничего плохого в этом нет. И я тебя хорошо понимаю. Женщине, особенно такой амбициозной, как ты, свойственно желать большего. Именно поэтому так важно светское общество. Тебе следует более активно принимать участие в его жизни. Ты могла бы сделать там много хорошего.

– Светское общество? – рассмеялась Шарлотта. – Разве одного участия в жизни света достаточно?

– Вполне. Твоя бабушка служила обществу, я служу обществу и твои старшие сестры тоже.

– Но светское общество – это иллюзия. Все, на что оно способно, это организовать несколько благотворительных мероприятий. Общество не помогает никому, кто не входит в ваш круг. Прости, мама, но мне этого мало.

– Но это всё, что у нас есть. – У Каролины сдавило грудь. Да, ей понятны были устремления Шарлотты. Сама она тоже когда-то мечтала о большем. Но нужно смотреть в лицо действительности. В глазах Каролины, шествия, в которых участвовала Шарлотта, лекции, что она посещала, тоже были своего рода иллюзией, как и служение Каролины обществу. Они с Шарлоттой – две стороны одной и той же монеты. Две женщины, стремящиеся наполнить смыслом свое существование, даже если этот смысл приходилось изобретать на пустом месте.

– Шарлотта, чем скорее ты примешь обстоятельства такими, какие они есть, и перестанешь бунтовать против всего на свете, тем скорее наладиться твоя жизнь. Это предложение для твоего же блага.

– Ты и вправду так думаешь?

– Я – твоя мать. По-твоему, я не желаю тебе добра? Не хочу, чтобы ты была счастлива?

Шарлотта смотрела на мать, и Каролина видела, что сердце дочери ожесточается. Атмосфера в комнате накалялась, но Шарлотта молчала, и не думая огрызаться, как это было ей свойственно. Каролина пришла в замешательство. Что-то происходило в глубине тех больших голубых глаз, и ее это очень беспокоило.

– Итак? – наконец произнесла Каролина, больше не в силах выносить напряженное молчание. – Ты примешь предложение Колмана? Согласишься выйти за него замуж?

Выражение лица Шарлотты не изменилось.

– А у меня есть выбор?

Через час, проходя мимо комнаты Шарлотты, Каролина услышала, как ее дочь плачется Кэрри.

* * *

До прихода гостей на прием по случаю помолвки Хелен и Рузи мать Каролины настояла на том, чтобы они все вместе сфотографировались для семейного портрета. Фотограф – высокий стройный мужчина в облегающем жилете и коричневых твидовых брюках – установил треногу с фотокамерой и принялся рассаживать и расставлять позирующих. Мать Каролины села по центру в первом ряду. Слева от нее – Хелен с Рузи, справа – Каролина с Уильямом. Колмана Драйтона попросил придвинуться ближе в Ван Алену, Ван Алена – ближе к Эмили, державшей на руках малютку Мэри. Кэрри он усадил рядом с ее тетей Августой. Джека поставил в задний ряд вместе с его дядей Джоном и кузеном Уолдорфом.

Фотограф встал перед ними и прищурил один глаз, словно оценивал композицию через объектив.

– Отлично, – произнес он. – Великолепно. Не двигайтесь. – Он бегом вернулся к фотоаппарату и спрятался под черную накидку. – Все готовы? На счет три…

– Так, подождите. – Мать Каролины постучала тростью по полу, призывая всех к вниманию. – Не в моих правилах сеять панику, но кто-нибудь видел Шарлотту?

Съемку на семейный фотопортрет приостановили, и все пошли искать Шарлотту. Колман с присущим ему рвением заглядывал за шторы и под столы, словно его будущая жена была ребенком, играющим с ними в прятки. Каролина с матерью обыскивали первый этаж. Ее мать с неимоверным трудом поднялась с кресла, но не отставала от дочери, переходившей из комнаты в комнату, – демонстрировала энергичность, какой при Каролине давно уже не выказывала.

– Шарлотта? Шарлотта, ты где? – звала Каролина, переходя из музыкального зала и гостиную.

– Она должна быть где-то здесь. Она же была с вами, когда вы приехали, – бормотала мать Каролины. – Как можно потерять взрослого ребенка?

Обернувшись, Каролина увидела Кэрри. Та стояла у выхода, показывая на дверь:

– Она на улице.

Каролина распахнула дверь. Шарлотта стояла перед домом, чего-то ждала. Каролина окликнула ее, но та вдруг сорвалась с места и кинулась бегом по улице. Каролина вышла на крыльцо и увидела, что Шарлотта бежит навстречу какому-то мужчине, который шел по тротуару. И лишь когда тот выступил из-под тени дерева, Каролина узнала его. Это был Дункан Брайер.

Каролина понимала, что происходит, но не могла заставить себя сдвинуться с места. Шарлотта оглянулась на мать, на сестру, на бабушку, но продолжала бежать к Дункану Брайеру.

– Шарлотта? – крикнула мать Каролины. – Шарлотта, куда это ты собралась? Лина, что происходит? Шарлотта! Шарлотта, сейчас же вернись!

И лишь услышав голос матери, сознавая, что та стоит у нее за спиной и наблюдает за происходящим, Каролина встрепенулась. Под давящим взглядом матери сбежала с крыльца. Вот он, момент истины, когда следовало применить дипломатические способности, умение вести переговоры. В голове звучал голос матери: «Прояви твердость, Лина. Поставь ее на место. Это для ее же блага».

– И что же это ты задумала, юная леди?

Шарлотта остановилась в нескольких дюймах от Дункана и посмотрела на мать.

– Прости, мама, но замуж за Колмана я не выйду.

– Ой, прекрати. Довольно глупостей.

Дункан покровительственно приобнял Шарлотту.

– Миссис Астор, если позволите, я хотел бы сказать…

Каролина обратила на него взгляд.

– Нет, не позволю… Вообще-то, мистер Брайер, если вы не против, я хотела бы поговорить с дочерью. Без посторонних.

– Он никуда не уйдет, – заявила Шарлотта, приникая к Дункану. – Все, что ты намерена сказать мне, говори в присутствии Дункана.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. – Каролина вздохнула, силясь унять дрожь в голосе. Она услышала громыхание подкатывающих к дому экипажей: уже начали прибывать гости.

– Я надеялась, что ты достаточно взрослая благоразумная девушка, но теперь вижу, что ты не оставляешь мне выбора. Ты говоришь, что не хочешь выходить замуж за мистера Драйтона. Что ж, значит, нам придется распорядиться как-то иначе.

– Что значит «иначе»? – Шарлотта крепче стиснула руку Дункана.

Каролина страшилась произнести то, что была вынуждена сказать, но слова рвались с языка, тем более что за ней наблюдала мать.

– Раз уж ты очень симпатизируешь бедным, возможно, тебе понравится быть одной из них.

Кровь отлила от лица Шарлотты, ее рука сама собой выскользнула из ладони Дункана.

– Отказавшись выйти замуж за Колмана Драйтона, ты будешь предоставлена сама себе. И я говорю это со всей ответственностью, Шарлотта. Ты будешь отлучена от семьи. С этой минуты ты не получишь ни цента, и про наследство тоже забудь. И…

– Мама, как ты…

Каролина вскинула руку. Она еще не все сказала.

– Но если мистер Брайер согласится уехать, покинуть Нью-Йорк, я помогу ему найти хорошее место, устрою на работу в другую семью.

– А если я не хочу уезжать? – спросил он, с безрассудной храбростью.

– В таком случае я позабочусь о том, чтобы ни одна приличная семья не взяла тебя на службу.

– Но я ведь должен как-то зарабатывать, миссис Астор.

– Пожалуйста, зарабатывай. Сгребай навоз за два доллара в день.

– Мама! Дункан не виноват.

– Подозреваю, что в этом ты права, и, тем не менее, Шарлотта, тебе предстоит принять важное решение. Выбирай: либо живи в нищете вместе со своим мистером Дунканом, либо выходи замуж за мистера Драйтона.

– Но, мама… это шантаж.

– Да, пожалуй.

– Как ты так можешь? Теперь я вынуждена выйти замуж за Колмана. Это несправедливо.

Каролина посмотрела в глаза дочери.

– Открою тебе один секрет, Шарлотта. Жизнь вообще несправедлива.

Из светской хроники

1880–1884 гг.

Глава 19

Светская хроника

1880 год

То, что принято считать «светской хроникой», мы называем более точным словом – сплетни! А уж к сплетням нам не привыкать. Мы же всегда, всю сознательную жизнь, шептались и болтали, распространяя самые невероятные слухи и о друзьях, и о недругах. Просто теперь репортеры газет и журналов утверждают, будто это понятие придумали они, и, похоже, в нас они видят неисчерпаемый источник вдохновения. Аж захлебываются словами, описывая наши передвижения.

Страницы «светской хроники» пестрят сообщениями о балах и званых ужинах, на которых мы бываем. В мельчайших подробностях описываются блюда, которые мы подаем, цветы, которыми украшаем залы, и, конечно же, наши платья, вплоть до отделки из шелка с парчовой оторочкой. Репортеры подробно изучают нашу жизнь, не гнушаясь черпать информацию у обиженных лакеев или служанок, которые с радостью докладывают им, что супруг такой-то дамы посещает публичный дом в районе Меррей-Хилл, а супруга такого-то господина не прочь выпить бренди еще до полудня. Но, разумеется, самые увлекательные истории распространяет не кто иной, как Уорд Макаллистер; тот просто не способен держать язык за зубами.

Ему нравится делиться впечатлениями с журналистами, причем его отзывы не всегда благосклонны. После одного недавнего пышного приема в доме леди Пэджит он сообщил корреспонденту газеты «Таун топикс»: «Bœuf bourguignon[20] – если еще удавалось разрезать это мясо – в рот было не взять, а вино подавали недостаточно охлажденным». Неделей раньше в беседе с репортером «Нью-Йорк уорлд» он нелестно отозвался о Пенелопе Истон: «Хозяйка дома, которая зимой угощает лососем, неважно, под каким соусом, тем самым оскорбляет и себя, и гостей». А в «Нью-Йорк таймс» недавно появилось такое его высказывание: «Если вы приняли приглашение на званый ужин, ваша святая обязанность на нем быть. Если, не дай бог, к тому времени вы умрете, на ужине должен присутствовать ваш душеприказчик».

* * *

Создается впечатление, что пресса лишь цитирует напыщенные разглагольствования Уорда Макаллистера, либо печатает сообщения о возведении будущего особняка Альвы Вандербильт. Как будто других тем нет. Вот сегодня утром, раскрыв газету, мы видим заголовок: «Вандербильты преобразуют Пятую авеню». «Нью-Йорк таймс» величает это «грандиозной перестройкой». «Нью-Йорк геральд» отмечает, что особняк обещает быть «огромным и просторным». В «Нью-Йорк энквайерер» написали, что это будет «творение невиданного роскошества и великолепия».

Со времен сооружения мраморного особняка Стюарта ни один частный дом так не расхваливали в прессе. А особняк Стюарта дал старт настоящей строительной лихорадке: все мы принялись наперегонки возводить новые дома. Никербокеры считали это пошлой демонстрацией богатства. Мы знали, что они смеются над нами, шутят по поводу того, что все мы прокладываем себе путь прямиком к разорению, стараясь переплюнуть друг друга в дороговизне и пышности своих жилищ. Но, разумеется, вскоре те же самые никербокеры последовали нашему примеру.

После того, как Вандербильты приступили к возведению нового особняка, мы заметили, что Браунфилды добавили к своему дому фронтоны, а семейства Бельмонов и Чу украсили парадные входы своих коттеджей колоннами, полагая, что это придаст им более благородный вид. Ходят слухи, что даже миссис Астор подумывает об усовершенствовании своего городского особняка.

Да, да, никербокеры пытаются не отстать от Альвы и всех нас, нуворишей, хотя в том они даже сами себе никогда не признаются. Бывает, что и хвост немножко виляет собакой.

Глава 20

Каролина

К началу нового десятилетия Каролина выдала замуж трех из своих четырех дочерей, и те народили ей внуков и внучек, а скоро ожидалось появление на свет новых наследников. В чем, в чем, а в плодовитости женщинам из семейства Астор не откажешь.

Эмили – мать четырехлетней дочери и двухлетнего сына – недавно объявила, что снова беременна. Хелен, мать годовалого сына, тоже ждала ребенка. У Шарлотты была трехмесячная дочка. Семья росла, и Каролина была занята как никогда. По утрам она сначала навещала мать, затем – дочерей, и только потом занималась корреспонденцией и прочими светскими обязанностями.

Иногда по утрам, как сегодня, все замужние дочери с детьми собирались в особняке Эмили на Пятой авеню. Направляясь туда в экипаже, Каролина проезжала мимо строящегося особняка Альвы Вандербильт, занимавшего целый квартал. В газетах этот особняк называли «Пятая авеню Вандербильтов», с намеком на намерение Альвы завоевать весь Нью-Йорк. Каждый раз, когда экипаж Каролины катил в сторону от центра города, она отмечала, что строительные леса возводятся все выше и на стройплощадку завозят известняк из Индианы. На этой улице всегда возникали заторы: ее перегораживали лошади, доставлявшие бревна и другие строительные материалы; здесь всегда толпились десятки каменщиков и плотников. Сначала Каролина старалась игнорировать стройку, затруднявшую движение транспорта и создававшую неудобства тем, кто направлялся в северную часть города. Хотя, думала Каролина, кто ездит так далеко на север? Если бы не дочери, она вообще не бывала бы севернее Сороковых улиц.

Несколько раз Каролина замечала на стройплощадке Альву, дававшую указания рабочим. Альва. Ее имя постоянно упоминалось в газетах и в разговорах. И что-то в этой женщине, помимо того, что она из нуворишей, раздражало Каролину. Альва Вандербильт была напористой и бесила ее куда больше, нежели Мэйми Фиш и прочие ей подобные.

– Я была бы здесь раньше, – сказала она Эмили по прибытии, отдавая дворецкому зонтик от солнца и шляпку. – Но дороги сегодня ужасные – не пройти, не проехать.

– Ты первая. Шарлотты с Хелен еще нет.

– Неудивительно. Эта Альва Вандербильт перегородила всю Пятую авеню. Повсюду толпятся ее рабочие.

– Да ладно тебе, мам, – шутливо нахмурилась Эмили, беря на руки малютку Джеймса; Мэри стояла рядом с ней. – Альва Вандербильт у тебя как бельмо на глазу. Всегда найдешь, к чему придраться.

– Да тут и искать ничего не надо. – Каролина считала себя вправе от случая к случаю саркастически высказаться об Альве, поскольку та, как доносили ей, не стеснялась позлословить на счет гранд-дамы – и брак ее критиковала, и парики.

– Тогда, значит, мы не увидим тебя на званом ужине, который я даю в следующем месяце?

– Эмили, неужели ты пригласишь Вандербильтов?

– Иначе я не могу. Ты же знаешь, Джеймс и Вилли близкие друзья. К тому же Альва мне нравится.

– А как же твои подруги? Ведь Франсина Брайс и Эдит Маквикар – не говоря уже об остальных – ни за что не сядут за один стол с Альвой Вандербильт.

– Мама, не волнуйся. Я была на многих приемах, где присутствовали и Маквикары, и Вандербильты.

– Негоже приглашать на прием людей из разных социальных слоев. Другие дамы пусть поступают как знают, но ты этого делать не должна, – ответила Каролина, направляясь вслед за дочерью в малую столовую.

На полу валялись детские одеяльца, книжки с картинками, куклы из кукурузных листьев. Стол был завален какими-то бумагами. Эмили передала малютку Джеймса Каролине, а сама стала наводить порядок на столе.[21]

– Я помогала Джеймсу разобраться со счетами, – объяснила она. – Обнаружила ошибку в 27 долларов. В его пользу.

– Что ж, значит, заработала на свое содержание, – рассмеялась Каролина, осыпая Джеймса поцелуями, хотя все еще злилась на дочь за то, что она общается с несносной Вандербильт. Неправильно это, и муж Эмили не должен был ставить ее в такое положение, если уж на то пошло. Каролина уже хотела сказать об этом Эмили, но тут приехала Шарлотта.

При всем своем нежелании выходить замуж – тем более за Колмана, – сейчас Шарлотта выглядела вполне довольной жизнью. Откровенничала она только с Кэрри, а та слова ни разу не сказала о том, что сестра несчастна, или тоскует по Дункану Брайеру, или винит в своих бедах Каролину.

– А где же моя милая внученька? – спросила Каролина.

– Я оставила ее с няней; не могу больше слышать, как она орет. Уже сил никаких нет, – ответила Шарлотта, наливая себе чашку кофе из кофейника, что стоял на буфете. – Я из-за нее всю ночь глаз не сомкнула, – добавила она, садясь рядом с ними за столик. – То она есть хочет, то просто капризничает, то опять проголодалась. Я ужасно устала… не соображаю, где верх, где низ.

– Помнится, – со смехом подхватила Эмили, – вскоре после рождения Мэри я однажды так вымоталась, что мозги вообще отключились, и я приподняла голову мужа, заставляя его отрыгнуть.

– А я вспоминаю вас маленькими, – улыбнулась Каролина. – Кажется, еще только вчера Хелен с Шарлоттой лежали в колыбельках, а ты, Эмили смотрела, как они спят, глаз не могла оторвать. Став чуть постарше, вы с Хелен брались за руки и кружились по комнате. Ты, Шарлотта, тоже хотела кружиться с ними, но они тебя не принимали.

– С тех пор мало что изменилось, – со смехом ответила Шарлотта. – Я и сейчас не могу пробиться к ним в подружки.

– Ну, иногда они позволяли тебе с ними играть, – сказала Каролина, вспоминая, как все три дочки устраивали воображаемые бега на лошадках-качалках. – Потом родилась Кэрри, и вы вели себя с ней так, словно это кукла. Каждой хотелось подержать ее на руках, потискать; вы по очереди читали ей книжки.

Они продолжали предаваться воспоминаниям, когда в комнату вперевалку вошла Хелен; дворецкий даже не успел сообщить об ее прибытии. Она толкала перед собой коляску, в которой лежал Тедд. Войдя, коляску Хелен поставила у камина. Первое, о чем подумала Каролина: она же на седьмом месяце, ей нельзя так бегать.

– О Эмили. Мне очень жаль. Это просто ужасно.

– Что ужасно? – озадаченно спросила Эмили.

– Ты, что, не читала сегодняшний номер «Уорлда»? – Хелен достала из коляски свернутую газету, которую Тедд местами изжевал, и вручила ее Эмили.

Глаза Эмили забегали слева направо по газетной полосе. Каролина, заглянув ей через плечо, увидела заголовок: «Скандал из-за покера».

Прочитав два предложения, она в ужасе прижала ладонь ко рту. В статье говорилось, что Джеймс Ван Ален сильно проигрался в покер, устроил скандал и выбежал из «Юнион-клуб», не расплатившись с мистером Теннисоном Ливингстоном, которому он задолжал 50 тысяч долларов. Также отмечалось, что из-за карточных долгов Джеймс оказался на грани банкротства.

– Это правда? – спросила Каролина, сместив ладонь на шею.

– Разумеется, нет. – Эмили положила ребенка на диван и глубоко вздохнула. – У Джеймса есть деньги. Мистер Ливингстон получит свои 50 тысяч.

– Значит, правда.

– Вовсе нет, – ответила Эмили. – То есть, не совсем.

– Вообще-то, – пожала плечами Шарлотта, – он большой любитель покера.

– Раз в неделю играет в клубе, и все. – Эмили бросила газету и принялась расхаживать по столовой. – Боже мой, что же делать? Джеймса выставляют заядлым картежником. Такого еще не было, чтобы он не уплатил долг. И никогда не будет.

– Мама, а ты видела, что пишут о тебе? – Хелен подобрала газету и прочла: «Маловероятно, что на этот раз миссис Астор сумеет найти оправдание возмутительному поведению своего зятя».

На этот раз? Да, в прошлом Каролина публично вставала на защиту Ван Алена. На ее взгляд, у него нет никакого акцента, заявила она. А в том, что касается монокля, да, он близорук и просто не может подобрать подходящие очки. В конце концов, Джеймс Ван Ален был мужем Эмили, и ради дочери она готова была расхваливать зятя на все лады. И все же, нахмурившись, Каролина подумала: «Зачем меня втянули в эту историю?» Благодаря прессе Каролина чувствовала, что за ней постоянно наблюдают. Теперь многим было известно, где она живет, и однажды днем она увидела, как совершенно незнакомые люди заглядывают в окна первого этажа ее дома. После того случая она распорядилась, чтобы шторы были задвинуты в любое время суток. Теперь, выходя из дома, лицо она прятала под вуалью.

Эмили позвала служанку и велела ей увести детей. После их ухода она посетовала:

– Мой муж этого не заслуживает. Почему люди такие злые? Даже мой родной отец его ни во что не ставит.

– Ну, – указала Шарлотта, – ты же знала, выходя за Джеймса, что папа его терпеть не может и…

– Не говори глупости, – осадила ее Каролина. – Это неправда. У вашего отца нет неприязни к Джеймсу.

– Газетчики задались целью его уничтожить, – сказала Эмили. – А Джеймс такой ранимый. Он не вынесет позора.

– Ты должна что-то предпринять, – обратилась Хелен к Каролине, остановив на ней взгляд, словно их мать обладала некоей магической силой, неким невидимым щитом, который мог закрыть их всех от любых невзгод, – и, бог свидетель, Каролина очень хотела, чтобы это было так, но пресса была грозным соперником, даже для нее.

Каролина отвернулась, с притворным интересом рассматривая семейный портрет на стене и вспоминая, как когда-то они с Уильямом высмеивали Ван Алена. Порой Каролина даже подтрунивала над зятем просто для того, чтобы в этом быть заодно с Уильямом. Вместо того чтобы оберегать дочь, Каролина действовала жестоко, безжалостно, а порой с особым удовольствием, отпуская колкости в адрес мужа Эмили – надеялась таким образом наладить свой собственный брак, давший трещину. «Разве хорошая мать так поступает?» – виновато думала Каролина. Предубеждение против Джеймса и остальных Ван Аленов никуда не делось, но она понимала, что ради Эмили обязана что-то предпринять, дабы защитить зятя от нападок газетчиков.

– Не придавай большого значения этой заметке, – посоветовала она Эмили.

– Мама, ты же понимаешь, что одной этой статьей дело не ограничится, – сказала Шарлотта. – Это только начало. Боюсь, газеты еще долго будут смаковать эту историю, и даже ты, миссис Астор, не сможешь им помешать.

* * *

Неужели Шарлотта права? Каролина отказывалась с этим смириться. Она все еще слыла самой влиятельной дамой Нью-Йорка, и до сих пор ей всегда удавалось склонять общественное мнение в нужную сторону. Однако пресса представляла для нее новый вызов. Она еще не научилась ею управлять, зато знала человека, которому были известны правила игры.

На следующий день она вызвала к себе домой Уорда Макаллистера.

– Спасибо, что так быстро откликнулись на мою просьбу, – начала Каролина, когда он появился в библиотеке в сопровождении Хейда.

– О чем вы говорите! – отозвался Уорд. – Да-да, я всегда в вашем распоряжении, моя Загадочная Роза.

Уорд был в лайковых перчатках лавандового цвета, на лацкане – фиалковая бутоньерка в тон перчаткам, высокий воротничок белой рубашки стоял по стойке «смирно». Как и многие светские щеголи, Уорд тщательно следил за модой. Даже Джек, входивший в пору возмужалости, отчаянно старался угнаться за новыми веяниями, хотя ныне популярные брюки в обтяжку, без стрелок, какие были на Уорде, его отнюдь не украшали. Юноша не мог сдерживать свой аппетит, хоть и знал, что полноват и грузноват. Бедняге не удавалось без приступки взобраться на коня, а когда он смеялся, живот у него колыхался, словно желе.

– О, пока не забыл, – сказал Уорд, присаживаясь на стул напротив Каролины. – У меня для вас очень интересное известие. Вы не поверите, что сегодня произошло! – Она видела, что Уорд очень взволнован. Он вскочил на ноги и стал перекладывать трость из одной руки в другую, словно это был театральный реквизит. – Выхожу я из клуба «Никербокер», и тут ко мне подходит репортер из «Таун топикс».

Каролина промолчала. Газета «Таун топикс» стремительно набирала популярность, становясь одним из наиболее читаемых еженедельников в городе.

– …И этот репортер заявляет, что я – цитирую – «кладезь информации о жизни светского общества».

– Так и есть, – ответила Каролина, почувствовав ностальгию по тем дням, когда они вместе планировали первый «бал избранных», продумывали малейшие детали ее ежегодного приема под открытым небом. Вдвоем они разработали правила этикета, которым должны следовать представители изысканного общества. Теперь ее добрый друг и деловой партнер больше интересовался новинками моды и заботился о том, чтобы о нем почаще писали в светской хронике. А недавно он даже позволил использовать свою фамилию в газетной рекламе вафель доктора Кэмпбелла для улучшения цвета лица, в которых использовался мышьяк.

– Хотите верьте, хотите нет, но репортер даже предложил, чтобы я написал книгу – свои мемуары.

– Мемуары? – Каролина чуть не рассмеялась.

– Именно. А затем стал расспрашивать о вас. Да-да.

– Вот как? – насторожилась Каролина.

– Он очень хотел бы побеседовать с вами, но, разумеется, я сказал, что об этом не может быть и речи. «Миссис Астор не дает интервью. Она очень закрытый человек, леди непревзойденной изысканности и высокого стиля», – сказал я ему. – Уорд расплылся в заискивающей улыбке.

Каролина не отвечала. Подобострастная манера Уорда была ей неприятна. Создавалось впечатление, будто за свои любезности он рассчитывал что-то получить, как и все, кто пытался добиться ее благосклонности. Это очень ее огорчало, ведь она полагала, что между ними сложились более искренние отношения, без лести и угодничества.

– Так прямо и сказал: «Миссис Астор не общается с газетчиками».

Макаллистер не преувеличивал. Если бы это зависело от Каролины, ее имя никогда не упоминалось бы в газетах. В первый раз она увидела свое имя в «Нью-Йорк таймс» – это было объявление об ее бракосочетании. Во второй раз – в пространной статье об ее ежегодном бале, в которой она была упомянута тринадцать раз как миссис Астор, супруга Уильяма Бэкхауса Астора-младшего. Всякий раз, когда она видела в газете второе имя Уильяма, воображение рисовало ей «удобства» во дворе. В тот же день она поручила личному секретарю заказать новые визитные карточки и настоятельно потребовала, чтобы отныне журналисты и все прочие называли ее только миссис Уильям Б. Астор.[22]

– А теперь скажите, – попросил Уорд, – о чем вы хотели со мной поговорить.

Каролина даже не сразу вспомнила о цели этой встречи.

– Вообще-то, мне нужна ваша помощь в одном деликатном деле, – ответила она, а про себя подумала: «Какая глупость! Разве ему можно доверять?». А ведь когда-то она действительно ему доверяла. Они подолгу обсуждали замужество Эмили и дуэль. Говорили о Шарлотте и Колмане Драйтоне – особенно в связи с тем, что Уильям знаться не хотел с будущим зятем. Именно Уорд убедил Каролину, что в обоих случаях она поступила правильно. Он всегда был готов выслушать ее и дать совет, когда ей больше не к кому было обратиться.

Но теперь, поскольку дело касалось светской хроники, Каролина должна была действовать осторожно. Нет, она не думала, что Уорд Макаллистер намерено ее предаст, но когда доходило до сплетен, он переставал себя контролировать. И все же, если кто и мог бы помочь ей, то только Уорд Макаллистер. Она жестом пригласила его присесть.

– Вы наверняка читали статью о Джеймсе Ван Алене во вчерашнем номере «Уорлд».

– О да, читал. Неприятный инцидент, доложу я вам. Хотя Джеймс Ван Ален… – Он покачал головой, мол, «что тут говорить».

– Эмили вне себя от беспокойства.

Уорд оперся подбородком о трость и стал похож на влюбленного мальчишку, который готов горы свернуть ради дамы сердца.

– Скажите, чем я могу помочь?

– Встретьтесь со своими друзьями-журналистами, хотя бы, с тем, с кем беседовали сегодня, и сообщите, что финансовое положение мистера Джеймса Ван Алена вполне благополучно. Кстати, он делает солидное пожертвование – сто тысяч долларов – сиротскому приюту во Франкфорте.

– Вот это да. А я и не знал. – Макаллистер выпрямился, прижав руку к груди. – Неужели это правда?

Разумеется, нет. Чек выписала Каролина. Но она, глядя в глаза Уорду, сказала:

– Моего зятя неверно поняли. Он порядочный человек, джентльмен, поэтому я обращаюсь к вам с просьбой о помощи. Вы должны передать в газеты информацию о щедром пожертвовании мистера Ван Алена в пользу сиротского приюта.

Уорд с готовностью кивнул, поправил галстук.

– Считайте, что уже передал, моя Загадочная Роза. Считайте, что передал.

Глава 21

Альва

Консуэло и Малыш Вилли отправились на прогулку с гувернанткой, а Вилли Кей ушел на отцовскую конюшню, чтобы посмотреть один из новых фаэтонов Билли. Воспользовавшись тем, что ее никто не тревожит, Альва села писать письмо своей подруге Консуэло, которую она теперь величала не иначе как «Герцогиня», хотя официально та носила титул виконтессы Мандевиль. Со временем ее подруга все равно станет герцогиней Манчестерской, а пока Альва называла ее так, чтобы окружающие не путали двух Консуэло, которые существовали в ее жизни.

Только она запечатала конверт, в дверь позвонили, и вскоре в сопровождении дворецкого появился Джеремайя.

– Мужа дома нет? – спросил он, заглядывая в комнату с выражением притворной опаски на лице.

Альва рассмеялась, вскочила с кресла и обняла его. Они всегда крепко обнимались, словно старые друзья, которые давно не виделись, – даже если встречались накануне. Джеремайя сел напротив нее, держа в руке кофейную чашку из минтонского фарфора, и из стопки газет взял номер «Таун топикс».[23]

– Ну и ну, – произнес он, разворачивая перед собой газету. – И это все о ней.

– Здорово, правда? – улыбнулась Альва, зная, что это не случайность. Она немало потрудилась для того, чтобы о ней писали в газетах. Налаживала дружеские связи с журналистами, задаривая бутылками шампанского и коробками сигар тех, на кого могла рассчитывать, что они будут писать о каждом ее шаге.

– Господи помилуй… – изумился Джеремайя. – Есть даже заметка о твоем недавнем визите в «Стюартс». Это что – тоже важное событие?

– Важное, если учесть, сколько денег я там оставила.

– А-а, тогда понятно. – Он положил газету и взял следующую. – Какие вести со стройплощадки?

– Опять задержки, – вздохнула Альва.

– Не может быть.

Альва поставила локти на стол и опустила подбородок в ладони.

– Вчера встречалась с архитектором. По его расчетам, строительство будет завершено года через три. Еще целых три года. Я с ума сойду. Не знаю, как прожить в этом тесном домишке еще три года. Мне здесь воздуха не хватает.

– Я знаю, что тебе нужно. – Джеремайя отшвырнул в сторону газету и сделал вид, будто отряхивает с ладоней пыль. – Пойдем. У меня для тебя сюрприз.

– Я не люблю сюрпризы. – Альва поймала себя на том, что скрипит зубами; обычно такое случалось только по ночам во сне.

– Этот тебя взбодрит. Обещаю.

Она неохотно последовала за ним на улицу. В конце дорожки к воротам был прислонен велосипед с большими колесами.

– Ух ты, а это откуда? – воскликнула Альва, положив руку на огромное колесо.

– Выиграл.

– Выиграл?

Джеремайя пожал плечами.

– Сегодня утром в парке поспорил с одним парнем, что некая юная леди откажется назвать ему свое имя.

– Ты готов спорить на что угодно, да? – рассмеялась Альва, хотя настроение у нее было неважное.

– Поехали, прокатимся, – сказал Джеремайя, берясь за велосипед.

– Ты хоть умеешь им управлять?

– Умею, у меня это в крови. – Он взялся за руль, поставил одну ногу на подножку и толкнул велосипед вперед. Затем занес вторую ногу на педаль и запрыгнул на сиденье.

– Давай, – крикнул он. – Залезай.

Альва смотрела на диковинную конструкцию в полном недоумении.

– Как залезать-то?

– Вот же подножка. Забирайся на нее и держись крепче.

Альва призналась себе, что столь рискованная затея ее заинтриговала. Подобрав юбку, она поставила ногу на подножку и обхватила Джеремайю за плечи. Велосипед вихлял и кренился из стороны в сторону; Альва визжала, изо всех сил цепляясь за Джеремайю, чтобы не упасть. Но вот они нашли равновесие и покатили вперед. Джеремайя выехал на Пятую авеню. В районе Сорок второй улицы с Альвы слетела шляпка. Джеремайя предложил остановиться, но она отказалась.

– Быстрее! Еще быстрее! – кричала Альва. Должно быть, удивительное зрелище они собой являют, подумала она. И ей нравилось, что встречный ветер треплет ее волосы, а на глаза наворачиваются. Прохожие показывали в них пальцами, охали и ахали, словно ни разу не видели женские лодыжки и нижние юбки.

– Посмотрим, что об этом напишут в газетах, – со смехом крикнул ей Джеремайя через плечо.

* * *

Несколько месяцев спустя Музыкальная академия объявила о том, что добавляет еще один ярус лож и выставляет их на продажу. Альва опять попыталась купить ложу, но даже за неслыханную сумму в 30 тысяч долларов Совет Академии ей отказал. Альва знала, кто стоит за этим решением: Уорд Макаллистер, Огюст Бельмон и, разумеется, миссис Астор. Правда, в этом Вандербильты были не одиноки: такой сомнительной чести были также удостоены еще двадцать три семейства, в том числе Рокфеллеры, Морганы и Гульды.

Альва не могла уснуть, лежала, стиснув зубы, про себя в который раз переживала отказ. На ее взгляд, ситуация складывалась бессмысленная. Все знали, что Академия отчаянно нуждается в средствах, и у «нуворишей» деньги были – много денег. И если бы миссис Астор и Совет Академии приняли их в качестве партнеров, у Академии было бы достаточно средств, чтобы перестроить весь театр, и еще остались бы деньги на другие цели. Альва постоянно повторяла эту мысль про себя, и вдруг ее осенило. Она резко села в постели. Ну конечно же! Как ей раньше не пришло это в голову?

На другой день Альва навестила свекра. Стены его кабинета украшали чучела антилоп, горных баранов и оленьих голов. А еще ему нравились мраморные статуи – изваяния почти обнаженных мускулистых мужчин, натягивающих луки со стрелами. Билли сидел за большим столом из красного дерева, по бокам стояли на позолоченных подставках два обтянутых кожей глобуса звездного неба. У него за спиной на стене висела карта страны с обозначением всех принадлежавших ему железных дорог.

– У меня возникла идея, которую я хотела бы с вами обсудить. – Билли молчал, не пытался ее остановить, и она продолжала. – Мне кажется, всем, кому Академия отказала в ложе, нужно сложиться и построить наш собственный оперный театр.

Билли подался вперед, сложил перед собой на столе свои большие мясистые ладони.

– Альва, – только и произнес он в ответ, что, очевидно, подразумевало: «Глупая девчонка. Что с тебя взять?».

– Я говорю со всей серьезностью.

– Идея весьма амбициозная, но об этом не может быть и речи. Мы не строим театры – ни драматические, ни оперные.

– А вы подумайте, – не сдавалась Альва. – Это было бы достойное вложение средств для всех нас – для всех вас – поправилась она. – Всем известно, что здание Академии разрушается прямо на глазах у никербокеров. А вы могли бы построить театр, который их посрамит. Причем построить его в гораздо более фешенебельном районе города.

Билли откинулся в кресле, пристально глядя на нее. Он мочал и Альва чувствовала, что свекор немного раздражен. Он не отнимал пальца от той цифры в бухгалтерской книге, на которой остановился, – видимо, ему не терпелось вернуться к работе. От его пронизывающего взгляда Альва занервничала, отвела глаза, рассматривая на карте линии железных дорог – Нью-Йоркской центральной, Берлингтонской и Квинси. Когда она снова взглянула на Билли, тот в задумчивости поглаживал бакенбарды.

– Вообще-то, это очень серьезное начинание.

– Для кого-то – пожалуй, но не для вас. Вы никогда не боялись масштабных проектов. Представьте только, какое значение это будет иметь для города. Вы лично внесете весомый вклад в развитие культурной ткани Нью-Йорка. Многие ли в нашем городе могут этим похвастаться? – Альва заметила искорку в глазах свекра и поняла, что сыграла на его тщеславии.

Он потер лоб.

– Я должен подумать.

«Подумай». Она бросила семя, и теперь оставалось только ждать, когда оно прорастет.

Как оказалось, ждать долго не пришлось.

Неделю спустя, двадцать восьмого апреля, Билли созвал совещание, чтобы обсудить этот вопрос с видными предпринимателями, чьим семьям Академия тоже отказала в приобретении лож. Собрание проходило в отдельном зале ресторана «Дельмоникос». Вилли не хотел, чтобы Альва присутствовала на встрече, но она настояла, поклявшись, что рта не раскроет.

Билли поприветствовал собравшихся и стал излагать положение дел, которое и так всем было известно. Альва, держа руки на коленях, сидела вместе с женами магнатов на противоположном конце стола. Ее свекор описывал сложившуюся ситуацию, и когда произнес: «Все мы знаем, что здание Академии разрушается прямо на глазах у никербокеров», со всех сторон раздались смешки и фырканье. Альве польстило, что свекор воспользовался ее фразой.

– Раз аристократы не принимают нас в свой круг, – продолжал Билли, – значит, пора брать ситуацию в свои руки. Мы должны построить наш собственный оперный театр. А что нам мешает? Деньги у нас есть.

– Это верно, деньги есть, – согласился Корнелиус, беря бокал с бренди.

– Сомневаюсь, что сейчас подходящий момент для строительства нового здания оперы, – заявил Джон Пирпонт Морган. Он был громадный человек, и нос его был ему под стать – большущий, да еще в пятнах и изрытый оспой. Альва от его носа не могла отвести взгляд. – Мы не должны принимать опрометчивых решений.

Остальные магнаты с ним согласились, и тогда Альва, вопреки обещанию, данному Вилли, не смолчала.

– Вы забыли упомянуть еще одно обстоятельство, – обратилась она к Билли со всем очарованием южанки, какое сумела изобразить. – Помните, вы говорили, что Музыкальная Академия стоит прямо рядом с Таммани-холлом? – Билли озадаченно посмотрел на Альву, не припоминая ничего подобного, поскольку на самом деле эту тему они не обсуждали. – Помните? – напирала Альва, подсказывая ему реплики. – Помните, вы говорили, что анархисты и профсоюзные активисты проводят акции протеста прямо перед входом в театр? И дамам там просто страшно ходить. Да и артистам тоже.

Билли кивнул и продолжал:

– Уже из-за одних этих анархистов пора бы построить новый театр в более безопасном и более фешенебельном районе.

– Где же? – поинтересовался Джей Гульд.

– Можно, например, на том свободном пятачке в северной части города, о котором вы мне говорили, – на пересечении Бродвея и Тридцать девятой улицы, – предложила Альва, будто она уже не застолбила этот участок.

К концу встречи никаких конкретных решений так и не было принято, но ее участники договорились снова собраться на следующей неделе. Но втором совещании Альва вновь сидела рядом с Сетти Рокфеллер, Фэнни Морган и другими женами.

– Я тщательно обдумал эту идею, – начал Джей Гульд, потирая пальцами белое пятно в темно-каштановой бороде. – Предложение открыть новый оперный театр на пересечении Бродвея и Тридцать девятой улицы считаю вполне целесообразным.

– И не забывайте, – добавил Отто Кан, – речь идет о защите наших женщин от пикетчиков и прочих глупостей, что творятся у «Таммани-холла»…

Альва молча слушала, как солидные бизнесмены аргументируют теми самыми доводами, которые она выдвинула неделю назад. Они присвоили ее идею, а именно этого она и добивалась, изначально понимая, что предложение, высказанное женщиной, просто не может быть принято, что мужчины должны представить его как результат собственных размышлений, прежде чем одобрить план. По итогам собрания все двадцать два участника договорились вложить в проект по 50 тысяч долларов, а председателем консорциума назначили Билли.

* * *

Но Альва на этом не успокоилась. На следующий день она снова пошла к свекру и поделилась с ним своими опасениями относительно сооружения нового оперного театра.

– …У вас масса дел, вам некогда надзирать за строительством, а заниматься его убранством – тем более. Я предложила бы поручить это Вилли, но, видите ли, все многочисленные мелочи, касающиеся нашего нового дома, он оставил на мое усмотрение…

Она последовала за свекром на его конюшню. Обходя кучи конского навоза, Альва слышала хруст сена и веток под ногами. У Билли было двадцать четыре экипажа разных цветов – у некоторых нижняя часть кузова – синяя, у других – красная или желтая – на разные случаи жизни. Фаэтоны предназначались для утренних прогулок к причалу, где он любовался восходом солнца. Легкие двухместные коляски и ландо – для загородных прогулок с Луизой. В одноконных двухместных каретах он ездил днем играть в карты или инспектировать отдельные участки железнодорожного полотна. Все экипажи были развешаны по стенам, и Альва плохо представляла, как кучера их снимают.

– Исходя из опыта работы на строительстве нашего дома на Пятой авеню, – продолжала Альва, – сразу скажу, что осуществление этого проекта будет процесс трудоемкий. И кропотливый. Я часами выбирала древесину, камень, мрамор для каминов, даже дверные ручки и оконные стекла по толщине… – Она специально перечислила самые нудные позиции, какие с ходу пришли ей в голову.

Билли крутанул колесо одного из экипажей. Альва сомневалась, что он вообще ее слушает. Она проследовала за свекром к стойлам; их было шестнадцать. В одном из окошек показалась голова гнедой лошади.

Альва перешла к эстетическим аспектам строительства.

– Интерьеры, как вы понимаете, должны быть выполнены безупречно. Да вы, конечно, и сами уже представляете большой зал, лестницы, обивку кресел, даже занавес, включая вышивку. – Она улыбнулась, зная, что ни о чем таком Билли даже не думал. – Все мужчины страшно заняты, вряд ли у кого-то из них есть опыт и время, чтобы контролировать весь ход строительства от начала до конца.

Билли взглянул на нее так, словно у него голова разболелась от того, что она ему наговорила. Альва на время умолкла. Думала, он скажет что-нибудь. Не дождавшись от него ответа, она продолжала:

– Как вам известно, над нашим домом на Пятой авеню я работаю с Ричардом Хантом. Я могла бы поговорить с ним и …

– Нет необходимости, – перебил ее Билли, поглаживая морду лошади. – Проект новой оперы мы поручили разработать Джозайе Кэди.[24]

– Вот как. – Альва старалась скрыть свое разочарование. Она зашла с другой стороны, надеясь полностью завладеть вниманием Билли. Значит, работа уже идет, решения принимаются без ее участия, а это неправильно. Тогда хватит ходить вокруг да около.

– Я уже вижу, каким должен быть этот театр. Четко представляю весь проект до мельчайших деталей. Я умею общаться с архитектором, с рабочими, с подрядчиками, с каменщиками.

– Охотно верю, Альва. Даже не сомневаюсь. – Он потрепал лошадь по холке.

– Другим женщинам нравится, когда у них руки в брильянтах. А я свои не боюсь замарать в строительном растворе.

– Ладно. Я понял, – рассмеялся Билли. – Я тебя понял.

– Я уверена, что могу…

– Альва, расслабься. Я же сказал: «ладно». Проект твой. Принимай командование. – Он улыбнулся. – Давай, бери все на себя и приступай.

Альва поблагодарила его, но сдерживала ликование, пока не покинула конюшню. Лишь отойдя подальше от Билли, туда, где он не мог ее слышать, она издала победный вопль, от которого стайка птиц, сидевших на заборе, взмыла ввысь.

Глава 22

Каролина

1881 г.

Каролина стояла неподвижно, пока горничная застегивала пуговицы на ее очередном траурном платье. Полтора месяца назад скончалась ее мать – во сне, как сама того желала, ровно тогда, когда была готова отойти в мир иной. Ей было восемьдесят девять лет.

Поначалу Каролина не испытывала тех чувств, которые, как ей казалось, она должна испытывать. Ни сокрушительной скорби, ни парализующего горя. Ей удалось отрешиться от эмоций и с головой уйти в устроение панихиды и похорон. Она приводила в порядок имущество матери, решала вопросы наследства, подготовила собственный дом к двухгодичному трауру. Всем этим она занималась с ледяным спокойствием, деловито, прагматично. Младшая из детей матери, все хлопоты она взяла на себя, рассудив, что обе ее сестры пережили слишком много семейных трагедий.

На похоронах присутствовали все слуги матери. Выстроившись в ряд, они стояли в почтительных позах, с опущенными головами. Некоторые лили слезы, оплакивая уход женщины, о которой они заботились почти всю свою жизнь. Смизи самому, наверно, было под девяносто, да и Эбигейл с Сисси были не намного моложе. Остальных слуг Каролина не знала, даже по именам: они были наняты гораздо позже. Но судьба Смизи, Эбигейл и Сисси ее тревожила. Что теперь будет с ними? Есть ли у них родные, которые взяли бы их под свою опеку? Оставаться в прислугах они уже не могут – слишком стары. Никто их не наймет. Именно этими мыслями она занимала себя во время похорон матери.

Первый раз она расплакалась неделю спустя, когда вдруг оказалась не у дел: больше нечего было организовывать или улаживать. Было три часа ночи. В глазах ощущалось жжение, но сама она по-прежнему была возбуждена. Как ни заставляла себя заснуть, сон не шел. В конце концов она сдалась, встала с постели и потихоньку спустилась на нижний этаж. По приближении к гостиной заметила полоску света, пробивающуюся из-под двери. Она ступила в комнату. Хейд при ее появлении вскочил на ноги, выронив колоду карт. На ковер лицом вверх приземлился червовый валет.

– Мадам, прошу прощения. – Дворецкий был в халате и тапочках, как и сама Каролина. Она к тому же была и без парика. И не могла отделаться от мысли, что он смотрит на ее редеющие волосы. Но, возможно, он и сам не знал, куда деться от смущения, потому особо ее и не разглядывал.

Каролина уже хотела повернуться и уйти, но тут Хейд произнес:

– Я просто раскладывал пасьянс и пил теплое молоко. Помогает собраться с мыслями. – Он уже собрал в колоду рассыпавшиеся карты. – Может, вам тоже согреть молока?

– Вообще-то, не откажусь, – не сразу ответила Каролина, недоумевая, что заставляет его бодрствовать в столь поздний час. Наверняка, какие-то свои проблемы: может быть, что-то случилось у дочерей или у кого-то из друзей. Она понятия не имела, какие мысли бродят у него в голове, когда он не сосредоточен на ней. Осознание того, что о слугах матери ей известно больше, чем о Хейде, заставило ее задуматься о Смизи, Эбигейл и Сисси. Смизи пуговицы пришивал быстрее и лучше, чем любой портной. Если уж пришьет, то на века. Эбигейл выпекала самые вкусные маффины на свете – пышные, нежные. Сисси была необыкновенная чистюля. И тут ей в голову пришла одна идея.

– Хейд, я хотела бы взять к нам кое-кого из маминых слуг, – сказала она, размышляя вслух.

– Но у нас сейчас полный штат прислуги, мадам, – отвечал дворецкий, немного подумав.

– Да, знаю. Но еще троих ведь наверняка можно пристроить.

– Как вам будет угодно.

Каролина понимала, что это нецелесообразно, но мама была бы ей благодарна за заботу об ее верных слугах.

– Мне это будет угодно. И чем скорее, тем лучше.

– Хорошо.

Хейд пошел греть ей молоко, а Каролина взяла колоду и принялась тасовать карты, пытаясь вспомнить, когда она последний раз раскладывала пасьянс и вообще прикасалась к картам.

Вернулся Хейд – уже причесанный, в униформе. Может, даже и побриться успел. Он принес поднос с печеньем и кувшином горячего молока.

– Будут еще какие-нибудь указания? – спросил дворецкий, ставя перед ней чашку, в которую он налил молока.

– Вы играете в конкиан?

– Простите, что?

– Конкиан? Вы умеете играть в конкиан?

Хейд кхекнул, прочищая горло.

– Э-э… вообще-то, да…

Каролина протянула ему колоду.

– Раз мы оба не можем заснуть, почему бы нам не сыграть пару конов?

– С удовольствием, мадам. – Дворецкий чопорно опустился в кресло и, вытащив из колоды «восьмерки», «девятки» и «десятки», перемешал карты и сдал.

Оба молчали, но возникшая неловкость Каролину не смущала. Она была благодарна, что может погрузиться в игру, сортируя свои карты по достоинствам. Выложила на стол первую комбинацию: семерку червей, семерку пик и семерку треф.

– Ваш ход, – сказала она, сбрасывая бубновую тройку.

– Благодарю, мадам, – кивнул Хейд, чуть ли не поклонившись. – Боюсь, от того, что у меня есть, толку мало, – произнес он еще более густым басом, беря из колоды верхнюю карту, что позволило ему составить комбинацию из трех карт одной масти и затем избавиться от трефовой шестерки.

Первая партия закончилась вничью. Выиграв вторую, Хейд начал подниматься с кресла.

– Боюсь, я задержал вас дольше, чем ожидалось. Вам нужно отдохнуть…

– Две партии из трех, – напомнила Каролина, вскидывая брови.

– Тогда снова сдаю я. – Дворецкий опять сел.

Каролине показалось, что его губы дрогнули в улыбке, но, возможно, она и ошиблась.

Во время третьей партии – Каролина затруднялась сказать, когда точно общий настрой изменился – Хейд расслабился и забыл про церемонность, воспринимая ее не как госпожу, а как соперника по игре. Выкладывая карту, он с горячностью восклицал «Ха-ха!» или «Эххх!». Каролина играла с не меньшим пылом. «На, получай!» – ликовала она, или, если удача отворачивалась от нее, досадовала: «Вот дьявол!». Увлекшись игрой, она уже и не вспоминала, что сидит перед дворецким в халате и тапочках.

Когда Каролина сбросила пятерку бубен, Хейд, схватив эту карту, радостно вскричал:

– Ага! Именно это мне и нужно! – И принялся выкладывать одну комбинацию за другой. Завершив серию победной секвенцией, дворецкий расплылся в улыбке. – Еще партию? – предложил он, пододвигая к ней карты.

– Эта – на все деньги, – заявила Каролина, тасуя колоду.

– На все деньги! – разразился хохотом Хейд. – Боюсь, вы можете потерять гораздо больше, чем я. – Смеясь, он теребил свои усы. Каролина впервые слышала его смех. И опять поразилась тому, как мало ей известно об этом человеке и как однобоки их отношения.

Они играли и играли в карты, пока не кончилось печенье и не опустел кувшин с молоком. Когда большие напольные часы пробили шесть раз, оба в изумлении уставились друг на друга.

– Боже мой! – выдохнула Каролина. Уже занималась заря.

– Прошу прощения. – Дворецкий слегка покраснел. – Боюсь, я потерял счет времени. – Он уже был на ногах, убирая со стола пустые тарелки из-под печенья, салфетки, чашки и блюдца. Профессиональная маска чопорности и бесстрастности, слетевшая с него во время игры, снова была на месте. Поклонившись, он взял поднос с грязной посудой и понес его на кухню.

И лишь после того, как Хейд покинул гостиную, вероятно, для того, чтобы подготовить дом к предстоящему дню, Каролина почувствовала, как на нее надвигается нечто холодное и ужасающее – то, от чего она не сумеет ускользнуть. И вот, в тихий час рассвета, пробивающегося в комнату сквозь неплотно задвинутые шторы, ее накрыла скорбь по почившей матери. Каролина разрыдалась. Слезы хлынули из нее, как ливень из грозовой тучи, – сильный, но непродолжительный.

