Василий Берг

Чайковский

© В.Берг, 2022

© ООО Издательство АСТ, 2022

Высказывания Петра Ильича Чайковского

«Там, где слова бессильны, является во всеоружии своем более красноречивый язык, музыка».

«Я не встречал человека, более меня влюбленного в матушку Русь вообще, и в ее великорусские части в особенности… Напрасно я пытался бы объяснить эту влюбленность теми или другими качествами русского народа. Качества эти, конечно, есть, но влюбленный человек любит не потому, что предмет его любви прельстил его своими добродетелями, – он любит потому, что такова его натура, потому что он не может не любить. Вот почему меня глубоко возмущают те господа, которые готовы умирать с голоду в каком-нибудь уголку Парижа, которые с каким-то сладострастием ругают все русское и могут, не испытывая ни малейшего сожаления, прожить всю жизнь за границей на том основании, что в России удобств и комфорта меньше. Люди эти ненавистны мне; они топчут в грязи то, что для меня несказанно дорого и свято».

«Для артиста в момент творчества необходимо полное спокойствие. В этом смысле художественное творчество всегда объективно, даже и музыкальное. Те, которые думают, что творящий художник в минуты аффектов способен посредством средств своего искусства выразить то, что он чувствует, ошибаются. И печальные, и радостные чувства выражаются всегда, так сказать, ретроспективно. Не имея особенных причин радоваться, я могу проникнуться веселым творческим настроением и, наоборот, среди счастливой обстановки произвести вещь, проникнутую самыми мрачными и безнадежными чувствами».

«Артист живет двойною жизнью: общечеловеческою и артистическою, причем обе эти жизни текут иногда не вместе».

«Красота в музыке состоит не в нагромождении эффектов и гармонических курьезов, а в простоте и естественности».

«Жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом – из разнообразия в единстве».

«Даже человек, одаренный печатью гения, ничего не даст не только великого, но и среднего, если не будет адски трудиться. Большой талант требует большого трудолюбия».

«Для меня труд необходим как воздух. Только труд спасает меня».

«Мало обладать талантом, т. е. слепой, неразъясненной силой инстинкта, нужно уметь надлежащим образом направить свой талант. Поэтому я склонен думать, что, в конце концов, талантливый, но глупый человек далеко уйти не может».

«Музыка есть сокровищница, в которую всякая национальность вносит свое, на общую пользу».

«Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам».

«Вся жизнь есть чередование тяжелой действительности со скоропроходящими сновидениями и грезами о счастье».

«Что-нибудь одно: или живи с людьми и тогда знай, что ты обречен на всякого рода невзгоды, или беги куда-нибудь подальше и изолируй себя, по возможности, от всяких случайных встреч и отношений, по большей части приносящих горе и тоску».

«Я являюсь таким, каким меня создал Бог и каким сделали воспитание, обстоятельства, свойства того века и той страны, в коей я живу и действую».

«Сердце мое полно. Оно жаждет излияния посредством музыки».

«Отсутствие родства натур между двумя художническими индивидуальностями не исключает их взаимной симпатии».

«Мелодия никогда не может явиться в мысли иначе, как с гармонией вместе. Вообще оба эти элемента музыки вместе с ритмом никогда не могут отделиться друг от друга, т. е. всякая мелодическая мысль носит в себе подразумеваемую к ней гармонию и непременно снабжена ритмическим делением».

«Какое счастье быть артистом! В грустную эпоху, которую мы теперь переживаем, только искусство одно в состоянии отвлечь внимание от тяжелой действительности».

«Я все делаю с лихорадочною поспешностью, как будто боясь, что отнимут занимающую меня книгу, ноты или бумагу, на которой пишу».

«Есть нечто неудержимое, влекущее всех композиторов к опере: это то, что только она одна дает вам средство сообщаться с массами публики… опера, и именно только опера, сближает вас с людьми, роднит вашу музыку с настоящей публикой, делает вас достоянием не только отдельных маленьких кружков, но при благоприятных условиях – всего народа».

Интересные факты из жизни Петра Ильича Чайковского

1. Родители композитора хотели, чтобы он стал юристом, поэтому Чайковскому пришлось окончить Императорское училище правоведения. Серьезно заниматься музыкой Чайковский начал только в двадцать один год.

2. Чайковский сочинял не только музыку, но и стихи.

3. Преподаватели Чайковского не обнаруживали у него особых музыкальных талантов.

4. Мать Чайковского умерла от холеры, и сам он, как принято считать, умер тоже от этой болезни.

5. Испугавшись публичного экзамена, предшествовавшего исполнению сочиненной им кантаты, Чайковский не явился на выпускной концерт в консерватории. Его кантата, в отсутствие автора, была исполнена под управлением Антона Рубинштейна, директора Санкт-Петербургской консерватории.

6. Гениальный композитор бо́льшую часть своей жизни нуждался в средствах. Главным его спонсором стала Надежда фон Мекк, вдова железнодорожного магната.

7. Премьера балета «Лебединое озеро», который в наше время считается самым известным и наиболее выдающимся произведением Чайковского, была встречена публикой и критиками довольно прохладно.

8. Чайковский уничтожил две из десяти написанных им опер – «Сон на Волге» и «Ундина».

9. Всего Чайковский создал десять опер, три балета, семь симфоний и сто четыре романса.

10. Антон Павлович Чехов посвятил Чайковскому сборник рассказов «Хмурые люди», а Лев Толстой плакал, слушая музыку Чайковского.

11. Чайковский занимался не только сочинением музыки, но и музыкальной публицистикой – он был штатным музыкальным обозревателем в газетах «Современная летопись» и «Русские ведомости».

12. Чайковский женился только в тридцать семь лет и прожил с женой недолго – считаные недели.

13. В библиотеке композитора, согласно посмертной описи имущества, составленной клинским судебным приставом, значилось 1239 книг и нотных изданий.

14. На томе сочинений Еврипида из библиотеки Чайковского его собственной рукой написано: «Украдена из библиотеки Палаццо Дожей в Венеции 3 декабря 1877 года Петром Ч., надворным советником и профессором консерватории».

15. Весной 1891 года Чайковский участвовал в открытии Карнеги-холла – одного из самых знаменитых концертных залов США.

16. Любимым композитором Чайковского был Моцарт.

17. В отличие от одноименного цикла Антонио Вивальди, «Времена года» Чайковского разделены не на четыре сезона, а на двенадцать месяцев. К каждому произведению был взят поэтический эпиграф. Так, например, пьесу «Май. Белые ночи» предваряет цитата из Афанасия Фета:

Какая ночь! На всем какая нега!

Благодарю, родной полночный край!

Из царства льдов, из царства вьюг и снега,

Как свеж и чист твой вылетает Май!

18. Вальс цветов из балета Чайковского «Щелкунчик» исполняют тридцать шесть балерин и столько же танцоров.

19. Чайковский был ипохондриком и часто впадал в депрессию.

20. Кроме русского языка, Чайковский владел французским, немецким, итальянским, латынью и английским, который начал учить в сорокалетнем возрасте.

Главные люди в жизни Петра Ильича Чайковского

Апухтин Алексей Николаевич (1840–1893) – известный русский поэт. Сдружился с П. И. Чайковским во время учебы в Императорском училище правоведения.

Балакирев Милий Алексеевич (1836–1910) – русский композитор, пианист, дирижер и педагог, глава «Могучей кучки», творческого содружества русских композиторов, сложившегося в Санкт-Петербурге в конце 50-х – начале 60-х годов XIX века.[1] Оказал довольно значительное влияние на творчество П. И. Чайковского. Они не дружили, но отношения между ними были приязненными, доверительными, несмотря на разные музыкальные взгляды.

Давыдова (Чайковская) Александра Ильинична (1841–1891) – сестра и друг композитора.

Заремба Николай Иванович (1821–1879) – музыкальный педагог, профессор теории музыки в Санкт-Петербургской консерватории. Учитель П. И. Чайковского.

Котек Иосиф Иосифович (1855–1885) – русский скрипач чешского происхождения, близкий друг П. И. Чайковского.

Кюндингер Рудольф Васильевич (1832–1913) – музыкальный педагог, пианист и композитор. В 1855–1858 годах преподавал игру на фортепиано П. И. Чайковскому, который впоследствии говорил, что Кюндингер помог ему впервые ощутить свое музыкальное призвание.

Мекк, фон Надежда Филаретовна (1831–1894) – меценат, жена железнодорожного магната Карла Федоровича фон Мекка, состояла в длительной переписке с П. И. Чайковским и оказывала ему финансовую поддержку.

Пиччоли Луиджи (1812–1868) – итальянский певец и вокальный музыкальный педагог. Принято считать, что именно Пиччоли привил юному Петру Чайковскому вкус к итальянской музыке. «Он был первым человеком, обратившим внимание на мои музыкальные склонности, и оказал на меня огромное влияние», – говорил Петр Ильич.

Рубинштейн Антон Григорьевич (Гершевич) (1829–1894) – известный пианист, композитор, дирижер и музыкальный педагог, первый директор Санкт-Петербургской консерватории и профессор по классам фортепиано и инструментовки. Учитель П. И. Чайковского.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – один из величайших писателей и мыслителей в истории человечества. «Нынешнею зимой я имел несколько интересных разговоров с писателем гр. Л. Н. Толстым, которые раскрыли и разъяснили мне многое. Он убедил меня, что тот художник, который работает не по внутреннему побуждению, а с тонким расчетом на эффект, тот, который насилует свой талант с целью понравиться публике и заставляет себя угождать ей, – тот не вполне художник, его труды непрочны, успех их эфемерен. Я совершенно уверовал в эту истину»[2].

«Из всех людей и артистов, с которыми мне довелось встречаться, Чайковский был самым обаятельным. Его душевная тонкость неповторима. Он был скромен, как все действительно великие люди, и прост, как очень немногие».

Сергей Рахманинов

Глава первая. Стеклянный ребенок

Благовещенский собор в Воткинске.

Семья Чайковского. 1848.

«Стеклянным ребенком» четырехлетнего Петю Чайковского назвала его гувернантка Фанни Дюрбах.

Почему – стеклянным?

Мальчик был крайне впечатлительным, его мог обидеть любой пустяк, и потому обходиться с ним нужно было очень осторожно, как с хрупкой стеклянной вещью…

Но лучше бы по порядку, с самого начала.

В 1757 году граф Петр Шувалов, двоюродный брат фаворита императрицы Елизаветы Петровны Ивана Шувалова, основал в Хлыновском уезде Казанской губернии на реке Вотке поселок для строительства железоделательного завода. Со временем поселок стал центром Камско-Воткинского горного округа. Горные округа в Российской империи стояли особняком – ими управлял Горный департамент (Департамент горных и соляных дел) Министерства финансов, получалось такое вот государство в государстве.

В 1837 году начальником Камско-Воткинского горного завода был назначен подполковник Корпуса горных инженеров[3] Илья Петрович Чайковский. Не бог весть какая должность, были в империи и получше, но Илья Петрович назначению был очень рад. Известно же, что лучше быть первым парнем на деревне, чем последним в городе. Что такое подполковник в столичном Петербурге? Так, мелкая сошка, в столице не каждый генерал – персона. А в Воткинске заводской начальник был персоной номер один и властью пользовался практически безграничной.

Илья Петрович, младший сын городничего из захолустного городка, делал свою карьеру без протекций. Перед назначением в Воткинск он служил управляющим Онежским соляным правлением и, видимо, был у начальства на хорошем счету, иначе бы не получил повышения. В Воткинск Илья Петрович приехал со своей второй женой Александрой Андреевной Ассиер. Восьмилетняя Зинаида, дочь Ильи Петровича от первого брака (ее мать умерла шестью годами раньше), воспитывалась в петербургском Екатерининском институте.

Илья Петрович был человеком хорошим. Сейчас бы сказали – «позитивно настроенным». Вот что писал о нем сын Модест, младший брат Петра Ильича Чайковского: «В своей специальности он был добросовестный и способный труженик. В других отношениях это был, как он сам говаривал, “интересный блондин с голубыми глазами”, необыкновенно, по отзывам всех знавших его в то время, симпатичный, жизнерадостный и прямодушный человек. Доброта или, вернее, любвеобильность составляла одну из главных черт его характера. В молодости, в зрелых годах и в старости он одинаково совершенно верил в людей и любил их. Ни тяжелая школа жизни, ни горькие разочарования, ни седины не убили в нем способность видеть в каждом человеке, с которым он сталкивался, воплощение всех добродетелей и достоинств. Доверчивости его не было границ, и даже потеря всего состояния, накопленного с большим трудом и утраченного благодаря этой доверчивости, не подействовала на него отрезвляюще. До конца дней всякий, кого он знал, был «прекрасный, добрый, честный человек». Разочарования огорчали его до глубины души, но никогда не в силах были поколебать его светлого взгляда на людей и на людские отношения. Благодаря этому упорству в идеализации ближних, как уже сказано, И. П. много пострадал, но, с другой стороны, редко можно найти человека, который имел в своей жизни так много преданных друзей, которого столькие любили за неизменную ласку и приветливость обращения, за постоянную готовность войти в положение другого».

А вот что писал об отце сам Петр Ильич: «Не могу без умиления вспоминать о том, как мой отец отнесся к моему бегству из Министерства юстиции в Консерваторию. Хотя ему было больно, что я не исполнил тех надежд, которые он возлагал на мою служебную карьеру, хотя он не мог не огорчиться, видя, что я добровольно бедствую ради того, чтоб сделаться музыкантом, но никогда, ни единым словом не дал мне почувствовать, что недоволен мной. Он только с теплым участием осведомлялся о моих намерениях и планах и ободрял всячески. Каково бы мне было, если б судьба мне дала в отцы тиранического самодура, какими она наделила многих музыкантов».

Справедливости ради нужно заметить, что этот неизменно ласковый и приветливый человек сек своих детей розгами. Об этом, в частности, вспоминал Ипполит Ильич. Правда уточнял, что уже после пятой или шестой розги порка прекращалась. Но давайте не будем ставить это Илье Петровичу в вину. В то время телесные наказания практиковались широко и повсеместно (скажем к слову, что секли учеников и в Императорском училище правоведения). Розги были непременным атрибутом любого воспитательного процесса, а Ипполит, видимо, рос проказником. Во всяком случае, ни Петр, ни Модест, ни Анатолий не вспоминали о том, что дома их секли.

Отдав должное душевным качествам отца, Модест Ильич дальше пишет, что «по образованию и умственным потребностям И. П. не выделялся из среднего уровня» и, будучи превосходным знатоком своего дела, вне его «удовлетворялся очень немногим». В молодости он играл на флейте, но еще до первой женитьбы это занятие бросил, а вот увлечение театром пронес через всю свою жизнь и каждый раз умилялся представлением до слез, даже если пьеса нисколько не была умилительной.

Резюме: симпатичный сентиментальный труженик с мягким характером. Одно только непонятно – как Илье Петровичу удавалось держать в руках завод и округ? Можно предположить, что он подбирал себе таких помощников, у которых, что называется, «мухи летали строем». Поставим галочку – «искусство было ему не чуждо», и перейдем к Александре Андреевне.

Ее отец, Андрей Михайлович Ассиер, был наполовину французом, наполовину немцем. В Россию он приехал из Пруссии, сначала преподавал французский и немецкий языки кадетам, а затем поступил на таможенную службу и дослужился до чиновника по особым поручениям при министре финансов в чине действительного статского советника (гражданского генерала-майора). Со слов Модеста Ильича известно, что Андрей Михайлович страдал нервными припадками, похожими на эпилептические, которые были унаследованы его старшим сыном Михаилом Андреевичем. «Выходящую из ряда вон нервность» Петра Ильича, в молодые годы доводившую его до припадков, а в зрелые – побуждавшую к частым истерикам, Модест Ильич считал наследием деда.

Сама Александра Андреевна, насколько нам известно, никакими припадками не страдала и вообще не считалась нервной особой. В отличие от мужа, она не была сентиментальной и доверчивой. Добрая, но строгая и скупая на ласку – такая характеристика будет верной. «Когда сорокалетний человек по взаимной любви женится на молодой девушке,[4] то естественно ожидать полного подчинения жены вступающему в тень старости мужу, – пишет Модест Ильич о родителях. – Здесь было наоборот. Мягкосердечный, несмотря на годы увлекающийся, как юноша, доверчивый и слегка расточительный, И. П. совершенно подчинился во всем, что не касалось его служебных обязанностей, без памяти любившей его жене, которой природный такт и уважение к своему супругу помогали делать это так, что внешним образом, для посторонних, ее влияние не было заметно; но в семье все, трепеща перед нею, не страха, а любви ради, в отношении к главе семейства тоже питали огромную любовь, но с оттенком собратства. Для домашних нужно было совершить поступок в самом деле предосудительный, чтобы И. П., изменяя своей обычной ласковости и приветливости, вышел из себя, и тогда, хоть и на короткое время, но он, как это бывает с очень мягкими людьми, становился грозен. Наоборот, нужно было очень много, чтобы заставить А. А. выйти из обычно холодно-строгого отношения к окружающим и вызвать ласку, и тогда не было пределов счастья лица, удостоившегося ее».

«Трепеща перед нею, не страха, а любви ради», – замечательное выражение, не так ли? Петр Ильич дал матери более емкую характеристику: «Она была превосходная, умная и страстно любившая своих детей женщина».

Александра Андреевна рано потеряла мать. С 1819 по 1829 год она воспитывалась в Училище женских сирот, учрежденном для дочерей офицеров, погибших в Отечественной войне 1812 года. Возможно, вам приходилось слышать о Женском патриотическом институте. Так сиротское училище стало называться с 1827 года. Получается, что Александра Андреевна поступила в училище, а закончила институт. Изменение названия не меняло ничего, кроме самого названия – учебная программа оставалась той же самой, и вообще женские институты Российской империи были не высшими учебными заведениями, а учебными заведениями для женщин благородного происхождения – почувствуйте разницу. Термин «институт» просто показался более удобным, чем «училище» или «пансион».

Модест Ильич пишет о том, что Александра Андреевна «играла на фортепиано и очень мило пела» и что «в общекультурном отношении она превосходила своего мужа если не по сумме знаний, то по умственным стремлениям и потребностям». Также известно, что в молодости Александра Андреевна играла на арфе.

Ставим еще одну галочку – «у матери великого композитора были некоторые музыкальные способности, не более того».

Делаем вывод: происхождение музыкального таланта Петра Ильича наследственностью объяснить невозможно.

Ну и ладно, ведь происхождение не так важно, как сам талант… Как сам талант и внимание к нему со стороны родителей. Искру таланта так легко погасить! К счастью, с Петром Ильичом этого не случилось.

В мае 1838 года у Ильи Петровича и Александры Андреевны родился сын Николай. А двумя годами позже – 25 апреля (7 мая)[5] 1840 года – сын Петр. Известно, что явился он на свет слабеньким, но, к счастью, выжил. Всего же у супругов было шестеро детей. За Петром последовала Александра (1842), после нее родился Ипполит (1843), а последними стали близнецы Анатолий и Модест (1850). А еще у Петра Ильича была старшая сестра Зинаида, дочь Ильи Петровича от первого брака.

Давайте «раздадим всем сестрам по серьгам», то есть дадим характеристики братьев и сестер нашего героя, чтобы дальше сосредоточиться исключительно на нем.

Николай был красивым, спортивным, успешным. Он отлично учился и был превосходным пианистом. Старшим братьям принято подражать, и, вне всякого сомнения, Петр Ильич в детстве подражал Николаю. Но затем жизнь развела их, чтобы соединить уже после кончины Петра Ильича, когда Николай Ильич стал помогать Модесту Ильичу в деле увековечения памяти их гениального брата. Окончив Горный институт, Николай Ильич посвятил себя железнодорожному делу, дослужился на этом поприще до действительного статского советника и в 1887 году вышел в отставку. Умер он в 1911 году.

Александра, которая была всего на год моложе брата, на всю жизнь стала его другом. Петр Ильич характеризовал сестру как «безупречную, чудную женщину» и посвятил ей «Вальс-скерцо» для фортепиано. В 1860 году Александра вышла замуж за Льва Васильевича Давыдова, сына декабриста Василия Давыдова, приходившегося двоюродным братом герою Отечественной войны 1812 года Денису Давыдову. Они поселились в имении Каменка Чигиринского уезда Киевской губернии, которое принадлежало братьям Льва Васильевича, а сам он был там управляющим. В Каменке часто гостил Петр Ильич. «Сестра моя вместе с своим мужем составляют живое опровержение того мнения, что безусловно счастливых браков нет. Они уже семнадцать лет живут в таком абсолютном единении двух душ, что между ними разлад немыслим даже в мелочах. Сначала они любили друг друга не сознательно, вследствие инстинктивного взаимного влечения. Теперь их супружеская любовь есть плод сознания, что каждый из двух может служить лучшим украшением человеческой расы. Их счастье до того совершенно, что иногда делается страшно за них. А что, если судьба приготовит им один из тех сюрпризов, которые иногда падают, как снег на голову, в виде болезни, смерти и т. п.? Как бы то ни было, но созерцание этого ничем не нарушаемого и прочного (насколько вообще может быть прочно все земное) счастья, – весьма благотворно действует на человека, недовольного жизнью».[6] Александра Ильинична умерла 28 марта (9 апреля) 1891 года.

Ипполит стал флотским офицером, сначала плавал на военных судах, затем – на коммерческих. После выхода в отставку (в чине генерал-майора) возглавил пароходную компанию «Надежда». С 1919 года жил в Клину, где сначала работал заведующим хозяйством музея П. И. Чайковского, а с 1922 года – ученым секретарем. Подготовил издание дневников Петра Ильича в 1923 году. Умер в 1927 году.

Модест, как и Петр Ильич, окончил Императорское училище правоведения, но очень скоро оставил юриспруденцию и занялся литературным творчеством. Его пьесы пользовались успехом и ставились в таких театрах, как Малый и Александринский. Модест Ильич написал либретто для опер Чайковского «Пиковая дама» и «Иоланта». Он стал первым биографом брата и основал музей Чайковского в Клину вместе с племянником Владимиром Давыдовым и слугой Петра Ильича Алексеем Софроновым. Тем, что мы знаем о Чайковском как о человеке, мы прежде всего обязаны Модесту Ильичу, брату и ближайшему другу великого композитора. Умер Модест Ильич в 1916 году.

Анатолий, подобно Модесту, поддерживал довольно близкие отношения с Петром Ильичом. Чайковский посвятил ему свои «Шесть романсов (Op. 38)». Анатолий был единственным родственником Петра Ильича, приглашенным на церемонию его бракосочетания с Антониной Ивановной Милюковой. В карьерных устремлениях Анатолий Ильич превзошел своих братьев – окончив все то же Императорское училище правоведения, он дослужился до тайного советника (соотв. чину генерала-лейтенанта) и сенатора. Музыка была увлечением всей его жизни, он играл на фортепиано и скрипке, в качестве скрипача играл в любительских ансамблях.

Что же касается единокровной старшей сестры Зинаиды, то она принимала определенное участие в воспитании маленького Пети, но позже жизнь их развела. В 1854 году Зинаида Ильинична вышла замуж за горного инженера Евгения Ивановича Ольховского, которому родила пятерых детей. Умерла она в 1878 году.

А теперь – о «стеклянном ребенке».

Когда Пете было четыре года, в семье Чайковских появилась двадцатидвухлетняя гувернантка Фанни Дюрбах, приехавшая в Россию из Монбельяра. В Петербурге ей было обещано «хорошее место», но что-то там не сложилось, а отказ от места вызвал недовольство тех, кто рекомендовал Фанни, так что бедная девушка осталась ни с чем в чужой стране. Буквально ни с чем, потому что денег едва хватало на жизнь. К счастью, все обошлось – Фанни познакомилась с Александрой Андреевной, они друг другу понравились, и девушка уехала из столицы в Пермскую губернию. Модест Чайковский пишет о том, что в первую очередь здесь сыграли роль симпатии, а не расчет, потому что «материальные условия предложения хотя и были не дурны, но не блестящи». Понравился Фанни и Коля Чайковский, сопровождавший мать во время поездки в Петербург. А по прибытии на место понравились и прочие члены семьи, особенно сентиментальный Илья Петрович, который расцеловал Фанни, словно родную дочь. Девушка почувствовала себя вернувшейся домой.

В семье Чайковских на тот момент было четверо своих детей – шестилетний Николай, четырехлетний Петр, двухлетняя Александра и годовалый Ипполит. Кроме них, на попечении Ильи Петровича находилась десятилетняя Лидия, дочь его брата Владимира[7]. Гувернантке предстояло заниматься с Николаем, Лидией и Петей, который потянулся к доброй девушке всем своим влюбчивым сердцем. Надо сказать, что жизнь Пети была непростой. Николай и Лидия с «малышом» не общались, мать уделяла бо́льшую часть своего внимания младшим детям, а отец был настолько поглощен служебными делами, что в свободное время, по выражению Модеста Ильича, «не имел времени приглядываться к детям».

Фанни тоже потянулась к «стеклянному мальчику». Разумеется, повышенная ранимость – это всего лишь одна из граней характера, к которой прилагаются и капризы, и неожиданные вспышки эмоций, и вообще, с ранимыми детьми очень сложно найти общий язык. Но мадмуазель Дюрбах это удалось. К слову сказать, она смогла разглядеть в Пете литературный дар (он же писал стихи), а вот музыкального не заметила. Более того – она считала, что игра на фортепиано плохо действует на мальчика, делая его нервным и расстроенным. Фанни возражала против того, чтобы Петя учился музыке, но, к счастью, родители не прислушались к ее доводам и пригласили к нему Марию Марковну Пальчикову, ставшую первой учительницей музыки Петра Ильича Чайковского. Мария Марковна и сама сочиняла музыку – сохранилась рукопись ее сочинения «Вариации для фортепиано на тему романса “Что ж ты замолк”», преподнесенного в 1856 году императрице Марии Александровне по случаю коронации. Обращение, приложенное к сочинению, подписано: «Марья Логинова, жена коллежского асессора Логинова, проживающая Вятской губернии в городе Слободском» (Логиновой Пальчикова стала в браке).

Прежде чем переходить к отъезду в столицы, хотелось бы реабилитировать Марию Марковну, неизвестно почему опороченную Модестом Ильичом. «Откуда появилась эта Марья Марковна, в какой мере она была сведуща в своей специальности – неизвестно. Утверждать можно только, что ее нарочно откуда-то выписали, что дело свое она знала, что у ее ученика сохранилось о ней дружественное воспоминание, но что она, во всяком случае, вполне удовлетворить потребностям будущего композитора не могла, потому что в 1848 г. ее ученик умел читать ноты не хуже, чем она»[8].

Во-первых, о том, что было в 1848 году, Модест Ильич мог судить только с чужих слов, ведь он родился двумя годами позже. Во-вторых, сам Петр Ильич считал себя многим обязанным своей первой учительнице, и это подтверждено документально. Много лет спустя, в 1882 году, бедствующая Мария Марковна попросит помощи у своего бывшего ученика. 9 (21) января 1883 года Чайковский написал своему приятелю, музыкальному издателю Петру Ивановичу Юргенсону, следующее письмо: «Милый друг! Будь так добр, вложи в прилагаемое письмо пятьдесят рублей и отправь по адресу. У меня просит помощи моя первая учительница музыки, которой я очень, очень много обязан. И я решительно не могу отказать, но иначе как через тебя неудобно это сделать. Твой П. Чайковский. Для адреса посылаю самое письмо и прошу сохранить его». Аккуратный Юргенсон сохранил оба письма, спасибо ему за это (и не только за это, он вообще был очень достойным человеком).

Тихий провинциальный городок, долгие зимние вечера, милая Фанни, от которой «стеклянный мальчик» видел, пожалуй, больше ласки, чем от родной матери, музыка, волнующее ожидание будущего… Разумеется, Пете, как и всем детям, хотелось поскорее стать взрослым. Но было ли в его жизни время более счастливое, чем воткинское детство? Попробуйте ответить на этот вопрос, когда дочитаете до последней страницы.

В сентябре 1848 года Чайковские покинули Воткинск. Причиной отъезда стали дети, которых надо было выводить в люди. Коле и Пете предстояло поступление в пансион, а у младших детей была своя бонна, так что Фанни оставалась без дела. Кроме того, ей поступило выгодное предложение от местных помещиков Нератовых, а синица в руках всегда лучше парящего в небе журавля.

Петя очень тяжело переживал расставание, ему вообще всегда было трудно «терять людей». В дороге он то и дело начинал писать письмо Фанни, но всякий раз не мог окончить его, потому что от волнения ставил много клякс.

В январе 1893 года Чайковский навестит Фанни в ее родном Монбельяре. Встреча будет и радостной, и грустной. «Впечатление я вынес необыкновенно сильное и странное, волшебное: точно будто на 2 дня перенесся в сороковые годы. Fanny страшно моложава, похожа на прежнюю как 2 капли воды, и так как она положительно только и живет воспоминаниями о Воткинске и относится к далекому прошлому на манер сестрицы, – то оно ожило в моей памяти с поразительной реальностью. Рассказам не было конца. Я видел массу своих тетрадей, сочинений, даже рисунок аптеки. Она прочла мне много писем мамаши, Зины, Лиды (!!! на отличном французском языке), моих собственных, Колиных, Веничкиных и т. д. В особенности ценны письма мамаши. Все это она мне завещала, а покамест подарила одно мамашино письмо… Fanny не сделала при приходе моем никаких сцен, не плакала, не удивлялась моей перемене, – а просто, точно будто мы только что расстались. Но в оба дня, перебирая старые воспоминания и читая письма, мы оба постоянно удерживались от слез»[9].

Первоначально Чайковские собирались в Москву, где у Ильи Петровича было на примете «хорошее место» (он вел переговоры с управлением неких частных заводов). Но, в простоте душевной, Илья Петрович допустил оплошность – рассказал о своих планах кому-то из приятелей, а тот, не будь дурак, сам это место занял.

Оставив семейство в Москве, Илья Петрович уехал в Петербург разведывать перспективы. Беда не приходит одна – бонна младших детей заболела холерой (была в разгаре очередная эпидемия) и чудом выжила. Можно представить, сколько хлопот обрушилось на Александру Андреевну во время этого нескладного путешествия. Не удивительно, что она поручила старших мальчиков попечению Зинаиды, дочери Ильи Петровича от первого брака, и Лидии.

Сложилось так, что Зинаида, чувствовавшая себя главной после мачехи, была нетерпелива и несправедлива к Пете, и холодность, возникшая в то время, сохранилась между ними навсегда. «Вчера вечером мне дали знать, что старшая сестра моя, Зинаида, скончалась две недели тому назад в Оренбурге… Меня очень опечалило это известие, хотя горе это неглубокое, не подавляющее. Я ее мало знал и не видал уже лет пятнадцать»[10].

В ноябре того же года Чайковские переехали из Москвы в Петербург, где Илья Петрович продолжал искать место. Поселились на Васильевском острове, недалеко от Биржи, в доме купца Минаева, получившем из-за своей формы прозвище «Дом-утюг». Николая и Петра отдали в частный пансион Шмеллинга на Большом проспекте Петербургской (Петроградской) стороны. «Избалованные ласковым и участливым обхождением Фанни, они в первый раз встали перед безучастно относящимся к ним учителем пансиона; вместо прежних товарищей… увидали ораву мальчишек, встретивших их как новичков, по обычаю, приставаниями и колотушками. Потом, оба брата поступили в разгар учебного сезона; пришлось нагонять пройденный другими курс наук, а вследствие этого заниматься чрезмерно много. Они уходили в восьмом часу из дому и только в пять возвращались. Приготовлять уроки было так трудно, что по вечерам приходилось иногда просиживать за книгой до полуночи…»

Петя сделался раздражительным и капризным, стал часто хворать, а потом и вовсе тяжело заболел корью. Модест Ильич пишет о сильных припадках, которые доктора объясняли поражением спинного мозга. С точки зрения современной медицины подобное объяснение выглядит невразумительным, но дело не в диагнозе, а в том, что корь поставила крест на пансионе – Петя туда больше не вернулся.

В мае 1849 года Илья Петрович наконец-то добыл себе место управляющего частными металлургическими заводами в Алапаевске (стоило ли уезжать с Урала, чтобы после стольких мытарств возвращаться обратно?). В Петербурге остался только одиннадцатилетний Николай, которого после Шмеллинга (не добром будь помянут) устроили в другой пансион.

Алапаевск сильно проигрывал в сравнении Воткинску. Это было настоящее захолустье. Мало того, что все вокруг чужое, так еще и донельзя унылое.

Детство заканчивалось.

Глава вторая. Respice finem

Императорское училище правоведения. 1900.

XX выпуск училища. 1859.

Вроде бы сначала родители хотели направить обоих старших сыновей по отцовским стопам – в Институт Корпуса горных инженеров, бывший Горный кадетский корпус. Но позже намерения изменились – Николай стал изучать горное дело, а для Петра избрали Императорское училище правоведения, считавшееся (и справедливо) одним из наиболее престижных высших учебных заведений великой империи, наравне с Царскосельским (Императорским Александровским) лицеем и Пажеским корпусом[11]. Лицей готовил сановников высших рангов, Корпус – гвардейскую элиту, а Училище – тех, на кого могли опираться и первые, и вторые.

Надо сказать, что, с сугубо обывательской точки зрения, Пете невероятно повезло. Горный инженер мог рассчитывать на место в столице только под конец своей карьеры, после долгих лет, проведенных на заводах Урала или, скажем, Онежских соляных копей (вспомним Илью Петровича Чайковского). Предел карьеры – генерал-лейтенантская должность директора Департамента горных и соляных дел, который кроме своих рудников и плавильных заводов ничем не управляет. А из Училища правоведения вышли такие люди, как министр юстиции и последний председатель Госсовета Российской империи Щегловитов, министр внутренних дел и председатель Совета министров Горемыкин, обер-прокурор Святейшего синода Победоносцев, бывший фактическим соправителем императора Александра III… Дальше продолжать или и так все ясно? Да и окружение у правоведов иное, не сравнить с заводским. Короче говоря, впечатлительному «стеклянному» Пете в правоведах должно было быть лучше, чем в инженерах. Возможно, что и сам он считал так же. «Si jeunesse savait, si vieillesse pouvait», как говорят французы, – «Если бы молодость знала, если бы старость могла».

Девизом училища было латинское изречение «Respice finem» – «Предусматривай цель», и оно как нельзя лучше соответствовало его духу.

Respice finem – предусматривай цель.

Respice finem – думай о том, что ждет тебя в конце.

Respice finem – семь раз отмерь и только потом уже режь.

Respice finem – будь готов жертвовать ради достижения цели.

Respice finem – что бы ты ни делал, делай осознанно и предусматривай результат.

К полувековому юбилею училища, отмечавшемуся в декабре 1885 года, Чайковский написал «Правоведскую песнь» (слова и музыку), посвященную памяти основателя и первого попечителя училища принца Петра Георгиевича Ольденбургского. Ход был тонким. С одной стороны, было бы несообразно и неловко проигнорировать столь знаменательное событие, тем более что от выдающихся выпускников, к которым принадлежал Петр Ильич, ожидали откликов. С другой стороны, не очень-то хотелось петь дифирамбы заведению, с которым были связаны не самые лучшие воспоминания. Но почему бы не отдать должное памяти основателя училища, тем более что он был весьма достойным человеком. Вложил в открытие училища более миллиона рублей (астрономическая сумма для первой половины XIX века), до конца жизни состоял его попечителем, вел себя довольно демократично – часто приглашал воспитанников в свой дворец и, что немаловажно, всячески способствовал музыкальному развитию будущих правоведов, поскольку и сам очень любил музыку.

Отдельно нужно сказать об отношении принца к телесным наказаниям. В 1834 году он по собственному желанию оставил военную службу в Преображенском полку после того, как ему, по долгу службы, пришлось присутствовать при телесном наказании некоей женщины. В Училище правоведения, как и в других подконтрольных принцу учебных заведениях, телесные наказания применялись крайне ограниченно, можно сказать, что не применялись вовсе.

Правды светлой чистый пламень

До конца в душе хранил

Человек, что первый камень

Школе нашей положил.

Он о нас в заботах нежных

Не щадил труда и сил.

Он из нас сынов надежных

Для отчизны возрастил.

Отдав должное принцу, Чайковский меняет восторженный тон на назидательный:

Правовед! Как Он, высоко

Знамя истины держи,

Предан будь Царю глубоко,

Будь врагом ты всякой лжи.

И, стремясь ко благу смело,

Помни школьных дней завет,

Что стоять за правды дело

Твердо должен правовед.

Некоторые биографы Чайковского склонны объяснять его отсутствие на юбилейных торжествах скрытой или, скорее, скрываемой неприязнью к своей alma mater. Мол, от сочинения приветственной песни отказаться не мог, но зато на праздник не приехал. Но, может, отсутствие было обусловлено нежеланием встречаться с бывшими однокашниками? Факт совместной учебы еще не означает стойких приязненных отношений, разве не так? Персону брата на праздновании представлял Модест Ильич, написавший ему: «Хор твой, с упрямством называемый всеми кантатой, был исполнен очень неважно, но все-таки успех имел огромный».

На момент поступления Чайковского в Училище правоведения полный курс обучения занимал семь лет, включая в себя четыре года начального, или общего, образования и три года окончательного, профессионального. Программа общего образования включала в себя математику, физику, русский, латинский, немецкий и французский языки, закон божий и церковную историю, всеобщую историю, российскую историю, естественную историю, географию, статистику, логику и психологию. К ним добавлялись рисование с черчением, пение, танцы и гимнастика. Профессиональная программа включала в себя энциклопедию законоведения, римское право, государственное право, уголовное право, гражданское право и межевые законы, судебную медицину, судопроизводство и делопроизводство, законы финансовые и полицейские, с предварительным изложением политической экономии, историю русского права, местные (провинциальные) законы, сравнительное законоведение и юридическую практику (гражданскую и уголовную). Согласно третьему параграфу Устава 1838 года, прием воспитанников дозволялся «только из сословия древнего потомственного российского дворянства, внесенного в шестую часть родословной книги, также детей: военных чинов не ниже полковника, а гражданских – 5-го класса или статского советника». Илья Петрович в 1848 году при оставлении службы в Воткинске вышел в отставку в чине инженер-генерал-майора, так что его сыновьям путь в училище был открыт. Попутно заметим, что так называемых «казеннокоштных», то есть обучавшихся и содержавшихся за государственный счет студентов, в училище поначалу не было. Сплошь одна элита, голубая кровь. Принц Ольденбургский считал дворянское происхождение залогом честного

отношения к государственной службе (наивный!).

Знания учащихся оценивались по двенадцатибалльной системе, разделенной на семь степеней оценки успеха. Первая степень – отлично хороший успех (именно так) – 12 баллов. Вторая – весьма хороший успех – 11 и 10 баллов. Третья – хороший успех – 9 и 8 баллов. Четвертая – успех удовлетворительный – 7 баллов. Пятая – посредственный успех – 4 и 3 балла. Седьмая степень – весьма худой успех – 2 и 1 балл.

В августе 1850 года Петя выдержал вступительный экзамен и был зачислен в младшее отделение приготовительного класса Училища правоведения, иначе говоря – в седьмой класс, ибо отсчет классов велся с конца. При наличии хорошей предварительной подготовки поступающие могли быть зачислены не в седьмой, а сразу в шестой или даже в пятый класс (как это произошло с Константином Победоносцевым). Петя выдержал экзамен в числе из первых, но через класс перескочить не смог.

«Во всяком случае, на этот раз в Петербург въехал уже не прежний ребенок. В основании душевные качества его остались те же, но для жизненной борьбы они в нужной мере замутились опытом, чувствительность и впечатлительность несколько притупились. Ожидания от жизни уже были не те. В его коротеньком существовании уже было прошлое, выстраданное и пережитое, а будущее рисовалось уже не в виде радужно-безмятежных снов детства, а как туманная даль, где он знал, что кроме радостей будет и борьба, и лишения, и страдания. Всего же важнее то, что на этот раз он нес в себе невидимый для других свет своего настоящего призвания, который и утешал его в трудные минуты, и давал право смело смотреть вперед»[12].