Выплакавшись, Каролина почувствовала, что она выплеснула из себя не только слезы. В ней что-то треснуло, со щелчком раскрылось. Во всем теле появилась неожиданная легкость, будто с ее плеч свалился тяжелый груз. Она всегда знала, что не может заменить матери ее умерших дочерей и сыновей, но пыталась это делать всю свою жизнь. Каждое свое решение, каждый шаг она сопоставляла с тем, как отреагирует на это ее мать. Скольким же она пожертвовала, на какие только компромиссы не шла ради матери? Она любила мать и будет тосковать по ней, однако с ее уходом она обрела свободу.

При этой мысли Каролину захлестнуло чувство вины. Никогда прежде не была она в столь сильном противоречии сама с собой, никогда прежде не терзалась так сильно сомнениями. Несколько недель она жила, как на качелях, а потом та легкость вернулась. Вернулась навсегда, думала она.

Внезапно перед ней открылся мир огромных возможностей. В ее шкафах висели платья темно-синих, серых и коричневых тонов, а также из черного бархата. Ярких туалетов среди них не было – ни одного. Ее вдруг осенило, что в детстве мать она видела только в траурных одеждах. Склонность Каролины к темным цветам развилась из ее стремления жить в согласии с матерью.

В прошлом Каролина придерживалась принципа, что настоящая леди не привлекает к себе внимания вычурными нарядами. Это была позиция матери, а значит, и ее тоже. Но теперь почти все уважаемые светские дамы отдавали предпочтение туалетам с отделкой из бус и других декоративных элементов. «Мода меняется, мама», – нередко напоминали ей дочери.

Каролина поняла, что они правы. Она изменит свой облик, но в пределах разумного. Не станет носить платья, расшитые опалами и жемчугом, как Мэйми Фиш и Альва Вандербильт. По окончании траура, дала себе слово Каролина, она поедет в Париж и посоветуется с Чарльзом Уортом относительно своего гардероба. Правда, она питала слабость к бриллиантам. Пусть он использует их в отделке ее туалетов по своему усмотрению. Это только дополнит ее обширную коллекцию корсажных брошей, тиар, колье, браслетов и колец. Бриллиантовые кольца она обожала.

Еще до смерти матери Каролина, когда не могла решить, какое кольцо выбрать, надевала несколько – три или четыре. А почему бы и нет? Никто – кроме матери – не посмел бы ее критиковать. А вскоре и остальные последовали ее примеру. Супруга Огюста Бельмона унизывала кольцами все пальцы поверх перчаток. Равно как и супруга Брэдли Мартина. Что ж, по окончании траура Каролина явится свету в совершенно новом образе.

Глава 23

Каролина

Каролина бегом поднималась по длинной лестнице, хотя ей было несвойственно внешне выражать распиравшее ее волнение. Она ощущала прилив энергии. Спустя два месяца после кончины матери у Эмили начались роды. Это было символично: воскресение, возрождение, наглядное подтверждение тому, что жизнь продолжается. Каролине не терпелось поскорее добраться до комнаты Эмили.

Хелен была уже там, сидела у кровати сестры. Темные волосы Эмили, заплетенные в косы, как в детстве, свисали ниже плеч. В комнату вошла камеристка Эмили. Она двигалась бесшумно, стараясь не потревожить роженицу. Задвинула шторы и погасила лампы, а затем занялась камином, в котором сразу заискрились оранжевые угольки.

– Теперь уж, должно быть, скоро, миссис Астор, – доложила акушерка. Стоя сбоку от кровати, она сворачивала полотенца и простыни. Дородная рыжая женщина, она помогла появиться на свет всем внукам Каролины. Та помнила, что акушерка любила поболтать, ожидая той минуты, когда нужно будет принимать младенца. Вероятно, считала, что это разряжает обстановку.

– …я ее уже искупала, помогла ей опорожнить кишечник. И мочевой пузырь тоже… – говорила акушерка, намешивая хлорид натрия. Каролина заметила на столе бутылку лизола, рядом с банкой топленого свиного сала и бритвой с прямым острым лезвием. – …приготовила постель. – Акушерка откинула покрывало, показывая резиновый коврик, приколотый к матрасу английскими булавками. – Простыни нагрела в духовке. Это лучший способ их стерилизовать. – Она взяла две простыни и привязала их к столбикам кровати у изголовья. – Будет во что вцепиться, когда схватки усилятся.

Эмили нашла руку Каролины и, крепко стиснув ее, застонала. Лицо ее покрывала обильная испарина, грудь тяжело вздымалась и опускалась.

– Тссс. Успокойся. Ты должна быть… – Она хотела сказать «сильной», но осеклась. Нечто подобное сказала бы ее мать.

После смерти матери Каролина переоценила свое отношение ко многому, включая брак Эмили. Всем было очевидно, что они с Джеймсом любят друг друга, создали хорошую семью. Но если Каролина ошибалась по поводу Джеймса Ван Алена, тогда, возможно, она была неправа и в другом. Например, разве наступил бы конец света, если б на званом ужине в доме Эмили присутствовал кто-то из Вандербильтов? Или если бы Шарлотта приняла участие в уличном шествии? Или если бы Кэрри захотела рисовать вазы с фруктами или еще что-то, что можно было бы запечатлеть? Разве она причинила бы кому-то зло, если бы чуть ослабила контроль над детьми, дала бы им больше свободы…

Эмили пронзительно вскрикнула. На шее у нее запульсировали вены.

– Вот, держите, – велела акушерка, вкладывая в руки Эмили скрученные простыни, которые она привязала к столбикам кровати. – Они здесь специально для этого.

Эмили промучилась еще три с лишним часа и наконец произвела на свет здоровую девочку. Хелен поспешила вниз, чтобы сообщить остальным радостное известие. Акушерка занялась младенцем. Каролина не знала, спит Эмили или просто отдыхает, настолько выбившись из сил, что не может ни слова сказать, ни глаза открыть. Она была очень бледна; кожа, имевшая голубоватый оттенок, казалось, стала прозрачной.

– Вы сейчас ничем не можете ей помочь, – сказала акушерка, убирая пропитанные кровью простыни, комкая их в руках. – Ей просто нужно набраться сил. А вам, миссис Астор, – если позволите мне выразить свое мнение, – самой необходимо отдохнуть.

Каролине не хотелось оставлять Эмили, но акушерка была права: она едва держалась на ногах. Каролина вышла в коридор и остановилась, наслаждаясь тишиной. Сердце переполняла благодарность, ведь теперь она была бабушкой шести внуков. А весной Шарлотта родит еще одного. Каролина на мгновение смежила веки. В глазах ощущались сухость и резь. Шея одеревенела, голова тупо ныла. Она приехала сюда днем, а теперь уже зажглись лампы, отбрасывая прыгающие тени на половицы. В окно коридора она увидела, что на улице темно. Каролина понятия не имела, который теперь час, пока бой напольных часов у подножия лестницы не возвестил, что уже десять вечера. Приближаясь к лестнице, она услышала голоса, доносившиеся из гостиной. Радостные, веселые, ликующие голоса.

– Миссис Астор?

Каролина обернулась. У комнаты Эмили стояла горничная. Мертвенная бледность ее лица, нечто странное в глазах испугали Каролину. Она вздрогнула, вдруг осознав, что чего-то не хватает. Да, слишком тихо, она не слышит плача. Ребенок не плакал. Ребенок. С ним что-то случилось. У Каролины бешено забилось сердце. Она не помнила, как добежала с конца коридора до спальни дочери, но у двери услышала завывающий крик новорожденной. О, слава Богу. Ребенок жив и здоров. Все хорошо.

Но когда Каролина отворила дверь и ступила в комнату, ее снова охватила паника. Малышка плакала, однако все остальные звуки, казалось, умерли. Стояла неестественная тишина. В воздухе ощущалась некая гнетущая тяжесть, облепляющая вязкость, которой Каролина не находила объяснения. Создавалось впечатление, будто она бредет по зыбучим пескам. Акушерка держала новорожденную. Горничная, ломая руки, опустила голову, но Каролина успела заметить, что ее лицо мокро от слез. Мрак сгустился, поглотив обеих женщин. Акушерка еще и слова не успела вымолвить, а Каролина уже все поняла, поняла до того, как кинулась к дочери. Ее дитя, ее Эмили скончалась.

* * *

Сколько муж и дочери ее ни уговаривали, Каролина отказывалась оставить в одиночестве мертвую Эмили. Три дня она сидела в гостиной с задвинутыми шторами на окнах. Не знала, день сейчас или ночь, потому как все часы в доме были остановлены в девять пятьдесят девять – в минуту смерти Эмили. Так поступала ее мать после кончины каждого из ее почивших детей. Перед погребением Каролина отрезала прядь волос Эмили и вложила ее в медальон, чтобы носить его не снимая следующие два года траура.

Каролина настояла на скромных похоронах. Был составлен еще более эксклюзивный список гостей, чем для ее ежегодного бала; уведомления разнесли курьеры.

– Я не намерена устраивать представление из похорон моей дочери. Это не светское мероприятие для развлечения посторонних.

Во время службы Уильям, с мрачным выражением на лице, сидел рядом с Каролиной и смотрел прямо перед собой. Она была уверена, что многие посчитали его холодным бездушным человеком. Каролина, возможно, тоже бы так подумала, если б муж на секунду не накрыл ее ладонь своей рукой, которую он затем стиснул в кулак и прижал ко рту. Словно пытался удержать в нем свое горе, слишком боялся, как бы оно не вырвалось наружу. Он был из рода Асторов, а мужчины из рода Асторов не плачут, не выставляют напоказ свои чувства. Поэтому с горем он попытался совладать единственным известным ему способом: после похорон отчалил на яхте, надеясь потопить скорбь в море и виски.

На дверях дома Асторов уже висела траурная атрибутика – в знак скорби по матери Каролины. Невозможно было поверить, что вся эта черная символика обозначает траур и по ее дочери. В последующие дни Каролина стала свидетельницей того, как смерть Эмили сказалась на ее сестрах. Шарлотта, которой скоро предстояло рожать – она была на седьмом месяце беременности, – места себе не находила от ужаса. Хелен, в лице Эмили потерявшая сестру и лучшую подругу, заявила Каролине, что ограничится теми детьми, которые у нее есть.

– Я уже обсудила это с Рузи, – сказала она.

– Родная моя, но лишь потому… – Каролина умолкла, не договорив. Она знала, о чем думает Хелен. Две ее старшие дочери всегда были связаны между собой некой невидимой нитью. Что бы ни случилось с одной, это обязательно отражалось на второй. Если Эмили простужалась, Хелен вскоре заболевала тем же недугом. Если одной снился кошмар, вторая в своей комнате внезапно просыпалась.

– Раз это случилось с Эмили, значит, и меня ждет то же самое. Судьба и так нас с Рузи облагодетельствовала: у нас есть Тедд и малышка Хелен. Больше нам нельзя иметь детей. Это большой риск.

Даже Кэрри как-то ночью, когда ей не спалось, пришла в комнату матери, спрашивая, как это могло случиться, почему это произошло. Ответов на эти вопросы Каролина не знала, поэтому она просто обняла дочь, крепче прижала ее к себе, мысленно умоляя Господа пощадить хотя бы это ее дитя, а также Хелен, Шарлотту и Джека.

Все зеркала в доме, из уважения к усопшим, были закрыты, и каждый день Каролина вслепую облачалась в свои тяжелые черные одежды. Почти все время она проводила в уединении в библиотеке, где шторы на окнах были задвинуты, свет приглушен, а в камине пылали дрова. Возможно, домочадцам казалось, что Каролина сидит без дела, часами глядя в одну точку, но они не догадывались, что она занята напряженной работой. Она высматривала, ждала некий знак: трепет огня в лампе, необъяснимый сквозняк, ощущение прикосновения, от которого бросило бы в дрожь. Она ждала весточки от Эмили, хотела получить подтверждение, что ее дочь все еще связана с ней, что они могут общаться, что ее прекрасная девочка обрела покой в потустороннем мире.

До Каролины донесся громкий звонок во входную дверь. Полено в камине затрещало, стреляя искрами, которые, перелетая через бронзовую подставку для дров, падали на мраморный пол и затухали. По коридору кто-то шел. Осознав, что она плакала, Каролина быстро успокоилась и, промокнув глаза шелковым носовым платком, зажала его в руках. Шаги приближались. Поступь была тяжелая, и она подумала, что это Уильям. Неужели вернулся? Шаги остановились у библиотеки, и у нее екнуло сердце. Дверная ручка повернулась.

– Мадам? – Хейд, войдя в комнату, поставил перед ней на столе поднос. – Я принес вам чай с шоколадным печеньем.

Дворецкий принялся ворошить уголья в камине, раздувая огонь, а Каролина, наблюдая за ним, вдруг подумала, что, кроме детей, он был единственным человеком, с кем она теперь общалась ежедневно. Соблюдая траур, она отпустила своего личного секретаря, и та на полгода уехала в Европу. Ее камеристка и остальные слуги – даже Смизи, Эбигейл и Сисси – ходили на цыпочках, опасаясь ее потревожить. Она чувствовала себя оторванной от жизни, и, хотя стремилась строго чтить традиции, начинала сомневаться в целесообразности соблюдения полного траура. Длительное пребывание в одиночестве, наедине со своими мыслями, могло иметь неприятные последствия.

– В период траура скорбящим всегда лучше быть при деле. Они должны быть постоянно чем-то заняты, чтобы не оставалось времени на раздумья, – произнесла Каролина, не сразу сообразив, что говорит вслух. – Если не заниматься устроением балов и званых ужинов, не посещать оперу и балет, только и остается что предаваться раздумьям. А постоянно пребывать в раздумьях… – она покачала головой, – постоянно пребывать в раздумьях – опасно.

– Вы правы, – согласился Хейд, наливая ей чай. – Желательно всегда чем-то занимать свой разум. – Он поставил чашку на блюдце и подал ее Каролине.

После ухода дворецкого она тронула медальон с прядью волос Эмили, который носила на шее. Стиснула его в руке, словно в нем была заключена магическая сила, и продолжала ждать, когда ее мир снова перевернется с головы на ноги. Когда все вернется на круги своя. Отсутствие Эмили ощущалось как нечто временное. Нечто не совсем реальное. Каролина надеялась, что дверь вот-вот отворится и войдет ее дочь. Не может быть, чтобы она ушла навечно.

* * *

Хейд тоже страдал бессонницей, что для Каролины стало спасением в те дни траура. Частенько они вдвоем встречались глубокой ночью и проводили время за игрой в карты. Или сидели в библиотеке, положив ноги, прямо в тапочках, на стоявшую между их креслами оттоманку с гобеленовой обивкой, и он читал ей вслух.

В какой-то момент они перешли на менее официальное общение: она стала звать его по имени – Томас, а не Хейд; а он теперь при обращении к ней называл ее не мадам, а миссис Астор. Томас чтец был отменный; его голос, звучный и резонирующий, вызывал у нее восхищение. Выяснилось, что они оба разделяют любовь к русской литературе, и, закончив читать «Войну и мир», они взялись за «Преступление и наказание».

Однажды ночью, когда усталость вполне могла бы сморить ее, Каролина, поборов сон, в двенадцать часов сняла с подставки парик, стоявшей на туалетном столике, надела его и спустилась в библиотеку. Вошла в комнату и стала ждать. Ждала, ждала. Ей и в голову никогда не приходило, что Томаса там может не оказаться. Каролине и самой было дико, что она так отчаянно жаждет проводить время с дворецким, но в период траура общение с ним было единственным ярким пятном в ее существовании.

Траур. Эти последние месяцы на многое открыли ей глаза. Теперь она понимала, что, должно быть, чувствовала ее мать, одного за одним теряя своих детей. Дети не должны умирать. Это противоестественно, неправильно. Впервые она поняла, почему ее мать была такой, какой была. Ритуалы, традиции, укоренившийся порядок – все это ее матери было необходимо, чтобы выстоять, не пасть духом. Теперь ей это стало ясно как божий день, потому что Эмили, отойдя в мир иной, забрала с собой и ту легкость, что незадолго до смерти дочери обрела Каролина. Ощущение свободы, оптимизм, что она недавно открыла в себе, – все это исчезло. Она уже не смотрела с надеждой в будущее. Не была готова к переменам. Не хотела перемен, не смогла бы с ними совладать. Теперь Каролине нужно было одно – стабильность. Лучше, чтобы все оставалось как есть. Ей и без того каждый день давался с трудом. Она льнула к проверенному, надежному, к тому, на что можно положиться.

В ту ночь, ожидая в библиотеке Томаса, Каролина вновь заползла в мир матери и плотно закрыла за собой дверь.

Глава 24

Альва

1882 г.

Альва тяжело переживала смерть Эмили. Конечно, она не была очень уж близка с ней, не то что с Герцогиней или с Джеремайей, но все же они дружили. Тем более что Эмили была еще так молода. Мать, жена, сестра, дочь. Альве уже приходилось терять близких и родных, но в случае всех прежних потерь, от матери до Командора, у нее было время подготовиться к утрате – войти в комнату больного или больной, посидеть у смертного одра, подержать за руку умирающего, попрощаться. А Эмили скончалась так быстро, так внезапно. От такого потрясения трудно было оправиться. Смерть подруги заставила Альву осознать, что жизнь бесценна и непредсказуема, что ее нельзя принимать как должное. А ведь она относилась к жизни именно так.

Альва хотела проводить Эмили в последний путь, но, разумеется, ее и Вилли на похороны не пригласили. Вместо этого они навестили Джеймса и выразили ему свои соболезнования. Втроем они сидели у камина, вспоминая совместные ужины, дни рождения детей, их крестины, как ежегодно на следующий день после Рождества они собирались вместе и обменивались подарками, пили глинтвейн, хохотали над всякой ерундой. Заразительный смех Эмили – если она начинала смеяться, то остановиться уже не могла – всегда заставлял Альву хохотать до упаду. О, как же ей будет этого не хватать. Джеймс периодически давился слезами, и ему приходилось снимать монокль, чтобы отереть глаза. Когда няня принесла в гостиную малышку и положила ее на руки Джеймсу, Альва и сама чуть не расплакалась.

На следующий день, набравшись смелости, она завезла миссис Астор свою визитную карточку, с загнутым правым уголком – в знак сочувствия. Просто засвидетельствовала свое почтение, ничего не ожидая взамен, и впервые не разозлилась и не обиделась, не получив ответа от миссис Астор.

Время шло, и пока миссис Астор соблюдала траур, Альва, как и многие предприимчивые дамы, в ее отсутствие на светской сцене, старалась утвердиться в обществе. У нее не было ни минуты свободного времени. Она наносила светские визиты, посещала чаепития и званые обеды, делала щедрые пожертвования в благотворительные фонды, учрежденные другими матронами. Но главным образом она носилась туда-сюда между двумя строительными объектами. Правда, при осуществлении проекта нового оперного театра ее слово имело гораздо меньший вес.

Альва изначально считала, что мистер Кэди не подходит для этой работы, и оказалась права. Акционеры, особенно ее свекор, только рот ей затыкали, когда она, приходя на их собрания, выражала озабоченность по поводу оформления фасада. На ее замечание о том, что ему не хватает элегантности, что камень подобран неверно, они просто кивнули, не соглашаясь с ней. Альва поняла, что изменить внешний облик здания она уже не сможет, но вот по поводу интерьера молчать не собиралась.

В обход акционеров она встретилась с самим архитектором на пересечении Бродвея и Тридцать девятой улицы. Со всех сторон раздавался стук молотков. Она шла рядом с мистером Кэди, минуя пильные козлы, лестницы, поднимающиеся на два этажа, глыбы мрамора и массивные стальные опорные балки.

Альва вытащила из кармана плаща схематичный чертеж, который набросала накануне вечером.

– Посмотрите, что я имела в виду относительно потолка. – Она вручила ему рисунок. – Вот, тут я указала, где начинается фреска, и видите, как она заворачивает вправо к этому краю?

Мистер Кэди прищурился, изучая набросок.

– Я непременно спрошу у мистера Вандербильта, что он думает на этот счет.

– Мистер Вандербильт доверяет моему мнению, – улыбнулась Альва.

– И все же мне будет спокойнее, если все эти вопросы я обговорю с мистером Вандербильтом.

– Не сомневаюсь. Но уверяю вас, в том нет необходимости.

Дойдя до бортиков коробов – будущих лож, Альва нахмурилась. Она представляла себе нечто более изысканное.

– Мистер Кэди, вы с миссис Кэди любите бывать в опере?

– Э… да, – отвечал он, несколько озадаченный ее вопросом. – Особенно миссис Кэди.

– Готова поспорить, что вашей супруге наблюдать за публикой не менее интересно, чем за артистами.

– Прошу прощения?

– Как вам известно, – и, я уверена, миссис Кэди это подтвердит, – опера, помимо представления, для многих привлекательна еще и тем, что там можно себя показать и на людей посмотреть. Мы хотим видеть туалеты, драгоценные украшения. Всё! Ложи необходимо выдвинуть в зал, чтобы наши самые важные гости были на виду, как и артисты.

– Вы сказали, выдвинуть ложи в зал?

– О господи, – с притворной скромностью рассмеялась Альва, – вы только послушайте, что я говорю! Учу вас проектировать театральную ложу! Вы наверняка сами уже заметили это упущение.

– Но, миссис Вандербильт, согласно чертежам…

– Разве не тем хороши чертежи, что в них можно вносить изменения? Так, а теперь давайте обсудим сцену. Вы читали мою записку относительно расстояния между сценой и оркестровой ямой?

– Читал, но…

– Мистер Кэди, это будет смотреться божественно. Вам будут петь дифирамбы, восхищаясь вашей прозорливостью. – Альва шагнула к нему и смахнула с его лацкана кусочек штукатурки. Он отпрыгнул от нее, словно она ущипнула его за мягкое место.

После разволновавшийся мистер Кэди поспешил откланяться, и Альва продолжала осмотр одна, проходя через лестничные колодцы, по коридорам. Во рту ощущался вкус штукатурки и мраморной пыли, но ее это не раздражало. На стройке она чувствовала себя куда более непринужденно, нежели на любом званом обеде. По крайней мере, на оформление внутреннего и внешнего облика здания оперы она повлиять еще могла. Это было в пределах ее возможностей. Куда труднее было трансформировать общество и заставить прислушаться к себе основателей оперного театра.

Наступил ноябрь. Акционеры собрались на заседание, на котором предстояло выбрать совет директоров. Встреча состоялась в «Шерриз» – новом ресторане, недавно открывшемся на углу Тридцать восьмой улицы и Шестой авеню. Там был забронирован отдельный зал. Альва, ее невестка Элис, Люси Клуз, Сетти Рокфеллер и Хелен Гульд сидели на жестких стульях у стены в глубине комнаты; мужчины, расположившись за столом, потягивали бренди.

– Если нет необходимости решать какие-то неотложные вопросы, – начал Билли, сложив в замок на столе свои огромные мясистые руки, – давайте приступим к выборам в состав нашего совета директоров?

Джентльмены один за другим поднимались и называли имена тех, кого они считали подходящими кандидатурами. Корнелиус предложил Джона Рокфеллера, Джей Гульд – Вилли, кто-то еще выдвинул Генри Клуза и т. д. Наконец Билли произнес:

– Все, кто «за», поднимите руки. – Рука Альвы взметнулась вверх, вызвав взрыв охов, вздохов и нервных смешков.

– Альва, пожалуйста, опусти руку, – шепнула ей Элис. – У тебя нет права голоса. Голосуют одни мужчины.

Альва уронила на колени руку, словно налившуюся свинцом. Остальные, вероятно, решили, что она смущена, но их фырканье и смех лишь разъярили ее. Она знала, что никто не выдвинет ее кандидатуру в члены совета директоров. Она на это и не рассчитывала, но, учитывая то, что она курировала весь проект от начала до конца, да и вообще, если уж на то пошло, именно ей принадлежала идея строительства нового оперного театра, могли бы и пожаловать ей право голоса. Альва обвела взглядом остальных жен. Те, смиренные и раздражающе довольные, сидели в чопорных позах, покорно держа руки на коленях.

* * *

Как-то раз после обеда Альва привела Дженни и Джулию на стройплощадку, где сооружался ее новый дом. Армида осталась в Мобиле. Сестры следовали за Альвой, держась позади на расстоянии трех шагов. Они миновали вереницу телег, груженных лесоматериалами, мрамором и арматурой. В воздухе витали запахи древесины и навоза. Высоко на лесах балансировали, должно быть, человек пятьдесят плотников и двадцать пять каменотесов, обрабатывавших привезенный из Индианы известняк, чтобы добиться эффекта французского замка, как она того желала. Альва никогда не видела так много разных зубил, резцов и деревянных молотков. Несколько рабочих на минуту отвлеклись от своих занятий и поздоровались с ней, приподнимая шляпы.

– Крыша будет отделана медью по всему периметру, – сказала Альва сестрам. – А сейчас я покажу вам, как будет внутри.

– На что ей такой огромный дом? – спросила Джулия, обращаясь к Дженни. Спросила достаточно громко, Альва ее прекрасно услышала.

– Не бурчи. – Дженни положила руку Джулии на плечо.

– Извини, но я не понимаю, чем ее не устраивает ее нынешний дом. Он лучше всякого, где она жила когда-либо раньше.

Альва обернулась, сердито посмотрела на сестру.

– Джулия, вообще-то я стою рядом. Если ты чем-то недовольна, можешь сказать мне об этом прямо в лицо.

– Ладно. – Джулия подступила к ней, подбоченилась. – Я считаю, что ты слишком много возомнила о себе. Деньги мужа ударили тебе в голову. Порой я смотрю на тебя, Альва, и мне кажется, что я тебя больше не знаю.

– Ну все, прекратите. – Дженни встала между ними и вытянула руки, разводя их в стороны.

– И я вот что еще скажу, – не унималась Джулия, и не думая отступать, что было большой редкостью, поскольку, как самая младшая в семье, она почти всегда пасовала перед Альвой. – Все эти деньги… они не принесут тебе счастья.

– Мама хотела бы, чтобы я жила именно в таком доме, – парировала Альва.

– Будь мама жива, ее бы стошнило от твоей алчности.

– Ты ведешь себя гадко, – вспылила Альва. – Просто завидуешь и все.

– Завидую? – рассмеялась Джулия. – Чему и кому? Тебе и твоим чванливым подружкам? Тебе и твоему нелепому дому? Чему именно я должна завидовать? В списке гостей миссис Астор тебя как не было, так и нет. Ты как не входила в элиту, так и не входишь в нее, только стоишь за окном, да подглядываешь.

– Вероятно, ты тоже так думаешь? – спросила Альва Дженни.

– Так, во-первых, Альва, не надо мне приписывать то, чего я не говорила. Во-вторых, твой дом мне нравится. И если именно в таком доме ты хочешь жить, я только рада за тебя.

– У меня пропало всякое желание показывать вам интерьер.

– И слава богу, – фыркнула Джулия, сложив на груди руки. – Мне вполне хватило того, что я увидела.

– Да прекратите же. – Дженни встала между ними. – Пойдемте посмотрим, что там внутри, и дело с концом.

Альва была уязвлена словами Джулии. Если ее родная сестра, – которая была далека от светского общества, – знала, что Альва до сих пор не имеет допуска в круг нью-йоркской элиты, значит, это известно всем. Людей не проведешь.

Глава 25

Альва

Холодным декабрьским утром, когда Альва и Вилли заканчивали завтракать, в столовую вальяжной походкой вплыл Оливер Бельмон. Мужчины условились посмотреть вместе одну из лошадей фризской породы, которую Вилли подумывал приобрести. С недавних пор ее муж сдружился с Оливером, но Альва, хоть убей, не могла понять, что между ними могло быть общего. Мало того что Оливер был еврей – большая редкость в их кругах, – так еще его отец, Огюст Бельмон, был в числе тех, кто отрезал им путь в Музыкальную академию. Двадцатичетырехлетний Оливер был почти на десять лет моложе Вилли, и на пять – моложе самой Альвы. Она предполагала, что внешне он станет интересным мужчиной по достижении более зрелого возраста, но пока у него было круглое детское лицо, на котором еще только пробивался пушок. Тем не менее, несмотря на свой малый рост – он едва достигал пяти футов, – Оливер умудрялся очаровывать одну светскую леди за другой, в том числе и пленительную красавицу Сару Свон Уайтинг. Ходили слухи, что они обручены. Альва была вынуждена признать, что в Оливере, вне сомнения,[25] что-то есть, и она затруднялась определить, раздражает ее это или интригует. Как бы то ни было, Сара, вероятно, тоже увидела в нем это что-то. По мнению Альвы, благосклонность Сары любого мужчину заставила бы остепениться, но Оливер по-прежнему вел себя, как студент – гулял и распутничал до глубокой ночи. Ее тревожило, что он плохо влияет на ее мужа. Вилли в присутствии Оливера становился другим человеком, будто его подменяли. Если он уходил куда-то с Оливером, то домой обычно возвращался, сильно проигравшись, и от него несло спиртным и духами.

– Доброе утро. Доброе утро, – поприветствовал их Оливер, отпивая глоток кофе из чашки Вилли. – Проспал, – объяснил он, беря ломтик тоста, который намазал толстым слоем сливочного масла и сверху – джемом. – Пришлось убегать из дома, не позавтракав. – Оливер приподнял тост, будто бокал с вином.

Альва из вежливости улыбнулась.

– Ну что, пойдем? – Вилли вышел из-за стола и водрузил на голову котелок.

– Я уже говорил, что всегда смотрю на тебя снизу вверх? – Оливер запихнул в рот остатки тоста. – Впрочем, – рассмеялся он, – при моем росте на всех приходится смотреть снизу вверх, – все так же со смехом добавил он. Мужчины попрощались с Альвой.

Оливер Бельмон постоянно демонстрировал самоуничижительное чувство юмора, что Альве тоже в нем не нравилось.

После ухода мужа и его приятеля Альва налила себе еще одну чашку кофе и, просматривая почту, наткнулась на конверт, адресованный ей знакомым почерком Герцогини. Много месяцев она не получала известий от подруги, потеряла счет своим письмам, которые остались без ответа. Альва вскрыла конверт и, развернув письмо, начала читать.

Прежде всего Герцогиня принесла извинения за то, что не написала раньше, а затем поздравила Альву с тем, что та организовала строительство нового оперного театра. «Из твоего рассказа следует, – писала она, – что ты заставила тех важных джентльменов есть у тебя с руки. Твой свекор вообще сообразил, что ты крутишь-вертишь им, как фигурами на шахматной доске? Ты всегда была умна, как лисичка. Сначала Билли Вандербильт, дальше, очевидно, миссис Астор…». Если бы, подумала Альва. Она до сих пор не знала, как подобрать ключик к этой женщине. Альва продолжала читать и, когда дошла до постскриптума – «Приеду на второй неделе марта…», – ею овладело волнение. Это была не просто радость из-за того, что скоро она увидится с подругой. Нет, это было нечто более грандиозное. В голове, как искра, мгновенно вспыхнула новая идея. Альва чувствовала, как все тело покалывает от возбуждения.

Виконтесса приезжает в Нью-Йорк! Виконтесса приезжает, чтобы повидаться с ней! Все – Кошечка, Тесси, Офелия, Пенелопа, Лидия – буквально все захотят встретиться с Консуэло. А те, кто с ней не знаком, пожелают познакомиться.

И ведь как вовремя! Новый дом Альвы уже будет достроен. Это ли не повод для торжества? Кто откажется посетить бал, на котором будет присутствовать виконтесса Мандевиль? Альва уже испробовала массу разных способов, чтобы добиться от общества признания Вандербильтов, и все было тщетно. Но теперь она пойдет другим путем. Наконец-то выход из положения найден. Колесики уже закрутились. Ее подруга права: она действительно умна, как лисичка. Если ей удается манипулировать Билли, ту же тактику она может применить и в отношении миссис Астор.

Благодаря визиту Герцогини и своему новому дому Альва наконец-то получила возможность привлечь к себе внимание света и заставить элиту прийти к ней.

Глава 26

Светская хроника

1883 год

Как только Альва сообщает нам, что весной она дает бал-маскарад, по сравнению с которым балы миссис Астор будут выглядеть, как танцульки на сельском празднике, мы начинаем придумывать себе костюмы. Встречаемся с портнихами и постижерами, ювелирами и бутафорами. В книгах по истории выискиваем знатных особ прошлого, которые могли бы послужить источником вдохновения для наиболее интересных нарядов.

Тесси желает появиться в облике королевы Елизаветы I, равно как и Мэйми с леди Пэджит. Непонятно, почему многим дамам импонирует образ незаконнорожденной особы и девственницы. Пенелопа с супругом намерены изображать Джорджа и Марту Вашингтон. Лидия и ее муж задумали нарядиться политическими бунтарями периода Великой французской революции – прийти босиком, с кольцами на пальцах ног, в греческих туниках. Пенелопа остановила свой выбор на образе Жанны д’Арк, а значит, Офелии придется поискать для себя другой костюм.

Поговаривают, что это будет самый грандиозный бал из всех, что когда-либо давали в частных домах, и что почетным гостем станет виконтесса Мандевиль, которую мы помним просто как Консуэло Иснага. Те, у кого есть дочери, понимают, что этот бал – прекрасная возможность найти им достойных мужей.

– Надеюсь, я получу приглашение, – сказала Мэйми.

– Тогда постарайся хотя бы раз воздержаться от оскорблений в ее адрес, – заметила Тесси.

– Я? А сама-то? – огрызнулась Мэйми.

Их перепалка заставляет всех нас задуматься о наших предыдущих встречах с Альвой. Некоторым соблюдать правила приличия мешала мелкая зависть. Другие вообще не утруждали себя вежливостью. А такие, как Мэйми и вовсе относились к ней с пренебрежением. Но теперь всем ясно, что Альва – фигура внушительная, ее положение в обществе неуклонно укрепляется, и лучше с ней не враждовать.

Изо дня в день мы только и думаем что о костюмированном бале Альвы, пока однажды холодным зимним утром, на первой неделе января, открыв газеты, не видим заголовок: «С дома семейства Астор снято траурное убранство». Читаем дальше: «Период траура официально завершен, миссис Уильям Б. Астор готовится дать свой ежегодный бал. По словам информированных источников, приглашения 400 наиболее почитаемым гостям доставлены сегодня утром курьерами…»

Глава 27

Альва

Альва снова взглянула на заголовок и затем прочитала статью, от начала до конца. Миссис Астор вернулась в свет. Сидя за столом, Альва чувствовала, как все ее тело напрягается, челюсти сжимаются, пульс учащается.

Отложив газету, она принялась просматривать почту, которую некоторое время назад принес ей дворецкий. Перебирала конверт за конвертом в безрассудной надежде увидеть приглашение от миссис Астор. Но приглашения, разумеется, не было.

Альва наскоро совершила утренний туалет и велела заложить экипаж. Но улице шел снег, но было не очень холодно, снежинки на земле сразу таяли, превращаясь в слякоть. Из окна кареты она увидела мальчиков, торгующих прессой. Они стояли на углу рядом с кипами намокших газет.

Наконец доехали до отеля «Гленэм». Альва велела кучеру остановиться. Хорошо, что Джеремайя оказался дома. Он впустил ее в свой номер, где воздух был спертый, а на поверхностях лежал тонкий слой пыли. На нем был атласный халат до пола, в котором она его раньше не видела. Выглядел в нем Джеремайя весьма эффектно.

– А халат откуда? – скептически поинтересовалась Альва, бросая на кровать шляпку и перчатки. – Я думала, ты завязал с азартными играми.

– О, не волнуйся. Мне сейчас везет.

– Это я слышала и раньше. – Альва повернулась к нему. От него исходил слабый запах виски, хотя было довольно рано – середина дня.

– Я разбогател. Существенно, – сказал он, пафосно взмахнув рукой.

– Не забудь, ты теперь ограничен в средствах.

– Я как раз собирался скрутить сигаретку. Покуришь со мной? – Джеремайя взял щепотку табака из синей помятой коробки, что стояла на полке, и принялся рассказывать Альве о своей вчерашней игре в покер. – … Потом у меня флеш и сразу же – невероятно – моя сдача, ты не поверишь, – и у меня «полный дом». Это надо было видеть. Я просто… – Он замолчал, глядя на Альву. – Ты меня слушаешь?

– Извини, – покачала она головой. – Настроение поганое.

– Опять поругалась с Вилли?

– Нет, опять не поругалась. – Хотя в последнее время с мужем они ссорились чаще, чем обычно. С тех пор, как Вилли связался с Оливером Бельмоном. Тот недавно развелся с Сарой Свон Уайтинг, причем всего через год после женитьбы. Говорили, что он бросил ее в Париже и сошелся с какой-то танцовщицей или певичкой, Альва точно не помнила. – Нет, дело не в Вилли, – продолжила она, наблюдая, как Джеремайя аккуратно скручивает сигарету. – Это все из-за той женщины.

– Боже мой. Я так понимаю, речь идет о миссис Астор? – рассмеялся он, подсыпав табаку на край папиросной бумаги.

– Я просто в бешенстве. Поверить не могу, что она не пригласила меня на свой бал. Опять.

– Почему ты уверена, что не пригласила?

– Приглашения уже разосланы сегодня утром. Доставлены курьерами.

– Уй! – Он скорчил гримасу.

Джеремайя видел, что Альва не оценила его попытки поднять ей настроение.

– Ну что ж, – произнес он, протягивая ей сигарету, – ты, конечно, молодец, подобралась к самым границам высшего света, но, приходится признать, – он чиркнул спичной, – аристократическая элита всегда будет смотреть на вас свысока, как на нуворишей. – Он помолчал, пока Альва прикуривала. – Только помни: не вдыхать.

Но она все равно вдохнула и тут же закашлялась, выпустив облако дыма.

– На, запей. – Джеремайя протянул ей бокал с виски.

– Ты что – убить меня хочешь? – Альва отпихнула бокал, давясь от дыма. На глазах выступили слезы.

– От этого… – он опрокинул в себя виски, – …еще никто не умирал.

Альва еще несколько раз кашлянула, отерла слезы и наконец-то пришла в себя.

– Эта женщина отрезала мне путь в Музыкальную академию и…

– И на «балы избранных», – добавил Джеремайя, словно Альва нуждалась в подсказке.

Она кипела от негодования, а он скрутил для себя еще одну сигарету, закурил и откинулся в кресле, выпустив в потолок облако дыма.

– Но что ты можешь сделать? – рассудил Джеремайя, Он положил нога на ногу и принялся покачивать ею, болтая атласным шлепанцем. – Ты же понимаешь, она никогда не допустит тебя в светское общество.

– Это ты так думаешь. Ты даже представить себе не можешь, на что готовы пойти эти снобы, лишь бы получить приглашение на мой бал.

Глава 28

Каролина

Еще менее двенадцати часов назад городской особняк Каролины был полон гостей: на ее ежегодном балу собрались около 400 персон; они общались, танцевали, ужинали. Торжество затянулось допоздна; последние из гостей садились в экипажи уже на рассвете.

Каролина, лежа в постели, с удивлением увидела, что на часах без четверти два. Она не могла вспомнить, когда в последний раз просыпалась позже полудня. Обычно она вставала в половине девятого, как бы поздно накануне ни закончился бал. Каролина гордилась тем, что принадлежит к числу немногих людей, которым требуется всего четыре часа сна, будто это являлось признаком силы и выносливости.

Но в тот зябкий январский день она чувствовала себя разбитой, тело словно одеревенело, в висках пульсировала боль. Теперь-то какой смысл одеваться? Даже отсюда, из спальни, она слышала, как суетятся слуги: расставляют по местам мебель, подметают. Она живо представила себе, как внизу, на кухне, моют и вытирают фарфоровую и стеклянную посуду, убирают ее в шкафы. Кто-то, должно быть, снимает гирлянды, упаковывает цветы, которые пойдут на выброс. Жаль. Но она ненавидела увядающие цветы. Обвисшие лепестки навевали тоску, а сегодня тоска была невыносима.

Раньше после бала она обычно испытывала удовлетворение, но сегодня ее глодало разочарование. Уолдорф с супругой вели себя так, словно сделали ей одолжение, почтив своим присутствием ее бал. И уехали они в числе первых, около трех часов ночи. Слава богу, у всех хватило такта не спрашивать ее, где Уильям. Теперь он нечасто присутствовал на ее приемах, и Каролина не могла решить, удручает ее это или радует. Ей не нужно, чтобы он устраивал пьяные сцены, но тем не менее она хотела бы знать, где он был, с кем, сумел ли минувшей ночью добраться до дома. Она отогнала от себя эти мысли, подумав, это Томас, наверно, велел слугам поменьше шуметь, дабы не тревожить госпожу. Он всегда старался оберегать ее покой. Ах, если б о ней так же заботился Уильям! Печально, что дворецкий волнуется о ней больше, чем ее собственный муж.

Она думала об Уильяме, но понимала, что на самом деле ее беспокоит иное. Бал прошел с большим успехом, как и все ее балы последних десяти лет. Но вот настроение на этот раз было немного другое, и этого нельзя было отрицать. Приветствуя гостей с верхней площадки лестницы, где она сидела под собственным портретом в шесть футов высотой, Каролина чувствовала, что ее ежегодный большой прием находится в тени предстоящего костюмированного бала, который Альва Вандербильт планировала устроить в конце марта.

Каролина намеренно не включила Альву в список приглашенных на вчерашний бал, однако незримое присутствие этой выскочки постоянно ощущалось. Вообще-то в последнее время Альва беспрерывно вторгалась в жизнь Каролины. Всю ночь она слышала, как гости увлеченно обсуждали предстоящий бал-маскарад Альвы Вандербильт в Petit Chateau[26]. Надо же, Petit Chateau. Никто не дает названия своим городским особнякам. Никто. Это просто не принято.

Бал состоится через два месяца, а уже все только и говорили что о почетной гостье – виконтессе Мандевиль, Каролину возмущало посягательство на ее права, и ажиотаж вокруг бала Вандербильтов выводил ее из равновесия. «Нью-Йорк таймс» уже назвал предстоящий маскарад «самым ожидаемым балом сезона». Раньше в этой газете так писали о балах Каролины. «Ну и пусть», – решила она про себя. Ведь она по-прежнему предводительница светского общества, и на приеме Альвы Вандербильт ноги ее не будет.

* * *

Чуть позже Каролина села за туалетный столик. Ее черный парик «Помпадур», в котором она была на вчерашнем балу, висел на подставке. Глядя в зеркало, она отметила, что волосы ее сильно поседели и заметно поредели. Камеристка ей об этом не говорила, но Каролина и сама видела, что на макушке у нее появилась пролысина, пока еще маленькая, размером с монету, но она постепенно становилась все больше. На первых порах Каролина обходилась шляпами и капорами, но в конце концов стало ясно, что единственное спасение – это парик. Вернее, парики. Теперь у нее был отдельный шкаф, в котором хранились парики различных оттенков коричневого и черного, имитирующие разные виды причесок. Проблему плохого состояния волос Каролины они с камеристкой решали без лишних слов и обсуждений.

Кончиками пальцев она потрогала макушку: да, лысина постоянно увеличивается. Наконец ей надоело смотреть на свои тусклые волосы, и она взяла парик. Только успела надеть его, как в дверях появилась Кэрри. Глядя на отражение дочери в зеркале, Каролина сразу поняла, что с ней приключилась какая-то беда.

– Боже мой, дитя! – Она повернулась к Кэрри. – Что стряслось? Тебе нездоровится?

У Кэрри плечи были безвольно опущены.

Каролина быстро поднялась из-за туалетного столика и подошла к дочери. Потрогала ее лоб, проверяя, нет ли температуры. Кэрри только что вернулась с занятия по танцам, на котором – представьте себе – разучивали кадриль для бала Альвы Вандербильт. Кэрри и ее друзьям предстояло исполнить танец в память о короле Пруссии Фридрихе Великом. Каролина еще раз потрогала ее лоб.

– Жара нет.

– Я не больна.

– А в чем же дело?

– На репетиции все девочки только и говорили что о бале в доме Вандербильтов.

– И поэтому ты так расстроена? Из-за этого нелепого бала?

– Мама, почему ты так ненавидишь миссис Вандербильт?

– Это не так, – ответила Каролина, стараясь придать своему голосу оттенок безразличия. – Просто мне нет до нее дела.

– По-моему, ты не понимаешь. Альва Вандербильт – женщина умная. И хитрая. Все говорят, что она намерена стать во главе общества. Сместить тебя. Говорят, что у нее новое видение роли общества. Шарлотта тоже это слышала. Тебе больше нельзя враждовать с ней. Лучше объедини с ней усилия, иначе ты рискуешь лишиться своего положения. И, прости, но если ты лишишься своего положения, что будет со всеми нами? Мы станем «бывшими».

– Вздор! – Каролина взмахом руки отмела тревогу дочери. – Этого не произойдет никогда.

– Это уже происходит. Все мои подруги – все – получили приглашения на этот бал, а я – нет.

– Твое приглашение просто еще не доставили.

– Да нет, ты не понимаешь. Все получили приглашения больше недели назад. Теперь уже ясно, что меня не пригласят. Что я скажу подругам? Мы уже несколько недель разучиваем эту кадриль. Ты должна как-то наладить отношения с миссис Вандербильт.

У Каролины по спине пробежал холодок.

– Будет еще много балов, – сказала она, но это прозвучало неубедительно.

Кэрри посмотрела на нее. Лицо бледное, в глазах слезы. Каролина не терпела, когда ее дочери проявляли слабость, и Кэрри это знала.

– Да, конечно, будет еще много балов. Я переживу. – У нее по щеке скатилась слеза. – А ты? Какое будущее ждет тебя? – С этими словами она закрыла лицо маленькими бледными ладонями и зарыдала так, что у нее затряслись плечи.

Каролина почувствовала комок в горле.

– Это явно какая-то ошибка, – сказала она.

Кэрри икнула и снова разразилась слезами.

Каролина вся кипела от возмущения. Ведь ею явно манипулируют. Как смеет Альва Вандербильт наказывать Кэрри подобным образом. Нет, она не потерпит такой светской войны.

Глава 29

Каролина

На следующий день Каролина нанесла визит Уорду Макаллистеру. Никто лучше него не разбирался в хитросплетениях светского общества, к тому же он знал Кэрри, даже любил ее как родную. Каролина была уверена, что вместе они найдут выход из положения. Они сидели рядом в его библиотеке, где стены были обшиты темными панелями. Через бархатные портьеры в комнату проникала лишь одна полоса солнечного света. На столике между ними стоял серебряный поднос с чайным сервизом. Каролина требовала обратиться с призывом ко всем представителям светского общества бойкотировать бал у Вандербильтов.

– На каком основании? – Уорд скептически посмотрел на нее. – Просто из-за того, что туда не пригласили вашу дочь? Лина, это не серьезно.

По выражению его лица Каролина поняла, что ее предложение смехотворно.

– Но Кэрри очень расстроена. Я должна что-то предпринять. К тому же она беспокоится, что Альва встанет во главе светского общества. – Каролина рассмеялась, словно это была явная нелепость.

– Вообще-то… – золотыми щипчиками Макаллистер взял кусочек сахара, – … ни для кого не секрет, что это часть ее грандиозного плана. Она очень хитра и изобретательна. Будьте с ней поосторожней.

Значит, это правда. Каролина почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось, словно стекло под кожей хрустнуло. А она-то думала, что Кэрри преувеличивает, чрезмерно драматизирует ситуацию. Каролина закатила глаза, сделав вид, что это ерунда, беспокоиться не о чем. Надо же, закатила глаза! Это мимическое движение Каролину всегда раздражало. Бессмысленная ужимка, беспомощное выражение неодобрения. И вот, пожалуйста, она сама повела себя как экзальтированная дама.

– Из того, что я слышала, – произнесла Каролина, – это будет, скорее, цирк, а не бал. – Обычно она была сдержанна в суждениях и потому мгновенно пожалела о своих словах. Фраза получилась жалкой. Каролина словно оправдывалась.

– Может, и цирк, да-да, – ответил Макаллистер, помешивая ложечкой чай, – но все только и говорят что о костюмах, приглашениях и т. д. – Уорд подался вперед, будто собирался сообщить ей что-то важное. – Я только что из редакции «Нью-Йорк таймс». Мне сообщили, что Альва Вандербильт пригласила их на ознакомительную экскурсию по Petit Chateau.

– Не дом, а ужас какой-то, – содрогнулась Каролина, опять не сдержавшись. Ничего не могла с собой поделать. Не Альва, а заноза в боку. Прежде Каролина особо не думала о других женщинах, пытавшихся свергнуть ее с пьедестала. Но Альва, опиравшаяся на гигантское состояние Вандербильтов, начинала ее беспокоить. – Беззастенчивая демонстрация комплексов этой женщины.

– Абсолютно с вами согласен, – отозвался Макаллистер. – Но этот дом и апофеоз богатства. Стоило мне переступить порог, я сразу увидел, как…

– Переступить порог? Вы были в том доме? То есть вы нанесли визит Альве Вандербильт? – У Каролины брови сами собой поднялись от изумления.

– О – Уорд махнул рукой: дескать, пустяки. – Миссис Вандербильт просто нужна была моя консультация по поводу организации бала, да-да.

– Понятно. – Еще несколько недель назад Уорд презрительно называл костюмированный бал Альвы вульгарным балаганом. В Каролине всколыхнулась ревность, возникло нелепое чувство, что ее предали. Ей была отвратительна сама мысль, что она должна бороться с Альвой Вандербильт за внимание Уорда. Она уже пыталась соперничать с любовницами Уильяма, и каждый раз благополучно проигрывала. Приуныв, Каролина ругала себя: Прекрати. Хватит. Во имя всего святого, она ведь миссис Астор! Ей незачем бороться за чье-либо внимание. – Все равно не понимаю, почему Альва решила наказать Кэрри.

– Ну, если хотите знать мое мнение, это довольно очевидно. Сколько раз миссис Вандербильт не принимали в вашем доме?

– Какое это имеет значение?

– Самое прямое. И должен заметить, – Уорд глубоко вздохнул, – со стороны миссис Вандербильт это очень умный ход.

– Что вы имеете в виду?

– Она намекает, что вы должны нанести ей визит. Если хотите, чтобы ваша дочь присутствовала на балу, вам волей-неволей придется поехать к миссис Вандербильт.

Каролина ахнула прямо в голос. И Кэрри, и Уорд считали, что это она виновата в создавшейся ситуации и решить возникшую проблему тоже в ее власти. Решить-то можно, но какой ценой? Да, сиюминутное счастье Кэрри зависело от приглашения на этот бал-маскарад. Но со временем ее дочь оправится от разочарования, а высокое положение Каролины в обществе зиждилось на ее умении настоять на своем.

Уорд, разумеется, понимал, сколь высоки ставки, но было совершенно очевидно, что он пленен экстравагантностью Альвы. Каролина осознала, что лишилась опоры, и теперь ей одной предстоит бороться за чистоту рядов светского общества.

Она должна как-то втолковать Кэрри, что такой, на первый взгляд, незначительный шаг, как светский визит к Альве Вандербильт, послужит для всех сигналом, что миссис Астор выдала Вандербильтам пропуск в высший свет. Альва и раньше вызывала у нее опасения, но теперь Каролине стало ясно, что визит к ней для нее самой обернется разгромным поражением. Если Кэрри и прочие полагают, что Альва намерена занять место Каролины на светском Олимпе, удостоив ее своим визитом, она сыграет ей на руку.

* * *

Той ночью Каролине не спалось. С улицы доносилось завывание ветра, по оконному стеклу царапала ветка дерева. Она попробовала читать, но это оказалось не то же самое, что чтение Томаса. Глаза быстро устали и закрылись, и ее вновь одолели противоречивые чувства: что важнее – желание помочь дочери или долг перед обществом.

Являясь высшим авторитетом в кругу светской элиты, к своим обязанностям Каролина относилась весьма серьезно. Никербокеры взирали на нее как на стража их традиций и ценностей. Мать, знала Каролина, никогда не простила бы ее за то, что она поддалась давлению. Разве могла она допустить в светское общество Вандербильтов? Особенно после того, как Альва наговорила про нее столько гадостей? Зная, что Альва метит на ее место?