Присутствие матери в Петербурге облегчило Пете адаптацию к новому порядку жизни, но в конце сентября Александре Андреевне пришлось уехать в Алапаевск. Расставание с матерью стало одним из наиболее трагических событий в жизни Петра Ильича. В момент прощания он потерял самообладание – прильнул к матери и не мог оторваться от нее. Уговоры не помогали, пришлось отрывать его от Александры Андреевны силой. Когда увозивший ее тарантас тронулся с места, Петя побежал следом и пытался ухватиться за что-нибудь, надеясь его остановить. Всю свою жизнь Петр Ильич внутренне содрогался, проезжая мимо Средней Рогатки[13], места прощания с матерью. Отчаяние, смешанное с обидой и острейшим чувством собственного одиночества, наложило отпечаток на все время учебы в училище, а в особенности – на первые два года. Но тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. В начале 1852 года Илья Петрович был вынужден подать в отставку с поста директора Алапаевских заводов. Обычное дело: управляющий не сошелся во взглядах с владельцами и правлением. В мае того же года Чайковские вернулись в Петербург, к огромной радости Пети, да к тому же поселились рядом с училищем – на Сергиевской улице, которая сейчас называется улицей Чайковского. Модест Ильич пишет о том, что «не особенно большой, но очень выгодно и солидно помещенный капитал, скопленный трудами, вместе с казенной пенсией позволил Илье Петровичу оставить службу и жить на покое без тягостной разлуки с детьми».

Два первых года, проведенных Чайковским в училище, оказались наиболее бедными в смысле биографического материала. Настоящая училищная жизнь еще не началась, а домашняя сводилась к приятным впечатлениям от встреч с матерью. Да, только лишь с матерью. Отец был занят поисками места и прочими делами, у Зинаиды, Николая и Лидии была своя, взрослая жизнь. У младших детей тоже была своя жизнь. Трудно быть младшим сыном, а быть средним еще труднее. «Единственное, что он вспоминал из этого времени, – это посещения Александрой Андреевной Училища, свой восторг при этом и затем – как ему удавалось видеть ее иногда и посылать воздушные поцелуи из углового дортуара IV класса, когда она посещала свою сестру, Е. Л. Алексееву, жившую на углу Фонтанки и Косого переулка, окна в окна с Училищем правоведения»[14].

Вспоминали, что когда-то в училище дышалось вольготнее, спасибо принцу Ольденбургскому и тем, кому он доверил свое детище. Но после серии европейских революций 1848–1849 годов, получивших поэтичное название «Весны народов»[15], император Николай I туго затянул дисциплинарные гайки по всей империи, в том числе и в учебных заведениях. Разница между военными и гражданскими училищами заключалась лишь в том, что гражданские студенты не отдавали преподавателям честь (но строем маршировали), все прочее было идентичным.

Вот одна весьма показательная деталь. В выходные и праздничные дни учащиеся (официально они именовались «воспитанниками») отпускались под надзор родственников, проживающих в Санкт-Петербурге. При этом самостоятельное передвижение по городу разрешалось только воспитанникам первых трех классов, а также воспитанникам четвертого и пятого класса, пользовавшимся особым доверием (то есть в порядке исключения). Увольняемым выдавался так называемый «белый билет», в котором указывалось разрешенное время отпуска. Так вот, согласно правилам, билет нужно было держать при себе «между 2 и 3 пуговицами и так, чтоб был виден (на один палец снаружи)». Страшно даже представить, что могло случиться с теми, у кого билет высовывался наружу на два пальца или же не был виден совсем…

Интересные, то есть яркие и при том донельзя едкие воспоминания об Училище правоведения оставил старший брат композитора Сергея Ивановича Танеева Владимир, учившийся там примерно в одно время с Чайковским (с разницей в два года). Читая Владимира Танеева, нужно делать поправку на то, что автор был социалистом-утопистом, сторонником справедливого преобразования общества на принципах социалистического равноправия[16]. Разумеется, такой человек не напишет много хорошего (да и мало тоже не напишет) о кузнице хранителей самодержавного режима, в которой могли учиться только представители привилегированных слоев общества. Но в то же время вряд ли бы он стал выдумывать разные небывальщины, выставляя себя в глупом виде, ведь было же кому опровергнуть или поправить. Максимум – сгустил краски. Но мы же умеем читать между строк, чувствовать настроения и отделять красоту художественного вымысла от суровой правды жизни, разве не так? Свирепый директор, бездушные воспитатели, смысл деятельности которых состоит в том, чтобы «высматривать, ловить, наказывать, сечь», никчемные преподаватели[17], хитрые ученики, вылезавшие на шпаргалках и подсказках… Обо всем этом написано во множестве мемуаров, и нет необходимости вдаваться в детали. Скажем только, что строгости было через край, а душевности не было вовсе. А без душевности жить нельзя, особенно в подростковом возрасте. В условиях полной изоляции от лиц противоположного пола все то, что должно было переноситься на девушек, будет перенесено на товарищей. И если у взрослых нельзя найти ни понимания, ни поддержки, то придется искать это у сверстников. Сложилось так, что помимо официальной славы Императорское училище правоведения получило и неофициальную, весьма пикантную славу одного из очагов мужеложства.

Впервые в истории России наказание за мужеложство было введено в 1706 году в воинском уставе Петра I (то есть распространялось оно только на военнослужащих). В 1832 году Николай I ввел в уголовное законодательство Российской империи параграф 995, карающий за этот «грех». Наказание было довольно суровым – до пяти лет ссылки в Сибирь. Но, как это часто бывает, строгость закона нивелировалась его редким применением. С одной стороны, на мужеложство смотрели как на неизбежное зло, а с другой – оно было довольно широко распространено среди высших кругов общества. За примерами далеко ходить не нужно – внук основателя Училища правоведения Петр Александрович Ольденбургский был содомитом и особо этого не скрывал.

Среди преподавателей Училища правоведения также встречались энтузиасты однополой любви, не гнушавшиеся связями с учениками. Вот такое было время. Известно, что будущий поэт Алексей Николаевич Апухтин был любовником своего классного наставника, происходившего из довольно известного рода Шильдер-Шульднеров (вспомним хотя бы участника Русско-турецкой войны 1877–1878 годов генерал-лейтенанта Юрия Ивановича Шильдер-Шульднера). Кстати говоря, близкие Петра Ильича считали, что именно Апухтин вовлек его в мир однополой любви. Так ли это было на самом деле, точно сказать нельзя, но известно, что еще в приготовительном классе Чайковский тесно сблизился со своим одноклассником Федором Масловым. Сам Маслов упоминал о том, что во втором полугодии седьмого и первом полугодии шестого класса они «были почти неразлучны». Владимир Танеев, испытывавший к Маслову если не сильные чувства, то, во всяком случае, явную симпатию, описывал его как бледного стройного большеглазого юношу, который «казался необыкновенно красивым».

В принципе, этой деликатной темы можно было бы не касаться вовсе, если бы не одно обстоятельство, сыгравшее огромную роль в жизни Петра Ильича. Будучи сыном своего времени, с присущими ему предрассудками и «светскими условностями», Чайковский тяготился своей сексуальной ориентацией, вместо того чтобы принять ее как должное и жить с этим. Он пытался «излечиться» от влечения к мужчинам и с этой целью женился на женщине, которую совершенно не любил и которая его совершенно не понимала. Ничего хорошего из этой затеи не вышло, но об этом мы поговорим позже. Сейчас отметим одно важное обстоятельство: Петр Ильич не считал себя окончательно сформировавшимся гомосексуалистом и в определенный момент понадеялся на то, что сможет стать гетеросексуалом. Собственно, ради констатации этого факта мы и углублялись в сферу интимного.

Благодаря своему мягкому характеру и природному обаянию Чайковский ладил как с товарищами, так и с начальством. Его не обижали и не травили, напротив, тот же Владимир Танеев говорил, что Чайковский был «всеобщий баловень Училища». Аккуратностью баловень не отличался. Федор Маслов вспоминал о «беспорядочности» Чайковского, который легко относился к своим и чужим книгам и держал свой дневник не под замком, а среди книг и тетрадей. Помимо рассеянности и небрежности однокашники также отмечают и неряшливость Чайковского. Сенатор Иван Николаевич Турчанинов говорил, что для него «было неожиданностью после многих лет разлуки узнать о том, что Чайковский отличался пунктуальностью в исполнении обязанностей и прибранностью во внешности».

Во время пребывания в училище Чайковский много играл на фортепиано, выделялся среди товарищей любовью к опере и театру, но призвания своего пока еще не ощущал или же ни с кем пока этой тайной не делился. О его карьерных устремлениях тоже ничего не известно, возможно, что их и не было. Можно сказать, что наш герой беззаботно плыл по волнам жизни. «Это был просто необыкновенно симпатичный юноша, способностей выше средних, обещавший в будущем дельного и трудящегося человека с очень приятным дилетантским талантом к музыке – не более»[18].

То, что Модест Ильич называет «приятным дилетантским талантом», в обществе называли «склонностью к музицированию». Умение понимать музыку было обязательным для хорошо воспитанного человека, а те, кому хоть немного позволяли способности, играли на музыкальных инструментах или пели. В августе 1854 года Петр Ильич создал свое первое музыкальное сочинение – вальс «Анастасия» (Anastasie-valse) для фортепиано фа мажор, но в этом ничего особенного не было: многие сочиняли музыку для собственного удовольствия. Такое уж было время, музыкальное.

В 1855 году Илья Петрович нанял Петру учителя игры на фортепиано. Им стал немецкий пианист Рудольф Кюндингер, который не только обучал Чайковского технике игры, но и способствовал расширению его музыкального кругозора. Петр Ильич говорил, что часовые воскресные занятия с Кюндингером способствовали быстрому прогрессу в игре на фортепиано, что именно Кюндингер помог ему осознать свое музыкальное призвание и что «он был первым, кто стал брать меня с собой на концерты». Надо отметить, что Кюндингер был не обычным учителем музыки, а одним из самых лучших для своего времени. В начале своей профессиональной карьеры он выступал в качестве концертирующего пианиста, и те, кому доводилось слышать его игру, находили ее не просто превосходной, а виртуозной.

«На вопрос Ильи Петровича, стоит ли его сыну посвятить себя окончательно музыкальной карьере, я отвечал отрицательно, во-первых, потому, что не видел в Петре Ильиче гениальности, которая обнаружилась впоследствии, а во-вторых, потому, что испытал на себе, как было тяжело в то время положение “музыканта” в России. На нас смотрели в обществе свысока, не удостаивая равенства отношений, к тому же серьезной оценки и понимания [музыкального исполнительства] не было никакого»[19].

О способностях Петра Ильича Кюндингер выражался уклончиво – отдавал должное поразительной тонкости слуха, хорошей памяти, отличной руке (то есть исполнительской технике), но при том уточнял, что «все это не давало повода предвидеть в нем не только композитора, но даже блестящего исполнителя». Однако же сразу после этого Кюндингер говорит об импровизациях Чайковского, в которых «смутно чувствовалось что-то не совсем обыкновенное», и о его поразительном гармоническом чутье – будучи не знакомым с теорией музыки, Чайковский несколько раз давал своему учителю дельные советы по части гармонии. Резюме: способный, но не талантливый настолько, чтобы прочить ему блестящее будущее.

Занятия с Кюндингером пришлось прекратить весной 1858 года ввиду печальных обстоятельств – доверчивый и недалекий Илья Петрович, хранивший прежде свой капитал в очень солидных руках, передал его некоей даме (Модест Ильич называет ее «г-жой Я.»), которая к сроку выплаты процентов оказалась несостоятельной. Пришлось ему на старости лет снова подыскивать себе место. В октябре того же года Илья Петрович стал директором Петербургского технологического института и прослужил в этой последней своей должности пять лет.

«С переходом из Приготовительного класса в Училище наивность и чистота его мировоззрения, вера в незыблемость и святость существующего порядка вещей, сквозящие в каждой строке приведенной нами переписки с родными, исчезли, – писал о брате Модест Ильич. – Очутившись в большом заведении, где “малыши” сталкиваются со “старичками”, т. е. воспитанниками высших классов, его слепое преклонение перед авторитетом старших разбилось. Учителя и воспитатели здесь имели насмешливые прозвища, передаваемые из класса в класс; неуважительно относиться к ним, обманывать их, глумиться за глаза, а если не страшно, то и в глаза, стало доблестью. Благоговеть перед ними было неблаговидно среди товарищества. Сближение с Апухтиным довершило дело. От него он услышал впервые остроумное глумление над старшими, авторитетное по той тонкой наблюдательности, тому чарующему юмору, которые более других могла оценить чуткая и художественная натура нашего юноши. Утратив веру в своих наставников и прежнее миросозерцание, он уже не мог работать с прежним убеждением свято исполняемой обязанности на чуждом ему поприще. Врожденная добросовестность и честность отношения к долгу выражались только в том, чтобы работать для избежания наказания, для достижения чина титулярного советника, без малейшей любви и интереса к делу. К музыкальному призванию и он сам, и окружающие относились еще с недоверием. Перед ним впереди все смешалось: он сам не знал, куда идет, а вместе с тем, с переходом от юношества к молодости, проснулись в душе бурные порывы к жизненным радостям. Будущее стало рисоваться полем нескончаемого празднества, и, так как ничто уже не сдерживало его более, он отдался влечению безраздельно.

С неудержимою порывистостью страстной натуры он отдался легкомысленному отношению к жизни и для постороннего наблюдателя представлялся просто очень веселым, добродушным и беззаботным малым без каких бы то ни было серьезных стремлений и целей существования.

Изменившаяся семейная обстановка не только не сдерживала его на этом пути, но скорее поощряла»[20].

Семейная обстановка изменилась после того, как в июне 1854 года от холеры умерла Александра Андреевна. «Это было первое сильное горе, испытанное мною. Смерть эта имела громадное влияние на весь оборот судьбы моей и всего моего семейства. Она умерла в полном расцвете лет, совершенно неожиданно, от холеры, осложнившейся другой болезнью. Каждая минута этого ужасного дня памятна мне, как будто это было вчера»[21]. Дети могли бы остаться полными сиротами, потому что Илья Петрович тоже заболел холерой, но он выжил.

Семьи как таковой не стало. «От прежней семейной жизни не оставалось никакого следа не только потому, что четверо детей были в закрытых учебных заведениях, но главным образом потому, что выразитель ее духа и направления умер в лице Александры Андреевны. Илья Петрович по природе своей был слишком мягок и податлив, чтобы “вести семью”. Он умел только любить ее тою любовью, которая балует да ласкает и, не заглядывая в грядущее, заботится об настоящем. Он готов был четвертовать себя для счастья каждого из своих детей, но счастье это видел в отсутствии невзгод данной минуты. Он, конечно, при этом всем сердцем хотел, чтобы дети его были такими же честными и хорошими людьми, какими были он сам и их покойная мать, но сознательно направлять к этой цели он не умел и нужного педагогического чутья для этого не имел»[22].

Вместо утраченной семьи появилось некое подобие новой. Илья Петрович, вся прежняя семья которого свелась лишь к двум малолетним близнецам, пригласил для сожительства своего брата Петра Петровича со всем его многочисленным семейством. По воскресеньям и праздникам у братьев Чайковских было весело – собиралось большое количество молодежи, устраивались танцы и разные забавы, а душой всего сборища и зачинщиками любого веселья были Петр и его двоюродная сестра Анна Петровна, которую молодежь, несмотря на разницу в возрасте, называла Аннетт.

Не всякая дружба, завязавшаяся в юности, сохраняется на всю жизнь, и не всякая дружба оставляет в жизни глубокий след. Другом на всю жизнь стал для Петра Ильича Алексей Апухтин, который в 1877 году посвятил ему трогательное стихотворение:

Ты помнишь, как, забившись в «музыкальной»,

Забыв училище и мир,

Мечтали мы о славе идеальной…

Искусство было наш кумир,

И жизнь для нас была обвеяна мечтами.

Увы, прошли года, и с ужасом в груди

Мы сознаем, что все уже за нами,

Что холод смерти впереди.

Мечты твои сбылись. Презрев тропой избитой,

Ты новый путь себе настойчиво пробил,

Ты с бою славу взял и жадно пил

Из этой чаши ядовитой.

О, знаю, знаю я, как жестко и давно

Тебе за это мстил какой-то рок суровый

И сколько в твой венец лавровый

Колючих терний вплетено.

Но туча разошлась. Душе твоей послушны,

Воскресли звуки дней былых,

И злобы лепет малодушный

Пред ними замер и затих.

А я, кончая путь «непризнанным» поэтом,

Горжусь, что угадал я искру божества

В тебе, тогда мерцавшую едва,

Горящую теперь таким могучим светом.

У талантливого автора каждое слово к месту и со значением. В этом стихотворении заключена вся жизнь Петра Ильича (по состоянию на конец 1877 года). Здесь и «мечты о славе идеальной», и «настойчиво пробитый путь», и «ядовитая чаша славы», и «месть сурового рока» (обо всем будет сказано в свое время). Лишь о своей персоне поэт отозвался скромно, назвав себя «непризнанным». Да, Апухтина не причисляли к сонму отечественных классиков, хотя в некоторых своих произведениях он превзошел самого Лермонтова, но он был и остается известным поэтом, а его «Ночи безумные», положенные на музыку Петра Ильича, по праву считаются классическим образцом русского романса (вот вам пример того, как дружба двух одаренных людей идет на пользу не только им, но и всему человечеству).

Ночи безумные, ночи бессонные,

Речи несвязные, взоры усталые…

Ночи, последним огнем озаренные,

Осени мертвой цветы запоздалые!

Пусть даже время рукой беспощадною

Мне указало, что было в вас ложного,

Все же лечу я к вам памятью жадною,

В прошлом ответа ищу невозможного…

Вкрадчивым шепотом вы заглушаете

Звуки дневные, несносные, шумные…

В тихую ночь вы мой сон отгоняете,

Ночи бессонные, ночи безумные!

13 (25) мая 1859 года Петр Ильич Чайковский окончил курс Училища правоведения по первому разряду, тринадцатым по счету среди выпускников, с чином титулярного советника, гражданским чином девятого класса. За свои успехи воспитанники училища могли удостаиваться чинов девятого, десятого или двенадцатого класса по Табели о рангах[23]. При определении общей оценки учитывались средний балл за последние три года по всем учебным дисциплинам, оценка за поведение за два последних года и результат последнего выпускного экзамена.

«Хотя я вышел из Училища по первому разряду, но в наше время так учили, что наука выветривалась из головы тотчас после выпуска. Только потом, на службе и частными занятиями можно было как следует выучиться. А у меня вследствие музыкальных занятий испарилось уже давно то немногое, что я вынес из Училища… В мое… время Училище правоведения давало только скороспелых юристов-чиновников, лишенных всякой научной подготовки. Благотворное влияние правоведов прежнего типа сказалось только тем, что в мир сутяжничества и взяточничества они вносили понятия о честности и неподкупности»[24].

Чайковский поступил на службу в Первое (распорядительное) отделение департамента министерства юстиции, ведавшее вопросами назначения, увольнения и награждения.

В целом продвижение Чайковского по службе было довольно неплохим. Спустя полгода он стал младшим помощником столоначальника[25], а уже через три месяца вырос до старшего помощника, а эта должность давала право на производство в «майорский» чин коллежского асессора, который для большинства российских чиновников становился венцом карьеры.

К сожалению… Нет! К счастью! К счастью для нас и для самого Петра Ильича, сановник из него не получился. Сенаторов и министров в России было много (воздержимся от резковатого выражения «как собак нерезаных»), а вот композитор Чайковский в России – один-единственный. Да и во всем мире тоже.

Respice finem!

Глава третья. Торжество музыки

Петр Чайковский. 1860.

Николай Иванович Заремба.

Министерство юстиции.

Молодой человек, полный сил и жажды жизни, вырывается на волю из учебного заведения с весьма строгими, практически казарменными порядками… Он живет в столице и служит не где-нибудь, а в самом Министерстве юстиции! Модест Ильич пишет о том, что столь значительное событие в жизни каждого другого человека, как поступление на службу, для Петра Ильича значительным не было. Если для его товарищей закончилась подготовительная жизнь и началась новая – деятельная, то Чайковский остался прежним легкомысленным юношей-школьником, жаждущим веселья и стремящимся к удовольствиям. В его жизни произошла лишь одна перемена: «тошное изучение всяких “прав” заменилось столь же неинтересной и бездушно отправляемой обязанностью министерского чиновника. Здесь, как и в Училище, он, правда, делал невероятные усилия, чтобы добросовестно выполнить свой долг, но здесь, как и там, достиг результата посредственностей, ничем не выделяясь из серой массы обыкновенных тружеников»[26].

«Признаюсь, я питаю большую слабость к российской столице, – писал Чайковский сестре Александре. – Что делать? Я слишком сжился с ней! Все, что дорого сердцу, – в Петербурге, и вне его жизнь для меня положительно невозможна. К тому же, когда карман не слишком пуст, на душе весело, а в первое время после возвращения я располагал некоторым количеством рублишек. Ты знаешь мою слабость? Когда у меня есть деньги в кармане, я их всех жертвую на удовольствие. Это подло, это глупо – я знаю; строго рассуждая, у меня на удовольствия и не может быть денег: есть непомерные долги, требующие уплаты, есть нужды самой первой потребности, но я (опять-таки по слабости) не смотрю ни на что и веселюсь. Таков мой характер. Чем я кончу? что обещает мне будущее? – об этом страшно и подумать. Я знаю, что рано или поздно (но скорее рано) я не в силах буду бороться с трудной стороной жизни и разобьюсь вдребезги, а до тех пор я наслаждаюсь жизнью, как могу, и все жертвую для наслаждения. Зато вот уже недели две, как со всех сторон неприятности: по службе идет крайне плохо, рублишки уже давно испарились, в любви – несчастье; но все это глупости – придет время, и опять будет весело. Иногда поплачу даже, а потом пройдусь пешком по Невскому, пешком же возвращусь домой – и уже рассеялся»[27].

В департаменте Чайковский ежемесячно получал пятьдесят рублей. Рубль в то время был другим, гораздо более «полновесным», чем нынешний, но все равно развернуться на это жалование было невозможно. Особенно тому, кто шил одежду у лучших столичных портных и ежедневно бывал в ресторанах и театрах. На отцовские капиталы Петру Ильичу рассчитывать не приходилось за неимением таковых. Как уже было сказано, Илья Петрович потерял свои сбережения и был вынужден вернуться на службу. Он давал сыну кров, стол, мог оплатить счет от портного или единовременно дать денег на какие-то неотложные нужды, но не более того. Не пошикуешь, короче говоря. Оставался только один вариант – брать в долг. Ростовщики того времени охотно ссужали деньгами светскую молодежь, ведь проценты были высокими и по поводу возврата кредитов особенно беспокоиться не приходилось. Отказ от уплаты по векселям оборачивался публичным скандалом и несмываемым пятном на репутации. Несостоятельный должник становился изгоем, и многие из тех, кто не мог расплатиться с кредиторами, предпочитали свести счеты с жизнью. Называя свои долги «непомерными», Чайковский явно не преувеличивает, такими они и были.

Многие люди, знавшие Петра Ильича длительное время, отмечали, что Чайковский в молодости и Чайковский в зрелом возрасте – это два разных человека. Первый был общителен и имел широкий круг знакомств, а второй был замкнут до нелюдимости и относился к себе, молодому, с насмешливой иронией. «Мне смешно вспомнить, напр[имер], до чего я мучился, что не могу попасть в высшее общество и быть светским человеком! Никто не знает, сколько из-за этой пустяковины я страдал и сколько я боролся, чтоб победить свою невероятную застенчивость, дошедшую одно время до того, что я терял за два дня сон и аппетит, когда у меня в виду был обед у Давыдовых!!!»[28] Давыдовы – это сестра Александра Ильинична и ее муж Лев Васильевич Давыдов. Вскоре после бракосочетания, состоявшегося в ноябре 1860 года, Давыдовы уехали на Украину, в Каменку, родовое имение Давыдовых, где Лев Васильевич служил управляющим у своих старших братьев. Не стоит удивляться тому, что имение принадлежало старшим сыновьям, а младший служил у них в качестве наемного работника. Дело в том, что Лев родился в 1837 году, после того как его отец Василий Львович Давыдов был лишен чинов, дворянского звания и имущественных прав за участие в военном мятеже в декабре 1825 года в Санкт-Петербурге. А старшие сыновья Михаил и Петр родились до того, как их отец был осужден.

С отъездом Александры, не столько сестры, сколько одного из самых близких друзей, ослабли связи Петра Ильича с семьей. Модест Ильич объяснял эту перемену в брате тем, что «в постоянной погоне за удовольствиями его раздражали, расстраивали те, кто напоминали одним фактом своего существования о каких-то обязанностях, о скучном долге. Хороши стали те, с кем было весело, несносны – с кем скучно. Первых надо было искать и избегать вторых. Поэтому отец, младшие братья, престарелые родственники были ему в тягость, и в сношениях с ними зародилось что-то сухое, эгоистическое, пренебрежительное. Впоследствии мы увидим, до какой степени была поверхностна эта временная холодность к семье, но не констатировать ее существования в эту пору его жизни нельзя. Он не то чтобы не любил семьи, но просто, как всякий молодой повеса, тяготился ее обществом, за исключением тех случаев, когда дело шло о каких-нибудь увеселениях или празднествах. Сидеть смирно дома – был крайней предел скуки, неизбежное зло, когда пусто в кармане, нет приглашений или места в театре»[29].

Каким-то несимпатичным рисуется портрет нашего героя, вы не находите? Двадцать лет (по тем временам уже взрослый человек), окончил престижное учебное заведение, получил хорошее место… А в голове – ветер, а все мысли только об удовольствиях. Умерла мать, уехала из Петербурга сестра, а Петр Ильич, вместо того чтобы поддержать отца и заботиться о младших братьях, отдаляется от них. И, если уж эта его «временная холодность к семье» заслуживала упоминания в мемуарах брата, следовательно, она была выраженной, больно ранившей.

В ближний круг Чайковского в то время преимущественно входили бывшие однокашники – уже знакомый нам Апухтин, князь Алексей Голицын, Владимир Герард, Лев Шадурский, Владимир Адамов, Сергей Киреев и несколько других. Всех их объединяла не только (точнее, не столько) совместная учеба, но и схожие сексуальные предпочтения. Модест Ильич замечательно выразился о той поре, сказав, что «ничтожность и скудость проявления музыкального развития Петра Ильича… шли об руку с легкомысленностью всего его направления и существования в это время». Пожалуй, нет смысла в том, чтобы останавливаться на каждом из приятелей Чайковского, подробно рассказывать о них и вникать в то, как именно складывались отношения каждого с нашим героем. Общая картина ясна – молодой человек пустился во все тяжкие, предпочитая не задумываться о завтрашнем дне. Давайте лучше поговорим о музыке.

Еще в 1856 году Чайковский начал брать уроки у итальянца Луиджи Пиччиоли, одного из самых популярных в Петербурге учителей пения. Довольно скоро деловое знакомство переросло в дружбу, которой не мешала разница в возрасте (когда они познакомились, Петру Ильичу было шестнадцать, а Пиччиоли – предположительно[30] около пятидесяти). Внутренне оба были, что называется, «на одной волне», потому что Пиччиоли обладал пылкостью и жизнерадостностью юноши. Занятия с Пиччиоли продолжались в течение девяти лет, попутно Петр Ильич изучал итальянский язык. Впоследствии Чайковский писал, что Пиччиоли был первым, кого заинтересовало его музыкальное дарование и что влияние, которое оказал на него итальянский певец, было поистине огромным. Впрочем, серьезно настроенные биографы, особенно те, кто хорошо разбирается в музыке, считают, что Пиччиоли не мог дать Чайковскому ничего ценного. Но самому Чайковскому, наверное, было виднее. К слову заметим, что великий композитор не унаследовал от своего отца сентиментальной восторженности, он был весьма критичным и довольно сдержанным в своем отношении к людям.

Пиччиоли привил Чайковскому любовь к итальянской опере и итальянской музыке вообще. Оно, конечно, замечательно, но в музыкальном воспитании Петра Ильича возник перекос, который ему впоследствии пришлось исправлять самостоятельно, заново открывая для себя Моцарта, Бетховена и других немецких композиторов, творения которых Пиччиоли находил неуклюжими, лишенными искры.

Виртуозным певцом Пиччиоли своего ученика не сделал, но ведь дело не в этом. Пиччиоли расширил музыкальный кругозор Чайковского, помог тому осознать его истинное предназначение и поддержал в переломный момент. Легко сказать: «Чайковский оставил службу в департаменте и всецело отдался музыке», но давайте попробуем представить, что стоит за этими словами. Ты – правовед, чиновник Министерства юстиции. У тебя впереди какая-никакая, а все же карьера, уж до статского советника непременно дослужишься – почет, материальная обеспеченность (это начинали правоведы с сорока или пятидесяти рублей месячного жалования, а по мере служебного роста их доходы существенно возрастали). Короче говоря, ты – солидный молодой чиновник с определенными перспективами и хорошими связями. А как там сложится с музыкой – еще бабушка надвое сказала… Очень важно, чтобы в переломный момент рядом был искренний друг и мудрый советчик, мнению которого можно доверять. Таким другом оказался для Петра Ильича Луиджи Пиччиоли.

Был и еще один человек – князь Петр Платонович Мещерский, поручик лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка. Мещерского поразила импровизация Чайковского на фортепиано, а со временем первоначальное удивление переросло во внутреннее убеждение относительно будущего Петра Ильича, которому, по мнению Мещерского, следовало заняться музыкой всерьез. В свое время Мещерский брал уроки музыки у Николая Ивановича Зарембы, преподававшего в классах, учрежденных при просветительском Русском музыкальном обществе. Мещерский познакомил Чайковского с Зарембой. Так в жизни Петра Ильича появился еще один учитель музыки. «Я начал заниматься генерал-басом, и идет чрезвычайно успешно; кто знает, может быть, ты через года три будешь слушать мои оперы и петь мои арии», – пишет Чайковский сестре Александре в октябре 1861 года. Говоря о генерал-басе, он имеет в виду гармонию, дисциплину, изучающую звуковысотную организацию музыки. В письме от декабря того же года Петр Ильич называет «генерал-бас» «теорией музыки». «Дела мои идут по-старому. На службе надеюсь получить в скором времени место чиновника особых поручении при министерстве. Жалованья на двадцать рублей… больше и немного дела. Дай Бог, чтоб это устроилось!.. Я писал тебе, кажется, что начал заниматься теорией музыки и очень успешно, согласись, что с моим изрядным талантом (надеюсь, что ты это не примешь за хвастовство) было бы неблаговидно не попробовать счастья на этом поприще. Я боюсь только за бесхарактерность; пожалуй, лень возьмет свое, и я не выдержу; если же напротив, то обещаюсь тебе сделаться чем-нибудь. Ты знаешь, что во мне есть силы и способности, но я болен тою болезнью, которая называется обломовщиной, и если не восторжествую над нею, то, конечно, легко могу погибнуть. К счастью, время еще не совсем ушло!»[31]

Декабрьское письмо очень интересное. Занятия музыкой идут успешно, но тем не менее Чайковский надеется получить повышение по службе, правда, с оговоркой, что дела на новой должности будет немного. Он колеблется. Он еще не определился. Ему, что называется, «и хочется, и колется». Человек на перепутье. Но он уже всерьез занялся музыкой и остается сделать последний, самый решающий шаг – порвать с постылой юриспруденцией.

В классах Музыкального общества преподавались хоровое и сольное пение, фортепиано, скрипка, виолончель и музыкальное сочинение, лекции по которому читал Заремба. Петр Ильич изучал только последний предмет.

Николай Иванович Заремба, которому в это время было около сорока, окончил юридический факультет Петербургского университета, некоторое время прослужил в Министерстве государственных имуществ, а затем решил стать композитором… В этой части его биография была схожа с биографией нашего героя. Заремба уехал в Берлин (сам он происходил из поляков, но был горячим патриотом России), где стал брать уроки у знаменитого Адольфа-Бернхарда Маркса, известного более как педагог и теоретик музыки, нежели как композитор. С сочинением музыки у Зарембы не сложилось, настолько, что впоследствии он не любил вспоминать о своих «опусах» и никому их не показывал, ну разве что в виде исключения. Так, например, Петру Ильичу Заремба показал партитуру сочиненного им смычкового квартета, который Чайковский нашел весьма милым, «в гайдновском вкусе». Потерпев неудачу на одном поприще, Заремба избрал для себя другое – стал педагогом. Выдающимся педагогом, остроумным, красноречивым, восприимчивым к новым веяниям и беззаветно влюбленным в музыку. Достоинств у Зарембы-педагога было много, а недостаток только один – указывая ученикам на их ошибки, он не мог написать неудачное место лучше их, как это ожидается от наставника.

Поначалу Петр Ильич занимался у Зарембы без особого энтузиазма, по его собственному признанию, «как настоящий любитель». Но однажды Заремба после занятий попросил Петра Ильича относиться к делу серьезнее, поскольку видел у него явный талант, который нужно было развивать. Чайковского не столько тронула похвала, сколько теплое отношение наставника. Он решил взяться за ум. «С осени 1862 года ни о любительских спектаклях, ни о светских знакомых нет и речи. Музыка поглощает все. Его дразнят длинными волосами, которые он себе отпускает, удивляются, порицают, охают перед его решением… Петя представляется мне совершенно новым. Нежность к папаше, домоседство, возрастающая небрежность туалета, усидчивость в труде, внимание к таким нуждам нашим с Анатолием, заботы о таких вещах, которые прежде были несовместимы с обликом блестящего повесы. Его нежные ласки, полное отсутствие разговоров о спектаклях и балах – все вместе и удивляет, и умиляет, и радует»[32].

Мы можем порадоваться вместе с Модестом Ильичом – наш герой наконец-то занялся «своим делом». Но до апреля 1863 года студент консерватории Чайковский продолжал служить в департаменте Министерства юстиции. Подать прошение об увольнении его убедил Антон Григорьевич Рубинштейн, музыкант от бога, пианист, композитор, дирижер и педагог. 1 (12) мая 1863 года коллежский асессор Чайковский был отчислен от штатного места и причислен к Министерству юстиции. Причисление к министерству было чем-то вроде зачисления в резерв. В начале 1867 года Чайковского попытались вернуть на казенную службу. По совету опытного приятеля Петр Ильич устроился в архив, на чисто номинальную работу и подал просьбу об отставлении от государственной службы (то есть полном увольнении), которая была удовлетворена 19 сентября (1 октября) 1867 года. «На прощание» Чайковский получил чин надворного советника, соответствовавший чину армейского подполковника.

В 1859 году Рубинштейн увлек идеей создания Русского музыкального общества известную благотворительницу великую княгиню Елену Павловну, супругу великого князя Михаила Павловича, младшего брата двух императоров (Александра I и Николая I). Годом позже Рубинштейн организовал при обществе музыкальные классы, которые в сентябре 1862 года были преобразованы в консерваторию. Рубинштейн стал ее первым директором, дирижером оркестра и хора, а также профессором по классам фортепиано и инструментовки.

В хорошо известное всем здание Большого (Каменного) театра на Театральной площади консерватория въехала в 1886 году, а до того она находилась во флигеле дома Демидова на углу Мойки и Демидовского переулка (ныне это переулок Гривцова)[33], бывшем помещении Английского клуба. По воспоминаниям современников, «семь или восемь комнат составляли все помещение и служили классами для игры на фортепиано, на струнных инструментах и для пения». Но все равно то была консерватория, настоящий музыкальный университет.

Заремба преподавал Петру Ильичу контрапункт и музыкальную форму, Рубинштейн – сочинение и инструментовку, итальянец Чезаре (Цезарь Иосифович) Чиарди – игру на флейте, а немец Генрих Штиль – игру на органе. И Штиль, и Чиарди были виртуозами, непревзойденными мастерами своего дела и замечательными импровизаторами. Заремба тоже был хорош, но Рубинштейн превосходил всех вместе взятых.

«Как преподаватель теоретический Рубинштейн составлял разительную противоположность с Зарембой. Насколько тот был красноречив, настолько этот оказался косноязычен. Рубинштейн знал довольно много языков, но ни на одном не говорил вполне правильно… По-русски он в частной беседе мог выражаться очень бойко, причем иногда попадались выражения счастливые и меткие, но грамматика хромала, а в связном изложении теоретического предмета ее недочеты обнаруживались гораздо сильнее. Дара изложения у него не было ни малейшего. Замечательнее всего, что это обстоятельство как-то не вредило его лекциям и не отнимало у них интереса. Насколько у Зарембы все было приведено в систему, и каждое, так сказать, слово стояло на своем месте, настолько у Рубинштейна царствовал милый беспорядок: я думаю, что он за пять минут до лекции не знал, что будет говорить, и всецело зависел от вдохновения минуты. Хотя таким образом литературная форма его лекций была ниже критики, они все-таки импонировали нам и посещались с большим интересом. Огромные практические знания, огромный кругозор, невероятная для тридцатилетнего человека композиторская опытность давали словам его авторитет, которого мы не могли не чувствовать. Самые парадоксы, которыми он сыпал и которые то злили, то смешили нас, носили отпечаток гениальной натуры и мыслящего художника»[34].

Поначалу у Чайковского с Рубинштейном все складывалось гладко. Антон Григорьевич полюбил своего ученика и принял участие в его судьбе, настояв на разрыве с юриспруденцией. Модест Ильич пишет о том, что на Чайковского Рубинштейн произвел магическое действие – ни один из недостатков учителя не мог ослабить очарования, которое тот оказывал на ученика. И, как ни далеко впоследствии разошлись их жизненные пути, это очарование Рубинштейном сохранилось у Петра Ильича до самой его смерти.

Очарованный студент занимался не усердно, а, скорее, самоотверженно, просиживая ночи над выполнением заданий учителя. Чем сложнее было задание, тем больше трудолюбия проявлял Чайковский. У них с Рубинштейном было что-то вроде соревнования «кто кого», из которого ученик неизменно выходил победителем. Говоря об учебе у Рубинштейна, Модест Ильич употребляет выражение «непомерный труд» и радуется тому, что этот труд не оказал вредного действия на здоровье брата. Собственно, ничего удивительного в этом нет, ведь занятие любимым делом, тем самым, которое составляет смысл и цель жизни, приносит исключительно позитивные впечатления.

Примечательно, что в молодости Петр Ильич имел множество музыкальных предубеждений, от которых со временем, к счастью, смог избавиться. Например, ему не нравился звук фортепиано с оркестром, звук смычкового квартета или квинтета, а пуще всего – звук фортепиано в сочетании со смычковыми инструментами. Чайковский находил, что эта музыка «безобразна» по тембру, и обещал, что сам он никогда в жизни не напишет ни одного фортепианного концерта, ни одной сонаты для фортепиано со скрипкой и так далее (к слову сказать, сонаты для фортепиано со скрипкой он так и не написал). Романсы и мелкие фортепианные пьесы он презирал за невыразительность и тоже обещал не писать ничего подобного. Однако в определенной степени это презрение было наигранным, так как не мешало Петру Ильичу восхищаться романсами Глинки или песнями Шуберта. Непонятно, почему Чайковский считал себя неспособным ко многим отраслям музыки, в которых он впоследствии достиг определенных успехов. Столь же сильное предубеждение он испытывал против дирижирования. Это предубеждение было комплексным: с одной стороны, Петр Ильич был уверен в отсутствии у него дирижерских способностей, а с другой – пребывание на эстраде вызывало в нем странный страх, ему казалось, будто голова сейчас соскочит с плеч, и потому свободной левой рукой Чайковский держал себя за подбородок или за бороду. Иногда Петр Ильич объяснял эту свою привычку иначе – якобы ему казалось, будто голова у него заваливается набок, вот и приходилось удерживать ее в вертикальном положении.

Легенда гласит, что, не желая дирижировать исполнением сочиненной им кантаты, Чайковский не явился на выпускной концерт в консерватории в декабре 1865 года (по новому стилю то был уже январь 1866 года). В отсутствие автора кантата была исполнена под управлением Рубинштейна. Разгневанный Рубинштейн якобы не захотел выдавать Чайковскому диплом об окончании консерватории, и наш герой получил диплом только через пять лет, когда Рубинштейна сменил на директорском посту Николай Заремба.