В час ночи Каролина встала с постели и потихоньку спустилась на первый этаж. Это время лунного света и игра теней на стенах дома теперь уже были ей до боли знакомы. Она вошла в библиотеку, и, разумеется, там сидел Томас. Словно ее ждал. Он убрал ноги с оттоманки, и она увидела, что на коленях у него лежит «Грозовой перевал».

– Теплого молока? – спросил он.

Она кивнула.

Томас ушел на кухню, а она переставила на полке антикварные фигурки, поместив бронзового Геркулеса справа от Александра Македонского, но потом заменила его статуэткой льва из 14-каратного золота. Лучше, на ее взгляд, не стало, и она вернула фигурки на прежние места. Никогда еще Каролина не была в столь сильном затруднении. Уорд пытался убедить ее, что единственный выход – это нанести визит Альве, но она и слышать об этом не хотела.

Томас принес кувшин горячего молока. Каролина закрыла шкафчик с фигурками и села, приглашая его составить ей компанию.

– Родительские обязанности, – со вздохом промолвила она, – это не для слабых сердцем, правда?

– Пожалуй.

– Расскажите о своих дочерях.

– Они уже взрослые, – ответил Хейд. Поставив изящную чашку на блюдце, он налил в нее дымящееся молоко, на вид жирное, как сливки. – Их мама умерла, когда они были совсем маленькими.

– И вы больше не женились? – Вопрос Каролины удивил их обоих, ведь вообще-то любопытство не было ей свойственно.

– Мы втроем прекрасно справлялись без посторонней помощи, – отвечал Томас, подавая ей чашку теплого молока. – Я научился заплетать им косы, мы часто устраивали чаепития. – Он печально улыбнулся.

– Уверена, вы были чудесным отцом. Совершенно не могу представить, чтобы Уильям так возился с детьми. А вы?

– Хм, а зачем ему это? У него же были вы. – Томас подался вперед и, все еще улыбаясь, сказал: – Я видел, как вы общаетесь с мисс Кэрри, да и со всеми детьми. Осмелюсь заметить, – он прижал ладонь к сердцу, – я в жизни не видел столь преданной матери. Не знаю ни одну женщину, которая так сильно любила бы своих детей.

Каролина отставила в сторону свою чашку. Она была тронута, даже, пожалуй, смущена его комплиментом.

– О Томас, – произнесла она, меняя тему разговора, – что же я буду делать, если вы вдруг избавитесь от бессонницы и станете спать по восемь часов?

– Маловероятно, что такое когда-либо произойдет, миссис Астор. – Он тепло улыбнулся ей.

– Но вдруг…

– Я никогда вас не покину. – Голос его полнился нежностью, так что у Каролины защемило сердце.

Несколько мгновений Томас пристально смотрел ей в глаза. Выражение его лица совершенно изменилось, и Каролина почувствовала, что границы их общения достигли допустимых пределов. Все правила, регулировавшие их мир, утратили четкость. Это мгновение, хоть и не овеянное аурой романтики, было глубоко сокровенным.

Сказавшись уставшей, Каролина поднялась к себе в комнату и впервые за несколько недель весь остаток ночи крепко спала.

* * *

На следующий день Каролина вызвала кучера и велела ему запрячь пару жеребцов кентуккийской породы в новый экипаж с откидным верхом. Карета с гравировкой золотом снаружи и лиловой отделкой внутри, которую везла пара стройных вороных жеребцов, выделялась своим великолепием, ее все узнавали. Когда они остановились на углу Пятьдесят второй улицы и Пятой авеню, сразу стало ясно, кто прибыл в Petit Chateau.

Выглянув в окно кареты, Каролина увидела, что особняк даже больше и величественнее, чем она себе представляла. Белый фасад – точно как в Париже. Много лет назад старый Нью-Йорк счел бы такой стиль уродством, но время и вкусы изменились, и Каролина осознала, что ее особняк из бурого песчаника безнадежно устарел.

Она протянула кучеру свою визитную карточку, на которой изящным готическим шрифтом была выгравирована только ее фамилия – Миссис Астор. Каролина смотрела, как он вошел в пышные ворота, потянул шнурок от звонка. Она стала думать, что скажет Альве. Наконец появился дворецкий, облаченный в красивую ливрею, великолепней которой ей видеть не доводилось. Он протянул серебряный поднос, и кучер положил на него визитную карточку. Дворецкий поклонился и снова ушел, закрыв за собой дверь.

Каролина ждала. Легкий ветерок доносил до нее конский запах. Жеребцы били копытами, фыркали, позвякивая упряжью. Снова вышел дворецкий Вандербильтов. Она увидела, что ее кучер едва заметно кивнул и возвратился к экипажу.

– К сожалению, в данный момент миссис Вандербильт занята, – сообщил он.

Каролина была поражена. У нее и мысли не возникало, что Альва может ее не принять. Лицо опалил жар. Хорошо хоть у кучера хватило ума не задерживаться возле нее. Он тотчас же взобрался на козлы, и экипаж тронулся с места. Смысл происшедшего не укладывался в голове. Она только что формально признала влияние Вандербильтов, открыв им доступ в светское общество. А взамен ничего не получила. Кэрри по-прежнему не имела приглашения на бал, а сама она существенно подорвала свое положение.

К тому времени, когда Каролина вернулась домой, она была в полном отчаянии. Внешне вроде бы ничего не изменилось, но она чувствовала, что весь ее мир летит кувырком. Она ненавидела перемены и отсутствие предсказуемости. Ее это нервировало и раздражало, и чтобы успокоиться, ей требовалось привести что-нибудь в порядок. Она начала с библиотеки, велев лакеям расставить книги по высоте.

Сама она стояла в центре комнаты, среди стопок книг, выложенных на пол, буфет и приставные столики. Закончив уборку в библиотеке, перешла в художественную галерею, которая служила и бальный залом. Остановившись у камина, рядом с любимыми позолоченными канделябрами – двумя великолепными произведениями искусства, которые Уильям преподнес ей в день свадьбы, – Каролина внимательно осматривала зал. Все картины, решила она, нужно расположить по авторам: сначала полотна Жана Коро Монте, затем – произведения Фердинанда Ройбе; на южной стене – Ван Марке рядом с работами Жюля Лефевра, и так далее. Этим она занималась до поздней ночи, пока все сто картин не висели так, как она задумала. Слуги с ног валились от усталости, да и она сама тоже. В два часа ночи Каролина наконец угомонилась и села отдохнуть. Она пила чай, а Томас читал ей по-французски новые главы из романа Мопассана «Жизнь».

На следующий день дворецкий тихо постучал в дверь ее спальни.

– Миссис Астор, прошу прощения, только что доставили письмо. – Он протянул ей конверт цвета слоновой кости. – Я подумал, возможно, вы пожелаете вручить его мисс Кэрри лично.

Конечно, это было приглашение. На конверте красивым каллиграфическим почерком было написано: «Миссис Астор». В письме говорилось: «Мистер и миссис Уильям Киссам Вандербильт любезно просят миссис Астор и мисс Кэрри Астор почтить своим присутствием бал-маскарад, который состоится 26 марта в десять часов в Petit Chateau».

Глава 30

Альва

Альва сильно рисковала. Она завлекла миссис Астор на тропинку из хлебных крошек, которая вела от дома гранд-дамы прямо к Petit Chateau, и та пошла по ней. Но теперь Альва волновалась и паниковала; нервы звенели как натянутая тетива. Она срывалась на детей и на прислугу, что наполняло ее чувством вины, отчего она нервничала еще больше.

Альва опять взглянула на часы, стоявшие на камине, – в четвертый раз за последние пять минут. Сейчас, наверно, Каролине Астор доставили ее приглашение. А дальше что? Приедет ли она на бал? Или порвет приглашение? Можно только гадать. Если бы кто-то из репортеров видел накануне у ее нового дома экипаж Асторов, это была бы хоть какая-то гарантия. Но в утренних газетах о визите миссис Астор в Petit Chateau не упоминалось. Велик был соблазн самой сообщить об этом журналистам, но она сомневалась, что это мудрое решение. Ее инициатива могла бы произвести обратный эффект. Альва была парализована и в конце концов пришла к выводу, что не стоит форсировать события: лучше подождать и посмотреть, что из этого выйдет. Если миссис Астор приедет на бал, значит, ее план удался. Если не приедет, значит, Альва только разозлила ее и окончательно свела к нулю свои шансы получить доступ в высший свет. Что, главным образом, и останавливало ее от того, чтобы самой уведомить прессу.

Ирония заключалась в том, что она многие годы ждала визита миссис Астор, и вот когда гранд-дама снизошла до нее, Альва не удосужилась принять высокую гостью. А все потому, что в это время у нее находился Джеремайя. В тот день она заметила его у ворот своего дома. В первую минуту Альва даже не узнала дядю мужа в высоком исхудалом бородатом мужчине в несуразном костюме. Приняла его за бродягу, пока не присмотрелась.

– Что с тобой стряслось? – спросила она, поспешив завести его в дом, пока кто-нибудь не увидел. С близи он выглядел еще ужаснее. Волосы свалялись, под глазами пролегли темные круги, на щеках и подбородке – ссадины. – Подрался? Сильно пострадал?

Вместо ответа Джеремайя рассмеялся и, насвистывая сквозь зубы, стал рассматривать сводчатый потолок.

– Хотел до бала своими глазами увидеть твой дворец.

– Что случилось? – не унималась Альва.

Джеремайя огляделся, словно проверял, нет ли еще кого поблизости.

– Ты как-то сказала: «Если тебе однажды что-то понадобится…». – Он хмыкнул. – Вот мне и понадобилось.

– Что? Все, что угодно.

– Мое наследство? Помнишь те двести тысяч долларов? Так вот… – он небрежно развел руками, – …их больше нет.

– Вообще? – Альва наградила его недовольным взглядом, будто он обманул ее надежды. Она и впрямь была разочарована. Джеремайя знал, что мог рассчитывать только на завещанные ему двести тысяч, других денег ждать было неоткуда. Альва не собиралась спрашивать, на что он их потратил.

– Я сломлен, – рассмеялся Джеремайя. – Как выяснилось, моя репутация в этом городе полностью уничтожена. – Он рухнул в кресло и опустил голову в ладони. Его бравада сменилась паникой. – Я очень много задолжал самым разным людям. – Из его горла вырвался мучительный всхлип. – Меня избили, – забормотал он, – пригрозили убить, если не расплачусь. Может, это и неплохая идея, – невесело усмехнулся Джеремайя. – Я же говорил, что мертвый буду стоить больше, чем живой.

– Сколько ты задолжал?

– Я уже занял все, что смог. И беднягу Джорджа тоже обчистил. Разрушил его жизнь. А я ведь никогда не желал ему зла. Я люблю его. Правда.

Альва схватила его за руку, заставляя сосредоточиться.

– Сколько ты задолжал?

Он в ответ покачал головой.

– Джеремайя, о какой сумме идет речь?

– Тысяч девяносто, – пожал он плечами, – приблизительно.

Зная Джеремайю, его приблизительно могло подразумевать еще девяносто тысяч. Альва достала из своего тайника – шляпной коробки – 10 тысяч долларов, которые копила много лет, и отдала деньги Джеремайе. – Это поможет тебе продержаться, пока я достану остальную сумму.

– И где ты ее возьмешь? Вилли не даст тебе ни цента, если ты попросишь деньги для меня. К тому же твой грандиозный бал требует больших затрат.

– Об этом не волнуйся. Продам какую-нибудь картину или что-то из драгоценностей. – В новый дом они въехали всего пару недель назад. За исключением гардероба, который еще не доставили из Парижа, и одного гобелена из Ниццы, каждая вещь в убранстве дома уже находилась на своем месте. Эти два предмета обстановки можно было бы вернуть, а сэкономленные деньги – отдать Джеремайе, подумала Альва, – Остальное как-нибудь достану, – обнадежила она его. – Но ты пообещай, что перестанешь торчать в барах и играть в покер.

Так и получилось, что миссис Астор приехала именно в тот час, когда Альва принимала Джеремайю. Дворецкому она велела, чтобы ее не беспокоили ни при каких обстоятельствах. После ухода Джеремайи она узнала, что к ней заезжала миссис Астор, и распереживалась, думая, что упустила свой шанс. Но потом, поразмыслив, пришла к выводу, что это даже к лучшему. Она набила себе цену и заодно вынудила миссис Астор отведать собственную пилюлю.

* * *

На следующий день после обеда Альва готовилась принимать в своем доме представителей прессы – репортеров «Нью-Йорк таймс», «Таун топикс» и других газет. Она хотела показать им Petit Chateau, чтобы еще больше раздуть шумиху вокруг ее костюмированного бала. Те репортеры всегда хорошо относились к ней, и она отвечала им благодарностью. Не забывала поздравить с днем рождения, не упускала случая подарить тому или другому красивые часы, пару запонок, бутылку дорогого бренди.

В два часа дворецкий запустил в дом группу журналистов. Альва поприветствовала каждого персонально, словно принимала гостей на некоем официальном мероприятии. Отвечая на вопрос о муже, она объяснила, что Вилли Кей скоро присоединится к ним. Что его срочно вызвали к отцу, но она ожидает его возвращения с минуты на минуту. Пока Альва проводила для репортеров экскурсию по дому, те засыпали ее вопросами о почетной гостье и меню, интересовались, в каком костюме будет хозяйка и какие подарки она приготовила для гостей.

Интервью продолжалось, а Вилли все не объявлялся. Альва была возмущена: он ведь знал, как это важно для нее. Вопросы постепенно иссякли, и, когда они вернулись к отправной точке экскурсии, журналисты, так и не дождавшись Вилли, стали один за другим прощаться с ней.

Наконец муж возвратился. Разъяренная, Альва спустилась по парадной лестнице и остановилась как вкопанная, увидев его лицо.

– В чем дело? Что случилось? – спросила она с замиранием сердца.

– Дядя Джеремайя.

Альва оцепенела, а в голове, словно вихрь, проносились самые разные предположения. Неужели Вилли узнал, что она помогала Джеремайе погасить карточные долги? Или, может, его опять избили? Может быть, он в больнице…

– Мне очень жаль, – произнес Вилли, подходя к ней.

Она посмотрела ему в глаза, и у нее мороз пробежал по коже.

– Мне очень жаль, – повторил он, качая головой. – Сегодня утром дядю Джеремайю нашли мертвым в его гостиничном номере.

Альва охнула, резко втянув в себя воздух, отчего все тело пронзила боль. Схватившись за перила, она грузно опустилась на нижнюю ступеньку лестницы.

– Как так? Что произошло? – В голове свербела одна мысль: это кредиторы добрались до него.

Вилли ответил не сразу. Обвел глазами огромный холл и наконец остановил взгляд на Альве.

– Он застрелился. На тумбочке нашли предсмертную записку.

Альва уронила лицо в ладони. Она задыхалась. Даже не помнила, как Вилли сел рядом и обнял ее. Она была не в силах пошевелиться.

Вечером того же дня Альва получила ответ на свой вопрос. В предсмертной записке Джеремайя повторил то, что неоднократно говорил ей. Мертвый он стоит больше, чем живой. В представлении Джеремайи, теперь, по крайней мере, у Джорджа Терри, которого он любил по-настоящему – и которому завещал 400 тысяч долларов, помещенные в доверительный фонд, – будет достаточно денег, чтобы отдать долги Джеремайи и на оставшуюся сумму вести безбедное существование. Альва была убита горем. По ее мнению, у Вандербильтов – особенно у Билли – руки были обагрены кровью.

Остаток вечера Альва неприкаянно слонялась по дому, пытаясь подавить копившуюся в груди ноющую боль. В конце концов, не в силах больше сдерживать скорбь, она удалилась в свою комнату и дала волю слезам. Бросившись на кровать, она зарылась лицом в подушку, чтобы приглушить рыдания и затем – вопли. К горю примешивался гнев. Как мог Джеремайя ее бросить? Эгоист. Трус. Если б знать, что он так сильно страдает, могла ли она постараться его спасти?

Сердце разрывалось, слезы горя заливали гнев. Впервые после смерти матери она испытывала столь острую душевную муку, оплакивая потерю близкого человека. С кем она теперь будет курить сигареты и пить виски в середине дня? Кому теперь будет жаловаться на мужнину родню? Неужели они никогда больше не будут гулять рука об руку в парке или прохаживаться по разбитым тротуарам в каком-нибудь незнакомом районе? А его язвительный ум? Как ей теперь обходиться без этого?

В конце концов Альва оторвалась от кровати, прошла в ванную и умылась холодной водой, но, промокая лицо полотенцем, снова расплакалась. Когда все же успокоилась, осознала, что она напрочь позабыла про свой бал-маскарад. До него остается меньше недели, а дел еще невпроворот. Сегодня она должна была встретиться с флористом, шеф-поваром и виноторговцем, но теперь все это не имело значения. Бал ей стал безразличен, она плохо представляла, как в таком состоянии будет принимать гостей.

Альва снова зарыдала, одолеваемая мыслью о том, чтобы остановить подготовку к маскараду. Повернув кран, она еще раз умылась холодной водой и глянула в зеркало. Она готова была поклясться, что на нее, хмурясь, смотрит Джеремайя.

– Не смей отменять свой бал, – услышала она его голос. – Никогда тебе этого не прощу.

Глава 31

Каролина

Бал открывался в десять часов вечера, но танцы должны были начаться не раньше полуночи. Каролина, всегда прибывавшая в оперу точно к началу второго акта, и теперь оставалась верна себе: в особняк Вандербильтов она ступит не раньше, чем это абсолютно необходимо.

Проезжая в экипаже по Пятой авеню, Каролина заметила на тротуарах толпы людей. В первую минуту ей показалось, что они все в маскарадных костюмах – широкие пальто, шерстяные шали, – но потом сообразила, что это простолюдины из бедных районов собрались поглазеть на прибывающих гостей. К северу через квартал толпа была гуще. Натиск зевак сдерживали полицейские. Кэрри неотрывно смотрела в окно, прижимаясь лицом к стеклу. Ее волнение было столь же ощутимо, как и любопытство Каролины.

По приближении к особняку Каролина увидела вереницу роскошнейших экипажей, выстроившихся вдоль улицы. Как будто они не в Нью-Йорке, а в Париже, подумала она, глядя на кучеров в ливреях, помогающих гостям выходить из карет. Чтобы гости не дай бог не испачкали элегантную обувь, от входа в особняк до обочины тянулась толстая красная дорожка, над которой простирался огромный навес.

Каролина с дочерью ступили на красную дорожку. Из особняка лилась оркестровая музыка, и, Боже правый, гости танцевали прямо в большом холле у парадной лестницы. Среди них порхала какая-то женщина в костюме осы с бриллиантом в конусообразной прическе. Она язвила и хохотала, словно уже перепила пунша. Мужчина, одетый как Дэниэль Бун, гонялся со сплетенным из цветов томагавком за матушкой Гусыней. На одной женщине (позже Каролина сообразила, что это еще одна миссис Вандербильт – Элис, супруга Корнелиуса) было белое платье, расшитое бриллиантами, которые мерцали, словно крошечные лампочки, а сама она в руке держала настоящий электрический фонарь, вспыхивавший каждый раз, когда она нажимала выключатель, спрятанный в кармане. На балу царила карнавальная атмосфера, все беспечно предавались веселью. Словно надев маскарадные костюмы, гости получили полную свободу действий, отбросив всякие правила приличия. Каролина содрогнулась. На ее балах никто не позволял себе столь недостойного поведения.[27] Никогда!

В отличие от большинства гостей, выдававших себя за сказочных и исторических персонажей, Каролина не прятала своего лица. Она заранее не продумывала свой костюм, да и времени на это не было. В последний момент решила надеть венецианское платье – в стиле рококо, из пурпурного бархата, с достаточно глубоким эффектным декольте; ее шею украшали четыре бриллиантовых ожерелья. Она вздохнула полной грудью, чувствуя, что все смотрят на нее. Удивленные взгляды свидетельствовали о том, что никто не ожидал появления гранд-дамы на маскараде.

Кэрри, извинившись, оставила мать и пошла танцевать кадриль. Каролина увидела, что Кошечка Стронг и костюм подобрала под стать своему прозвищу: ее голову венчало чучело кота, а сзади к подолу были пришиты несколько хвостов. Она направилась к миссис Астор, но ее, слава богу, опередил Уорд Макаллистер. Забыв про чувство собственного достоинства, он вприпрыжку подскочил к Каролине.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, – пропел Макаллистер, словно это он был распорядителем бала, что неприятно задело Каролину. Ей не нравилось, что он с такой готовностью принял весь этот фарс. – Моя Загадочная Роза прибыла, и вот теперь начнется настоящий бал, да-да.

– И кого же, позвольте узнать, изображаете вы? – спросила Каролина. Разглядывая его наряд, она не могла решить для себя, что в нем более нелепо: напудренный парик, огромный плюмаж на шляпе, ярко-оранжевые чулки или плетеный горжет, окаймляющий подбородок. Если б не его «Загадочная Роза» и «да-да», она, пожалуй, и не узнала бы Уорда.

– Ну как же?! Перед вами французский аристократ собственной персоной. – Макаллистер отвесил низкий поклон, что было совершенно не в его характере. Когда выпрямился, Каролина наградила его неодобрительным взглядом. – Сюда, пожалуйста, – добавил он, – продолжая играть роль.

Шествуя через холл в гостиную, Каролина старалась не смотреть на потолок, не восхищаться ярким освещением и невиданно огромными цветочными композициями. Куда бы она ни повернулась, взгляд натыкался на орхидеи и бугенвиллию. Было также очевидно, что Альва Вандербильт хотела поразить гостей очень дорогой мебелью эпохи Людовика XV. Каролина силилась и внешне, и внутренне сохранять невозмутимость. Дóлжно демонстрировать чувство превосходства, говорила она себе. Все должны видеть, что она ничуть не потрясена, хотя, в действительности, убранство произвело на нее сильное впечатление. Но, чтобы скрыть восторг, нужно было делать вид, будто вся эта выспренность ей претит, – хотя бы саму себя в этом убедить.

Внезапно заиграла труба, раздались аплодисменты, и из-за занавеса вылетела стайка белых голубей, а следом взорам гостей явилась и сама устроительница бала – Альва Вандербильт – во всем своем помпезном великолепии. Каролина предположила, что стоявшая рядом с хозяйкой принцесса де Круи, это и есть почетная гостья – виконтесса Мандевиль.[28]

Когда голуби разлетелись, Каролина первым делом отметила, что на Альве тоже наряд в венецианском стиле – только из парчи лимонного и белых цветов, а шею ее украшают жемчуга Екатерины Великой. Альва была похожа на принцессу, но Каролина напомнила себе, что королевой по-прежнему остается она.

Разделенные толпой восторженных гостей, Каролина и Альва смотрели друг на друга. Матадор и бык. Альва, стоя рядом с виконтессой, ждала, когда к ней начнут подходить гости, и ноги сами собой понесли Каролину к ней. Разговоры мгновенно стихли, все глаза обратились на Каролину и Альву. Гости замерли в ожидании исхода встречи двух великих женщин.

Первой заговорила Альва.

– Миссис Астор, я очень рада, что вы сегодня почтили нас своим присутствием, – произнесла она елейным голоском, в котором слышался южный акцент. – Тем более что о бале вы узнали в последний момент. Надеюсь, вы простите меня за то, что я не сумела принять вас, когда вы заезжали с визитом.

Touché. Один-ноль.

– Миссис Вандербильт, – помедлив, отвечала Каролина, – сегодня вечером вы превзошли саму себя. – Она величаво кивнула и отвернулась, но тут же наткнулась на мужчину в желтых облегающих рейтузах и длинном плаще до пола. Лицо его скрывала маска. Он поприветствовал ее и продолжал:

– Великолепно, вы не находите? Я безумно рад видеть вас здесь. – Его выдал британский акцент. Джеймс Ван Ален сиял, как майская роза. – Просто замечательно, что вы сумели побороть свои предрассудки. Эмили была бы счастлива.

Эмили! На долю секунды Каролине подумалось, что сейчас она увидит свою почившую дочь рядом с ее мужем.

– Эмили была в неоплатном долгу перед Альвой, – объяснил Ван Ален. – Мы могли бы потерять ее еще тогда, в Ньюпорте, если б не Альва…

Эмили. О, Эмили. У Каролины болезненно сдавило сердце, что мешало ей сосредоточиться на словах Ван Алена. Однако ей очень хотелось поговорить о дочери, хотелось оживить воспоминания о ней. Только она собралась попросить у Ван Алена более обстоятельных объяснений, возле нее появилась Кэрри, и Ван Ален мгновенно исчез: его увлек за собой какой-то мужчина, тоже в маске.

– Мама, – обратилась к ней Кэрри, – позволь тебе представить мистера Уэнделла Перкинса.

– Миссис Астор, знакомство с вами – для меня большая честь. – Он церемонно поклонился. Его головной убор украшал эгрет с бриллиантом, словно он сошел с полотен эпохи Генриха III.

Каролина догадалась, что этот молодой человек не очень интересует ее дочь. Она не преминула представить его и Уорду, из чего Каролина сделала вывод, что Уэнделл Перкинс – просто один из поклонников Кэрри, пожелавший познакомиться с ее матерью. Тем не менее, Каролина и Уорд обменялись с ним любезностями, а затем объявили первую кадриль, и Кэрри с Уэнделлом, извинившись, побежали готовиться к выступлению.

Едва они удалились, в Уорде Макаллистере снова возобладала его любовь к сплетням.

– Что это Ван Ален болтал про Альву и Эмили?

– Понятию не имею.

– Не волнуйтесь, я сейчас же пойду и все выясню. – И он тоже исчез.

Все перешли в бальный зал. Каролина ощущала пульсацию в голове. Стук в висках повторял ритм оркестровой музыки. Большинство выступлений, на взгляд Каролины, были вполне недурны. Танцы с Матушкой Гусыней и с игрушечными лошадками вызывали ненужный смех; дрезденская кадриль навевала уныние. Последним танцем, покорившим Каролину, была звездная кадриль, которую исполняла Кэрри. Вне сомнения, это было самое достойное выступление.

Около двух часов ночи лакеи принялись разносить гостям подарки. Каролине и другим дамам вручили инкрустированные бриллиантами броши и браслеты. Каролина помнила времена, когда вполне достойными подарками считались шелковые веера и бутоньерки. Ее покоробило столь беззастенчивое щеголянье богатством со стороны Альвы. Равно как и реакция Уорда Макаллистера, явно довольного новыми рубиновыми запонками.

Бал продолжался. Многие джентльмены, да и дамы тоже, потребив изрядное количество кларета и шампанского, стали дурачиться. Одна из Марий Антуанетт скипетром постукивала окружающих по головам. Ее примеру следовала Крошка Бо-Пип, размахивавшая клюкой. Наполеон Бонапарт мерился силой рук с Моцартом. Вокруг них собралось немало зрителей, которые подбадривали соперников возгласами и аплодисментами. Прежде Каролина даже помыслить не могла, что самые уважаемые члены общества могут вести себя столь постыдно. Цирк да и только! Она поймала себя на том, что сама с интересом наблюдает за происходящим и даже иногда смеется. Все это повергало ее в ужас и одновременно веселило. В голове не укладывалось, что она тоже участвует в этом нелепом фарсе.

Наконец гостей пригласили на ужин. Каролина приняла хладнокровный вид, готовясь к новым потрясениям. Что еще придумала Альва, дабы поразить воображение общества? Столовая представляла собой огромное помещение со сводчатым потолком, где были расставлены более сотни круглых столов, сервированных вустерским фарфором с сине-золотым орнаментом, хрустальными бокалами и столовыми приборами из чистого золота. В центре каждого стола стояла ваза с «американскими красавицами». Такие розы всегда служили украшением на приемах Каролины. Это были ее цветы. Каролина не могла отделаться от чувства, что Альва покусилась на ее права.

Из раздумий ее вывела суматоха в другой стороне комнаты. Один из лакеев, слоняясь без дела, чуть не свалил с ног одну из Екатерин Великих. Два голубя из стайки, возвестившей о торжественном появлении Альвы, видимо, вырвались из клетки, и теперь летали по столовой. Лакей пытался их поймать, но одна из птиц уселась на чучело кота на головном уборе Кошечки. Та даже ничего не заметила. Если выпить немало шампанского, какая разница, сколько птиц или зверей сидит у тебя на голове? Одним больше, одним меньше.

К Каролине подбежал – именно подбежал – Уорд Макаллистер. Запыхавшийся, он с ходу принялся рассказывать то, что узнал:

– Я поговорил с Ван Аленом, да-да… – Он затараторил что-то про Ньюпорт, про Наскальную тропу, болтал и болтал. Каролина резко остановилась, не в силах больше слушать его, потому как увидела, что ей отвели место на возвышении, рядом с Альвой. Вообще-то, это было неудивительно. Ее всегда сажали рядом с хозяйкой дома. Но в этот раз ситуация была иной. Она понимала, что ее используют как уникальный предмет реквизита, выставляют напоказ, будто ценное завоевание, и с этим ничего поделать она не могла. Толпа расступалась, пропуская ее.

Уорд сел по другую руку от Каролины, продолжая рассказывать ей о том, как Альва спасла Эмили на Наскальной тропе.

– Что? – Каролина взглянула на него.

– Да-да. Эмили поскользнулась и упала. Альве случилось проходить мимо, и она спасла ей жизнь…

Гомон вокруг неожиданно стих, превратился в приглушенный тусклый фоновый шум. Каролина тщетно силилась усвоить то, что говорил ей Уорд. Эмили была на Наскальной тропе? С Альвой Вандербильт? Одна мысль порождала другую. Ей смутно припомнился тот день в Ньюпорте, когда Эмили вернулась домой, хромая, с ссадинами и синяками на лице. Ее привела Альва. В память почему-то врезался ее купальный костюм в черно-серую полоску. Значит, это правда. Альва действительно спасла Эмили. Каролина поднесла одну руку ко рту, вторую, растопырив пальцы, приложила к груди. Она ощущала под ладонью бешеное биение сердца.

Уорд продолжать что-то ей шептать, но Каролина ушла в себя. Пыталась совместить свое негодование, свой гнев на Альву с внезапно вспыхнувшим чувством благодарности к ней за спасение Эмили.

Под гром аплодисментов в столовую вошли Альва и ее муж в костюме герцога де Гиза. Они направились к столу, установленному на возвышении. Теперь все смотрели на них. Каролина все еще осмысливала известие, которое сообщил ей Уорд. Она была удивлена, даже восхищена тем, что Альва не использовала в своих интересах происшествие с Эмили. Возможно, даже Альва Вандербильт понимала, что неприлично трубить о своих подвигах. Не исключено, что она была более порядочным человеком, нежели думала о ней Каролина. Конечно, больше ей Альва от этого нравиться не стала, но в Каролине всколыхнулось чувство глубокой признательности.

Альва с мужем поклонились гостям и заняли свои места. Лакеи начали разносить первое блюдо. Каролина, сидя в непосредственной близи от Альвы, улавливала аромат ее духов, видела исключительную огранку и чистоту ее бриллиантов. Рано или поздно им придется заметить друг друга. Их взгляды встретились, и Каролина поняла, что она обязана обратиться к ней первой.

Будь это кто-то другой, Каролина извинилась бы за свои поступки в отношении Альвы, ибо она никогда не боялась признавать свою неправоту. Каролина уже проглотила свою гордость, придя на бал, и теперь, глядя в голубые глаза Альвы, не могла заставить себя попросить у нее прощения.

– Спасибо, – только и вымолвила она. И, давая понять, что благодарит Альву не за приглашение на бал, добавила: – Спасибо за то, что спасли Эмили. Я не знала. – С этими словами она принялась есть черепаховый суп.

Глава 32

Альва

В первую минуту Альва не поняла, за что благодарит ее Каролина. Но потом сообразила. Кто-то – должно быть, Джеймс Ван Ален; кроме него, еще только Вилли был в курсе, – сообщил ей про случай на Наскальной тропе.

– Рада была помочь, – ответила Альва. Но, возможно, Каролина ее уже и не слышала; она пристально смотрела в тарелку с супом.

И на том разговор был окончен. Больше они не сказали друг другу ни слова.

За ужином Альва постоянно обводила взглядом комнату, сама поражаясь тому, что гимнастический зал ее детей удалось преобразовать в столь элегантную столовую. Меню ужина состояло из девяти блюд, которые приготовил сам шеф-повар «Дельмоникос», – такого своим гостям не предлагала еще ни одна устроительница приемов. Альва невольно вспоминала ту пору, когда она боялась, что вовсе останется без ужина или ее семья окажется на улице. Она пережила унизительное падение, но – подумать только! – поднялась, выпрямилась во весь рост. Об этой ночи она грезила, мечтала о ней так сильно, как некогда жаждала положить в рот хоть кусочек чего-нибудь съедобного. Это мгновение она хотела отметить особым клеймом в своей копилке воспоминаний, чтобы оно не забывалось. Это же триумф! Она дает бал в своем роскошном особняке, рядом с ней восседает сама миссис Астор. Жаль, что Джулия не приехала, посетовала про себя Альва, но ее сестра даже не удосужилась ответить на ее приглашение. Судя по последним новостям, Джулия перебралась в Бруклин и посвятила себя суфражистскому движению. Альва нашла глазами Дженни и Армиду, надеясь, что хотя бы они понимают значимость этого бала. Что бы Джулия ни думала про ее дом, Альва знала: мама гордилась бы ею. Именно о такой жизни она мечтала для своих дочерей – для всех без исключения, не только для Альвы.

Нельзя было отрицать, что Альва добилась того, к чему стремилась, добилась того, что не сумела сделать даже Элис Вандербильт. Она пробила для клана Вандербильтов дорогу в высший эшелон светского общества. Она победила и теперь ждала, когда в ней забурлит эйфория, во всем теле появится радостная легкость, как от глотка шампанского, ударившего в голову. Ждала, ждала. Почему же она ничего такого не чувствует? Как ни странно, ликовать ей не хотелось. Она наблюдала за празднеством – все пировали, танцевали; ее муж весело хохотал с Герцогиней, – но не испытывала удовлетворения от своего триумфа.

Должно быть, из-за гибели Джеремайи, рассудила Альва. Некоторое время назад ей показалось, будто она увидела его. Могла бы поклясться, что он был одним из королей Лиров. Просто трудно было смириться с тем, что она с ним больше никогда не встретится, что она навсегда лишена возможности попрощаться с ним. Альва почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и усилием воли поборола их.

Из раздумий ее вывела Мэйми Фиш. На бал она явилась в образе Елизаветы I – в золотистом платье с серебряной юбкой на каркасе и таким же гофрированным воротником, из-за которого она не могла поворачивать голову.

– Я искренне надеюсь, что этот бал вас с Вилли не разорил, – сказала она Альве со свойственным ей ехидством и громко рассмеялась, привлекая к себе внимание окружающих.

– Ой, Мэйми, иди веселись, – отвечала Альва, даже не улыбнувшись. – Я серьезно… – Она махнула в сторону бального зала. – Иди.

Но Мэйми, ничуть не сконфузившись, и не подумала двинуться с места.

Вскоре к ним подошла Кошечка, держа в руке один из своих многочисленных хвостов.

– Я рада, что тебе удалось снять голубя со своего кота, – съязвила Мэйми, снова залившись пронзительным смехом.

Кошечка потрогала свой головной убор, словно проверяла, на месте ли чучело кота.

– Альва, расскажи нам, пожалуйста, про новый оперный театр. Открытие состоится в октябре, как намечалось? Уже известно, кто будет выступать? Ты довольна, как устроены места…?

Альва все еще отвечала на вопросы, когда возле нее появился Оливер Бельмон в желто-красных облегающих рейтузах и черном бархатном плаще.

– Миссис Вандербильт, окажите мне честь. Позвольте пригласить вас на следующий танец? – Наклонившись, он шепнул ей: – Я вижу, что вас нужно спасать.

Он не ошибся.

– Предупреждаю, – сказал он, ведя ее в бальный зал, – танцую я весьма недурно.

Оливер Бельмон не преувеличивал: он действительно танцевал гораздо лучше, чем можно было бы ожидать. Если его и смущало, что он заметно ниже партнерши, виду не показывал.

– Сегодня вы одержали грандиозную победу, – произнес Оливер. – Чем же в таком случае вы расстроены? Фуа-гра не понравилось?

– Я вас не совсем понимаю.

– Вы почти не улыбаетесь.

– Устала.

Он кивнул, хотя ее объяснение его не убедило.

– Итак, что же дальше?

– Дальше? – рассмеялась Альва. – По-вашему, этого недостаточно?

– Не-а, – улыбнулся Оливер, кружа ее в танце. – Во всяком случае, для такого человека, как вы.

– Для такого человека, как я? И что это значит?

– Ничего. Совсем ничего.

– Нет уж, выкладывайте, раз начали.

– Ну хорошо, – вздохнул он. – Так и быть. Вы, миссис Вандербильт, немного напоминаете мне меня самого: никогда не успокаиваетесь на достигнутом.

Они танцевали лицом к лицу, и он пристально смотрел на нее. Прежде Альва не замечала, какие чудесные у него глаза. Не задумывалась о том, сколь непринужденно она чувствует себя в его обществе. Но теперь, осознав это, сразу почувствовала себя неловко.

Она устремила взгляд мимо него и увидела, что Вилли Кей вальсирует с Герцогиней – самой прекрасной из всех принцесс де Круи, по мнению Альвы. Герцогиня улыбалась, рассмеялась над чем-то, что сказал Вилли. Альве было приятно, что ее подруга не скучает. Она была признательна мужу за то, что он ее опекает, тем более что виконт не смог присутствовать на балу.

Танец закончился, и Альва поблагодарила Оливера, хотя с удовольствием станцевала бы с ним еще один танец.

Едва она вернулась к своим обязанностям хозяйки бала, к ней подошел Уорд Макаллистер. Он доложил, что миссис Астор уехала рано, в половине четвертого.

– И да будет вам известно, пресса уехала следом за ней, да-да…

Слушая его разглагольствования, Альва представляла, как репортеры усаживаются за свои столы и пишут статьи, которые уже завтра появятся в разделах светской хроники всех газет. Она смотрела по сторонам, наблюдая за гостями. Оливер Бельмон танцевал с Кошечкой. Фонарик Элис Вандербильт перестал вспыхивать, и Корнелиус пытался его починить. Мэйми и Тесси Ульрикс выясняли, кто первой решил примерить на себя образ Елизаветы I. Уорд все еще говорил что-то про миссис Астор, когда Альва, извинившись, поспешила увести Герцогиню от Вилли. Среди гостей, коих собралось в ее дворце не менее полутора тысяч человек, она чувствовала себя одиноко и хотела ненадолго уединиться с подругой.

Веселье продолжалось. Альва валилась с ног от усталости и, честно говоря, уже жаждала покоя. Голове было жарко в тяжелом парике, платье на талии впивалось в тело. Вилли проводил экскурсии по дому, словно это было его творение. Всюду, куда ни кинь взгляд, Альва видела обрывки и клочки маскарадных костюмов: затоптанная маска в коридоре; плюмаж, оторвавшийся от чьей-то шляпы; мужские перчатки; белый напудренный парик, который, как оказалось, принадлежал Вилли. Близился рассвет. Скоро прислуга начнет готовить утренний шведский стол, и затем бал – венец долгого планирования и массы затраченных усилий – будет завершен. Дело сделано.

* * *

Спустя несколько часов последние из ее гостей покинули особняк. Незадолго до рассвета один из лакеев проводил Вилли до спальни, где тот сразу провалился в сон. Всходило солнце. Непривычную тишину Petit Chateau лишь изредка нарушала возня слуг, наводивших порядок в доме. Альва была изнурена, но знала, что заснуть не сможет. Она вспоминала свой прием, с самого начала, заново переживая минуту за минутой, пересматривая свою личную оценку бала. Отметала те моменты, которые ее разочаровали или казались невыразительными. Не принимала в расчет детали, делавшие картину менее зрелищной, менее совершенной, пока в памяти не выкристаллизовался беспрецедентный успех, каковым, она надеялась, и стал ее бал в восприятии гостей. Но, разумеется, последнее слово оставалось за прессой.

В восемь часов утра Вилли и дети крепко спали, но у самой Альвы сна не было ни в одном глазу. Все ее существо клокотало от нервного возбуждения. В конце концов тишина и бездеятельность ей стали невыносимы. Она надела пальто, взяла сумочку и вышла из дома.

Красная дорожка, безукоризненно чистая еще накануне вечером, теперь была истоптана тысячами ног. Утренний холодный воздух бодрил. Город уже проснулся, оживал, набирая свой повседневный темп: гувернантки вели детей в школу; бизнесмены в котелках, с портфелями и тростями, спешили по делам; по Пятой авеню сновали туда-сюда конные экипажи.

На углу улицы Альва увидела торговца прессой, возле которого лежала кипа газет, перетянутая старой лохматой веревкой. У нее участился пульс. Так же, наверное, волновалась бы актриса или оперная певица, ожидая откликов на свое выступление в премьерном спектакле. В тех газетах решалась ее судьба. Альва купила по номеру каждого издания и, все еще в венецианском костюме, парике и жемчугах, села на ближайшую скамейку и принялась листать газеты, пока не наткнулась на ту единственную статью, которая имела для нее значение.

И в этой статье цитировались слова ее самого строгого критика, крайне редко общавшегося с журналистами. «Мы не вправе исключать тех, кто выдвинулся вперед, способствуя развитию нашей великой страны, при условии, что они не вульгарны внешне и по манере речи, – сказала миссис Уильям Б. Астор, покидая Petit Chateau, и затем добавила: – Настало время Вандербильтов».

Глава 33

Альва

Через несколько месяцев после своего костюмированного бала Альва узнала, что снова беременна. По утрам ее мучила тошнота, но она не могла допустить, чтобы ее «интересное положение» мешало ей укреплять позиции в обществе. Petit Chateau, как она и надеялась, исполнил свою роль. Теперь ее приглашали на званые ужины, балы и все другие мероприятия, на которые прежде вход ей был заказан. Грандиозный бал-маскарад и присутствие на нем миссис Астор мгновенно вознесли ее на верхнюю строчку во всех списках гостей.

Но миссис Астор по-прежнему оставалась к ней, в лучшем случае, равнодушна. Несмотря на свое заявление прессе, гранд-дама сама пока еще не прислала Альве приглашения даже на чаепитие, не говоря уже про такие элитные собрания, как званые ужины и балы. Альву это приводило в ярость, хоть она и понимала, что рано или поздно миссис Астор снизойдет до нее. Это лишь дело времени. Каждое утро Альве доставляли все больше визитных карточек, график ее визитов был расписан на несколько недель, даже месяцев.

Не одну Альву полюбило общество; от ее успеха выиграли все Вандербильты. Особенно Вилли. Разумеется, она не стала напоминать ему свои слова: «Я же говорила», когда внезапно перед ним распахнулись двери всех светских мужских клубов, включая «Никербокер», «Юнион-клуб» и «Нью-йоркский яхт-клуб».

Теперь, когда Petit Chateau был построен и сооружение нового оперного театра тоже шло к завершению, Альве не терпелось взяться за очередной проект. Она хотела возвести новый коттедж в Ньюпорте, но Вилли не одобрял ее идею, мотивируя тем, что они ожидают пополнение в семье. Он указывал, что обычно строительство занимает все ее внимание, лишает его жены, а детей – матери. И даже Альва не посмела отрицать, что в этом он был абсолютно прав. Она могла подолгу корпеть над чертежами, теряя счет времени, забывая, что в столовой дети ждут, когда она соизволит разделить с ними обеденную трапезу. А бывало, она замирала с книгой в руке, стоя у стола, а они терпеливо ждали, когда мама начнет им читать. Вилли спрашивал, идет ли она спать, и она отвечала: «Через пять минут», а потом поражалась, когда через час-два он снова появлялся подле нее, в банном халате, с торчащим хохолком на голове, – это означало, что он, должно быть, уже успел вздремнуть.

И, поскольку никакой новый проект пока ее не отвлекал, она со всей одержимостью посвятила себя организации открытия нового оперного театра – Метрополитен.

– Торжественное открытие дебютного сезона непременно должно состояться в тот же вечер, когда Музыкальная академия открывает свой очередной театральный сезон, – предложила Альва, обращаясь к Билли и другим члена совета директоров.

Мужчины в изумлении уставились на нее. Кто-то – она не разобрала – резко втянул в себя воздух. Альва упорно отводила глаза от Вилли, догадываясь, что позже он не преминет ее отчитать.

– Ха, как же мне самому это в голову не пришло?! – воскликнул Билли, пока она раздумывала о том, как бы смягчить свою просьбу.

– Но в тот же вечер? – выразил сомнение Вилли. – Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Глупости, – возразил ему Дж. П. Морган. – Блестящая идея.

– Академия не конкурент нашему театру, – сказал Корнелиус. – Всем до смерти хочется посмотреть, что здесь, да как. В день открытия своего сезона старая сцена будет пустовать.

– А «старые деньги» лопнут от злости, – добавил мистер Гульд.

– А где мы возьмем артистов? – не унимался Вилли.

Альва бросила на мужа испепеляющий взгляд. Вот зачем, скажите на милость, он спорит, если все остальные оценивают ее предложение благосклонно? Что им движет? Обида? Или он видит в ней угрозу? Альва хотела, чтобы муж гордился ею. Что сталось с тем восторженным юношей, который ее боготворил, когда она выходила за него замуж?

– Как вы не понимаете, – доказывал Вилли, – в том, что касается артистов, нам достанется вторая скрипка. Я слышал, Академия уже ангажировала Кристину Нильсон, и она выступит в их первом спектакле нового сезона.

– Об артистах не беспокойся, – сказала Альва. – Это я беру на себя.

* * *

В понедельник вечером 22 октября, когда все приверженцы традиционной аристократии Нью-Йорка отправились в Музыкальную академию, Альва в своем экипаже прибыла к новому оперному театру Метрополитен. Ее роскошный синий наряд был расшит золотом и серебром, атласную юбку украшала гофрированная баска. Платье она заказала специально по случаю открытия новой оперы у мадам Бюзене в Париже, а местная портниха распустила на талии швы, немного переделав модель под ее живот. Альва прошествовала под руку с Вилли, улыбаясь репортерам, которые выстроились по обеим сторонам Бродвея между Тридцать девятой и Сороковой улицами. Она невольно задалась вопросом, освещает ли кто-нибудь из журналистов прибытие зрителей в Академию.

Они вошли в театр. Альва встала в стороне, наблюдая за тем, как все восхищаются фойе. Оно было настолько просторным, что здесь на первом этаже можно было бы уместить всех зрителей Музыкальной академии. Свет массивной хрустальной люстры делал более выразительными изящный резной орнамент и золоченые лепные украшения, которые невозможно было не заметить. Пол устилал роскошный алый ковер, по которому приятно было ступать. Хоть ей и приходилось спорить с архитектором из-за каждой детали, со всей справедливостью можно было сказать, что оперный театр Метрополитен – ее детище. И это знали все.

Она смотрела, как публика входит в зал и радостно восклицает, видя не один, не два, а целых три яруса лож, которые предназначались для элиты общества. И в числе тех счастливчиков, которые их заняли, в кои-то веки, благодаря Альве, оказались представители ее круга. Мистер Кэди исполнил ее требование, и зрителям, сидевшим в ложах, предстояло убедиться, что они так же хорошо видны всему залу, как и артисты на сцене.

Триумф был близок, и Альва наслаждалась достигнутым успехом. Глядя по сторонам, она увидела, что Кошечка поглаживает сидевшего у нее на коленях мистера Фритци в ошейнике с брильянтами. Офелия радостно помахивала шелковым веером, время от времени локтем пихая мужа, чтобы тот не засыпал. Лидия теребила свою брошь из розовых и коричневых топазов работы ее приятеля Луиса Комфорта Тиффани, как сообщила она Альве. Счастливая Пенелопа, в восторге от того, что ей выделили ложу, с безразличием относилась к тому, что ее муж в бинокль пялится на другую женщину, сидевшую напротив. Все эти дамы в горделивых позах восседали в плюшевых креслах – плечи отведены назад, головы высоко подняты. Здесь их никто не считал людьми второго сорта; они находились там, где всегда мечтали быть. Альва улыбнулась, услышав, как кто-то говорит:

– Альва словно выдернула ковер из-под никербокеров и расстелила его перед нами.

Она снова устремила взгляд на сцену, где Кристина Нильсон исполняла роль Маргариты в спектакле «Фауст». Когда Альва предложила певице гонорар вдвое больше того, что готова была заплатить ей Академия, оперная дива согласилась не раздумывая.

В антракте Альве и Вилли компанию составил Оливер Бельмон, в этот вечер сопровождавший мисс Луизу Болдуин – потрясающе очаровательную дебютантку с волосами медового оттенка. Сейчас в популярности с ней могла сравниться разве что Кэрри Астор. Альва подумала, что Оливер и Луиза великолепно смотрятся вместе и что сегодня вечером Оливер, в шелковом цилиндре и белом шейном платке, особенно привлекателен. За последний год его лицо утратило детскую пухлость, черты обрели резкость, обозначился волевой подбородок. А глаза у него и впрямь были чудесные. Чудесные и печальные. Альве вспомнилось, как они танцевали на ее балу и он сказал ей, что она напоминает ему его самого, никогда не успокаивается на достигнутом. Сейчас и она заметила в нем свойственную ей самой неугомонность. Интересно, скоро ли он променяет мисс Болдуин на очередную светскую красавицу.

– Вы сегодня совершенно бесподобны, миссис Вандербильт. – Оливер поклонился, целуя руку Альвы, как обычно, но в этот раз от его прикосновения она неожиданно ощутила покалывание во всем теле, словно между ними пробежала искра.

– Ба, мистер Бельмон, вот уж никак не ожидала встретить вас здесь сегодня, – сказала Альва. – Я была абсолютно уверена, что вы сейчас в Академии со своим папочкой. – Улыбаясь, она склонила набок голову и захлопала ресницами, не сразу осознав, что кокетничает с ним.

– Примите мои самые сердечные поздравления по случаю открытия театра, – обратился Оливер к Вилли. Сдержанно поклонившись ему, он снова повернулся к Альве. – Не волнуйтесь, миссис Вандербильт. Я непременно передам отцу, что у его театра появился достойный конкурент.

Оливер и Луиза Болдуин откланялись и смешались с толпой в фойе, а Альва, глядя им вслед, пыталась представить реакцию отца Оливера, когда тот узнает, что его сын посетил ее премьеру. Ее премьера. Именно так она воспринимала открытие нового театра. И нет-нет, да подумывала, не из-за нее ли Оливер отдал предпочтение спектаклю в Метрополитен.

Только они с Вилли хотели вернуться на свои места, Альва заметила, что чета Стайвезант Фиш пытается украдкой покинуть театр перед четвертым актом.

– Куда же это вы собрались? – спросила Альва Мэйми полушутливым тоном.

Стайвезант покраснел, а Мэйми, издав пронзительный смешок, взмахнула носовым платком.

– Ты же знаешь, я не выношу оперу. С трудом высидела три акта «Фауста».

Альва улыбнулась шире. Три акта «Фауста». Смешно. Ни для кого не было секретом, что Мэйми, при всей ее нелюбви к опере, как она утверждала, спектакли по понедельникам посещала столь же ревностно, как воскресные службы в церкви. Альва точно знала, куда направляются мистер и миссис Фиш. Другие, она видела, включая Кошечку, Тесси и леди Пэджит, тоже планировали ходить попеременно в оба театра. Все стремились подстраховаться: вдруг Музыкальная академия затмит новый оперный театр. Каждый хотел оказаться в нужном месте в нужное время.

– Если поторопитесь, как раз успеете на четвертый акт, – сказала она Мэйми. – Да, и, пожалуйста, передай от меня поклон миссис Астор.

Глава 34

Светская хроника

В другой стороне города те из нас, кто переметнулся в лагерь противника, теперь, явившись в Музыкальную академию, пробираются к своим местам в партере. В дорогих туалетах сложной конструкции, мы протискиваемся по узким проходам к своим откидным креслам со скрипучими петлями и изношенными пружинами, которые помнят очертания наших тел.