Так-то оно так, да не совсем.

Во-первых, Чайковский испугался не стояния на эстраде, а публичного экзамена по теории музыки, предшествовавшего исполнению кантаты. Во-вторых, Рубинштейн не вредничал, держа у себя заслуженный Петром Ильичом диплом. Нет – он вообще не хотел признавать Чайковского достойным диплома, настолько его разозлила неявка студента на главный экзамен. Но все же смилостивился, и Чайковский стал дипломированным «свободным художником» (такое звание было указано в дипломе) без публичной сдачи злосчастного экзамена. Оценки по теории композиции (по классу профессора Зарембы) и инструментовке (по классу профессора Рубинштейна) были отличными, по игре на органе по классу профессора Штиля – хорошими, по игре на фортепиано[35] – весьма хорошими, а вот по дирижированию – удовлетворительными. Что же касается времени получения диплома, который был выдан Чайковскому только 30 марта (11 апреля) 1870 года, то оно было обусловлено сугубо бюрократическими причинами, а именно проволочками с Высочайшим утверждением «Положения о консерватории». Пока оно не было утверждено, дирекция не могла выдавать дипломы. Заметим кстати, что Чайковский окончил консерваторию с серебряной медалью. Другую серебряную медаль получил пианист Густав Кросс, а всего выпускников было шесть[36].

Но вернемся назад, в 1863 год, и посмотрим, какой стала жизнь нашего героя после оставления службы. С одной стороны, она стала счастливой, поскольку его больше не отягощала необходимость присутствия в департаменте. Все свободное время можно было отдавать музыке – постигать, совершенствоваться, сочинять. С другой – стесненность в средствах перерастает в настоящую нужду. «Перспектива в материальном отношении была очень мрачная; приходилось начать расплату долгов не из капитала, как он надеялся прежде, а из пенсии, которую получит, и поэтому сократить траты до последней крайности. Случись это годом ранее, очень вероятно, что в будущем композиторе избрание новой деятельности пробудило бы колебание и борьбу. Хотя богат он никогда не был, но все же отец имел возможность делать его существование обеспеченным. Петр Ильич имел квартиру, стол, платье – даровые, а жалованье из министерства мог употреблять на прихоти, но даже и здесь… Илья Петрович был в состоянии изредка приходить ему на помощь. Теперь же предстояло отказаться от жалованья и не ожидать от отца ничего, кроме крова и харчей; и это на долгое и неопределенное время, при совершенной неподготовленности бороться с нищетой. И, несмотря на это, без тени сомнения, спокойно и твердо он предпочел перспективу нужды и лишений – обеспеченности, до такой степени вера в свое призвание и любовь к своему искусству за год времени глубоко и прочно пустили ростки в его душе»[37].

Илья Петрович, вышедший в отставку примерно в одно время с сыном (он ушел с должности директора Технологического института в марте 1883 года) получал относительно неплохую по тем временам пенсию – две тысячи рублей в год. Но у него были свои долги, оставшиеся от неудачного участия в финансовом предприятии, на погашение которых уходило в среднем по восемьсот рублей в год. На оставшуюся тысячу двести (то есть на сто рублей в месяц) Илья Петрович должен был содержать себя и двух младших сыновей. Роскошь воткинского бытия и первых лет жизни в столице давно была позабыта, теперь Чайковские жили в скромной квартирке на пересечении Загородного проспекта с Лештуковым переулком[38]. На карманные расходы и вообще на все «излишества» Петру Ильичу приходилось зарабатывать уроками – он преподавал как теорию музыки, так и игру на фортепиано – и аккомпаниаторством. Выходило не густо, в среднем около семидесяти рублей в месяц, причем надо помнить, что рачительность не относилась к числу достоинств нашего героя. Однако же он не унывал. Более того, весело подшучивал над своей нищетой и был счастлив от сознания того, что стоит на верном пути.

«Я говорю на музыкальном языке, потому что мне всегда есть что сказать»[39], – заметит Чайковский в одном из своих писем.

К окончанию консерватории сказано было следующее: давнишний вальс «Анастасия» для фортепиано, романс «Mezza notte», или «Полночь» (да, романс!), увертюра «Гроза» – первое симфоническое произведение, сочиненное в качестве летнего консерваторского задания в 1864 году, «Характерные танцы», вошедшие впоследствии в оперу «Воевода», и кантата «К радости», на слова Шиллера, ставшая выпускной работой нашего героя. Кантата, к слову сказать, была встречена весьма прохладно. Так, например, композитор Александр Николаевич Серов (отец живописца Валентина Серова) сказал: «Нет, нехороша кантата; я от Чайковского ожидал гораздо большего». Рубинштейну кантата тоже не понравилась, а музыкальный рецензент «Санкт-Петербургских ведомостей» Цезарь Антонович Кюи, член «Могучей кучки» и автор четырнадцати опер, высказался о кантате и ее сочинителе совсем уж плохо: «Консерваторский композитор г. Чайковский – совсем слаб. Правда, что его сочинение (кантата) написана в самых неблагоприятных обстоятельствах: по заказу, к данному сроку, на данную тему и при соблюдении известных форм. Но все-таки если бы у него было дарование, то оно хоть где-нибудь прорвало консерваторские оковы. Чтобы не говорить много о г. Чайковском, скажу только, что гг. Рейнталеры и Фолькманы[40] несказанно бы обрадовались его кантате и воскликнули бы с восторгом: “Нашего полку прибыло!”».

Хочется закончить главу на мажорной ноте, поэтому давайте послушаем Германа Августовича Лароша, которого Модест Ильич называет «первым и влиятельнейшим другом» Петра Ильича, объясняя этот «титул» тем огромным значением, которое имел Ларош в музыкальной и интимной жизни нашего героя. Первая встреча Чайковского и Лароша произошла в начале октября 1862 года в консерватории, куда Ларош поступил в семнадцатилетнем возрасте. Окончив курс, Ларош стал преподавать теорию и историю музыки в Московской и Санкт-Петербургской консерваториях. Он сочинял музыку, но в истории остался как музыкальный критик.

«Рубинштейн мне сказал, что исполнит вашу кантату не иначе, как при условии многих изменений. Но это заставит вас переписать всю партитуру. Стоит ли игра свеч? Я этим не отрицаю достоинств вашей кантаты: эта кантата – самое большое музыкальное событие в России после “Юдифи”, она неизмеримо выше (по вдохновению и работе) “Рогнеды”[41], прославленной не в меру своей ничтожности. Но переписывать!! Переписывать – это ужасно! Не воображайте, что я здесь говорю как другу: откровенно говоря, я в отчаянии признать как критик, что вы самый большой музыкальный талант современной России. Более мощный и оригинальный, чем Балакирев, более возвышенный и творческий, чем Серов, неизмеримо более образованный, чем Римский-Корсаков, я вижу в вас самую великую или, лучше сказать, единственную надежду нашей музыкальной будущности. Вы отлично знаете, что я не льщу: я никогда не колебался высказывать вам, что ваши “Римляне в Колизее” – жалкая пошлость, что ваша “Гроза” – музей антимузыкальных курьезов. Впрочем, все что вы сделали, не исключая “Характерных танцев” и сцены из “Бориса Годунова”, я считаю только работой школьника, подготовительной и “экспериментальной”, если можно так выразиться. Ваши творения начнутся, может быть, только через пять лет; но эти, зрелые, классические превзойдут все, что мы имели после Глинки».

Глава четвертая. Профессор Московской консерватории

Большой концертный зал Московской консерватории. 1901.

Николай и Антон Рубинштейны. 1910.

Вышло так, что в основании обеих столичных консерваторий приняли самое непосредственное участие братья Рубинштейны. Меценаты предоставляли средства (в Москве это сделал князь Николай Петрович Трубецкой, председатель Московского отделения Русского музыкального общества), а братья вдыхали жизнь в новое начинание. Вышло немного пафосно, но иначе и не скажешь. У истоков любого дела всегда стоят люди, которым очень надо и сильно хочется. В консерваторском деле такими людьми стали Николай и Антон Рубинштейны. Оба играли на фортепиано и дирижировали, только вот Николай никогда всерьез не занимался сочинительством и не достиг вершин исполнительского мастерства, он играл хорошо, но не виртуозно. Если вкратце, то Николай был прежде всего организатором и педагогом, а Антон – художником[42], Артистом с большой буквы.

«Живу я у Рубинштейна. Он человек очень добрый и симпатичный, с некоторою неприступностью своего брата ничего общего не имеет, зато, с другой стороны, он не может стать с ним наряду как артист… Почти безвыходно сижу дома, и Рубинштейн, ведущий жизнь довольно рассеянную, не может надивиться моему прилежанию… Рубинштейн раз вечером почти насильно потянул меня к каким-то Тарновским, впрочем, очень милым людям»[43].

«С некоторою неприступностью своего брата ничего общего не имеет, зато, с другой стороны, он не может стать с ним наряду как артист…» В этой фразе отражена не только вся суть различий между братьями, но и то, как относился к каждому из них Петр Ильич. Тургенев или Бунин не смогли бы выразиться лучше. Впрочем, при чтении писем Чайковского становится ясно, что в литературе он тоже бы мог преуспеть – хороший слог, тонкое чувство слова, классическая емкость фраз.

Антон Рубинштейн был кумиром Петра Ильича. Кумиром во всех отношениях – и как артист, и как личность, и как человек (о том, что к Антону Григорьевичу Чайковский испытывал плотское влечение, пишет его брат Модест). То невероятное усердие, которое наш герой проявил во время учебы в консерватории, было вызвано не только желанием доказать самому себе обоснованность выбора музыкального поприща, но и стремлением произвести впечатление на Антона Григорьевича. Пожалуй, не было в музыкальном мире человека, чья похвала значила бы для Петра Ильича больше.

«Я покинул консерваторию, полный безграничного восхищения и благодарности к своему учителю [Антону Рубинштейну]… Нас разделяла пропасть. Покидая консерваторию, я надеялся, что, работая и понемногу пробивая себе дорогу, я смогу когда-нибудь преодолеть эту пропасть и добиться чести стать другом Рубинштейна.

Этого не случилось. Прошло с тех пор почти 30 лет, но пропасть стала еще глубже. Благодаря моему профессорству в Москве я сделался близким другом Николаю Рубинштейну. Я имел счастье время от времени видеть Антона, я все так же надеялся горячо любить его и считать его величайшим артистом и благороднейшим человеком, но не стал и никогда не стану его другом…

Мне трудно объяснить причину. Но думаю, однако, что тут большую роль играет мое композиторское самолюбие. В молодости я очень нетерпеливо пробивал себе дорогу, старался приобрести репутацию талантливого композитора, и я надеялся, что Рубинштейн, который уже тогда имел высокое положение в музыкальном мире, мне поможет в моей погоне за лаврами. Но я с горестью должен сознаться, что Антон Рубинштейн не сделал ничего, решительно ничего, чтобы содействовать моим желаниям и проектам. Никогда, конечно, он мне не вредил – он слишком благороден и великодушен, чтобы вставлять собрату палки в колеса, – по отношению ко мне он никогда не изменил тону сдержанности и благосклонного равнодушия. Это меня всегда глубоко огорчало. Самое убедительное объяснение этой обидной холодности – нелюбовь к моей музыкальной личности…

Я имел счастье во время его юбилея много потрудиться, он по отношению ко мне всегда очень благосклонен и корректен, но мы живем далеко друг от друга, и мне решительно нечего Вам сказать о его образе жизни, о его взглядах и намерениях, словом, ничего, достойного интереса для читателей Вашей будущей книги»[44].

В 1892 году немецкий писатель Эуген Цабель обратился к Петру Ильичу с просьбой написать воспоминания об Антоне Рубинштейне, которые стали бы приложением к готовящейся к изданию биографической книги[45]. Чайковский не просто отказал, а подробно расписал мотивы, иначе говоря – откликнулся на просьбу, только весьма своеобразным образом.

По мере вникания в нюансы отношений между Петром Ильичом и Антоном Григорьевичем сам собой напрашивается вывод о неприязни, которую испытывал Виртуоз к Композитору. Неприязни как профессиональной, обусловленной разными взглядами на музыку, так и личной. Возьмем, к примеру, уже известный нам случай с неявкой Чайковского на выпускной экзамен. С формально-бюрократической точки зрения студент Чайковский нарушил правила и ему нельзя было выдать диплом до тех пор, пока он эту злосчастную теорию музыки не сдаст. Но с сугубо человеческой точки зрения все представляется иначе. Во-первых, само сочинение выпускной кантаты является подтверждением того, что сочинитель знаком с теорией музыки. Во-вторых, дело было не в Училище правоведения и не в Николаевской академии Генерального штаба, а в маленькой, камерной консерватории, где учителей и учеников в прямом смысле слова можно было пересчитать по пальцам, где все друг друга знали и полное представление о степени подготовки студентов преподаватели имели и без экзаменов. Кроме того, хорошо зная Петра Ильича, Рубинштейн знал и о некоторой неуравновешенности его нервной системы. Так зачем нужно было настаивать на невыдаче диплома? Ответ прост – из чувства неприязни, сиречь – из вредности.

С Николаем Григорьевичем у Петра Ильича сложились совершенно иные отношения, только, прежде чем переходить к ним, нужно сделать одно важное уточнение – Антон Рубинштейн сыграл в жизни Чайковского гораздо бо́льшую роль, несравнимо бо́льшую роль, чем его брат. Почему? Да потому что он стал одним из тех, кто помог Петру Ильичу окончательно осознать свое призвание и сыграл ведущую роль в развитии его гения. У каждого таланта непременно должен быть такой катализатор, которым стал для Чайковского Антон Рубинштейн. Да, чисто в человеческо-бытовом смысле Николай сделал для Петра Ильича гораздо больше, вплоть до того, что он, согласно одной из версий, был инициатором знакомства нашего героя с Надеждой Филаретовной фон Мекк. Об этом упоминала в своих мемуарах внучка Надежды Филаретовны Галина фон Мекк, которая приходилась Петру Ильичу внучатой племянницей[46]. Так-то все оно так, но первый, самый главный, определяющий шаг по тернистой музыкальной стезе Чайковский сделал с помощью Антона Григорьевича. Короче говоря, если бы не Антон, то Николаю некого было бы опекать.

Собственно, место в Москве Чайковскому устроил Антон Григорьевич. Оцените, как элегантно-благородно избавился он от неприятного человека, с которым в противном случае пришлось бы работать вместе. Вспомним, что Петр Ильич был в числе первых выпускников консерватории, которая понемногу вырастала из камерного учебного заведения в настоящее академическое. В подобной ситуации весьма высока была вероятность того, что Антону Григорьевичу пришлось бы работать вместе с Чайковским, которому так и «светило» место профессора консерватории. И вроде бы активно воспрепятствовать этому нельзя – не поймут. Лучше уж сплавить неприятного человека в Москву, на радость и себе, и брату.

В первых числах сентября 1865 года Николай Рубинштейн приехал в Санкт-Петербург набирать кадры для Музыкальных классов Московского отделения Русского музыкального общества, которые уже в сентябре будущего года были реорганизованы в Московскую консерваторию. Вообще-то изначально Николай Григорьевич хотел пригласить на место профессора гармонии (а также свободного сочинения, теории музыки и инструментовки) упоминавшегося выше Александра Серова, и тот сначала согласился, но вскоре передумал переезжать в Москву, где его опера «Юдифь» была принята, мягко говоря, без восторга (и это на фоне феерического успеха «Рогнеды» в Петербурге). Тогда Антон Григорьевич порекомендовал брату Чайковского, и Петр Ильич еще до окончания консерватории получил профессорское место в Москве. Надо сказать, что Чайковский принял предложение не сразу, потому что ему, как еще не сделавшему себе громкого имени, Николай Григорьевич предложил весьма скромное пятидесятирублевое жалованье. Но все же принял. Что же касается Николая Рубинштейна, то современники отмечали, что к своим и казенным деньгам этот достойный человек относился совершенно по-разному. Свои деньги он так и норовил истратить на помощь ближнему, а вот казенную копейку держал в кулаке крепко. С одной стороны, предложил Чайковскому пятьдесят рублей в месяц (это из «казенных», то есть консерваторских денег), а с другой – сразу же по приезде Петра Ильича в Москву «насильно» подарил ему шесть рубашек. Да вдобавок поселил Петра Ильича в своей квартире, где тот жил до сентября 1871 года. Бесплатный кров (и обслуживание) на четыре с половиной года – это, согласитесь, весьма щедрый бонус. И с 1867 года ежемесячное жалованье профессора Чайковского было повышено до ста рублей.

Чайковский называл Николая Григорьевича «удивительно милым человеком» и был тысячу раз прав. Разумеется, нет человека без недостатков. Мелкие нас не интересуют, а крупных у этого милого человека было два – деспотизм, который некоторые называли «самодурством», и чрезмерный энтузиазм по отношению к прекрасному полу. Впрочем, имелся и третий – азартные игры: в карты и рулетку Николай Григорьевич спускал больше, чем тратил на женщин и благотворительность[47]. Анекдотов о Рубинштейне-самодуре ходило много (и бо́льшая часть их была, как водится, выдумана), так что лучше будет выслушать мнение авторитетного человека – выдающегося драматурга Александра Николаевича Островского, бывшего большим знатоком и ценителем музыки: «Дисциплина только тогда достижима, когда управляет делом лицо авторитетное. В московском Музыкальном обществе концертные исполнения достигли высокой степени совершенства благодаря образцовому, идеальному по своей строгой требовательности администратору Н. Г. Рубинштейну. Без дисциплины сценическое искусство невозможно; оно перестает быть искусством и обращается в шалость, в баловство. Строгая дисциплина необходима везде, где эффект исполнения зависит от совместного единовременного участия нескольких сил. Где нужны порядок, стройность, ensemble, там нужна и дисциплина»[48].

В судьбе Рубинштейна можно найти некоторое сходство с судьбой Чайковского – оба они пришли к музыке через юриспруденцию. В 1855 году Николай Григорьевич окончил юридический факультет Московского университета, затем около двух лет прослужил в канцелярии Московского генерал-губернатора, но в итоге оставил службу ради музыки. К тому времени у него уже имелась определенная известность, которую он снискал на выступлениях еще в бытность студентом. Возможно, это сходство тоже сыграло роль в отношении Николая Григорьевича к Петру Ильичу.

Справедливости ради нужно отметить, что иногда между двумя милыми людьми пробегала кошка. Чего только в жизни не случается! Так, например, Николаю Георгиевичу не понравился Первый концерт для фортепиано с оркестром b-moll (Соч. 23), который заслуженно считается одним из шедевральных произведений Чайковского. «В декабре 1874 года я написал фортепианный концерт. Так как я не пианист, то мне необходимо было обратиться к специалисту-виртуозу, для того чтобы указать мне, что в техническом отношении неудобоисполнимо, неблагодарно, неэффектно и т. д. Мне нужен был строгий, но, вместе, дружественно расположенный ко мне критик… Не хочу вдаваться в подробности… но должен констатировать тот факт, что какой-то внутренний голос протестовал против выбора Рубинштейна в эти судьи механической стороны моего сочинения. Я знал, что он не удержится, чтобы при сем удобном случае не посамодурничать. Тем не менее он не только первый московский пианист, но и действительно превосходный пианист, и, зная заранее, что он будет глубоко оскорблен, узнавши, что я обошел его, я предложил ему прослушать концерт и сделать замечания насчет фортепианной партии. Это был канун рождества 1874 года… Я сыграл первую часть. Ни единого слова, ни единого замечания! Если бы Вы знали, какое глупое, невыносимое положение человека, когда он преподносит своему приятелю кушанье своего изделия, а тот ест и молчит! Ну скажи хоть что-нибудь, хоть обругай дружески, но, ради бога, хоть одно сочувственное слово, хотя бы и не хвалебное… Я вооружился терпением и сыграл до конца. Опять молчание. Я встал и спросил: “Ну что же?”. Тогда из уст Н[иколая] Гр[игорьевича] полился поток речей, сначала тихий, потом все более и более переходивший в тон Юпитера-громовержца. Оказалось, что концерт мой никуда не годится, что играть его невозможно, что пассажи избиты, неуклюжи и так неловки, что их и поправлять нельзя, что как сочинение это плохо, по́шло, что я то украл оттуда-то, а то оттуда-то, что есть только две-три страницы, которые можно оставить, а остальное нужно или бросить или совершенно переделать… Я был не только удивлен, но и оскорблен всей этой сценой… Ничего похожего на дружеское замечание не было. Было огульное, решительное порицание, выраженное в таких выражениях и в такой форме, которые задели меня за живое… “Я не переделаю ни одной ноты, – отвечал я ему, – и напечатаю его в том самом виде, в каком он находится теперь!” Так я и сделал. Вот тот случай, после которого Рубинштейн стал смотреть на меня как на фрондера, как на тайного своего противника. Он значительно охладел ко мне с тех пор, что, однако же, не мешает ему при случае повторять, что он меня страх как любит и все готов для меня сделать»[49].

Эти строки были написаны спустя три с лишним года, когда все перекипело внутри и улеглось. Но все равно тон Чайковского резок, а местами просто суров. Но наиболее суровый отзыв о Николае Рубинштейне содержится в письме Петра Ильича брату Анатолию, написанному «по горячим следам», вскоре после инцидента: «Он под пьяную руку любит говорить, что питает ко мне нежную страсть, но в трезвом состоянии умеет раздражить меня до слез и бессонницы»[50].

Но давайте вернемся в 1866 год и обратимся «к каким-то Тарновским, впрочем, очень милым людям», к которым «раз вечером почти насильно потянул» Петра Ильича Рубинштейн. В письме Анатолию от 25 апреля 1866 года Тарновские упомянуты несколько раз: «Вечером почти всегда пью чай у Тарновских», «Руб[инштейн] и Тарновский… заметив, что я пуглив, целый день меня пугают самыми разнообразными способами», «хоть у Тарновских я бываю часто, потому что чувствую там себя как дома, и никто, слава Богу, уже давно меня не занимает, но они подчас меня ужасно бесят своею невообразимою пустотой и чисто московскою привязанностью ко всему отсталому, старому».

В общем-то – ничего особенного. У Тарновских, добрых знакомых Рубинштейна, была племянница Елизавета, которую дома звали Муфкой. Петр Ильич находил, что она «до того прелестна, что я подобного еще ничего не видал»[51], и намеревался «покороче с ней познакомиться»[52]. Намерения были (то есть казались) настолько серьезными, что Петр Ильич написал о Елизавете отцу, причем в восторженных тонах. То письмо не дошло до нас, но о нем можно судить по сохранившемуся (мартовскому) ответу Ильи Петровича, который писал, что «племянница» понравилась ему больше всего и что он непременно хочет с ней познакомиться, поскольку полюбил ее заочно… Знакомство не состоялось – уже в апреле 1866 года Петр Ильич разочаровался в Муфке и совершенно к ней охладел. Сообщая об этом Модесту и Анатолию, он не указывает причину охлаждения, хотя обычно в переписке с близкими ему людьми не скупится на подробности. С уверенностью можно предположить, что причина крылась не в objet de la flamme[53], а в натуре Петра Ильича, продолжавшего считать свои гомосексуальные наклонности «милой привычкой», которая, по большому счету, ничего не значит и не может служить препятствием для семейной жизни, к которой его настойчиво подталкивали и отец, и тот же Николай Григорьевич, и сама жизнь. Приличному человеку в приличествующее время нужно обзавестись семьей, потому что так принято – человекам заповедано продолжать род человеческий. Да и в надежде на то, что женитьба поможет поправить вконец расстроенные финансовые дела, – не забывайте про долги, сделанные в юности беспечной! – ничего зазорного не было. Приданое считалось одним из достоинств невесты, и вообще хорошо, когда к руке и сердцу прилагается кругленький капитал или доходная недвижимость (а лучше, если и то, и другое). Короче говоря, Петр Ильич вплотную подошел к мысли о женитьбе и надеялся, что с этим делом у него проблем не будет. В конце концов, любовь к противоположному полу заложена в природе человеческой…

В 1866 году Петр Ильич уже тяготился шумным обществом, но пока еще не ушел в себя настолько, чтобы не заводить на новом месте новых знакомств. Среди его московских друзей нужно отметить четырех человек, наиболее близких и наиболее значимых.

Сейчас мало кто помнит Карла Карловича Альбрехта, который помогал Николаю Григорьевичу в организации Московского отделения Русского музыкального общества и Московской консерватории. С момента открытия консерватории Альбрехт стал ее инспектором[54], а в 1883–1885 годах исполнял обязанности директора. Наряду с этим он преподавал пение и теорию музыки. Первоначальную известность Альбрехт приобрел как виолончелист (играл в оркестре Большого театра), а затем написал несколько фортепианных романсов, которые Чайковский находил замечательными и пенял Карлу Карловичу на то, что он предпочел преподавание сочинительству. Дружба с Альбрехтом очень быстро развилась до той степени близости, которая характеризуется словами «он нам как родной». У Альбрехтов Чайковский чувствовал себя как дома, уютно и покойно (в холостяцкой квартире Рубинштейна, где вечно толпился народ, уюта и покоя обрести было невозможно).

Николай Дмитриевич Кашкин преподавал в консерватории игру на фортепиано, а также теорию и историю музыки. Петр Ильич высоко ценил его знания и прислушивался к его советам, котоамиые Кашкин (в отличие от того же Рубинштейна) всегда подавал в предельно деликатной форме, нисколько не уязвляющей самолюбие собеседника. К слову сказать, Кашкин стал первым биографом Петра Ильича – его «Воспоминания о П. И. Чайковском» вышли в свет в 1894 году. Главными достоинством «Воспоминаний» Кашкина являются их теплота, хорошо переданное личное отношение автора к своему персонажу и обилие интересных деталей. С чего вдруг Рубинштейну вздумалось дарить Петру Ильичу рубашки? Дело в том, что Чайковский «приехал в Москву в необыкновенно старой енотовой шубе, которую дал ему А. Н. Апухтин, употреблявший ее в деревенских поездках; сюртук и прочие принадлежности костюма гармонировали с шубой, так что в общем новый преподаватель был одет не только скромно, но просто очень бедно, что, впрочем, не помешало ему произвести прекрасное впечатление на учащихся при своем появлении в классах: в фигуре и манерах его было столько изящества, что оно с избытком покрывало недочеты костюма. Однако Н. Г. Рубинштейн нашел, что новому преподавателю не мешает приобрести новый сюртук, и предложил было ему кредит своего портного, но потом вспомнил, что Генрих Венявский[55], всегда останавливавшийся у Рубинштейна при своих приездах в Москву, забыл у него в последний раз сюртук, почти новый; так как прошла уже годичная давность, то сюртук поступил во владение П. И., и таким образом расхода на этот предмет можно было избежать. Правда, Венявский был значительно выше П. И. и толще, так что сюртук был не совсем впору, но молодой композитор этим не стеснялся и носил его с таким гордым достоинством, как будто это было платье от лучшего портного»[56].

В 1861 году Николай Рубинштейн помог заведующему нотным отделом фирмы Шильдбаха Петру Ивановичу Юргенсону открыть собственный музыкальный магазин на углу Большой Дмитровки и Столешникова переулка. Тогда никто и предположить не мог, что это начало выльется в крупнейшую европейскую музыкально-издательскую фирму. Знакомство Петра Ильича с Юргенсоном вначале носило сугубо деловой характер – Чайковский занимался корректурой нотных рукописей, потом стал их редактировать. Но с 1868 года, когда Юргенсон начал издавать произведения Чайковского, отношения между ними перешли на новый уровень – если не дружеский в полном смысле этого слова, то приятельский.

Ради того чтобы издаваться у Юргенсона, Петр Ильич нарушил договоренность, заключенную ранее с петербургским издателем Василием Бесселем, основным конкурентом Юргенсона. Впрочем, окончательного разрыва не произошло – Бессель продолжал сотрудничать с Чайковским, в частности в 1874 году им была издана опера «Опричник». Но в 1878 году Юргенсон стал единственным издателем Петра Ильича. «Я решился в последнее время печатать свои сочинения исключительно в России и именно у Юргенсона. Он мне доказал совершенно справедливо, что ему очень невыгодно издавать только некоторые мои пьесы. Я пишу очень много. Юргенсон готов издавать что угодно вышедшее из-под моего пера, но именно желал бы все, потому что только в этом случае он, наверное, знает, что из его рук не уйдет то, что принесет выгоду… Я должен к этому прибавить, что Юргенсон относительно меня был всегда чрезвычайно деликатен, щедр и предприимчив. Он охотно печатал мои сочинения и тогда, когда еще никто не обращал на меня никакого внимания. Что касается моей заграничной известности, то она нисколько не страдает оттого, что мои вещи печатаются в России. Юргенсон многие из них сбывает за границу. Вообще я держусь того правила, что ухаживать за заграничными издателями, капельмейстерами и др. нет надобности. Я никогда не делал ничего для того, чтобы распространить свою известность за границей, в твердой уверенности, что если мне суждено попасть туда на большинство программ, то это сделается само собой»[57].

С музыкальным критиком Николаем Альбертовичем Губертом, сменившим Николая Рубинштейна на директорском посту, Петр Ильич был знаком еще по Петербургской консерватории, в которую Губерт поступил в 1865 году. В Москву он приехал по приглашению Рубинштейна, чтобы преподавать теорию музыки в 1870 году. Приехал из Киева, где недолгое время пробыл директором тамошнего отделения Русского музыкального общества. Чайковский отзывался о Губерте, как об «очень добром и умном человеке, совершенно лишенном всякой самостоятельности, всегда льнущим к тому, кто выражается смелее и решительнее», и уточнял, «что это делается не из подлости, а из бесхарактерности». Губерту многое прощалось, потому что он был «своим» – петербуржцем, учившимся в той же alma mater, и потому что Петру Ильичу, который с течением времени становился все более нервным, было с ним комфортно.

«День мой теперь сделался довольно регулярен и по большей части проводится следующим образом. Встаю между 9 и 10 часами: валяясь в постели, разговариваю с Руб[инштейном] и потом пью с ним чай; в 11 часов или даю урок до 1 ч[аса] или сажусь за симфонию (к[ото]рая, между прочим, идет вяло) и таким образам сижу в своей комнате до половины третьего; при этом ко мне заходит обыкновенно Кашкин или Вальзек (профессорша пения, сделавшаяся моим новым другом). В 2½ иду на Театральную площадь в книжный магазин Улитина, где ежедневно прочитываю все газеты; оттуда иногда хожу гулять на Кузнецкий мост. В 4 часа обедаю по большей части у Тарновских, иногда у Нилусов (всего в эти 3 недели был 3 раза) или в трактире. После обеда или опять иду гулять или сижу в своей комнате. Вечером почти всегда пью чай у Тарновских, но иногда бываю в клубах (3 раза в Артист[ическом], 2 раза в Купеческом и 1 раз в Английском), где читаю журналы. Домой всегда возвращаюсь часов в 12; пишу письма или симфонию, а в постели долго читаю. Сплю в последнее время отвратительно; мои апоплексические ударики возобновились с большею силою, чем прежде, и я теперь уже, ложась спать, всегда знаю, будут они у меня или нет, и в первом случае стараюсь не спать; так, напр[имер], третьего дни я не спал почти всю ночь»[58].

Что за «апоплексические ударики»? То были внезапные пробуждения среди ночи от какого-то толчка с ощущением непреодолимого ужаса. Известный терапевт Василий Бернардович Бертенсон, наблюдавший Петра Ильича и его брата Модеста, считал эти «ударики» трансформацией тех истерических припадков, которые наблюдались у Петра Ильича в детстве. Заочная постановка диагнозов – дело крайне неблагодарное, особенно с учетом отсутствия объективных данных. Что у нас есть? Жалобы пациента и интерпретация этих жалоб врачом второй половины XIX века, когда медицина, в смысле – та настоящая медицина, которая есть у нас с вами сейчас, только начинала оформляться. Наследственная эпилепсия? Во-первых, неизвестно какими именно припадками страдал дедушка Андрей Михайлович. Во-вторых, эпилептические припадки выглядят иначе. Невроз? Ох, уж эти неврозы – так можно обозвать все что угодно, протекающее с отсутствием качественных изменений психической деятельности. А если с присутствием? Тогда это уже не невроз, а шизофрения.

К слову, о шизофрении. Весной и летом 1866 года Петр Ильич работал над симфонией, известной под названием «Зимние грезы». Модест Чайковский пишет о том, что ни одно произведение не давалось его брату ценой таких усилий и страданий – и композиторского опыта пока еще было мало, и вообще дело шло туго, в первую очередь из-за того, что Петр Ильич посвящал сочинительству не только дни, но и ночи. «Чем далее подвигалась симфония, тем нервы Петра Ильича расстраивались все более и более. Ненормальный труд убивал сон, а бессонные ночи парализовали энергию и творческие силы. В конце июля все это разразилось припадками страшного нервного расстройства, такого, какое уже больше не повторялось ни разу в жизни. Доктор Юргенсон (Главный доктор Пажеского корпуса), призванный лечить его, нашел, что он был “на шаг от безумия”, и первые дни считал его положение почти отчаянным. Главные и самые страшные симптомы этой болезни состояли в том, что больного преследовали галлюцинации, находил ужасающий страх чего-то и чувствовалось полное омертвение всех конечностей. Насколько испытанные Петром Ильичом страдания от этой болезни были велики, можно заключить из того, что боязнь повторения ее на всю жизнь отучила его от ночной работы. После этой симфонии ни одна нота из всех его сочинений не была написана ночью»[59].

Упоминание о галлюцинациях вполне может навести поспешного биографа на мысль о шизофрении, для которой этот симптом весьма характерен. А если добавить сюда беспорядочность поведения, которая временами наблюдалась у нашего героя, и периоды апатии, то диагноз, что называется, вырисовывается сам собой. Но если уж говорить серьезно, то ни одно свидетельство современников и вообще ни один поступок Петра Ильича не дают оснований для того, чтобы заподозрить у него наличие психического заболевания. Если уж говорить начистоту, то сюда даже истероидный тип личности не притянуть.

А известно ли вам, что внезапные ночные пробуждения, сопровождаемые страхом смерти или ощущением какого-то иного ужаса, могут вызываться нарушениями сердечного ритма, например экстрасистолами? Экстрасистолой называется внеочередное сокращение сердечной мышцы, которое часто ощущается пациентом как сильный толчок в области сердца с «замиранием» после него. Толчок – и сердце словно бы остановилось! Есть чего испугаться, верно? Нарушениям сердечного ритма способствуют курение и чрезмерное употребление алкоголя, а, как мы знаем, Петр Ильич был весьма привержен этим вредным привычкам, да и вообще режим его жизни оставлял желать лучшего… Так что давайте оставим диагностику в покое и скажем то, что невозможно оспорить – Петр Ильич Чайковский был эмоциональным, легко возбудимым человеком, типичным холериком. Все прочее – это домыслы, а если домысливать, то можно приписать нашему герою кучу болезней, разве что за исключением родильной го– рячки.

Биографы из числа близких родственников очень часто бывают пристрастными и не вполне объективными. Они создают образ, а не раскрывают его – почувствуйте разницу. Модест Ильич, по мере возможности, старался сгладить все острые углы в биографии брата и подобрать его поступкам наиболее приемлемые, то есть наиболее приличные, объяснения. Заострение внимания на неблагоприятном психическом состоянии Петра Ильича (вы только подумайте – «на шаг от безумия»!) давало возможность объяснить скандал с его женитьбой помрачением рассудка, что в целом выглядит благопристойно.

«Я начинаю понемногу привыкать к Москве, – писал Петр Ильич сестре Александре в феврале 1866 года, – хотя порою и грустно бывает мое одиночество. Курс идет, к моему великому удивлению, чрезвычайно успешно; робость исчезла бесследно, и я начинаю мало-помалу принимать профессорскую физиономию. Хандра тоже исчезает, но Москва все еще для меня чужой город, и много еще пройдет времени, пока я начну без ужаса думать о том, что придется в ней остаться или надолго, или навсегда».

Тональность минорная, но смысл оптимистический – Чайковский допускает, что он может остаться в Москве навсегда.

Сразу же по приезде Петра Ильича в Москву Николай Рубинштейн предложил ему написать что-либо для исполнения в одном из концертов, устраиваемых музыкальным обществом. Квартира Николая Григорьевича, находилась в здании Музыкальных классов по соседству с фортепианным классом, да и вообще обстановка в ней была шумной, поэтому Петр Ильич уходил работать в трактир «Великобритания» на Неглинной улице, где днем было пусто.

Сочиненная Чайковским концертная увертюра С-moll не понравилась Рубинштейну. «Неудача с первым сочинением, написанным в Москве, не могла не отозваться болезненно на душе автора, но видно было, что он не был избалован отзывами вообще, ибо хотя немного посердился на придирчивость и бездоказательность, как он говорил, критики Н. И. Рубинштейна, но готов был немедленно приняться за другое сочинение, лишь бы добиться исполнения в концерте музыкального Общества, только времени до конца сезона оставалось слишком мало и о новом сочинении нельзя было и думать: тогда П. И. предложил одну из работ, написанных еще в петербургской консерватории: концертную увертюру F-dur для маленького оркестра. Эту увертюру Н. Г. Рубинштейн согласился исполнить, но с тем, чтобы она была переделана для большого оркестра с тромбонами, что повлекло за собою значительные изменения в самой форме сочинения… Переделанная увертюра была исполнена 4 марта 1866 года в бенефисном концерте Н. Г. Рубинштейна и хотя не имела блестящего успеха, но заставила, особенно музыкантов, обратить внимание на молодого композитора»[60].

Если, по Кашкину, увертюра «не имела блестящего успеха», то сам Петр Ильич рассказывает иное. «В пятницу игралась увертюра моего сочинения и имела успех: я был единодушно вызван и, говоря высоким слогом, приветствован громкими рукоплесканиями. Еще лестнее для моего самолюбия была овация, сделанная мне на ужине после концерта, который давал Рубинштейн. Я приехал туда последним и, когда вошел в зал, раздались весьма долгие и продолжительные рукоплескания, причем я очень неловко кланялся на все стороны и краснел. За ужином после тоста Рубинштейна он сам провозгласил мой тост, причем опять овация. Пишу вам все это так подробно, ибо это, в сущности, мой первый публичный успех, а потому мне весьма приятный. Еще одна подробность: на репетиции мне аплодировали музыканты. Не скрою, что это обстоятельство прибавило Москве в моих глазах много прелести»[61].

Вот вам пример того, как иногда искажают действительность очевидцы событий (к месту можно вспомнить выражение «врет как очевидец»). Рассказ Чайковского заслуживает бо́льшего доверия. Можно допустить, что Петр Ильич в письме к братьям мог слегка приукрасить действительность, чтобы те не беспокоились за него, но он бы не стал выдумывать овации на ужине и приветственные тосты, столь пышная ложь была не в его привычках. Да и какой смысл? Музыкальный мир тесен, Модест и Анатолий могли получить сведения о московском дебюте старшего брата и из других источников. Так что будем критичны ко всем современникам нашего героя, а к достоверности сообщенного Кашкиным мы в свое время еще вернемся.

В целом у Чайковского все складывалось хорошо, если не сказать – наилучшим образом. Статус профессора консерватории был примерно равен статусу министерского чиновника в чине коллежского асессора или надворного советника. Петр Ильич уже не раз имел возможность убедиться в том, что в свое время он поступил правильно, порвав с юриспруденцией. Уже в начале своего музыкального пути он приобрел определенную известность. Даже в словах Александра Серова: «Нет, нехороша кантата; я от Чайковского ожидал гораздо большего» – слышится отголосок этой известности. Сам Серов, автор «Юдифи», известный не только как композитор, но и как музыкальный критик, ожидал от Чайковского «гораздо большего». От бездарей «гораздо большего» ожидать не приходится, а еще такая косвенная похвала много дороже открытой, ведь когда хвалят открыто, то часто преувеличивают. Да и сам факт приглашения к преподаванию еще до окончания консерватории тоже свидетельствует о многом. До настоящей славы, прогремевшей повсеместно и на века, было еще далеко, но уже можно было сказать себе: «Не зря я все это делаю». А ведь ощущение того, что жизнь проходит зря, – одно из наиболее тягостных. Человек должен быть при деле, при своем деле.