Мы видим миссис Астор в ее ложе. Рядом с ней, разумеется, Уорд Макаллистер. На миссис Астор зеленое бархатное платье с корсажем, расшитым бриллиантами. Те, кто наблюдал, как она входила в театр, говорят, что ее шлейф украшен бусинами из 14-каратного золота. Даже из партера мы видим на ней три бриллиантовых ожерелья и бриллиантовую брошь в виде лиры. А если кто вдруг не заметил этих украшений, бриллианты на ее парике уж обязательно привлекут внимание. Каждый раз, когда она меняет позу в кресле, ее усыпанный драгоценностями туалет сверкает и переливается в свете театральных ламп, приковывая к себе взоры, так что все вокруг меркнет на его фоне.

В антракте миссис Астор и Уорд Макаллистер остаются на своих местах, а перед ложей гранд-дамы выстраивается очередь из желающих засвидетельствовать ей свое почтение. Сегодня очередь короче, чем обычно. Но, думаем, и Уорд Макаллистер, и сама миссис Астор отказываются это признать, а также стараются не замечать пустующие места в театре. Должно быть, неприятно сознавать, что столь большое количество приверженцев их любимой Академии отдали предпочтение новому оперному театру. Вероятно, обоих переполняет сентиментальная грусть, ведь было время, когда ни перед кем не стоял вопрос, где следует провести вечер понедельника. Но обстоятельства изменились. Благодаря Альве Вандербильт.

Многие годы мы слушали, как Альва распинается о новом оперном театре. Она позаботилась о том, чтобы все знали: идея его возведения принадлежала ей. И не скромничала по поводу своих побед: в лицах рассказывала, как спорила со свекром и другими акционерами. В свое время мы насмехались над ней, но теперь, сознавая, что своим появлением новый театр обязан ей, что это она была движущей силой, что на нее была возложена огромная ответственность, мы умолкаем. И даже завидуем. Но в то же время преисполняемся надежды. Переводим дыхание и – хорошо это или плохо – переоцениваем свою жизнь.

Каждая из нас по-своему начинает задумываться, на что мы растрачиваем себя. Пока наши мужья и отцы проводят время на яхтах, в джентльменских клубах или за дверями своих кабинетов, мы убеждаем себя, что у нас тоже полно важных дел. В конце концов, балы и званые обеды с ужинами, на которых подают по девять блюд, сами собой не организуются. Но если б мы не занимались устроением приемов, чем еще можно было бы заполнять день за днем? Изучать философию или древнегреческий язык? Писать романы? Сочинять оперы? Разрабатывать лекарства от оспы и малярии?

Если Альва сумела построить оперный театр, вы только представьте, каких свершений способны достигнуть мы, будь у нас шанс.

Глава 35

Альва

1884 г.

6 июля 1884 года у Альвы с Вилли родился Гарольд Стирлинг. А 15 июля, едва окрепнув после родов, Альва уже принимала в Petit Chateau представителей прессы, которые пришли познакомиться с самым маленьким наследником капиталов Вандербильтов. По крайней мере, такое объяснение она дала Вилли, приглашая в дом журналистов.

Беременность Альва переносила тяжело, последние три месяца – по ее меркам, все равно что три года – по настоянию врачей не вставала с постели. Не имея возможности посещать званые обеды и ужины, чаепития, балы и театр, она чувствовала, что с каждым днем все больше отдаляется от привычной жизни. Альва боялась, что, не показываясь в свете, она утратит завоеванные позиции в обществе. Или что Мэйми и Тесси займут ту нишу, которую она с таким трудом отвоевала для себя. Нужно было напомнить о себе, пока ее окончательно не забыли. С этой целью она и позвала журналистов.

И вот в огромном холле Petit Chateau собрались репортеры «Нью-Йорк таймс», «Уорлд», «Сан», «Ивнинг телеграм», «Таун топикс» и других газет. Несмотря на то, что многие уже бывали здесь, все, открыв рты, обозревали окружающую их пышность. Сама Альва привыкла к своему новому дому и больше не замечала его величия. Напротив, то одно, то другое вызывало у нее недовольство: лепнина в одной из гостиной не соответствовала общему стилю; в кабинете шторы некрасиво висели. Эти маленькие несовершенства в ее восприятии принимали уродливые формы. Полезно было взглянуть на свое творение глазами прессы. А в тот день солнечный свет, лившийся в арочные окна, падал именно так, как надо, словно Альва самолично направляла лучи, чтобы они наиболее выгодно подчеркивали изысканность интерьера.

Она стояла у подножия парадной лестницы с маленьким Гарольдом на руках. Милый младенец с красным личиком, он был обернут в тонкое кашемировое одеяльце. По левую руку от матери стояла семилетняя Консуэло, по правую – Малыш Вилли. Репортеры засыпали Альву вопросами: Как ваше самочувствие? В честь кого нарекли Гарольда? Как Консуэло и Малыш Вилли относятся к тому, что у них появился братик?

Гарольд беспокойно закопошился, засучил ручками и ножками в одеяльце, потом заплакал. Его младенческие крики становились пронзительнее. Вилли завертелся на месте, Консуэло заткнула уши. В конце концов Альва передала новорожденного няне и отпустила старших детей. Теперь она осталась одна с журналистами, чего, собственно, она и добивалась. Однако по мере того, как в вопросах акцент смещался с новорожденного на вопросы светской жизни, в душе и сознании Альвы тоже произошел некий сдвиг.

Она и сама не понимала, что изменилось. Ее спрашивали, планирует ли она вернуться в Ньюпорт на оставшуюся часть сезона, намерена ли принять участие в увеселительной поездке, организуемой Ливингстонами, и посетить ежегодный пикник, устраиваемый миссис Астор, а Альва, отвечая, чувствовала, как ее охватывает усталость. Свет, которым она восхищалась еще несколько минут назад, теперь слепил, резал глаза. Она слышала свои ответы, но казалось, что слова исходят откуда-то вне ее.

Она осознала, что больше не жаждет находиться на виду. Внезапно все, от чего она была спрятана во время беременности, все, по чему, как ей думалось, она скучала, вновь хлынуло на нее. Она знала, что никогда не получит приглашения на пикник миссис Астор, но в тот момент, как ни странно, ей было все равно. В общем-то, она была этому даже рада. Альва начала понимать, что она очень утомлена. На время отгородившись от общества, она еще не совсем была готова вернуться в него.

Альва поблагодарила журналистов, они ушли, и она осталась одна. Ее окутало безмолвие. Обволокла пустота. И она была этому рада. Та самая бездеятельность, что едва не свела ее с ума, теперь дарила чувство защищенности, безопасности. Теперь она, хоть убей, не могла взять в толк, чего ей не хватало все те месяцы.

* * *

Рельсовый путь по Третьей авеню недавно протянули аж до Бронкса, но Альва не любила трамваи, предпочитая передвигаться по городу в собственном экипаже. Господи, до чего же знойный душный день! Слабый ветерок не разгонял жару. В Ньюпорт Альва все-таки решила не возвращаться – отчасти из-за Гарольда, но главным образом потому, что еще не готова была выйти в свет. Сочла, что лучше под его яркие лучи выходить постепенно. Ей пришлось остаться в Нью-Йорке, но в дни, подобные этому, она мечтала, чтобы ее обдувал соленый морской бриз.

Сегодня была годовщина смерти ее матери. Та умерла 10 августа, неделю не дожив до своего пятидесятилетия, хотя, изнуренная болезнью, выглядела она гораздо старше. Альва жалела, что не помнит ее более здоровой. Ее мать перед кончиной была похожа на скелет: ввалившиеся глаза, впалые щеки, обвисшая грудь, из которой при каждом затрудненном вздохе вырывались свист и хрипы. Альва тряхнула головой, и, чтобы этот жуткий образ не терзал воображение, попыталась думать о другом. Они с Вилли опять обсуждали строительство нового коттеджа в Ньюпорте. Точнее, говорила об этом она. Он по-прежнему противился, заявляя, что их нынешний коттедж вполне хорош.

Альва со вздохом закрыла глаза, силясь вспомнить, когда она последний раз навещала могилу матери. Тщетно. Как бы она хотела, чтобы мама пожила подольше, познакомилась с Вилли, увидела внуков! Хотя она пилила бы ее из-за осанки Консуэло. Альва так и слышала, как мама говорит: «Не позволяй ей горбиться». Мама заметила бы ей, что мальчики пошли в породу Смитов, хоть свекровь Альвы и утверждала, что Гарольд – копия маленький Вилли. Альва сходства не наблюдала. Правда, Гарольд был спокойный покладистый малыш, спал крепко. В этом отношении он был больше похож на отца.

Экипаж остановился у кладбища, и Альва открыла глаза. Кучер спрыгнул с козел, распахнул массивные железные ворота, сняв запор. Грунтовую дорожку, разветвлявшуюся в разных направлениях, окружали длинные зеленые холмы и склоны – поля надгробных камней.

С букетом в руке Альва выбралась из экипажа и пошла по холму к могиле матери. Спускаясь к большому гранитному памятнику, она увидела коленопреклоненную в молитве сестру – Джулию. Альва не удивилась. Было время – до того, как Альва стала на лето уезжать в Ньюпорт, – все сестры вместе навещали могилу матери в годовщину ее смерти.

Джулия поднялась с колен и обернулась. В тот самый момент, когда Альва подошла, чтобы положить на могилу цветы.

– Я надеялась встретить тебя здесь, – произнесла Альва, стоя плечом к плечу с сестрой.

– Ты только что разминулась с Армидой и Дженни.

Альва кивнула, подумав, что, возможно, Джулия специально задержалась: надеялась, что она все-таки придет. Они не виделись два года. Обе были слишком упрямы, ни та, ни другая не желала первой предложить мир, а случайная встреча позволяла обеим не поступиться гордостью.

С минуту сестры молчали, потом Альва сказала:

– Помнишь, как мама наряжала нас, заставляла надевать перчатки и пить чай на крыльце?

– Я в основном помню, как мама кричала тебе, чтобы ты слезла с дерева, – рассмеялась Джулия. – Альва! Спустись сейчас же, хватит показывать всему свету свои нижние юбки.

– А, ну да. И потом порола меня.

– А на следующий день ты снова принималась за свое.

– Мне нравилось лазать по деревьям.

– Тебе нравилось проверять, как далеко тебе позволят зайти, – со смехом отвечала Джулия.

– Возможно. – Они обе заулыбались. Альва обняла сестру за талию.

– Я очень рада видеть тебя, – сказала она. – Жаль только, что мы встретились здесь.

Джулия кивнула, приникла к Альве.

– Хорошо выглядишь.

– Не-а, – мотнула головой Альва. – Растолстела. Недавно еще одного сына родила.

– Слышала. Дженни с Армидой сообщили. Поздравляю.

– Можешь, зайдешь как-нибудь, познакомишься с ним? Как-никак ты его тетя.

Джулия помолчала, обдумывая ее предложение.

– С удовольствием. С большим удовольствием.

Они снова умолкли. Альва подозревала, что Джулия, как и она сама, не знает, что еще сказать. Она уже и забыла, как сильно Джулия похожа на мать. Волосы у нее были на тон рыжее, чем у Альвы, а глаза имели более густой синий оттенок.

– Прости за то, что наговорила тебе в тот день, когда ты показывала нам дом, – произнесла Джулия, глядя прямо перед собой. – Я слышала, особняк очень красивый. И про бал твой читала… – Ее голос постепенно затих, но потом она добавила: – Мне правда жаль, что все так вышло. Прости.

– Ну, а ты как? – спросила Альва, меняя тему разговора, чтобы самой не пришлось извиняться.

– Пишу понемногу, – ответила Джулия.

– Пишешь? Ух ты.

– Да так, короткие заметки, – пожала плечами Джулия. – Для одного женского журнала.

– Молодец.

И между ними снова возникло неловкое молчание. Альва отметила, что рукава на платье Джулии обтрепались, туфли сильно износились, от одного из вышитых цветов на них остался один лепесток.

– Сейчас у меня при себе немного, – сказала Альва, – но…

– Что? – Джулия все так же смотрела прямо перед собой.

– Ты бы приехала к нам завтра. Детей повидаешь, с маленьким Гарольдом познакомишься. А я попрошу у Вилли денег.

– Денег?

– Сколько тебе нужно. Мне не трудно. Вилли, я знаю, с радостью тебе поможет. – Ей на мгновение вспомнился Джеремайя. Ему бы Вилли не дал ни цента, но Джулия – другое дело. Вилли она всегда нравилась. Джулия была ответственным человеком, проматывать деньги не стала бы…

Джулия молчала, но Альва почувствовала, как ее сестра напряглась всем телом.

– В чем дело? Что не так?

Джулия повернулась, посмотрела ей в лицо.

– Несколько минут мне казалось, что ко мне вернулась моя сестра. Все было хорошо, пока ты не завела разговор о деньгах. Без этого никак нельзя было, да?

– Джулия…

– Ты всегда стыдилась бедности. Я никогда этого не понимала. Мы оставались теми же людьми, просто у нас стало меньше денег. И мы ведь обеднели не потому, что мы плохие или чем-то это заслужили. Нам просто не повезло. Такое могло бы произойти с кем угодно. Я думала, что ты хоть какой-то урок из этого извлекла.

– А я извлекла. Поняла, что бедной быть не хочу.

– Ничего ты не поняла.

– Джулия, прекрати. Я просто пытаюсь помочь…

– Мне не нужна твоя помощь. Я тебя о помощи не просила. И в твоей благотворительности не нуждаюсь. Мне не нужны твои деньги. Я не в восторге ни от твоего особняка, ни от твоих нарядов, ни от всего твоего богатства, так что не трудись щеголять ими передо мной. – Джулия повернулась и зашагала прочь.

– Джулия… давай я хотя бы тебя подвезу.

– Спасибо, обойдусь. Поездом доберусь.

Альва смотрела вслед сестре, и только гордость удержала ее от того, чтобы броситься за Джулией вдогонку. Неужели Джулия и впрямь думает, будто Альва забыла, что такое голод, нищета? Не выйди она замуж за Вилли, сейчас была бы в том же положении, что и Джулия. Но она выбрала себе в мужья богатого человека и богатство Вилли использовала, чтобы повысить свой статус. Но ради чего она старалась?

Было время, она хотела одного – занять место миссис Астор. Теперь Альва сама себе удивлялась. Зачем затеяла эту глупую игру? Благодаря Джулии она осознала, что разучилась общаться с людьми просто как Альва. Она всегда полагалась на деньги, стараясь произвести впечатление на окружающих. И это чудовищно изматывало. Чтобы просто нанести кому-то светский визит, даже Кошечке или леди Пэджит, – а их она считала настоящими подругами, – приходилось подбирать подходящее платье и соответствующие драгоценности. А сколько денег она угрохала на свадебный подарок Эмили, на подарки ко дню рождения каждого из своих детей! Не меньше она потратила и на детей Тесси, устраивала изысканные вечерние приемы в честь Офелии и даже Мэйми – а ее она не любила, – и еще многих других, всех сразу и не упомнишь. Когда Консуэло стала виконтессой Мандевиль, Альва испугалась, что Герцогиня сочтет ее недостойной своей дружбы. Собственно говоря, она и свой грандиозный бал-маскарад организовала в том числе и с той целью, чтобы проявить себя в глазах своей самой давней, самой близкой подруги. Она даже пыталась подкупить прессу. И хотя она никогда не сомневалась в своей искренней привязанности к Джеремайе, сейчас жалела, что не попыталась докопаться до сути его проблем, а просто стремилась решить их с помощью денег. Альва швырялась деньгами, потому как не верила, что сама она как личность может предложить нечто ценное. Да, именно так.

Альва повернулась к надгробиям, сквозь слезы глядя на имена матери и отца, высеченные на могильном камне. Растерянная, она опустилась на колени и стала молиться, чтобы мама помогла ей советом, наставила на путь истинный, подсказала, как снова обрести себя. А еще она просила Господа, чтобы мама, невзирая ни на что, по-прежнему гордилась ею, а отец наконец-то понял, что дочь ничем не хуже сына.

Глава 36

Каролина

– Но почему? – спросила Кэрри, подбоченившись. Она пришла к отцу в библиотеку и потребовала у родителей объяснения. – Назовите хотя бы одну причину.

Каролина подняла глаза от рукоделия. На лбу дочери между бровями пролегла глубокая вертикальная складка. Уильям кхекнул, но не произнес ни слова. Орм Маршалл Уилсон только что попросил у него руки Кэрри. Уильям ему отказал и велел, чтобы молодого человека выпроводили из его дома.

Орм был симпатичный, образованный, воспитанный парень, но его семья разбогатела на строительстве железных дорог, что в глазах никербокеров считалось большим недостатком. К тому же его отец зарекомендовал себя мошенником: во время Гражданской войны он выручил немалые средства, продавая армии шерстяные одеяла, которые оказались хлопчатобумажными. Помимо всего прочего, Уилсоны дружили с Вандербильтами.

– Но Эмили ведь вы позволили выйти за Джеймса, – указала Кэрри спокойным рассудительным тоном. В ее немигающем взгляде сквозило ожесточение. – И как это понимать?

Каролина посмотрела на мужа. Тот впился пальцами в подлокотники своего мягкого кресла. Детям про дуэль они не рассказывали. Дети не должны знать, решил Уильям, что родители дали согласие на брак Эмили с Джеймсом лишь по одной причине, – чтобы их отец избежал неминуемой смерти. Он не хотел, чтобы дети считали его трусом.

– Это другой случай, – ответила Каролина.

– Чем же это другой случай? – Кэрри сложила на груди руки. Голос она не повышала. Выглядела собранной, полной решимости.

Каролина бросила взгляд на Уильяма. Его пальцы побелели.

– Другой, и все, – ответила Каролина, продолжая вышивать. – Во-первых, Орм Уилсон – охотник за приданым. – Она не выдумывала. Ни для кого не было секретом, что все мужчины из клана Уилсонов приумножали свое состояние, заключая браки с богатыми наследницами, – главным образом, из семейств нуворишей. Их прозвали брачующимися Уилсонами.

– Мама права, – произнес Уильям. Встав с кресла, он прошел к буфету и налил себе виски. – Ему нужны только твои деньги.

– Прошу тебя, не оскорбляй мой разум, – сказала Кэрри. – Я знаю, что он любит меня – меня, а не мои деньги. А я люблю его.

Иголка в руке Каролины застыла над пяльцами.

– Мы с папой желаем тебе добра.

– Если вы желаете мне добра, тогда позвольте мне выйти замуж за Орма.

– Выбрось это из головы, – предупредил Уильям. – Его женой тебе не бывать.

– Этот разговор не имеет смысла. – Кэрри повернулась и направилась к двери.

– Сейчас же вернись, юная леди, – приказал Уильям.

Кэрри и не думала повиноваться. Однако у выхода она остановилась и бросила через плечо:

– Мне лучше уйти. Если задержусь еще на минуту, наговорю чего-нибудь такого, о чем мы все потом будем жалеть. – Распахнув стеклянные двери, она вышла в холл и неторопливо, с достоинством стала подниматься по лестнице. Она полностью владела собой, пока они не услышали, как с грохотом закрылась дверь ее комнаты.

Каролина посмотрела на Уильяма, наливавшего себе очередную порцию виски.

– Пойду вразумлю ее, – произнесла она.

Подойдя к комнате дочери, Каролина поправила портреты, немного покосившиеся, когда Кэрри хлопнула дверью. Она пыталась урезонить дочь, убедить ее впустить мать.

– Мама, уйди. Оставь меня в покое, прошу тебя.

– Кэрри. – Каролина опять постучала. – Сейчас же открой. Мне нужно с тобой поговорить. – Она уже готова была сдаться, но тут услышала легкие шаги босых ног и следом – лязг отодвигаемой щеколды. Слава богу.

Каролина переступила через туфли дочери, валявшиеся на полу посреди комнаты вместе со скомканными чулками лавандового цвета. Платье Кэрри небрежно бросила на кресло у открытого окна. Кэрри была раздета до нижнего белья, заплетенные в косы светло-каштановые волосы падали ей на спину, достигая пояса. Если б не опухшие глаза, красный нос и румянец на щеках, Каролина не догадалась бы, что она плакала. Они стояли лицом к лицу. Глаза у Кэрри были сухие, взгляд – невозмутимый.

– Я знаю, это трудно понять, но так будет лучше, – сказала Каролина.

– Я сама знаю, что для меня лучше. Я уже не ребенок. И я вам не Хелен с Шарлоттой. Хелен вышла замуж за Рузи в угоду вам. Шарлотта согласилась на брак с Колманом, потому что ты не оставила ей выбора, и с тех пор она несчастна. Ты разбила ей сердце, прогнав Дункана, и понятия не имеешь, как она страдает, живя с Колманом. Прости, мама, но я не отступлюсь. Не могу. Это моя жизнь, и я выйду замуж за Орма.

Самообладание дочери выводило Каролину из себя, но она понимала, что должна оставаться столь же хладнокровной, даже еще больше уравновешенной.

– Если ты так сильно любишь мистера Уилсона, тогда сбеги с ним, – предложила Каролина – само олицетворения спокойствия.

Кэрри посмотрела на мать так, будто ожидала чего-то подобного. Предложение Каролины не застало ее врасплох.

– Мама, это не выход из положения, как ты понимаешь. Никому от этого лучше не станет. Общество не одобряет побеги, а ты, я уверена, вряд ли пожелаешь, чтобы наша семья угодила в скандал. Я – урожденная Астор и поступаться своим именем не желаю. Не допущу, чтобы общество от меня отвернулось. Я намерена выйти замуж за любимого человека и сохранить свое положение в свете. А без родительского благословения и то, и другое невозможно, как тебе хорошо известно.

Каролина опешила. Рассудительность Кэрри ставила ее в тупик. Она умела утихомирить дочерей, когда те злились, устраивали истерики, шалили, но сейчас, столкнувшись с холодным расчетливым противостоянием, она поняла, что Кэрри научилась этому у нее самой. Твердый взгляд, раздражающая логика аргументов, ровный голос – все эти приемы Каролина сама использовала в спорах с Уильямом. И теперь она не знала, как реагировать. Кэрри сидела на кровати и смотрела в стену. Каролина ушла, решив, что позже попытается еще раз поговорить с дочерью.

Настало время ужина, но Кэрри отказалась спуститься в столовую и не съела ни крошки с подноса, на котором Томас принес ей еду в комнату. На следующее утро она не притронулась к завтраку.

– Ты должна что-нибудь поесть, – сказала Каролина.

– Я не голодна.

Прошло три дня, голодовка продолжалась. Кэрри не прикасалась к еде, не выпила ни капли воды. Ей исправно приносили подносы с завтраками, обедами и ужинами, а через несколько часов забирали их нетронутыми. При виде бокалов с водой и чашек с чаем Кэрри попросту отворачивалась.

– В чем дело? – спросила Каролина. – Чего ты добиваешься?

– Я намерена выйти замуж за Орма. И жду от вас с папой благословения. Чего ж тут непонятно?

То есть кто кого переупрямит. Каролина – дочь или Кэрри – мать. Одно Каролина знала точно: преимущество было на стороне дочери. Она задавала тон, а Каролине оставалось только ждать, когда той надоест артачиться.

Еще через два дня Каролина забеспокоилась. Кэрри за все время даже глотка воды не выпила. Она жаловалась на ужасную головную боль, но упорно отказывалась от еды и питья. На шестой день у Кэрри начался жар, и Каролина послала за врачом.

– Организм вашей дочерь сильно обезвожен, – сообщил доктор, выйдя в коридор после того, как он обследовал Кэрри. – Она очень слаба. Артериальное давление крайне низкое, и, если вы сами не заставите ее есть, боюсь, нам придется прибегнуть к принудительному кормлению.

После ухода врача Каролина вернулась в комнату Кэрри.

– Начинай есть. Это уже не шутки.

– Ты благословляешь меня на брак с Ормом?

Каролина оставалась непреклонна.

– Выпей хотя бы воды. Доктор говорит, твой организм сильно обезвожен.

От питья Кэрри тоже отказалась.

Каролина послала за Шарлоттой. Та приехала в тот же день.

– Может быть, ты сумеешь до нее достучаться, – сказала Каролина, поднимаясь по лестнице вслед за Шарлоттой.

– Мама… – Шарлотта остановилась и повернулась к матери, всем своим видом давая понять, чтобы Каролина не вмешивалась, позволила ей поговорить с сестрой наедине.

Каролина вскинула руки в знак согласия, хотя чувствовала себя отвергнутой; ей даже было немного обидно и больно. Шарлотта скрылась в комнате Кэрри, плотно закрыв за собой дверь. Каролина осталась в коридоре одна. Она прошла в свою гардеробную и принялась наводить порядок в выдвижном ящике, где хранила шляпные булавки. С полчаса она перебирала булавки, раскладывая их по длине, но на этом не успокоилась и попробовала рассортировать украшения по стилю, так что золотые броши с изумрудами и сапфирами оказались вперемешку с серебряными. В конце концов решив, что занятие это безнадежное, она снова вышла в коридор. Из-за двери Кэрри доносился шепот дочерей. Каролина вернулась к себе в комнату, разобрала дневную почту. Подождала еще немного.

Через час в дверях появилась Шарлотта. Вид у нее был измученный.

– Ну? – спросила Каролина, кладя на стол ручку. – Как она? Согласилась поесть?

– Бесполезно, мама, – покачала головой Шарлотта. – Мне очень жаль. Я пыталась ее уговорить, но она даже слушать не хочет.

На следующий день снова явился врач. На этот раз вместе с медсестрой.

Втроем они пришли в комнату Кэрри.

– Юная леди, – обратился к ней доктор, – если вы сами не начнете есть, мне придется покормить вас насильно. Процедура эта неприятная. Вы понимаете?

Кэрри, не разжимая рта, замотала головой.

– Что ж, тогда начнем.

– Подождите… – вмешалась Каролина, – дайте мне с ней поговорить. Кэрри, послушай доктора. Ты должна начать питаться. Ты же не хочешь, чтобы тебя кормили насильно.

Но Кэрри лишь смотрела на мать, качая головой.

– Что ж, в таком случае… – врач полез в свой саквояж, – вы не оставляете мне выбора.

Каролина опять попросила врача подождать.

– Она одумается… я знаю. Нельзя ли подождать еще немного? – Она смотрела на инструменты, что он извлекал из саквояжа. – Неужели это настолько необходимо?

Врач обратил взгляд на Каролину.

– Категорически необходимо, если вы не хотите, чтобы ваша дочь умерла.

Умерла! Каролина понимала, что ситуация серьезная, но до сей минуты отказывалась признать, что ее дочь на грани смерти. Нет, еще раз она подобного не переживет. Она не может потерять еще одну дочь.

– Кэрри, ты слышала, что сказал доктор? Ты умрешь… если не начнешь есть, умрешь.

– Вам лучше подождать за дверью, пока мы не закончим, – предложил врач, подходя к кровати Кэрри.

Но Каролина не покинула комнату дочери. Встав в углу, она наблюдала, как доктор с помощью медсестры привязывает ремнями руки Кэрри. Та сопротивлялась, брыкалась, но сил у нее почти не осталось. Врач взял нечто похожее на металлическую скобу пугающего вида.

– Откройте рот. – Но Кэрри лишь плотнее сжала губы. – Не упрямьтесь, Кэрри. – Обессиленная, бороться она больше не могла. Врач заставил ее раздвинуть губы и затем вставил в рот металлическую скобу. Подкручивая винты на обоих концах скобы, он все шире и шире открывал рот девушки.

Каролине было невыносимы видеть, как глаза Кэрри наполняются страхом, а, когда врач вынул из саквояжа зонд, ей хотелось его остановить, но она застыла в беспомощном оцепенении. Врач вставил трубку в горло Кэрри. Она начала давиться, из ее глаз хлынули слезы, изо рта потекла кровь, – вероятно, металлическая скоба повредила слизистую оболочку. Как только началось кормление, глаза Кэрри полезли из орбит. Ее привязанное к кровати тело корчилось, из горла рвался клокот.

– Успокойтесь, – велел врач. – Расслабьтесь, а то пища полезет назад, и нам придется повторить процедуру.

Кэрри была так слаба, так бледна. Бледнее смерти.

На мгновение Каролина мысленно перенеслась в комнату Эмили, вспомнила, как сидела у ее постели и смотрела на побелевшее лицо, на бездыханное тело. Каролина почувствовала, как у нее больно сжалось сердце. Эмили она никак не смогла бы спасти, но Кэрри… Кэрри все это навлекла на себя сама. Или, может, это Каролина ее вынудила?

Конечно, ей не хочется, чтобы Кэрри разменивала свое будущее, но будь она проклята, если позволит еще одной дочери умереть у нее на глазах.

– Прекратите! Хватит! О боже, остановитесь! – Каролина выхватила воронку из руки врача. – Выходи за Орма, – сказала она. Оттолкнув врача в сторону, Каролина прижала к себе к себе хрупкое тело дочери и стала раскачиваться вместе с ней. – Хорошо, выходи за него. Только не смей умирать.

Общество четырехсот

1890–1894 гг.

Глава 37

Светская хроника

1890

Мы стремительно вступаем в новое десятилетие и уже не знаем, где кончается «старая гвардия» и начинаемся мы. Грань между ними и нами стирается, и мы все чаще пересекаемся. Кошечка недавно была гостьей на последнем званом ужине Кэрри Астор Уилсон, где присутствовала и миссис Астор. Кошечка потом нам доложила, что «у нее очень мелкие зубы». Уорд Макаллистер пообещал Лидии первый экземпляр своих мемуаров с собственным автографом. Многие из нас бывают на званых обедах и ужинах, а также на балах, на которых по одну руку от хозяйки восседает миссис Астор, по другую – Альва. Словно теперь у нас две королевы.

Не то чтобы обеих устраивает этот новый порядок вещей. Противостояние между ними продолжается, и каждая борется собственными методами: Альва высказывает оскорбительные замечания в адрес миссис Астор за ее спиной, миссис Астор унижает Альву высокомерным пренебрежением.

Правда, говорят, миссис Астор не столь сдержанна, когда дело касается ее племянника – Уолдорфа. Ходят слухи, что они враждуют. И из-за чего?! Из-за визитной карточки!

Ссора вспыхнула несколько месяцев назад, когда миссис Астор заказала для себя новую визитку, на которой попросила выгравировать всего два слова: Миссис Астор. Уолдорф счел это проявлением неуважения к его матери и супруге, поскольку обе тоже именуют себя «миссис Астор». Если честно, полнейший абсурд! Всем известно, кто такая миссис Астор. Уж никак не Августа. И не Мэри. Это – Каролина Уэбстер Шермерхорн Астор. Она заслужила свой титул. По этому поводу между миссис Астор и ее племянником разразился большой скандал. Мы думали: ну, поскандалили, и все. Куда там!

После смерти отца Уолдорф унаследовал немалое состояние, став одним из трех богатейших людей страны. Он теперь делил пьедестал с Корнелиусом и Вилли Вандербильтами, которым, между прочим, после смерти Билли Вандербильта, скончавшегося пять лет назад, досталась львиная доля от завещанных отцом 232 миллионов долларов.

Но вернемся в настоящее. С помощью обретенного богатства Уолдорф решил утереть нос миссис Астор. Он снес отцовский дом, планируя на его месте возвести – что бы вы думали? – гостиницу. Прямо рядом с особняком миссис Астор. А миссис Астор слыла чрезвычайно закрытым человеком. Сама мысль, что ей придется жить возле гостиницы, должно быть, выбивала ее из колеи.

Глава 38

Каролина

Каролина открыла дверь библиотеки и увидела пылинки, танцующие в полоске солнечного света, что сочился в комнату через неплотно задвинутые шторы. Прислуга каждое утро вылизывала дом снизу доверху, а к полудню на мебели уже лежал свежий налет пыли, лишавший роскошного блеска столы из красного дерева, полы из древесины лиственных пород и двери. Даже при закрытых окнах пыль каким-то образом проникала в дом. А уж про шум и говорить нечего: оглушительный стук молотков, зубил и киянок, скрежет долбежных станков и визг пил сводили с ума. Эта какофония продолжалась по пять-шесть дней в неделю с раннего утра почти до вечера. Нескончаемый гул вибрировал у нее в груди, пульсировал в висках. Порой даже фундамент дома сотрясался, так что хрустальные люстры звенели, а бесценные произведения живописи на стенах дрожали, и их приходилось поправлять.

Шум за окном не стихал, но, когда громыхание укладывалось в некий своеобразный ритм, удавалось почти отрешиться от него, однако потом ритм сбивался, и какофония возобновлялась. Если хаос имел голос, наверно, звучал он именно так. Каролина провела пальцами по краю стола, прочертив дорожку в слое пыли. Фу, какая гадость! А ведь строительство еще только началось. По ее прикидкам, пройдет еще год, а то и два прежде, чем отель Уолдорфа будет сооружен.

Грохот внезапно прекратился, сменившись глухим безмолвием. Стало так тихо, что она даже услышала щебет какой-то птички. Должно быть, у строителей начался обеденный перерыв. Воспользовавшись временным затишьем, Каролина устроилась в новом мягком кресле работы Щасти и углубилась в чтение мемуаров Уорда Макаллистера.[29]

Когда он сообщил Каролине, что намерен последовать совету репортера и написать мемуары, она предупредила его, чтобы он был осторожен в своих высказываниях. Макаллистер пообещал, что не будет называть имен, но ей все равно было неспокойно. Тем не менее ее одолевало любопытство, и в тот день, когда книга вышла в свет, Каролина отправила за ней в книжный магазин своего личного секретаря. Всю минувшую неделю книга простояла на полке, но нынешний день выдался на удивление свободным, и у нее впервые появилась возможность ознакомиться с творением Уорда.

Четырехсотстраничные мемуары начинались с подробнейшего описания его детства и воспитания. Через пять страниц Каролина уже изнывала от скуки. С каждой новой главой проза Уорда все больше походила на самолюбование, так что ей становилось неловко за него. Она морщилась, читая о том, как он путешествовал по Старому Свету, осваивая европейский этикет. Честно говоря, книга была написана так бездарно, что оставалось удивляться, как вообще ее согласились издать. Слава богу, что она не предложила Томасу читать ее вместе вслух. Зачем заставлять страдать их обоих? Но Каролина не имела привычки бросать книги на середине, считала своим долгом дочитывать их до конца, поэтому, несмотря на возобновившийся грохот стройки, продолжала перелистывать страницу за страницей.

Сохраняя отстраненность, она мучила и мучила мемуары, пока не дошла до главы 17: Пиры Позолоченного века. Себя она узнала мгновенно, еще до того, как дочитала до строк, в которых он именовал ее «гранд-дамой». В глаза бросались отдельные фразы: «В этот период выдающейся личностью… чтобы вывести в свет дочерей… Она обладала огромным влиянием… обстоятельства вынудили ее принять на себя роль лидера… Имея огромное состояние, она придумывала и претворяла в жизнь проекты, формировавшие светское общество… Она мгновенно замечала малейшие недостатки освещения, убранства, планировки и незамедлительно подвергала их критике… она давала балы, которые в прошлом…».

В прошлом? Каролина утратила дар речи. Она была оскорблена. Чувствовала себя преданной. Макаллистер обещал не называть имен, но тем не менее недвусмысленно дал понять, кого он имеет в виду, выдал ее тайны. С каждой прочитанной страницей она все больше приходила в ярость.

Дойдя до главы 26 под названием «Новая эра в истории светского общества Нью-Йорка: Расточительство как образ жизни», в которой Макаллистер описывал бал-маскарад Альвы Вандербильт, Каролина уже была вне себя от возмущения. «Здесь мы дошли до периода, открывшего новую страницу в истории светского общества Нью-Йорка». До этого времени достаточно было иметь состояние в один миллион долларов, и тебя уже причисляли к богатым людям. Но… что было, то было. Теперь в Нью-Йорке властвуют новые представления о богатстве: десять, пятьдесят, даже сто миллионов. Под стать этим цифрам потребности и увеселения».

Каролина пришла в столь крайнее возбуждение, что была вынуждена на несколько минут отложить мемуары, дабы успокоиться, прежде чем продолжить чтение о некоем костюмированном бале и его устроительнице, сместившей с трона королеву.

Глава 39

Альва

Вечером накануне тринадцатого дня рождения Консуэло Альва пришла в комнату дочери с большой коробкой, красиво перевязанной розовой атласной лентой. Консуэло крепко спала. Ее темные волосы разметались по подушке. Альва поставила коробку на ее кровать и нежно стала тормошить дочь. Девочка заворочалась, открыла сонные глаза.

– С наступающим днем рождения. – Альва присела на край кровати. Консуэло достигла возраста юной женщины. Альва приготовила для нее особенный подарок и хотела, чтобы дочь открыла его не при всех. Ждать до утра было нельзя. Традицию отмечать канун дня рождения каждого из своих детей Альва переняла у матери. Та обычно ложилась рядом с именинницей в кровать или сажала ее на колени, а, когда они стали старше, она усаживала Альву и сестер за стол и во время чаепития рассказывала, как родилась та или иная из ее дочерей, вне сомнения, какие-то факты приукрашивая, какие-то – опуская. Альва, по ее словам, появилась на свет раньше срока и роды были стремительными. «Тебе не терпелось поскорее начать меня мучить», – шутливо говорила мама.

Консуэло села в постели, спиной утопая в подушках.

– Ну, открывай.

Улыбаясь, Консуэло аккуратно развязала ленту и сняла с коробки обертку.

– Ты уже не ребенок, – сказала Альва, помогая дочери снять крышку с коробки. – Ты теперь юная леди, и это то, что тебе нужно.

Консуэло вытащила из коробки некое хитроумное приспособление в виде металлического стержня с кожаными ремнями.

– Мама? Что это? – недоуменно спросила девочка, посмотрев на мать.

– Это выправит твою осанку. Так, встань, и давай наденем. – Голос у Альвы был взволнованный, словно она предлагала дочери примерить новое платье. – Ну же, поднимайся. – Альва откинула с дочери одеяло. – Нужно убедиться, что тебе это впору.

Консуэло нерешительно спустила ноги с кровати на пол. Альва встала рядом и, велев дочери повернуться, принялась затягивать на ней ремни и выравнивать стержень по линии позвоночника.

– Ой, мама, какой холодный.

– Так, не вертись. Еще немного. – Придерживая стержень, Альва закрепила корсет на бедрах дочери и перекинула ремни через плечи. – Теперь все. Ну как?

– Больно, мама. Впивается.

– Привыкнешь. Это самый верный способ исправить твою осанку. – Она усматривала взаимосвязь между искривленным позвоночником дочери и слабохарактерностью Консуэло, всегда подчинявшейся чужой воле. Альва надеялась, что корсет не только выпрямит ее спину, но также поможет ей обрести твердость духа, уверенность в собственных силах, способность постоять за себя. Нет, Альва не мечтала, чтобы Консуэло обязательно была такой, как она сама в детстве – боже упаси! – но хотела, чтобы дочь хотя бы раз дала ей отпор, сказала матери «нет». Хотя бы раз.

– У юной леди, если она намерена удачно выйти замуж, непременно должна быть красивая осанка, – заявила Альва, все еще проверяя, впору ли дочери корсет.

– Но я не собираюсь выходить замуж.

– Пока – нет. Но задуматься о своем будущем нужно уже сейчас. Ты сделаешь блестящую партию. Главное – выпрямить тебе спину. – Она помогла Консуэло выпростаться из корсета, а потом прилегла вместе с дочерью и, по примеру своей матери, стала рассказывать Консуэло о том, как та появилась на свет.

К тому времени, когда она закончила рассказ, веки у Консуэло уже отяжелели. Альва поцеловала дочь в лоб и погасила свет.

– С днем рождения. Спокойной ночи.

После Альва заглянула к сыновьям и, убедившись, что они спят, спустилась в гостиную. Только она взяла в руки мемуары Уорда Макаллистера, как домой вернулся Вилли Кей, поддерживаемый Оливером Бельмоном. От обоих разило виски. Волосы у Вилли были всклокочены, одежда измята, язык заплетался, так что ни слова нельзя было разобрать, что бы он ни пытался сказать. Альва от омерзения не могла себя заставить даже взглянуть на него.

Лакей повел Вилли в его комнату, а Оливер обратился к Альве:

– Не ругайте его. Это я во всем виноват.

– Не сомневаюсь, – саркастически рассмеялась Альва, складывая на груди руки.

– Я понимаю, вы возмущены. И… – он вскинул руки, – ваш гнев справедлив, но, клянусь, девочка была со мной.

Девочка? С ними была женщина? Эта мысль даже не приходила ей в голову. У Альвы сдавило грудь.

– Клянусь, она была со мной. Вилли за весь вечер и двух слов ей не сказал.

– Вы слишком много оправдываетесь.

– Нет, нет. – Оливер разразился пьяным смехом. – Клянусь, Вилли ни на миг не забывал, что он истинный джентльмен. Это я вел себя как последний нахал.

Альва не сводила с него взгляда. Потрясающее самомнение! Ничуть не сомневается, что сумеет выкрутиться.

– Вы? Нахал, мистер Бельмон? Хотелось бы на это посмотреть.

– Желаете прямо сейчас? – Он многозначительно приподнял брови.

Эта его маленькая дерзость привела ее в смятение. Она извинилась и ушла, надеясь, что он не успел заметить, как ее щеки тронул румянец.

Ночью Альва спала плохо. Ей не давала покоя девочка, которая якобы была с Оливером. В прошлом у Вилли один раз уже была «девочка», – точнее, женщина. Это случилось пять лет назад, сразу после того, как умер Билли и Вилли получил наследство. До Альвы дошли слухи, что Вилли видели в «Шерриз» в компании какой-то женщины. Некой брюнетки примерно того же возраста, что и Альва. Вилли, разумеется, это отрицал, но потом изменил тактику и за 650 тысяч долларов купил яхту, которой дал название «Альва», – дабы усыпить собственную совесть за то, что оказался неверным супругом.

Альва думала, что измены мужа остались в прошлом, но теперь снова встревожилась. Она долго ворочалась, анализируя их отношения. С некоторых пор Вилли отдалился от нее, она уже и забыла, когда в последний раз между ними была близость. Потом ни с того ни с сего ее мысли перекинулись на Оливера Бельмона. Воображение снова и снова рисовало, как он насмешливо, с намеком, вскидывает брови.

* * *

На следующий день во время приема Альва наблюдала за происходящим словно со стороны. Почти не участвуя в беседах, она стояла и смотрела, как Консуэло, виновница торжества, общается с Мэйми Фиш и леди Пэджит, с Офелией Мид и Пенелопой Истон. На ее глазах дочь расцветала, превращаясь в юную женщину. Она была столь же прекрасна, как и ее отец, но в то же время, скромная, очаровательная, имела свой стиль, выделявший ее среди остальных. Альва любовалась дочерью: Консуэло держалась с грациозной непринужденностью. Словно она была рождена для того, чтобы принимать гостей. Консуэло от природы было дано то, что Альва выпестовала в себе путем усердной работы. Казалось бы, она должна радоваться. В конце концов ради детей и в первую очередь ради дочери она пробивала для своей семьи дорогу в высший свет. Но теперь она видела, что в один прекрасный день Консуэло затмит мать и невольно испытывала постыдную зависть.

Улыбка не сходила с лица Альвы, но в душе ее царило уныние. Оливер, которого она пыталась избегать на протяжении всего вечера, все-таки разыскал ее и теперь направлялся к ней через зал щегольской походкой, нес себя с таким величием, словно был под два метра ростом.

– Надеюсь, вы простили меня за то, что вчера я доставил вам мужа в столь позорном состоянии.

– Вы прощены, – солгала Альва. – У меня к вам только один вопрос: кто та «девочка»?

– Негоже джентльмену компрометировать дам.

– Джентльмену? – рассмеялась Альва, на секунду забывшись. – Я думала, вы нахал. – Ну вот зачем ты это сказала? И почему он так нагло улыбается?

Извинившись, она оставила Оливера и снова принялась изводить себя из-за Вилли, пристально наблюдая за ним весь вечер. С кем это он беседует? Не слишком ли близко стоит к Лидии? Не слишком ли весело смеется тому, что сказала ему Тесси? Где он теперь? С кем уединился? Это было сущее мучение.

После того, как торт был съеден и последние гости покинули Petit Chateau, Вилли подошел к жене и встал у нее за спиной. Весь вечер Альва ждала, когда муж подойдет к ней, уделит ей внимание, но, теперь, когда ее желание исполнилось, она этого не хотела. Заранее поняла, что сейчас он положит руки ей на плечи. Ее так и подмывало сбросить их, но она обуздала свой порыв.

– Ты ужасно молчалива весь вечер, – произнес Вилли.

– В самом деле? – Альва была рада, что сидит к нему спиной. Чувствовала, как ее щеки опаляет жар. Вилли вел себя как ни в чем не бывало, будто он и не гулял полночи с Оливером и какой-то девочкой. И даже если он, в отличие от нахала Оливера, при этом оставался истинным джентльменом, все же мог бы и извиниться. Дать объяснения. Альве хотелось прямо спросить его, изменил ли он ей, но женщины – жены – так не поступают.

И хотя Вилли ничего не объяснил, не извинился, должно быть, он понял, что она расстроена.

– Я тут думал о Ньюпорте, – сказал он, ласково тиская ее за плечи. – Ты ведь говорила, что хотела бы построить там новый коттедж.

– О? – Многие годы она умоляла Вилли, чтобы он позволил ей заняться возведением нового дома в Ньюпорте. Подкрепляла свою просьбу резонными доводами, объясняя, что она изнывает от скуки, что ей необходимо нечто более стимулирующее. Нечто для собственного удовольствия. Уговаривала его и по-хорошему, и по-плохому, и это ничего не дало. Он оставался непоколебим.

– Пожалуй, пришло время, – изрек Вилли.

Вряд ли это были слова человека, который абсолютно чист перед женой.

Альва повернулась, посмотрела на мужа. Хотела убедиться, что он не шутит.

– Готова взяться за проект нового дома? Разработать его от начала и до конца?

Не отдавая себе отчета, она бросилась на шею к мужу, стала рассыпаться в благодарностях. Он был не дурак, но и она была не дура. Альва только что добилась желаемого – в награду за то, что была Вилли хорошей послушной женой.

Глава 40

Каролина

Неделя миновала с тех пор, как Каролина закончила читать книгу «Светское общество, каким я его вижу». Теперь мемуары Уорда Макаллистера прочитали и другие, и все стали высмеивать его, причем буйно, с шумом, сравнимым с грохотом на стройплощадке по соседству. Газеты выдавали беспощадные статьи под заголовками: «Не аристократ, а форменный сноб», «Полный провал». В одной статье в «Таун топикс» был прямо сформулирован вопрос: «Уж не милуется ли мистер Макаллистер с миссис Астор?». Каролина была в ужасе. По ряду причин, но особенно по этой, она в последнее время избегала Уорда Макаллистера, целую неделю не посещала балы, званые ужины и оперу. Не хотела, чтобы ее видели рядом с ним, а главное, не знала, что ему сказать.

Каролина думала, что немилосердная критика и публичное поношение ввергнут Уорда в подавленное состояние, но если он и переживал, она совсем не заметила этого, когда он наконец появился у нее дома.

Уорд выглядел подтянутым и бодрым, в петлице – желтая бутоньерка, в руке – новая трость. Он стал рассыпаться в извинениях – не за то, что он о ней написал, а за то, что давно к ней не заглядывал.

– Ой, я теперь просто нарасхват из-за моей книги, да-да. – Безумолчный грохот на соседней стройке не прекращался с момента прихода Уорда. – Этот шум просто сводит с ума, – сказал он, поворачиваясь к окну. – Ну а вы… – Он снова обратил взгляд на Каролину, – …как поживаете? У меня-то все просто великолепно, да-да. Вы не представляете, как пьянит слава. – Он улыбнулся, как будто последние две недели не читал газет и не посещал мужские клубы.

Уорд все болтал и болтал, расхаживая, как павлин, перед Каролиной, потом уселся в кресло напротив нее. Она готовилась услышать неизбежный вопрос, и, разумеется, Уорд, опершись на свою трость, поинтересовался:

– Ну, скажите, что вы думаете о моей книге?

Каролина не отвечала.

– Но вы же прочли мою книгу, не правда ли? – Казалось, он изумлен тем, что вообще приходится задавать этот вопрос.

Каролина никогда не лгала Уорду, не собиралась делать этого и теперь.

– Прочла.

– Ну и как вам?

Каролина видела, что Уорд жаждет похвалы. Она посмотрела ему в глаза и сказала:

– Думаю, вы зашли слишком далеко.

– О да, понимаю, – усмехнулся он, будто и не услышав в ее словах предостережения. А может, просто не хотел слышать. – Книготорговцы не успевают выставлять ее на прилавки.

Каролина взглянула на него, в полном изумлении. Похоже, он витал в каких-то своих облаках. Что ж, придется разрушить его иллюзии. Она уже собралась было откровенно высказаться о его помпезных мемуарах, донести до него, как она оскорблена тем, что он написал, но тут в гостиную ворвались Уильям и Колман Драйтон.

Каролина вздрогнула от неожиданности. Почему они вместе? Уильям не выносил общества Колмана. Ее охватил страх.

– О боже, нет. – Каролина вскочила с кресла, чувствуя, как заходится сердце. – Что случилось? Что стряслось? Что-то с Шарлоттой? С детьми?

Уильям повернулся с Макаллистеру.

– Уорд, соблаговолите оставить нас.

У Каролины подкосились ноги, и она снова опустилась в кресло.

– Мне как раз уже пора, – ответил Уорд, аккуратно надевая котелок. – У меня встреча с моим издателем.

Когда он откланялся и Томас закрыл двойные двери, Колман присел рядом с Каролиной, нервно подрыгивая ногами. Вдвоем они смотрели, как Уильям подошел к камину и облокотился на каминную полку.

Молчание мужчин внушало тревогу.

– Кто-нибудь скажет мне, в чем дело? Объясните, что происходит.

Уильям прокашлялся и наконец произнес:

– Боюсь, у Колмана огорчительные известия о Чарли. У них в семье серьезные проблемы.

– Вот как? – Всего-то? Каролина испустила вздох облегчения. Проблемы есть в любой семье. Взять хотя бы ее брак с Уильямом. Брак по любви – это новомодная идея, которую Каролина не принимала. Брак – это прагматичный союз, средство продолжения рода, сохранения фамильного богатства. Хелен это понимала. Они с Рузи создали прекрасную семью. А вот Кэрри последовала зову сердца, и Джек тоже. Сын недавно обручился с мисс Эвой Лоуи Уиллинг. Каролина считала, что для Джека это не самая подходящая партия, но не могла не согласиться с тем, что мисс Уиллинг благотворно влияет на ее сына. Наконец-то у Джека появились другие интересы, кроме еды, и он из увальня превратился в стройного поджарого парня, какими были все мужчины в семье Асторов. Каролина осознала, с острым чувством вины, что ее сын нуждался в любви и привязанности, которые ему и заменяла еда.

Значит, между Шарлоттой и Колманом существуют разногласия. Какая ерунда. Ну да, их отношения лишены любви и страсти. Так ведь любовь и страсть между мужем и женой – это вообще большая редкость. Она знала, что Шарлотта время от времени чувствует себя несчастной. Так ведь многие женщины недовольны своими супругами. Поэтому так важно иметь детей. Говоря по чести, Каролина была удивлена, что Уильям с Колманом подняли шум на ровном месте.

– Так что у вас за семейные проблемы? – наконец спросила она с несколько рассеянным видом.

– У вашей дочери роман с нашим соседом, Халлеттом Борроу, – впервые подал голос Колман.

Роман! Каролина встрепенулась. В ушах зазвенело от потрясения. Да, известно, что мужья порой нарушают брачные клятвы, но чтобы жена и мать! Быть такого не может!

– И это продолжается уже довольно давно, – добавил Колман.

Каролина поверить не могла, что ее дочь способна на измену. Она посмотрела на Уильяма, но муж избегал ее взгляда.

– Почему вы решили, что у нее роман?

Колман покраснел.

– Я предпочел бы не вдаваться в подробности. Но, поверьте, у меня есть доказательства. Застав их вдвоем – заметьте, в моем собственном доме, – я пригрозил разводом.

– О боже, только не это, – выдохнула Каролина. Она опять взглянула на Уильяма. Тот, закрыв глаза, потирал виски. Развод стал бы слишком громким скандалом для семейства Асторов. – Даже не думайте, – сказала Каролина. – Это все можно уладить.

– Я тоже так думал, – отвечал Колман. – После того, как я узнал о любовной связи Шарлотты, она написала мне письмо. – Из нагрудного кармана пиджака он вынул именной листок писчей бумаги Шарлотты, сложенный втрое. Письмо было сильно измято, словно его много раз читали и перечитывали. – Она призналась, что у нее был роман с Борроу – здесь все это изложено, ее собственной рукой. – Он протянул письмо Каролине. – Обещала, что больше не будет с ним встречаться.

– Вот и замечательно. Видите? Проблема решена, – рассудила Каролина.

– Боюсь, что нет. Шарлотта по-прежнему поддерживает связь с этим мерзавцем. К вашему сведению, он женат.

– Боже мой. – А она-то думала, что хуже уже и быть не может.

– Я не могу терпеть подобное поведение, не могу позволить, чтобы это видели мои дети. Я пытался образумить Шарлотту, но она говорит, что ничего не может с собой поделать. – Колман покачал головой, нервно теребя запонки. – Мне ничего не остается, как подать на развод.

– Нет, нет и нет! – воскликнула Каролина. – Этого нельзя допустить. Особенно из-за детей. А с Шарлоттой я поговорю.

* * *

И Каролина поговорила с дочерью, в тот же день. Но Шарлотта лишь повторила то, что сказала мужу:

– Ничего не могу с собой поделать.

– Что ж, юная леди, пора тебе научиться что-то с собой делать. Твой муж грозится подать на развод. – Шарлотта молчала. – Казалось, ее больше интересуют цветы в гостиной: она лениво переставляла лилию в хрустальной вазе. – Ты представляешь, как развод скажется на твоей репутации?

– Это все, что тебя волнует? Моя репутация? – Шарлотта воткнула в вазу стебель цветка. – А как же мое счастье? С Колманом я несчастна. Я его не люблю. И никогда не любила. Ты знала, что я любила Дункана, а заставила меня выйти за Колмана. Я так тосковала по Дункану. Много лет. А потом познакомилась с Халлеттом. С ним я впервые почувствовала себя счастливой с тех пор, как вышла замуж.

– Мало ли что тебе хочется. Хотеть не вредно, – заметила Каролина. – Он женат. А что будет с твоими детьми?

– Я знаю, мама, тебе неприятно это слышать, – промолвила Шарлотта, по-прежнему занимаясь цветами, – но я рада, что Колман узнал про Халлета. Я хотела, чтобы он узнал про нас. Я хочу, чтобы Колман развелся со мной.

– А что потом? Халлетт женат.

– Он уйдет от жены – я это знаю. Он ее не любит. Он разведется с ней, и мы поженимся.

– Шарлотта, ты сама не понимаешь, что говоришь. Развод – не выход из положения.

Наконец Шарлотта оставила цветы в покое и впервые посмотрела Каролине в глаза.

– Я несчастна с Колманом и больше не могу жить с ним. Просто не могу.

«У тебя нет выбора», – хотела сказать ей Каролина. Главная проблема Шарлотты – источник ее страданий – заключалась в том, что она действительно верила, будто вправе иметь то, чего желает ее сердце.

– Если ты разведешься, то станешь персоной нон грата в том мире, где выросла. И ты погубишь не только свою репутацию – твой позор ляжет на плечи твоих детей. Ты обречешь себя на участь изгоя, а это, дорогая моя, – очень горестное существование. Намного хуже, чем жить с Колманом. Отец твой тоже этого не потерпит. Он отречется от тебя. В этом я даже не сомневаюсь.

Раскрыв рот в изумлении, Шарлотта смотрела на мать округлившимися глазами.

– Опять ты меня шантажируешь. Ну как же так можно! – Шарлотта постоянно твердила, что богатство семьи для нее не имеет значения, что она не хочет быть просто «девушкой из богатеньких», но именно упоминание о деньгах позволяло ее приструнить.

– Шарлотта, я серьезно. Ты не получишь ни цента.

Шарлотта поняла наконец-то, что она натворила.

– Значит, я в ловушке. Так получается? – спросила она, глядя на Каролину. – Я обречена жить с Колманом? До самой смерти? – Шарлотта закрыла лицо руками, плечи ее затряслись, сквозь пальцы потекли слезы. Она что-то бормотала, но слов было не разобрать.

– Ты должна оставаться замужней женщиной – и никак иначе. Ну, то есть, если муж позволит.

Каролина знала, что решение целиком зависит от Колмана, а он имел полное право требовать развода. Двадцать минут спустя она приехала к зятю в его контору – красиво оформленное помещение, облицованное панелями из древесины грецкого ореха. На столе у Колмана стоял мраморный бюст самого Колмана. Он прислонился к этому бюсту и сложил на груди руки, слушая предложение Каролины.

– Пять тысяч долларов, – сказала она. – В год.

Колман вздохнул и поднял глаза к кессонному потолку.

– За что, конкретно?

– За то, что вы останетесь мужем моей дочери. И будете вести себя благоразумно.

Колман опустил голову и сунул руки в карманы. Видимо, оценивал ее предложение. Он понимал, что развод его репутацию тоже не пощадит, и, разумеется, догадывалась Каролина, думал он и о детях.

– А ваша дочь будет вести себя благоразумно? – спросил Колман.

– Шарлотта дала мне слово, что больше не станет с ним встречаться. Она полна раскаяния.

Колман оттопырил нижнюю губу и, кивнув, отчеканил:

– Семь тысяч долларов. Семь тысяч долларов в год, и я прекращаю бракоразводный процесс.

– Хорошо.

Он поднял брови.

– Я думал, вы станете торговаться. Надо было просить десять тысяч.

– Я готова была заплатить двадцать, – угрюмо улыбнулась Каролина.

Глава 41

Светская хроника

Ньюпорт, Нью-Йорк

1891–1892 гг.

Мы все убеждали Альву отказаться от этой затеи. Снова и снова повторяли ей, что эта идея неудачная. Но разве она кого послушает? Конечно, нет. Альва решила построить новый коттедж в Ньюпорте, и из всех возможных участков земли приобрела тот, что находится на Бельвю-авеню, прямо рядом с Бичвудом – коттеджем миссис Астор.

Несомненно, Альва это сделала, чтобы досадить гранд-даме. Но тем самым саму себя она ставит в затруднительное положение. При всем ее желании добиться признания миссис Астор она постоянно старается еще больше ущемить ее позиции.

Коттедж на том участке – скромный, ничем не примечательный – Альва купила около года назад. После она наняла архитектора Ричарда Морриса Ханта – того самого, что построил ее особняк на Пятой авеню. Все, что касается строительных работ, Альва держит в строжайшей тайне, а это для нее совершенно не типично. Обычно она всем хвалится, но не в этот раз. Как только старый коттедж снесли, Хант по ее указанию воздвиг забор вокруг всего участка. Высотой метра три, не меньше. Рассмотреть, что делается там внутри, совершенно невозможно, хотя мы, конечно, не оставляем попыток. Во время ежедневных прогулок некоторые из нас, бывает, пробуют заглянуть за ограждение сквозь щели между досок, но ничего не видно.

Сейчас мы все снова в Нью-Йорке. Сегодня – третий понедельник января, канун ежегодного бала миссис Астор. Утром, когда мы просыпаемся, нас встречает холодный, ветреный день. В домах по полу гуляют сквозняки, в подвалах с лязгом работают котлы, печи на угле почти не выключаются. На улице идет снег. Мокрые белые хлопья засыпают кипы утренних газет, и нам их на подносах вместе с завтраком приносят сырыми и сморщенными, хотя слуги прежде прогладили всю доставленную прессу.

Лениво пролистав «Таун топикс» и «Уорлд», мы откладываем эти издания в сторону и приступаем к чтению «Нью-Йорк таймс». От одного взгляда на заголовок мы мгновенно просыпаемся. Целый кофейник кофе не смог бы нас так взбодрить. Мы снова читаем заголовок: «Уорд Макаллистер утверждает, что светское общество Нью-Йорка состоит всего лишь из 400 человек».

Статья начинается со слов Макаллистера: «Светское общество Нью-Йорка – это примерно 400 человек. Все, кто не входят в названное число, – это люди, которые неловко чувствуют себя в бальной зале или от присутствия которых на балу неловко становится окружающим». Вот такое заявление. Количество определено. Линия на белом песочке Ньюпорта, предназначенном для избранных. И у нас сразу возникает масса вопросов. Эта группа из четырехсот человек всегда существовала, а мы только сейчас о ней узнали? Еще одна тайна – как и многое другое в мире никербокеров, – которую от нас скрывали? И где хранится этот список фамилий? У кого-то в сейфе? В недрах городского особняка миссис Астор? И почему Уорд Макаллистер решил обнародовать фамилии представителей высшего света именно накануне бала миссис Астор?

У обитателей Пятой авеню учащается пульс. Просматривая опубликованный список, мы чувствуем, как у нас начинают потеть шеи. Список составлен в алфавитном порядке, начинаем с буквы «А». Некоторые фамилии сразу бросаются в глаза: мистер и миссис Джеймс Л. Барклай, мистер и миссис Чонси М. Депью, мистер Шипли Джонс… Некоторые из нас, например, Кошечка, Мэйми и леди Пэджит, ликуют, вздыхая с облегчением: мы есть в списке! Мы включены, хотя в нас нет ни капли никербокерской крови. А вот Джея Гульда в списке нет. Нет Фанни и Джона Пирпонт Морганов, нет Рокфеллеров. Сердца бьются все сильнее. Мистер и миссис Корнелиус Вандербильт. Джордж У. Вандербильт. Далее мы ожидаем увидеть фамилию мистера и миссис Уильям Киссам Вандербильт, но вместо них находим миссис А. Ван Ренселир. Ван Ренселир? Стоп. Должно быть, пропустили. Читаем внимательнее. Элис и Корнелиус включены, а Альва Вандербильт нет?

* * *

Вечером следующего дня – главное событие светского сезона. Бал миссис Астор! Те из нас, кто после многолетнего ожидания получил желанное приглашение, входят в ее городской особняк, не совсем понимая, что нас ждет. Мы видим очаровательно оформленный вход. А сколько тюльпанов, пальм, «американских красавиц»! Мраморная лестница увита плющом. В главной гостиной – море желтых тюльпанов, высокий комод уставлен восхитительными розами.

В умах всех и каждого «список четырехсот». Мы слышим, как гости шепотом его обсуждают, высматривая Уорда Макаллистера, но того пока нет. Всех интересует главный вопрос: знала ли миссис Астор о том, что Уорд собирается опубликовать этот список? Была ли она посвящена в его план? Трудно сказать. Вон она, непревзойденная хозяйка бала, принимает гостей, а до сплетен и домыслов ей нет никакого дела. Она находится на возвышении, восседая, словно на троне, на своей любимой банкетке. За спиной у миссис Астор – ее портрет в натуральную величину. На ней, как обычно, бархатное платье, на голове – высокий парик. Она увешана драгоценностями: брильянтовая тиара, брильянтовые колье, брильянтовая корсажная брошь, бриллиантовые кольца. При малейшем ее движении украшения переливаются и сверкают, так что создается впечатление, будто она сияет и искрится.

К одиннадцати часам вечера образуется длинная очередь из гостей, которая тянется до самой площадки первого этажа. Те из нас, кто впервые знакомится с миссис Астор, во власти предвкушения этой встречи. Мы ждали этого момента много лет. И сейчас мы будем ждать своей очереди еще целый час. Миссис Астор встречает каждого гостя рукопожатием и сердечными словами. Некоторым лишь кивает в знак приветствия. Супругам Ливингстонам и Бельмонам она говорит несколько вежливых фраз. А Мэйми Фиш просто протягивает руку.

Но Мэйми сама обращается к миссис Астор:

– На этот раз Уорд превзошел сам себя, да-да. Теперь, чтобы прыгнуть выше головы, ему понадобится стремянка. Он вполне заслужил, чтобы мы величали его Уордом Реестровичем. – Мэйми, обожавшая собственные остроты, разражается своим неподражаемым смехом.

Но на лице гранд-дамы нет и тени улыбки.

Вскоре появляется и сам Уорд Макаллистер. Все отмечают, что он безмерно горд собой. Уорд направляется к миссис Астор, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Но та, подняв руку, останавливает его. Она разгневана. Это сразу видно. Уорд неохотно удаляется. Понурившись, съежившись, он как будто сразу стал меньше ростом. От его напыщенности не осталось и следа.

И, честно говоря, жалеть его не хочется. Во-первых, сам виноват. Во-вторых, к нам он всегда относился пренебрежительно. Если и уделял кому-то внимание, то, как правило, лишь для того, чтобы покритиковать. Особенно досталось леди Пэджит: в газете он разнес в пух и прах устроенный ею званый ужин, потому что там, видите ли, не подавали мясных блюд. Однако в заметке забыли упомянуть, что леди Пэджит недавно присоединилась к вегетарианскому движению. На следующий день она отправила Уорду Макаллистеру рыбу – с головой и хвостом.

Общаясь между собой и с другими гостями, мы остро ощущаем вокруг себя пустоту – отсутствие Альвы. Хотя о ней не говорим. Да, после костюмированного бала Альвы миссис Астор пришлось признать существование Вандербильтов, но это не значит, что она обязана принимать их в своем доме.

Днем Альва сообщила леди Пэджит, Офелии, Пенелопе, Кошечке и всем, кого сумела разыскать, что ей с Вилли нужно срочно уехать из города. Как удачно все сложилось.

Глава 42

Альва

Альва маленькими шажками пробиралась по коридору. Выставив перед собой руки, наощупь продвигалась в темноте. Все равно что с завязанными глазами. Один раз она уже слишком резко свернула, – когда выходила из гардеробной, – и носком врезалась в ограничитель двери. Сейчас она ждала, что вот-вот нащупает скругленные резные перила, но они как будто прятались от нее. Она прошла еще немного, и наконец пальцы коснулись поручней. Медленно, осторожно, ступенька за ступенькой, она стала спускаться по лестнице. В доме отовсюду доносилось копошение слуг, натыкавшихся в темноте на предметы мебели.

– Вилли? – окликнула она, сойдя с лестницы.

– Мы здесь, в игровой комнате.

Альва пошла на голос мужа, который привел ее туда, где Вилли коротал вечер с детьми. В комнату сочился тусклый лунный свет, в котором едва заметно вырисовывались четыре силуэта, сидевших почти вплотную друг к другу. Вилли рассказывал детям историю о привидениях, и, когда он издал громкое у-у, восьмилетний Гарольд пронзительно вскрикнул и расплакался.

– Вилли, ну вот что ты делаешь! – Лица Гарольда Альва разглядеть не могла, но этот вскрик был ей хорошо знаком. Она ясно представляла, как у сына дрожит нижняя губа, а глаза зажмурены.

– Я? – возмутился Вилли. – Это по твоей милости мы все сидим в темноте.

– От твоих историй им кошмары будут сниться, – отругала мужа Альва, сажая Гарольда к себе на колени.

– Тогда зажги лампу. Или хотя бы свечу.

– Нет.

– Но это же глупо. Хотя бы одну лампу. Одну свечу.

– Вилли Кей, – Альва заскрежетала зубами, – только попробуй взять лампу – видит Бог, пальцы тебе переломаю.

Было одиннадцать часов вечера. В особняке миссис Астор, расположенном в нескольких кварталах южнее, уже начался бал. Еще до наступления сумерек, в четыре часа дня, Альва велела погасить в доме все огни. Все до одного.

– Бред полнейший, – негодовал Вилли.

Альва так не считала. Увидев, что ее нет в списке «четырехсот», она сообщила всем знакомым, что они с Вилли вынуждены уехать в Мобил по срочному делу. Их поезд отправляется в пять часов вечера, иначе они непременно присутствовали бы на балу миссис Астор.

– Да все и так знают, что нас не пригласили, – указал Вилли.

– В этом списке полно пробелов и неточностей. – В списке, что Уорд представил «Нью-Йорк таймс» несколько фамилий значились по ошибке. Мистер Стэнли Данн год назад скончался от сердечного приступа, мистер Герберт Франклин тоже умер, а Марджори Бландт указали дважды – под ее девичьей фамилией и еще раз под фамилией мужа. – Всем известно, что список не выверенный. Многие могут подумать, что наши фамилии просто пропустили.

– Глупости. А наши слуги тоже, что ли, уехали из города? – резонно заметил Вилли. – Раз они в доме, значит, и свет кое-где должен гореть.

– Мы отпустили их на вечер, – огрызнулась Альва.

– А как ты объяснишь свое появление завтра в городе?

Ну да, умеешь ты меня разозлить!

– Мы скажем, что вернулись раньше, – отвечала Альва, понимая, что до вечера не сможет носа показать на улице. – Все, хватит об этом, Больше ни слова не желаю слышать.

– Никогда я тебя не пойму, Альва.

– А я никогда не пойму, почему ты не понимаешь, что я уж лучше в темноте просижу весь вечер, нежели позволю миссис Астор меня унизить. В очередной раз.

Глава 43

Альва

Альва подняла меховой воротник пальто и глубже спрятала руки в муфту. Некоторое время назад шел снег, но теперь небо прояснилось, и солнце отражалось от белого одеяла, укрывшего город, и деревьев, стоявших в снежном одеянии. Она только что вышла из конторы Ханта, расположенной в Гринвич-виллидж: вместе с архитектором они обсуждали последние чертежи нового коттеджа в Ньюпорте. Проходя мимо парка Вашингтон-сквер, она увидела у Триумфальной арки толпу, состоявшую в основном из женщин – молодых и старых, белых и чернокожих. Некоторые – морщинистые, с огрубелыми руками – кутались в платки. Другие были одеты, как Альва – в дорогие модные меха и широкополые шляпы. Альва заметила горстку мужчин, но это были, главным образом, полицейские. Строевой оркестр, расположившись за сугробами, принялся в бодром темпе исполнять гимн «Аллилуйя». На некоторых женщинах, стоявших с плакатами «Избирательные права – женщинам», Альва заметила символические ленты, накинутые поверх пальто.

Перед толпой выступала какая-то женщина, миниатюрная, но, как ни странно, с зычным голосом. Альва мерзла на холоде и не планировала останавливаться, пока до ее слуха не донеслось:

– Мы, женщины, должны объединиться, чтобы изменить законы, которые ставят нас в полную зависимость от наших мужей. – Следующие двадцать минут Альва стояла и слушала: – …мы выступаем против законов, которые запрещают женщине владеть землей. Мы выступаем против законов, согласно которым женщина не вправе подписать договор, имеющий юридическую силу. Мы выступаем против законов, обязывающих работающих женщин – тех, которые сами зарабатывают деньги – отдавать свое жалование мужьям. Мы не желаем быть собственностью мужчин! – Раздался взрыв одобрительных возгласов и аплодисментов. Альва была в восхищении и, поддавшись всеобщему настроению, тоже начала хлопать.

– …Кто-то говорит, что высшее предназначение женщины – быть женой и матерью, хранительницей домашнего очага. Мы заявляем, что это вздор. Кто-то говорит, что женщины, если дать им право голоса, станут мужеподобными, отрастят бакенбарды и бороды. Мы заявляем, что это вздор. Мы получим избирательные права и всем покажем, на что мы способны, каково на самом деле наше высшее предназначение…

Альва хлопала так неистово, что отбила себе ладони. Разве не это она пытается доказать с того самого дня, когда услышала, как плачущий отец спрашивал Бога, почему тот отнял у него единственного сына, а не одну из дочерей? Снова загремел оркестр. Альва обводила взглядом женщин, пришедших сюда со всех уголков города, и понимала, что они все находятся в одинаковом положении. Богатые и бедные, молодые и старые, они прежде всего женщины. Женщины, лишенные самостоятельности, волеизъявления. И никакие деньги, никакой статус не позволят им ощутить подлинную свободу.

Толпа начала расходиться. Альва зашагала по Пятой авеню, решив пройтись пешком, невзирая на морозную погоду. Пальцы на руках и ногах онемели, не гнулись, но все ее существо ликовало, было преисполнено жажды деятельности, которую, она знала, не утолят ни визиты в «Тиффани», ни катание на коньках и на санках с детьми в парке. Даже работая вместе с Хантом над проектом коттеджа, она чувствовала, как ее гложет неуемность. Она искала чего-то большего, была уверена, что это большее где-то есть – ждет, когда она его обнаружит. Возможно, суфражистское движение и есть то, что она искала.

Шагая по Пятой авеню, Альва любовалась архитектурными сооружениями, переменами, что произошли в городе. По дороге медленно двигались вереницы трамваев и экипажей, от куч навоза поднимался пар. Почти на каждом углу торговали с тележек уличные торговцы, укутанные в мешковатые пальто, в перчатках с обрезанными пальцами. Дойдя до Двадцать третьей улицы, Альва увидела знакомый синий навес отеля «Гленэм», и что-то екнуло у нее в груди. Джеремайя. Она скучала по нему, ей не хватало его безрассудных советов. Она с тоской вспоминала то время, что они проводили в его обшарпанном номере, делясь своими проблемами, строя тайные планы. После его смерти минуло восемь лет, но не проходило дня, чтобы Альва о нем не думала.

Поддавшись порыву, она решила войти в гостиницу. Умышленно ли пыталась испортить себе хорошее настроение, вытеснив оптимизм меланхолией и ностальгией? Что ею двигало: чувство противоречия или желание наказать себя? На этот вопрос ответа она не знала. Альва поднялась по застеленным дорожкой ступенькам ко входу и кивнула швейцару, открывшему перед ней дверь. Как она и помнила, в вестибюле было сумрачно, тихо и безлюдно. Только в мягком кресле сидел какой-то мужчина, читавший газету. Интересно, Джордж Терри по-прежнему живет здесь? Она подумывала о том, чтобы подняться к нему в номер, и вдруг в обрамленном позолотой зеркале над камином увидела, как в вестибюль входит Шарлотта Астор – точнее, теперь уже Шарлотта Астор Драйтон.

А она-то что забыла в такой гостинице, как «Гленэм»?

Мгновением позже Альве все стало ясно. Сидевший в кресле мужчина – высокий, красивый, с чуть редеющими волосами – положил газету, быстро встал и пошел навстречу Шарлотте. Альва понятия не имела, кто он такой. Знала только, что это определенно не Колман Драйтон. Она словно кожей ощутила, как между ними пробежала искра, когда их глаза встретились и губы изогнулись в улыбках. Ну и, разумеется, от ее внимания не укрылось, что он положил ладонь ей на талию перед тем, как они оба шагнули в лифт.

Глава 44

Каролина

Каролина по глупости надеялась, что какая-нибудь очередная пикантная сплетня завладеет умами общества и шумиха вокруг списка, опубликованного Уордом Макаллистером, уляжется. Не тут-то было. Напротив, ажиотаж только усиливался. Какую газету ни возьми, в ней обязательно фигурировал этот список, который теперь жил своей жизнью. И даже обрел имя собственное – Общество четырехсот.

Сообщалось, что в действительности Уорд Макаллистер представил всего 319 фамилий и что из-за повторов и прочих ошибок их реальное число равно 169. То есть одна восьмая имен отсутствовала, и теперь общество вновь гудело, как пчелиный рой: все гадали, кто же эти пропущенные особы. Каролину кривотолки по поводу списка утомляли. Как будто писать больше не о чем! Она уже не могла читать про это и, бросив утренние газеты на поднос с завтраком, обратила взор в окно спальни. Увы, взгляд наткнулся на строящийся отель Уолдорфа.

Ее племянник задался целью открыть гостиницу в следующем году. По последним слухам, это должно быть ошеломляюще высокое здание в тринадцать этажей. Оно полностью заслонит вид на город из окон ее особняка и, вне сомнения, привлечет в их район всякий сброд. Может, формально это будет и отель, но, по мнению Каролины, перед ее домом строили таверну. Таверну с номерами.

Слава богу, что через пару недель нью-йоркский светский сезон закончится и она покинет город, как делает это каждый год. В последнюю неделю февраля она уедет в Париж, где у нее есть своя квартира, и будет блистать на сцене парижского света. Там она пробудет до июля, а потом на лето отправится в Ньюпорт. И сбежать ей хотелось не только от стройки, но еще и от Уорда Макаллистера. Тот почти каждый день являлся к ней домой и умолял о прощении.

– Все ополчились против меня, – жаловался он, в отчаянии меряя шагами гостиную. И куда только подевалась его гордость? – Надо мной насмехаются, от меня шарахаются, как от чумного, да-да. Только вы одна можете вернуть мне расположение общества. Прошу вас, моя Загадочная Роза, умоляю.

– Ничем помочь не могу. И не стану помогать. – Каролине не хотелось быть жестокой, но Макаллистер сам навлек на себя всеобщее презрение. Она поддержала его, когда он издал свои абсурдные мемуары, но теперь он зашел слишком далеко. Она до сих пор злилась на него, а, может, еще больше в нем разочаровалась, что было гораздо серьезнее. При всей его претенциозности и любви к сплетням, Уорд Макаллистер был, не считая Томаса, единственным человеком, с кем она бывала откровенна. Но больше откровенности от нее он не дождется. Каролина не доверяла ему и именно поэтому спасать его не собиралась.

Раздался стук в дверь и в комнату, к ее удивлению, заглянул Уильям. На нем был твидовый пиджак и выглядел он так, будто только что пришел с улицы. Каролина отметила, что щеки у него красные.

– Можно?

– Да, пожалуйста. – Каролина была поражена, уже и не помнила, когда в последний раз Уильям переступал порог ее спальни. Внезапно, засмущавшись, она плотнее запахнулась в халат, полностью закрывая грудь и шею. Ее беспокоило, что он видит ее без парика, а волосы у нее поседели, поредели, утратили упругость. Каролина думала, что ей давно уже безразлично мнение мужа о ее внешности, но, видимо, она ошибалась.

Судя по тому, что одну руку Уильям прижимал к боку, вероятно, у него ныло плечо. Верный признак, что нужно ждать сырой и более холодной погоды. В другое время Каролина подошла бы к мужу и помассировала бы его плечо, но сейчас не решилась: возможно, он этого не желал, и она только поставила бы себя в неловкое положение.

Уильям сел напротив нее в кресло у камина.

– Я только что говорил с Колманом. По его словам, Чарли по-прежнему ему изменяет.

– Но она же положила конец своему роману. Она сама мне сказала. Слово дала.

– Колман утверждает, что роман продолжается, и он больше не может закрывать на это глаза. Он вызвал Борроу на дуэль.

– О боже, только не это.

– А что еще ему остается? – пожал плечами Уильям. – Колман сказал, что кто-то из «Нью-Йорк уорлд» сообщает, будто Чарли с Борроу видели вместе в «Дельмоникос», в другой раз – в «Шерриз», а также в отеле «Гленэм».

– Не может быть.

– «Уорлд» готовит статью к публикации, и, сама понимаешь, другие газеты тоже подхватят эту новость. Это лишь дело времени.

* * *

Уильям не ошибся. Все газеты пестрели заголовками о Шарлотте – один обличительнее другого. «Дочь Асторов замешана в скандале», написала «Нью-Йорк таймс». «Миссис Дж. Колман Драйтон обнималась на публике с мистером Халлеттом Борроу», напечатала «Таун топикс». «Оскорбленный супруг вызывает на дуэль любовника жены», сообщала «Нью-Йорк сан».

Впервые за долгое время Каролина была солидарна с Уильямом: нужно что-то делать. Она отложила поездку в Париж, чтобы разобраться с дочерью, и в тот день, когда в «Нью-Йорк таймс» появилась статья «Новый скандал в семействе Астор», Шарлотту призвали в библиотеку отца.

За окнами грохотала стройка, стук и лязг не затихали ни на минуту. Шарлотта приехала в облегающем платье, в талии перетянутом атласным кушаком, что делало более выразительной ее грудь. Неподходящий наряд, по мнению Каролины. Когда ее дочь одевалась не в тряпье, то фасонила в чем-то подобном. Но сейчас было не время обсуждать ее туалеты. Каролина чопорно сидела в кресле, пальцами впиваясь в подлокотники, и наблюдала, как Уильям, багровый от ярости, расхаживает взад-вперед по комнате.

– Твой муж, да будет тебе известно, вызвал Борроу на дуэль, – начал Уильям. – На твоих руках будет кровь, юная леди.

Лицо Шарлотты оставалось непроницаемым. Даже когда ей под нос стали совать газеты – а Уильям это делал по прочтении вслух каждого заголовка, – Шарлотта, ничуть не раскаиваясь, смотрела прямо перед собой. Не моргая.

– Ты должна знать, что я заплатил твоему мужу – немало заплатил – за то, чтобы он сохранил ваш бутафорский брак. – Уильям повысил голос – то ли от расстройства, то ли в попытке перекричать шум стройки. – Ты бы хоть о детях подумала.

– И что прикажете мне делать? – наконец произнесла Шарлотта, бесстрастным тоном, словно от нее самой ничего не зависело. – Я влюбилась. Или, по-вашему, я не заслуживаю счастья?

Казалось бы, такое простое требование. Спросила так, будто это ее законное право. Может, и законное, только сама Каролина никогда не считала, что рождена для счастья. Счастье – это не дар; его надо заработать.

– Какой ценой? – спросила Каролина, думая о внуках. У Шарлотты четверо детей – две дочери и два сына – в возрасте от восьми до пятнадцати лет. – Подумай о тех, кому придется расплачиваться за твой эгоизм.

– Чарли, говорю тебе в первый и в последний раз. Ты должна расстаться с Борроу, забыть про него прямо с этой минуты.

Шарлотта посмотрела на отца и с вызовом заявила:

– Я забуду, папа, если ты забудешь про свои интрижки.

– С тобой все ясно. – Уильям резко развел руками и поморщился от боли в плече. – От меня ты не получишь ни цента. Слышишь? Ни цента.

– Мне все равно. Давай, лиши меня наследства.

– Ну ты же это не серьезно, – вмешалась Каролина. Не может быть, чтобы Шарлотта говорила серьезно. Страх лишиться наследства всегда был важным рычагом давления на нее. Пока Каролина думала, как еще образумить дочь, Шарлотта стремительно вышла из библиотеки. Глядя вслед дочери, Каролина чувствовала, как у нее отмирает еще часть души. Деньги – наследство Шарлотты – были последним аргументом, который мог бы повлиять на нее. Каролине была невыносима сама мысль, что она может потерять еще одну дочь – и все из-за какого-то мужчины.

Неделей позже Каролина развернула газету, и в глаза ей бросился заголовок: «Миссис Астор заплатила $7000 мистеру Дж. Колману Драйтону за то, чтобы он прекратил бракоразводный процесс». Каролина пришла в ужас. Она взяла «Нью-Йорк сан», а там большим жирным шрифтом было напечатано: «Дочь Асторов лишена наследства из-за предосудительной любовной связи».

* * *

На следующий день, после того, как Уильям сбежал от скандала в Эверглейдс, Каролину навестил Колман. Едва в сопровождении Томаса он ступил в ее гостиную, она поняла, что новые малоприятные события не заставили себя ждать.

– Этот никчемный трус Борроу покинул Нью-Йорк, – сообщил Колман, вручая Каролине газету, которую со злости свернул в трубочку.

Она развернула газету и увидела еще одну статью под заголовком «Трусливый Борроу сбежал в Европу, чтобы не драться на дуэли».

– За границу подался. Говорят, уехал в Европу, чтобы я не вызвал его на дуэль.

Каролина ничуть не удивилась, и ей было странно, почему для Колмана это стало сюрпризом. Беспокойным шагом он метался по комнате, что вызывало у нее тревогу.

– Чаю не желаете?

– И это еще не все, – добавил Колман, не отвечая на ее вопрос.

– Сядьте, пожалуйста. Я попрошу Томаса принести нам чаю. Или, может быть, кофе?

Но Колман продолжал тараторить, объясняя, что в тот день он ходил смотреть бейсбольный матч на «Поло-граундс», а, когда вернулся домой, Шарлотты уже и след простыл.

– Что значит «след простыл»?

– То и значит, что след простыл. Она сбежала.

– Сбежала? – Каролина чуть не выронила из рук чашку.

– Ушла. Бросила меня. – Колман покачал головой, словно сам не мог в это поверить. – И детей тоже бросила.

На этот раз Каролина обеими руками отставила в сторону чашку. В ушах зажужжало, и она не сразу поняла, что шум идет не с улицы, где по соседству возводили здание, а исходит из ее головы. Уму непостижимо. Ее дочь на такое не способна. Жена и мать не может так поступить. Это неправда. Быть такого не может.

– Моя дочь, конечно, не идеал, но Шарлотта никогда не оставила бы своих детей. Это за гранью…

– А я говорю вам, что она уехала за своим трусливым любовником.

– Нет-нет, это какая-то ошибка. Должно быть, она просто решила пораньше отправиться в Ньюпорт. – Да, наверняка. – Шарлотта всегда ценила покой и тишину…

– У меня есть доказательство. – С мрачным видом Колман достал из кармана какое-то письмо и протянул его Каролине.

Она взглянула на него. Это было даже не письмо, а записка. Всего несколько слов, начерканных рукой дочери:

«Дорогой Колман,

Я уехала за Халлеттом. Не ищи меня.

Шарлотта»

– Но и это еще не все…

– Не все? О боже. – Каролина почувствовала, как у нее сжалось сердце.

– А вы почитайте сегодняшний номер «Нью-Йорк сан».

У Каролины в животе будто что-то ухнуло. Она стиснула в руке записку дочери. Больше никаких статей в газетах. Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы пресса замолчала. – Меня предупредили, что «Сан» приобрела любовные письма Шарлотты…

– Любовные письма?

– Очевидно, камердинер Халлетта Борроу нашел любовные письма Шарлотты, адресованные его хозяину, и продал их «Нью-Йорк сан». Одно уже опубликовано в сегодняшнем выпуске. – Колман поморщился. – Даже хорошо, что Шарлотта сбежала. То, что она написала этому пройдохе, отвратительно. Позор. Добропорядочных леди столь непристойные мысли не посещают.

Каролина была не робкого десятка, в обморок обычно не падала, но последнее, что она запомнила перед тем, как потерять сознание, это то, что записка, адресованная Колману, выскользнула из ее руки.

Глава 45

Светская хроника

В Нью-Йорке не было ни одной газеты, которая не публиковала бы любовные письма Шарлотты Астор – слово в слово. Интимные подробности, что в них описываются, вгоняют нас в краску. Мы читаем и перечитываем, как Шарлотте «до боли хочется почувствовать его близость», «ощутить его вкус», как он «заставляет ее тело делать и чувствовать то, что ей и не снилось». По словам Шарлотты, «все ее тело часами мурлычет после того, как он покинет ее постель».

Мурлычет? Наши тела уж точно не мурлычут. В принципе, мы даже не знаем, что наши тела способны мурлыкать. Мы с нетерпением ждем дальнейшего развития событий «Скандальной истории дочери Асторов». Лидия с упоением, словно любовный роман, читает газетные статьи о ней. Впрочем, как и мы все. Хотя, надо признать, вряд ли кто из нас понимает, что подразумевает Шарлотта под фразами «до боли хочется почувствовать его близость» и «ощутить его вкус».

Такие вещи мы не обсуждаем между собой – боже упаси! – но нас снедает любопытство. Мы начинаем догадываться, что не познали чего-то важного. Что, вероятно, супружество предполагает нечто более сокровенное, – в отличие от тех представлений о нем, что внушили нам.

Глава 46

Альва

Весной того года, когда весь Нью-Йорк обсуждал любовные письма одной из дочерей Асторов, к Альве приехала в гости со своими детьми – сыном и дочерями-двойняшками – ее близкая подруга, Герцогиня, которая теперь уже была настоящей герцогиней – герцогиней Манчестерской. Ее супруг, Джордж Виктор Дрого Монтагю, недавно скоропостижно скончался в возрасте 39 лет. Его пятнадцатилетний сын унаследовал все титулы отца.

Герцогиня, по понятным причинам, была уныла и раздражительна, постоянно одергивала детей. Дочерям говорила, чтобы они следили за осанкой, не ерзали, не вертелись. Сына шлепала по руке каждый раз, когда он по привычке начинал грызть ногти. С Вилли она старалась не общаться, на все его вопросы отвечала односложно. От внимания Альвы не укрылось, как она резко отпрянула от него, когда он при первой встрече, как всегда, хотел чмокнуть ее в щеку. Обычно подруги до глубокой ночи болтали, пили виски, курили сигары и пели под аккомпанемент банджо Герцогини. Но не в этот ее визит. Банджо герцогини оставалось в футляре, и, когда Альва попросила подругу исполнить для всех пару песен, Герцогиня лишь покачала головой и ответила:

– Может, позже.

Утром в день отъезда Герцогиня, когда они пили кофе, подруга повернулась к Альве и вдруг заявила:

– Знаешь, я ведь его не любила. Его светлость не был светлым человеком, – невесело рассмеялась она. – Наверно, это прозвучит ужасно – и ты, пожалуйста, мои слова никому не передавай, – но я о нем не скорблю. Правда. Ни чуточки. Порой мне кажется, что я даже рада.

Альва вытаращила глаза.

– Это и впрямь ужасно, но, к счастью для тебя, твои слова я никому передавать не собираюсь.

– У меня были любовники. Это ты тоже должна знать. – Герцогиня поджала губы, так что вокруг рта обозначились морщинки.

– Я догадывалась, – призналась Альва.

– Дочь Асторов, беднягу, склоняют на все лады. Будто не знают, что подобное случается сплошь и рядом.

– А это потому, что она дочь гранд-дамы. С ее дочерями такого быть не должно. – Альва взяла чашку и только хотела глотнуть кофе, как увидела, что лицо подруги помрачнело: она насупилась, стиснула зубы. – В чем дело? Что стряслось?

Герцогиня неторопливо отставила в сторону чашку с кофе.

– Я должна сказать тебе кое-что. Постарайся сохранять спокойствие.

Сердце у Альвы заколотилось быстрее. Одна мысль сменяла другую: Герцогиня больна? Или кто-то из ее детей? Неужели второй раз выходит замуж?

Герцогиня накрыла руку Альвы своей ладонью, отчего Альва испугалась еще больше.

– Я не хочу, чтобы ты услышала это от кого-то другого.

– Господи, да что случилось-то?

– Это касается Вилли. – Герцогиня помедлила несколько секунд. – Альва, у него есть другая женщина.

Альву пробрала дрожь. Она попыталась отдернуть руку, но Герцогиня лишь крепче стиснула ее.

– Она живет в Париже.

Дрожь усилилась. Вилли месяц назад вернулся из Парижа. Сказал, что ходил под парусами.

– Ее зовут Нелли Нейштраттер.

Альва высвободила руку из-под ладони Герцогини. Ее теперь трясло так сильно, что ей пришлось вцепиться в подлокотники кресла.

– Он устроил для нее дом в Париже. Поселил в роскошном особняке. У нее есть прислуга. И все прочее.

Альва встала, прошла к окну и лбом прижалась к стеклу. Она подозревала, что Вилли проводит время с другими женщинами; порой, могла бы поклясться, улавливала исходящий от него запах чужих духов. Он всегда это отрицал, и ей удавалось не терзать себя мыслями об изменах мужа. Но постоянная любовница – это другое. Дом в Париже. Прислуга и бог знает что еще. Теперь понятно, почему Герцогиня держалась холодно с Вилли.

– И все уже знают? – спросила Альва, чувствуя себя униженной.

– Многие.

Альва стукнулась лбом об оконное стекло, затем повернулась к Герцогине.

– А ты давно знаешь?

Герцогиня пожала плечами, склонила набок голову.

– Предатель он и тебя не заслуживает.

– И ты решила сообщить мне об этом лишь перед самым отъездом?

– Хотела быть подальше отсюда, когда ты потребуешь у него объяснений.

– Почему ты так уверена, что я потребую у него объяснений? Большинство женщин сквозь пальцы смотрят на интрижки мужей. Ни слова об этом не говорят.

– Ты, Альва, к этому большинству не относишься.

* * *

Альва действительно потребовала объяснений у Вилли, едва проводила Герцогиню. Мужа она нашла в библиотеке. Стоя на стремянке, он доставал с полки какой-то роман. Она дождалась, когда он спустится на пол, и выхватила книгу у него из рук.

– Эй-эй, – вздрогнул Вилли, наградив ее негодующим взглядом. – Я же…

– Нелли Нейштраттер, – отчеканила Альва, отшвырнув книгу в сторону. Судя по грохоту, та что-то сбила и разбила. Альва не отрывала глаз от мужа, наблюдая, как его лицо становится пепельным.

– Альва, я… я…

– Не отпирайся.

Повесив голову, Вилли прислонился к книжному шкафу.

– Ну, что скажешь?

– Прости, – пробормотал он после долгого молчания.

– Давно это продолжается?

Вилли покачал головой, провел ногой по ковру.

– Не знаю… с год, может, дольше, – снова пробормотал он.

Альва думала, ее сейчас стошнит.

– И ты ее любишь?

Он резко вскинул голову, будто она задала нелепый вопрос, который поверг его в шок.

– Нет, нет. Я ее не люблю. Я тебя люблю.

Альва с горечью рассмеялась.

– Ты купил ей дом, нанял прислугу. И это, по-твоему, не любовь?

– Альва, это просто деньги. Это ничего не значит.

– И ты предлагаешь мне в это поверить?

– Альва, ну хватит уже. – Он шагнул к ней, взял ее за плечи. – Я тебя люблю. Правда.

– Тогда почему?

Его взгляд застыл.

– Ты постоянно меня отталкивала. Все усложняла. Я не мог избавиться от чувства, что раз за разом разочаровываю тебя. Не смог построить тебе достаточно большой дом, не смог купить тебе достаточно большую яхту. Мне не удавалось угодить тебе, как бы я ни старался. А она… Нелли – просто утешила меня в трудную минуту. Вот и все. Клянусь… я никогда не переставал тебя любить.

Они еще долго оставались в библиотеке, выясняя отношения. Свет за окном менялся. Вот уже солнце стало закатываться за горизонт, тени в комнате удлинялись. Альва знала, что она несговорчива, требовательна, но не выносила, когда из нее делали дурочку.

Их голоса то возносились до крика, то стихали до шепота. Вечерело. Они оба выдохлись. Вокруг них сгустилась тьма. Представляя, как ее муж целует, ласкает другую женщину, Альва чувствовала, как на нее волнами накатывает тошнота. Некогда этого мужчину она любила до самозабвения. А из-за этой Нелли Нейштраттер она теперь сомневалась, что когда-нибудь сумеет относиться к нему так, как прежде.

Перед лицом Господа она поклялась любить и почитать мужа, во всем повиноваться ему, и свое слово она всегда держала. Но как смириться с предательством?

– Уходи… из этого дома, из моей жизни. Я нанимаю адвоката. Подаю на развод…

– Альва, прекрати. Будь благоразумна. Я не хочу терять тебя, – сказал Вилли, хватая ее за руки. – Я порву с ней… избавлюсь от того дома… от всего. Клянусь, никогда больше я не поеду в Париж без тебя.

Альва не знала ни одной женщины, которая развелась бы с мужем. Развод. Публичный скандал. Решится ли она на такое? Она была гордой женщиной, но сейчас понимала, что ее гордость сослужит ей плохую службу. Уже половина Парижа обсуждает любовную связь ее мужа, но скоро эта новость достигнет берегов Америки и, возможно, прессы. А журналисты светской хроники обожают писать о богатых джентльменах и их любовницах. Приятного будет мало. Но развод… тем более развод, инициированный супругой, раздует еще большую шумиху.

В конечном итоге Альва решила остаться с Вилли, но, скорее, ради того, чтобы сохранить собственное лицо, а не свой брак.

Глава 47

Каролина

Ньюпорт, Лондон

Каролина внезапно проснулась от стука молотков за окном. Она задремала на веранде, и на мгновение ей показалось, что она на Манхэттене. Но сейчас был июль, и она находилась в Бичвуде – в своем особняке в Ньюпорте. И рядом снова гремела стройка. По милости Альвы Вандербильт, возводившей новый коттедж, пыль и шум настигли ее и в Род-Айленде.

Силясь не обращать внимания на грохот, Каролина потягивала чай, который только что принес Томас, и листала свой календарь. Она перевернула страницу и, проведя диагональную линию через четыре предыдущие, подвела итог: 145. Миновало 145 дней с тех пор, как исчезла Шарлотта. Ей с трудом верилось, что уже прошло так много времени: душевная рана саднила, как свежий порез на пальце. А порой казалось, что Шарлотты нет рядом уже целую вечность: время тянулось медленно, его ход тормозили приступы беспокойства.

Одно хорошо: с исчезновением Шарлотты утихли и сплетни по поводу ее любовной связи. Общество не отличалось постоянством, и после того, как любовные письма Шарлотты были опубликованы, разгорелся новый скандал. Теперь все перемалывали косточки Гордону Беннету: тот, прибыв на какой-то прием в состоянии крайнего опьянения, перепутал камин с отхожим местом и на глазах у пораженных гостей принялся заливать пылающий огонь. Ну и, конечно, много было разговоров о Вилли Вандербильте и его любовнице Нелли Нейштраттер.

Вскоре после отъезда Шарлотты Каролина и Уильям встретились с Колманом и, во избежание очередной шумихи в газетах, снова попросили его не подавать на развод, на этот раз предложив ему 20 тысяч долларов. Он нехотя согласился.

– Только ради детей.

Каролина сдавила пальцами виски. Если б хоть кто-нибудь знал, куда подался Борроу, они сумели бы найти Шарлотту и привезти ее домой. Но о нем известно было только то, что он где-то в Европе. Во Франции или в Англии. Возможно, в Италии. Каролина не могла сидеть сложа руки и ждать. Она уже отменила поездку в Париж, но теперь думала, что поторопилась с этим решением. Наверно, все же стоило поехать и поискать ее там. С другой стороны, если сыщик из агентства Пинкертона не сумел узнать, где Шарлотта, разве есть у нее шанс отыскать дочь?

Каролина закрыла календарь и отложила его в сторону. Она переживала за Шарлотту, но и злилась на нее. Как могла она так опозорить семью, бросить детей? Тем не менее, Шарлотта была ее дочь, и этого не изменить, что бы та ни совершила. Каролина всегда считала, что на свете нет более могучей силы, чем материнская любовь. Она знала это по собственному опыту: когда дети болели, сутками не спала, не отходила от их постели, невзирая на усталость, читала им на ночь сказки, терпеливо сносила их капризы. Как же получилось, что у Шарлотты не возникло столь же неразрывной взаимосвязи со своими детьми? Как она может жить вдали от них? И как вышло, что семеро внуков Каролины растут без матерей? Мысль о несчастных сиротах приводила ее в отчаяние.

За окном опять загрохотало. Громкий хаотичный шум действовал на нервы. Да, Бельвю-авеню считалась самой фешенебельной улицей в Ньюпорте, но Каролину все равно возмущало, что Альва решила построить свой дом по соседству с ее особняком. Она превратила ее жизнь в сущий ад, вынуждая терпеть постоянный лязг и дышать пылью. Томас доложил, что в ее розарий упала глыба мрамора со стройки Вандербильтов.

Каролина не сомневалась, что коттедж ее соперницы будет представлять собой нечто исключительное, о чем гудел уже весь Ньюпорт. Даже в «Бейлис-Бич» не стихали разговоры о новом особняке Альвы и бале, который она собирается дать в августе по случаю новоселья. Обычно в августе Каролина устраивала свой традиционный пикник, но в этом году, из-за истории с Шарлоттой, не говоря уже про Уорда Макаллистера, ей было не до больших приемов.

Томас принес доставленную почту с визитными карточками. Первый конверт был от Уорда Макаллистера. Каролина отложила его, не вскрывая, как и все его предыдущие письма. Честно говоря, не имело значения, ответит она ему или нет: он продолжал обивать порог ее дома даже после того, как она велела Томасу не впускать его. Может быть, если бы Уорд не был столь назойлив, она нашла бы в себе силы его простить, но его неослабная докучливость и нескончаемое унизительное нытье вызывали лишь презрение и раздражение. Они оба знали, что только в ее власти вернуть ему расположение общества, но Каролина не имела ни малейшего желания помогать Уорду Макаллистеру.

Среди различных приглашений на балы и пикники, званые ужины и благотворительные мероприятия лежало письмо от Консуэло Иснага, ныне леди Монтагю, герцогини Манчестерской. В первую минуту Каролина подумала, что письмо доставили ей по ошибке, что оно предназначалось для ее соседки Альвы, с которой, она знала, Консуэло дружила. Однако адресовано оно было миссис Астор, поэтому Каролина распечатала конверт и начала читать:

Дорогая миссис Астор,

Спешу уведомить вас, что недавно я встретила вашу дочь. Шарлотта здесь, в Лондоне. Рискуя показаться излишне фамильярной, должна предупредить вас, что обстоятельства складываются для нее весьма неблагоприятно. По-видимому, причины, заставившие ее отправиться в Европу, не привели ни к чему хорошему. Ее приятель джентльмен оказался вовсе не джентльменом. Я даже имени его упоминать не стану, скажу лишь, что он расстался с Шарлоттой не самым лучшим образом. С прискорбием сообщаю, что я застала ее в плачевном состоянии – совершенно без денег. Из одежды она имела лишь то, что было на ней. Если честно, глядя на нее, никогда не догадаешься, что она из семейства Астор. Я отдала ей все деньги, что у меня были тогда с собой, – и убедила их принять. Она отказалась назвать место своего пребывания и, когда я вызвалась купить ей обратный билет, расплакалась, сказав, что не может вернуться в Америку после того, что она натворила. Сейчас, когда я пишу это письмо, она находится где-то здесь, в Лондоне. Прошу простить меня за столь бесцеремонное вмешательство, но, сама будучи матерью, я сочла своим долгом поставить вас в известность. Молюсь за благополучие Шарлотты.

Искренне ваша,

Консуэло Монтагю

Каролина сидела с письмом в руках, думая о Шарлотте. Ее несчастная дочь бедствовала в Лондоне, не решаясь вернуться домой. Каролина должна поехать за ней, но не в одиночку. Когда Уильям вернулся после матчей в «Поло-клубе», она показала ему письмо Консуэло.

– Я еду в Лондон, и ты должен поехать со мной, – твердо сказала она, не дав ему и рта раскрыть. – Иначе, как ты понимаешь, мы не убедим Шарлотту вернуться домой. Она всегда была твоей любимицей, и ей нужно знать, что ты ее простишь. Она должна услышать это от тебя лично.

* * *

На следующий день Каролина и Уильям отплыли в Англию. Впервые за десять с лишним лет Каролина поднялась на палубу яхты мужа – «Амбассадресс». В 1877 году Уильям построил шхуну длиной 235 футов, которую журналисты обозвали плавучим дворцом. Ее муж не поскупился на свою забаву: для нижней и верхней палубы импортировал древесину тикового дерева, для парадной лестницы – древесину грецкого ореха; мраморные камины в курительной и библиотеке были декорированы золотыми украшениями.

В тот день погода была ненастная, но Каролину шторм не пугал, хотя публично она всегда утверждала, что не ходит под парусами вместе с мужем, так как страдает морской болезнью. Она стояла на прогулочной палубе и, руками в замшевых перчатках сжимая медные перила, смотрела на пенящиеся гребни. Пасмурное небо до самого горизонта затягивали свинцовые тучи. Порывистый ветер так и норовил сдуть с нее шляпу, лицо орошали соленые брызги, а она думала о Шарлотте.

Каролина услышала за спиной шаги на палубе и, обернувшись, увидела Томаса. Тот, глядя на горизонт, щурился, будто смотрел прямо на солнце, хотя небо потемнело еще больше.

– Миссис Астор, вам, наверно, лучше вернуться в каюту.