Но ко всему этому моральному удовлетворению, пускай и основательно размытому критичным отношением к собственным способностям (на лаврах склонны почивать одни лишь дураки), хотелось бы иметь толику денег. Чайковский никогда не выказывал стремления разбогатеть, не жаждал каких-то баснословных богатств. Он хотел иметь финансовую свободу, чтобы не считать каждую копейку и не отказывать себе в самом необходимом.

Насчет «самого необходимого» – не преувеличение. Особо показательным в этом смысле стало лето 1867 года, когда Петр Ильич с Модестом и Анатолием, отдыхая в Гапсале (ныне это город Хаапсалу в Эстонии), брали в кухмистерской, то есть в столовой, два обеда на троих. «Помню до сих пор эти обеды, – пишет Модест Ильич, – сопровождавшиеся веселым хохотом над бедой и комическими эпизодами во время дележа, когда Петр Ильич, распоряжавшийся им, становился в тупик, как справедливо разделить на “три” равные части “две” половины цыпленка, или, когда он и я, оба очень малоразборчивые в еде, с жадным нетерпением смотрели на то, что нам оставит от своей порции с детства прихотливый и разборчивый Анатолий». А ведь изначально у Петра Ильича было отложено на летний отдых сто рублей. Но из-за своей непрактичности он спустил эти деньги буквально за неделю, так что в Гапсаль ему с Анатолием пришлось плыть третьим классом, на палубных местах.

Надо отметить, что при всей своей вечной стесненности в средствах Петр Ильич частенько поигрывал в карты в московском Артистическом клубе, основанном Николаем Рубинштейном и драматургом Александром Островским. Познакомившись с последним, Петр Ильич попросил его написать либретто для оперы по драме «Гроза», но оказалось, что такую оперу уже пишет композитор Владимир Никитич Кашперов, преподававший в то время вокал в Московской консерватории. Разумеется, Чайковский не стал «перебегать дорогу» коллеге и отказался от своего намерения… И напрасно, надо сказать, отказался, потому что опера у Кашперова получилась плохая! Кашперов был не творцом, а одаренным подражателем. Он долго учился вокалу в Италии, где впитал итальянские оперные традиции, которые воплощал (можно сказать, копировал) в своих произведениях. «Гроза» на итальянский манер – это все равно что «Тоска» в русском стиле. А вот у Чайковского могла получиться хорошая опера, тем более что «Гроза» нравилась ему больше других пьес Островского (вспомним, что он написал в увертюру к ней).

В качестве своеобразной компенсации Островский предложил Чайковскому написать, причем бесплатно, либретто по своей исторической пьесе «Воевода, или Сон на Волге».

Первый блин, то есть первая опера Петра Ильича, над которой он работал с марта 1867 года до июля 1868 года, вышел комом. Начнем с того, что по неопытности Петр Ильич допустил много ошибок сценографического характера.

«Во-первых, сюжет никуда не годен, т. е. лишен драматического интереса и движения. Во-вторых, опера была написана слишком спешно и легкомысленно, вследствие чего формы вышли не оперные, не подходящие к условиям сцены. Я просто писал музыку на данный текст, нисколько не имея в виду бесконечное различие между оперным и симфоническим стилем. Сочиняя оперу, автор должен непрерывно иметь в виду сцену, т. е. помнить, что в театре требуются не только мелодии и гармонии, но также действие, что нельзя злоупотреблять вниманием оперного слушателя, который пришел не только слушать, но и смотреть, и, наконец, что стиль театральной музыки должен соответствовать стилю декоративной живописи, следовательно, быть простым, ясным, колоритным… Музыка, изобилующая гармоническими тонкостями, пропадает в театре, где слушателю нужны ясно очерченные мелодии и прозрачный гармонический рисунок. Я же в “Воеводе” хлопотал именно об этой филигранной разработке тем, совершенно забыв сцену и все ее условия. Условия эти в значительной степени парализуют чисто музыкальное вдохновение автора, и вот почему симфонический и камерный род музыки стоят гораздо выше оперного. В симфонии или сонате я свободен, нет для меня никаких ограничений и никаких стеснений, но зато опера имеет то преимущество, что дает возможность говорить музыкальным языком массе. Уже одно то, что опера может играться хоть сорок раз в течение сезона, дает ей преимущество над симфонией, которая будет исполнена раз в десять лет!!!»[62]

Вдобавок на втором месяце работы над оперой Петр Ильич потерял оригинал либретто Островского. Островский пообещал написать текст заново, но затянул с этим делом, и значительную часть либретто (почти все второе действие и третье целиком) писал Чайковский. Из-за перерывов и переделок работа над «Воеводой» растянулась более чем на год[63].

Премьера «Воеводы» состоялась 30 января 1869 года в московском Большом театре. Чайковского пятнадцать (!) раз вызывали зрители, ему преподнесли лавровый венок, но сам Петр Ильич остался недоволен своей первой оперой и впоследствии уничтожил значительную часть партитуры, а кое-что из «Воеводы» использовал в других сочинениях. Не надо заострять внимание на зрительском восторге и лавровом венке. Премьера – это премьера, и публика во время премьер преимущественно настроена благодушно хотя бы потому, что на премьерах собираются друзья и поклонники. Лучше обратить внимание на то, что опера «Воевода» прошла всего пять раз, причем в последний раз эту оперу поставили в замену объявленной «Рогнеды», то есть по сути заткнули ею дыру, внезапно образовавшуюся в репертуаре. Надо ли объяснять, почему так случилось? Причина проста – публика не пошла.

Страдания Петра Ильича по поводу «блина комом» усугубились ударом, который нанес ему лучший друг Герман Ларош, опубликовавший крайне обидный отзыв на «Воеводу», который завершался словами: «Опера г. Чайковского богата отдельными музыкальными красотами. Но в общем драматическом ходе она обличает в композиторе ограниченную способность применяться к разнообразным задачам слова и ситуации, отсутствие русского народного элемента и неумение или, вернее, нежелание подчинить оркестр голосам и выяснить последние не для эгоистических, виртуозных целей, а ради требования поэтического смысла».

Чайковский обиделся и на два года прервал отношения с Ларошем. Примирение состоялось только весной 1871 года.

При всем своем мягком характере Петр Ильич отличался выраженной злопамятностью, но без мстительности. Он не платил за обиду обидой, но помнил все и решительно рвал отношения с людьми, которые чем-то его уязвили. «Не месяцами, не годами, а десятками лет он хранил в душе нанесенную ему царапину незажившей, и нужно было много, много сделать, чтобы заставить его позабыть неосторожно произнесенное слово, задевшее его самолюбие, или недружелюбный поступок, оскорбивший его достоинство…»[64] Модест Ильич объясняет гипертрофированную обидчивость брата, которую нередко считали проявлением психической неуравновешенности, его избалованностью. В детские годы обаятельный мальчик Петя не видел зла со стороны окружающих, и потому даже незначительные для другого человека уколы воспринимались им как удары ножа. Вдобавок обидчивость Петра Ильича могла проявляться под влиянием сиюминутного настроения, что могло показаться мелочным капризом, но на самом деле то был не каприз, а утрата самообладания.

И в заключение главы – снова о «Воеводе». В январе 1886 года эта опера была показана в новой редакции, написанной Владимиром Кашперовым по обновленному либретто. Чайковский написал для новой редакции музыку к мелодраме Домового. Этого персонажа Островский добавил в либретто для того, чтобы обосновать новую постановку оперы, иначе говоря, для того, чтобы не обидеть Петра Ильича.

Глава пятая. От «Ундины» до «Лебединого озера»

Дезире Арто.

Санкт-Петербург. Невский проспект.

Вскоре по приезде в Москву Чайковский познакомился с Константином Николаевичем Де– Лазари, более известным под сценическим псевдонимом Константинов. Знакомство произошло в квартире Николая Рубинштейна, с которым Де-Лазари связывали не только деловые (тот аккомпанировал пению Де-Лазари), но и приятельские отношения.

Надо сказать, что в Петербурге, несмотря на всю свою любовь к театру, Петр Ильич так и не обзавелся широким кругом знакомств в театральном мире, а в Москве это произошло практически сразу благодаря тесному общению с Рубинштейном и частым посещениям Артистического клуба.

Де-Лазари был, если можно так выразиться, артистом широкого профиля – он пел (как в опере, так и в оперетте), играл на сцене, а также исполнял романсы, аккомпанируя себе на гитаре. «Певец он был третьестепенный, актер еще того ниже, а вместе с тем в нем крылся талант колоссальный, к сожалению, совершенно недоступный оценке массы, но доставивший ему большую популярность в интимных кружках. Талант этот заключался в умении изображать разных лиц, знаменитых и незнаменитых, с таким совершенством, что в его воспроизведении данное лицо являлось не только живым, при известном случае, но он мог продолжать рассуждать в его тоне на бесконечные лады, ставить его целиком перед вами. Он не то что схватывал отдельные черты какой-нибудь личности, но перевоплощался в нее и мог по желанию говорить с вами то как Шумский, то как Островский, то как Живокини, то как Самойлов[65] целыми часами, никогда не сбиваясь с тона и говоря именно то, что должны были бы сказать эти люди при данном положении. Но, кроме этого дара, было нечто еще, что нравилось Петру Ильичу в Де-Лазари. Во-первых, его неиссякаемое добродушие и веселость, а во-вторых, необыкновенная и очень тонкая наблюдательность в связи с яркой самобытностью юмора. Ничто так не веселило Петра Ильича, как его шутки и фантастические выдумки. С другой стороны, мало кто выказывал такую любовь к нему, готовность услужить, чем можно, как Де-Лазари»[66].

Константин Николаевич ввел Петра Ильича в семью Владимира Петровича Бегичева, занимавшего весьма значительную должность инспектора репертуара в Дирекции московских Императорских театров. По сути, инспектор репертуара имел больше веса, чем директор театров, поскольку без его разрешения не могла быть осуществлена ни одна постановка и карьеры артистов сильно зависели от него. Модест Ильич характеризует Бегичева как «человека, пользовавшегося большой популярностью, во-первых, как некогда знаменитый красавец и герой романической хроники города; во-вторых, как “балующийся” искусством меценат-любитель из “благородных”, автор многих драматических произведений, кажется, в большинстве случаев заимствованных из иностранной литературы, и, в-третьих, как муж своей жены, Марьи Васильевны, рожденной Вердеревской, а по первому мужу Шиловской… превосходной салонной певицы, восхищавшей в сороковых и пятидесятых годах московское и петербургское высшее общество; пользовалась она также репутацией одной из самых чарующих женщин и, подобно мужу, имела очень бурное прошлое, а также любовь к искусству, сблизившую ее со всем, что было выдающегося среди деятелей сценического и музыкального искусств».

От первого брака у Марии Васильевны было двое сыновей – Константин и Владимир, будущий граф[67]. Первый стал соавтором Чайковского в написании либретто «Евгения Онегина», а второй – частным учеником по композиции и в какой-то мере другом, несмотря на двенадцатилетнюю разницу в возрасте.

Де-Лазари «расписал ему [Чайковскому], как там весело, какой это музыкальный дом, что Рубинштейн там свой человек, что сам Бегичев, как инспектор репертуара, может быть ему со временем очень полезен, что в семье есть очень талантливый мальчик, который наверно будет нуждаться в музыкальных уроках, и за него станут платить большие деньги»[68]. Знакомство быстро переросло в дружбу, которая была не только приятной, но и выгодной. Бегичев принимал участие в судьбе первых сценических произведений Петра Ильича (вплоть до балета «Лебединое озеро»), а Владимир Шиловский выступал в качестве мецената. Так, например, свою вторую заграничную поездку Чайковский летом 1868 года совершил по его приглашению и за его счет. Благодеяние было преподнесено в деликатном виде – Петр Ильич ехал «по долгу службы», в качестве учителя шестнадцатилетнего Володи.

Первая поездка состоялась в июне – сентябре 1861 года, когда Петр Ильич в качестве переводчика и секретаря сопровождал знакомого своего отца инженера Писарева. В тот раз он посетил Берлин, Гамбург, Брюссель, Антверпен, Остенде, Лондон и Париж. Сначала радовался: «Я еду за границу; ты можешь себе представить мой восторг, а особенно, когда примешь в соображение, что, как оказывается, путешествие мне почти ничего не будет стоить: я буду что-то вроде секретаря, переводчика или драгомана Писарева… Конечно, оно бы лучше и без исполнения этих обязанностей, но что же делать?.. Путешествие это мне кажется каким-то соблазнительным, несбыточным сном»[69]. Потом сожалел: «Что сказать тебе о моем заграничном путешествии? Лучше и не говорить о нем. Если я в жизни сделал какую-нибудь колоссальную глупость, то это именно моя поездка. Ты помнишь Писарева? Представь себе, что под личиной той bonhomie[70], под впечатлением которой я считал его за неотесанного, но доброго господина, скрываются самые мерзкие качества души; я до сих пор и не подозревал, что бывают на свете такие баснословно подлые личности; теперь тебе не трудно понять, каково мне было провести три месяца неразлучно с таким приятным сотоварищем. Прибавь к этому, что я издержал денег больше, чем следовало, что ничего полезного я из этого путешествия не вынес, – и ты согласишься, что я дурак. Впрочем, не брани меня; я поступил, как ребенок, и только. Ты знаешь, что лучшею мечтою моей жизни было путешествие за границу, случай представился, la tentation était trop grande[71], я закрыл глаза и решился»[72].

В конце мая 1868 года Чайковский отправился в продолжительное путешествие по Европе в компании Владимира Шиловского, Бегичева и Де-Лазари. Бегичев был распорядителем при пасынке, Петр Ильич – его учителем, а Де-Лазари выступал в роли приятного во всех отношениях человека, создающего нужный фон для вояжа. Петр Ильич захватил с собой партитуру «Воеводы», над которой работал в поездке. Нахлебничество его тяготило. «Ты уже верно знаешь, при каких обстоятельствах и с какой обстановкой я поехал за границу, – писал он сестре. – Обстановка эта в материальном отношении очень хороша. Я живу с людьми очень богатыми, притом хорошими и очень меня любящими… Меня немножко бесит мысль, что из всех лиц, к[ото]рые были бы рады прожить со мной свободные три месяца, я избрал не тех, которых я больше люблю, а тех, кто богаче»[73].

Проведя несколько дней в Германии, путешественники приехали в Париж, где прожили до середины августа. Задержка была вызвана не потребностью в обстоятельном знакомстве с французской столицей, а необходимостью показать Володю, страдавшего чахоткой, какому-то знаменитому парижскому врачу. В том же письме Александре Ильиничне Чайковский выражает свое недовольство длительным пребыванием в Париже: «Нас держат здесь против воли», но при этом радуется парижской дешевизне и великолепию местных театральных постановок; заодно отмечает, что шумная парижская обстановка не способствует работе над оперой. Коллизия Петра Ильича заключалась в том, что пребывая на родине, он мечтал о заграничных поездках, но стоило ему только покинуть Россию, как его сразу же начинало тянуть обратно.

У Бегичевых Чайковский познакомился с певицей Дезире Арто (в миру – Маргерит Жозефин Монтаней), ученицей знаменитой Полины Виардо…[74]

Впрочем, давайте по порядку. «Уроки мои идут очень успешно, и даже я пользуюсь необыкновенным сочувствием обучаемых мною москвитянок, которые вообще отличаются страстностью и воспламенимостью», – сообщал Петр Ильич братьям в феврале 1866 года. Московские музыкальные классы ужасали Чайковского обилием учащихся женщин, но в то же время он писал своей мачехе о надеждах «пленить этих фей». Почти двадцать шесть лет как-никак, пора бы уже и жениться.

Муфка, о которой упоминалось выше, была увлечением мимолетным, а вот с Верой Давыдовой, сестрой мужа Александры Ильиничны, у Петра Ильича могло бы выйти что-то серьезное. Могло бы, да не вышло.

Они познакомились в Гапсале летом 1867 года, когда братья Чайковские были вынуждены обходиться двумя обедами на троих. Там же, в Гапсале, Петр Ильич написал две пьесы для фортепиано – «Песню без слов» и «Развалины замка». Вместе со «Скерцо», сочиненным еще во время учебы в консерватории, эти пьесы составили фортепианный цикл «Воспоминания о Гапсале» (Op. 2), посвященный Вере Васильевне Давыдовой.

Романа как такового не было (да и быть не могло, как вы понимаете). Была иллюзия романа, в который поверили Вера и Александра Ильинична, горячо одобрявшая «выбор» брата. «Тебе, может быть, рассказывала Вера, что мы шутя говорили с ней часто о каких-то наших будущих хуторах, где мы будем тихо доживать свой век, – пишет Петр Ильич своей «милой Сашуре». – Что касается до меня, это совсем не шутка, я действительно страстно привязался к этой мысли… Я мечтаю о какой-то блаженной, преисполненной тихих радостей жизни, и эту-то жизнь не могу себе иначе представить, как около тебя. И ты не сомневайся в том, что рано или поздно тебе придется уделить частичку твоих материнских забот на состарившегося и усталого братца. Ты, может быть, подумаешь, что подобного рода душевное состояние приводит человека к желанию жениться. Нет, милая будущая сожительница!.. Мне лень заводить какие-то новые супружеские отношения, лень стать во главе семейства, лень взять на свою ответственность судьбу жены и детей. Словом, брак для меня немыслим… Одно, что меня мучит и тревожит, – это Вера. Научи и наставь меня: что мне делать и как поступать в отношении ее? Я хорошо понимаю, чем бы это все должно бы была окончиться, – но что прикажешь делать, если я чувствую, что я бы возненавидел ее, если б вопрос о завершении наших отношений браком сделался серьезным»[75].

Чувства к Чайковскому у Веры Васильевны были, и, судя по всему, весьма глубокие. Обычно крах матримониальных надежд приводит к разрыву или же к резкому охлаждению отношений, но Вера Васильевна повела себя наиблагороднейшим образом – она стала добрым другом Петра Ильича и оставалась им на протяжении всей его жизни. Спустя годы Петр Ильич посвятит ей романс «Усни, печальный друг», написанный на слова Алексея Константиновича Толстого.

Усни, печальный друг, уже с грядущей тьмой

Вечерний алый свет сливается все боле;

Блеящие стада вернулися домой,

И улеглася пыль на опустелом поле.

Да снидет ангел сна, прекрасен и крылат,

И да перенесет тебя он в жизнь иную!

Издавна был он мне в печали друг и брат,

Усни, мое дитя, к нему я не ревную!

В 1871 году Вера Давыдова вышла замуж за контр-адмирала Ивана Ивановича Бутакова, который был старше ее на двадцать лет. Несмотря на наличие двоих сыновей, этот брак нельзя было назвать счастливым: жена поступала так, как считала нужным, а муж с этим мирился, поскольку считал, что супруга принесла себя в жертву, выйдя за человека, годившегося ей в отцы[76]. В 1882 году Иван Иванович скоропостижно скончался в возрасте шестидесяти лет.

С Дезире Арто все сложилось иначе – ярче, эмоциональнее. Еще немного, еще чуть-чуть – и дело могло бы дойти до венца… Но снова не дошло, хотя отцу Петр Ильич сообщил о предстоящей помолвке. Илья Петрович откликнулся на радостное известие с привычной своей экзальтированностью: «Дезире, т. е. желанная, непременно должна быть прекрасна во всех отношениях, потому что мой сын Петр в нее влюбился, а сын мой Петр человек со вкусом, человек разумный, человек с дарованиями, и, судя по характеру, он должен избрать себе жену таких же свойств».

Знакомство с Арто произошло у Бегичевых весной 1868 года, но сразу же оно развития не получило. О том, что «Арто – великолепная особа», Петр Ильич написал брату Анатолию только в конце сентября, а в декабрьском письме к отцу сообщил, что они с Арто «воспламенились друг к другу весьма нежными чувствами» и что «возник вопрос о законном браке, которого мы оба с ней весьма желаем и который должен совершиться летом, если ничто тому не помешает». Но, «начав за здравие», Петр Ильич «кончил за упокой»: «Но в том-то и сила, что существуют некоторые препятствия. Во-первых, ее мать, которая постоянно находится при ней и имеет на свою дочь значительное влияние, противится браку, находя, что я слишком молод для дочери, и, по всей вероятности, боясь, что я заставлю ее жить в России. Во-вторых, мои друзья, и в особенности Н. Рубинштейн, употребляют самые энергические усилия, дабы я не исполнил предполагаемый план женитьбы. Они говорят, что, сделавшись мужем знаменитой певицы, я буду играть весьма жалкую роль мужа своей жены, т. е. буду ездить за ней по всем углам Европы, жить на ее счет, отвыкну и не буду иметь возможности работать, словом, что, когда любовь моя к ней немножко охладеет, останутся одни страдания самолюбия, отчаяние и погибель. Можно было бы предупредить возможность этого несчастья решением ее сойти со сцены и жить в России – но она говорит, что, несмотря на всю свою любовь ко мне, она не может решиться бросить сцену, к которой привыкла и которая доставляет ей славу и деньги»[77].

В ответном письме сразу же после восторгов Илья Петрович проявил несвойственную ему практичность – согласился с доводами друзей сына и посоветовал ему испытать чувства временем. Петр Ильич охотно последовал этому совету. Можно предположить, что пути отступления были намечены им еще во время обсуждения «вопроса о законном браке». Как говорится, и хотелось, и кололось… Нет, лучше сказать так: кололось и не очень-то хотелось. Модест и Анатолий, хорошо знавшие своего старшего брата, восприняли сообщение о его предстоящей женитьбе с недоверием, которое не считали нужным скрывать.

«История с Арто разрешилась самым забавным образом; она в Варшаве влюбилась в баритона Падиллу[78], который здесь был предметом ее насмешек, – и выходит за него замуж! Какова госпожа? Нужно знать подробности наших отношений с ней, чтобы иметь понятие о том, до какой степени эта развязка смешна»[79].

Какое стремительное развитие событий! Не прошло и месяца после того, как Арто и Чайковский собирались пожениться, а коварная Дезире уже влюбилась в другого! Так и хочется спросить: «А был ли мальчик?», то есть была ли любовь и были ли серьезные намерения? Предполагать можно все что угодно, начиная с того, что Арто играла в любовь забавы ради, и заканчивая ее способностью мгновенно вспыхивать чувствами (к Падилле). Но в данном случае мотивы не так важны, как факты, – брак не состоялся. Можно сказать и иначе: брак не состоялся бы в любом случае, вне зависимости от намерений Арто. Мы же с вами видели, что у Петра Ильича были заблаговременно приготовлены пути отступления. А может, отступления и не требовалось? Может, Петр Ильич не уговаривал себя на женитьбу, а просто «изображал видимость» в репутационных целях?

«Во всяком случае, когда первая горечь известия была пережита, Петр Ильич не сохранил в душе никакой злобы к изменнице, – пишет Модест Ильич. – Как артистка она по-прежнему стояла для него выше всего, что он когда-либо видел потом. Как человек – она навсегда осталась ему дорога».

«К изменнице»? Сторонники версии с искренними чувствами по отношению к Арто основывают свое убеждение на отрывке из письма Анатолию Ильичу: «Скоро мне предстоит свидание с Арто; она здесь будет на днях, и мне наверное придется с ней встретиться, так как вслед за ее приездом начнутся репетиции “Domino noir” с моими хорами и речитативами, и мне необходимо присутствовать на этих репетициях. Эта женщина сделала мне много вреда, и я, когда увидимся, расскажу тебе, каким образом, но тем не менее меня влечет к ней какая-то необъяснимая симпатия до такой степени, что я начинаю с лихорадочном нетерпением поджидать ее приезда. Увы! Это все-таки не любовь»[80].

Сразу возникает вопрос: неужели до ноября Петр Ильич не удосужился рассказать брату, одному из самых близких ему людей, о том, каким образом навредила ему Арто? «Не верю!» – сказал бы по этому поводу Константин Сергеевич Станиславский и был бы тысячу раз прав. Что же касается «необъяснимой симпатии», то она выглядит не более чем кокетством. Вся суть заключена в последней фразе – это все-таки не любовь.

Кашкин, правда, упоминает о том, что, когда в 1869 году Арто впервые выступала на сцене Большого театра, Чайковский при ее появлении на сцене «закрылся биноклем и не отнимал его от глаз до конца действия, но едва ли много мог видеть, потому что у него самого из-под бинокля катились слезы, которых он как будто не замечал». Но почему именно «закрылся»? Может, просто хотел лучше рассмотреть происходящее на сцене, в том числе и саму «несравненную Дезире»? И со слезами все не так однозначно – они могли быть навеяны музыкой. Известно же, что музыка часто пробирала впечатлительного Петра Ильича до слез.

Оставим отношения нашего героя с женщинами до 1877 года, до следующей главы, а пока поговорим о его творчестве.

Будучи недовольным своей первой оперой, Чайковский хотел взять реванш. Главным его требованием было, чтобы действие оперы не происходило в России – хватило с него «Воеводы». После долгих поисков Петр Ильич остановил свой выбор на хорошо знакомой ему поэме Василия Андреевича Жуковского «Ундина». Дочь морского царя Ундина может получить душу лишь в том случае, если ее полюбит человек и она выйдет за него замуж. Счастье свое Ундина находит в рыцаре Гульбранде, но счастье оказывается недолгим – Гульбранд увлекается красавицей Бертальдой. Ундина с горя бросается в Дунай, но является к Гульбранду в день его свадьбы с Бертральдой, обвивает его руками и…

…все крепче к нему прижимаясь,

Плакала, плакала тихо, плакала долго, как будто

Выплакать душу хотела; и быстро, быстро лияся,

Слезы ее проникали рыцарю в очи и с сладкой

Болью к нему заливалися в грудь, пока напоследок

В нем не пропало дыханье и он не упал из прекрасных

Рук Ундины бездушным трупом к себе на подушку.

Сюжет хорош – романтичен и идеально подходит для сцены. Вдобавок имелось готовое либретто, написанное в свое время графом Владимиром Соллогубом для оперы Алексея Львова[81], которая была поставлена в 1848 году, но успеха не имела. «Либретто это, несомненно, содержит более благодарных и интересных сцен для музыки, чем “Воевода”, не лишено движения, – писал Модест Ильич, – но зато так грубо шаблонно, так небрежно в отделке подробностей, так страдает отсутствием смысла в поступках действующих лиц, так часто соприкасается с пародией на оперные либретто, что суммою всех этих недостатков становится неизмеримо ниже сухого, неинтересного, но все же написанного приличными стихами либретто “Воеводы”. Читая либретто “Ундины”, совершенно недоумеваешь, как мог Петр Ильич серьезно смотреть на него, как мог написать музыку, которая, судя по двум обломкам этой навсегда исчезнувшей оперы, все-таки содержала в себе нечто живучее. Хотя весьма возможно, что многие нелепости пьесы были смягчены самим композитором, стихи сглажены и исправлены, но, я помню, главная суть либретто оставалась та же»[82].

Работа над новой оперой началась в январе 1869 года, в самый разгар постановки «Воеводы», а уже в апреле Петр Ильич приступил к инструментовке. Чайковский писал брату Анатолию, что «с большим жаром» принялся за «Ундину», сюжет которой пленял его «ужасно». Директор Императорских театров Степан Александрович Гедеонов обещал Петру Ильичу поставить оперу в ноябре 1869 года, если партитура будет представлена к сентябрю. Постановка планировалась в Мариинском театре. Чайковскому было важно представить свое новое творение в Петербурге, потому что в Москве, проникнутой итальянскими оперными традициями, он на успех не рассчитывал. Партитура была готова уже в июле, но в ноябре вместо постановки Чайковский получил известие о том, что опера в нынешнем сезоне идти не может.

«Опера моя отложена до будущего сезона, так как не хватает времени поставить две оперы, раньше моей стоявшие на репертуаре: “Гальку” и “Кроатку”… Известие о невозможности поставить мою оперу мне, в особенности в денежном отношении, неприятно. В нравственном – это подействует на меня очень худо, т. е. я недели три не в состоянии буду писать. По крайней мере, в эту минуту я не могу без отвращения думать о композиторстве»[83].

Но и в следующем сезоне «Ундина» тоже не была поставлена. Цезарь Кюи писал в «Санкт-Петербургских ведомостях»: «“Ундина”… забракована, представлена не будет, и мотивами неодобрения послужили, как я слышал, якобы ультрасовременное направление музыки, небрежная оркестровка, отсутствие мелодичности. Признаюсь, все это меня немало поражает».

Петр Ильич весьма тяжело переживал неудачу. В 1873 году он разыскал партитуру в Петербурге, чтобы сжечь ее, а спустя пять лет написал Надежде фон Мекк, что впоследствии он разочаровался в своей опере и очень рад, «что ей не удалось попасть на казенные подмостки». Мы можем судить об этой опере лишь по отрывкам. Среди них – ария Ундины «Водопад – мой дядя, ручеек – мой брат», переделанная в песню Леля, и марш последнего действия, переделанный в андантино симфонии № 2, С-моль.

В марте 1870 года отрывки из «Ундины» были исполнены в концерте. Герман Ларош (помните его?) оставил следующий отзыв: «Заговорив о г. Чайковском (речь шла о его романсах), занесу в свою хронику еще одно произведение его, недавно у нас исполненное отчасти, а именно его оперу “Ундину”, из которой в концерте г. Мертена были исполнены некоторые отрывки. В концерте я, к сожалению, не мог быть, но отрывки слышал на репетиции и нашел в них не только ту тщательную и элегантную оркестровку, которой всегда блистают композиции нашего даровитого соотечественника, но и местами весьма удачно переданный тон фантастического водяного царства; другие места, как мне показалось, страдали вычурностью и изысканностью, особенно большой финал произвел на меня это впечатление. Вообще же новая партитура г. Чайковского заслуживает полного внимания».

Следующей оперой Чайковского стал «Опричник», премьера которой состоялась в Мариинском театре в апреле 1874 года. Неудача с «иностранным» сюжетом побудила Петра Ильича снова обратиться к родным корням-истокам. Забегая вперед, скажем, что с «корнями» у композитора Чайковского традиционно складывалось не самым лучшим образом. Все его оперные шедевры (или шедевральные оперы) – «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Орлеанская дева» и «Иоланта» – от «корней» весьма далеки. «Евгений Онегин» с «Пиковой дамой» написаны основоположником современной русской литературы и первым (не побоимся этого слова) классиком отечественной литературы, но если поставить вместо Евгения Цзя Баоюя или принца Гэндзи, то это, по большому счету, ничего не изменит. А вот главного героя «Опричника» Андрея Морозова заменить иностранцем невозможно, точно так же, как невозможно переделать эту драму в подобие «Квентина Дорварда» или в «Роман о Жане Парижанине».

Работа над «Опричником» началась в феврале 1870 года. К тому времени консерватория надоела Петру Ильичу «до тошноты», он все более и более убеждался, что к преподаванию теории сочинения он не способен. С чего бы вдруг? Да все сразу: и финансы продолжали «петь романсы», и две оперы оказались неудачными, и преподавание не радовало, потому что ученики, мягко говоря, оставляли желать лучшего, а времени консерватория отнимала много. Драгоценного времени, которое можно было бы потратить на творчество. Помимо морального удовольствия, творчество могло помочь решить финансовые проблемы.

У читателей, сведущих в академических реалиях позапрошлого века, может возникнуть вопрос – почему Петр Ильич, будучи профессором Московской консерватории, вечно нуждался в деньгах? Почитаешь про других профессоров, так они на свои доходы жили на широкую ногу… Ну, если и не на широкую, то вполне обеспеченно – снимали большие квартиры, содержали семьи, ездили за границу и на воды, помогали нуждающимся… Чайковский много проигрывал в карты или рулетку? Или ему не повезло с работодателем (Рубинштейном), который оказался скрягой, платившим своим сотрудникам грошовые зарплаты?

Дело в том, что профессор профессору рознь, точнее – вуз вузу. Императорский Московский университет (обратите особое внимание на слово «императорский») был казенным учреждением и содержался за казенный счет. Университетские преподаватели были чиновниками, состоявшими на государственной службе, и имели гражданские чины по Табели о рангах. Ординарный, то есть штатный, профессор в то время (последняя четверть XIX века) получал в год в среднем три тысячи рублей. Три тысячи против четырехсот пятидесяти[84], которые получал Петр Ильич. Впечатляющая разница? Но это еще не все. Помимо основного оклада профессора дополнительно получали так называемую гонорарную надбавку за чтение лекций, которую платили из денег, вносимых за обучение студентами (то есть не из казны, а из средств учебного заведения). Размер гонорарной надбавки широко варьировался в зависимости от количества студентов и значимости конкретного курса. Как минимум – 300 рублей в год, но в отдельных случаях могло выходить и в тридцать раз больше. Но и это не все. Через пять лет службы оклад увеличивался на 20 %, а еще через пять лет – снова на 20 %. Таким образом, профессор, прослуживший десять лет, получал на 40 % больше «штатного» оклада по своей должности. Хорошо доплачивали за совместительство, а за научные труды, кроме гонораров, могли выдаваться премии. Консерватория же содержалась на довольно скромные средства Русского музыкального общества, со всеми вытекающими из этого последствиями. Разница в статусах тоже имела место – должности ординарного профессора соответствовал чин статского советника, бывший в Табеле о рангах чином пятого класса (счет велся от высшего чина). Чтобы было понятнее – статский советник занимал промежуточное положение между полковником и генерал-майором.

Проживание у Рубинштейна тоже тяготило, хотелось своего угла, в котором можно устроить все по собственным предпочтениям. В сентябре 1871 года Чайковский съехал от Рубинштейна в отдельную трехкомнатную квартирку (две комнаты и кухня) на углу Гранатного переулка и Спиридоновки. Пришлось нанять себе слугу, который, по воспоминаниям все того же Кашкина, умел готовить только гречневую кашу и щи. Однако все эти неудобства не особенно тяготили Петра Ильича, радовавшегося тому, что наконец-то (на тридцать втором году жизни!) он начал жить самостоятельно. «На небольшие деньги его нельзя было обставить квартиру роскошно. Единственными ее украшениями были портрет А. Г. Рубинштейна работы г-жи Бонне, подаренный еще в 1865 году, и гравюра, изображающая Людовика XVII у сапожника Симона, также подаренная ему еще летом 1868 года в Париже В. П. Бегичевым… Большая оттоманка да несколько дешевеньких стульев были, кажется, единственными его приобретениями на новоселье»[85].

Переезжать из квартиры в квартиру Петр Ильич станет часто. В августе 1874 года у него состоится уже пятый по счету переезд. Каждая новая квартира будет немного лучше и немного дороже предыдущей.

Доходы профессора консерватории Чайковского складывались из жалования, денег, полученных за выступления, периодических (и весьма скромных) «субсидий» от отца и сестры Александры, а также из сумм, которые он получал от своего ученика и друга Владимира Шиловского. К слову сказать, Шиловскому Петр Ильич доверил сочинение оркестрового вступления ко второму действию «Опричника» и посвятил Третью симфонию ре мажор, а также две пьесы для фортепиано – «Ноктюрн» и «Юмореску».

В 1871 году у Чайковского появился еще один источник доходов – он заменил уехавшего в Петербург Лароша, который писал обзоры на музыкальные темы газетах «Современная летопись» и «Русские ведомости». В роли музыкального критика Петр Ильич выступал до 1875 года. Обзоры хорошо оплачивались, а кроме того, давали возможность влиять на публику, прививая ей вкус к хорошей музыке. Попутно расширялся кругозор самого критика, а его популярность способствовала росту популярности Чайковского-композитора. Но в этой бочке меда оказалась большая ложка дегтя: далеко не всем нравилась объективность Петра Ильича, который называл плохое плохим, а хорошее – хорошим. Помимо обид личного характера объективного критика регулярно обвиняли в недостатке патриотизма (это Чайковского-то, который был всем патриотам патриот!). Что непатриотичного может написать музыкальный обозреватель? Да хотя бы раскритиковать никудышное выступление русского народного хора, солисты которого пели не по нотам, а по слуху, отчего страдало качество исполнения. По нотам, конечно же, получается лучше, складнее, но на подобную критику обычно отвечали в стиле: «Деды наши и прадеды нот не знали – и ничего, а если кому-то русская песня не нравится, то слушайте в операх итальянцев!» За пять лет необоснованные нападки сильно утомили Петра Ильича. В декабре 1875 года он опубликовал свой последний обзор и более к этой неблагодарной стезе не возвращался.

Настало время подведения промежуточных итогов, ведь наш герой уже пять лет как окончил консерваторию и переехал из Петербурга в Москву. Итоги, надо сказать, весьма впечатляющие: с 1866 по 1871 год Чайковский написал около тридцати произведений, в том числе две оперы и одну симфонию. Первая симфония («Зимние грезы»), а также увертюра «Ромео и Джульетта», созданная осенью 1869 года, и Первый квартет, написанный по совету Николая Рубинштейна в феврале-марте 1871 года, стали наиболее яркими достижениями «первой творческой пятилетки» композитора Чайковского.

«Опричник» мог стать третьей оперой этого периода, но работа над ним растянулась на два года (и при этом опера, скажем честно, не представляла собой ничего выдающегося). Либретто тоже написал Чайковский, стараясь убрать из драмы Лажечникова все лишнее. Если сначала сюжет и дух произведения нравились Петру Ильичу, то по мере продвижения работы над оперой он начал испытывать чувство «несозвучия» – совсем не того он хотел.

«Когда я был в Петербурге, то играл финал на вечере у Римского-Корсакова, и вся компания чуть-чуть не разорвала меня на части от восторга, а M[ada]me Корсакова слезно просила аранжировать в четыре руки. Ну и пусть ее аранжирует. За эту симфонию мне из Музык[ального] Общ[ества] выдали мою долговую расписку в 300 р[ублей]… и к этому дню мне готовят овацию с подарком. Конечно, по моему ангельскому бескорыстию я хочу не принимать подарка, на едва ли меня допустят да этого. Ах! Как тяжело подчиняться тираническим требованиям толпы! Она не понимает, что мы, художники, живем в таких высоких эмпиреях, что их деньги для нас – презренный металл[86]!

Вообще близится время, когда и Коля, и Толя, и Ипполит, и Модя уже не будут Чайковскими, а только братьями Чайковского. Не скрою, что это-то и есть вожделенная цель моих стараний. Своим величием стирать во прах все окружающее, – не есть ли это высочайшее наслаждение?»[87]

Речь идет о рождественском музыкальном вечере, состоявшемся 26 декабря 1872 года (7 января 1873 года) на квартире Николая Андреевича Римского-Корсакова в Петербурге. Чайковский исполнил там финал своей новой симфонии, известной как Вторая симфония. Работу над ней Петр Ильич закончил в октябре 1872 года, у Римского-Корсакова представил на суд публике отрывок, а 26 января (7 февраля) 1873 года это произведение впервые было исполнено целиком в Седьмом Симфоническом собрании[88] Московского отделения Русского музыкального общества. Дирижировал Николай Рубинштейн. Успех был триумфальным. Приехавший из Петербурга в Москву Ларош (не самому же Чайковскому писать о своей симфонии) написал в «Московских ведомостях», что он «давно не встречал произведения с таким могущественным тематическим развитием мыслей, с такими мотивированными и художественно обдуманными контрастами». Сам Петр Ильич был настроен гораздо сдержаннее. «По правде сказать, я не особенно доволен первыми тремя частями, но самый “Журавель”[89] вышел ничего себе, довольно удачен», – писал он на следующий день после концерта музыкальному критику Владимиру Стасову.

Впоследствии Чайковский вносил во Вторую симфонию правки, а в конце 1879 года кардинально переработал ее. «Как я благодарю судьбу, надоумившую моего издателя Бесселя в течение многих лет обманывать меня и не печатать партитуры, – радовался Петр Ильич. – Если б это было сделано, то уже нельзя было бы переиздать партитуры, и бедная моя симфония осталась бы в своем первобытном виде. Как много значит семь лет в жизни трудящегося и совершенствующегося человека. Неужели через семь лет я буду смотреть на свои теперешние работы теми же глазами, какими смотрю в эту минуту на произведение, написанное в 1872 году! Очень может быть, так как нет предела на пути к идеалу…»[90].