– Да, скоро приду, – ответила она. Море, даже неспокойное, заставляло по-новому взглянуть на свое существование, внушало смирение. Ее мир был ничто в сравнении с беспредельностью и могуществом океана, находившегося в постоянном движении. Спустя несколько минут издалека донесся раскат грома, сверкнула молния, и небеса разверзлись. По палубе застучал дождь. Томас, подбежав к ней с зонтом, поспешил увести ее в укрытие.

Следующие несколько часов шторм набирал силу, свирепствовал. Каролина прислушивалась к реву мощных волн, бившихся о корпус судна. Море раскачивало яхту, отчего лампы в каюте мигали, так что читать было невозможно. Каролина хотела попросить Томаса, чтобы он ей почитал, но сомневалась, что ему это удастся; она заложила страницу и убрала книгу в сторону. Впрочем, ей все равно не удавалось сосредоточиться на чтении – и не только из-за непогоды. Положив руки на мягкие подлокотники кресла, Каролина обвела взглядом каюту, восхищаясь убранством из слоновой кости и золота в стиле Людовика XV. Она старалась не думать о подружках Уильяма, которые занимали эту каюту до нее.

В дверь постучали. Каролина предположила, что Томас или кто-то из стюардов пришел спросить, не нужно ли ей что-нибудь.

Оказалось, что это Уильям. И цвет лица у него был землистый.

– Можно войти?

– Что-то случилось?

Он не ответил. Просто стоял в дверях, прислонившись к косяку, чтобы удержаться на ногах, поскольку яхту сильно качало. Почти весь день он не выходил из библиотеки. Она думала, что он там напивался виски, но, как ни странно, спиртным от него не пахло. На вид он был трезв как стеклышко.

– Вот, решил проверить, как ты тут. Вдруг тебе страшно или…

– Мне не страшно.

– Ты вообще не знаешь страха, да?

Каролина смотрела на мужа, медля с ответом. Неужели по губам его скользнула улыбка?

– Ты бесстрашна, – заключил Уильям. – Ничего не боишься. Не зря все считают тебя сильной женщиной.

Каролина оторопела. Не знала, как реагировать на его комплимент. Годами она жаждала внимания мужа, и вот, когда он удовлетворил ее желание, она растерялась. Уже собралась было увести разговор в другое русло, но Уильям ее опередил.

– Лина, боюсь, я не оправдал надежд наших девочек.

– Не оправдал надежд? – переспросила Каролина звенящим голосом. – Что это на тебя нашло? – Она вдруг заметила, что он уже вошел в каюту и теперь стоит в нескольких шагах от нее. Хотела предложить ему присесть, но побоялась, что это будет выглядеть слишком самонадеянно с ее стороны: словно она рассчитывала, что Уильям останется, а он, возможно, просто хотел поговорить и уйти. Не зная, как быть, она воздержалась от предложений.

– …С годами приходит прозрение, – продолжал он, все так же стоя перед ней. – Начинаешь в чем-то раскаиваться, о чем-то сожалеть. Что и говорить, я был не очень хорошим отцом. Да и мужем, в сущности, тоже.

Каролина не могла с ним не согласиться.

– Ты обеспечивал семье безбедное существование, – сказала она, пытаясь приободрить мужа.

– Безбедное существование? – рассмеялся он, хотя в глазах его сквозила печаль. – Ты имеешь полное право злиться на меня.

На этот раз невесело рассмеялась она. Лампы замерцали, почти погасли, но потом снова ярко вспыхнули.

Уильям поднес руку ко рту, пригладил усы в форме подковы.

– Видит Бог, ты заслуживаешь больше того, что я тебе дал.

– Ой, прекрати, – осадила его Каролина. – Теперь-то что об этом говорить.

Они умолкли. В правый борт ударила мощная волна. Чай в ее чашке выплеснулся на блюдце.

– Ты правильно поступила, – произнес Уильям.

– Ты о чем?

– Хорошо, что ты позволила Эмили и Кэрри выйти замуж по любви. Когда родители устраивают браки своих детей, ни к чему хорошему это не приводит, да? Зря мы принудили Чарли выйти за Колмана.

– Мы ее не принуждали, – возразила Каролина. – Это я ее принудила.

Уильям закивал, но это не означало, что он с ней согласен или не согласен.

– Может быть, сердце выбирает не лучшую партию, по мнению общества, но в конечном итоге, сердце всегда право, – произнес он после долгого молчания. – Каролине показалось, что взгляд его затуманился. – Если б мне еще раз пришлось принимать решение по поводу Чарли… Эмили… – Он покачал головой, не в силах докончить предложение.

Внезапно почувствовав необходимость утешить мужа, Каролина встала и тронула его за руку. Она никогда не видела Уильяма столь уязвимым. В ее душе всколыхнулась жалость. Очередная высокая волна качнула яхту, и Каролина, потеряв равновесие, упала на грудь мужу. От стыда она готова была сквозь землю провалиться. Ей казалось, что она прижалась к чужому мужчине. Они оба стали смущенно извиняться, но, когда Каролина отстранилась и отступила от Уильяма, он шагнул к ней. Она увидела в его глазах отражение своего удивления, и опомниться не успела, как он уже обнял ее и стал целовать. В первую секунду она испугалась. Некогда она мечтала снова ощутить вкус его поцелуя на своих губах. Теперь ее мечта сбывалась, но она не сразу отдалась наслаждению и признала то, в чем отчаянно нуждалась. Что она ему снова желанна. Когда он снял с нее платье, она оробела, словно школьница. Не смела слова произнести, поинтересоваться, почему… почему… именно теперь…, из страха, что он остановится.

После, уставший, он спросил, можно ли ему просто полежать рядом с ней, закрыть на минутку глаза. Именно так он и поступил. Разгоряченный, положил голову на ее крепкое плечо и заснул, а она, смятенная и взбудораженная, лежала с открытыми глазами и прислушивалась к шторму, трепавшему на волнах яхту.

За ночь море успокоилось. Утром Уильям пожаловался на бронхит, сказал, что он сам не свой и покинул каюту Каролины. Он держался так, будто минувшей ночью ничего не произошло, ну и она вела себя так же. Не хотела обнажать свою душу, выдавать свое разочарование. Сложившуюся ситуацию она оценивала с разных ракурсов. Не исключала даже того, что Уильям, возможно, все еще любит ее, но у него создалось впечатление, что она его не любит, и потому он теперь демонстрировал притворное безразличие.

За обедом она попыталась растопить лед: справилась о его самочувствии, предложила поставить ему на грудь горчичник, если он не против.

– Если хочешь, я буду только рада помочь.

– Нет надобности, – со всей любезностью отказался Уильям.

Каролина чувствовала себя опустошенной.

Даже если в горчичнике не было надобности, Уильям ведь мог бы использовать это как предлог, чтобы побыть с ней наедине. А он отмахнулся, доел обед и ушел к себе в каюту, или в библиотеку. Он не сказал куда. Просто встал и ушел.

Она бранила себя. Пусть он ее муж, но ей следовало отказать ему, чтобы сохранить свое достоинство. И вот теперь он ушел, всколыхнув в ней чувства, которые, как она думала, в ней давно уже угасли. В ее груди снова билось сердце молодой женщины, а это было недопустимо. Каролина злилась на мужа, но еще больше на себя за проявленную слабость.

* * *

К тому времени, когда «Амбассадресс» пристала к берегу в Лондоне, Каролина и Уильям уже снова исполняли свои обычные роли. Ни слова не было сказано о том, что произошло на яхте. Теперь их главной задачей было отыскать Шарлотту.

Ожидая вестей от детектива, Каролина с Уильямом два дня кружили по городу, наведывались к друзьям, аккуратно наводили справки. По пути к пристани в низовьях Темзы Каролина носовым платком зажимала нос и рот, чтобы не вдыхать едкую вонь рыбного рынка Биллингсгейт. Позже они зашли на вокзал Фенчерч-стрит. Каролина рыскала взглядом по перрону, ища дочь среди пассажиров, которых доставляли поезда, но Шарлотту так и не встретила. В ту ночь у Каролины перед глазами стояла цветочница, которую она видела на Лудгейт-серкус. Она боялась, что такая же участь ожидала Шарлотту. Представляла, как та стоит на кирпичной дороге в окружении корзин с маргаритками, нарциссами и петуниями, выставленными на продажу.

На следующий день Каролина снова бродила по Лондону, высматривая свою пропавшую дочь. Надежда умирала, она еле-еле передвигала ноги, плетясь по запруженным улицам. На площади Пикадилли взгляд Каролины выхватил из толпы одну женщину, и у нее радостно забилось сердце. Слава богу! Вон она! Шарлотта! Женщина стояла у статуи Эроса. Белокурые локоны частично скрывали ее лицо, но Каролина все равно узнала дочь. Это точно была Шарлотта. Она уже хотела окликнуть ее, но тут ветер сдул завесу из волос с лица женщины, и у Каролины упало сердце. Эту женщину она видела впервые. И та даже не была похожа на ее дочь. Каролина была убита горем и по возвращении в гостиницу заперлась в своем номере. И, когда она уже смирилась с тем, что дочь потеряна для нее навечно, Уильям получил известия от сыщика из агентства Пинкертона.

Утром следующего дня детектив, невысокий мужчина с тонкими усиками и аккуратной козлиной бородкой, повел Каролину и Уильяма к отелю «Сент-Панкрас». Уильям был особенно тих, за всю дорогу двух слов не сказал. Лишь пожаловался на то, что плохо спал из-за боли в желудке. Видимо, съел что-то не то, предположил он и добавил, что английская кухня ему никогда не нравилась.

Готическую часовую башню отеля они заметили за несколько кварталов. Сама Каролина в «Сент-Панкрас» стала бы искать Шарлотту в последнюю очередь. Это был очень дорогой отель, а герцогиня в письме написала, что у Шарлотты нет денег.

Когда они прибыли к гостинице, первым вошел детектив, Каролина с Уильямом – следом. Через вращающиеся двери они ступили в богатый вестибюль: плюшевое убранство, обои с трафаретным узором в виде золотых листьев, огромная лестница. Однако детектив направился не на первый этаж, где располагались роскошные номера с аксминстерскими коврами и большими кроватями, а повел их по лабиринту узких коридоров и служебных лестниц, по которым они поднялись на самый верхний этаж. Уильям пыхтел, обливаясь потом. Тяжело отдуваясь, оперся о косяк, когда детектив медленно распахнул дверь.[30]

У Каролины перехватило дыхание. Вот она. Ее Шарлотта. Сидит к ним спиной на койке в крошечной каморке. Шагнув в комнату, Каролина носком задела деревянный ночной горшок в углу. Шарлотта услышала шум и обернулась. Взгляд ее мгновенно застыл. Каролина подавила судорожный вздох. Ее дочь, осунувшаяся, бледная, с лиловыми кругами под глазами, выглядела ужасно. Шарлотта встала с кровати. Каролина обняла ее и про себя ахнула: казалось, она прижимает к груди скелет. Ее дочь так похудела, что платье на ней висело, словно тряпка. Каролина взяла дочь за руки и обратила внимание, что обручального кольца нет. Позже она узнает, что Шарлотта заложила его вместе с другими своими драгоценностями, дабы оплачивать эту каморку в гостинице.

Уильям, все еще опираясь на косяк, попросил детектива уйти.

– С вашего позволения, нам хотелось бы поговорить с дочерью без посторонних.

Детектив удалился, но Уильям по-прежнему не заговаривал с дочерью. Наконец он вошел в комнату и с огромным трудом закрыл за собой дверью.

Шарлотта снова присела на койку и, спрятав лицо в ладонях, заплакала.

– Ну, полно, полно, – произнесла Каролина, ожидая, что Уильям тоже приободрит дочь, но тот еще не был к тому готов. Упрямый, он сложил на груди руки, опустил голову.

– Главное, ты жива-здорова, с тобой все хорошо, – сказала Каролина.

– Да ничего хорошего, мама. Неужели сама не видишь? – Она подняла на мать мокрые глаза. – Я все разрушила. Всё. У меня ничего не осталось. Зря я за ним помчалась. Я сразу, как приехала, поняла, что совершила ошибку. Халллетт заявил, что наши отношения стали слишком проблемными, слишком запутанными. Что я запятнала его репутацию, что из-за меня его вызвали на дуэль. Что по моей милости он теперь не может вернуться в Нью-Йорк, а если вернется, ему придется драться на пистолетах. Теперь он ненавидит меня, и…

– Довольно! – рявкнул Уильям. – Господи помилуй, Чарли, прекрати жалеть себя. Противно слушать твое нытье. Не падай духом, дочка. Давай-ка выбираться из этой дыры. Бери свои вещи, и мы отвезем тебя домой, к детям и мужу.

– Нет, я не могу… я…

– Не тебе решать, юная леди, – перебил ее Уильям. Он был в ярости. Побледнел. На лбу его проступила испарина. – Ты едешь домой, и точка.

– Я не могу вернуться к Колману, – замотала головой Шарлотта. – Я не люблю его. И никогда не любила. Как я могу вернуться к нему?

– Ты нужна детям, – напомнила ей Каролина.

– Но я опозорена. Мне стыдно показаться в Нью-Йорке.

– Чарли, значит так… – Уильям резко умолк, осекся на полуслове. Каролина решила, что муж отступится, сменит гнев на милость, ибо он крайне редко кричал на Шарлотту. Но потом Уильям выпучил глаза, и Каролина поняла, что муж охвачен паникой. С ним явно что-то было не так, но она не успела ничего предпринять: ни броситься к нему на помощь, ни спросить, что его беспокоит. Уильям схватился за грудь, еще раз судорожно вздохнул и рухнул на пол.

* * *

Каролина стояла на верхней палубе яхты «Амбассадресс» и смотрела на водную ширь. Океан был безмятежно спокоен, не то что в тот день, когда они с Уильямом пустились в плавание. Нью-Йорк, казалось, находится за тридевять земель, и, хотя Шарлотта была рядом, Каролина никогда еще не чувствовала себя более одинокой. Не могла отделаться от мысли, что ее муж возвращается домой в гробу, который поместили в трюм.

Столько времени было потеряно, растрачено впустую на то, что в конечном счете не имело значения. Почему они жили каждый сам по себе, не пытаясь приобщить один другого к своим увлечениям и интересам? Почему даже в малом не шли на уступки друг другу? Она сопровождала бы его в Эверглейдс, если бы он посещал вместе с ней оперу. Компромисса можно было бы достичь. Теперь она в этом уверена. Должно быть, неким шестым чувством или интуитивно – как ни назови – Уильям догадывался, что он скоро умрет, осознала Каролина. Иначе как объяснить его сентиментальность и самокритичность за несколько дней до смерти? Зачем же еще он лег с ней в постель напоследок? Но будь он проклят. Будь он проклят, что оставил ее после того, как забрезжила надежда исправить все то, что было не так между ними. За один миг столько всего было подарено и отнято.

– Мама?

Каролина прокашлялась и отвела взгляд, слушая хлопанье наполняющихся ветром парусов, плеск воды, облизывающей борта яхты.

– Ты плачешь? – спросила Шарлотта с недоверием в голосе.

– О, это просто морской воздух. – Каролина не показывала своих слез дочерям и вообще никому, – даже когда скончалась ее мать, даже когда умерла Эмили.

* * *

Спустя шесть дней «Амбассадресс» пристала к берегам Нью-Йорка. Джек встречал Каролину с Шарлоттой на причале 12 у доков на Норт-Ривер. Светило солнце. В порту толпились моряки, докеры, рыбаки, пассажиры. Чайки с криками кружили над пристанью. Всюду, куда ни кинь взгляд, Каролина видела яхты и пароходы. Жизнь продолжается, думала она. Ей хотелось завопить: «Вы разве не знаете, что умер мой муж?!».

Джек привез мать с сестрой домой, в особняк на Тридцать четвертой улице. Дом уже был убран в траур. Черные флаги и ленты лишний раз подтверждали, что Уильяма больше нет в живых. Поднимаясь по ступенькам крыльца, Каролина чувствовала, как переносится в прошлое, в ту пору, когда она потеряла мать. И Эмили. Не думала она, что так скоро снова окажется во мраке горя. Она уже ощущала на себе гнет двухлетнего траура.

Глава 48

Светская хроника

Ньюпорт

Ньюпортский сезон подходит к концу. У нас уже имеются приглашения. Но не на пикник миссис Астор: она все еще соблюдает траур, так что пикник отменяется. Нет, в этом году главное событие сезона организует Альва.

Само событие окутано завесой тайны. Мы даже не представляем, чего ожидать. Знаем только, что Альва дает грандиозный бал по случаю завершения строительства нового коттеджа. Она назвала его «Мраморный дом». Но пока никто из нас его не видел. Загадка. Альва все еще прячет свой новый особняк за тем проклятым забором.

О романе Вилли она тоже молчит. Говорят, у него есть любовница. В Париже. Нелли какая-то там – фамилию не запомнили. От Вилли мы, конечно, такого не ожидали. С другой стороны, такого мы не ожидаем и от собственных мужей.

Ох уж эти мужчины… они нас недооценивают. Думают, что мы не знаем об их любовницах, а если и знаем – не придаем этому значения. Ну нет, придаем. И наказываем супругов, по-своему. Мы рассовываем новенькие хрустящие доллары по карманам, а потом вносим необходимые коррективы в еженедельный отчет о хозяйственных расходах, и наши ни о чем не подозревающие мужья их утверждают. Победы небольшие, но с годами суммы накапливаются приличные. Тесси накопила на изящные атласные тупоносые туфельки работы Жюльена Майера, которые и носит теперь с гордостью, зная, что она их честно заработала. В известном смысле.

Так почему же Альва решила дать большой бал прямо в разгар семейного скандала? А мы считаем: почему бы нет? Разве многие из нас не так же поступают? Мы устраиваем званые ужины или приемы, восхваляя своих супругов за преданность, чтобы положить конец сплетням о наших семейных проблемах. Мы пытаемся отвести удар, отвлечь внимание, принимаем любые меры, чтобы переключить разговоры общества на другие темы.

Разумеется, миссис Астор, если б не траур, организовала бы пышный бал или званый ужин в честь Шарлотты, чтобы спасти доброе имя дочери. Но в связи с кончиной ее супруга возможности гранд-дамы жестко ограничены, и ущерб нейтрализовать не удается. Да и какое торжество способно заглушить шумиху по поводу развода Шарлотты Астор Драйтон?!

Разделы светской хроники едва успевают освещать этот скандал. Мы читаем о нем каждый день. Некоторые искренне радуются тому, что фамилию Асторов бесчестят в шестнадцати газетах. Уже идут разговоры о том, что такой ужасный скандал запятнает репутацию и самой миссис Астор. И, разумеется, Мэйми, Тесси и Альва уже борются за то, чтобы занять ее место.

* * *

В тот день, на который назначен бал у Альвы, разразилась гроза, а после дождя опускается густой туман. Офелия с противоположной стороны улицы пытается взглянуть на новый коттедж Альвы, но та выставила по периметру охранников, чтобы любопытные прохожие раньше времени ничего не увидели. На закате повсюду появляются тучи здоровенных, как слепни, комаров, ищущих, кем бы полакомиться. Корнелия Мартин из окна спальни наблюдает, как рабочие – человек двадцать, а то и больше – начинают разбирать ограждение вокруг Мраморного дома. Один за другим снимают большие щиты из древесины кедра и складывают их в огромные стопки, которые потом увезут. Но из-за густого тумана и сумерек коттедж Альвы по-прежнему почти не виден и от этого кажется таинственным.

В одиннадцать вечера мы начинаем прибывать к новому коттеджу Альвы, но в дом никого не пускают, все собираются на лужайке перед особняком. Сотни гостей выстроились в очередь, которая тянется до самой Бельвю-авеню. На улице сыро и знойно. На черном, как сажа, ночном небе ни единой звездочки. В самом коттедже Альва не включила ни одного светильника. Слышно, как играет оркестр, слуги в красивых ливреях разносят шампанское и херес; только это и указывает на то, что здесь будет торжество. Когда прибывают последние гости, Альва подает сигнал дворецкому, а тот – старшему лакею, который включает главный рубильник. Вспыхивают лампы, и Мраморный дом предстает перед нами во всем своем великолепии. Потрясенные, мы аплодируем, охаем, ахаем, а оркестр продолжает играть.

Входные двери распахиваются, и мы, радостно ежась в предвкушении того, что нас ожидает, наконец-то входим в большой холл. Petit Chateau – блистательный особняк, но Мраморный дом поражает воображение. Итог пяти лет интенсивной работы налицо. Мрамор из Такахоу сияет так, что дух захватывает. Строгая арка ведет в затемненный кабинет в средневековом стиле, который Альва называет «готическим залом», где в окружении витражей размещены самые ценные антикварные вещицы, статуи и кубки. Удивительное зрелище.

Мы идем дальше. Кошечка глаз не может отвести от позолоченных гирлянд на потолке и от фонтана с бронзовыми украшениями. Пегги просто влюбилась в гобелены, а на Тесси производит сильное впечатление сиенский мрамор – основной элемент интерьера. И когда мы уже начинаем думать, что большего великолепия быть не может, нас слепит блеск стен и потолка бальной залы, отделанных 20-каратным золотом. В этот момент Мэйми Фиш подходит к Альве и, смеясь, говорит:

– Главное – не перестараться, а то все ослепли бы от твоего дома. – Мы уверены, что из уст Мэйми Альва воспринимает эти слова как грандиозный комплимент.

Глава 49

Каролина

Нью-Йорк

1894 г.

После кончины Уильяма миновало восемь месяцев. Стоял морозный январский день, холодные сквозняки выдували из дома тепло. Каролина сидела за письменным столом, занималась текущей корреспонденцией. Вошла Шарлотта. Грея руки у мраморного камина, она объявила, что собирается вернуться в Европу.

Каролина отложила ручку и в недоумении уставилась на дочь.

– Это еще зачем?

– А что мне делать здесь, в Нью-Йорке? – Она плотнее укуталась в шаль. – Митинги я посещать не должна – ни суфражистские, ни какие другие. Я вообще не должна куда-либо ходить, чем-либо заниматься. Я умираю от скуки. Меня сто лет никуда не приглашали – ни на балы, ни на ужины.

– Потому что у тебя траур.

– Не только поэтому. Сама знаешь.

Конечно, Каролина знала. После кончины Уильяма она отправила Шарлотту, против ее воли, к Колману, велев ей умолять его о прощении. Но обманутый муж и слышать ни о чем не желал, и сколько бы денег ни предлагала Каролина, умиротворить его было невозможно. Колман подал на развод, ссылаясь на супружескую неверность и оставление мужа. В результате Шарлотта лишилась опеки над собственными детьми и своей репутации.

– Злая насмешка судьбы, – с горечью рассмеялась Шарлотта, опускаясь в кресло напротив письменного стола Каролины. – Раньше все эти светские мероприятия я терпеть не могла. Вообще не любила на них бывать. А теперь отдала бы что угодно за приглашение хоть на какой-нибудь дурацкий прием.

– Я знаю, тебе сейчас тяжело, – сказала Каролина, – но сбегать никак нельзя. Тем более в период траура. Это лишь даст пищу новым сплетням.

Шарлотта сложила руки на груди, отчего шаль сползла у нее с плеч.

– Ладно, хорошо. Я побуду здесь до окончания траура. Но потом уеду. Вернусь в Англию.

«А как же дети? Если уедешь, ты их никогда больше не увидишь», порывалась возразить Каролина, но она промолчала, утешая себя тем, что, по крайней мере, на этот раз, Шарлотта вернется в Европу не без денег и ей не придется там жить в какой-нибудь дыре. Уильям, хоть и грозился лишить Шарлотту наследства, так на это и не решился. На оглашении его завещания выяснилось, что он оставил Шарлотте особняк на Пятой авеню и 850 тысяч долларов; такую же сумму получили Хелен и Кэрри. Джеку, его единственному наследнику мужского пола, достался весь остальной капитал Уильяма – 50 миллионов долларов.

В камине с треском вспыхнуло полено, выбросив сноп горячих угольков, которые, едва упав на мраморный пол, быстро превратились в пепел. Каролина сердито взглянула на Шарлотту:

– Ты – взрослая женщина. Я не вправе тебе что-либо запретить. Но, пожалуйста, подумай: ведь ты бросаешь собственных детей.

– Я не могу оставаться в Нью-Йорке. Мне необходимо уехать куда-нибудь, где я смогу обо всем этом забыть и начать новую жизнь.

Каролина все еще обсуждала с Шарлоттой ее положение, когда Томас, постучавшись, объявил, что к Каролине пришли гости. Он отступил в сторону, пропуская в комнату Джека и Кэрри.

– Какими судьбами? – начала Каролина. Она искренне обрадовалась приходу детей, но, увидев их лица, выпрямилась в кресле; сердце ее забилось в тревоге.

Кэрри закрыла глаза, плечи ее затряслись. Каролина не поняла, смеется она или плачет. Джек шагнул вперед, положил руку на плечо сестры, как бы говоря: «Давай я».

– Матушка, – начал он, – у нас ужасное известие. – Джек отер глаза и прижал кулак ко рту – точно так же, как делал Уильям, когда у него от волнения сдавливало горло. Джек был бледен. Каролина увидела, что его глаза наполняются слезами, и почувствовала, как у нее по спине пробежал холодок. – Хелен. Она…

– Только не Хелен. – Нет. Не может быть. Ведь они совсем недавно виделись.

– Она умерла.

У нее же была простуда. Обычная простуда. Сильный кашель, только и всего…

– Мы только что от Рузи. Она скончалась сегодня утром.

Услышав это, Каролина стала задыхаться. Почувствовала, что вот-вот упадет, и вцепилась в подлокотники кресла. Поднялся гвалт: все говорили одновременно. Кто-то плакал. Каролина потрогала свою щеку – пальцы остались сухими. Казалось, все это происходит не с ней. Время то ли замерло, то ли, наоборот, потекло так быстро, что его невозможно было ухватить. На ее столе расплывалось черное пятно. Когда это опрокинулась чернильница? Стремясь устранить непорядок, она судорожно выдвигала ящики стола в поисках ветоши, которой, она знала, там никогда и не было. Сосредоточиться удавалось только на одном: чернильное пятно, его надо промокнуть. Но залить чернила обратно в чернильницу было так же невозможно, как и оживить Хелен.

* * *

Весть о кончине Хелен надломила Каролину. В тот день ее едва не хватил удар. Томас и Джек помогли ей добраться до кровати. Она не вставала с постели несколько дней, почти ничего не ела, и способна была думать только о том, что она потеряла еще одного своего ребенка. Это несправедливо, негодовала Каролина. Дети не должны умирать раньше родителей. Кэрри и Шарлотта приходили проведать ее на следующий день и день спустя. Каролина оставалась безутешна.

После смерти Хелен Каролину дни, недели напролет испепеляло доселе неведомое ей чувство гнева. Эмили. Уильям. И вот теперь Хелен. Она была убеждена, что это Господь наказывает ее. Что на ее семье лежит проклятие. Она боялась, что ей суждено повторить страшную судьбу матери, а еще одну потерю, Каролина знала, она не переживет. Два года каждый божий день она облачалась в черное, в скорбные одежды неизбывного горя.

Первая зима, казалось, тянулась бесконечно. Долгие студеные ночи сливались в одну. Спать она не могла, и хотя помнила, что Томас ей читал, в памяти не отложились ни одна из прослушанных книг, ни один персонаж, ни один сюжет. Наступила весна, потом пришло лето, потеплело, дни стали длиннее, и их надо было прожить, прежде чем повторится тот же цикл.

Труднее всего Каролине было смириться с необратимостью смерти. Смерть – это окончательно и неизменно. Близкие ей люди ушли, ушли навсегда. Вспоминая те мрачные дни, Каролина сама не понимала, как ей удалось их пережить. Правда, она и не жила – просто существовала.

Смерть еще одной дочери, разумеется, заставила Каролину переосмыслить свои приоритеты. Жизнь коротка и тленна, и, по большому счету, какая разница, что кто-то ест не той вилкой или подает не то вино? Да, ее дочь Шарлотта развелась с мужем – ну и что с того? Разве лучше было бы, если бы она всю жизнь была несчастной? В конце концов – разве все эти условности имеют хоть какое-то значение? Возможно, Уильям с самого начала был прав: светское общество – это чепуха. А Каролина строго придерживалась его устоев, не могла себе представить, как можно жить по-другому. Но в самые мрачные моменты она невольно задумывалась, знала ли Хелен, что умрет молодой? Ведь сразу после смерти старшей сестры она сказала: «Раз это случилось с Эмили, значит, и меня ждет то же самое».

Ее милая, ненаглядная, родная Хелен всегда старалась поступать правильно, старалась всех радовать, сохранять мир, но вот была ли она счастлива, о такой ли жизни мечтала для себя? Или она жила так в угоду Каролине, как сама Каролина жила ради своей матери? Эти вопросы не давали ей покоя.

Она не могла исправить прошлое, но теперь поняла, что пора дать свободу детям – всем троим. Пусть усопшие покоятся с миром, а оставшиеся – живут в мире.

Глава 50

Альва

Ньюпорт

На сорок первый день рождения Герцогини Альва решила устроить в ее честь званый ужин в узком кругу. Ничего изысканного, ничего грандиозного. Просто пригласит нескольких друзей и подруг. Настоящих. В последние годы, после кончины мужа, Герцогине пришлось нелегко; она все больше времени проводила в Америке. Иногда она приезжала с детьми, но чаще одна. Альва старалась не осуждать подругу, хотя сама не могла представить, как можно так надолго разлучаться с детьми.

Сама Герцогиня с ужасом ждала своего дня рождения.

– Тут уж и полтинник не за горами, – говорила она. – А после, видит Бог, жизнь и вовсе пойдет на убыль.

Помимо званого ужина, который, как надеялась Альва, поднимет Герцогине настроение, она приготовила ей еще один подарок – новое банджо. Его изготовили на заказ – с перламутровым грифом, позолоченными ладами, резонатором из фанеры орехового дерева с рисунком в виде завитков.

– О, Альва, ну зачем это. Какая прелесть. Просто прелесть. – Герцогиня взяла несколько аккордов. – Какой чудесный тембр. – Она еще раз поблагодарила Альву и убрала инструмент в бархатный футляр.

И это всё? Альва была в недоумении, потом расстроилась. Если бы Герцогиня знала, каких хлопот ей стоил этот подарок, не говоря уже о существенных тратах. Альва считала, что подруга могла бы проявить чуть больше энтузиазма, более восторженно выразить свою благодарность. Думала, та исполнит несколько песен, как обычно она это делала на пикниках. Герцогиня любила играть на банджо и всегда просила слушателей подпевать, пока у нее не уставали пальцы.

Альва объяснила такое поведение Герцогини ее хандрой по поводу дня рождения и старалась не поддаваться разочарованию, но обида не уходила, продолжая ее угнетать. Остаток дня они просто бездельничали дома, потом сходили на пляж и по возвращении стали готовиться к званому ужину.

Герцогиня нарядилась в симпатичное синее платье, украшенное синими перьями и сапфирами. Она вся лучилась, выглядела счастливой и довольной. Видимо, предстоящий званый ужин в ее честь все-таки поднял ей настроение.

К восьми часам вечера все собрались в готическом зале. Стоял жаркий душный вечер, и все двери были распахнуты настежь. Гости перед ужином потягивали аперитивы. Альва невольно отметила, что Герцогиня и Оливер сидят почти вплотную друг к другу. Он что-то сказал, она рассмеялась. И было в этом что-то интимное, словно его шутка могла быть понятна только им двоим. Альва отвернулась, ведя светскую беседу с Кошечкой и Офелией, Пенелопой и Лидией, но на душе у нее скребли кошки. Она поверить не могла, что ревнует к Герцогине.

Альва сознавала, что, пожалуй, была бы меньше расстроена, если бы подруга более искренне обрадовалась ее подарку – банджо. Да, в ней все еще говорил гнев, и Альва пыталась убедить себя, что этот взрыв эмоций связан именно с банджо, а не с чем-то еще. Но дело было не только в банджо. Альве не нравилось поведение Герцогини. Она стала другой, причем уже довольно давно. Герцогиня снова и снова оскорбляла чувства Альвы: не отвечала на письма, критиковала меблировку Мраморного особняка, высмеивала Альву за то, что она заказала портрет у французского художника Каролюса-Дюрана. Она как будто испытывала их дружбу на прочность. Узы дружбы, всегда связывавшие их, натягивались все туже и туже, вот-вот порвутся.[31]

Сославшись на то, что ей якобы нужно кое-что проверить на кухне, Альва покинула гостей. На самом деле ей не хватало воздуха, нужно было побыть одной, чтобы успокоиться, взять себя в руки. Она заглянула к детям и, спустившись на нижний этаж, заметила, как из затемненного алькова выпорхнула Герцогиня; одно из синих перышек оторвалось от ее платья и заскользило по полу. Почему-то именно это перышко сильно огорчило Альву. Она ожидала, что вот-вот вслед за Герцогиней появится Оливер. Ну появится, и что? Любовные похождения Оливера не должны ее волновать. Да и завидовать счастью Герцогини она тоже не должна, тем более что та мужа потеряла. К тому же, если и есть кто-то более непостоянный, чем Оливер, так это сама Герцогиня. Их роман не продлится долго…

Альва пыталась убедить себя в этом, как вдруг из алькова показался не Оливер Бельмон, а Вилли – с взъерошенными волосами, с синим перышком на лацкане пиджака. У Альвы было такое чувство, будто из нее вышибли дух. Комната покачнулась, перед глазами поплыли звездочки, пульс участился. Вилли Кей и Герцогиня. Альва замерла на месте, пытаясь собраться с мыслями. Она была раздавлена. Вот дурочка, доверчивая дурочка. Да, роман с Нелли он прекратил, зато связался с ее лучшей подругой.

Думай, Альва. Думай. В этой ситуации надо действовать с умом.

– Прошу прощения, миссис Вандербильт, – прервал ее размышления дворецкий. – Все ждут вас в столовой. Гости уже расселись.

– Да, иду, – не сразу ответила Альва, пытаясь овладеть собой.

Направляясь в столовую, она увидела в углу свой подарок – банджо. Она взяла его, раздвинула губы в улыбке и вошла в столовую, облицованную мрамором теплого розового цвета. Гости сидели за столом в бронзовых креслах эпохи Людовика XIV, каждое весом в семьдесят пять фунтов. Эти кресла стояли на толстом ковре, и гости, сидящие на них, не имели возможности пододвинуться к столу или встать из-за стола без помощи сильного лакея.

С подчеркнутой веселостью, мгновенно всех насторожившей – сейчас что-то будет, – Альва провозгласила:

– А давайте попросим именинницу сыграть нам какую-нибудь песенку, пока не принесли первое блюдо!

За столом прокатился смущенный ропот: весьма нетрадиционное начало ужина предлагает хозяйка. Альва не могла заставить себя взглянуть на Вилли. Она протянула банджо Герцогине, та приняла его с опаской, словно это была динамитная шашка.

Нерешительно, не сводя глаз с Альвы, будто пытаясь понять, что она задумала, Герцогиня сыграла вступительные аккорды песни «Старина Дэн Такер».[32]

– Ой, нет, нет… – прервала ее Альва. – Фу, как фальшиво звучит. Совсем расстроен инструмент. Ну-ка, – она протянула руку, – давай настрою. – Альва выхватила банджо из рук Герцогини, взяла его, как топор, и изо всех сил хрястнула им о мраморный буфет. Гости ахнули от изумления, а Альва продолжала уничтожать инструмент. Подставка и струнодержатель отвалились, резонатор раскололся пополам. Герцогиня при каждом ударе вздрагивала. Она попыталась выбраться из-за стола, но не смогла сдвинуть с места тяжелое кресло. Ей пришлось сидеть и наблюдать за этой ужасной сценой.

Расколов пополам гриф и держа в руках только его головку, Альва повернулась к своей лучшей подруге и заявила:

– Когда в следующий раз захочешь соблазнить моего мужа, будь добра, приличия ради, делай это где-нибудь в другом месте, а не в моем собственном доме.

Глава 51

Альва

Альва быстрым шагом вышла из столовой и направилась по коридору к лестнице в глубине дома, которая вела в служебные помещения Мраморного особняка. На кухне – дым коромыслом: на плите кипели огромные медные кастрюли, суетились судомойки и кухарки, – но все равно здесь было прохладнее, нежели на верхних этажах: от жары защищали каменные стены. Еще холоднее было в винном погребе, представлявшем собой глубокий темный каменный мешок. Мрак рассеивали лампы, отбрасывавшие длинные тени на деревянные стеллажи с бутылками кларета и бургундского, шампанского и душистых десертных вин из Португалии.

Вот в винном погребе Альва и спряталась. Села на скамейку, наклонилась вперед, локтями упершись в колени, и прижала пальцы ко лбу. Неужели она и впрямь только что разбила банджо? Да, разбила. Сожалеет ли она об этом? Ничуть. Альва сидела в винном погребе, размышляла и пришла к выводу, что роман между Вилли и Герцогиней начался не недавно. В тот визит подруги, когда она была холодна с Вилли, Герцогиня сообщила Альве про Нелли, чтобы наказать ее мужа. Вилли обманывал не только жену, но и любовницу. Альва вспоминала тот свой разговор с Герцогиней и вдруг услышала чьи-то шаги, совсем рядом с винным погребом.

Дверь со скрипом отворилась. Она подняла голову и увидела Оливера.

– Вы как? – Он шагнул в погреб и наклонился, заставляя Альву посмотреть ему в лицо. Она выдавила из себя слабую улыбку.

– По-моему, только что я пала еще ниже, до уровня карлика.

– Ой, только не надо мне говорить про карликов. Вы выше меня на целых три дюйма, – рассмеялся он, выпрямляясь во весь рост.

Она не подхватила его смех. Вместо этого сказала:

– Зря вы это делаете.

– Что именно?

– Подтруниваете над собой.

– А-а, вы об этом, – пожал он плечами, потирая подбородок. – Я подумал, лучше уж я сам над собой подшучу, пока это не сделал кто-то другой.

Прямота Оливера тронула ее до глубины души, расположила к тому, чтобы тоже быть с ним откровенной.

– Я выставила себя на посмешище, да?

– Не-а. Но, должен сказать, вы чертовски здорово играете на банджо.

Альва невесело рассмеялась.

– Мой муж – негодяй. А Герцогиня и того хуже. Вонзила мне нож в спину.

Оливер взял со стеллажа бутылку, кончиками пальцев стер пыль с этикетки.

– Пожалуй, за это нужно выпить.

– Прямо здесь?

– А где ж еще пить вино, как не в винном погребе? – Оливер схватил штопор, висевший на цепочке сбоку от двери.

– А вот бокалов здесь нет, – сообщила Альва, наблюдая за тем, как Оливер вращает штопор, вытягивая пробку.

– Если вы не боитесь подхватить мои микробы, то я – тем более. – Он глотнул вина и передал бутылку ей.

– Вы невыносимы, мистер Бельмон. – Альва нерешительно отпила вино из бутылки.

Вдвоем они сидели, передавая друг другу вино, говорили о Вилли и Герцогине, о его недолгом браке с Сарой, о многом таком, чего никогда не стали бы обсуждать, если б уже не опорожнили одну бутылку. Время от времени до них доносилась возня слуг. Увлеченные беседой, они не обращали на это внимания.

Ополовинили уже вторую бутылку, откупоренную Оливером. Внезапно он протянул руку к ее лицу и большим пальцем стер каплю вина на ее нижней губе. Казалось бы, ничего не значащий жест, но Альва почувствовала, как в ней что-то всколыхнулось. Поначалу она боялась встретиться с ним взглядом и сосредоточенно смотрела на его рот, на чуть раздвинутые полные губы. Потом, не в силах бороться с охватившим ее желанием, наклонилась к нему и сделала то, о чем мечтала уже очень давно: поцеловала его. Поцеловала лучшего друга Вилли.

* * *

На следующий день Альва пошла еще дальше. Сообщила мужу, что подает на развод. На такое пока еще не решилась ни одна жена на свете.

– Подаешь на развод? – Вилли только что вернулся домой и еще даже не успел снять пальто и шляпу. Мраморный особняк он покинул накануне вечером, предположительно с Герцогиней. Альва понятия не имела, где он был, и знать не хотела. – Окажи мне любезность, позволь хотя бы сесть и выпить прежде, чем набросишься на меня с руганью.

– Я не обязана оказывать тебе любезность. – Она последовала за ним из холла в гостиную. – И я не шучу, – добавила Альва. – Я подаю на развод.

– Не болтай глупости. – Он налил себе виски, отпил из бокала большой глоток. – Послушай, я знаю, ты расстроена, и я понимаю…

– Нет, ты не понимаешь. Я с тобой развожусь.

– Альва, успокойся. Да, мы поступили нехорошо. Она на чем свет ругает себя. Я тоже. Просто так получилось.

– Лжешь. Это не просто так получилось.

Вилли вскинул руки, поморщившись.

– Такого больше не повторится. Обещаю. Это была ошибка. У нас все наладится. Мы справимся, я знаю.

– Я не справлюсь. Не могу. И не хочу. Я тебя больше не люблю и не желаю видеть в своей постели. Не желаю, чтобы ты был в моей жизни.

Вилли опешил, словно она ударила его.

– С ума спятила? – презрительно фыркнул он, когда к нему вернулось самообладание. – Ты – женщина. Жены не подают на развод. И не забывай, Альва: разведясь со мной, ты и себя потопишь. Гордость не позволит тебе пойти на этот шаг. Иначе, опомниться не успеешь, как тебя вышвырнуть из общества.

– Наверно, тебе трудно это понять, Вилли, но лучше уж я потеряю положение в обществе, чем останусь с тобой.

Общество, каким мы его знаем

1895–1908

Глава 52

Альва

Нью-Йорк, 1894 г.

Минувший год Альва и Вилли жили раздельно. Он ушел из дома и в Petit Chateau или в Мраморный особняк наведывался только для того, чтобы повидать детей.

Герцогиня неоднократно пыталась извиниться, но это ничего не дало. Ни слезы, ни мольбы, ни покаянные письма и телеграммы – ничто не могло изменить отношения Альвы. С ее точки зрения, их дружба погибла безвозвратно. Она знала, что со временем гнев и обида выгорят, оставив после себе груду пепла печали, который пока она упорно продолжала сдувать. Печаль заставит ее смягчиться и простить, а ни Вилли, ни Герцогиня прощения не заслуживали. Особенно Герцогиня. По отношению к ней Герцогиня совершила еще более страшное предательство, нежели ее муж. Подруги так не поступают.

Альва много думала о дружбе Вилли с Оливером. Поначалу вину за поцелуй она возлагала на алкоголь, считая, что расквиталась с мужем за то, что тот завел интрижку с ее лучшей подругой. Но в глубине души Альва знала, что тот поцелуй не был актом мести опьяневшей женщины. Поцелуй был настоящий, искренний. И волшебный. У нее и теперь еще перехватывало дыхание от его поцелуев. Оливер подкрался к ней и завладел ее сердцем, и то, что она испытывала к нему, отчасти было сродни эмоциональному исцелению, отчасти – испепеляющей страсти. Она хотела, чтобы у нее с ним было будущее, и одно это придавало ей мужество, побуждая претворять в жизнь свои планы.

Добиться развода оказалось труднее, чем она ожидала. Ее собственный адвокат пытался отговорить ее от этого шага, утверждая, что ее репутация пострадает куда больше, чем репутация Вилли. Если вы с ним разведетесь, ни в Нью-Йорке, ни в Ньюпорте не найдется ни одного дома, который открыл бы перед вами свои двери…

Альва знала, что некоторые светские дамы не одобряли ее поступок. Она этого ожидала и, как могла, подготовилась. Но вот визит Тесси и Мэйми, в один прекрасный день появившихся на пороге ее дома, стал для Альвы полной неожиданностью. В первую минуту она обрадовалась, но, когда они отказались войти, ее прошиб холодный пот.

– Я буду кратка, – сказала Тесси. – Принимая во внимание новости о твоем разводе, мы… мы все… – она сделала широкий жест в сторону, словно обводила рукой воображаемую толпу светских дам, – пришли к единому мнению, что твое присутствие на наших чаепитиях и приемах больше нежелательно.

– Да, и на последние приглашения отвечать необязательно, – добавила Мэйми. – Мы уже исключили тебя из списка наших гостей.

Альва почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, но она не дрогнула. Это было непозволительно.

– В таком случае, – отвечала она, прочистив горло, – советую вам уйти немедля, пока я не вышвырнула вас из своего дома.

И это было только начало. Дня не проходило, чтобы Альва не испытала на себе всеобщее презрение. Даже обычный визит в магазин А. Т. Стюарта вылился для нее в публичный остракизм. Под куполом огромного универмага, на шестом этаже, Альва заметила, что женщины, прикрывая рты веерами, шепчутся о ней. А потом – кто бы вы думали? – Пегги Кавендиш выступила вперед и, запинаясь, срывающимся голосом во всеуслышание заявила: «И к-к-как только н-н-наглости у т-т-тебя хватает являться с-с-сюда? Н-н-ни стыда, ни с-с-совести!».

Альва повернулась и, отведя назад плечи, с высоко поднятой головой мучительно медленным ровным шагом пошла из магазина. И, лишь сойдя вниз, она согнулась в три погибели и залилась слезами.

Она не понимала, почему все так настроены против нее. Тем более что на каждую из тех женщин, которые критиковали ее, приходились по две, что вышли замуж не по любви и были несчастны в браке. Разве мало жен страдают от измен своих мужей, чувствуя себя униженными и оскорбленными? Или никто не слышал про то, как Джон Джейкоб Астор I устраивал оргии в собственном доме, пока его супруга спала в комнате на верхнем этаже? А Шарлотта Астор Драйтон? Разве у нее одной был любовник? Или она одна решилась поехать за своим возлюбленным? Неужели у них не хватает ума понять, что Альва взяла на себя роль первопроходца? Если она создаст прецедент, разведясь с мужем, значит, у любой из них это тоже может получиться.

Глава 53

Светская хроника

Газеты ежедневно освещают бракоразводный процесс Альвы и Вилли. Мы эти новости поглощаем более жадно, чем сообщения о текущем финансовом кризисе, которому не видно конца. Впрочем, глядя на нас, и не скажешь, что страна погружается в экономический хаос. Кризис ничуть не умерил наши аппетиты – тягу к роскоши и феерическим увеселениям. Пожалуй, в этом мы потакаем себе даже еще больше, чем прежде.

Многие из нас присутствовали на Шляпном балу Кэрри Астор Уильям, на который мы заявились в невообразимо оригинальных головных уборах. Цилиндр одного господина в высоту достигал трех футов, а одна дама украсила свою шляпу огромными перьями, так что они зацепились за люстру и их пришлось обрезать. Мистер и миссис Генри Клуз, дабы тоже отличиться, устроили Бал прислуги, на котором гости щеголяли в модных лохмотьях из атласа и шелка; многие дамы ходили с ведрами вместо сумочек, а джентльмены переделали метла в трости. Потом Тесси Ульрикс дала Белый бал, на котором потчевала гостей исключительно белыми блюдами в интерьере, украшенном белыми цветами. Мы, дамы, были в белых нарядах и белых париках; мужчинам велели быть во всем черном. Если кто-то из них приходил в белой сорочке или белых перчатках, его разворачивали прямо с порога.

Потом были Красный и Синий балы, а также балы, посвященные всем возможным оттенкам. Мы едва успевали шить наряды. Когда цветовая гамма была исчерпана, Кошечка, решив блеснуть оригинальностью, арендовала для своего бала слона и всем гостям вручила по золотому ведру с орехами, которыми мы кормили гиганта, когда тот шествовал мимо нас.

Но, пожалуй, самое уникальное увеселительное мероприятие – Собачий бал – устроил светский хлыщ Гарри Лер. Спаниели, английские сеттеры, фокстерьеры, сенбернары и датские доги прибыли на бал в бриллиантовых ошейниках, с атласными бантами, в шляпках между ушами. Для них был накрыт отдельный стол, и мы, хозяева, с умилением наблюдали, как наши питомцы пируют, лакая воду и пожирая еду из индивидуальных мисок. Один из маленьких пойнтеров переел мяса и заснул под столом. Не считая пустячных недоразумений – один возбудившийся спаниель попытался спариться, а разволновавшийся колли обделался, – Собачий бал произвел фурор, и его обсуждал весь город.

Трудно представить, чтобы какое-то событие могло превзойти такой успех, но мы знаем, что грядет нечто более грандиозное.

Глава 54

Альва

Было время, когда пресса обожала и восхваляла Альву. Но это осталось в прошлом. Те самые люди, которые создали ей репутацию и помогли закрепить свое положение в обществе, теперь первыми поливали ее грязью. Она глазам своим не верила, читая то, что о ней писали: алчная, безжалостная, аморальная лгунья. Газеты настоятельно рекомендовали другим женщинам не брать с нее пример, утверждая, что «это уничтожит институт брака и нанесет непоправимый вред институту американской семьи».

Альва вняла совету Мэйми и Тесси и перестала посещать светские мероприятия, не решаясь показываться на публике. К тому же, ее вообще перестали куда-либо приглашать.

Оливер говорил, что ее изгнание из общества его совершенно не волнует, и Альва была склонна ему верить. Он готов был уехать с ней в Европу и там дожидаться, пока страсти здесь утихнут, или же проводить вместе с ней ночь за ночью в особняке. Он просто хотел быть с Альвой. Ему было неважно, что она больше не светская львица. Но сама Альва тяжело переживала опалу. Она поддалась унынию, почти целыми днями валяясь в постели, даже в столовую не спускалась, хотя прежде обычно всегда обедала вместе с детьми. Порой она задавалась вопросом, а стоило ли вообще затевать этот развод, не лучше ли было бы оставить все как есть: жила бы себе в браке, как жила. Однако она зашла слишком далеко, репутация уже была подорвана.

Однажды Альву в Petit Chateau навестили ее сестры, даже Джулия приехала. Они суетились вокруг нее, пытались приободрить, отвлечь от тяжелых мыслей.

– Когда ты последний раз выходила из дома? – спросила Дженни.

– Надевай шляпку и перчатки, – велела Армида. – Пойдем с нами.

– Куда?

– Увидишь, – ответила Джулия, беря ее за руку.

Они не сели в экипаж, пошли пешком через южный Манхэттен, пересекая улицы, на которых она никогда еще не бывала – Перл-стрит, потом Довер. Район был грязный: всюду кучи навоза, летает мусор, на мостовых играют чумазые дети. Разбитые каменные тротуары поросли мхом, в воздухе висит гарь сожженных листьев.

Наконец они остановились перед ветхим зданием, облицованным покрытым копотью известняком; на торце расплывалось ржавое пятно от лопнувшей трубы. Они вошли в дом, и их повели вниз, в комнату, где было много мужчин и женщин. Все сидели на длинных жестких скамьях. Кедровый аромат перебивал запах сигар, хотя Альва не заметила, чтобы кто-то курил. Перед сидящими выступал мужчина. Он говорил о восьмичасовом рабочем дне и отдавал распоряжения о проведении акции протеста, намеченной на следующий день.

Альва рассматривала собравшихся и особенно пристально женщин. Лица у всех были огрубелые, под воспаленными глазами темнели круги. Наверно, это горничные или белошвейки, работавшие в тесных помещениях на фабриках, предположила Альва. Если они ратуют за восьмичасовой рабочий день, думала она, то по сколько же часов они работают сейчас? Она представила, как они сутками стоят на ногах или – того хуже – ползают на коленях, оттирают полы, убирают за богатыми хозяевами. Ее кольнул стыд – словно она была их врагом. Но она также испытывала воодушевление, потому что эти люди не бездействовали, жалея себя. Они не были жертвами. Они боролись. По крайней мере, пытались хоть что-то делать.

– И вы хотите сказать, что подобные собрания проходят по всему городу? – спросила сестер Альва по дороге домой. – Вы заметили, как у всех горели глаза?!

– Во-от, – рассмеялась Джулия. – Жизнь – это не только твои снобистские званые ужины и скучные балы. Она гораздо богаче.

Всю следующую неделю Альва вместе с сестрами посещала поэтические чтения и лекции на самые разные темы – от уничтожения монополий до суфражизма. На ее взгляд, все это было очень любопытно, даже увлекательно. Словно она вскарабкалась на стену и заглянула через живую изгородь в некий новый мир, который был на подходе, предлагая совершенно другие возможности.

Потом сестры одна за другой разъехались, кто в Мобил, кто – в Нью-Джерси, кто – в Бруклин. Без них Альва снова приуныла, скатилась в непроглядную бездну.

Шли дни, недели. Альва осознала, что жизнь продолжается, общество прекрасно обходится без нее. Читая про светские развлечения, она невольно задавалась вопросом: а помнят ли люди, что это ее бал-маскарад, который она дала более десяти лет назад, положил начало традиции тематических балов. Понимают ли они, что это ее гений, ее изобретательность послужили для них источником вдохновения?

Газеты с упоением описывали эти светские приемы. Если на первой полосе каждого издания печатались новости о губительном экономическом кризисе, то колонки светской хроники целиком и полностью посвящались грандиозным увеселительным мероприятиям. Читая о пышных балах и пиршествах, Альва представляла простых людей, которые теснились в трущобах и доходных домах и были не в состоянии прокормить себя. Модным туалетам и вакханалиям американской аристократии на страницах газет отводилось куда больше места, нежели анархистам и популистам, критикующим богатых и акцентирующим внимание читателей на всевозрастающем неравенстве между классами имущих и неимущих.

Альва с иронией отмечала, что, по мере того, как ширилась пропасть между бедными и богатыми, грань, отделявшая никербокеров от нуворишей, становилась все тоньше. Чем усерднее миссис Астор старалась сохранить эту грань, тем ретивее такие женщины, как Альва, подталкивали две половины общества к слиянию. Они превращались в монолит: высшее общество объединялось против враждебных недовольных народных масс.

Наблюдая за происходящим со стороны, Альва определила, что общество вступает в совершенно новый этап расточительства; даже самые богатые вряд ли сумеют выдержать взятый темп. Не исключено, что излишества, которым они с остервенением предаются, в конечном итоге приведут их к краху.

* * *

Спустя несколько недель, едва Альва, пропахшая навозом и лошадьми, которых она чистила, вернулась в дом из конюшен на заднем дворе, дворецкий доложил, что ее желает видеть некая дама.

– Ради бога, прости мне мой внешний вид, – извинилась Альва, отряхивая руки, – я не ждала гостей.

– Ой, да ладно тебе, это всего лишь я.

«Всего лишь я» была леди Пэджит.

– Сто лет тебя не видела, – сказала она, одной рукой обвивая Альву за талию. Вдвоем они прошли в гостиную.

– Да я теперь боюсь нос из дома высунуть, – объяснила Альва, усаживаясь рядом с гостьей. – Поэтому с удовольствием тебя послушаю. Ну давай, рассказывай обо всем, что я пропускаю.

Леди Пэджит рассмеялась и, звеня браслетами, словно колокольчиками, опустилась в кресло «бержер» с обивкой из золотистого бархата.

– Ну, про Лошадиный бал в «Шерриз» ты наверняка слышала.

Да, Альва об этом читала.

– Кто бы мог подумать, что один из роскошнейших ресторанов Нью-Йорка будет принимать лошадей!

– Их потчевали черной икрой – целое корыто навалили; в седельной сумке у каждой лошади лежало по бутылке шампанского с хрустальным бокалом, – сообщила леди Пэджит. – Началось все чудесно, но… – она развела руками, – вот беда: официанты не успевали убирать за ними навоз. Ну и, конечно, лошади в один миг своими хвостами сметали все со стола. Бал окончился рано. К трем я уже была дома.

Альва со вздохом сняла с бриджей налипшую сухую травинку сена.

– Ты лучше расскажи, как у тебя дела, – попросила леди Пэджит.

– Так себе. Впрочем, меня все об этом предупреждали, – отвечала Альва, вертя в руке травинку. – Вилли – герой, а я – пария. Интересно, вот почему всегда виновата женщина? Я опозорена, уничтожена. Если честно, я тебе поражаюсь. Нужно быть очень смелой женщиной, чтобы прийти сюда. Надеюсь, тебя никто не видел у моего дома.

– А, чепуха, – отмахнулась леди Пэджит. – Ты рано сдаешься. Не забывай, у тебя есть секретное оружие.

– В самом деле? – удивилась Альва. – И что же это за оружие?

– Твоя дочь. – Леди Пэджит с улыбкой склонила набок голову.

– Консуэло? Нет-нет. Я стараюсь оградить детей от всего этого безобразия. Не хватало еще их втягивать в скандал. Тем более Консуэло.

– Но ведь она у тебя красавица, и сейчас самое время подыскать ей мужа. – Леди Пэджит считала себя в некотором роде свахой, очень гордилась тем, что ей удается устраивать чужие браки. Утверждала, что в этом ей помогает природное чутье.

– Не понимаю, как поиски мужа для Консуэло помогут мне решить мои проблемы. К тому же, я знаю, что ей нравится Уинтроп Резерфорд. К моему великому сожалению.

– Уинтроп Резерфорд? – расхохоталась леди Пэджит. – Уинтроп Резерфорд не вернет тебе расположение света. А вот герцог – другое дело.

– Герцог? – Альва пристально посмотрела на леди Пэджит. У той на губах играла озорная улыбка. – Какой еще герцог?

– Допустим, я тебе скажу, что мой приятель Чарльз Ричард Джон Спенсер Черчилль, девятый герцог Мальборо, ищет жену.

– Продолжай. – Альва подалась вперед в кресле.

– Санни – герцог – решил остепениться. Время пришло.

– И ты думаешь, он сочтет Консуэло подходящей партией?

– Скажем так: Санни унаследовал фамильный дворец – огромное чудище, – и на его содержание, чтобы он окончательно не разрушился, необходимы деньги. В общем, герцог ищет невесту – невесту с деньгами. – Леди Пэджит склонила набок голову. – А ты, милая моя, можешь предложить ему и то, и другое.

Альва резко откинулась в кресле.

– Ты предлагаешь мне продать свою дочь?

– Ну что ты! Конечно, нет. Что за глупости! Санни – замечательный молодой человек. Очень обаятельный. Приятной наружности. Куда более интересный жених, чем Уинти Резерфорд.

– Это мало о чем говорит. – Уинтропа Альва вообще не принимала в расчет. Консуэло он не подходил во всех отношениях. Во-первых, был староват: ему тридцать три, ей – восемнадцать. Во-вторых, слыл охотником за приданым: обхаживал одиноких немолодых богатых женщин, одновременно флиртуя с юными особами. Ко всему прочему, он был игрок, а Альва уже видела, к чему привела Джеремайю страсть к азартным играм. Она не хотела, чтобы ее дочь страдала из-за порочных увлечений мужа.

– А Уинтроп, как тебе известно, бесплоден, – сказала леди Пэджит.

– Не может быть! – поразилась Альва.

– Да-да. – Леди Пэджит закивала, словно один этот недостаток перевешивал все остальные его изъяны. Альва не потрудилась спросить, откуда ей известна столь интимная подробность. – Смотри на это так, – продолжала она. – Ты спасаешь дочь от несчастной судьбы. И, если честно, это единственный способ вернуть тебе расположение общества. Вот я, к примеру. Вышла замуж за титул, и сразу сколько привилегий. Ну, и той, конечно – сама знаешь кому, обойдемся без имен – вон какие лавры достались, когда она вышла за герцога. Игра на банджо никогда не принесла бы ей такого успеха. Надеюсь, тебе не нужно напоминать, как мы, американцы, падки до британской аристократии? Если Консуэло обручится с герцогом, ты станешь желанной гостьей во всех благородных домах Нью-Йорка. Господи, да они все из кожи вон будут лезть, лишь бы получить приглашение на свадьбу…

Леди Пэджит приводила все новые и новые доводы в пользу того, сколь благотворным для Альвы станет родство с герцогом, но саму Альву больше интересовало, какие блага это принесет Консуэло. Ее дочь была еще очень молода и по неведению возлагала все свои надежды на Уинтропа. Альва хотела открыть ей глаза, показать, что на Уинтропе свет клином не сошелся, что есть много других куда более достойных мужчин. Может быть, герцог сумеет завладеть ее вниманием; может быть, он придется ей по душе. Во всяком случае, Альва заставит Консуэло отвлечься от Уинтропа, а при самом удачном раскладе ее дочь сочетается браком с титулованной особой и займет высокое положение в обществе. Ее будущее будет обеспечено. При этой мысли Альва преисполнилась сознанием материнского долга, но все же немного пришла в смятение. Она понимала, что, если Консуэло выйдет замуж за герцога, сама она всегда будет оставаться в тени своей дочери, герцогини Мальборо. В центре внимания всегда будет Консуэло, а не Альва. Сам факт, что Альва была готова ради дочери пожертвовать собой, отказаться от первенства, что некогда составляло смысл ее существования, свидетельствовало об ее беззаветной любви к Консуэло. То, что еще несколько минут назад казалось абсурдом, теперь обрело совершенно иное звучание.

– Как вообще можно устроить этот союз? – спросила Альва.

Леди Пэджит вскинула унизанную драгоценностями руку.

– Предоставь это мне. На праздниках Санни будет здесь, в Нью-Йорке. Я организую званый ужин, а потом, в надлежащее время, устрою тебе с ним встречу, и вы обговорите детали. Но о чем бы ни условились, не предлагай ему не цента свыше двух миллионов долларов. Этого более чем достаточно на то, чтобы спасти от разрухи Бленхеймский дворец – и твою репутацию.

* * *

Ужин в компании девятого герцога Мальборо прошел лучше, чем ожидалось. Герцог был галантен, красив. Было видно, что Petit Chateau, хрустальная люстра Альвы и платиновые панели, которыми были обшиты стены в столовой, произвели на него сильное впечатление. Поначалу он был излишне серьезен, но постепенно расслабился и даже попытался шутить.

– Мне вспомнилась одна шутка, – произнес он после того, как устричный суп был съеден и подали блюдо из черепашьего мяса. – Вот скажите, что общего у собаки и дерева?

Они все переглянулись.

– Не знаю, – ответила Альва. – И что же у них общего?

– И с дерева, и с собаки можно содрать шкуру.

Консуэло расхохоталась. Альва на мгновение ужаснулась: леди так не смеются. Но потом Его Светлость скаламбурил еще раз, и Альва поняла, что для него это обычная застольная манера. Консуэло придется привыкнуть к его плоским шутками и держать наготове несколько своих, чтобы поддерживать разговор за обеденным столом.

После ужина они перешли в музыкальный зал, где Консуэло покорила герцога игрой на фортепиано. Она исполнила «Лунную сонату» Бетховена, а затем произведения Шопена и Штрауса. Альва была довольна. Казалось, Консуэло и Санни вполне поладили друг с другом.

На другой день герцог составил им компанию во время чаепития, а еще два дня спустя сопровождал Альву с Консуэло в оперный театр Метрополитен, на спектакль «Фиделио». На следующей неделе Альва пригласила герцога на прием и затем снова на ужин. После каждой новой встречи Альва перед сном приходила в комнату дочери, забиралась к ней в постель, и вдвоем, укрывшись одеялами до подбородков, они обменивались впечатлениями: Он подарил мне цветы. Америка ему однозначно не нравится. У него чудесная улыбка. В опере он скучал. На приеме все дамы сочли его обаятельным. Вечер за вечером они так шептались, и Консуэло ни разу не упомянула Уинтропа.

Через полтора месяца, за два дня до отъезда герцога в Англию, Альва встретилась с ним в кабинете, который некогда принадлежал Вилли. Герцог выразил свою заинтересованность в женитьбе на Консуэло, и Альва приступила к переговорам.

– Тогда обсудим приданое? – предложила она, сцепив на столе ладони.

– Как вам известно, – начал герцог, – Бленхеймский дворец требует существенных денежных вливаний. – Он принялся перечислять свои потребности, включая прислугу и, разумеется, сам дворец, который давно нуждался в капитальном ремонте.

Альва захлопала ресницами и, памятуя о совете леди Пэджит, предложила сумму ниже максимально допустимой – полтора миллиона долларов.

– Вообще-то, – вздохнул герцог, – я надеялся получить чуть больше.

Альва задумалась, оценивая свои варианты. Она не хотела упускать столь выгодную партию для дочери, тем более что Консуэло все больше и больше импонировала идея о браке с герцогом.

– Допустим, я могла бы немного увеличить сумму.

Герцог переговоры вел жестко, и за день до его отъезда в Англию они в конце концов достигли соглашения: два с половиной миллиона долларов, пятьдесят тысяч акций предприятия Вандербильтов и пожизненное пособие в размере двухсот тысяч долларов в год.

Теперь, когда финансовые вопросы были утрясены, осталось лишь дождаться от герцога предложения руки и сердца.

* * *

Однажды утром Альва просматривала почту. С тех пор, как она завела знакомство с герцогом Мальборо, писем значительно прибавилось. Среди поступившей корреспонденции были приглашения и записки от Мэйми, Тесси и других.

Отложив эти послания в сторону, она увидела конверт, адресованный Консуэло. Почерк был мужской, и Альва надеялась, что это письмо от Санни. Не заботясь о том, что она посягает на личную жизнь дочери, Альва вскрыла конверт и, к своему удивлению, обнаружила в нем пространное письмо от Уинтропа Резерфорда, который в это время находился за границей – гостил у родственников в Англии. Она продолжала читать его письмо, и, когда дошла до строк о его неугасимой любви к Консуэло, ее даже замутило от отвращения. Альва пришла в замешательство. Консуэло сказала, что после знакомства с Санни она рассталась с Уинтропом. Казалось, она благоволит к герцогу, склонна выйти за него замуж. Получается, Консуэло просто усыпляла бдительность матери? Притворялась все это время? Нет, ее дочь не способна на такое коварство. Но потом Альва прочитала следующий абзац, и ей стало совсем дурно. Уинтроп во всех подробностях излагал план их тайного бракосочетания. Бракосочетание! Господи помилуй! Через месяц они собирались тайно сбежать.

Письмо выскользнуло из рук Альвы. Ее охватила паника, к горлу подступала тошнота. Нельзя допустить, чтобы ее дочь вышла замуж за Уинтропа. Он – посмешище. Распутник, охотник за приданым, игрок. В своем воображении Альва уже видела заголовки в газетах: Наследница Вандербильтов связалась с мошенником… В комнате внезапно стало душно. Альва покрылась холодным потом, едва не теряла сознание. Брак с Уинтропом превратит ее дочь в объект насмешек и персонаж скандальной хроники. Консуэло надо спасать. Она не настолько сильна, чтобы выстоять под таким давлением. Уинтроп разобьет ей сердце. К тому же Альва уже пообещала герцогу, что Консуэло примет его предложение.

Послание Уинтропа Альва спрятала в карман и позже, когда Консуэло поинтересовалась, были ли ей письма, она солгала, открыто глядя в полнящиеся надеждой невинные глаза дочери. День за днем Альва продолжала лгать дочери. К концу недели в запертом ящике ее стола скопилось пять писем Уинтропа – романтические излияния с признаниями в вечной любви.

На следующий день Альва перехватила письмо Консуэло, адресованное Уинтропу. И опять, отбросив в сторону всякие понятия о деликатности – эту черту она давно переступила, – она разорвала конверт. Читая новые подробности плана побега, почувствовала, как у нее слабеют ноги. Я выбрала платье… Мне не терпится уехать отсюда… Скорее бы уже начать новую жизнь – с тобой… К тому времени, когда Альва закончила читать письмо, ее била нервная дрожь. Надо что-то делать. Она не может сидеть сложа руки и наблюдать, как Консуэло губит свое будущее. Она обязана спасти дочь от самой себя.

Целый час Альва терзалась беспокойством, уже не могла совладать с нарастающей паникой. И тогда она вызвала сонеткой дворецкого и попросила дать ей ключ от комнаты Консуэло.

Полдень еще не наступил, и Консуэло спала, когда Альва заперла дверь комнаты дочери на ключ. Заламывая руки, она ходила туда-сюда по коридору. Сама не понимала, что делает. Собственный поступок казался ей безумством, и она порывалась достать ключ из кармана и открыть замок, вернуть все на круги своя. Консуэло ни о чем и не заподозрила бы. Но тут она услышала, как дернулась дверная ручка – один раз, второй. Страх мгновенно вернулся. Консуэло потрясла дверную ручку в третий раз и затем позвала горничную:

– Бойя? Бойя… помоги, пожалуйста. Похоже, дверь заклинило.

У Альвы участился пульс. Рука, теребившая в кармане латунный ключ, вспотела. Она испытывала головокружение, находилась словно в бреду. Стало больно дышать. Если б она не знала себя, подумала бы, что у нее сердечный приступ.

– Бойя? – Ручка задергалась сильнее. – БОЙЯ!!

– Дверь не заклинило, – ответила ей Альва, снова убирая ключ в карман, – Она заперта, и ты не выйдешь из комнаты, пока не прекратишь свои глупости с Уинтропом Резерфордом. Мне известно про ваши планы, и я их отменяю, здесь и сейчас, ясно?

Какое-то время из комнаты Консуэло не доносилось ни звука, а потом она стала отчаянно барабанить в дверь.

– Я люблю его. Я его люблю и выйду за него замуж.

– Даже не думай. Слышишь? Ты выйдешь замуж за герцога.

– Я не выйду за Санни. Ни за что!

– Значит, будешь сидеть в своей комнате до тех пор, пока не образумишься.

Альва зашагала прочь, а Консуэло снова заколотила в дверь, требуя, чтобы ее выпустили.

После обеда Альва проведала дочь. Та уже не буянила.

– Итак, – спросила она из-за двери, – ты готова сделать так, как тебе велено?

– Я выйду замуж за Уинти.

– Консуэло, я с тобой не в бирюльки играю. За этого ты не выйдешь.

– Выйду, вот увидишь. Он придет за мной.

– Если он сюда заявится, я вызову полицию, и его арестуют за нарушение границ частного владения.

– Ты блефуешь.

Альва вздохнула и лбом прижалась к двери.

– Консуэло, я тебя предупредила… Не испытывай мое терпение.

Она услышала приближающиеся шаги дочери, увидела, как снова повернулась дверная ручка.

– Выпусти меня!

– Ты выйдешь из комнаты при одном условии. Оно тебе известно. – Альва помолчала. – Ну? Согласна сделать, что от тебя требуется?

– Я выйду замуж за Уинти, – процедила сквозь зубы Консуэло. Альва живо представила гримасу на лице дочери.

– Прекрасно. Тогда спокойной ночи, Консуэло. – Она пошла прочь. Вслед ей неслись вопли Консуэло, колотившей в дверь.

Альва всю ночь не сомкнула глаз. Дважды она порывалась пойти и отпереть комнату дочери, но оба раза передумала. На следующий день она боролась сама с собой, пытаясь понять, как ей быть. Осознав что вечно держать дочь взаперти она не может, Альва наконец отомкнула дверь и вошла в комнату дочери. Консуэло лежала на кровати с широко открытыми глазами и упрямо смотрела в кессонный потолок, будто и не замечая мать.

– Ты даже не представляешь, на что ты обречешь себя, связав свою судьбу с этим мужчиной. Он непорядочный человек. Недостоин тебя. Я не допущу, чтобы ты испортила себе жизнь. Ты не выйдешь замуж за Уинтропа.

– Ты его совсем не знаешь.

– Я знаю, что он староват для тебя, что он игрок, что он не способен подарить тебе детей и…

– Что-о? – Консуэло вытаращила глаза.

И как понимать ее «что-о»? Неужели она не знала? Альва почувствовала, что решимость дочери дала крошечные трещины. Выходит, она наконец-то нашла веский довод, чтобы переубедить дочь?

– Совершенно верно, – подтвердила Альва. – Он бесплоден. Ты не задумывалась, почему он никогда не был женат? Это потому, что такой он никому не нужен.

Консуэло заморгала. Ее глаза наполнялись слезами.

И только-то? Нужно было всего лишь упомянуть про его бесплодие? Как я раньше не сообразила?

– Я знаю, что ты хотела бы иметь полноценную семью. Но если ты выйдешь замуж за Уинтропа, своих детей у тебя не будет. Никогда.

– Но… это неправда. Этого просто не может быть.

Альва взяла руку дочери и приложила ее к своей мокрой от слез щеке.

– Я очень хотела бы, чтоб это было не так. Я не испытываю антипатии к Уинти. Честное слово, – солгала она. – Но он не создаст для тебя ту жизнь, какую ты заслуживаешь. Иначе зачем, по-твоему, я хочу, чтобы ты вышла замуж не за него, а за Санни?

Консуэло, захлюпав носом, разразилась слезами и приникла к матери.

– Это нечестно. Ну почему, почему? Это нечестно, несправедливо…

* * *

Два месяца спустя газеты по всей стране сообщили о помолвке Консуэло и герцога Мальборо. Церемония бракосочетания была назначена на шестое ноября, началась подготовка к торжеству. «Нью-Йорк таймс» пророчила, что это будет свадьба века.

Итак, Альва добилась своего, но ее победа имела горьковатый привкус. Она выдавала замуж свою дочь – свою единственную дочь. Некогда она фантазировала, как будет подбирать для нее фасон свадебного платья, вещи для приданого, цветы для букета. И все ее мечты пошли прахом. Альва в жизни не видела более безразличной невесты. И заметила это не она одна.

Вилли умолял ее отменить свадьбу.

– Девочка несчастна. Неужели не видишь? Не заставляй ее, Альва. Это несправедливо. Титул того не стоит.

– Тебе легко говорить. Тебя не подвергали остракизму. Ты заводил любовниц, но никто не закрывал перед тобой двери. Ты хоть представляешь, чего мне стоило снова ее приоткрыть? Хотя бы на щелочку?

На самом деле дверь в высший свет она приоткрыла куда шире, чем на щелочку. Как и предрекала леди Пэджит, приглашения на балы, чаепития, званые обеды и ужины посыпались на Альву дождем. Даже опубликованные в прессе подробности ее бракоразводного процесса – то, что она отстояла опеку над детьми, получила содержание в размере двухсот тысяч долларов в год и Мраморный особняк – больше не вызывали негодования у ее бывших критиков.

В конфиденциальном порядке Вилли предложил Альве Petit Chateau, но ей этот особняк больше не был нужен. Ей вообще ничего от него не было нужно… кроме его лучшего друга. Оливера Бельмона она желала. Всем сердцем. И его она тоже получит. И не важно, что он еврей. Оливер любит ее и хочет на ней жениться.

Альве вспомнилось, как он первый раз поднял вопрос о женитьбе. Она тогда рассмеялась и чуть не выпихнула его из постели.

– Что за глупости! И у тебя, и у меня за спиной уже есть по одному неудачному браку.

– Тем более мы должны пожениться. Мы уже знаем, какие ошибки нельзя допускать.

Альва приподнялась на локте.

– Ты последний человек на земле, за которого я согласилась бы выйти замуж. Ты никогда не будешь готов создать семью с кем бы то ни было.

– С тобой – готов.

Она уже собралась было снова отшутиться, но потом увидела его глаза.

– Так, значит, ты и впрямь настроен серьезно?

– Не веришь? Я наконец-то понял, почему не мог прежде остепениться. Меня ничто – никто – не устраивал. Я постоянно находился в поиске: то, что я имел, меня не удовлетворяло. Впервые в жизни я не хочу никуда бежать. Когда я с тобой, мне спокойно. Я уверен, что именно здесь я хочу быть, что здесь – мое место. Когда мы вместе, я не думаю о прошлом, не тревожусь о будущем. Я думаю только о тебе, о том, что есть между нами здесь и сейчас. И я хочу прожить с тобой до конца своих дней.

И тогда Альва осознала: Оливер выразил то, что чувствовала она сама. Точь-в-точь.

Они планировали пожениться в следующем году, а потом можно будет и расслабиться. Она станет женой Оливера, ее дочь – герцогиней, и общество забудет про ее скандальный развод.

Глава 55

Каролина

Два года траура миновало, и Каролина готовилась дать свой первый торжественный светский прием – ежегодный бал, который она расценивала как возможность восстановить доброе имя Шарлотты. В сущности, этот бал она устраивала в честь своей заблудшей дочери. Собиралась всем наглядно показать, что – невзирая на сплетни, на прежние устои – настал новый день, и для женщин начинается новая эра. Все должны были усвоить, что она на стороне Шарлотты.

Правда, в этом плане задачу ей облегчила Альва Вандербильт. Та не только добилась развода, но и сохранила опеку над детьми. А вот Шарлотта, к сожалению, битву за детей проиграла. Каролина это поражение восприняла тяжелее, чем дочь, что ее озадачивало. Отлучение матери от детей в глазах общества не имело оправдания, но Каролина считала, что она обязана постоять за Шарлотту.

И она занялась устроением своего традиционного ежегодного праздника. Сумасбродные расточительные балы последних лет вызывали у нее омерзение. Драгоценные сувениры и звери из зоопарка свидетельствовали лишь об отсутствии воображения у хозяйки дома, не уверенной в своем успехе. Ее бал во всех отношениях будет воплощением достоинства и элегантности. Она покажет обществу, как должна принимать гостей настоящая нью-йоркская аристократка.

За два дня до большого торжества, когда она просматривала репертуар оркестра, к ней пришли Шарлотта с Кэрри. Лица у обеих были скорбные.

– Мама, – обратилась к ней Шарлотта, входя в гостиную. Кэрри следовала за ней по пятам. – Мама, ты слышала про мистера Макаллистера?

Ну что еще?

– Что он натворил на этот раз? – спросила Каролина, вновь утыкаясь взглядом в свой список.

– Он умер, – ответила Шарлотта.

– Что-о? – Она выронила список из рук.

– Минувшим вечером он был в «Юнион-клубе», – стала объяснять Шарлотта. – Это произошло прямо в столовой. Он ужинал в одиночестве и вдруг повалился на стол. Говорят, умер мгновенно.

Каролина схватилась за грудь. Ей никак не удавалось перевести дух.

– Мама, мне так жаль, – произнесла Кэрри. – Несчастья на тебя так и валятся.

Каролина опечалилась, но не утратила самообладания, – возможно, потому, что уже пережила куда более горькие потери. Однако у обеих дочерей в глазах стояли слезы, но они не плакали, чтобы не разочаровывать мать: она не терпела несдержанности.

– Наверно, бал придется отменить, да? – спросила Кэрри, глядя на сестру. Та с готовностью закивала.

– Мама, я не обижусь, – сказала Шарлотта. – Можно перенести на какой-то день после похорон. Или подождать до весны.

– Это незачем, – покачала головой Каролина. Такой вариант она даже не рассматривала. Для нее было важно, сейчас тем более, дать этот бал. Слишком много надежд она на него возлагала. На карту поставлена репутация Шарлотты.

После ухода дочерей Каролина долго, до самого заката, сидела одна. Последний раз Уорда Макаллистера она видела много месяцев назад. Их дружба – если так можно было охарактеризовать их отношения – дала трещину после того, как он издал свои мемуары, и окончательно рухнула после публикации «списка четырехсот». Она думала, что давно утратила к нему всякие теплые чувства, но сейчас, сидя в тишине гостиной, ощущала боль в сердце.

Некогда она считала его своим единственным доверенным лицом, а он ее – своей Загадочной Розой. Макаллистер первым понял – пусть и благодаря ее наследству, – что она способна стать предводительницей светского общества. В каком-то смысле он являлся таким же членом ее семьи, как муж и дочери. Это он сделал ее королевой нью-йоркского света, и вдвоем они создали мир, который служил им, ублажал их и наделял властью.

К горлу подступал комок. Она думала о своих утратах – сначала Эмили, потом Уильям и Хелен, и вот теперь Уорд. И у нее невольно возник вопрос: что ждет их в потустороннем мире? Каролина верила в рай и ад и хотела бы знать, как судит Бог. Столь же строго, как в свое время судили Каролина и Уорд, определяя, кто достоин быть причисленным к высшему свету, а кто нет? Ей вдруг пришло в голову, что учреждая Бал Избранных, ее собственный ежегодный бал и особенно составляя список четырехсот, они многим преграждали дорогу в высший свет, руководствуясь собственными критериями о приличном происхождении и родовитости. Теперь все это ей казалось незначительным, и, к своему ужасу, Каролина осознала, что вдвоем с Макаллистером они вершили судьбы, словно Господь Бог. Причем Бог мстительный.

* * *

Через два дня после смерти Уорда Макаллистера Каролина, как и было запланировано, давала ежегодный бал в честь своей опозоренной дочери. Она сидела бок о бок с Шарлоттой на фоне собственного парадного портрета и приветствовала гостей.

Когда подошла очередь Мэйми Фиш, та пожала Шарлотте руку и заявила:

– Я уверена, дорогая, тебе еще много придется путешествовать. И пусть это будут самые далекие края, чем дальше отсюда, тем лучше. – Мэйми пошла прочь, оставляя за собой шлейф смеха. Вероятно, она гордилась своим остроумием. Но, по мнению Каролины, это была недопустимая грубость, даже для Мэйми.

Было время, когда Мэйми Фиш не посмела бы сказать ничего подобного из страха быть изгнанной из общества, но, по всей видимости, из-за запятнанной репутации Шарлотты Каролина тоже несколько утратила свой авторитет. Шарлотта густо покраснела, и у Каролины впервые возникли сомнения: достаточно ли у нее влияния, чтобы вернуть дочери ее былой престиж. Шарлотта вместе с ней находилась на возвышении, на всеобщем обозрении, все равно что с алой буквой «А» на груди.[33]

Шарлотта хотела уйти, и Каролина не стала бы ее задерживать, но тут на бал прибыла Альва Вандербильт. Ее Каролина пригласила по многим причинам, но, главным образом, ради Шарлотты. Теперь на балу присутствовали две разведенные женщины. В каком-то смысле Каролина использовала Альву, как та много лет назад использовала ее, Каролину, на своем костюмированном балу, чтобы получить билет в высший свет. По тому, как другие гости останавливались, чтобы поприветствовать Альву, было ясно, что общество не только смирилось с ее разводом, но и радушно приняло в свои ряды будущую тещу девятого герцога Мальборо. Гости Каролины расступались перед Альвой, как некогда расступались перед ней самой. Каролина была заинтригована и немного завидовала харизматичности Альвы.

Наконец Альва остановилась перед ними, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Каролина протянула ей руку.

– Миссис Астор, очень рада снова вас видеть, – с любезной улыбкой произнесла Альва.

– Вы помните мою дочь Шарлотту?

– Конечно. – Альва взяла обе руки Шарлотты в свои. – Шарлотта, дорогая, вы выглядите потрясающе. – Она наклонилась к ней и тихо сказала: – Будьте сильной, слышите? Развод – вовсе не конец света. Это – начало новой жизни. – Потом она обратилась к Каролине. – Вы позволите ненадолго украсть вашу дочь? – Не дожидаясь ответа, Альва снова повернулась к Шарлотте. – Давайте пройдемся немного, не возражаете?

Каролина наблюдала, как Альва помогла Шарлотте спуститься с возвышения. Гости расступались, образуя перед ними проход. Рассыпаясь в улыбках, Альва останавливалась через каждые два-три шага, чтобы поздороваться то с одной дамой, то с другой, жестом показывала на Шарлотту, словно представляла ее. От Шарлотты она не отходила ни на шаг, и те матроны, которые несколько минут назад открыто отвергали Шарлотту, теперь дожидались возможности обменяться с ней несколькими фразами. Образовалась вторая очередь. Гости выстраивались в ряд, чтобы поздороваться с Альвой. И с Шарлоттой.

Каролина оставалась на возвышении, продолжая приветствовать прибывших на бал, но от ее взгляда не укрылось, как быстро, благодаря Альве, настроение поменялось в пользу Шарлотты. Стоя рядом с Альвой, Шарлотта горделиво отводила назад плечи и высоко держала голову. В ее улыбке появился задор, угасший много лет назад. Словно злые чары рассеялись, темный покров упал. Некогда добиться такого эффекта могла одна только Каролина. Но в тот вечер ее усилия померкли на фоне триумфа Альвы Вандербильт.

Глава 56

Светская хроника

С бала миссис Астор мы возвращаемся под утро. Камеристки помогают нам раздеться, убрать в сейф драгоценности, распускают нам прически и расчесывают наши локоны. После мы ложимся в мягкие постели и, освободившись от жестких корсетов, которые сдавливают ребра, впервые за целый день дышим полной грудью. Наполняя воздухом легкие, расправляя животы, мы думаем о сегодняшнем триумфе Альвы.

Даже не верится, что это та самая Альва Вандербильт, от которой общество отвернулось из-за ее развода. Совершенно очевидно, что она реабилитировала себя в глазах света, а заодно проторила путь для нас. Непонятно только, что нам делать с нашей обретенной свободой.

Мы не привыкли самостоятельно принимать решения, собственный выбор для нас – это нечто запредельное, и на первых порах мы пребываем в ступоре. Но потом очередной глубокий вдох, и мы начинаем расслабляться, фантазировать…

Пенелопа отваживается задумываться о том, чтобы развестись с мужем, начать жизнь с чистого листа. Офелия мечтает делать покупки, не спрашивая позволения у мужа. Какое это было бы облегчение не представлять еженедельно ему на суд список расходов! Лидия воображает себя одной из героинь романов, которые она читает. Пегги не грезит о получении избирательных прав, это слишком высокая цель. У нее запросы попроще: чтобы можно было курить на публике – сигареты или даже трубку. С каким бы наслаждением она пускала ароматный табачный дым, взбалтывая в бокале бренди! Мы все хотим, чтобы у нас были свои дамские клубы, куда мы приходили бы обедать, играть в покер, говорить о политике и сплетничать. У нас много разных желаний, и, засыпая, мы ведем счет своим возможностям, как другие пересчитывают овец.

Глава 57

Каролина

На следующее утро после бала Каролина проснулась в обычное время – в половине девятого. Горничная принесла ей завтрак и утренние газеты. Едва она закончила утренний туалет, появился Томас. Вид у него был взволнованный.

– Что-то случилось?

– Э… гм… хм… – забормотал он в ответ, что было на него совсем не похоже. Чопорный элегантный Томас всегда выражался предельно четко и ясно. – Боюсь, из-за соседей у нас новые неприятности.

Раздосадованная Каролина ждала дальнейших объяснений. Пребывая в глубоком трауре, она жила как в тумане, и у нее даже не отложилось, когда ее племянник наконец-то открыл отель «Уолдорф». Но теперь она постоянно замечала чужие экипажи, останавливающиеся перед ее домом. По ее газону вечно слонялись какие-то непонятные люди.

Томас прокашлялся. Она чувствовала, что он боится ее расстроить.

– Ну? Что на этот раз?

– С прискорбием вынужден сообщить, что вчера вечером кто-то из постояльцев отеля «Уолдорф» облегчился в палисаде.

Каролина была поражена. Какая мерзость! Цивилизованные люди такого себе не позволяют.

– Ради бога, простите, миссис Астор, но я счел, что вас необходимо поставить в известность. – Дворецкий снова прочистил горло. – К сожалению, это еще не всё.

– Не всё? – Каролина сложила на груди руки, приготовившись к худшему.

– Один из лакеев обнаружил, что вчера вечером еще один постоялец отеля – совершенно посторонний человек – прошел вместе с вашими гостями на бал. К сожалению, он уснул в одной из ваших гостевых комнат, а до этого где-то растерял свою одежду.

Каролина поморщилась. Какое вопиющее хамство. Она велела Томасу распорядиться, чтобы кучер подал к дому экипаж, и немедля поехала к племяннику требовать, чтобы Уолдорф закрыл свой отель.

– И не подумаю, тетя Лина. – Уолдорф принял ее в бильярдной, где он гонял шары, сосредоточиваясь на каждом ударе, и, отвечая, даже не удосуживался поднять на нее глаза. – Отель приносит очень хорошую прибыль. К тому же, – добавил он, посылая в лузу сложный шар, – ваш старый особняк немного портит общий вид. Будет лучше, если вы съедете отсюда, чем окажете всем нам большую услугу. Я буду только рад, если вы снесете свою развалюху и освободите место для чего-то более стоящего.

– Бойся своих желаний, Уолдорф. – Внешне Каролина оставалась спокойной, двигалась грациозно, с величавой медлительностью, но внутри у нее все кипело. Она покинула бильярдную и поехала домой, обдумывая план мести.

По возвращении она сообщила Томасу, что намерена переехать из своего дома и сделать из него конюшню.

– Будет знать, – сказала она. – Пусть постояльцы «Уолдорфа» дышат навозом.

– При всем уважении, миссис Астор, мне трудно представить, чтобы конюшня носила ваше имя.

Каролина улыбнулась.

– Вы заходили в отель? – нерешительно поинтересовался Томас.

– Разумеется, нет. – Она наградила его сердитым взглядом, словно спрашивая: «Как вам вообще такое в голову могло прийти?!». Потом, подумав с минуту, уточнила: – А вы? Заходили?

– Один раз, – пожал плечами дворецкий. – Вполне приличный отель, но, думаю, вы могли бы его затмить.

– Каким образом?

– Ну, если мистер Уолдорф Астор желает видеть рядом со своим отелем нечто более похвальное, ублажите его.

– И что вы предлагаете?

– Тоже постройте отель. Более грандиозный. Более шикарный. – Он улыбнулся, покручивая усы.

– Томас! – У Каролины округлились глаза. – Вы не перестаете меня удивлять.

На другой день Каролина заручилась поддержкой сына, и вдвоем они наняли Ричарда Морриса Ханта, поручив ему построить на углу Шестьдесят пятой улицы и Пятой авеню новый дом – для Каролины и Джека с его семьей.

А весной они собирались снести ее старый особняк и начать возведение нового отеля на Тридцать четвертой улице, прямо рядом с отелем «Уолдорф». Только планировалось, что гостиница Каролины будет представлять собой более высокое здание; в нем будет семнадцать этажей, а не тринадцать, как у отеля «Уолдорф». Предполагалось, что бальная зала в ней будет более просторной, более роскошной – на 1600 человек. А на крыше будет разбит сад. Ричард Хант сказал, что строительство займет два года. Каролину сроки не пугали. Главное, чтобы ее отель во всех отношениях затмил, превзошел гостиницу Уолдорфа. А называться ее отель будет «Астория».

Глава 58

Альва

– Вот, возьми, – сказала Альва Консуэло за день до свадьбы, вложив в руки дочери нитку жемчуга.

– Еще и это? Нет, мама, не могу. Это же первый папин подарок, первое украшение, что он тебе подарил.

Альва уже отдала Консуэло все остальные драгоценности, купленные ей Вилли. Оставалась только эта нитка жемчуга, некогда принадлежавшая Екатерине Великой.

– Я не могу это принять, – отказалась Консуэло, возвращая украшение Альве.

– Разумеется, можешь. После свадьбы этот жемчуг тебе непременно понадобится. Не забывай, ты станешь герцогиней.

– Герцогиней, – с трудом выдавила из себя Консуэло, будто это слово весило пятьдесят фунтов.

– И в чем же дело?

– Прости, мама. Просто я… я уже ни в чем не уверена.

– Абсолютно нормальное состояние, – отмахнулась Альва, укладывая жемчуг.

– Но я все время думаю об Уинти… Я причинила ему боль.

Альва застыла на месте.

– И… я по-прежнему люблю его, мама. Люблю.

Жемчуг выпал из рук Альвы.

– Я знаю, что у нас не могло бы быть детей, – продолжала Консуэло, – но ведь есть столько сиротских приютов. На свете столько бездомных детей…

– Усыновление?

– Я понимаю, это не то же самое, но…

– В твоих детях должна течь кровь Вандербильтов. Это не обсуждается.

Консуэло помолчала, собираясь с мужеством. Потом:

– Но ты же развелась с папой. Потому что перестала его любить.

Альва вертела в руках изумрудные серьги. Ее глодала совесть. Неотступно преследовала мысль, что она – лицемерка. До этой минуты ей удавалось находить себе оправдание: Консуэло не понимает. Она молода, ей всего восемнадцать. Она не знает, что такое настоящая любовь…

– Я не люблю Санни, – промолвила Консуэло. – И я знаю, что он не любит меня.

Альва положила серьги и замерла. Наконец-то ей пришлось посмотреть правде в лицо. Факты копились, наслаивались один на другой, но она пыталась игнорировать очевидное. Притворялась, что не замечает печали в глазах дочери. Не слышит критики, исходившей от Вилли, от его семьи, от его сестер – даже от Оливера. Все в один голос умоляли ее отменить свадьбу. И теперь Альва была вынуждена признать, что этого брака не желает никто – никто, кроме нее самой. Она устроила замужество дочери вопреки воле родных и близких. Да, жених хотел денег, но любая невеста из состоятельной семьи могла бы стать герцогиней. Это был не брачный союз, а деловое соглашение.

После всего, что она выстрадала… Альва убеждала и себя, и других, что она терпела бесчестье развода ради женщин. Ради всех женщин. А к собственной дочери повернулась спиной. Как она могла допустить, чтобы все зашло так далеко? Она отстаивала права женщин – безымянных, безликих женщин, – а родную дочь продала.

– Послушай меня. – Альва взяла Консуэло за руки. – Я люблю тебя больше всего на свете. И желаю тебе счастья.

Консуэло заморгала, и по щекам ее заструились слезы.

– Если он тебе неприятен, – сказала Альва, – если ты уверена, что брак с ним будет тебе невыносим, мы отменим свадьбу. Но…

У Консуэло вытянулось лицо.

– Но если мы расторгнем помолвку, выйти замуж за Уинтропа тебе все равно будет нельзя. Иначе ты совершишь самую большую ошибку в своей жизни, и я этого допустить не могу. Более того, – продолжала Альва, – ты должна знать, что тебе придется нелегко. Пойдут сплетни. Над тобой будут насмехаться. Твое имя будут полоскать в прессе. Что существенно сократит твои шансы сделать хорошую партию в будущем. Ты готова к этому?

Плечи Консуэло затряслись. Она расплакалась, пряча лицо в ладонях.

– Мама, я в растерянности. Мне так страшно. Я не знаю, как быть.

Альва обняла дочь, давая ей выплакаться, чувствуя, как у нее намокает плечо. А в голове свербела одна мысль: Господи всемогущий, прости меня за то, как я поступила с этой несчастной девочкой!

– Не сказать, что мне Санни не нравится, – произнесла Консуэло, силясь овладеть собой. – Мне он нравится, но я его не люблю.

– Порой одной любви недостаточно. Я безумно любила твоего отца, – отвечала Альва, вспоминая свое знакомство с Вилли, когда она впервые увидела его. – Оказалось, что нам одной любви было мало. По крайней мере, с Санни у тебя есть шанс быть счастливой. И дети… ты будешь замечательной матерью. Ты получишь титул. Тебе не придется опасаться за свое будущее и будущее твоих детей. Потому я так упорно и настаивала на этом браке.

Шмыгая носом, Консуэло отерла глаза.

– Мы с Санни неплохо ладим, – сказала она, словно уговаривая себя.

– Прекрасное начало, – подбодрила дочь Альва. – Любовь придет потом.

По щекам Консуэло снова потекли слезы.

– Мама, вот ты бы как поступила на моем месте?

Альва молчала. Вопрос непростой, сразу не ответишь. Альва по характеру была совсем не такая, как ее дочь. Она вспомнила, через что ей пришлось пройти после развода с Вилли. Пресса склоняла ее имя на все лады. Бывало, журналисты стояли лагерем перед ее домом, ждали, когда она выйдет, чтобы наброситься на нее с вопросами. А бывало, Альва сутками не вставала с постели, ей кусок в горло не лез, она только и могла что плакать. Если ее дочь бросит жениха – герцога, ни много ни мало – перед алтарем, имя Консуэло вымарают в грязи. А Консуэло не столь крепкий орешек, как Альва. Она боялась, что дочь не переживет критику и такое пристальное внимание к своей особе.

Глубоко вздохнув, Альва заключила лицо Консуэло в свои ладони и ответила:

– Честно тебе скажу: будь я на твоем месте – даже если бы меня мучили сомнения и страх, – я вышла бы замуж за герцога Мальборо.

* * *

И дочь вняла ее совету. На следующий день Консуэло Вандербильт сочеталась браком с Его светлостью Чарльзом Ричардом Джоном Спенсер-Черчиллем, девятым герцогом Мальборо.

Глава 59

Каролина

Ньюпорт, Нью-Йорк

1896 г.

Нью-Йоркский особняк Каролины Астор был снесен и на его месте возводился отель «Астория». Строительство нового дома было еще далеко от завершения, и потому она пока жила в Ньюпорте. Каролина была рада уехать из Нью-Йорка. После двух лет траура морской воздух и неспешный темп жизни курорта помогли ей постепенно окунуться в атмосферу светского общества.

Однажды она приняла приглашение на прием в саду особняка Маквикаров. Хозяйка дома, Мод Маквикар, очень обрадовалась, что миссис Астор почтила своим присутствием ее мероприятие. Вдвоем они сидели в плетеных креслах под большим зонтиком и, лениво переговариваясь, наблюдали за шумной игрой в крокет. Вдруг к ним подкатился крокетный мяч. Мод остановила его ногой и, только встала, чтобы вернуть мяч игрокам, к Каролине подскочил симпатичный молодой человек.

Сняв соломенную шляпу, он галантно поклонился и произнес:

– О, Лина, где же вы пропадали всю мою жизнь?

Каролина в изумлении вытаращила глаза. Ее сто лет никто не называл Линой.

Потом мужчина подмигнул и поцеловал ей руку. Каролине было приятно его прикосновение, и она незаметно поежилась. Не дожидаясь приглашения, мужчина уселся в кресло миссис Маквикар. Звали его Гарри Лер. Двадцати восьми лет, он был невероятно хорош собой, обаятелен и остроумен. Не принимал всерьез ни себя самого, ни общество. Еще до кончины Уорда Макаллистера все знали, что тот попал к ней в немилость, и находилось немало джентльменов, пытавшихся занять его место. На Каролину они не производили впечатления. Но в Гарри Лере она усмотрела нечто особенное. Прежде всего, от остальных он выгодно отличался тем, что не робел и не заискивал перед гранд-дамой. До конца вечера он оставался рядом с ней, осыпая ее знаками внимания. После двух лет траура по Уильяму и Эмили общество Гарри было столь же живительно, как свежий ньюпортский морской воздух.

На следующий день он нанес ей светский визит. Каролина приняла его на веранде, велела подать чай и шоколадное печенье. Томас постоянно находился рядом – ухаживал за растениями, поправлял рамы с картинами, по-отечески не спуская с нее глаз. Они с Гарри беседовали, пили чай, и вдруг тот без всякого стеснения облизнул пальцы. Каролина затруднялась определить, ужаснулась она или была очарована.

Гарри перехватил ее взгляд и улыбнулся.

– По-моему, не доесть хотя бы кусочек столь лакомого шоколада – это преступление, правда? Попробуйте, сами поймете, как вкусно.

И Каролина попробовала – к своему огромному удивлению.

Шли недели, месяцы. Гарри продолжал регулярно навещать Каролину – и в Ньюпорте, и потом – в Нью-Йорке. С каждым днем негнущиеся суставы, ноющая спина и больные ноги напоминали ей, что смерть не за горами. Время было бесценно, и, поскольку две ее дочери умерли молодыми, она считала, что ее долг перед ними, равно как и перед самой собой, радоваться жизни, пока еще это возможно. Она верила, что именно для этого Гарри был послан ей на склоне ее лет. И вот в возрасте шестидесяти семи лет Каролина Астор открыла для себя нечто новое и неизведанное: развлечения.

Один только Гарри мог сказать ей то, что никто другой не осмелился бы озвучить, и ему это сходило с рук. Он обвинял ее в высокомерии и снобизме, на что она лишь смеялась. Когда он заявил: «Грубость вы возвели в ранг искусства», она расхохоталась как девчонка, игриво шлепнув его по руке.

Именно Гарри наконец-то уговорил Каролину посетить оперный театр Метрополитен. Огорченная тем, что ее любимая Музыкальная академия приходит в упадок, она долго отказывалась переступить порог нового оперного театра, хотя ложу там зарезервировала много лет назад. Верная себе, на спектакль она явилась поздно, во время второго акта «Тангейзера». Когда Гарри был рядом, к ней возвращалось давно позабытое ощущение легкости и свободы, и вечер она провела превосходно.

Гарри Лер также сопровождал Каролину на открытии отеля «Астория», воздвигнутого на месте ее бывшего особняка, рядом с гостиницей «Уолдорф». В тот вечер, войдя в зал под руку с Гарри, Каролина не забыла найти взглядом Томаса. Рядом с ним были две приятные дамы – его дочери. Глядя на них, Каролина сразу вспомнила Уильяма, Эмили и Хелен.

Когда они занимались организацией приема по случаю открытия отеля, она сказала Томасу, что его тоже желает видеть на торжестве.

– И дочерей своих приведите, – добавила Каролина. – Начнем с того, что вы первый предложили построить этот отель.

Томас вежливо отказался.

– Нет-нет, я настаиваю.

– Боюсь, у моих девочек, да и у меня тоже не найдется нарядов, приличествующих случаю, – объяснил он.

Каролина об этом позаботилась. Невзирая на протесты Томаса, она купила для него элегантный костюм, а для его дочерей – по нитке жемчуга и два великолепных платья, украшенных драгоценными каменьями и расшитых бисером. Томас выглядел как настоящий денди. Каролина заметила, что некоторые дамы все пытались выяснить, кто сей загадочный джентльмен. Каролину это немало позабавило, и ей не терпелось сообщить Томасу, что его особа произвела в свете фурор. Дочери дворецкого, Каролина знала, никогда не были представлены в обществе, никогда не бывали на столь пышных приемах. Но, если они и нервничали, внешне на них это никак не отражалось. Обе держались с достоинством, и в грациозности и утонченности ничуть не уступали светским львицам. И это лишний раз доказывало, что, в отличие от ее прежних представлений, изысканное общество вполне может вместить и представителей других сословий.

* * *

Однажды, когда Каролина пила чай в своем новом доме, в гостиную вошел Гарри с озорной улыбкой на лице.

– Собирайтесь, – сказал он, подзывая ее пальцем. – Мы едем ужинать.

Каролина озадаченно посмотрела на него.

– Боюсь, миссис Астор воскресными вечерами не посещает светских мероприятий, – подал голос Томас, стоявший сбоку от Каролины.

– Глупости, Лина. – Гарри сел, положив нога на ногу. – На дворе 1896 год. Не надо строить из себя старуху.

– Ну… – Глядя на Гарри, она чувствовала, что Томас не сводит с нее глаз, – пожалуй, я могла бы сделать исключение. Но только один раз.

– Вот и чудесно. Тогда поехали. Мой новый экипаж стоит прямо у входа. Подождите, сейчас сами увидите. – Гарри хлопнул в ладоши, вскакивая на ноги. – И, прошу вас, не надевайте ту дурацкую вуаль. Покажите себя людям во всем вашем великолепии.

Каролина опомниться не успела, как уже стояла перед его экипажем или чем-то похожим на таковой.

– А где же лошади? – спросила она, думая, что их украли.

– Это фургон Шлемера. Лошади ему не нужны. Это механизированный экипаж, самодвижущийся. Представляете?!

– Механизированный? – поразилась Каролина.

– Говорят, что эта машина скоро заменит лошадей.

– Исключено. Не верю. Ни на секунду.

Со скептическим выражением на лице Каролина, поддерживаемая Гарри, села в экипаж. Несколько поворотов рукоятки, фургон взревел и тронулся с места, сам, словно его толкала вперед некая незримая сила. Каролина перепугалась.

– Куда мы едем? – спросила она, вцепившись в руку Гарри.

– В «Шерриз». Поужинаем. В ресторане. Как самые обычные люди.

Каролина оторопела. В «Шерриз» она ужинала только тогда, когда приходила туда на бал или небольшую вечеринку. Ей случалось видеть ужинавших в ресторанах, но у нее самой такой привычки не было. Она даже не знала, как это делается.