Автограф партитуры Второй симфонии в первой редакции Петр Ильич уничтожил, но в 1893 году, вскоре после его смерти, помощник инспектора консерваторской канцелярии Роман Романович Шорнинг восстановил партитуру в первой редакции с помощью сохранившихся оркестровых партий, за что ему от потомков огромное спасибо, ведь сравнение разных вариантов одного и того же произведения не только интересно, но и весьма познавательно. Отметим к месту, что Шорнинг восстановил несколько первоначальных вариантов сочинений Чайковского, например – партитуру симфонической фантазии «Фатум» (1868).

Музыка к сказке-феерии Александра Островского «Снегурочка», написанная в марте 1873 года, принесла Петру Ильичу средства, достаточные для летней заграничной поездки. Правда, съездить за границу в то лето не удалось – Чайковский решил предварительно заехать в Каменку к Давыдовым, простудился во время купания в реке и проболел несколько недель. Фантазия «Буря», впервые исполненная в декабре того же года на очередном симфоническом собрании в Москве, принесла Петру Ильичу не только очередную порцию славы, но и двести рублей премии от Музыкального общества. А в апреле 1874 года, после премьеры «Опричника», Чайковский получил триста рублей премии, к которым удачно добавились семьсот рублей от петербургского музыкального издателя Бесселя. «Жизнь входит в берега», сказал бы Сергей Есенин. Слова «близится время, когда и Коля, и Толя, и Ипполит, и Модя уже не будут Чайковскими, а только братьями Чайковского» – это не бравада, а предчувствие грядущего Успеха. Настоящего, с большой буквы.

Отзывы критиков об «Опричнике» были разноречивыми. Цезарь Кюи написал в «Санкт-Петербургских ведомостях», что все в этой опере, начиная с либретто, «хуже худшего». Либретто «можно думать, делал какой-нибудь гимназист, не имеющий понятия ни о требованиях драмы, ни оперы… Та же незрелость и неразвитость отразились и в музыке, бедной идеями и почти сплошь слабой без единого заметно выдающегося места, без единого счастливого вдохновения, – с капитальнейшими недостатками, понятными в начинающем ученике, но не в композиторе, исписавшем такое количество нотной бумаги». Слегка подсластив горькую пилюлю упоминанием о творческом таланте, заметном в симфонических произведениях Чайковского, Кюи отметил, что в «Опричнике» он «отсутствует вполне». «Пошлые кантилены Чайковского, ложная, притворная горячность, неустрашимость, с которой он погрязает в плоское и тривиальное, откровенность, с которой он обнаруживает безвкусие, возбуждают глубокое сожаление, а по временам даже отталкивают… “Опричник” не выдерживает сравнения не только с операми русской школы[91], но и с операми Серова и с “Кроаткой” Дютша… Эта вещь хуже итальянских опер»[92]. Объективный критик, каковым считал себя Кюи, должен видеть не только недостатки, но и достоинства – «немного лучше остального хоры, и то только в техническом отношении и потому, что темы их взяты из народных песен».

Совершенно противоположный по смыслу отзыв дал в петербургских «Голосе» и «Музыкальном листке» Герман Ларош: «В то время, когда оперные композиторы устроили между собою состязание, каждый старается перещеголять своих собратий в отрицании музыки, – опера Чайковского не имеет характера этого отчаянного прогресса и носит отпечаток даровитой руки. Богатство музыкальных красот в “Опричнике” так значительно, что опера эта займет важное место как между произведениями Чайковского, так и между образцами русской драматической музыки… Постоянная забота композитора о вокальной части оперы и его редкий в наше время мелодический дар имеют последствием то, что “Опричник” для… каждого певца представляет задачи гораздо более благодарные, чем любая из русских опер последнего времени. Если к этому прибавить благородство гармонического стиля, прекрасное, свободное, нередко смелое ведение голосов, чисто русское искусство находить хроматические гармонии в диатонической мелодии, богатые педали (которыми, впрочем, композитор пользуется слишком часто), умение округлять сцены и соединять их в большие целые, наконец, неистощимо богатую, благозвучную и изящную инструментовку, то в результате получится партитура, которая, обладая многими из достоинств нашей современной оперной музыки, свободна от большей части ее недостатков»[93].

Два приведенных отзыва весьма показательны. Они дают практически полное представление о том, за что хвалили и за что критиковали произведения Чайковского современники. Нет смысла обстоятельно заниматься сравнением отзывов далее, все уже понятно.

«Меня терзает “Опричник”, – писал Петр Ильич брату Модесту. – Эта опера до того плоха, что на всех репетициях (особенно от 3 и 4-го акта) я убегал, чтоб и не слышать ни одного звука, а на представлении готов был провалиться. Не странно ли, что когда я написал ее, то мне первое время казалось, что это прелесть что такое. Но какое разочарование с самой первой репетиции! Нет движения, нет стиля, нет вдохновения. Вызовы и рукоплескания на 1-м представлении ничего не означают, а означают: 1) что было много знакомых, а 2) что я уже прежде заслужил хорошо установившуюся репутацию. Я знаю, что опера не выдержит и шести представлений, и это просто убивает меня»[94].

«Опричник» выдержал четырнадцать представлений, что было довольно неплохо. Опер в те годы ставилось много, и редко какая давалась двадцать раз.

О том, как Николаю Рубинштейну не понравился Первый концерт Чайковского, уже было сказано. Настало время сказать о последствиях. Чайковский всегда болезненно переживал критику, хотя и признавал, что она помогает ему совершенствоваться, но на сей раз переживания вылились в длительную депрессию. «Всю эту зиму в большей или меньшей степени я постоянно хандрил, – писал Чайковский брату Анатолию в марте 1875 года, – и иногда – до последней степени отвращения к жизни, до призывания смерти. Теперь, с приближением весны, эти припадки меланхолии совершенно прекратились»[95].

Весной 1875 года дирекция московского Большого театра в лице Владимира Бегичева, бывшего в театре артистическим распорядителем сцены, заказала Петру Ильичу музыку для балета «Озеро лебедей». В одном из писем Римскому-Корсакову Чайковский упомянул о том, что «взялся за этот труд отчасти ради денег… отчасти потому, что… давно хотелось попробовать себя в этом роде музыки». Предложенная оплата была хорошей – восемьсот рублей, да и балет Петр Ильич любил с детства. Вершиной балетного искусства он считал «Жизель».

Либретто для первой постановки «Озера» предположительно написал балетмейстер Юлиус Венцель Рейзингер, возглавлявший в то время балетную труппу Большого театра. Именно Рейзингер осуществил премьерную постановку балета в феврале 1877 года. Ту самую, о которой Ларош сказал, что «по танцам “Лебединое озеро” едва ли не самый казенный, скучный и бедный балет, что дается в России»[96]. И вообще, ни одна из постановок Рейзингера не сохранялась в репертуаре Большого театра надолго. Максимум – сорок представлений, что для высокозатратного балета было мало (не надо сравнивать напрямую с оперой). Некоторые критики вообще отказывали Рейзингеру в праве назваться балетмейстером. Но…

Но история, как известно, не знает сослагательного наклонения. Именно Рейзингеру было предназначено стать первым постановщиком «Лебединого озера» Чайковского, самого известного из отечественных балетов. Увы, профессиональный уровень не позволил Рейзингеру понять партитуру Чайковского во всей ее великолепной красе. Произведенные им перестановки музыки были совершенно неуместны, так же как и купюры, но Рейзингер действовал по принципу «хозяин – барин» и не очень-то прислушивался к мнению Петра Ильича. А Петр Ильич, будучи человеком мягким и вдобавок сознавая свою неопытность в балетных делах, не мог настаивать на своем. В результате была нарушена вся музыкальная структура балета. Древнее правило, гласящее, что поправлять может только тот, кто умнее, нарушать не следует. Суть в том, что партитура «Лебединого озера» была новой и необычной. Если традиционно музыка в балете полностью подчинялась танцу, то в «Озере» танцу приходилось подчиняться музыке.

Отчасти в неуспехе «Лебединого озера» был виноват и сам Чайковский, который сначала собирался лично управлять оркестром на спектаклях, но незадолго до премьеры отказался от этого намерения. Балет передали дирижеру Степану Яковлевичу Рябову, которому недоставало мастерства для того, чтобы раскрыть всю глубину музыки Чайковского.

С костюмами тоже вышел казус – дирекция театра вдруг (вдруг!) обнаружила, что у нее недостаточно средств на пошив костюмов и изготовление декораций. Анекдот? Пожалуй, что и анекдот, только очень уж скверный. Перешивали и переделывали из старья, а подобная экономия всегда выходит боком.

В общем, все пошло не так, как должно было идти.

Злодей Ротбарт превращает отвергнувшую его принцессу Одетту в белого лебедя. Принц Зигфрид влюбляется в Одетту и решает освободить ее от власти чародея. Но дочь Ротбарта Одиллия, как две капли воды похожая на Одетту, очаровывает принца. Казалось, надежда на освобождение потеряна. Однако любовь разрушает чары. Ротбарт погибает в схватке с Зигфридом, Одетта превращается из лебедя в девушку, и хочется верить, что ее дальнейшая жизнь будет безоблачной.

Сюжет тривиален до невозможности, но музыка… Музыка превосходна, шедевральна, бесподобна. Можно было сколько угодно критиковать скучные и бедные танцы, но сведущим в музыке в феврале 1877 года стало ясно, что в России появился еще один великий композитор, музыкальный гений.

Кажется, впервые в жизни Петр Ильич был уверен в достоинствах своего произведения еще до его премьеры. «Вчера в зале театральной школы происходила первая репетиция некоторых нумеров из 1-го действия этого балета [“Лебединого озера”], – пишет он Модесту Ильичу в апреле 1876 года. – Если б ты знал, до чего комично было смотреть на балетмейстера, сочинявшего под звук одной скрипочки танцы с самым глубокомысленным и вдохновенным видом. Вместе с тем завидно было смотреть на танцовщиц и танцоров, строивших улыбки предполагаемой публике и наслаждавшихся легкой возможностью прыгать и вертеться, исполняя при этом священную обязанность. От музыки моей все в театре в восторге»[97].

Спустя десять лет, в феврале 1888 года, Петр Ильич дирижировал вторым актом «Лебединого озера» в Праге – то было первое исполнение его балетной музыки за рубежом. Успех был настолько велик, что после концерта он записал в дневнике: «Лебединое озеро. Минута абсолютного счастья. Но только минута».

С мнением Лароша перекликается мнение Надежды фон Мекк: «В воскресенье мы слушали “Лебединое озеро”. Что за прелесть эта музыка, но постановка балета очень плоха. Я уже видела его и раньше, но теперь было сказано в афише, что он вновь поставлен с улучшениями и украшениями, и между тем все так бедно, сумрачно. То ли дело в Вене, прелестно, роскошно: освещение сцены великолепно, костюмы блеcтящи, декорации, машины – все отлично. Здесь же, наоборот, все дурно, и в хореографическом отношении очень плох этот балет. Прелестная музыка русского танца совсем пропадает в этой смеси французского с нижегородским самого танца, который есть просто балетный solo с русскими ухватками в иных местах. Лучше всего сочинен венгерский танец, и публика потребовала повторения. Театр был совсем полон, хотя шло на бенефис балетмейстера Ганзена и были полуторные цены»[98].

Рейзингера к тому времени уже не было в Большом. В марте 1877 года, вскоре после премьеры «Лебединого озера», Председатель комиссии, управляющей Императорскими московскими театрами, направил в московскую контору письмо, в котором предлагалось не возобновлять истекающий контракт с Рейзингером. Однако управляющий Конторой Лаврентий Николаевич Обер, благоволивший Рейзенгеру, все же продлил контракт еще на год. В последний раз.

К счастью, в архивах Большого театра сохранилась сводка сборов «Лебединого озера», показанного за 1877–1879 годы двадцать семь раз (средненький показатель). Самые высокие сборы ожидаемо были на премьере, тем более что она являлась бенефисным спектаклем, билеты на который продавались по повышенным ценам. Премьера принесла в кассу театра 1918 рублей 30 копеек, второй спектакль – 877 рублей 10 копеек, а третий – 324 рубля. На четвертом представлении, данном 23 апреля (5 мая), сборы подскочили до 987 рублей благодаря тому, что роль Одетты-Одиллии перешла от Полины Карпаковой к Анне Собещанской.

Карпаковой, по мнению критиков, недоставало силы и твердости в танце, да и опыта у нее тоже было недостаточно для такой роли. Вообще-то, изначально Одетту-Одиллию должна была танцевать Собещанская, но у нее возник конфликт с Чайковским. Собещанской хотелось танцевать в третьем акте сольный номер, а не только участвовать в групповом танце невест. Она отправилась в Петербург и попросила главного балетмейстера Петербургского Большого театра Мариуса Петипа поставить специально для нее соло на музыку Алоизия Минкуса, ведущего сочинителя балетных партитур того времени. Просьба была исполнена, но Петр Ильич отказался включать в свой балет чужую музыку. Он предложил Собещанской написать танец, но та настаивала на танце, поставленном для нее в Петербурге. Исполнением Карпаковой Чайковский остался недоволен и потому сделал Собещанской компромиссное предложение, пообещав написать танец, такт в такт совпадающий с музыкой Минкуса. Его музыка настолько понравилась Собещанской, что она попросила сочинить ей еще и вариацию, что Петр Ильич охотно исполнил[99].

Затем сборы постепенно опустились до 281 рубля, затем немного выросли, а самый низкий сбор был 7 (19) ноября 1878 года – всего 209 рублей 40 копеек. В январе 1879 года «Лебединое озеро» было показано последние три раза и выведено из репертуара. Годом позже этот балет был возобновлен (и частично отредактирован) датским балетмейстером Иосифом Гансеном, приглашенным на замену Рейзенгеру, и продержался на сцене до января 1883 года; за три года было дано двенадцать представлений.

В январе 1895 года в Мариинском театре была дана премьера «Лебединого озера», поставленного Мариусом Петипа в новой драматургической и музыкальной редакции, но Петр Ильич этой постановки уже не увидел. Либретто написал Модест Чайковский.

В середине декабря 1876 года состоялось знакомство Петра Ильича со Львом Николаевичем Толстым. В очередной свой приезд в Москву из Ясной Поляны Толстой явился в консерваторию и выразил желание познакомиться с Чайковским. Вспоминая об этом, Чайковский называет Толстого «громадным и в высшей степени симпатичным талантом», но в то же время упоминает о том, что у него не было возможности «отделаться от знакомства» (узнав о цели приезда Толстого, смущенный Чайковский попытался спрятаться в одной из пустых аудиторий). «Я хочу с вами поближе сойтись, – сказал Лев Николаевич Петру Ильичу, – мне хочется с вами толковать про музыку». «И тут же, после первого рукопожатия, он [Толстой] изложил мне свои музыкальные взгляды, – рассказывал Чайковский баронессе фон Мекк. – По его мнению, Бетховен бездарен. Итак, великий писатель, гениальный сердцевед, начал с того, что с тоном полнейшей уверенности сказал обидную для музыканта глупость. Что делать в подобных случаях! Спорить! Да я и заспорил. Но разве тут спор мог быть серьезен? Ведь, собственно говоря, я должен был прочесть ему нотацию. Может быть, другой так и сделал бы, я же только подавлял в себе страдания и продолжал играть комедию, т. е. притворялся серьезным и благодушным. Потом он несколько раз был у меня, и хотя из этого знакомства я вынес убеждение, что Толстой – человек несколько парадоксальный, но прямой, добрый, по-своему даже чуткий к музыке (он при мне расплакался навзрыд, когда я сыграл ему по его просьбе Andante моего первого квартета), но все-таки знакомство его не доставило мне ничего, кроме тягости и мук, как и всякое знакомство»[100].

Не надо удивляться словам «как и всякое знакомство». Петр Ильич не был абсолютным мизантропом. Просто к общению он относился иначе, чем большинство людей. Чайковский считал, что обществом человека можно наслаждаться только в том случае, когда при нем можно быть самим собой. Необходимость притворяться, «играть комедию» сильно его тяготила.

ПОСТСКРИПТУМ. Политика оказывает влияние на все, в том числе и на искусство. Когда «Лебединое озеро» было уже почти готово к показу, возникла необходимость включить в него русский танец как дань патриотизму в условиях начавшейся войны с Турцией. Чайковский ввел танец в третий акт. В наше время «Русский танец» является одним из наиболее востребованных фрагментов «Лебединого озера», его исполняют и профессиональные балерины, и те, кто только учится мастерству.

Глава шестая. Роковой год

Петр Чайковский и Иосиф Котек. 1877.

Петр Чайковский с женой Антониной Милюковой.

Храм Усекновения Главы Иоанна Предтечи в Казенной слободе.

В 1877 году в жизни Петра Ильича появились свои Одетта и Одиллия.

Сначала – о хорошем. Но – от самых истоков.

В 1836 году австрийский инженер Франц фон Герстнер получил концессию на сооружение первой в России железной дороги между Петербургом и Царским Селом. Трасса протяженностью в 26,6 километра обошлась Обществу Царскосельской железной дороги в пять миллионов рублей. Когда тридцать лет спустя в России начался железнодорожный бум, царское правительство пошло по проторенному пути выдачи концессий – с 1866 по 1880 год их было выдано более полусотни (на строительство 23 000 километров дорог). Концессионеры в сжатые сроки наживали баснословные состояния (разъяснения здесь, наверное, не нужны – всем и так должно быть ясно). Впоследствии правительство опомнилось и принялось активно выкупать дороги у концессионеров, а строительство новых дорог велось казенными структурами.

«Кто успел – тому и счастье», гласит народная мудрость. Одним из успевших к дележу жирного концессионного пирога был скромный чиновник Главного управления путей сообщения Карл Федорович фон Мекк, живший на полторы тысячи казенного жалования (годового) с женой, пятью детьми, матерью и двумя незамужними сестрами. По настоянию жены, Надежды Филаретовны, Карл Федорович оставил службу и занялся предпринимательством. Дальше все пошло по известной схеме – создаваемые общества банкротились, а их учредители богатели. На момент смерти Карла Федоровича в феврале 1876 года фон Мекки принадлежали к числу наиболее богатых неаристократических семейств Российской империи.

Надежда Филаретовна фон Мекк, в течение четырнадцати лет бывшая другом и спонсором Петра Ильича, хорошо знала, что такое бедность. Выросла она в небогатой помещичьей семье[101], в семнадцатилетнем возрасте вышла замуж за бедного штабс-капитана[102], который начал богатеть только на двенадцатом году супружеской жизни… Люди, смолоду хлебнувшие лиха полной ложкой, или ожесточаются до предела, или становятся сострадательными гуманистами. К счастью, Надежда Филаретовна пошла по второму пути. И еще одно счастливое обстоятельство – она безумно любила музыку и хорошо разбиралась в ней. Впрочем, эта одаренная женщина хорошо разбиралась во всех сферах, с которыми ей приходилось иметь дело.

Одной из первых Надежда Филаретовна «угадала» в Чайковском гения и решила ему помочь. Стесненные обстоятельства Петра Ильича были хорошо известны, но также был известен и его характер, поэтому первые попытки спонсорства выражались в заказе музыкальных произведений. Заказы передавались через скрипача Иосифа Котека, близкого друга Петра Ильича.

В 1871–1876 годах Котек учился в Московской консерватории по классу скрипки и по классу свободной композиции (теория музыки), который вел Чайковский. Они быстро сблизились, дружба их продолжалась до 1882 года, когда Котек уехал в Берлин (умер он в Давосе в 1885 году от туберкулеза). Чайковский высоко ценил музыкальные способности Котека, ценил настолько, что пользовался его помощью во время работы над Концертом для скрипки с оркестром ре мажор (Соч. 35) и доверил ему первое публичное исполнение этого произведения. Вальс-скерцо, написанный в 1877 году, Чайковский посвятил Котеку.

Близких друзей у Петра Ильича было много, но отношения с Котеком были особенно доверительными (вплоть до того, что Котек стал свидетелем на свадьбе Чайковского) и Петр Ильич сильно ими дорожил. К тому же, по другой версии (в первой, как вы помните, фигурировал Николай Рубинштейн), именно Котек, бывший домашним скрипачом Надежды фон Мекк, обратил ее внимание на Чайковского. И именно Котек был рядом с Петром Ильичом в злосчастном 1877 году, который начинался вроде бы как неплохо…

Заказы от Надежды Филаретовны начали поступать еще в конце 1876 года. Надо сказать, что Чайковский был не единственным музыкантом, которому покровительствовала эта достойная женщина. Например, она помогала Николаю Рубинштейну как директору Московской консерватории (несмотря на то, что как человек он ей не нравился), Генриху Венявскому (тому самому, чей сюртук достался Петру Ильичу по приезде в Москву) или Клоду Дебюсси, бывшему ее домашним пианистом[103] и учителем музыки.

Давайте сразу же уточним одно важное обстоятельство. Некоторые биографы Чайковского склонны упрекать Петра Ильича в том, что его отношения с Надеждой фон Мекк носили сугубо корыстный характер. Это мнение опровергается как письмами, которые они писали друг другу на протяжении многих лет, так и той щепетильностью, которую Петр Ильич проявил в самом начале их дружбы.

«Несмотря на самые решительные отнекивания одного моего друга [Котека], хорошо и Вам известного, я имею основание предположить, что его милому коварству я обязан тем письмом, которое получил от Вас сегодня утром. Уже при прежних Ваших музыкальных заказах мне приходило в голову, что Вы руководились при этом двумя побуждениями: с одной стороны, Вам действительно хотелось иметь в той или другой форме то или другое мое сочинение; с другой стороны, прослышав о моих вечных финансовых затруднениях, Вы приходили ко мне на помощь. Так заставляет меня думать слишком щедрая плата, которой Вы вознаграждали мой ничтожный труд. На этот раз я почему-то убежден, что Вы исключительно или почти исключительно руководились вторым побуждением… Мне очень бы не хотелось, чтобы в наших отношениях с Вами была та фальшь, та ложь, которая неминуемо проявилась бы, если бы, не внявши внутреннему голосу, не проникнувшись тем настроением, которого Вы требуете, я бы поспешил смастерить что-нибудь, послать это “что-нибудь” Вам и получить с Вас неподобающее вознаграждение. Не промелькнула ли бы и у Вас невольно мысль, что я слишком податлив на всякого рода музыкальную работу, результатом которой являются сторублевые бумажки? Не пришла ли бы Вам неожиданно в голову мысль, что, будь Вы бедны, я бы отказался от исполнения Вашей просьбы? Вообще в моих отношениях с Вами есть то щекотливое обстоятельство, что каждый раз, как мы с Вами переписываемся, на сцену являются деньги… Тем не менее в презренном металле я действительно очень нуждаюсь… я попал в очень неприятное скопление денежных затруднений, из которого без посторонней помощи выйти не могу.

Эту помощь я теперь решился искать у Вас. Вы – единственный человек в мире, у которого мне не совестно просить денег. Во-первых, Вы очень добры и щедры; во-вторых, Вы богаты. Мне бы хотелось все мои долги соединить в руках одного великодушного кредитора и посредством его высвободиться из лап ростовщиков. Если бы Вы согласились дать мне заимообразно сумму, которая раз навсегда освободила бы меня от них, я бы был безгранично благодарен Вам за эту неоценимую услугу. Дело в том, что сумма моих долгов очень велика: она составляет что-то вроде трех тысяч рублей. Эту сумму я бы уплатил Вам тремя различными путями: 1) исполнением различного рода работ, как, например, аранжементов, подобных тем, которые я для Вас уже делал; 2) предоставлением Вам поспектакльной платы, которую я получаю с дирекции за мои оперы, и 3) ежемесячной присылкой части моего жалованья»[104].

Первое – Чайковский прямо пишет о том, что не намерен получать материальную помощь под видом заказов музыки.

Второе – ему не хочется, чтобы деньги играли определяющую роль в отношениях с Надеждой Филаретовной.

Третье – он готов принять материальную помощь, поскольку нуждается в деньгах, но не в качестве дара, а в качестве кредита. Да, действительно, лучше иметь одного кредитора, чем дюжину, это удобнее. Особенно такого кредитора, как Надежда Филаретовна, которая не станет озадачивать себя и своего должника начислением процентов.

Четвертое – просьба денег сопровождается изложением четкого плана погашения долга.

А теперь вопрос: если бы дело было в одних лишь деньгах, то стал бы Петр Ильич писать такое письмо? Однозначно не стал бы, а просто продолжил бы выполнять заказы. Неизвестно, сколько платила Надежда Филаретовна за одно произведение, но коль уж Чайковский называет вознаграждение «неподобающим», то можно предположить, что оно составляло не менее ста пятидесяти рублей, а то и все двести[105]. Три тысячи – это пятнадцать-двадцать «неподобающе вознагражденных» заказов, их можно заработать за пару лет.

Но вернемся к Надежде Филаретовне. Выйдя замуж в семнадцать лет, она родила за двадцать восемь лет брака восемнадцать детей, из которых к моменту начала переписки с Чайковским в живых осталось одиннадцать, а еще один сын (Миша), умер позже – в 1883 году. 26 января (7 февраля) 1876 года Надежда Филаретовна овдовела, а в конце того же года началось ее заочное знакомство с Петром Ильичом… Сухие факты не дают полного представления о человеке и не могут передать того, что расскажут близкие люди.

«Чтобы понять более поздние события, не следует забывать, что моя бабушка [Надежда Филаретовна] вышла замуж, когда ей едва исполнилось семнадцать лет, и я очень сомневаюсь в ее чувствах к человеку, которого она приняла. Она дважды отказывала ему и, конечно, не питала страстной любви, которая приходит в более зрелом возрасте. Она любила его, была ему более чем хорошей женой и родила много детей. Всего у нее было восемнадцать родов. Ее амбиции были направлены в его сторону, не в свою, и это так. Но какой-то уголок ею существа не был разбужен или к нему вообще не было прикосновения. Возможно, она и не знала, что он существует. Однако этот уголок существовал.

Она была богата, уважаема, дети выросли, некоторые из них уже вступили в брак, ее муж находился на вершине своей репутации, и вряд ли она осознавала возможность урагана, который перевернул ее жизнь… Когда ей было сорок лет, она познакомилась с человеком, который был моложе ее на несколько лет (Александр Иолшин, инженер путей сообщения). Что случилось, я знаю весьма туманно, но могу себе представить. Он был под большим впечатлением от изумительной женщины, которая привлекала его, ее также потянуло к красивому и приятному человеку. Страсть понеслась над ними как гроза, которая внезапно начинается и так же внезапно проходит… Моя бабушка прекратила это, но не без последствий. Родилась темноглазая и любимая Милочка[106]. Но и это, увы, еще не было концом. Надежда Филаретовна не открылась мужу. Почему? Кто знает?..

Четыре года мой дед не знал ничего. Может быть, из-за того, что у него было не очень здоровое сердце, и бабушка опасалась шока, если бы она ему призналась. И вот 24 января 1876 года мой дед ночным поездом выехал по делам в Петербург, как он это делал почти каждую неделю. Обычно он останавливался в доме своей дочери графини Александры Беннигсен. На следующий день вечером во время мирного послеобеденного разговора моя тетя Саша сообщила деду, что младшая дочь – не его ребенок. Ошеломленный и сильно расстроенный, он удалился в свою комнату и через несколько часов, утром 26 января, скончался от сердечного приступа.

Ну, а что произошло с любовником бабушки? Он ее не забыл. В течение всей его жизни моя бабушка оставалась для него женщиной, которую он боготворил. Он женился на ее старшей дочери Елизавете, тихой и доброй девушке, у них родилась единственная дочь…»[107]

Да, представьте, такой вот случился пассаж – любовник матери и отец ее младшей дочери, стал мужем ее старшей дочери. Спасибо Галине Николаевне за раскрытие семейной тайны, которая в свое время не получила огласки. Какое значение имеет эта тайна для нашей истории? Довольно большое – оказывается, Надежда Филаретовна не была счастлива в браке и годы супружества не погасили в ее душе ту сокровенную искру, которая может вдруг вспыхнуть пламенем большого, настоящего чувства. Вполне можно допустить, что Надежда Филаретовна была влюблена в Петра Ильича, влюблена платонически. А личного знакомства избегала, поскольку опасалась переводить возвышенные чувства в сферу земных страстей. Но это всего лишь предположение. Сама Надежда Филаретовна объясняла нежелание встреч своей робостью. «Было время, что я очень хотела познакомиться с Вами. Теперь же, чем больше я очаровываюсь Вами, тем больше я боюсь знакомства, – мне кажется, что я была бы не в состоянии заговорить с Вами, хотя, если бы где-нибудь нечаянно мы близко встретились, я не могла бы отнестись к Вам как к чужому человеку и протянула бы Вам руку, но только для того, чтобы пожать Вашу, но не сказать ни слова. Теперь я предпочитаю вдали думать об Вас, слышать Вас в Вашей музыке и в ней чувствовать с Вами заодно».[108]

Петр Ильич ответил: «Меня нисколько не удивляет, что, полюбив мою музыку, Вы не стремитесь к знакомству с автором ее. Вы страшитесь не найти во мне тех качеств, которыми наделило меня Ваше склонное к идеализации воображение. И Вы совершенно правы. Я чувствую, что при более близком ознакомлении со мной Вы бы не нашли того соответствия, той полной гармонии музыканта с человеком, о которой мечтаете»[109].

Надежда Филаретовна ласково на это попеняла: «В Вашем письме, так дорогом для меня, только одно меня смутило: этот Ваш вывод из моего страха познакомиться с Вами. Вы думаете, что я боюсь не найти в Вас соединения человека с музыкантом, о котором мечтаю. Да ведь я уже нашла его в Вас, это не есть больше вопрос для меня. В таком смысле, как Вы думаете, я могла бояться прежде, пока не убедилась, что в Вас именно есть все, что я придаю своему идеалу, что Вы олицетворяете мне его, что Вы вознаграждаете меня за разочарование, ошибки, тоску; да, если бы у меня в руках было счастье, я бы отдала его Вам. Теперь же я боюсь знакомства с Вами совсем по другой причине и другому чувству».

Не исключено, что она с самого начала знакомства знала об особенностях сексуальной ориентации Чайковского (слухи ходили) и потому выбрала такую «деликатную» форму дружбы, которая никого не могла бы поставить в неловкое положение. Впрочем, это не важно. Важно то, что уже в марте 1877 года состоялся обмен фотографическими карточками и произошел отказ от церемонного обращения «милостивая государыня – милостивый государь» – вежливой формы официального обращения, принятой в то время (подразумевалось, что собеседник, общаясь, проявляет милость). Добрые друзья обращались друг-другу просто по имени-отчеству, а также могли использовать интимно-доверительное «друг мой» с различными вариациями, или же почтительное «многоуважаемый». Взаимная «много– уважаемость» прекращается в июле 1877 года, дальше в письмах встречаются «мой дорогой, добрый и милый друг», «дорогой друг мой», «дорогая моя», «мой дорогой, хороший друг», «мой милый, дорогой, незабвенный друг», «милый, несравненный друг мой» («сплошная милота!» – сказали бы в наше время). Милочке, младшей и самой любимой дочери, Чайковский передает «нежные поцелуи». Другим детям, а также общим знакомым передаются простые поклоны, так что «нежный поцелуй» – это не привычное сюсюканье в стиле Ильи Петровича, а адресное выражение нежных чувств.

Преподавание в консерватории уже тяготит Петра Ильича настолько, что мысль о возвращении к нему отравляет радость летнего отдыха. В письме к Модесту Чайковский называет свою преподавательскую работу пренебрежительным словосочетанием «канитель тянуть». Вот если бы все ученики были бы такими, как Сережа Танеев, тогда преподавание было бы сродни творчеству… Но большинство студентов консерватории не блистало ни талантами, ни особым усердием, как, например, будущая супруга Петра Ильича, которая поступила в Московскую консерваторию в 1873 году, проучилась год и ушла, оставив у своего преподавателя, профессора Эдуарда Лангера, весьма неприятное впечатление о себе. Николай Кашкин сообщает, что, когда Чайковский поинтересовался у Лангера, что собой представляет Милюкова, тот охарактеризовал ее «одним грубо ругательным словом, не вдаваясь ни в какие объяснения». Впрочем, может, это и выдумка, сделанная для того, чтобы еще больше очернить образ женщины, ставшей личной Одиллией Петра Ильича.

В личной жизни Чайковского весной 1877 года произошли две драмы. Во-первых, Владимир Шиловский, с которым Петр Ильич был близок в течение довольно длительного времени, женился на графине Анне Алексеевне Васильевой. Жениху было двадцать пять лет, а невесте – тридцать шесть. Она уже было совсем потеряла надежду на замужество, когда подвернулся Шиловский. «Свадь6а Шиловского состоялась, – писал Петр Ильич Модесту. – Перед этим…он пьянствовал без просыпу, целые дни ревел и падал в обморок. Теперь совершенно счастлив и доволен. Проломал жену (это совершенная правда) и ездит целые дни с визитами к аристократам. Вчера я у него обедал. Его жена ужасная рожа и кажется глупа, – но очень комильфотна»[110]. Брак был взаимовыгодным. Старая дева (а именно так в то время называли незамужних дам, переваливших через тридцатилетний рубеж) получила мужа и возможность родить наследника своему отцу, у которого не было других детей. Шиловский при помощи брака «очистил» свою репутацию, переходя в разряд комильфотных особ, а заодно повысил свой статус и стал вхож в аристократическое общество (он получил графский титул как муж последней представительницы графского рода Васильевых). Для Петра Ильича женитьба Шиловского могла стать примером, побуждающим к действию. Обратите внимание на слова «совершенно счастлив и доволен» и «проломал жену». Ничего страшного для гомосексуального Шиловского в браке нет, и с исполнением супружеского долга он справляется.

В том же письме Чайковский пишет брату о том, что его чувства к Котеку («известной тебе особе») разгорелись с новой и небывалой силой и что причиной тому послужила ревность. На сей раз ветреный Котек изменил Петру Ильичу не с мужчиной, а с женщиной – оперной певицей Зинаидой Эйбоженко, выпускницей Московской консерватории. «Голос этой молодой певицы прекрасен, свеж, звучен; играет она просто и держится изящно, – писал Чайковский в одной из своих критических статей, – но я не могу понять, каким образом, окончив свое музыкальное образование в консерватории, г-жа Эйбоженко так мало обращает внимания на верность ритмическую и так невнимательно следит за оркестром»[111]. Впоследствии Петр Ильич отметил, что «г-жа Эйбоженко уже обратила большее внимание на ритмическую правильность в своем исполнении – и за этот успех нельзя не поблагодарить артистку»[112]. По свидетельству современников, Зинаида Эйбоженко «имела яркую сценическую внешность», то есть была красивой женщиной.

Давайте поставим в уме две «галочки». Во-первых, в мае 1877 года помыслы Петра Ильича были заняты Котеком. Во-вторых, примеры Котека и Шиловского подавали надежду на то, что и у него самого получится вести бисексуальный образ жизни.

Что же касается Надежды Филаретовны, то Чайковский уже делится с ней своими творческими планами, например сообщает, что хотел бы написать оперу по «Евгению Онегину».

Иногда женитьба Чайковского объясняется потребностью обрести близкого друга в лице женщины. Но ведь на момент свадьбы такой друг у него уже имелся – баронесса фон Мекк. В необычайно теплом июньском письме Надежда Филаретовна поздравляет Чайковского с наступающим днем ангела: «Если этот день Вы будете проводить в кругу Ваших друзей, то вспомните, что далеко от Вас (по расстоянию) находится человек, который любит Вас самым искренним, задушевным чувством, который мыслями и сердцем будет в этот день с Вами, а здесь будет пить Ваше здоровье с самыми горячими пожеланиями Вам всего лучшего в жизни»[113].

Куда уж ближе? Разве что только под венец… Но под венец Петр Ильич повел другую женщину.

О женитьбе он в то время думал всерьез. «Я очень изменился за это время и физически, и в особенности морально. Веселости и охоты дурачиться не оказывается вовсе. Молодости не осталось ни на грош. Жизнь страшно пуста, скучна и пошла. Сильно подумываю о женитьбе или другой прочной связи. Но единственно, что осталось в прежнем виде, – это охота писать. Если б обстоятельства сложились иначе, если б своему стремлению творить я бы не встречал на каждом шагу препятствия в виде, например, консерваторских уроков, которые с каждым днем делаются все противнее и противнее, то мог бы написать когда-нибудь что-нибудь вполне хорошее. Но, увы, к консерватории я прикован…»[114]

Очень элегантное объяснение скоропалительной женитьбе Чайковского приводит в своих мемуарах Николай Кашкин (это объяснение, кстати говоря, являлось официально-общепринятым в советский период, когда на информацию о сексуальной ориентации великого композитора было наложено табу).

Во время работы над «Евгением Онегиным» Чайковский получил письмо от знакомой девушки, которая объяснялась ему в любви. «Из этого письма я узнал, что она давно уже удостоила меня своей любовью. Письмо было написано так искренно, так тепло, что я решился на него ответить, чего прежде тщательно в подобных случаях избегал. Хотя ответ мой не подавал моей корреспондентке никакой надежды на взаимность, но переписка завязалась»[115].

С «корреспонденткой» – Антониной Ивановной Милюковой – Чайковский познакомился в мае 1872 года. Знакомство было случайным и никакого развития не имело. Но, по словам Антонины Ивановны, она влюбилась в Петра Ильича с первого взгляда и более четырех лет любила его тайно. А потом не выдержала – и призналась. Вернее – атаковала Чайковского своей любовью.

«Но где бы я ни была, я не буду в состоянии ни забыть, ни разлюбить Вас, – писала она. – То, что мне понравилось в Вас, я более не найду ни в ком, да, одним словом, я не хочу смотреть ни на одного мужчину после Вас. А между тем неделю тому назад должна была выслушать признание человека, который полюбил меня чуть ли не со школьной скамьи и остался верен в продолжение 5 лет. Мне так было тяжело его выслушивать, и я думала, что Вам, верно, так же нелегко читать мои письма, не имея ничего мне ответить приятного, и при всем желании не быть в состоянии более ничего мне показать, кроме полнейшего равнодушия»[116].

Упоминание о человеке, который «полюбил меня чуть ли не со школьной скамьи» – очень ловкий ход. Можно сказать – ход конем. С одной стороны, Милюкова дает Чайковскому понять, что она востребована и, при желании, могла бы выйти замуж за другого. С другой – отказ другому кандидату подталкивает Чайковского к каким-то активным действиям…

Ключевым в развитии событий (если следовать версии Кашкина, точнее – Кашкина-Чайковского) стало письмо Милюковой от 15 (29) мая 1877 года. «Целую неделю находилась в самом мучительном состоянии, Петр Ильич, не зная, писать Вам или нет? Я вижу, что письма мои уже начинают тяготить Вас. Но неужели же Вы прекратите со мной переписку, и не повидавшись даже ни разу? Нет, я уверена, что Вы не будете так жестоки!.. После последнего Вашего письма я еще вдвое больше полюбила Вас, и недостатки Ваши ровно ничего для меня не значат. Может быть, если бы Вы были совершенством, то я и осталась бы совершенно хладнокровной к Вам. Я умираю с тоски и горю желанием видеть Вас, сидеть и говорить с Вами, хотя и боюсь, что в первый момент не буду в состоянии выговорить ни слова. Нет такого недостатка, который бы заставил меня разлюбить Вас; это ведь не минутное увлечение, а чувство, развившееся в продолжение очень долгого времени, и уничтожить его теперь я положительно не в силах, да и не хочу… Могу Вас уверить в том, что я порядочная и честная девушка, в полном смысле этого слова, и не имею ничего, что бы я хотела от Вас скрыть. Первый поцелуй мой будет дан Вам и более никому в свете. До свидания, дорогой мой. Не старайтесь меня больше разочаровывать в себе, потому что напрасно истратите только время. Жить без Вас я не могу и потому скоро, может, покончу с собой. Так дайте же мне посмотреть на Вас и поцеловать Вас так, чтобы и на том свете помнить этот поцелуй».

Шантаж угрозой суицида удался. Представив себя в роли Онегина, холодного бессердечного фата, Петр Ильич устыдился и начал корить себя тем, что поступает с любящей его девушкой еще хуже, чем поступил с Татьяной Лариной Онегин. Он заставил себя поехать к Милюковой… А там уже дело известное – коготок увяз, всей птичке пропасть. Сострадание, помноженное на благородство, в конечном счете привело нашего героя к совершенно ненужному (медики сказали бы – «противопоказанному») ему браку. Такова версия Кашкина-Чайковского.

Пушкин, конечно, гений, и тексты его впечатляют невероятно, но, согласитесь, не до такой степени, чтобы под их влиянием заключить брак с нелюбимым человеком. Однако объяснение красивое, элегантное.

Вот как описывает первую встречу с Чайковским Милюкова: «Раз получаю короткое письмо: “Завтра я у вас буду”. И пришел. Он всегда очаровывал всех барышень, а тогда, в особенности, взгляд его был чарующий. Между прочим говорил он:

– Но ведь я почти старик? Может быть, вам будет скучно жить со мной?

– Я так люблю вас, – отвечала я, – что только сидеть рядом с вами, говорить с вами, иметь вас постоянно около себя – наполнит меня блаженством.

Мы посидели с час.

– Дайте я подумаю до завтра, – сказал он, уходя»[117].

«Расставшись с ней, я стал обдумывать всю легкомысленность моего поступка, – писал Чайковский баронессе фон Мекк. – Если я ее не люблю, если я не хочу поощрить ее чувств, то почему я был у нее и чем это все кончится? Из следующего затем письма я пришел к заключению, что если, зайдя так далеко, я внезапно отвернусь от этой девушки, то сделаю ее действительно несчастной, приведу ее к трагическому концу. Таким образом, мне представилась трудная альтернатива: или сохранить свою свободу ценою гибели этой девушки (гибель здесь не пустое слово: она в самом деле любит меня беспредельно), или жениться. Я не мог не избрать последнего. Меня поддержало в этом решении то, что мой старый восьмидесятидвухлетний отец, все близкие мои только о том и мечтают, чтобы я женился»[118].

А вот что передает нам Кашкин: «Я был как бы в бреду. Все время сосредоточенный на мысли об опере, я почти бессознательно или полусознательно относился ко всему остальному… Все эти смутные колебания не то чтобы очень тревожили или беспокоили меня, но они мешали сочинять, и я решил покончить лучше с этим вопросом, чтобы освободиться от него… Приняв такое решение [жениться], я совершенно не осознавал его важности и даже не отдавал себе отчета в его смысле и значении; мне было необходимо устранить хотя бы на ближайшее время все, мешавшее сосредоточиться на захватившей все мое существо идее оперы, и мне казалось всего естественнее и проще поступить именно так».

Короче говоря, нити судьбы сплелись не самым лучшим образом, что и привело к необдуманному шагу. Надо признать, что подкрепление сострадательных мотивов стремлением к спокойной творческой работе выглядит красиво и убедительно.

А теперь давайте отставим то, что нам подали на блюдечке с голубой каемочкой, и прочтем письмо, написанное Антониной Милюковой 21 мая (2 июня), на следующий день после визита Чайковского. Среди фраз, словно кочующих из одного ее письма в другое, содержится одна весьма важная для понимания мотивов Петра Ильича фраза: «Ну право, я сочла бы себя совершенно счастливой быть только постоянно около Вас и охранять Вас настолько, чтобы никто не мог раздражать Вас».

Если уж жизнь вынуждает к женитьбе, то лучше выбрать для этой цели женщину, обещающую быть покорным ангелом-хранителем, разве не так? И зачем утруждать себя поисками подходящей кандидатуры, если рыбка сама плывет в руки? Тем более что кандидатура неплохая – относительно молодая (двадцать девять лет) образованная дворянка, не красавица, но миловидная. Имелось и приданое – лесной участок в Клинском уезде стоимостью приблизительно в четыре тысячи рублей. Не бог весть что, но все же… С учетом обстоятельств Петра Ильича Милюкова могла представляться ему идеальной кандидаткой на роль супруги.

Пардон, но в том же самом письме, о котором шла речь, Милюкова признается: «Хоть я и написала в последних письмах много глупостей, но будьте уверены, что на деле я не такая смелая и никогда не позволю себе это сделать». О какой гибели может идти речь? Да и вообще угроза покончить с собой от неразделенной любви звучала как-то несерьезно, неубедительно.

Давайте не будем городить огородов (их и без нас нагородили много), а пойдем от фактов к выводам.

Весной 1877 года Чайковский «сильно подумывал о женитьбе», но при этом терзался муками ревности из-за связи Котека с Зинаидой Эйбоженко. Привычек своих он не переменил, ну разве что мог надеяться изменить их в браке, и то навряд ли. Главной целью женитьбы вырисовывается цель репутационная. Разорвать цепи, приковывающие его к консерватории, могла помочь популярность, делающая творчество востребованным и доходным, но человеку публичному нужно быть если не образцом добропорядочности, то хотя бы комильфотным. Слухи о содомитских пристрастиях в той или иной степени пятнали репутацию, а брак превращал эти слухи в пустопорожние сплетни. Репутация! Все дело в репутации, и только в ней!

Давайте уж скажем прямо, называя вещи своими именами: Милюкову Петр Ильич рассматривал как ширму, не более того, а брак с ней – как формальность. На венчании, прошедшем 6 (18) июля 1877 года в церкви Георгия Победоносца на Малой Никитской улице[119], со стороны жениха было два гостя – брат Анатолий и Иосиф Котек. Антонина Ивановна вспоминала о «самом счастливом дне в своей жизни» так: «Вернувшись 4 июля, Петр Ильич объявил мне, что на свадьбе от него будут только 2 человека: брат его Анатолий и приятель его… скрипач Котек… Анатолий пришел 5 июля с ним [Чайковским] вместе днем. У меня сидела одна сестра (не родная) Мария. Она из близких одна была на свадьбе. Мы представились друг другу и говорили так, разные пустяки. Через полчаса я провела их обоих к своим будущим посаженым отцу и матери. Настал день свадьбы… Когда я приехала в церковь, то оказался забытым розовый атлас под ноги (дурное предзнаменование). Сейчас же поехали за ним, но привезли уже к концу венчания. Мой шафер подостлал Петру Ильичу свой белый шелковый носовой платок, а я стояла так. После венчания Анатолий Ильич… уехал только вдвоем с Петром Ильичом на его холостую квартиру… [!] Через несколько времени за нами прислали карету, и мы поехали в гостиницу “Эрмитаж”… Внизу лестницы встретил меня Анатолий Ильич и повел меня под руку. Комната, в которой все было приготовлено, была большая. Убрана была букетами. Яств всевозможных было очень много, но я едва прикасалась ко всему. У меня и тогда уже было предчувствие чего-то недоброго. Я просто холодела от страха. Потом мне это сестра говорила: что это за обед был, точно похоронный – так было невесело… После обеда Петр Ильич снова поехал на свою холостую квартиру с братом [!], а меня опять отвезли к Виноградовым [родственники подруги Милюковой]. К семи часам вечера мы приехали на поезд Николаевской железной дороги, и я отправилась с мужем в Петербург…»

После венчания молодой муж уезжает на холостяцкую квартиру или куда-то еще вместе с братом и делает то же после торжественного обеда, вместо того чтобы быть рядом с женой. Такое поведение выглядит не вполне прилично, особенно с учетом того, что братьев связывали не только родственные и дружеские отношения.

Письмо, написанное Петром Ильичом Анатолию через день после венчания, расставляет все точки над i. Собственно, можно было бы с него и начать, а мемуары Кашкина и письма Чайковского к баронессе фон Мекк оставить в стороне. Но столь важные письма лучше читать после подготовки. Да, альтернативные версии игнорировать не стоит, особенно если они исходят непосредственно от главного героя.

«Я бы жестоко солгал перед тобой, если б стал тебя уверять, что я уже вполне счастлив, вполне привык к новому моему положению и т. д. После такого ужасного дня, как день 6-го июля, после этой бесконечной нравственной пытки – нельзя скоро оправиться. Но всякие невзгоды имеют и свою хорошую сторону; я невыносимо страдал, видя, как ты обо мне сокрушаешься, – но вместе с тем ты виновник того, что я с таким мужеством боролся с своими мучениями. Скажи, пожалуйста, что значат все испытания, неудачи, невзгоды перед силою моей любви к тебе и твоей ко мне! Что бы ни случилось со мной, я знаю, что в твоей любви найду всегда опору, поддержку и утешение. И теперь ты ни на секунду не выходишь из моей головы, и твой милый образ меня утешает, ободряет и поддерживает… Когда вагон тронулся, я готов был закричать от душивших меня рыданий… Не было секунды, чтоб я не думал о тебе… Утешительнее всего мне было то, что жена не понимала и не сознавала моей плохо скрываемой тоски. Она и теперь и все время имеет вид вполне счастливый и довольный. Elle n’est pas difficile[120]. Она со всем согласна и всем довольна.

Остановились в Европейской, – очень хорошо и даже роскошно… По части лишения девственности не произошло ровно ничего. Я не делал попыток, ибо знал, что пока я не войду окончательно в свою тарелку, – все равно ничего не выйдет. Но были разговоры, которые еще более уяснили наши взаимные отношения. Она решительно на все согласна и никогда не будет недовольна. Ей только нужно лелеять и холить меня. Я сохранил себе полную свободу действий… Я до того обеспечил себе свободу действий, что, как только мы с женой привыкнем друг к другу, она не будет меня стеснять ни в чем. Не нужно себя обманывать: она очень ограниченна, но это даже хорошо. Умная женщина вселяла бы во мне страх к себе. Над этой я стою так высоко, я до такой степени доминирую ее, что по крайней мере никакого страха перед ней я не испытываю…

Толя, если б ты был здесь, я бы тебя теперь задушил в своих объятиях. Делаю это мысленно. А ведь хорошо, что случаются такие дни, как 6 июля. Только в такие дни можно во всей полноте измерить такую любовь, какая соединяет меня с тобой. Будь здоров, играй на скрипке и не беспокойся обо мне. Я заранее знаю, что скоро все будет обстоять благополучно»[121].

На деле все получилось не совсем благополучно, точнее – совсем неблагополучно, но первый месяц супружеской жизни прошел более-менее гладко.

«Если б я сказал, что плаваю в океане блаженства, то соврал бы, – пишет Петр Ильич сестре. – Я слишком заматерел в холостой жизни и не могу еще без сожаления вспомнить об утрате своей свободы. Кроме того, я чувствую себя усталым от всех вынесенных треволнений и сильно соскучился обо всех вас. Иногда я не могу удержаться от злости на свою жену, когда вспомню, что она как бы отдаляет меня от самых близких сердцу [уже появилась злость!].

Тем не менее нельзя не отдать справедливости моей супруге; она делает все возможное, чтоб нравиться мне, всегда всем довольна, ни о чем не сожалеет и всячески доказывает мне, что я составляю единственный интерес ее жизни. Она во всяком случае добрая и любящая женщина. Мне очень мало нравится ее семейная среда. Я провел теперь три дни в деревне у ее матери и убедился, что все то, что мне в жене не совсем нравится, происходит оттого, что она принадлежит к очень странному семейству, где мать всегда враждовала с отцом и теперь после его смерти не стыдится всячески поносить его, где эта же мать ненавидит!!! некоторых из своих детей, где сестры друг с другом пикируются, где единственный сын в ссоре с матерью и со всеми сестрами и т. д. и т. д. Ух, какое несимпатичное семейство!»[122]

Антонине Ивановне начало семейной жизни виделось в розовом свете. «Я втихомолку, незаметно для него, всегда любовалась им, особенно за утренним чаем, – вспоминала она. – Он так и дышал свежестью, такой красивый всегда сидел, со своими добрыми глазами, что просто приводил меня в восторг. Я про себя все сидела и думала, глядя на него: “Слава Богу, что он мой, и больше ничей! Никто не смеет у меня отнять его, потому что он мой муж!”»

Муж в то время продолжал встречаться с Котеком. Но это так, к слову.

На сохранившейся фотографии, сделанной в 1877 году, Петр Ильич смотрит в объектив, а Антонина Ивановна – куда-то в сторону… «Есть над чем задуматься», – сказал бы по этому поводу Зигмунд Фрейд.

«Домашняя обстановка не оставляет желать ничего лучшего, – констатирует Чайковский в сентябре. – Жена моя сделала все возможное, чтобы угодить мне. Квартира уютна и мило устроена. Все чисто, ново и хорошо. Однако ж я с ненавистью и злобой смотрю на все это…»[123]

Николай Кашкин в своих воспоминаниях приводит рассказ Петра Ильича о неудавшейся попытке самоубийства, предпринятой им между 11 (23) сентября и 24 сентября (6 октября) 1877 года.

«Я вполне сознавал, что виновным во всем был один я, что ничто в мире мне помочь не может, а потому оставалось терпеть, пока хватит сил, и скрывать от всех мое несчастье. Не знаю, чем именно вызывалась эта последняя потребность скрытности: только ли самолюбие или боязнь огорчить родных и набросить на них тень моего, как мне казалось, преступления? В таком состоянии было вполне естественно прийти к убеждению, что освободить меня может только смерть, ставшая для меня желанной мечтой, но я не мог решиться на явное, открытое самоубийство из боязни нанести слишком жестокий удар старику отцу, а также и братьям. Я стал думать о средствах исчезнуть менее заметно и как бы от естественной причины; одно такое средство я даже пробовал. Хотя со времени приезда от сестры прошло не более недели, но я уже утратил всякую способность бороться с тяжестью моего положения, и сознание у меня, как я сам чувствовал, по временам стало мутиться. Днем я еще пытался работать дома, но вечера мне делались невыносимы. Не смея зайти куда-нибудь к знакомым или даже в театр, я каждый вечер отправлялся на прогулку и несколько часов бесцельно бродил по дальним, глухим улицам Москвы. Погода стояла мрачная, холодная, и по ночам слегка морозило; в одну из таких ночей я пошел на пустынный берег Москвы-реки, и мне пришла в голову мысль о возможности получить смертельную простуду. С этой целью, никем в темноте не видимый, я вошел в воду почти по пояс и оставался так долго, как только мог выдержать ломоту в теле от холода. Я вышел из воды с твердой уверенностью, что мне не миновать смерти от воспаления или другой какой-либо простудной болезни, а дома рассказал, что принимал участие в ночной рыбной ловле и случайно упал в воду. Здоровье мое оказалось, однако, настолько крепким, что ледяная ванна прошла для меня без всяких последствий»[124].

Имела ли попытка место на самом деле или она была выдумана? Дать точный ответ на этот вопрос невозможно. Никто из родных и знакомых Петра Ильича не упоминал о чем-то подобном, и сам Петр Ильич никому об этом не писал. Или писал, но письма не сохранились или впоследствии были уничтожены? (Известно, что после смерти Петра Ильича Модест и Анатолий Чайковские подвергли его эпистолярное наследие довольно строгой цензуре.) Во всяком случае у нас есть письменное свидетельство того, что мысли о смерти у Петра Ильича после женитьбы появлялись, но он их отвергал.

«Я впал в глубокое отчаяние, тем более ужасное, что никого не было, кто бы мог поддержать и обнадежить меня. Я стал страстно, жадно желать смерти. Смерть казалась мне единственным исходом, – но о насильственной смерти нечего и думать. Нужно Вам сказать, что я глубоко привязан к некоторым из моих родных, т. е. к сестре, к двум младшим братьям и к отцу. Я знаю, что, решившись на самоубийство и приведши эту мысль в исполнение, я должен поразить смертельным ударом этих родных. Есть много и других людей, есть несколько дорогих друзей, любовь и дружба которых неразрывно привязывает меня к жизни. Кроме того, я имею слабость (если это можно назвать слабостью) любить жизнь, любить свое дело, любить свои будущие успехи. Наконец, я еще не сказал всего того, что могу и хочу сказать, прежде чем наступит пора переселиться в вечность. Итак, смерть сама еще не берет меня, сам идти за нею я не хочу и не могу, – что ж остается?»[125]

Оставалось одно – бежать.

26 июля (7 августа) Чайковский выезжает со слугой (и еще одним близким своим другом) Алексеем Софроновым[126] в Ессентуки для того, чтобы «уединиться, успокоиться и одуматься, лечиться и, наконец, работать». Деньги на поездку дала Надежда Филаретовна, таким образом, долг Чайковского вырос на тысячу рублей и составил четыре тысячи (впрочем, на возврате «одолженных» денег баронесса никогда не настаивала). Антонина Ивановна осталась в Москве для обустройства семейного гнездышка. По дороге заехали в Каменку, к Давыдовым, где Петр Ильич провел весь свой «отпуск», сославшись на то, что в Ессентуках очень скучно и там у него может начаться хандра. С большой долей уверенности можно предположить, что Ессентуки были использованы в качестве благовидного предлога для отъезда из Москвы без супруги.

«Чем больше я здесь живу, тем меньше мне хочется уезжать, – писал Петр Ильич Анатолию, – и хотя без тебя и Модеста мне бывает очень грустно, но и в самой этой грусти, которую я хожу рассеять одинокими прогулками, есть что-то приятное, и вот почему. Только в разлуке, думая о любимом человеке, сознаешь всю силу своей любви к нему. Толя! Я ужасно люблю тебя.

Но ах! как я мало люблю Антонину Ивановну Чайковскую! Какое глубокое равнодушие внушает мне эта дама! Как мало меня тешит перспектива свидания с ней! Однако ж и ужаса она не возбуждает во мне. Просто лишь одну тоску».

Вернувшись в Москву 11 (23) сентября, накануне начала занятий в консерватории, Чайковский продолжил играть роль супруга и даже явился с женой на вечер, устроенный Петром Юргенсоном для московского музыкального бомонда. Мнения о Антонине Ивановне высказывались разные. Так, например, добрейший Кашкин пишет о том, что она «в общем произвела приятное впечатление как своею внешностью, так и скромной манерой держать себя» (простим ему оговорку «в общем»). А Николай Рубинштейн, привыкший выражаться прямо, сказал, что Антонина Ивановна «хорошенькая и мило себя держит, а между тем не особенно нравится: точно она не настоящая, а какой-то консерв». Нет ничего удивительного в том, что бедная женщина держалась скованно – как-никак первый выход в свет в новом качестве, да и отношения с мужем сложились странные…

24 сентября (6 октября) Чайковский бежал (да, именно бежал) из Москвы в Петербург. Предлогом для отъезда послужила телеграмма, посланная по его просьбе Анатолием. С семейной жизнью, а заодно и с преподаванием в консерватории было покончено. По словам Модеста Ильича, наш герой «покинул Москву в состоянии, близком к безумию». С вокзала он приехал в гостиницу «Дагмара» на Большой Садовой, где после сильнейшего нервного припадка впал в бессознательное состояние, длившееся около двух суток. Когда Петр Ильич пришел в себя, врачи настоятельно порекомендовали ему полную перемену жизненной обстановки. «Полный разрыв был единственным средством не только для дальнейшего благополучия обоих, но и для спасения жизни Петра Ильича», заключает Модест Ильич. Возможно, что никакого нервного кризиса на самом деле не было, так же как и упомянутых врачебных рекомендаций. Просто таким образом было удобно объяснить фраппирующее (не побоимся этого слова) поведение Чайковского.

Сама Антонина Ивановна описывала расставание с мужем следующим образом: «Сказал мне, что ему нужно уехать по делам на 3 дня. Я его провожала на почтовый поезд; его глаза блуждали, он был нервен, но я была так далека в мыслях от какой-нибудь беды, которая уже висела у меня над головой. Перед первым звонком у него сделалась спазма в горле, и он пошел один, неровным, сбивающимся шагом в вокзал, выпить воды. Затем мы вошли в вагон; он жалобно смотрел на меня, не спуская глаз… Более он ко мне не приезжал».

В письме Петра Ильича к Анатолию от 12/ 24 сентября 1877 года содержатся следующие фразы: «Я знаю, что нужно еще немножко потерпеть, и незаметно явится спокойствие, довольство и, кто знает, может быть счастье. Теперь я мечтаю о поездке в Петербург, которая непременно состоится в скором времени, но еще не могу определить когда!» Уж не намек ли это на грядущие события? Не исключено, что «бегство» было спланировано заранее, а недолгое пребывание в Москве понадобилось Чайковскому не для новой попытки привыкания к семейной жизни, а для того, чтобы привести перед отъездом дела в порядок.

Спустя двенадцать лет Петр Ильич напишет в своей краткой биографии следующее: «Мои московские друзья, все вместе и каждый по отдельности, охотно употребляли крепкие напитки, и, поскольку меня самого всегда обуревала очевидная склонность к плодам виноградной лозы, я также вскоре [стал] принимать более чем допустимое участие в попойках, коих избегал до тех пор. Моя неутомимая деятельность, в сочетании с такими вакхическими развлечениями, не могла не оказать самого бедственного влияния на мою нервную систему: в 1877 году я заболел и был вынужден на какое-то время оставить мою должность в Консерватории. Однако через год я опять возобновил преподавание, но единственно чтобы убедиться, что мое отвращение к курсам гармонии и инструментовки стало непреодолимым, и, наконец, отказаться от моего поста». Об Антонине Ивановне Чайковский предпочитал не вспоминать – вычеркнул ее из своей жизни раз и навсегда. Только вот она не была согласна с этим и время от времени докучала ему.

Надежде Филаретовне, несколько уязвленной его женитьбой (несмотря на заочный характер их дружбы, определенная ревность с ее стороны все же имела место), Чайковский объяснил произошедшее все в том же «кризисном» ключе: «Я провел две недели в Москве с своей женой. Эти две недели были рядом самых невыносимых нравственных мук. Я сразу почувствовал, что любить свою жену не могу и что привычка, на силу которой я надеялся, никогда не придет. Я впал в отчаяние. Я искал смерти, мне казалось, что она единственный исход. На меня начали находить минуты безумия, во время которых душа моя наполнялась такою лютой ненавистью к моей несчастной жене, что хотелось задушить ее. Мои занятия консерваторские и домашние стали невозможны. Ум стал заходить за разум. И между тем я не мог никого винить, кроме себя. Жена моя, какая она ни есть, не виновата в том, что я поощрил ее, что я довел положение до необходимости жениться. Во всем виновата моя бесхарактерность, моя слабость, непрактичность, ребячество! В это время я получил телеграмму от брата, что мне нужно быть в Петербурге по поводу возобновления “Вакулы”. Не помня себя от счастья хоть на один день уйти из омута лжи, фальши, притворства, в который я попался, поехал я в Петербург. При встрече с братом все то, что я скрывал в глубине души в течение двух бесконечных недель, вышло наружу. Со мной сделалось что-то ужасное, чего я не помню. Когда я стал приходить в себя, то оказалось, что брат успел съездить в Москву, переговорить с женой и с Рубинштейном и уладить так, что он повезет меня за границу, а жена уедет в Одессу, но никто этого последнего знать не будет. Во избежание скандала и сплетней брат согласился с Рубинштейном распустить слух, что я болен, еду за границу, а жена едет вслед за мной»[127].

В одном из следующих писем Петр Ильич по просьбе баронессы обстоятельно опишет свою (теперь уже практически бывшую) жену. «Глаза у нее красивого цвета, но без выражения», «держится очень жеманно», «как в голове, так и в сердце у нее абсолютная пустота», «ежечасно она повторяла мне бесчисленные рассказы о бесчисленных мужчинах, питавших к ней нежные чувства»… И в качестве вишенки на торте: «Она говорила мне, что влюблена в меня четыре года; вместе с тем она очень порядочная музыкантша. Представьте, что при этих двух условиях она не знала ни единой ноты из моих сочинений и только накануне моего бегства спросила меня, что ей купить у Юргенсона из моих фортепианных пьес. Этот факт меня поставил в совершенный тупик. Не менее того я удивлялся, узнав от нее, что она никогда не бывала в концертах и квартетных сеансах Муз[ыкального] общ[ества], между тем как она, наверное, знала, что предмет своей четырехлетней любви она могла всегда там видеть и имела возможность там бывать»[128].

Благодаря щедрости Надежды Филаретовны Петр Ильич вместе с Анатолием Ильичом провели около месяца в Кларане близ Женевы, затем через Париж уехали во Флоренцию, оттуда – в Рим… Тяжелый год они проводили в Сан-Ремо. Чайковский закончил работу над Четвертой симфонией и взялся за «Евгения Онегина», который с лета оставался незавершенным.

Антонина Ивановна стала для Чайковского чем-то вроде камня в почке – нет-нет да кольнет, бывает, что и очень больно, но дальше этого дело не пойдет. Она, было, попыталась воздействовать на Петра Ильича через Александру Давыдову, но из этого ничего не вышло. Правда, отношения между братом и сестрой немного охладели. «Поступок его с Антониной очень, очень дурен, он не юноша и мог понять, что в нем и тени задатков быть даже сносным мужем нет, – писала Александра Модесту. – Взять какую бы то ни было женщину, попытаться сделать из нее ширму своему разврату, а потом перенести на нее ненависть, долженствующую пасть на собственное поведение, это недостойно человека, так высоко развитого. Я почти убеждена, что в причине ненависти его к жене никакую роль не играют ее личные качества – он возненавидел бы всякую женщину, вставшую с ним в обязательные отношения»[129]. «Не знаю, что сделалось на этот раз с сестрой, – сетовал Петр Ильич. – Она никак не могла понять, что моя антипатия к жене, как бы она ни была незаслуженна, есть болезненное состояние, что меня нужно оставить в покое и не только не расписывать ее достоинства, но и не поминать о женщине, самое имя которой и все, что ее напоминало, приводило меня в состояние безумия»[130].

От мольб и стенаний Антонина Ивановна перешла к угрозам, но и это не помогло ей вернуть сбежавшего мужа. Да и стоило ли возвращать, если семейная жизнь сразу же пошла наперекосяк?

Развода не было – стороны никак не могли прийти к соглашению. Просто так, по желанию одной из сторон (и даже по обоюдному желанию) в дореволюционной России развестись было невозможно. Предлоги вроде «не сошлись характерами» не рассматривались, поскольку брак носил сакральный характер – союз был благословлен свыше. Поводом к разводу могла стать супружеская неверность, и Чайковский был готов выступить в роли виновной стороны, но Антонину Ивановну такой вариант не устраивал. Складывается впечатление, что она вообще не хотела развода, который лишил бы ее возможности докучать Петру Ильичу (скажем уж прямо – терроризировать его), бесконечно требовать денег и выставлять себя невинной жертвой злодейских козней нехорошего мужа и его еще более нехороших родственников. Из своего страдания Антонина Ивановна сделала неплохой бизнес (и кто бы вообще помнил о ней сейчас, если бы не этот злополучный брак?). «Любовь» к мужу, о которой она столько твердила, не помешала ей сойтись с юристом Александром Шлыковым, тем самым, который давно ее любил. Антонина Ивановна родила от Шлыкова троих детей, причем все они были отданы в воспитательный дом, что наглядно характеризует ее человеческие качества. Последние шестнадцать лет жизни (1901–1917) Антонина Ивановна провела в Доме призрения душевнобольных под попечительством принца Александра Петровича Ольденбургского[131]. В 1894 году были опубликованы ее воспоминания о Чайковском, которые не пользовались популярностью – что могла рассказать о великом композиторе женщина, проведшая рядом с ним несколько недель и нисколько его не знавшая?

«Куда убежать от этой несносной язвы, которую я в пылу совершенно непостижимого безумия привил себе сам, по собственной воле, не спросясь ни у кого, неизвестно для чего! Даже пожаловаться не на кого! Я теперь только узнал, что, не будучи злым по натуре, можно сделаться злым. Моя ненависть, мое (впрочем) заслуженное презрение к этому человеческому существу бывают иногда безграничны. Я узнал теперь, что можно ощущать в себе желание смерти своего ближнего и ощущать это страстно, неистово. Это и гадко, и глупо, но я называю… вещи их настоящими именами»[132].

Петр Ильич постарался максимально дистанцироваться от «этой несносной язвы». Все переговоры с ней вели брат Анатолий и издатель Юргенсон, не только издатель, не только приятель, но и казначей.

Жизнь Антонины Милюковой с осени 1877 года покатилась под откос, а жизнь Петра Ильича понемногу налаживалась и даже (тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить) пошла в гору. «Я хотел себя переломить, и ничего из этого не вышло, – писал он Николаю Рубинштейну незадолго до Рождества. – Я знаю теперь по опыту, что значит мне переламывать себя и идти против своей натуры, какая бы она ни была»[133]. Та же мысль, только другими словами, высказана в одном из писем к Анатолию Ильичу: «Только теперь, особенно после истории с женитьбой, я, наконец, начинаю понимать, что ничего нет бесплоднее, как хотеть быть не тем, что я есть по своей природе»[134].

Против природы не попрешь, это факт.

Глава седьмая. Жить все, таки можно

Афиша премьеры оперы «Евгений Онегин». 1877.

Здание консерватории в Москве. 1920.

Деятельность гениев всегда носит новаторский характер. Таланты совершенствуют то, что есть, а гении создают то, чего раньше не было, – в этом-то и отличие.

Петр Ильич Чайковский обладал тонкой душевной структурой. Он был человеком мнительным, ранимым, склонным к меланхолии, увлекался спиртным (что уж греха таить), но, к счастью, лучшим лекарством и наивысшей радостью для него был не алкоголь, а творческий труд, создание новых музыкальных произведений.

Четвертая симфония, над которой Чайковский работал в тяжелом 1877 году, стала этапным произведением, очередной вехой творческого пути великого композитора. О музыке трудно рассказывать словами – ее надо слушать. Но если уж словами, то надо начинать с содержания. Четвертая симфония стала продолжением бетховенской темы столкновения Человека и Судьбы. Вообще-то Чайковский не был склонен раскрывать содержание своих произведений, ведь музыку каждый волен понимать по-своему, да и не всегда можно выразить словами переживания, испытанные во время создания произведения.

«Вы спрашиваете меня, есть ли определенная программа этой симфонии? Обыкновенно, когда по поводу симфонической вещи мне предлагают этот вопрос, я отвечаю: никакой. И в самом деле, трудно отвечать на этот вопрос. Как пересказать те неопределенные ощущения, через которые переходишь, когда пишется инструментальное сочинение без определенного сюжета? Это чисто лирический процесс. Это музыкальная исповедь души, на которой многое накипело и которая по существенному свойству своему изливается посредством звуков, подобно тому как лирический поэт высказывается стихами. Разница только та, что музыка имеет несравненно более могущественные средства и более тонкий язык для выражения тысячи различных моментов душевного настроения. Обыкновенно вдруг, самым неожиданным образом, является зерно будущего произведения. Если почва благодарная, т. е., если есть расположение к работе, зерно это с непостижимою силою и быстротою пускает корни, показывается из земли, пускает стебелек, листья, сучья и, наконец, цветы. Я не могу иначе определить творческий процесс как посредством этого уподобления. Вся трудность состоит в том, чтоб явилось зерно и чтоб оно попало в благоприятные условия. Все остальное делается само собою»[135].

В переписке с баронессой Чайковский называет Четвертую симфонию «нашей». Дело в том, что она посвящена Надежде Филаретовне, но по ее собственному желанию имя ее не указано на заглавном листе. Чайковский выставил посвящение: «Моему лучшему другу», и только двое знали… Надо сказать, что баронесса не афишировала своего знакомства с Чайковским, так же как и он – своего знакомства с ней. «Я не желала бы, чтобы кто-нибудь знал о нашей дружбе и сношениях, – писала Надежда Филаретовна Петру Ильичу, – поэтому с Николаем Григорьевичем я вела об Вас разговор как о человеке, мне совсем постороннем. С полным неведением и невинным интересом я спрашивала его, надолго ли и зачем Вы поехали за границу»[136]. «Я очень радуюсь, что Вы не дали почувствовать Рубинштейну, что близко знаете меня»[137], – отвечал Петр Ильич.

К слову, о Николае Рубинштейне. Надежда Филаретовна не могла простить ему деспотического поведения в консерватории, где все было подчинено его желанию и его пристрастиям. Отношение Петра Ильича было более сложным и периодически меняло свой вектор. «Относительно Н. Рубинштейна Вы почти правы, т. е. в том смысле, что он совсем не такой герой, каким его иногда представляют, – отвечал он Надежде Филаретовне. – Это человек необыкновенно даровитый, умный, хотя и мало образованный, энергический и ловкий. Но его губит его страсть к поклонению и совершенно ребяческая слабость к всякого рода выражениям подчинения и подобострастия… Я часто сержусь на Рубинштейна, но, вспомнив, как много сделала его энергическая деятельность, я обезоружен… Потом не следует забывать, что это превосходнейший пианист (по-моему, первый в Европе) и очень хороший дирижер»[138]. Однако в январе 1878 года мнение Петра Ильича о Николае Григорьевиче изменилось в худшую сторону окончательно. «Он [Рубинштейн] пишет мне, что болезнь моя – вздор, что я блажу, что я просто предпочитаю dоlсe far niente [блаженное ничегонеделание] труду, что я отучаюсь от труда, что он очень жалеет, что принял во мне слишком много участия, ибо этим только поощрил мою лень… Но, главное, неподражаемый тон письма! Разгневанный начальник, пишущий к трепещущему подчиненному!.. Если б и в самом деле он был моим благодетелем, то своими упреками он парализует мою благодарность»[139]. Счетчик благодеяний обнулился – впредь отношения будут носить строго деловой характер.

Но вернемся к Четвертой симфонии. У Бетховена – столкновение Человека и Судьбы выливается в противоборство, а у Чайковского рок непобедим, суть его симфонии заключается в переживаниях, которые испытывает человек под ударами судьбы. Человек мучается, ищет выход, пытается найти утешение в мечтах или воспоминаниях… Близкая, хорошо знакомая тема, и Петр Ильич блестяще ее воплотил.

«Интродукция есть зерно всей симфонии, безусловно главная мысль. Это фатум, это та роковая сила, которая мешает порыву к счастью дойти до цели, которая ревниво стережет, чтобы благополучие и покой не были полны и безоблачные, которая, как дамоклов меч, висит над головой и неуклонно, постоянно отравляет душу. Она непобедима, и ее никогда не осилишь. Остается смириться и бесплодно тосковать… Не лучше ли отвернуться от действительности и погрузиться в грезы… Вторая часть симфонии выражает другой фазис тоски. Это то меланхолическое чувство, которое является вечерком, когда сидишь один, от работы устал, взял книгу, но она выпала из рук. Явились целым роем воспоминания. И грустно, что так много уж было, да прошло, и приятно вспоминать молодость. И жаль прошлого, и нет охоты начинать жить сызнова. Жизнь утомила. Приятно отдохнуть и оглядеться… Третья часть не выражает определенного ощущения. Это капризные арабески, неуловимые образы, которые проносятся в воображении, когда выпьешь немножко вина и испытываешь первый фазис опьянения. На душе не весело, но и не грустно. Ни о чем не думаешь; даешь волю воображению, и оно почему-то пустилось рисовать странные рисунки… Среди них вдруг вспомнилась картинка подкутивших мужичков и уличная песенка… Четвертая часть. Если ты в самом себе не находишь мотивов для радостей, смотри на других людей. Ступай в народ. Смотри, как он умеет веселиться, отдаваясь безраздельно радостным чувствам… не говори, что все на свете грустно. Есть простые, но сильные радости. Веселись чужим весельем. Жить все-таки можно».

Жить все-таки можно, и финал симфонии тому порукой.

Жить все-таки можно! И это самое главное. А то, что придется веселиться чужим весельем, не так уж и важно. Было бы веселье, а все остальное приложится.

Окончательно успокоившись, Петр Ильич подвел черту в отношениях с женой. «Получил твое письмо, с известием о том, что А[нтонина] И[вановна] пристает с письмами к Папаше и к тебе. Это очень, очень мне неприятно. Толя! я согласен на фортепьяно, – но с следующим условием. Напиши ей сейчас же, что она не получит ничего, если не даст подписку в том, что, получивши 1) вексель в 2500 р. (который я дам, когда хочешь); 2) фортепьяно и 3) обещание 100 р. субсидии, она признает себя вполне довольной и удовлетворенной, никогда не будет писать ни мне, ни Папаше и никому из моих родных ничего. Я это говорю совершенно серьезно. Я ей не дам ничего, если она не согласится дать этой подписки. С этим исчадием ада шутить нельзя; благородные чувства с ней излишни… Решительно отказываюсь что бы то ни было дать, если она не даст подписки. Чего мне бояться? Ее сплетней я не боюсь, да они будут идти своим чередом, во всяком случае. Хочет она развода? Тем лучше. Хочет шантажировать меня, донеся про меня тайной полиции, – ну, уж этого я совсем не боюсь. Итак, пусть даст подписку во что бы то ни стало»[140].

Добрейшая Надежда Филаретовна, не жалевшая ничего ради спокойствия Петра Ильича, ради создания благоприятной обстановки для творчества, была готова выплатить Антонине Ивановне десять тысяч отступного, но до этого дело не дошло.

Одна проблема была решена, то есть из разряда проблем переведена в разряд мелких докук. Но оставалась другая – консерватория. Николай Григорьевич, скрепя сердце и скрипя зубами, предоставил Чайковскому длительный отпуск, однако ожидал его возвращения. Сам Петр Ильич, уезжая из Первопрестольной, еще не был готов окончательно порвать с консерваторией, вернее, с постоянным, пусть и скудным, доходом, который давало ему преподавание. Баронесса фон Мекк проявила по отношению к нему определенную щедрость, но до каких пределов могла простираться ее благосклонность, было пока непонятно. Однако в феврале 1878 года Надежда Филаретовна написала, что, по ее мнению, Петр Ильич пока еще не готов вернуться к преподаванию, поскольку только начал приходить в нормальное состояние, и что сама она предпочла бы, чтобы он был «совсем свободен от Рубинштейна». В детали она пока еще не вдавалась, но намерение выразила ясно.

«Я нисколько не стыжусь получать от Вас средства к жизни, – ответил Чайковский. – Моя гордость от этого ни на волос не страдает; я никогда не буду чувствовать на душе тягости от сознания, что всем обязан Вам… В моем уме я поставил Вас так высоко над общим человеческим уровнем, что меня не могут смущать щекотливости, свойственные обычным людским отношениям. Принимая от Вас средства к покойной и счастливой жизни, я не испытываю ничего, кроме любви, самого прямого, непосредственного чувства благодарности и горячего желания по мере сил способствовать Вашему счастью… Я Вам скажу прямо и откровенно, что для меня будет неизмеримое благо, если благодаря Вам я буду обеспечен от всяких случайностей, от самодурства кого бы то ни было, словом, всех тех цепей, которые связывают человека, ищущего средств к жизни посредством обязательного труда. Будучи очень непрактичен, я всегда страдал от недостаточности средств, и эта недостаточность часто отравляла мне жизнь, парализовала мою свободу и заставляла ненавидеть мой обязательный труд»[141].

Иногда, будучи уязвленным щедростью своей благодетельницы, Петр Ильич возвращал ей часть полученных денег, о чем потом жалел. «Толя! Вчера я оказал подвиг необыкновенного гражданского мужества. Н. Ф. в своем прощальном письме (она уезжает сегодня) прислала мне… 200 фp[анков] на случай, если из-за рукописи я засижусь здесь, и 2000 фр[анков] золотом на издание сюиты!.. Но меня обуяло гражданское мужество. Я нашел, что просто неприлично брать с нее, кроме всего, что она для меня делает, еще деньги на издание, которое мне не только ничего не стоит, но еще приносит гонорарий от Юргенсона… словом, при самом ласковом письме я возвратил ей 2200 фр[анков], а теперь (о стыд и позор) жалею»[142].