Метрдотель провел их к красиво сервированному столику. Каролина чувствовала на себе взгляды посетителей. А, возможно, они смотрела на красавца Гарри Лера. Как бы то ни было, она не сомневалась, что ее узнали, тем более что она была без вуали, в бриллиантах и пышном парике. Столик на двоих и приставленный к ним официант, который обслуживал их прямо как лакей дома, ее приятно удивили.

Официант положил перед ней меню в кожаном переплете.

– Ну и ну! – воскликнула Каролина, заглянув в папку. – Вы видели? Указаны цены каждого блюда. Очень странно.

Вечер получился необычным и принес массу новых впечатлений. Кроме поездки в механизированном фургоне, Каролине понравилось буквально все, и она решила, что будет чаще ходить в рестораны. На другой день о ее ресторанном дебюте написали все газеты: Миссис Астор посетила заведение общественного питания. В кои-то веки внимание прессы доставило ей удовольствие.

Ее дружба с Гарри крепла, а Томас, казалось, опекал ее все старательнее. Если б Каролина не знала своего дворецкого, то подумала бы, что он ее ревнует. Томаса она считала своим наперсником, всецело ему доверяла, а Гарри был веселым компаньоном, который будоражил ее воображение и был полон сюрпризов.

* * *

Дружба с Гарри имела один неприятный аспект: Каролине приходилось часто общаться с Мэйми Фиш. Гарри нравилось чувство юмора Мэйми, и, как ни странно, ее идиотский смех не вызывал у него головную боль. Получив приглашение на бал, который Мэйми устраивала в честь корсиканского принца Дель Драго, Каролина заявила Гарри, что ей это неинтересно.

– О принце Дель Драго я слышу впервые, – объяснила она, но Гарри принялся уговаривать Каролину, и, когда он остановил на ней взгляд своих чудесных глаз и сверкнул дьявольской улыбкой, Каролина не смогла ему отказать.

В общем, она пошла на бал Мэйми, ну а поскольку Гарри был человек компанейский и дружен со всеми гостями, Каролине случилось завязать беседу с Альвой и ее вторым мужем Оливером Бельмоном. Она невольно отметила, что второй брак явно изменил Альву к лучшему. Пылкая рыжеволосая южанка стала более сердечной, сдержанней в выражении своих эмоций, ну, а может, это сама Каролина подобрела.

Альва спросила про Шарлотту:

– Как она поживает в Лондоне?

– Она довольна, что вернулась в Европу, – ответила Каролина, не узнавая свой голос, в котором появилась несвойственная ему звонкость, поскольку она не привыкла вести пустую светскую болтовню, тем более обсуждать своих детей и особенно Шарлотту, недавно встретившую мужчину своей мечты – Джорджа Огилви Хейга. Они планировали пожениться в этом году.

– Вы, наверно, ужасно по ней скучаете, как я – по своей Консуэло, – улыбнулась Альва.

Конечно, Каролина тосковала по Шарлотте, но она находила утешение в том, что ее дочь покинула Нью-Йорк с высоко поднятой головой. И в этом была немалая заслуга Альвы.

Тем временем Мэйми как хозяйка приема приветствовала гостей. Очередь двигалась быстро, и вскоре Каролина с Гарри оказались за неким джентльменом, которого Мэйми, прежде смерив его взглядом, встретила следующими словами:

– О, какая неожиданность! Признаться, я совсем забыла, что пригласила вас. – Рассмеявшись, она добавила: – Умоляю, чувствуйте себя как дома. Поверьте, здесь нет никого, кто бы так отчаянно, как я, желал, чтобы вы оказались дома.

– Потрясающе остроумная женщина, да? – выразил свое восхищение Гарри.

Они остановились перед Мэйми, Каролина пожала ей руку.

– А мы все гадали, придете вы или нет. Даже ставки делали, – заявила Мэйми.

– Еще неизвестно, надолго ли я здесь задержусь, – парировала Каролина.

Рассмеявшись, Мэйми сосредоточила внимание на Гарри.

– Сегодня вы несказанно прекрасны, – произнес он, заключив обе руки Мэйми в свои ладони.

Прекрасны? Мэйми была кто угодно, только не красавица. Каролину кольнула ревность. Господи помилуй. Ревновать к Мэйми Фиш! Это же смешно. Тем более что Гарри Лер был безнадежно молод для нее – да и для Мэйми тоже. До Каролины доходили слухи, что в его спальне висит портрет обнаженного мужчины, но это было неважно. Их связывали не романтические отношения. Просто ей никогда еще не было так интересно, как с этим молодым человеком. Он вернул ей ощущение молодости, раскрепощенности, живости. Гарри, подозревала она, дружба с ней тоже приносила дивиденды, ведь он был единственным человеком, который сумел приобщить к веселью и развлечениям саму миссис Астор.

Против веселья Каролина ничего не имела, но, когда пришло время знакомиться с почетным гостем, загадочным принцем Дель Драго, она никак не ожидала быть представленной шимпанзе. Шимпанзе! В смокинге, в цилиндре, с красным галстуком-бабочкой. Каролина утратила дар речи. Все смеялись, наблюдали за ней, ждали, как поведет себя великая гранд-дама. Ждали зря. Каролина была шокирована, стояла, как изваяние. Честное говоря, это дикое существо внушало ей ужас. Обезьяна смотрела на нее, склоняя голову то на один бок, то на другой. Каролина попятилась. Шимпанзе в знак протеста пронзительно закричал и швырнул свой цилиндр в толпу гостей.

Каролина взвизгнула и, пытаясь увернуться, едва не наступила на подол собственного платья.

– Пожалуй, мне пора, – сказала она Гарри, чувствуя, как у нее заходится сердце.

– Глупости, Лина. Даже слышать об этом не хочу. Со мной вы в полной безопасности. Я не дам вас в обиду.

Бал продолжался. Каролина смотрела, как гости по очереди ублажают мохнатого принца, потчуют его шампанским. У Мэйми весь вечер рот не закрывался от смеха. Особенно заливисто она хохотала, когда обезьяна запрыгнула на люстру и принялась на ней раскачиваться. Стайвезант забрался на стол и, осторожно ступая между посудой, попытался снять с люстры шимпанзе. В отместку принц, издавая пронзительные крики, принялся расшвыривать по бальной зале хрустальные подвески и лампочки. Гости только и делали, что прыгали, стараясь их поймать.

Одна лампочка угодила в парик Каролины. Она взвизгнула второй раз за вечер, – а, может, и за всю свою жизнь, – и чуть не свалилась со стула. Потрясенная, она пребывала в полной растерянности, но, к счастью, этого никто не замечал. Все, включая Гарри, были увлечены поимкой шимпанзе.

Одна лишь Альва пришла к ней на помощь.

– Пойдемте освежимся немного, если вы не против, – предложила она, помогая Каролине подняться из-за стола.

Стремясь скорее спрятаться от разразившегося буйства, Каролина позволила Альве увести ее в одну из гардеробных Мэйми, куда из бальной залы доносились шум суматохи, крики и смех. Она села за туалетный столик, посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась, увидев, что из-под парика выбилась седая прядь волос. Она даже не заметила, что лампочка застряла в парике, пока Альва не стала выпутывать ее из волос кончиками пальцев.

– Надо признать, у этой маленькой бестии очень цепкие лапы, – тихо рассмеялась Альва, аккуратно заправляя под парик седые пряди Каролины. – Ну вот, теперь как новенький. – Она стиснула плечо Каролины, глядя на отражение их лиц в зеркале.

И Каролина вдруг поняла, что больше не может пестовать в себе ненависть к этой женщине, ведь Альва была так добра и к Эмили, и к Шарлотте. А теперь вот и к ней тоже. Она хотела извиниться за свое отношение к ней в прошлом, но слова не шли с языка. Поэтому она просто сжала руку Альвы, думая: если бы тогда, много лет назад, Альва знала, что не деньги, не роскошные особняки и балы, а ее доброта покорят ту самую миссис Астор.

Вернувшись вместе с Альвой в бальную залу, Каролина увидела, что буйное веселье и вовсе приобрело характер умоисступления. Дамы, позабыв про приличия, по очереди отплясывали с волосатым коротышкой-принцем под хлопки и подбадривающие возгласы джентльменов, которые, встав кругом, чокались бокалами вина и шампанского. В какой-то момент шимпанзе улизнул из объятий Вильгельмины Браунинг, и гости начали ловить его, сметая со столов посуду и опрокидывая на пол стулья.

Тут-то Каролина и поняла, что она слишком задержалась на балу. Гарри Лера она обожала, но в силу своего возраста угнаться за ним уже никак не могла. Она не имела ни малейшего желания участвовать в этом шутовстве и поняла, что скучает по тому обществу, каким она его знала. И по Томасу. Ей его не хватало. Больше всего на свете сейчас она хотела оказаться дома, в своей гостиной, хотела в спокойной обстановке сидеть и слушать, как он ей читает.

Глава 60

Альва

1897 год

Три дня валил снег. В среду, 10 февраля 1897 года, снегопад наконец прекратился, но температура резко понизилась. Альва и Оливер подъезжали к отелю «Уолдорф», где чета Брэдли Мартин давала бал. В заднее окно кареты Альва смотрела на заснеженный город, искрившийся и переливавшийся в сиянии луны. Было так морозно, что ее руки в перчатках, спрятанные в норковую муфту, окоченели. Пятая авеню была запружена экипажами. К своему удивлению, Альва увидела, что вдоль улицы стоят по колено в снегу мужчины и женщины в изношенных пальто и шерстяных шляпах. Все протестующие – члены Популистской партии – держали в руках плакаты с надписями: «Блага – народу», «Справедливость – это умеренность», «Бароны-разбойники, убирайтесь восвояси». Полицейские пытались сдерживать пикетчиков. Разгневанная толпа кричала, скандировала: «Ни стыда, ни совести!», закидывая снежками и бутылками элегантные экипажи, что подкатывали к отелю.

Альва встретилась взглядом с одной женщиной, стоявшей у обочины с плакатом «Бароны-разбойники – ненасытные твари». Глаза у нее были запавшие, потрескавшиеся губы дрожали от холода. Она сердито погрозила ей кулаком, – словно ножом полоснула. Альва вдруг остро осознала, что ее туалет герцогини Девонширской стоит двадцать пять тысяч долларов, а инкрустированные золотом латы Оливера – десять тысяч долларов. С тех пор, как они выехали из дома, он все жаловался на неудобство своего маскарадного костюма и даже на время снял оплечья, латную юбку и латные рукавицы, чтобы можно было сидеть в экипаже.

После недавней жесткой критики роскошества балов в прессе Альва и другие светские дамы предпочли заказывать туалеты не в Европе, а прибегнуть к услугам нью-йоркских портных, – чтобы обеспечить работой местных трудящихся. Но, судя по всему, протестующие не оценили их помощь, да и что бы они подумали, если б узнали, что и Альва, и Оливер надели свои костюмы в первый и последний раз.

Женщина на обочине снова стала грозить кулаком, и Альва невольно отвернулась, чувствуя, как у нее участился пульс, а в ушах отдается биение сердца. Что-то ударилось в стенку их экипажа. Альва вздрогнула, схватилась за Оливера. Едва они вышли из экипажа, к ним подскочили два лакея. Зонтами закрывая напуганную Альву и ее мужа от летящего в них мусора, они поспешно сопроводили обоих в гостинцу.

С мыслями о протестующих Альва ступила в отель. В глаза бросались пышное убранство, дорогие костюмы. Какое бесстыдное хвастовство! Альву переполняло чувство вины. В сопровождении лакея в ливрее XVI века и напудренном парике Альва поднялась на второй этаж, где находились уборные. Рядом стояла камеристка, готовая помочь гостям привести в порядок костюмы и прически, растрепавшиеся по дороге в отель. Было время, когда Альва отдала бы что угодно, лишь бы попасть на такой вот бал, но сейчас, сидя за туалетным столиком, она стыдилась посмотреть на себя в зеркало.

В душе она чувствовала, что ее место на улице, среди демонстрантов. Думая теперь о Petit Chateau и Мраморном особняке, обо всех своих балах и светских приемах, о нарядах и драгоценностях, она невольно признавала правоту Джулии. Все это не принесло ей счастья. Некогда она тоже голодала, как те люди на улице. Прозябала в нищете, как они, несмотря на свое аристократическое воспитание. Потом вышла замуж за состоятельного человека и богатство Вилли использовала для того, чтобы завоевать высокое положение в обществе. И ради чего? Сначала она убеждала себя, что делает это ради матери, ради детей, но потом все эти достойные цели отошли на второй план. Борьба за престиж превратилась в игру, в состязание с миссис Астор, и, будучи по природе своей бойцом, проигрывать она не желала.

Глава 61

Каролина

Каролина не хотела ехать на бал, что давали Брэдли Мартин с супругой. Последние балы, особенно тот, что устроила Мэйми в честь шимпанзе, на ее взгляд, были чудовищными; подобные дурачества ей были неинтересны. К тому же она все еще обижалась на Мартинов за то, что для своего бала они выбрали отель «Уолдорф», а не «Асторию».

Две гостиницы, стоявшие рядом друг с другом, постоянно конкурировали между собой – боролись за одну и ту же клиентуру, за проведение одних и тех же светских мероприятий. Узнав, что Мартины предпочли «Уолдорф» «Астории», она была страшно разочарована, а злорадство племянника ей и вовсе было противно.

Она заявила, что ноги ее не будет на этом балу, но потом Гарри вызвался сопровождать ее, а Гарри Лер, хоть Каролине и не хотелось это признавать, по-прежнему пленял ее воображение. Да и потом бал четы Мартинов обещал быть добрым традиционным маскарадом. До костюмированного бала Вандербильтов, состоявшегося почти пятнадцать лет назад, Каролина сочла бы такой прием возмутительной вульгарщиной. Но теперь, на фоне «звериных» балов маскарад казался вполне невинным и степенным светским мероприятием.

На бал Каролина отправилась в образе Марии-Антуанетты, надев поверх платья длинную норковую шубу. Стремясь выглядеть особенно привлекательной в глазах Гарри, она несколько переусердствовала с пышностью своего наряда, даже по собственным меркам: ее платье сверкало бриллиантами. Газеты писали, что Корнелия Мартин за свой костюм королевы Марии Шотландской заплатила тридцать тысяч долларов. Прочитав об этом, Каролина поняла, что по затратам на бальное платье она вдвое превзошла хозяйку торжества. Но выражение восхищения и зачарованности, появившееся на лице Гарри Лера, когда он заехал за ней, убедило Каролину в том, что ее усилия стоили каждого потраченного цента.

Сам Гарри и в этот вечер, как всегда, был ослепителен. Он нарядился под Джорджа Вашингтона: белый напудренный парик, треуголка, расшитый камзол, бобриковое пальто, из-под полы которого выглядывала сабля. Каролина отказалась ехать в его механизированном фургоне, и к отелю «Уолдорф» их вез конный экипаж.

В дороге Гарри сообщил ей все, что слышал про бал.

– Разослали тысячу приглашений, и – вы не поверите – к каждой паре приставлен отдельный лакей. Представляете, сколько это стоит? И… – словно заговорщик, он наклонился к ней, так близко, что она уловила восхитительный аромат его мыла для бритья, – …мне достоверно известно, что Брэдли Мартин импортировал четыре тысячи бутылок «Моэт-э-Шандон». На каждого гостя – по две бутылки. Представляете, во сколько это, должно быть, обошлось…

Из уст Гарри вся эта информация воспринималась отнюдь не как сплетни. Каролина завороженно внимала ему, не чувствуя колючего холода, не замечая множества перемен, которые преобразовали облик района, где она раньше жила. Толпы людей, заполонивших заснеженные тротуары, бесновались, но, сосредоточенная на Гарри, она как будто и не слышала их рев.

Когда Каролина ступила в вестибюль «Уолдорфа», у нее возникло ощущение, что она попала в Версальский дворец. Всюду, куда бы она ни посмотрела, взгляд натыкался на королев и принцесс, королей, герцогов и бывших президентов. Словно все они сошли со страниц книг по истории.

Обычно Каролина стояла рядом с хозяйкой бала, встречавшей гостей, – как символ одобрения со стороны светского общества. Но памятуя о последних разгульных балах и приемах, она отклонила эту честь из опасения санкционировать очередное фиаско. Однако, по-видимому, в данном случае она переживала зря. Бал четы Брэдли Мартин был выдержан в лучших традициях. Каролина была рада окунуться в элегантную пышность. Казалось, она снова в объятиях привычного ей общества, которому она доверяла. Поздоровавшись с Корнелией Мартин, они с Гарри смешались с другими гостями.

Гарри не отходил от Каролины, и поначалу все было замечательно. Вдвоем они вели учтивые светские беседы с разными знакомыми. Но к часу ночи Каролина почувствовала усталость. Ноги болели, поясница ныла под тяжестью платья. Она присела отдохнуть в кресле эпохи Людовика XV, которое принесли в отель для создания атмосферы старины. Рассматривая гостей и убранство, восхищаясь розами и другими цветочными композициями, она заметила Джека. Он выглядел стройным и подтянутым в костюме Генриха IV. Кэрри она тоже увидела. Та была одета как Елизавета Йоркская, а ее муж, Орм, соответственно, предстал в образе Генриха VII. Несмотря на драматические события, предшествовавшие их свадьбе, ее дочь была счастлива в браке. Они беседовали с Джоном Морганом, который изображал герцога де Гиза, как предположила Каролина, хотя, возможно, она и ошиблась. В одном из важничающих придворных шутов Каролина узнала архитектора Стэнфорда Уайта.

Она никогда не думала, что настанет такой день, когда ей придется смириться с тем, что различия между никербокерами и нуворишами почти исчезли. Теперь оба сословия фактически слились в одно, представляя единое целое – верхушку общества, высший свет, как ни назови. Эта мысль вызвала ностальгию по прошлому, и, как всегда в таких случаях, ей вспомнился Уорд Макаллистер.

Кроме приставленного к Каролине лакея, который принес ей еще один бокал шампанского, никто, казалось, не замечал сидевшую в стороне миссис Астор, Для нее это было дико, вызывало беспокойство. Она не привыкла на балу оставаться одной, даже на минуту. Каролина полагала, что гости к ней будут подходить, здороваться, радуясь возможности побеседовать с гранд-дамой с глазу на глаз. Потягивая шампанское, она ждала, но все, казалось, были заняты своими разговорами. Она раскрыла веер, стала медленно обмахиваться. Вскинулась, увидев, что в ее сторону направляется Пенелопа Истон. Хотела уже поприветствовать ее, похвалить чудесный костюм королевы Луизы Прусской, что был на Пенелопе, но та прошла мимо, к группе женщин, стоявших в нескольких шагах от нее. Каролина устыдилась своей самонадеянности. Потом она увидела Кошечку Стронг и леди Пэджит: одна была в образе Екатерины Арагонской, вторая – Анны Болейн, – и они вроде бы направлялись к ней. К своему удивлению, Каролина решилась на то, что делала крайне редко: первой улыбнулась им. А если миссис Астор адресовала кому-то улыбку, это воспринималось как миропомазание, великий дар, которым после хвастались перед друзьями и знакомыми. Но эти две дамы ошеломили ее: в ответ они лишь быстро поздоровались и проплыли мимо. Неужели Каролину в ее костюме никто не узнает? Вздор. Миссис Астор не узнать невозможно.

Как же так? Для всех гостей она превратилась в невидимку. И чем дольше Каролина сидела в одиночестве, тем дальше она отстранялась от представления, что разыгрывалось перед ней. И поскольку на нее никто не смотрел, не следил за каждым ее движением, она расслабилась и с интересом наблюдала за обществом со своего места, с которого вся зала была видна как на ладони.

В кои-то веки она оказалась в роли зрителя, а не зрелища. Ощущение было удивительное. Она раскрепостилась и получала удовольствие. Истинное удовольствие! Ей нравилось все: и театрализованность действа, и его фривольность. Внезапно обретя анонимность, она думала, что сейчас с радостью вскочила бы на ноги, да присоединилась бы к всеобщему веселью. Если бы могла. Увы, бриллианты и золото, украшавшие платье, придавливали ее к сиденью, и она знала, что без посторонней помощи сама не сможет подняться с кресла, когда гостей пригласят к столу.

Глава 62

Альва

Альва с Оливером, после того, как возвестили об их приходе и они засвидетельствовали свое почтение устроительнице торжества, прошли в большую бальную залу, где оркестр исполнял венгерскую придворную музыку. Пол был устелен лепестками роз. Красный сок, что выдавливали гости, наступая на них, сочился на ковры и мрамор.

Мысли Альвы все еще занимали протестующие на улице, как вдруг она услышала разговор нескольких дам, обсуждавших божественное меню предстоящего ужина: Chaud-froid de Pluviers[34], filet de Boeuf Jardinière[35], canard canvasback[36], Terrine de Fois Gras[37], Galantine à la Victoria[38], Mayonnaise de Volaille[39]. Всего двадцать восемь блюд. Кто смог бы столько съесть? И это при том, что у людей, которые сейчас стоят на морозе, не хватает денег на еду. Альве было не по себе в этом роскошном отеле. С отвращением она смотрела на резвящихся богачей, чьи наряды стоили намного больше того, что протестующие зарабатывали за год. Неправильно это. Как и то, что Оливеру вручили сигару «фигурадо», завернутую в стодолларовую купюру, а ей подарили бриллиантовый браслет. Альва убрала его в карман, решив, что, когда будет покидать отель, отдаст его кому-нибудь из женщин, которые мерзнут на улице. Может быть, они продадут украшение или обменяют его на продукты или теплую одежду.

Кудахтающий смех Мэйми Альва услышала прежде, чем увидела его хозяйку.

– Ой, ради бога, простите, – сказала та, в золоченый лорнет рассматривая одну из многих мадам Помпадур, – я вас перепутала. С вами я не собиралась беседовать. – Смеясь, Мэйми пошла дальше, направляясь к Альве. Она, чтобы избежать с ней встречи, отвернулась, и ее взгляд упал на миссис Астор. Гранд-дама сидела в стороне совершенно одна. Шокирующая, душераздирающая картина.

Альва не видела ее со времени бала у Мэйми, устроенного в честь мохнатого принца Дель Драго. Извинившись, она поспешила к Каролине, чтобы поздороваться.

При виде Альвы миссис Астор просияла, предложила ей присесть рядом, немощной рукой показав на кресло эпохи Людовика XV.

– Хотите шампанского? – спросила она, жестом подзывая приставленного к ней лакея, словно тот и впрямь был ее личным слугой.

– Как вам нравится бал? – минутой позже поинтересовалась Альва, потягивая «Моэт-э-Шандон».

– Нравился бы гораздо больше, если б его давали в соседней гостинице – «Астории».

– Ну, по крайней мере, здесь пока не видно ни слонов, ни обезьян, – улыбнулась Альва.

Каролина посмотрела на нее долгим взглядом, а потом, скупо улыбнувшись, выгнула брови.

– Вы весьма остроумны. Я и не знала.

– А я не знала, что вы умеете улыбаться, – со смехом ответила Альва.

– Тсс, – Каролина шутливо нахмурила брови, – никому не говорите.

И они обе рассмеялись.

– Эх, Альва, скинуть бы мне годков двадцать.

Альва? Миссис Астор впервые назвала ее по имени.

– Поберегите ноги… носите более удобные туфли. – Каролина показала на каблуки Альвы. – Мне никто не удосужился это посоветовать, когда я была в вашем возрасте.

– Буду иметь в виду, – кивнула Альва с улыбкой.

Каролина глотнула шампанского.

– Никогда не понимала, чем вы так зацепили Эмили.

– О да, я догадывалась, – отозвалась Альва, скорее очарованная, нежели оскорбленная откровенностью миссис Астор. – А теперь? – спросила она. – Вы изменили свое мнение обо мне?

– А вы как считаете?

Миссис Астор не дала бы прямого ответа. Да это было и не нужно. Альва и без того заметила, как гранд-дама едва заметно подмигнула.

Оловянный удар гонга возвестил о том, что пора переходить в столовую. Альва встала с кресла и протянула руку миссис Астор. Обычно леди ждала, когда кто-нибудь из джентльменов проводит ее в столовую, но, после того, как Альва, помогла Каролине подняться на ноги, та повела себя беспрецедентно: положила ладонь в перчатке на руку Альвы. И две дамы, в сопровождении друг друга, прошли в столовую и заняли свои места за столом для почетных гостей.

Глава 63

Каролина

Нью-Йорк

1905 г.

Утром Каролина проснулась, как всегда, со знакомой болью в теле, но сегодня, в дополнение ко всем ее недугам, появились новые странные ощущения. Она как будто была не в себе. На мгновение ей подумалось, что она в ньюпортском особняке Бичвуд, но потом вспомнила, что находится в своем новом доме на Пятой авеню. В прекрасном новом доме, где она теперь живет с сыном и его семьей. Каролина обвела взглядом спальню, недоумевая, почему все вокруг словно в тумане, подернуто сетчатой пеленой, больше похоже на призрачный мир, а не на реальный.

К сожалению, эта нечеткость видения была ей не внове. С тех пор, как она упала с мраморной лестницы, она чувствовала, что вокруг нее скапливается мгла. В тот день Томас обнаружил ее без сознания у подножия лестницы. Он вызвал врача, и, когда тот пришел, Каролина не помнила, как она споткнулась, однако ее руки и платье были в крови. В голове стучало, стоило ей шевельнуться, острая боль пронизывала череп и позвоночник. Говорили, что, возможно, она сломала шею, но Каролину не мучила боль от вывиха, растяжения или перелома. Разве что голова кружилась от сотрясения мозга, вызывая тошноту, изнеможение и желание спать. Несколько недель она приходила в себя после падения, но теперь сомневалась, что полностью поправилась.

Не вставая с постели, Каролина дотянулась до сонетки и вызвала Томаса, предвкушая полный хлопот день. Сегодня вечером она дает бал, а еще столько всего нужно сделать. Необходимо встретиться с личным секретарем и с дворецким, чтобы утвердить меню, цветочные композиции, программу оркестра и выбор подарков для гостей. Каролина мысленно составляла список намеченных дел, как вдруг дверь отворилась и в ее спальню вошел Уильям. Он принес ей на подносе завтрак.

– Почему ты? А где Хейд?

– Я здесь, миссис Астор. Принес вам чай с тостом. – Дворецкий поставил перед ней поднос.

Раздосадованная и смущенная из-за своей оплошности, Каролина опять посмотрела на него. Ну конечно, это Томас. Уильям же умер.

– Вы не забыли уведомить оркестр? – быстро спросила она, надеясь сгладить свой промах.

Томас поднес руку ко рту, пальцами обхватив подбородок. Он избегал ее взгляда.

– Так что? Вы ведь назначили им время, да? Музыканты должны прибыть сюда не позднее девяти часов.

Томас кивнул и, когда наконец посмотрел на нее, она заметила в его глазах смятение. В последнее время он стал хуже исполнять свои обязанности. Ей придется отчитать его за недобросовестность.

Томас удалился, а Каролина почувствовала, что туман в голове и вокруг начинает рассеиваться. Сознание у нее периодически путалось, но она уже не различала, когда оно ясное, а когда мутнеет. Перед тем, как отпустить Томаса, она попросила его принести ей почту и утренние газеты. Ей было семьдесят пять лет, и количество визитных карточек, что она получала, неуклонно уменьшалось – в этом она была уверенна. Себя она убедила, что это из-за неблагоприятной прессы и шумихи, возникшей в связи с балом, что дала чета Брэдли Мартин в минувшем сезоне. Нет, нет… ведь бал Брэдли Мартинов состоялся гораздо раньше, разве нет?

Ветер всколыхнул шторы в ее комнате, и Каролина почувствовала, что опять теряет связь с реальностью. Мгла снова заволакивала мозг. Она тряхнула головой, словно это могло воспрепятствовать помрачению, и окликнула камеристку, чтобы та помогла ей с утренним туалетом.

Глядя в зеркало, она видела перед собой старуху, хотя дряхлой себя совсем не чувствовала. Волос у нее осталось совсем мало, они стали белые, как снег. Лицо испещряли глубокие морщины, круги под глазами никогда еще не были столь темными. И, лишь надев парик, она более или менее узнала себя. Когда дошла очередь до украшений, Каролина взглянула на свои руки с узловатыми пальцами, опухшими суставами и поняла, что ее любимые бриллиантовые кольца на них не налезут. Вздохнув, она надела тонкие кожаные перчатки, спрятав старческие руки от себя самой.

Когда она оделась, в дверях появился Томас. Не желает ли миссис Астор поехать на прогулку, осведомился он.

– На это у меня нет времени, Хейд. Не сегодня. Вечером – бал.

– Разумеется. – Он церемонно поклонился и повел ее в гостиную, где она взяла свой календарь. С огромным трудом открыв скрюченными пальцами тетрадь, Каролина нашла страницу с нужной датой и увидела, что она пуста.

– Хейд? – крикнула Каролина. – Хейд, подойдите сюда!

Дворецкий бегом вернулся в гостиную.

– Миссис Астор?

– Что с моим календарем? Сегодня я приглашена на званый обед.

– Боюсь, не сегодня, миссис Астор.

– А вечером я даю бал. Почему это не записано? Сегодня я должна быть на званом обеде. Я абсолютно в этом уверена. – Каролина захлопнула тетрадь и отпихнула ее от себя.

– Я принес вам чай с шоколадным печеньем, – сказал Томас, ставя перед ней чашку.

Каролина потянулась за печеньем, но дворецкий ее остановил.

– Позвольте мне, миссис Астор. – Без лишних слов он снял с нее перчатки. – Ну вот. Так ведь лучше, правда?

Она кивнула и, потягивая чай, услышала, как Хейд говорит кому-то в коридоре:

– …у нее сегодня не самый лучший день.

Интересно, с кем это он беседует? С Джеком? С Кэрри? Или Шарлотта вернулась из Европы повидать мать? Шарлотта вышла замуж второй раз, жила счастливо в браке и пыталась наладить отношения с детьми, особенно с дочерью.

– Время, – сказала Шарлотте Каролина, – дай им время. – Но Каролина опасалась, что у нее самой времени осталось мало, и она не желала что-либо упускать. Во всяком случае, пока еще она оставалась главой семьи, ее направляющей силой. Являясь основательницей высшего общества, она – что более важно – также создала свою семью, свое наследие. Сейчас у нее трое детей, тринадцать внуков и семь правнуков. Они – продолжатели фамилии Астор, ее традиций. Именно семья придавала ей силы, заставляла цепляться за жизнь.

Дворецкий в коридоре все еще с кем-то беседовал.

– Томас? – окликнула его Каролина.

– Да, миссис Астор?

Она не помнила, зачем его позвала.

– Может, хотите сыграть в конкиан? – предложил Томас. Он сел напротив Каролины и взял колоду карт.

– Да, пожалуй. – Она откусила печенье. – С удовольствием.

Пока он мешал карты, Каролина сидела молча, размышляя. Она остро сознавала, что порой реальность ускользает от нее. Что разум ее ненадежен, изменяет ей. Она понимала, что порой разговаривает, как выжившая из ума старуха, и это приводило ее в ужас. Ей вспоминалась мать в последние годы жизни: зачастую она несла вздор, Каролину называла другим именем, жаловалась, что кто-то забрал ее трость, украл драгоценности…

Каролина пребывала в растерянности. Она не доверяла себе, боялась ляпнуть что-нибудь невпопад. Она находилась на грани старческого маразма; еще немного, и ее ждет полное одряхление. Сердце бешено заколотилось, дышать стало трудно, лоб и шея покрылись испариной.

– Томас, – тихо, почти шепотом произнесла она. – Томас, я не хочу умирать.

– Я тоже не хочу, чтобы вы умирали. – Он тепло улыбнулся ей, пытаясь обратить в шутку ее слова, и принялся сдавать карты.

Каролина уронила печенье и закрыла лицо ладонями.

– Господи помилуй, что со мной происходит?

– Вы устали, миссис Астор. Только и всего. Плохо спали ночью. Но в остальном, уверяю вас, вы абсолютно здоровы. Ничего страшного.

– Томас, не оставляйте меня. Очень вас прошу, не оставляйте.

Он положил карты и нежно стиснул ее руку.

– Я здесь, миссис Астор. И всегда буду с вами. – Томас выпустил ее ладонь, взял карты и раскрыл их в руке веером.

Через минуту она осознала, что дыхание ее выравнивается, стены ее чудесной гостиной вновь раздвигаются. Она тоже взяла в руки свои карты и после одной партии в конкиан почувствовала, что ей стало лучше, что она владеет собой.

Когда они закончили играть, она сказала, что хочет подышать свежим воздухом.

– Томас, распорядитесь, чтобы подали экипаж. Я хотела бы поехать на прогулку.

На улице она и вовсе воспрянула духом. Ласковый ветерок и солнце улучшали самочувствие. Они катили по Пятой авеню. Томас сидел рядом с ней. Каролину поразило огромное количество машин на дороге.

– Помнится, Гарри предсказывал, сто лет назад, что машины вытеснят лошадей. До сих пор не могу поверить…

Вскоре они свернули в парк, где дети катались на роликах, а мужчины и женщины – на велосипедах – всюду, куда бы она ни посмотрела. Должно быть, она задремала, потому как очнулась от звона колоколов, доносившегося издалека. Они уже были не в Центральном парке, и ее голова покоилась на плече Томаса. Сбитая с толку, Каролина огляделась, спросила, который час.

– Самое начало пятого, миссис Астор.

– О боже. Нужно поторопиться. Скоро гости начнут прибывать, а еще столько всего не сделано.

– Не волнуйтесь, миссис Астор. Обо всем уже позаботились, уверяю вас.

Каролина велела кучеру отвезти их домой. После чаепития пришло время заняться вечерним туалетом. Она выбрала пурпурное платье, сшитое Уортом. Это был один из ее любимых нарядов, идеально подходивший для бала, который она давала сегодня вечером. Голову она решила украсить бриллиантовой тиарой, и, поскольку любимые кольца не налезали на пальцы, она удовольствовалась корсажной брошью.

Перед тем, как выйти из гардеробной, она окликнула Томаса.

– Оркестр готов?

– Вы выглядите изумительно, миссис Астор. – Томас учтиво поклонился.

Каролина повернулась лицом к зеркалу и увидела в нем то, что видел он. Ее взору предстала молодая Лина, стоявшая на пороге своего будущего. Великого будущего.

Полюбовавшись собой, Каролина покинула гардеробную и направилась к верхней площадке лестницы, той самой лестницы, с которой упала. Там она села в кресло под своим портретом и стала терпеливо ждать прихода гостей.

Глава 64

Альва

Ньюпорт, 1908 год

Солнце стояло высоко на лазоревом небосводе. На улице оркестр начал исполнять мелодию «Мы, женщины». Альва взяла черный шифоновый зонтик от солнца, в тон платью.[40] Как ужасно, что приходится ходить в черном в такой жаркий день, посетовала она про себя.

Пройдя по длинному коридору, она вышла на улицу через стеклянные двери, которые были распахнуты настежь навстречу океанскому бризу, несшему в дом прохладу. Всюду у комнат дежурили полицейские, охраняя ее бесценные предметы искусства и антикварные вещи, ведь посмотреть ее Мраморный дом приходили тысячи посторонних.

Еще задолго до смерти Оливера, когда Альва почти не участвовала в жизни светского общества и у нее появилось свободное время, она стала посещать доходные дома в районах трущоб, больницы, сиротские приюты. В июне Оливер скоропостижно скончался, но Альва не позволила горю поглотить ее целиком. Она с головой окунулась в борьбу за избирательные права женщин, оказывая суфражистскому движению значительную финансовую поддержку. Ранее она арендовала здание на пересечении Сорок второй улицы и Пятой авеню для штаб-квартиры Национальной суфражистской ассоциации, уплатив пять тысяч долларов за годовую аренду.

Сама она по-прежнему жила в Белькуре – коттедже Оливера на противоположной стороне Бельвю-авеню. Роскошный Мраморный дом, с которым Альва не в силах была расстаться, теперь служил ей, главным образом, как хранилище ее многочисленных нарядов, предметов мебели, искусства и антиквариата. Сегодня впервые за много лет Мраморный дом распахнул свои двери для публики. Те, кто критиковал Альву за то, что она развлекается во время траура, просто не понимали, что это не светский прием, а важное мероприятие, которое Оливер одобрил бы от всего сердца.

Зная, что многие стремятся посмотреть ее особняк, особенно его интерьеры, Альва решила организовать в Мраморном доме благотворительную ярмарку. Билеты стоимостью в один доллар давали возможность прогуляться по лужайкам вокруг коттеджа и послушать все выступления, а за пять долларов – еще и совершить небольшую экскурсию по самому особняку. Некоторые помещения, закрытые для публики, включая ее спальню, были огорожены красными бархатными канатами, и возле этих комнат стояли на страже полицейские.

Перед входом в большой шатер на ветру развевались синие флаги с белой звездой – символ суфражистского движения; оркестр играл бравурные мелодии. Около тысячи женщин – богатых и бедных, молодых и старых, белых и чернокожих, американок и европеек – расхаживали по газонам, покупая брошюры и значки, шарфы и флаги, все, что было выставлено на продажу, дабы внести свой вклад в поддержку суфражистского движения.

Пришли подруги Альвы Кошечка и леди Пэджит, а также ее сестры. Заглянули даже Тесси Ульрикс и Мэйми Фиш.

– Вот мы и снова встретились, – сказала Мэйми вместо приветствия. Она томно взмахнула руками, словно изнемогала от пресыщенности. – Лица наши стареют, платья молодеют.

– Какой сюрприз, – отвечала Альва. – А я-то думала, ты не сторонница борьбы за женские права.

– Так и есть, – подтвердила Мэйми. – По мне, так лучшее право любой женщины – иметь хорошего мужа.

– Боюсь, сегодня здесь с тобой вряд ли кто согласится. – Альва широким жестом обвела собравшихся перед особняком.

Она смотрела на женщин, пришедших на ярмарку, и у нее щемило сердце при мысли, что все их таланты, устремления, амбиции остаются нереализованными лишь потому, что они представительницы слабого пола. А сколько еще несчастных во всем мире пытаются подняться над обстоятельствами! Они должны иметь избирательные права и многие другие: владеть собственностью, бросать жестоких мужей, получать образование, претворять в жизнь свои заветные мечты.

Сама не лишенная честолюбия, Альва добивалась влияния в светском обществе, потому что это было единственное поприще, где она могла проявить себя. Когда-то она была дочерью обеспеченных родителей, но семья ее обеднела, и ей пришлось приложить немало сил, чтобы вернуть себе прежнее привилегированное положение. И ей это удалось, она пробила себе дорогу на самый верх, но ее миссия еще не окончена.

Альва извинилась перед Мэйми с Тесси и, вращая над головой зонтиком, зашагала к шатру, чтобы послушать первого оратора. Светское общество проживет без миссис Астор, да и без Альвы тоже. Светскому обществу Альва Вандербильт Бельмон не нужна, а вот женщины – простые женщины всего мира – в ней нуждались.

Глава 65

Светская хроника

Нью-Йорк

Мы идем по Павлиньей аллее – длинному красивому коридору, связующему два здания «Дефиса», как теперь называют две гостиницы, недавно объединенные в одну – «Уолдорф-Астория». Богатство внутреннего убранства этой аллеи поражает воображение. Мозаичный пол из оникса эхом отзывается на каждый шаг, по бокам между коринфскими колоннами – скамейки с плюшевыми сиденьями. На скамейках отдыхают дамы, некоторые с кавалерами.

Мы входим в гостиничное кафе, где стены украшены великолепными фресками, а столы сервированы изысканной посудой из хрусталя и фарфора. Пенелопа и Офелия уже здесь. Давненько мы не обедали вместе. В последний раз это было в ресторане «Дельмоникос». В самом начале лета, незадолго до нашего отъезда в Ньюпорт. Тогда мы сидели за одним из столиков под открытым небом, среди красных цветов герани и алых пионов, благоухавших в приоконных ящиках. День был дивный, и мы договорились, что надо чаще обедать вместе, но в последнее время как-то не получалось: у всех так много дел.

Кошечка – член правления зверинца Центрального парка; она ведет неустанную борьбу за то, чтобы этот зоопарк остался в городе. Пегги Кавендиш в качестве волонтера два раза в неделю дает уроки детям с нарушениями речи. Офелия тоже занимается волонтерской деятельностью – в сиротском приюте, а Пенелопа входит в правление Библиотеки Асторов, которая находится в крайне запущенном состоянии.

Корнелия Мартин, к сожалению, не сможет составить нам компанию. Ей с мужем пришлось уехать из Нью-Йорка вскоре после бала, который они дали в отеле «Уолдорф». Ряд представителей духовенства, а также популисты и анархисты раскритиковали Мартинов за расточительность, в их адрес стали поступать угрозы. Затем злоумышленники побили окна в их доме, поломали их экипажи, и это стало последней каплей. Сейчас они в Шотландии или в Англии, точно никто не знает.

Разумеется, с тех пор никто не устраивает столь грандиозных приемов. Некоторые считают, что бал четы Брэдли Мартин ознаменовал собой завершение «позолоченного века». Так и есть. Хотя, судя по драгоценностям и нарядам сидящих за нашем столом, не говоря уже о ценах в этом кафе, мы по-прежнему вполне состоятельны.

Мы лакомимся таким изысканными блюдами, как тушеная баранина, свежий говяжий язык, подрумяненный барашек с мятой, почки барашка, приготовленные с пряностями. Леди Пэджит, гордо заявляющая, что уже шестнадцать лет не ест мясных блюд, заказала алозу, поджаренную на открытом огне, и рыбную икру, а также холодное мясо лангуста под соусом тартар.

Она с пренебрежением смотрит на стейк из вырезки под беарнским соусом на тарелке Мэйми.

– Как ты можешь есть мясо?

– Очень просто, – отвечает Мэйми. – С помощью вилки и ножа. – Для наглядности она приподнимает приборы над столом.

Беседа продолжается. Мы говорим о разводе Пенелопы и об ее дочери, которая учится в колледже. Лидия делится с нами сюжетом своего следующего любовного романа. Все мы поклялись хранить в тайне, что она пишет романы под псевдонимом «Луис У. Стерлинг». Мы смеемся, сплетничаем, обмениваемся новостями.

В предыдущий раз мы виделись в ноябре, на похоронах миссис Астор. Она скончалась в возрасте семидесяти восьми лет у себя дома, в присутствии сына Джека, дочери Кэрри и дворецкого Томаса Хейда. Говорят, что в последние годы Хейд не отходил от нее, ездил с ней на ежедневные прогулки по парку. Их частенько видели вместе в «Шерриз» и «Дельмоникос». Даже здесь, в «Дефисе». Говорят, она выглядела счастливой как никогда прежде.

С кончиной миссис Астор завершилась целая эпоха, и хотя светское общество еще существует, оно уже не то, что раньше.

Было время, когда мы слепо следовали протоколу, и для нас это было так же естественно, как смена времен года. Зиму проводили в Нью-Йорке, на лето уезжали в Ньюпорт, и так из года в год. Во многом мы добровольно подчинялись тогдашним ограничениям и запретам. Светское общество, в которое мы столь отчаянно стремились попасть, диктовало нам: никаких брильянтов до наступления темноты, светские визиты только с двух до четырех часов дня, нельзя отказывать супругу в близости, разводиться тоже нельзя. Порой трудно признаться, что, в сущности, мы сами вошли в клетку и обрекли себя на неволю.

С высоты нынешнего времени легко утверждать: то, что для одной женщины скучные будни, для другой – вдохновляющая сила. Теперь светский этикет мы расцениваем как нечто чрезмерно затейливое. Устаревшее. Следующее поколение гораздо более невзыскательно, и светское общество, каким мы его знали, никогда не возродится. И ведь что интересно: те обязанности, которые в течение трех десятилетий исполняла одна миссис Астор, ныне возложены на трех женщин.

Теперь в свете задают тон Тесси, Мэйми и Альва. Ни для кого не секрет, что незадолго до смерти миссис Астор вручила свой скипетр Альве. Гранд-дама так прямо и сказала, что лучшей кандидатуры, чем Альва, на ее место не найти. Но к тому времени Альве уже не очень-то нужна была корона миссис Астор, и она разделила эту честь с двумя другими дамами, которые готовы были пойти на что угодно, лишь бы занять трон на светском Олимпе. С тех пор Тесси и Мэйми правят своей увядающей империей, и хотя Альва по-прежнему слывет предводительницей светского общества, сама она переключилась на защиту прав женщин – женщин всего мира.

В прошлом мы не всегда были добры к Альве, да и она не всегда вела себя достойно по отношению к нам. Порой мы исключали ее из своего круга, насмехались и злословили о ней аж до тошноты, считая ее слишком наглой, несговорчивой, настырной, и нередко такой она и была. Но мы помним и другие случаи – моменты, – когда она проявляла истинное бесстрашие и отвагу. В ту пору нам не хватало прозорливости, чтобы понять, чего она добивается, куда нас ведет. А в результате ее отвага передалась и нам. Она приоткрыла дверь, и с тех пор мы заходим за тот порог все дальше и дальше.

Мы – жены и дочери богатых людей, но теперь наша сущность этим не исчерпывается. Как и предназначение наших дочерей. Посмотрите, как далеко мы продвинулись. И мы не намерены останавливаться.

Сноски

1

Никербокер (Knickerbocker) – прозвище потомков первых голландских переселенцев Нью-Йорка, в более широком смысле уроженцев или жителей этого города. Связано с именем Дитриха Никербокера, вымышленного автора «Истории Нью-Йорка от сотворения мира до конца голландской династии», написанной амер. писателем Вашингтоном Ирвингом (1783–1859) и впервые опубликованной в 1809 г.

2

Музыкальная академия (the Academy of Music) – оперный театр в Нью-Йорке на Манхэттене. Зал на 4000 мест был открыт в 1854 г. и тогда стал одним из крупнейших концертных залов в мире. В 1926 г. здание театра было снесено.

3

Кристина Нильсон, графиня де Каса Миранда (1843–1921) – шведская оперная певица (сопрано). Она владела блестящей техникой бельканто и считалась соперницей самой знаменитой дивы викторианской эпохи Аделины Патти.

4

Truite Meunière (фр.) – форель мёньер (рыба, жаренная в масле с лимонным соком и петрушкой).

5

Crevettes Au Beurre Blanc (фр.) – креветки в соусе бёр блан (масляный соус из растопленного сливочного масла, белого сухого вина, белого винного уксуса, лука-шалота, лимонного сока, специй).

6

Таунбол (town ball) – игра с мячом и битой, предшественница бейсбола, была популярна в Северной Америке в XVIII–XIX вв.

7

Уорт, Чарльз Фредерик (1825–1895) – английский модельер, основатель Модного дома Уорта», одного из ведущих домов моды XIX в. – начала XX в. Многие историки моды считают его создателем феномена «высокой моды». Кроме того, полагают, что Уорт совершил революцию в индустрии моды.

8

5 фунтов = 2.267 кг

9

Статен-Айленд (Staten Island) – неофициальное название Ричмонда, одного из пяти административных районов Нью-Йорка, расположенного к югу от Манхэттена.

10

Альфред Эммануэль Луи Бердли (1847–1919) – один из крупнейших краснодеревщиков 2-й половины XIX в.

11

Нью-йоркская фирма «Братья Гертер» (годы деятельности: 1864–1906) занималась изготовлением мебели и оформлением интерьеров. Основатели – иммигранты из Германии Густав Гертер (1830–1898) и Кристиан Гертер (1839–1883).

12

Тони Пастор (1837–1908) – амер. импресарио, артист эстрады, один из основателей театра водевиля в США.

13

Таммани-Холл (Tammany Hall) – традиционное название исполнительного комитета регионального отделения Демократической партии в Нью-Йорке. Название происходит от имени вождя делаваров Тамманенда. Как общество действовало в 1790-е-1960-е гг. Контролировало выдвижение кандидатов и патронаж в Манхэттене с 1854 по 1934 год. Многие годы являлось главной политической силой Нью-Йорка и всего одноимённого штата. Однако к 1870-м годам оно стало орудием верхушки Демократической партии и отличалось неразборчивостью в средствах и коррупцией своих лидеров.

14

Патти, Аделина (1843–1919) – итал. певица (колоратурное сопрано), одна из наиболее значительных и популярных оперных певиц своего времени.

15

Крошка Бо-Пип (Little Bo Peep) – героиня одноименного старинного английского детского стишка.

16

Бароны-разбойники – собирательное название предпринимателей США периода 1870–1890 гг.

17

Ричард Моррис Хант (1827–1895) – известный амер. архитектор. Автор первого небоскреба (Трибьюн-билдинг), базовой части статуи Свободы, входного крыла музея Метрополитен, административного здания Всемирной выставки Колумба (1891–1893) и др.

18

Биржевой крах 1873 г. – обвальное падение цен на акции, вызванное паникой спекулянтов на фондовых биржах в Австрии, Германии и США. Биржевые крахи стали причиной мирового экономического кризиса 1873–1896 гг. в Европе и США, получившего название «Долгая депрессия».

19

Великий чикагский пожар 1871 г. уничтожил большую часть города. После пожара город почти сразу стали перестраивать, что послужило толчком к превращению Чикаго в один из самых значимых городов США.

20

Bœuf bourguignon (франц.) – говядина по-бургундски.

21

Традицию изготовления таких кукол колонисты переняли у американских индейцев. Индейцы использовали их не только как игрушки, но и в обрядах исцеления и изгнания злых духов.

22

В англ. яз. одно из значений слова «backhouse» – «надворная уборная, отхожее место».

23

Фарфор производства английской фабрики, основанной Томасом Минтоном в 1793 г. Самый знаменитый фарфор XIX века. Один из самых дорогих в мире.

24

Джозайя Кливленд Кэди (1837–1919) – американский архитектор, известный проектами в романском стиле и в «стиле круглых арок». Основатель Американского института архитекторов.

25

5 футов = 152.4 см

26

Petit Chateau (франц.) – Малый дворец.

27

Дэниэль Бун (1734–1820) – амер. первопоселенец и охотник, прославившийся своими приключениями на современной территории штата Кентукки. Один из первых народных героев США.

28

Принцесса де Круи – представительница древней европейской аристократической династии. По некоторым сведениям, династия ведет родословную от венгерских князей XI века. С 1486 г. ее представители заседали в сейме Священной Римской Империи. В 1594 г. были возведены в ранг князей Священной Римской Империи. По состоянию на 2013 год, представители нескольких ветвей династии проживали в Бельгии, Франции, Австрии и Пруссии.

29

Джордж А. Щасти (1839–1894) – амер. краснодеревщик и дизайнер интерьеров эпохи «позолоченного века» США.

30

Аксминстерский ковер – имитация персидского ковра с разноцветным узором. Первоначально производился в г. Аксминстере (графство Девон, Великобритания).

31

Carolus-Duran, Charles Emile Auguste Durant (1838–1917) – французский живописец, представитель академической школы.

32

Старинная народная американская песня.

33

Алая буква «А» (adultery – супружеская неверность) – символ супружеской неверности. Упоминается в романе Н. Готорна «Алая буква» (The Scarlet Letter, 1850 г.).

34

Chaud-froid de Pluviers (фр.) – заливное из мяса ржанки.

35

filet de Boeuf Jardinière (фр.) – филе говядины с овощами.

36

canard canvasback – длинноносый красноголовый нырок.

37

Terrine de Fois Gras (фр.) – террин из гусиной печени.

38

Galantine à la Victoria (фр.) – галантин по-викториански.

39

Mayonnaise de Volaille (фр.) – салат из курицы под майонезом.

40

Песня на стихи Шарлотты Перкинс Гилберт (1860–1945). Гилберт – американская женщина-философ, писательница, преподавательница, придерживавшаяся гуманистических взглядов, поборница социальных реформ и евгеники.

Content

Рене Розен
Светские манеры

Генеалогическое древо семьи Астор

Генеалогическое древо семьи Вандербильт

Пролог

Светские сезоны 1876–1878 гг.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Из светской хроники 1880–1884 гг.

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Общество четырехсот 1890–1894 гг.

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Общество, каким мы его знаем 1895–1908

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Сноски