В итоге Надежда Филаретовна предложила Чайковскому ежегодную «стипендию» в шесть тысяч рублей. Эта сумма позволила Петру Ильичу отдаться творчеству, не задумываясь о «презренном металле». Кроме «стипендии» были дополнительные выплаты, оплаты счетов за аренду жилья, а еще Чайковский мог подолгу жить в принадлежавшем баронессе поместье Браилов в Каменец-Подольской губернии[143] (разумеется, на всем готовом). Не следует забывать и о доходах, которые приносили сочинения… Для сравнения: полный генерал (по-нынешнему – генерал армии) получал в то время вместе с квартирными и столовыми выплатами немногим более трех тысяч рублей в год.

Из переписки видно, что чувства, которые Надежда Филаретовна испытывала к Петру Ильичу, были гораздо глубже обычных дружеских. Баронесса любила композитора и прямо писала об этом: «Впрочем, моя любовь к Вам есть также фатум, против которого моя воля бессильна»[144]. Заочная любовь – это не химера, как думают некоторые, а самая что ни на есть реальная реальность. Как можно любить того, кого не знаешь? Да запросто, ведь на самом деле любят не людей, а образы, которые создают в воображении и проецируют на них. Петр Ильич, любили ли вы когда-нибудь? Мне кажется, что нет. Вы слишком любите музыку, для того чтобы могли полюбить женщину. Я знаю один эпизод любви из вашей жизни[145], но я нахожу, что любовь так называемая платоническая (хотя Платон вовсе не так любил) есть только полулюбовь, любовь воображения, а не сердца, не то чувство, которое входит в плоть и кровь человека, без которого он жить не может»[146].

Эпистолярный роман Петра Ильича Чайковского и Надежды Филаретовны фон Мекк длился тринадцать лет и оборвался по неизвестной причине (самые важные письма до нас не дошли). Предположений по поводу прекращения переписки высказывается много, начиная с наиболее прозаического – ввиду пошатнувшихся дел баронесса уже не могла выступать в роли спонсора, и заканчивая романтическим – влюбленная баронесса устала ждать, когда наконец Петр Ильич сделает шаг к «развиртуализации».

Вот еще несколько романтических отрывков из писем Надежды Филаретовны.

«Вы желали бы сделать мне жизнь веселее, но ведь уже и теперь Вы делаете мне ее лучше, приветнее. Ваша музыка и Ваши письма доставляют мне такие минуты, что я забываю все тяжелое, все дурное, что достается на долю каждому человеку, как бы ни казался он хорошо обставленным в жизни. Вы единственный человек, который доставляет мне такое глубокое, такое высокое счастье, и я безгранично благодарна Вам за него и могу только желать, чтобы не прекратилось и не изменилось то, что доставляет мне его, потому что такая потеря была бы для меня весьма тяжела…»[147]

«Я чувствую такую страстную привязанность к Вам, Вы так милы и дороги мне, что слезы выступают у меня на глазах и сердце дрожит от восторга. Боже мой, как я благодарна Вам за такие минуты, как светлее и теплее стала для меня жизнь, как многое вознаграждает мне Ваше отношение, как многое искупает такая натура, как Ваша! Зачем Вы не можете так согревать себя, как греете чужую жизнь; кому бы и быть счастливым, как не тому, кто может доставлять столько счастья другому. Однако Вам нет счастья, – фатум, фатум! Где бы я ни была, нигде не проходит дня без того, чтобы я не думала много о Вас»[148].

«О, боже мой! Я не могу Вам передать, что я чувствую, когда слушаю Ваши сочинения. Я готова душу отдать Вам, Вы обоготворяетесь для меня; все, что может быть самого благородного, чистого, возвышенного, поднимается со дна души»[149].

Деньги упрощают жизнь, но осложняют отношения. Баронесса, будучи женщиной в высшей степени деликатной, о деньгах и прочих своих благодеяниях упоминала словно бы между прочим, давая понять, что все это – сущие пустяки, заслуживающие упоминания, но не заслуживающие внимания. Петру Ильичу было гораздо сложнее. Материальная зависимость от баронессы угнетала его, особенно если приходилось просить денег сверх установленного, а такое случалось нередко, поскольку практичностью наш герой не отличался…

Впрочем, тут надо бы сделать уточняющее отступление. Трудно ли быть практичным? На самом деле – легко. Любой умственно полноценный человек по умолчанию обладает практичностью, способностью решать бытовые вопросы и разумно распределять свои ресурсы. Если человек знает, что у него «на все про все» есть тридцать рублей в месяц и больше ему не дадут, то он станет жить на рубль в день (условно) и не будет выходить за эти рамки. Ну, может, раз-другой и выйдет поначалу, но, уяснив, что сегодняшняя роскошь ведет к завтрашним лишениям, быстро перестанет это делать. С Петром Ильичом дело обстояло иначе, точнее – его дела обстояли иначе. Ему было на кого надеяться – на займы, на помощь отца или сестры, на баронессу фон Мекк. При таком раскладе можно позволить себе быть «непрактичным», то есть тратить больше, чем следовало, ведь всегда есть надежда на «палочку-выручалочку». Так что правильнее было бы говорить не о «непрактичности» Чайковского, а о его легком отношении к деньгам. Тратил он деньги с легкостью, но по поводу их получения переживал изрядно. Когда Петр Ильич писал Надежде Филаретовне о том, что нисколько не стыдится получать от нее помощь, он, прежде всего, пытался убедить в этом самого себя. С одной стороны, посторонняя помощь так или иначе ударяет по гордости, а с другой – очень трудно все время быть благодарным. «Господи, сколько я должен быть благодарен этой чудной женщине и как я боюсь привыкнуть начать смотреть как на нечто должное мне на все, что она для меня делает. Никогда, никогда я не в состоянии буду доказать искренность моей благодарности. Я теперь уж стал затрудняться писать ей. В сущности, все мои письма к ней должны бы были быть благодарственными гимнами, а между тем нельзя же вечно изобретать новые фразы для выражения благодарности?»[150] А вот отрывок из письма Николаю Рубинштейну: «Я просто эксплуатирую ее доброту, и это было бы для меня очень мучительным сознанием, если б она не умела успокаивать и заглушать упреки моей совести»[151]. В письме к Модесту Ильичу, датированном февралем 1879 года (третий год переписки), Чайковский выразился весьма резко: «К сожалению, нужно сознаться, что отношения наши ненормальны и что от времени до времени ненормальность эта сказывается»[152].

К концу 1880 года у семейства фон Мекков возникли серьезные финансовые проблемы. Причин называли много, начиная с огромных долгов, оставленных покойным Карлом Федоровичем, и заканчивая расточительностью его старшего сына Владимира, помогавшего матери вести дела. Но, скорее всего, главная причина крылась в отсутствии у вдовы и старшего сына должных деловых качеств – они предпочитали перепоручать управление своей собственностью третьим лицам, которые, как и следовало ожидать, больше радели о собственном благополучии, нежели о хозяйском. В этой ситуации Петр Ильич повел себя с присущим ему благородством. «Я слышал в Москве, что Влад[имир] Карл[ович] потерпел большие потери и что Вы пришли к нему на помощь, вследствие чего будто бы состояние Ваше сильно пострадало. Я до сих пор боялся быть indiscret[153] и потому не решался просить Вас разъяснить это обстоятельство… Ради бога, не забывайте, друг мой, что для меня открыты широко двери обеих консерваторий и что в этом смысле я человек вполне обеспеченный. Та свобода и то роскошное в материальном отношении существование, которое я веду, составляют драгоценные блага. Но они тотчас обратятся для меня в тягость, если я буду знать, что пользуюсь ими в ущерб слишком деликатного, слишком щедрого друга! Ради бога, будьте со мной в этом отношении совсем откровенны и знайте, лучший друг мой, что для меня будет величайшим счастьем отказаться от самых драгоценных материальных благ, если благодаря этому хоть на волос улучшится Ваше положение. Вы уже и без того слишком много для меня сделали… Итак, друг мой, ради бога, не скрывайте от меня правды, и если в самом деле Вы принуждены уменьшить свои расходы, то позвольте и мне переменить образ жизни и снова пристроиться к одной из консерваторий, где меня примут с радостью»[154].

Показательная деталь: в мае 1881 года, когда у Петра Ильича возникли очередные «стесненные обстоятельства», он не стал обращаться к Надежде Филаретовне за дополнительной помощью, а через обер-прокурора Священного синода Константина Победоносцева, единственного высшего сановника империи, с которым он был знаком лично, обратился к императору Александру III[155]. Речь шла о займе (долг перед казной Петр Ильич собирался погашать из средств, получаемых за постановки его произведений), но Александр дал ему просимые три тысячи в качестве подарка. Забегая вперед, скажем, что в январе 1888 года Александр пожаловал Чайковскому ежегодную пенсию в три тысячи рублей.

«Прошу Вас не беспокоиться нисколько моим положением, – отвечала Надежда Филаретовна, – и понять, что та сумма, о которой Вы говорите, так ничтожна в моем миллионном разорении, что она не может быть чувствительна ни на одной стороне весов, и потому прошу Вас, если Вы не хотите огорчать меня, ничего и не поминать об этом. Я же, со своей стороны, обещаю Вам, дорогой мой, сказать Вам самой, если придет для меня такое положение, что и эта сумма будет иметь значение»[156]. Про старшего сына баронесса написала: «Не только не Володя довел меня до него, но, напротив, Володя один старается меня извлечь из этого положения, помочь мне выпутаться из него», а свое «бедственное состояние» объясняла шестимиллионными долгами, оставшимися после смерти мужа, и убыточностью своего браиловского имения. «Огромными трудами, огромными заботами, лишениями, беспокойствами и всевозможными муками нам удалось составить огромное состояние. Из него половину отняли добрые люди, потому что мой муж был добр и благороден, но до крайности слаб и доверчив, и так как он знал, что я бы против этого восстала, то он скрывал от меня долги, которые ему пришлось делать, и, таким образом, я только после его смерти узнала, что имеется шесть миллионов долгов. Я боролась с ними пять лет, все хотела, ничего не продавая, уплатить их, но это оказалось невозможным, и я очутилась на краю разорения, о чем Вам известно, дорогой мой… тогда я решилась продать Либаво-Роменскую дорогу и Браилов и уплатить остальные долги»[157].

К слову сказать, даже «непрактичный» Петр Ильич удивлялся тому, что «громадное и великолепное имение» вместо дохода приносит убытки, и предлагал баронессе в качестве консультанта своего зятя Льва Давыдова, который управлял семейным поместьем в Каменке (но она не воспользовалась этим предложением). Вместо Браилова было куплено более скромное имение в Плещееве близ Подольска, о котором Петр Ильич писал Надежде Филаретовне, что испытывает здесь «ощущение полного удовлетворения своих нравственных, умственных, материальных потребностей».

В марте 1878 года Надежда Филаретовна вдруг предложила Чайковскому перейти в переписке на «ты», причем сделала это в своем стиле, с многочисленными словесными реверансами. «От Вас же мне не надо ничего больше того, чем я пользуюсь теперь, кроме разве маленькой перемены формы: я хотела бы, чтобы Вы были со мною, как обыкновенно бывают с друзьями, на ты. Я думаю, что в переписке это не трудно, но если Вы найдете это недолжным, то я никакой претензии иметь не буду, потому что и так я счастлива; будьте Вы благословенны за это счастье! В эту минуту я хотела бы сказать, что я обнимаю Вас от всего сердца, но, быть может, Вы найдете это уже слишком странным… Если эта приписка покажется Вам непозволительною, то примите ее как бред больного воображения, возбужденного музыкою, и вообще не удивляйтесь во мне таким пароксизмам: у меня в самом деле больной мозг»[158].

Петр Ильич (тоже с реверансами) ответил, что ему было бы неловко употреблять в общении «фамильярное местоимение». «У меня просто не хватает решимости это сделать. Я не могу выносить никакой фальши, никакой неправды в моих отношениях к Вам, а между тем я чувствую, что условность всасывается в нас с молоком матери, и как бы мы ни ставили себя выше ее, но малейшее нарушение этой условности порождает неловкость, а неловкость в свою очередь – фальшь»[159]. Короче говоря, Чайковский не был расположен к переходу границ, установившихся в начале общения, в результате остались на «вы» и Надежда Филаретовна более никогда к этой теме не возвращалась.

В сентябре 1878 года Петр Ильич вернулся к преподаванию в Московской консерватории при условии, что у него будет только двенадцать учебных часов в неделю (субботы в то время выходными днями не считались, так что выходило по два часа занятий в день). Уже в октябре Чайковский решил окончательно расстаться с консерваторией. Решение было принято экспромтом. «Вчера вечером меня осенила следующая мысль. К чему мне тут без надобности оставаться целый месяц? Жизнь моя до того теперь бессмысленна, что и месяца трудно выдержать. Я хотел остаться по двум причинам: 1) дать Танееву время приготовиться заменить меня и 2) 3-го ноября состоится первый концерт Р[усского] М[узыкального] О[бщества], на котором Рубинштейн собирается играть для меня мой фортепианный концерт. Что касается первой причины, то оказывается, что высшие классы гармонии примет на себя не Танеев, а Губерт, которому готовиться нечего. К первому же курсу гармонии Танеев совсем готов. В концерт я все равно ни за какие блага в мире не пошел бы, следовательно, и без того не слышал бы исполнения Рубинштейна. Меня удерживали здесь еще некоторые другие соображения и преимущественно какая-то деликатность относительно Консерватории. Мне не хотелось быстрым отъездом показать, до чего мало я ценю своих здешних… друзей. Но, во-1-х, я имею причины не быть особенно деликатным, а во-2-х, все эти соображения падают перед тем, что жизнь моя теперь столь вопиющая бессмыслица, столь несносна, столь невыносима, что даже и месяца я не могу выдержать. Не скрою… что я постоянно должен был прибегать к вину, чтобы поддерживать себя… Сегодня я сказал Рубинштейну, что уезжаю в конце недели»[160].

6 (18) октября Петр Ильич провел последнее занятие и уехал из Москвы в Петербург, а оттуда через Каменку уехал во Флоренцию, куда его пригласила находившаяся там баронесса. Приглашение само по себе было соблазнительным, да к тому же сопровождалось обещанием «приготовить квартиру», то есть отдельно оплатить все расходы по проживанию.

«Надежда Филаретовна уже наняла мне квартиру, и хотя, судя по описанию, квартира в прелестном месте, с чудным видом на Флоренцию, но в двух шагах от виллы, где живет Н. Ф., и я боюсь, что это будет стеснять меня», писал Петр Ильич Анатолию из Каменки. А уже из Флоренции написал Модесту, что во Флоренции ему прекрасно, только вот близость Надежды Филаретовны делает пребывание здесь «как бы не свободным». Баронесса ежедневно писала Чайковскому письма, ему приходилось отвечать на каждое и не всегда было о чем писать. «А главное, меня все преследует мысль, что она уж не хочет ли заманить меня?», – беспокоился Чайковский. Надо признать, что повод для беспокойства у него имелся – каждое утро, проходя мимо его виллы, Надежда Филаретовна останавливалась и смотрела на окна, словно бы стараясь увидать своего дорогого друга.

Но обошлось без встреч, и вообще, вскоре настроение Петра Ильича изменилось кардинальным образом. «Н[адежда] Ф[иларетовна] перестала меня стеснять. Я даже привык к ежедневной переписке, но нужно отдать справедливость этой не только чудной, но и умнейшей женщине. Она умеет так устроить, что у меня всегда есть бездна материала для переписки. Ежедневно я получаю от нее утром огромное письмо, иногда даже на 5 листах, и вместе с этим русские газеты и “Italie”. Я ей отвечаю вечером. Ровно в 11½ утром она проходит мимо меня и пристально смотрит в мои окна, стараясь увидеть меня, но не видя по близорукости. Я же ее отлично вижу… Ни малейших намеков на желание свидеться нет, так что в этом отношении я совершенно покоен. Вообще говоря, мне здесь отлично и моему мизантропическому нраву ничто не препятствует»[161].

Еще в Москве Чайковский прочел «Орлеанскую деву» Фридриха Шиллера, переведенную Василием Андреевичем Жуковским[162]. Сюжет захватил, захотелось воплотить его в оперу. Из Флоренции Петр Ильич собирался ехать в Париж за материалами для написания либретто, а пока что начал сочинять музыку к новой опере.

17 (29) марта 1879 года в московском Малом театре состоялась премьера оперы «Евгений Онегин», поставленной студентами консерватории. Либретто Петру Ильичу помогал писать его приятель Константин Шиловский, актер-любитель и поэт. Пушкинский текст был существенно переработан под сценические потребности – из повествовательного его перевели в прямую речь и сильно сократили. Но получилось неплохо, а уж музыка была бесподобной. «Евгений Онегин» заслуженно считается образцом лирической оперы (можно сказать, непревзойденным образцом).

Вышло как обычно – кому-то «Онегин» понравился, кому-то не понравился, а упоминавшийся выше Цезарь Кюи разразился разгромной и крайне несправедливой рецензией, в которой утверждал, что эта опера «ничего не вносит в наше искусство». Более того, в «Онегине», по мнению Кюи, не было «ни одного нового слова»! И это при том, что опера была новаторской – с какой стороны не взглянуть. Впервые на отечественной оперной сцене зрители увидели своих современников (ну, практически современников). Впервые была поставлена опера по произведению Пушкина. В построении музыкально-драматургической композиции тоже было много нового. Давайте уж выразимся прямо: рецензия Кюи, предсказывавшая «Онегину» «скорое и вечное забвение», получилась настолько пристрастной, что ее можно назвать клеветнической[163].

Консерваторская постановка «Онегина» была желанием Чайковского, боявшегося постановки столь лирического, столь тонкого произведения на казенной сцене, где внутренний мир героев не был бы раскрыт. «Я никогда не отдам этой оперы в Дирекцию театров, прежде чем она не пойдет в Консерватории. Я ее писал для Консерватории потому, что мне нужна здесь не Большая сцена с ее рутиной, условностью, с ее бездарными режиссерами, бессмысленной, хотя и роскошной постановкой, с ее махальными машинами вместо капельмейстера и т. д., и т. д. Для “Онегина” мне нужно вот что: 1) певцы средней руки, но хорошо промуштрованные и твердые, 2) певцы, которые вместе с тем будут просто, но хорошо играть, 3) нужна постановка не роскошная, но соответствующая времени очень строго; костюмы должны быть непременно того времени, в которое происходит действие оперы (20-е годы), 4) хоры должны быть не стадом овец, как на императорской сцене, а людьми, принимающими участие в действии оперы, 5) капельмейстер должен быть не машиной и даже не музыкантом… а настоящим вождем оркестра… Я не отдам “Онегина” ни за какие блага ни Петербургской, ни Московской Дирекции, и если ей [опере] не суждено итти в Консерватории, то она не пойдет нигде»[164].

Но вернемся в март 1879 года, когда, кроме очень приятного события (постановка «Евгения Онегина»), произошло и крайне неприятное – в Петербурге состоялась нежданная встреча с Антониной Ивановной, которая хитростью проникла в квартиру Анатолия Ильича в то время, когда там был Петр Ильич. На мольбы жены он ответил, что их воссоединение невозможно, и написал Надежде Филаретовне, что только за границей и в деревне может быть избавлен от приставаний Антонины Ивановны. Та не сдавалась: сняла квартиру в том же доме, где жил Анатолий, и продолжала преследовать Петра Ильича. Ее вера в неотвратимость их воссоединения носила явно нездоровый характер. «Ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что в сущности я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись», – писал баронессе Петр Ильич. Однако не стоит объяснять его длительные заграничные вояжи, а также частые пребывания в Каменке и Браилове стремлением укрыться от жены. Чайковский старался находиться там, где была благоприятная для творчества обстановка, – в Петербурге или Москве работалось ему плохо.

К написанию либретто «Орлеанской девы» Петр Ильич отнесся очень ответственно: изучил не только варианты либретто к прежним постановкам истории о Жанне д’Арк, но и некоторые исторические труды. В результате получился добротный сплав лирической драмы с большой классической оперой. От монументальной «Орлеанской девы» Чайковский ожидал гораздо большего, чем от камерного «Онегина», но вышло наоборот.

Партитура «Девы» была окончена в августе 1879 года, а 13 (25) февраля 1881 года на сцене Мариинского театра состоялась премьера. Премьера прошла успешно, но дальнейшие представления не пользовались популярностью у зрителей. «Орлеанская дева» стала популярной лишь в советский период, но не столько за счет своих достоинств, сколько из-за положительного отношения коммунистических идеологов к образу Жанны, крестьянской девушки, возглавившей борьбу народа с интервентами. Сам Петр Ильич впоследствии признавал, что «Орлеанская дева» не была «лучшим и наиболее почувствованным» из его сочинений.

9 января 1880 года скончался Илья Петрович Чайковский. Петр Ильич в то время был в Риме. О смерти отца его известил Анатолий.

В конце 1881 года Петр Ильич разорвал отношения с Иосифом Котеком. Причина была веской. Еще в 1878 году Чайковский написал в Кларане концерт для скрипки с оркестром ре мажор (Соч. 35). В создании этого произведения ему помогал Котек, и он же первым его исполнил под фортепианный аккомпанемент Петра Ильича. Этот концерт, считающийся одним из шедевров русского музыкального искусства и одним из лучших сочинений Чайковского в концертном жанре, некоторые современники композитора (в частности, профессор Санкт-Петербургской консерватории Леопольд Ауэр) считали неудобным для исполнения. Ауэр сумел внушить это предубеждение Котеку, который собирался исполнить концерт в Петербурге в ноябре 1881 года. Собирался, но не исполнил… «Я от него, Котика, должен был ожидать большего самопожертвования ради меня, большей смелости и гражданского мужества, одним словом, что мне не хотелось разочароваться в нем, но пришлось… Да! грустно сказать, а Котик сплоховал и выказался с довольно мизерной стороны».

4 декабря того же года «концерт преткновения» исполнил в Вене скрипач-виртуоз Адольф Давидович Бродский, которому Чайковский в благодарность перепосвятил этот концерт, первоначально посвященный Ауэру. Большинство европейских музыкальных критиков были неспособны оценить по достоинству новаторскую музыку русского композитора, поэтому отзывы преимущественно были отрицательными. Дошло до того, что австриец Эдуард Ганслик назвал музыку Чайковского «вонючей». «Недавно… попалась мне в руки “Neue Freie Presse” со статьей Ганслика о венских концертах, – писал Петр Ильич Юргенсону. – Между прочим, он отзывается о моем концерте скрипичном и столь курьезно, что советую тебе достать… Ганслик говорит, что моя музыка вонючая – eine stinkende Musik!.. Если ты знаешь адрес Бродского, то, пожалуйста, напиши ему, что я глубоко тронут тем мужеством, которое он выказал, взявшись перед предубежденной публикой играть вещь столь трудную и, по-видимому, неблагодарную. Когда Котек, мой ближайший друг, струсил и малодушно отменил свое намерение познакомить Петербург с моим концертом (а между тем это была его прямая обязанность…), когда Ауэр, которому концерт посвящен, делает мне всякие пакости, – как не быть тронутым и благодарным милому Бродскому, терпящему теперь из-за меня ругательства венских газет. Не везет мне в критике… Ах, чтоб их черти заели!»

Последняя фраза просто замечательная. Именно так гениям нужно относиться к предвзятым критикам – чтоб их черти заели!

Впоследствии Петр Ильич откликнулся на просьбу Котека, лечившего туберкулез в Давосе, и навестил его в конце ноября 1884 года. А 4 января 1885 года Котек умер. Ему было двадцать девять лет. Чайковский написал Надежде Филаретовне, что известие о смерти Котека «поразило и сильно опечалило» его, но затем добавил: «На меня все это произвело бы подавляющее впечатление, если бы не случилось, что вследствие спешной потребности и неимения хороших корректоров я не принужден был в течение нескольких дней сам делать труднейшую корректуру моей новой сюиты». Былых чувств к Котеку после его «предательства» с концертом Чайковский испытывать не мог, а навестил его в Давосе чисто из сострадания.

Глава восьмая. Кочевник

Надежда фон Мекк.

Санкт-Петербург. Мариинский театр.

Любое явление изначально несет в себе свой конец, и любое начинание может привести к обратному результату. Причиной разрыва отношений между композитором и его покровительницей могла стать идея, которой полагалось эти отношения укрепить, – Надежда Филаретовна желала породниться с Петром Ильичом, причем желала настолько сильно, что эту идею можно было считать навязчивой. Петр Ильич не имел ничего против, и в конечном счете дело закончилось женитьбой Николая Карловича фон Мекка на Анне Львовне Давыдовой в январе 1884 года (а разрыв отношений произошел в конце 1890 года, но это так, к слову).

В принципе, стремление породниться с любимым человеком «не мытьем, так катаньем», то есть не напрямую, путем вступления с ним в брак, а косвенным способом, через кого-то из родственников, вполне естественно. Одна душа тянется к другой, и обеим хочется, чтобы нитей, которые их связывают, было как можно больше. Но…

Но все дело в отношении Надежды Филаретовны к браку и тому, как этот «династический» брак был устроен. В одном из февральских писем 1878 года баронесса с присущей ей обстоятельностью излагает свои взгляды на отношения между людьми, в том числе и на институт брака. Петр Ильич «зондировал почву», пытаясь выяснить, как долго он может рассчитывать на благосклонность баронессы. Она ответила: «До тех пор, пока существуют чувства, нас соединяющие», а то, что приводится ниже, стало увертюрой к ответу.

«Я все правила и все законы основываю на естественных свойствах человека, их прежде всего принимаю en consideration[165] и им всегда даю преимущество перед искусственными свойствами, созданными в людях обществом, воспитанием и т. п. средствами. Я не отрицаю, что кровные узы по своим естественным свойствам дают права и налагают обязанности, но как человек, который выше всего ставит свободу, я не могу не отдать преимущества другому, не менее естественному свойству человека: свободному чувству, личному выбору, индивидуальным симпатиям. Одно из применений такого свойства является в браке, за которым закон и общество признают все права и обязанности, но ведь брак, т. е. обряд, есть только форма, в сущности же должны быть чувства, а всегда ли в браке есть любовь, заботливость, сочувствие? Вы больше чем кто-нибудь знаете, что нет; а права и обязанности остаются! Из этого я вижу, что закон назначения их не всегда правилен: он предоставляет их кровным и брачным узам, первые из них я нахожу недобровольными, вторые несостоятельными, но считаются они, во всяком случае, обязательными. Есть же третий род отношений – добровольный и необязательный, т. е. необязательный в смысле срока, но дающий наибольшие права и наибольшие обязанности… я не отделяю одного от другого и не признаю нигде права без обязанности и обратно… Этот третий род отношений есть отношения всяческих чувств, и я лично только за ними и признаю права и обязанности. Я сама ни от кого не приму ничего во исполнение законной обязанности… Моя любовь дает мне право на человека, его любовь налагает на меня обязанность, и это уже безгранично… То распределение прав и обязанностей, которое определяет общественные законы, я нахожу спекулятивным и безнравственным; тогда стоит только приобресть себе побольше детей и потом жуировать насчет их обязанностей или устроить так, чтобы побыть в церкви под венцом и т. д. и потом доставлять себе за это радости, fi, comme c’est vilain[166]! Я не могу с этим согласиться, я не могу уважать тех законов, которые дают возможность к подобным спекуляциям; имеет право на другого человека только тот, кто любит и кого любят»[167]. В другом письме, написанном вскоре после этого, Надежда Филаретовна называет себя «непримиримым врагом браков», словно опасаясь, что Петр Ильич не поймет ее пространного объяснения (здесь оно приведено в сильно сокращенном виде).

Дело сводилось не к тому, чтобы свести молодых людей друг с другом, надеясь, что между ними вспыхнет искра любви. Это было бы слишком банально, с точки зрения баронессы. Стараться понравиться, стремиться произвести впечатление, влюбляться в «милые черты», не видя того, что спрятано под ними… Фу, как пошло! Нужно оценить друг в друге нравственные достоинства и за них полюбить.

«Я заклятый враг браков… – повторяет Надежда Филаретовна в августе 1879 года. – Я ни на йоту не изменила своего отношения к бракам и что именно вследствие моего взгляда на них я и забочусь по этому предмету для моих детей. Я своих убеждений не навязываю никому. Перед своими старшими детьми я хотя и выражала свой взгляд на брак, но так как детей воспитывает гораздо больше общество, чем родители, то и мои три дочери вышли замуж и сын женился. Наученная теперь этим опытом, я вижу, что один в поле не воин и что я одна против всего общества бессильна даже на то, чтобы уберечь своих детей от зла и горя, поэтому перед младшими детьми я уже не развиваю своих теорий насчет брака, и так как убеждена, что они не избегнут этого зла, то мне хочется, по крайней мере, оградить их от большего несчастья своею опытностью, отсутствием пустого рутинного увлечения, одним словом, разумным выбором. Вот почему я, милый друг, так рано начинаю заботиться об этом предмете и почему мне пришла в голову мысль и вследствие ее и желание соединить наших детей – Вашу Наташу и моего Колю?!!.. Я убеждена, что у такой достойной женщины, примерной семьянинки, как Александра Ильинишна, и дочери будут таковы же, как она. Мой Коля также сын прекрасного отца. Теперь, если бы я хотела соблюдать приличия (к которым вообще чувствую антипатию), то я сказала бы, что… конечно, я не знаю… понравится ли мой Коля Наташе… Но я именно для них и хотела бы отвратить эту пошлую принадлежность браков: понравиться, влюбиться; мне бы хотелось, чтобы они оценили друг в друге нравственные достоинства и за них полюбились бы. Я вообще больше всего на свете презираю всякую внешность, потому что она есть ложь и тьма, а я поклонница света, истины, правды, естественности, действительности, сути, потому что я реалистка, и всякое поклонение виду, внешности не только мне не свойственно, но противно, но зато никто не может так горячо, так страстно поклоняться действительным достоинствам, как я. Я не умом поклоняюсь им, а всем сердцем я люблю, обожаю все действительно прекрасное»[168].

Собственно, многие некрасивые люди рассуждают подобным образом, совершенно справедливо возвышая нравственные достоинства над внешней привлекательностью. Но сердцу-то не прикажешь… Зато можно приказать его обладателю. На роль жертвы, которой предстояло вступить в «династический» брак с одной из дочерей Александры Ильиничны, был избран, точнее – назначен, шестнадцатилетний (на момент написания письма) Николай Карлович фон Мекк, впоследствии расстрелянный большевиками по обвинению во «вредительстве». Зная (из писем) авторитарный характер баронессы, можно предположить, что Николая никто не спрашивал. Да и кроме него больше некого было женить на ком-то из Давыдовых. Сын Александр, бывший на год младше Николая, имел репутацию неприспособленного к жизни человека («он мечтатель и живет всегда в каком-то отвлеченном мире»)[169], да вдобавок еще и болезненного. Разве могла честнейшая Надежда Филаретовна предлагать «такой достойной женщине», как Александра Ильинична, не вполне подходящего кандидата в зятья? Она писала Петру Ильичу, что Александр, он же Сашок, «при всем своем милом, симпатичном характере есть слишком отвлеченная натура, слишком мечтатель для того, чтобы доставить действительное счастье», а вот Николай «при всей своей практичности обладает очень теплым, любящим сердцем». К тому же Александр, по мнению матери, мог совсем уберечься от женитьбы, а вот Николай – никак не убережется, следовательно, ему и нужно подыскать невесту.

Несколько слов о «такой достойной женщине». До поры до времени Надежда Филаретовна не знала о том, что Александра Ильинична является морфиновой наркоманкой. В то время уже знали о негативных последствиях регулярного употребления морфия[170], но продолжали широко использовать его для купирования болей различного характера. Считалось, что при «разумном» отношении к приему этого препарата ничего плохого случиться не может. «Она [Александра Ильинична] серьезно нездорова, – писал Чайковский баронессе весной 1879 года. – В Киеве с ней случился жестокий нервный припадок с обмороками, обмираниями, страшною болью в обеих ногах и т. п. Теперь она очень слаба, не спит, мучится постоянною болью ног, и только наркотизация посредством морфина успокаивает ее»[171]. В начале следующего года Петр Ильич сообщает, что врачи признали Александру Ильиничну «отравленной неумеренным употреблением морфина» и что ее страдания обусловлены «оторвавшимися» (то есть блуждающими) почками, которые давят на различные внутренние органы, вызывая боли. Тема продолжается в октябре 1880 года: «Единственное средство помочь ее [Александры Ильиничны] невыносимым страданиям – вспрыскивание морфином, к которому приходится прибегать по нескольку раз в сутки. Морфин, конечно, временно успокаивает ее, но… какое это страшное по своим последствиям средство. Она и без того уже злоупотребляет им в течение нескольких лет, и очень может быть, что совершенное расстройство всей ее нервной системы есть следствие морфина. Страшно и подумать, чем все это может кончиться». От матери пристрастие к морфину передалось дочери Татьяне и сыну Владимиру, которого родные звали Бобом. Все кончили нехорошо – Владимир умер в тридцать пять лет, Татьяна – в двадцать шесть, а Александра Ильинична не дожила восьми месяцев до своего пятидесятилетия.

Но летом 1879 года баронесса фон Мекк знала лишь о том, что в апреле Александра Ильинична принимала морфий от болей в ногах. Истинная картина пока оставалась скрытой. Когда же она откроется (Николай начал бывать у Давыдовых), Надежда Филаретовна забеспокоится. В письме от 13 (25) октября 1880 года она посоветует Александре Ильиничне отвыкнуть от морфия, а в письме от 18 (30) марта 1883 года поделится с Петром Ильичом своими опасениями по поводу его племянницы Анны Львовны, к которой испытывал симпатию Николай фон Мекк: «Этот морфин пугает меня ужасно, и я страшно боюсь, чтобы Анна также не соблазнилась им, поэтому я прошу Вас убедительно, мой милый, добрый друг, который способен понять все мои чувства и тревоги и который знает, что Анна теперь уже для меня близка и дорога, употребите все Ваше влияние на нее, чтобы никак не допустить ее до этой отравы, до этой пагубы; ведь это ужасно, ведь вся жизнь погибнет. Мне очень больно лишать надежды, но признаюсь, что я совсем не надеюсь, чтобы доктора вылечили Татьяну Львовну. Пожалуйста, мой дорогой, в Ваших письмах к Анне предохраняйте ее от этого зла, оберегите ее жизнь от гибели». Чайковский успокоит Надежду Филаретовну: «Убедительно прошу Вас раз навсегда быть совершенно покойной насчет Анны. Ничего того, чего Вы страшитесь за нее, не может быть никоим образом. Это натура, не имеющая ничего общего ни с болезненной эксцентричностью старшей сестры, ни с взбалмошностью и неровностью Тасиного[172] характера. Анна есть прямая противоположность Тани… Деятельность ее необыкновенно сильна и разнообразна. Она все хочет знать, все уметь, и вместе с тем у нее есть потребность быть полезной, вследствие чего она не знает скуки и никакой надобности в наркотиках никогда испытывать не будет. Кроме того, пример Тани был для нее, при ее уме и здравом смысле, отрицательно полезен. Она часто говорит, что Таня как будто нарочно старается показать ей наглядно, чего не следует делать и чего следует избегать девушке, желающей быть здоровой и счастливой. Это вообще здоровая, цельная натура, имеющая много родственных черт с Вашим сыном Колей, и сочетание этих двух душ будет очень отрадным явлением»[173].

Пожалуй, лучше девушку перед будущей свекровью и не расхвалить. Спустя девять месяцев Анна и Николай поженились. Примечательно, что Надежда Филаретовна познакомилась с Анной только после свадьбы (!), в феврале 1884 года, когда молодые супруги приехали к ней в Плещеево. На свадьбах своих детей «мизантропическая» баронесса не присутствовала принципиально, поскольку не хотела ни знакомиться с новыми родственниками, ни видеться с родственниками покойного супруга.

«Анна мне очень, очень нравится. В ней есть такая прелестная смесь самостоятельности и самоуверенности с какою-то детскою робостью и покорностью, что она совершенно очаровывает сердце. К тому же в ней много ума, бездна такта и везде видно прекрасное воспитание. Одним словом, я лучшего ничего не могла желать для моего сына и горячо благодарю бога, внушившего мне эту мысль, и Вас, мой дорогой друг, моего единственного пособника в этом важном деле, и даже больше, чем пособника, потому что Вы именно указали мне Анну. Скажу беспристрастно, что и своим сыном я очень довольна. Он чудесно относится к своей жене, для него нет больше удовольствия, как сидеть с Анусею в своем гнездышке, нет другой заботы, как забота о жене, внимателен ко всем ее интересам до последней мелочи; слава богу, и я только молю господа, чтобы это было прочно и неизменно»[174].

Не кажутся ли вам эти восторги чрезмерными? Надежда Филаретовна явно перебарщивает. В последующих письмах она похвал своих не повторяет, только пишет, что Анна очень понравилась дочери баронессы Лидии и ее мужу. А в майском письме уже сквозит недовольство: «Как меня беспокоит, что наша Анна все хворает, и бог знает, что это такое. Глядя на нее, я думала, что она крепкая, здоровая, а между тем она все нездорова; это ужасно – какое плохое нынешнее поколение!»[175] Правда, к июню настроение баронессы меняется – она называет Анну «славной» и «милой» и пишет, что все больше и больше любит ее, но особо не нахваливает, а в августе выражает недовольство тем, что у Анны и Николая в Москве будет жить Татьяна Давыдова. Оцените изящество стиля: «Лев Васильевич уехал в Париж за Татьяною Львовною, с тем чтобы привезти ее в Каменку, а потом она, кажется, будет гостить у Анны в Москве. Очень жаль, что Т[атьяна] Л[ьвовна] приедет в Каменку, – для здоровья Александры Ильиничны это как нехорошо, и теперь она себя не совсем хорошо чувствует, ей все кажется, что у нее камни пойдут»[176]. Слова «очень жаль» вроде бы относятся к присутствию Татьяны в Каменке, но идут они сразу же после сообщения о том, что она собирается гостить у сестры.

Осенью того же 1884 года между баронессой фон Мекк и семейством Давыдовых возникает конфликт, который Петр Ильич пытался смягчить. «Только недавно… я, к величайшему моему огорчению, узнал, что между Вами и Каменскими моими родными произошли недоразумения, что Вы недовольны ими, что Вы имели причины огорчаться по поводу их отношений к Вам. Ах, боже, как это для меня убийственно грустно и неприятно. Мог ли я ожидать чего-нибудь подобного! Ведь косвенным образом вина в этих недоразумениях на меня падает, ибо ведь я был посредником между ими и Вами. Что сделать, что предпринять, чтобы рассеять неудовольствие? Знаю только одно: умышленной вины с их стороны тут не может быть. Они слишком любят и уважают Вас, чтобы сознательно огорчать Вас. Если я не ошибаюсь, уж если кого винить, так разве Анну. Она должна была предотвратить всякие недоразумения. Анна – отличный человек, но в ее характере есть какое-то отсутствие гибкости, неумение сдерживать проявления некоторой резкости, вследствие чего она иногда ненамеренно может раздражить и восстановить против себя. Надеюсь, что со временем все сгладится и что Анна своими хорошими качествами и своей любовью к Вам сумеет разрешить диссонанс, зазвучавший в Ваших отношениях к Каменке. В одном только не сомневайтесь, дорогая моя: Анна, несмотря на все свои недостатки, личность честная и хорошая. Если б этого не было, я бы ни за что на свете не согласился содействовать ее браку с Колей. Причина неумения Анны быть оцененной в том, что у нее, благодаря недостаткам воспитания в родительском доме, где их всех всегда неумеренно баловали и неумеренно при них же превозносили, – преувеличенное, болезненное самолюбие и самомнение. Опыт смирит ее, и Вы увидите, что она будет для Коли хорошей женой, а для Вас – покорной и любящей дочерью. Извините, пожалуйста, что я вмешиваюсь в это дело, но мне невыразимо досадно и больно, что не все так происходит, как я бы того хотел»[177].

Надежда Филаретовна ответит, что «некоторые шероховатости», происшедшие между ею и Давыдовыми, так ничтожны, что об этом и думать не стоит и что никаких следов горечи не осталось, но эти слова стали всего лишь данью вежливости. Трещина в отношениях образовалась, остальное – дело времени.

Что же касается Николая и Анны, то Чайковский находил, что они живут «слишком душа в душу» – под влиянием властной супруги «добрейший Коля» стал резок в суждениях и вообще изменился к худшему. Разумеется, Надежда Филаретовна заметила перемены в сыне раньше Петра Ильича и неодобрительно отозвалась об Анне в одном из не дошедших до нас писем[178]. «Анна не изъявительна, и я боюсь, что она недостаточно умеет выразить Вам свою любовь, – распинался Петр Ильич, – а между тем я знаю, как она переполнена чувством любви и благодарности к Вам. Ради бога, никогда не сомневайтесь в этом»[179]. «Было бы большим и редким достоинством, если бы она [Анна] сознавала свои недостатки и старалась в них исправиться», – ответила баронесса с несвойственной ей (хотя бы в переписке с Чайковским) жесткостью.

Черту подводит письмо, написанное Надеждой Филаретовной в ноябре 1885 года (с момента женитьбы Николая на Анне не прошло и двух лет). «Анна вообще невзлюбила все семейство Мекк, она постоянно ведет какое-то соперничество между фамилиею Мекк и Давыдовых, и это совершенно неуместно, потому что мы, Мекк, ни с кем ничем не считаемся, никому себя не навязываем, ни у кого ничего не отнимаем, и если имя Мекк очень известно, то это по воле обстоятельств, а не по нашему старанию, и совершенно излишне с ее стороны раздражаться и доказывать нам всем, что ее отец очень известен и почитаем до такой степени, что “ведь в Киевской губернии посидеть за одним столом с Давыдовым есть уже величайшая честь” (точные слова Анны). Все это очень хорошо, и мы этого не оспариваем, а если и знаем что-нибудь другое, то молчим, и ненавидеть ей нас не за что. Но, конечно, ко всем этим мелким уколам я равнодушна, мне жаль только, что она себя так смешно держит; но ее озлобление против Володи и их образ действий против него меня глубоко возмущают и ужасно огорчают, потому что тут уже заставляют действовать Колю, а ведь он был такой благородный, такой добрый и так любил свое семейство, и теперь это все разрушено… Я уже имела несколько объяснений с нею в Москве летом и вынесла из них самое безотрадное впечатление; после них еще хуже стало»[180].

Трещина стала глубже. К слову сказать, зять Надежды Филаретовны (муж младшей дочери Людмилы) князь Андрей Александрович Ширинский-Шихматов иронично называл властную Анну Львовну «Анной первой степени». Мелок штришок, да ярок. Отношения Анны со свекровью можно определить выражением «нашла коса на камень». Никто не хотел уступать, но в итоге в таких конфликтах обычно побеждает молодое поколение.

Обратите внимание на пассаж «ведь в Киевской губернии посидеть за одним столом с Давыдовым есть уже величайшая честь». Неспроста эти слова были произнесены, и неспроста они задели Надежду Филаретовну (если бы не задели, она их в письме не приводила бы). Можно с уверенностью предположить, что баронесса требовала от невестки благодарности за то, что устроила ее брак со своим сыном, а та воспринимала это требование как унижение – взяли, мол, тебя в такую богатую семью, а ты этого не ценишь. Слова о «величайшей чести» – явное проявление комплекса неполноценности, сформировавшегося у Анны при общении с родственниками мужа.

Петр Ильич в этом конфликте встал на сторону Надежды Филаретовны и буквально ополчился на племянницу. «Она… не только интриганка, старающаяся отдалить мать от дочерей, но бесчестная, злая, никому не нужная… Коля Мекк ежедневно на все лады повторяет, что 1) Над[ежда] Фил[аретовна], в сущности, взбалмошная и несносная старуха; что 2) Влад[имир] Мекк мошенник, а жена его распутная баба; 3) что Юлия [сестра Николая] злая фурия; 4) Саша Беннигсен [другая сестра Николая] сплетница; 5) Сашок [брат Николая] злой, мстительный, бездушный; 6) Иолшина [еще одна сестра Николая] набитая дура… Помнишь этого добряка Колю, который носился с карточками членов семьи. Что из него сделала Анна!»[181] К Давыдовым после всей этой истории Чайковский заметно охладел, но совсем бывать в Каменке не перестал.

Закончив преподавать, Петр Ильич стал вести кочевой образ жизни «от Парижа до Браилова». Первое время ему нравилась регулярная смена обстановки и впечатлений, но со временем постоянные переезды начали его тяготить. Однако до этого было пока далеко.

Летом 1881 года Петр Ильич решил сочинить новую оперу. Идеальную оперу, которую критики и зрители примут с восторгом. Композитора сильно угнетали рассуждения критиков насчет того, что Чайковский-де не имеет способностей, необходимых для того, чтобы написать хорошую оперу. «Если оперная музыка от времени до времени привлекает меня, то значит, я нисколько не менее способен к ней, чем к другим отраслям. Если же я терпел на этом поприще неудачи, то это только доказывает, что, вообще, я еще очень далек от совершенства и впадаю в ошибки, сочиняя оперы, точно так же, как делаю их и в симфонических и камерных сочинениях, среди коих тоже есть весьма много неудачного. Если мне суждено еще прожить несколько лет, то, может быть, я дождусь, что моя “Орлеанская дева” найдет подходящую исполнительницу или что “Мазепа” будет как следует поставлен и исполнен, и тогда, быть может, перестанут утверждать, что я неспособен написать хорошую оперу. Но сознаю трудность победить предубеждение против меня как оперного автора»[182].

Перебрав несколько сюжетов, Чайковский остановился на истории предательства гетмана Ивана Мазепы, описанной в пушкинской «Полтаве». Точнее не столько на самом предательстве, сколько на драматических отношениях между Мазепой, Марией и Кочубеем. Сообщив баронессе фон Мекк, что он начал с музыки к сцене Марии и Мазепы («И скоро в смутах, в бранных спорах, быть может, трон воздвигну я!»), Петр Ильич поинтересовался ее мнением по поводу выбранного им сюжета. Баронесса ответила: «Думаю, что это отличный выбор, хотя личность эта очень мрачная, такого характера, который никогда еще не попадал под Ваше перо, но у Вас, милый друг, она, наверное, выйдет вполне удачно»[183].

В самом начале работа над оперой была прервана ради написания трио для фортепьяно, скрипки и виолончели «Памяти великого художника», посвященного памяти Николая Рубинштейна, умершего 23 марта 1881 года от туберкулеза в возрасте сорока пяти лет (в годовщину смерти Николая Григорьевича, на памятном вечере в Московской консерватории, это сочинение Рубинштейна прозвучало в первый раз). К «Мазепе» Чайковский вернулся в мае 1882 года. В его распоряжении было либретто, написанное критиком и поэтом Виктором Бурениным для композитора Карла Давыдова, бывшего в те годы директором Петербургской консерватории. Давыдов тоже собирался писать оперу на этот сюжет, но передумал после того, как написал несколько сцен. Чайковский переработал либретто, приведя его в большее соответствие с пушкинским текстом.

Работа над «Мазепой» продвигалась медленно, Петр Ильич говорил, что ни одно крупное сочинение не давалось ему с таким трудом. Главная сложность заключалась в гармоничном совмещении драматических переживаний Марии и амбиций Мазепы с эпическими картинами Полтавской битвы. Партитура была закончена лишь в апреле 1883 года.

В целом опера получилась добротной. Добротной, но не шедевральной. Местами стремительному развитию действия мешают эпизоды, лишние с точки зрения драматургии (особенно это ощущается в первом действии), а «жесткий» лейтмотив Мазепы идет вразрез с чрезмерным лиризмом его вокальных партий («На склоне лет моих ты, как весна, мне душу оживила, и в страстном лепете речей твоих для старика была чарующая сила!»). И вообще роль Мазепы получилась весьма сложной, сложной как в певческом, так и в драматическом смыслах – она сильно затратна по голосу, и не каждому артисту удается гармонично совместить злодейскую и лирическую ипостаси своего героя.

«Мазепу» одновременно поставили в Большом и Мариинском театрах. Московская премьера состоялась четырьмя днями раньше – 15 февраля 1884 года, но зато 19 февраля в Мариинском присутствовал император Александр III, которому опера явно понравилась, поскольку он остался до конца представления. Публика встретила «Мазепу» тепло, но без особого восторга, а критики больше ругали оперу, чем хвалили. В общем, снова вышло нескладно, и Петр Ильич был сильно огорчен. Мы-то с вами знаем, что «Мазепе» было суждено стать одной из ступеней на пути к замечательной «Чародейке», но Чайковский в 1884 году этого знать не мог, да и сама «Чародейка» его не обрадовала – современники и ее не поняли, увы.

«Ежечасно и ежеминутно благодарю бога за то, что он дал мне веру в него. При моем малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию, что бы я был, если б не верил в бога и не предавался воле его?»[184], – писал он Надежде Филаретовне.

В начале марта 1884 года Чайковский был награжден орденом Святого Владимира четвертой степени. Награждение было проявлением расположения императора, но формальной причиной к нему стала увертюра «1812 год» (Соч. 49), написанная в память о победе России в Отечественной войне 1812 года ко дню освящения храма Христа Спасителя, построенного в честь этой победы. По этому поводу 19 марта состоялось представление государю. «Я имел позволение явиться только государю, – писал Петр Ильич брату Анатолию, – но Влад[имир] Оболенский[185] настоял на том, чтобы я явился и императрице, которая неоднократно изъявляла желание меня видеть. Это было тотчас же устроено, и я сначала был у императрицы, потом у государя. И та, и другой были необычайно ласковы и милы. Я думаю, что кто хоть раз в жизни имел случай видеть государя с глазу на глаз, тот навек сделается его страстным поклонником, ибо нельзя выразить, до чего его обращение и вся манера обаятельно симпатичны. Она тоже очаровательна»[186]. А Надежде Филаретовне Чайковский написал, что Александр велел поставить в будущем сезоне «Онегина» («роли уже розданы и хоры уже разучиваются»). Премьера «Онегина» в Мариинском театре состоялась 31 октября 1884 года. Эта постановка положила конец дискуссиям по поводу оперы – критики начали восторгаться «Онегиным». А зрителям опера нравилась и раньше, принимали ее очень тепло.

В январе 1885 года Петр Ильич писал Надежде Филаретовне: «После свадебного обеда[187] я поехал прямо в Б[ольшой] театр, где происходило 15-е представление “Онегина” в присутствии государя, императрицы и др[угих] член[ов] Царской фам[илии]. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание»[188].

Глава девятая

Петр Чайковский.

Ноты оперы «Чародейка».

Усадьба Чайковского в Клину.

Когда славы нет, ее очень хочется, но как только она приходит, так сразу же начинает утомлять.

Был такой пианист, дирижер и отчасти композитор – Ганс фон Бюлов, которого сам Ференц Лист называл «одним из величайших музыкальных феноменов». Судя по отзывам современников, столь восторженная характеристика не была преувеличенной – истинный феномен, уникальный пианист, гениальный дирижер. Кстати говоря, Бюлов стал первым музыкантом, сочетавшим управление оркестром с игрой на фортепиано. Бюлов часто исполнял музыку русских композиторов, а с Чайковским у него сложилось довольно тесное музыкальное сотрудничество, основанное на взаимном уважении. Бюлов называл Петра Ильича «истинным поэтом в звуках», а Чайковский, не любивший по собственной инициативе знакомить музыкальных тузов со своими сочинениями, делал для Бюлова исключение, поскольку тот проявлял искренний интерес к русской музыке в целом и творчеству Чайковского в частности. Исполнение нового произведения Бюловым было чем-то вроде «знака качества». Цезарь Кюи писал, что Бюлов «как истинный артист в лучшем смысле этого слова… исполняет только то, что считает достойным исполнения, достойным пропаганды».

В сезоне 1884–1885 годов в Петербурге под управлением Бюлова проходили Симфонические собрания Русского музыкального общества, на которых было исполнено более двадцати произведений русских композиторов. Лучших произведений. В январе 1885 года Бюлов представил Третью сюиту Чайковского, ту самую, по поводу которой Петр Ильич писал Танееву: «Хотел было симфонию сделать, но не выгорело. Впрочем, не в названии дело, во всяком случае я пишу большое симфоническое сочинение в 4-х частях»[189].

Представление сюиты стало переломным моментом в биографии Чайковского. «Тайное предчувствие говорило мне, что сюита моя должна понравиться и задеть за живое публику. Я и радовался, и боялся этого. Но ожидания мои действительность далеко превзошла. Подобного торжества я еще никогда не испытывал; я видел, что вся масса публики была потрясена и благодарна мне. Эти мгновения суть лучшее украшение жизни артиста. Ради них стоит жить и трудиться. Но и утомление после бывает большое. На другой день я был совсем как больной. После того мне пришлось вынести еще несколько хороших впечатлений, хотя все-таки я больше страдал, чем наслаждался сознанием своего возрастающего успеха. Желание куда-нибудь скрыться, жажда свободы, тишины, одиночества брали верх над ощущением удовлетворенного артистического самолюбия»[190].

Долгий путь per aspera ad astra[191] наконец-то пройден! Слава, о которой столько мечталось, пришла во всей своей соблазнительной красе. Артистическое самолюбие удовлетворено… и тут же возникает желание куда-нибудь скрыться. И это не кокетство знаменитости, это искреннее человеческое желание.

«В настоящее время все помыслы мои устремлены на то, чтобы устроиться где-нибудь в деревне близ Москвы на постоянное жительство. Я не могу больше довольствоваться кочеванием и хочу во что бы то ни стало быть хоть где-нибудь у себя, дома. Так как я убедился, что купить я покамест еще порядочного именьица не могу, то решился хоть нанять какую-нибудь усадьбу»[192], – пишет Петр Ильич баронессе фон Мекк в январе 1885 года, а месяцем позже подтверждает свои намерения: «Я понял теперь раз навсегда, что мечта моя поселиться на весь остальной век в русской деревне не есть мимолетный каприз, а настоящая потребность моей натуры»[193].

Кочевая жизнь рано или поздно утомляет, хочется своего угла. Мечта «поселиться на весь остальной век в русской деревне» была стремлением не к затворничеству, а к своему углу, своему дому, в котором все будет устроено наилучшим, то есть наиудобнейшим, образом. У Давыдовых в Каменке по известным причинам стало неуютно, а во время первого пребывания в Плещееве произошел неприятный инцидент, отбивший желание приезжать сюда снова[194]. Петр Ильич попросил баронессу удалить всю прислугу на время его пребывания, сказав, что ему будет достаточно собственного слуги Алексея. Просьба была удовлетворена, но в имении остался управляющий, Альберт Пахульский, сын которого, Владислав, был личным секретарем Надежды Филаретовны, а впоследствии стал мужем ее дочери Юлии. Владислав Пахульский появился в доме Надежды Филаретовны в качестве скрипача, сменившего в 1877 году Иосифа Котека, которому было отказано от места и дома вследствие его чрезмерной любвеобильности. Пахульский окончил Московскую консерваторию, где и познакомился с преподававшим гармонию Чайковским.

Изначально Петра Ильича и Алексея расселили в разных концах большого дома, что было не очень-то удобно, поэтому Петр Ильич переселил Алексея в уборную баронессы, находившуюся рядом с его покоями. Такое «своеволие» не понравилось управляющему, который в самых грубых выражениях запретил Алексею спать в уборной. Надежде Филаретовне Чайковский об этом не сообщил и в письмах к ней всячески нахваливал Плещеево, но Модесту Ильичу написал о своих истинных чувствах: «Мое пребывание в Плещееве совершенно отравлено: я дотяну как-нибудь месяц и перееду в Москву или не знаю куда. А жаль! не будь ляха [Пахульского], чудесно бы было. Ради Бога, никому ни слова об этом, ибо ни за что не хочу, чтобы дошло до Над[ежды] Фил[аретовны]. Тем не менее я рад, что побуду здесь, ибо я пришел к двум выводам: 1) я не способен тяготиться одиночество и скучать в деревне, следовательно я: не ошибался, считая это наилучшей формой жизни, 2) я не должен жить в деревне иначе как в своей собственной»[195].

Скорее всего, тяга к «своей собственной деревне» зрела в душе давно, а в Плещееве просто оформилась в осознанное желание. Но, может, и родилась под впечатлением от инцидента.

«Подумаешь, пустяки какие! – могут сказать сейчас некоторые читатели. – Нахамил управляющий – так поставь его на место и забудь об этом!» Но тут не пустяки, а унижение. Баронесса часто повторяла в письмах, что в ее владениях Петр Ильич может чувствовать себя как дома, и (надо отдать ей должное) всячески этому способствовала. Но управляющий счел, что гость не вправе нарушать установленный порядок, иначе говоря, поставил себя выше Петра Ильича. И ведь ничего с ним не сделаешь, потому что он служит другим людям. Да, разумеется, Петр Ильич сообщил о случившемся сыну управляющего, тот попытался сгладить неприятное впечатление, но осадочек остался… К тому же нельзя забывать о том, что наш герой был человеком ранимым и для творчества ему требовалась спокойная обстановка.

В феврале 1885 года Чайковский снял дачу (то есть усадьбу) в селе Майданово, в двух верстах от Клина. Дом был великоват для одного человека и слишком роскошен, по мнению Петра Ильича, но ничего лучшего на тот момент не нашлось. «В доме масса комнат, отлично меблированных; при доме великолепный парк, вид из окон очень красивый. Вообще жилье будет, кажется, очень приятное, но меня пугает огромная масса комнат, которые придется отапливать в течение зимы. Вообще дом немножко велик для меня. Как бы то ни было, но год придется там прожить, а если окажется, что содержание его превышает мои средства, успею найти в течение года что-нибудь более подходящее»[196]. Место было не только живописным, но и удобным – близ железной дороги, что имело для Чайковского, только что избранного одним из директоров Московского отделения Русского музыкального общества, большое значение, ведь ему часто приходилось выезжать как в Москву, так и в Петербург. А еще рядом был большой парк, идеально подходивший для уединенных прогулок, которые Петр Ильич совершал после обеда.

Однако идиллия длилась недолго. Уже в марте Чайковский жаловался баронессе на то, что наем усадьбы не обеспечивает полного спокойствия и не дает ощущения собственного жилища, то есть не позволяет устроить все по своему вкусу. Во-первых, неподалеку жила владелица усадьбы, которая всячески навязывалась на знакомство с Петром Ильичом (ну а как же – знаменитость!). Во-вторых, здесь нельзя было ничего менять – ни срубить дерево, которое загораживало вид на реку, ни поставить беседку в нужном месте. В-третьих, в парке, так понравившемся Петру Ильичу, гуляли жильцы близлежащих домов, и с этим ничего нельзя было поделать. Чайковскому было бы достаточно «нескольких квадратных саженей», при условии, что они полностью принадлежали бы ему. Маленький домик[197] и садик при нем, но – свое! Свое!

Тем не менее в Майданове Петр Ильич испытал творческий подъем. Одним из сочинений «майдановского периода» стала симфония «Манфред» (Соч. 58) по одноименной поэме Байрона. «Над «Манфедом» я просидел, можно сказать, не вставая с места, почти четыре месяца (с конца мая по сегодняшний день), – писал Чайковский композитору Милию Балакиреву, предложившему написать это произведение. – Было очень трудно, – но и очень приятно работать, особенно после того, как, начавши с некоторым усилием, я увлекся»[198].

Закончив «Манфреда», Петр Ильич начал подыскивать сюжет для новой оперы. В одном из писем к баронессе фон Мекк он снова разъясняет свое отношение к опере как наиболее публичной форме музыкального искусства. «Манфред» будет исполнен раз-другой на симфонических концертах для узкого круга знатоков, а оперы создаются для широких масс, можно сказать, для всего народа. Чайковский уточняет, что им, как и всеми композиторами, сочинявшими оперы, движет не тщеславие, а естественное творческое побуждение максимально расширить круг своих слушателей. При этом не следует «гоняться за внешними эффектами». Нужно выбирать художественно ценные сюжеты, которые «задевают за живое».

Петра Ильича «задел» сюжет трагедии «Чародейка», написанной его современником, популярным драматургом Ипполитом Васильевичем Шпажинским (он же и создал либретто). Литературовед Григорий Бялый охарактеризовал Шпажинского так: «Талантливый эпигон, даровитый представитель переходной поры, драматург без новаторских устремлений, Шпажинский дал театральной русской публике что мог, и получил от нее что заслужил: быстрый успех и быстрое забвение». Можно сказать, что сотрудничество с Чайковским обеспечило Шпажинскому творческое бессмертие – в наше время его помнят только как автора либретто к «Чародейке». Идею подал Петру Ильичу брат Модест, заметивший однажды, что сцена встречи Настасьи с Княжичем была бы весьма эффектной для оперы.

Да и весь сюжет «Чародейки» идеально подходил для оперы. Ревнивая княгиня посылает сына убить Настасью-Чародейку – молодую вдову, в которую влюблен ее муж. Но сын тоже влюбляется в красавицу, а та отвечает ему взаимностью. Тогда княгиня отравляет Настасью. Сын проклинает мать. Отец убивает сына, думая, что это он убил Настасью по приказу матери, а затем умирает сам. В принципе – те же «Ромео и Джульетта», только накал страстей гораздо выше.

«Дело в том, что в глубине души этой гулящей бабы [главной героини] есть нравственная сила и красота, которой до этого случая только негде было высказаться. Сила эта – в любви. Она – сильная женская натура, умеющая полюбить только раз навсегда и в жертву этой любви отдать все. Пока любовь была только в зародыше, Настасья меняла свою силу на мелкую монету, т. е. забавлялась тем, что поголовно влюбляла в себя всех, кто попадался. Тут она просто симпатичная, привлекательная, хотя и развращенная баба; она знает, что пленительна, довольствуется этим сознанием и, не быв просветлена ни верой, ни воспитанием, в своем сиротстве поставила себе единственной задачей весело жить. Но появляется тот, кому суждено затронуть молчавшие до сих пор лучшие струны ее нутра, и она преображается. Жизнь для нее делается пустяком, если она не достигнет цели; сила ее пленительности, прежде действовавшая стихийно, бессознательно, тут является несокрушимым орудием, которое в одно мгновение сламывает врожденную силу, т. е. ненависть князя. Затем тот и другой отдаются бешеному потоку любви, который приводит к неизбежной катастрофе, ее смерти, и смерть эта оставляет в зрителе примиренное и умиленное чувство»[199].

Столь подробный разбор образа Настасьи Петр Ильич сделал для певицы Эмилии Карловны Павловской, певшей Марию в «Мазепе» и Татьяну в мариинской постановке «Онегина» (с 1884 по 1888 год Павловская была солисткой Мариинского театра). Эмилии Карловне, видевшей «Чародейку» на сцене Малого театра, сначала не понравилась роль Настасьи, но Петр Ильич смог ее переубедить. Надо сказать, что либретто, которое Шпажинский под руководством Чайковского довел буквально до совершенства, передавало характеры лучше первоисточника. «Шпажинский… сам отлично сознает, что многое ему не удалось в исполнении замысла, и при составлении либретто оттенит действующие лица ярче, правдивее, сильнее», – писал в том же письме Чайковский.

Музыкальный критик Семен Кругликов писал о Павловской так: «Большой, хороший, красивый голос, не поражающий силы, но во всяком случае, вполне сценичный, по свойствам своим подходит ближе всего к тому, что итальянцы называют soprano guisto. Много уменья и опытности, кантилена, фиоритуры одинаково удаются на славу, всюду видна хорошая, основательная школа. Прибавьте к этому образцовое произношение слов, горячую, умную фразировку и большинство свойств первоклассной актрисы». Павловская замечательно справилась с ролями Марии и Татьяны, поэтому-то Петр Ильич и уговаривал ее спеть Настасью. Впечатление от представления наполовину зависит от произведения и наполовину – от исполнителей. Плохое исполнение может загубить любой шедевр.

Работать со Шпажинским Петру Ильичу нравилось, поскольку тот прислушивался ко всем замечаниям, касающимся либретто, но вот сроков он не соблюдал – обещал дать первое действие в начале апреля, а дал в конце. К счастью, у Петра Ильича имелся незаконченный «Манфред», так что нервирующего простоя не возникло.

К сожалению, «Чародейку», которая в наше время считается одной из лучших опер Чайковского, современники много критиковали: и гармонии в опере нет, слишком много оркестровых фрагментов, и драматическим чутьем композитор не обладает (это Чайковский-то!), и вообще все не так… Тот же Цезарь Кюи, вечный и верный антагонист Петра Ильича, написал, что в музыке Чайковского мало страсти, силы и энергии (!) и что «драматические сцены – самая слабая сторона «Чародейки», а так как они занимают значительно более половины оперы, то они именно и делают оперу несостоятельной». Впрочем, сказать можно все что вздумается, а Время расставит все по своим местам и раздаст всем сестрам по серьгам. Что же касается утверждения о несостоятельности драматических сцен, то оно настолько глупо, что выглядит смешным.

Как и положено хорошему драматургу (а Шпажинский был именно таким, что бы ни говорили о нем литературоведы), Ипполит Васильевич тяготел к избыточным внешним действиям, которые в какой-то мере «утяжеляли» либретто. Но гений Чайковского смог гармонично переложить на музыку все детали сюжета, благодаря чему «Чародейка» смотрится (или, если хотите, слушается) на одном дыхании. Кажется, только-только отзвучала разгульная песня «Любо нам за Окой, у Камы молодой собираться», а вот уже надвигается свирепая финальная буря…

Известный отечественный музыковед Борис Владимирович Асафьев писал, что «Чародейка» «была первым по своей целеустремленности русским симфоническим и бытовым романом в русском музыкальном театре. Именно рядом с природой, с действием у русской реки, с задушевными признаниями (отсюда песенно-романсный тонус), с русской гульбой в слободке заречной, с суеверными оберегами от жизни, с русской жестокой ревностью и местью, с жуткой страстью сильных суровых характеров…» В трактовке образа Настасьи Асафьев солидарен с Чайковским – сценическая привлекательность героини усиливается тем, что красота женственности поначалу скрывается под оболочкой «гулящей бабы».

Работа над «Чародейкой» затянулась до лета 1887 года. К тому времени идиллия деревенской жизни существенно померкла. Все стало точно так же, как с выездами за границу, – из столиц тянуло домой, а дома Петр Ильич чувствовал себя скверно. Одиночество – дело уютное, спокойное, но и хандру оно навевает изрядную.

20 октября (1 ноября) 1887 года в Мариинском театре состоялась премьера «Чародейки» под управлением автора. «Продирижировавши четыре раза своей оперой, я приехал пять дней тому назад сюда [в Москву] в состоянии духа очень меланхолическом. Несмотря на овации, сделанные мне на том представлении, опера моя мало нравится публике и, в сущности, успеха не имела. Со стороны же петербургской прессы я встретил такую злобу, такое недоброжелательство, что до сих пор не могу опомниться и объяснить себе – за что и почему. Ни над какой другой оперой я так не трудился и не старался и между тем никогда еще я не был предметом такого преследования со стороны прессы»[200], – жаловался Петр Ильич Надежде Филаретовне. «Публика, никогда сразу не может оценить Ваших сочинений, потому что Вы не Верди и не Беллини, но она все-таки оценит и будет восхищаться, – ответила баронесса. – А пресса, ведь это цепная собака, которая злится и сама не понимает – на что и за что; но, кроме того, Вас ведь всегда петербургская журналистика преследует, потому что считает Вас москвичом»[201]. Следующее письмо Петра Ильича проникнуто еще большей горечью: «Два года работал я над “Чародейкой”, напрягал все свои силы, чтобы опера моя вышла капитальным моим трудом, – и что же? Оказывается, что эта несчастная “Чародейка” потерпела настоящее фиаско… Я, вероятно, писал Вам, как холодно относилась ко мне публика на втором, третьем и четвертом представлении. На пятом (я уже не дирижировал) театр был не полон, а теперь мне пишут, что на седьмом представлении театр был наполовину пуст. В прежнее время случалось, что суждения публики и прессы были ко мне неблагоприятны, но не глубоко оскорбляли меня, ибо смутно я сознавал причину неуспеха. Теперь этого нет; я непоколебимо убежден, что “Чародейка” – лучшая моя опера, а, между тем, ее скоро сдадут в архив! И всего обиднее, что в прессе на меня напустились с такой злобой, как будто я всю свою жизнь был бездарным писакой, незаслуженно поднявшимся выше, чем бы следовало, и не нашлось никого, кто бы за меня заступился. Ни одной горячей, сочувственной статьи во всей петербургской печати не появилось, напротив: всеобщее злорадство и торжествующий тон, точно будто все они сговорились вредить мне самым жестоким образом и видят во мне лютого врага, заслужившего мщение… За что? – Совершенно непонятно. Никогда я никому я не наносил сознательно никакого зла!»[202].

Вот казалось бы – и сюжет хорош, и музыка бесподобна, и исполнение (если судить по тому, что известно об актерах) было на должной высоте, а опера «не пошла». Увы, ни публика, ни критики пока еще не научились разбираться в красотах новой русской музыки. Надежда Филаретовна неспроста упоминает про Верди и Беллини, которыми было принято бездумно восхищаться, потому что это Верди и Беллини. Если уж говорить начистоту, то опера Верди «Отелло», премьера которой состоялась в том же 1887 году, при всех своих достоинствах, уступает «Чародейке» в совершенстве. Ну а из наследия Беллини «Чародейку» можно сравнивать (при всей их несхожести) только с «Нормой», лучшим произведением гениального итальянца.

«Роман о русской девичьей душе» (так называл «Чародейку» Асафьев) ждал своего читателя… Впору было опускать руки – ну сколько же можно терпеть неудачи?! – но Петр Ильич, при всей своей бытовой мягкости, в творчестве проявлял исключительные бойцовые качества. Неудачи ненадолго выбивали его из колеи – надо же пережить случившееся, а затем побуждали браться за новые проекты. Опять же, «провал» «Чародейки» прошел на фоне успеха концертных произведений и неуклонно растущей популярности композитора Чайковского как в России, так и за рубежом. Короче говоря, все было далеко не так плохо, как могло казаться.

Но, прежде чем идти вперед, нужно сказать еще об одной опере – «Черевички», переделанном «Кузнеце Вакуле», которого Чайковский написал летом 1874 года. Либретто по повести Гоголя «Ночь перед рождеством» написал поэт Яков Полонский, друг Тургенева и Тютчева. В конце 1876 года опера была поставлена в Мариинском театре и успеха не имела. «Вакула» торжественно провалился, – писал Чайковский Сергею Танееву. – Первые два действия прошли среди гробового молчания, за исключением увертюры и первого дуэта, которым аплодировали… После третьего и четвертого действия (третье разделили на 2) меня по многу раз вызывали, но при сильном шиканьи значительной части публики. Второе представление прошло несколько лучше, но все же можно с уверенностью сказать, что опера не понравилась и вряд ли выдержит более 5–6 представлений. Замечательно то, что на генеральной репетиции все, и в том числе Кюи, предсказывали мне громадный успех. Тем тяжелее и огорчительнее было мне падение оперы. Не скрою, что я сильно потрясен и обескуражен. Главное, что ни на исполнение, ни на постановку пожаловаться нельзя. Все было сделано старательно, толково и даже роскошно»[203].

Петр Ильич ошибся – опера все же выдержала восемнадцать представлений, после чего он не отдавал ее для постановки в другие театры, поскольку решил переработать. Критики главным образом упрекали «Вакулу» за «лирический энтузиазм», то есть за то, что автор придал сугубо комическому сюжету чрезмерную лиричность. Цезарь Кюи написал, что «музыка почти сплошь красива и благородна как в тематическом, так и в гармоническом отношении. В ней есть прелестные места, способные доставить живейшее удовольствие, если бы певцы замолчали, играл бы один оркестр только, а зрители перестали смотреть на сцену. Но с певцами, с текстом на сцене почти все пропадает. И то, и другое, и третье – это соль, которую Чайковский обильно всыпал в варенье… Я не знаю сюжета более веселого, юмористического, живого, как сюжет “Вакулы”, если оставить в стороне оффенбаховские карикатуры и фарсы. И на этот-то бойкий сюжет г. Чайковский написал музыку почти сплошь меланхолическую, элегическую, сентиментальную. Кто бы поверил, что в “Вакуле” преобладает минор и темп модерато!? За исключением Солохи и беса, все ноют: и Оксана, и Вакула, и Чуб, и голова, и дьяк».

Переделкой «Вакулы» Петр Ильич занялся практически сразу после того, как поселился в Майданове. Добавил Вакуле арию «Слышит ли девица» и еще кое-что дописал (например, комическую песенку Школьного учителя), упростил ряд композиций, которые посчитал чрезмерно сложными, глубже проработал музыкальные характеристики героев. Премьера «Черевичек» состоялась в московском Большом театре 19 (31) января 1887 года, причем на ней Чайковский впервые стоял за дирижерским пультом – можно сказать, прошел «боевое крещение» перед представлением «Чародейки» в Петербурге. Петр Ильич долго колебался, прежде чем согласился управлять оркестром, поскольку боялся за свои нервы, но все прошло хорошо. Большого успеха от «Черевичек» автор не ожидал, так что разочароваться ему не пришлось.

В переписке с баронессой фон Мекк в 1887 году наблюдается заметное взаимное охлаждение. Письма пишутся реже и становятся короче, редко какое будет длинным, в былом стиле. Примечательно, что баронесса впервые отказывает своему дорогому другу в просьбе, причем делает это в достаточно резкой форме.

Дело было так. Нуждавшийся в деньгах скрипач Литвинов, в свое время учившийся у Чайковского в Московской консерватории, попросил Петра Ильича замолвить слово перед баронессой, чтобы та помогла Литвинову купить скрипку или же подарила одну из своих. Два момента: во-первых, Литвинов был действительно беден (в свое время Петр Ильич платил за него в консерваторию), а во-вторых, он был хорошим скрипачом, раз уж окончил консерваторию с большой серебряной медалью[204]. Петр Ильич передал баронессе эту просьбу со всеми полагающимися «реверансами», подчеркнув особо, что «не обнадежил его, что просьба будет исполнена», а также написал, что Литвинов – скрипач очень талантливый.

И вот какой последовал ответ: «По поводу просьбы г-на Литвинова о том, чтобы я подарила ему скрипку, мне очень, очень жаль, дорогой мой, что я не могу исполнить ее, и жаль потому, что эта просьба передана через Вас. Но простите, милый, хороший друг мой, исполнить не могу, потому что это было бы совершенно против моих принципов и навлекло бы мне очень много неприятных последствий. Не знаю, как бы объяснить Вам это, но попытаюсь. В деле подарков я никак не могу предоставить инициативу их тем, которым они делаются, потому что иначе у меня не хватило бы предметов для подарков, так как человечество слабо и очень многим хочется получать их; следовательно, как побуждение, так и исполнение в деле подарков я предоставляю только себе. Сама же я руководствуюсь очень простым и логичным чувством, чувством, так сказать, благодарности за художественное наслаждение, которое мне доставят. Я раздарила несколько скрипок, виолончель, арфу (которую специально выписала из Лондона), но это все тем людям, которых я слушала и знала, г-на же Литвинова я никогда не слышала и совершенно не знаю. Я удивляюсь только тому, зачем он беспокоил Вас своею просьбою, тогда как он очень хорошо знаком в доме у моего брата Александра, и уже если хотел, то мог обратиться через него…»[205]. Далее интеллигентная, просвещенная и прогрессивная баронесса позволяет себе откровенный антисемитский выпад: «Простите, дорогой мой, но это жидовский расчет, потому что ведь он жид». Когда читаешь это письмо, то хочется верить, что сюда вкралась опечатка, но, к сожалению, никакой опечатки нет. Бросается в глаза несоответствие между словами «г-на же Литвинова я никогда не слышала и совершенно не знаю» и «он очень хорошо знаком в доме у моего брата Александра». Непонятно, знала Надежда Филаретовна Литвинова или же нет. Но это не столь уж важно, важен сам факт отказа в довольно скромной (по меркам баронессы) просьбе.

Практически сразу за первым отказом следует второй.

Чайковский попросил найти какое-нибудь место для мужа сестры покойного Котека с уточнением, что «они действительно в крайности». Надежда Филаретовна ответила, что она распродала все свои железные дороги, а на Рязанской у нее всего десять процентов акций и к тому же там против нее так интригуют, что она с трудом может поддерживать двух своих сыновей (Владимира и Николая) и никак не может «раздавать» места.

Объяснение само по себе выглядит неубедительным, поскольку речь шла не о кресле члена правления, а о каком-нибудь конторском месте, которое баронесса или ее сыновья запросто могли устроить. Вдобавок речь идет о родственниках человека, который в свое время был домашним скрипачом в доме фон Мекков. Ладно бы скрипка – вдруг баронесса вообразила, что Литвинов хочет получить инструмент работы Страдивари или Амати. Но конторское место – это же сущая мелочь… Однако же в этой мелочи было отказано.

В конце марта 1888 года Петр Ильич переехал из Майданова в находившееся неподалеку село Фроловское (от удобного в железнодорожном смысле Клина удаляться не хотелось). Новая усадьба нравилась ему гораздо больше прежней, она была небольшой и располагалась на краю села. Само Фроловское по сравнению с весьма популярным у дачников Майдановым было местом тихим, малолюдным. Да и обходился новый дом дешевле майдановского… Впрочем, теперь у Петра Ильича была пенсия, пожалованная императором, да и концертно-постановочные доходы изрядно возросли. Не исключено, что в сложившейся ситуации Надежда Филаретовна могла ожидать отказа от ее шеститысячной «пенсии», однако этого не произошло. Даже наоборот. «Я никак не могу, чтобы от времени до времени не беспокоить Вас денежными просьбами, – писал Петр Ильич баронессе в июне 1888 года по возвращении с зарубежных гастролей. – Конечно, Вам покажется удивительным, что теперь, когда я сделал концертное путешествие по Европе и получил пенсию от царя, я могу все-таки нуждаться в деньгах. Но дело в том, что путешествие имело в результате, кроме утомления и увеличения известности, страшные, невероятные денежные расходы. Только с будущего года я могу предпринимать поездки за границу для участия в концертах не иначе как с платой. В нынешний же раз я получил ничтожную плату только в Гамбурге и Лондоне. Это была капля в море в сравнении с тем, что я истратил. Случились и разные другие обстоятельства, весьма невыгодно отозвавшиеся на моих финансах: например, неуспех “Чародейки”, устройство моего нового жилища, ради которого пришлось обзаводиться всем, ибо тут ровно ничего не было и дом был в состоянии необитаемости; ввиду пенсии, о которой все знают, удесятерились обращения ко мне за денежною помощью, и многое, многое другое. В настоящее время истощились на довольно долгий срок все мои ресурсы, и после долгих колебаний я решаюсь, если возможно это, просить Вас вместо 1 октября прислать мне бюджетную третную сумму в настоящее время… Очень совестно и стыдно беспокоить Вас, особенно ввиду того, что теперь, казалось бы, меньше, чем когда-либо, я имел бы повод беспокоить Вас и злоупотреблять добротой Вашей»[206].

Эту просьбу Надежда Филаретовна удовлетворила.

С июня 1885 года Петр Ильич начал переписываться с Юлией Петровной Шпажинской (в девичестве Порохонцевой), женой Ипполита Васильевича. Знакомство состоялось во время совместной работы Чайковского и Шпажинского над либретто «Чародейки». Юлии Петровне было суждено стать еще одним другом-корреспонденткой Петра Ильича. Напрасно злопыхатели, основываясь на печальной истории с Антониной Милюковой, пытались выставить Чайковского женоненавистником. Его отношения с Надеждой фон Мекк, Юлией Шпажинской и в особенности с сестрой Александрой свидетельствуют об обратном. Что же касается Антонины Милюковой, то ей, наверное, нужно было принять случившееся как данность и пойти на компромисс, а не доводить себя до психиатрической лечебницы (увы, история не имеет сослагательного наклонения – что случилось, то случилось).

Развитие знакомства происходило на фоне неурядиц в семействе Шпажинских. Дело закончилось отъездом Юлии Петровны с двумя детьми (пятнадцатилетней дочерью и десятилетним сыном) в Севастополь. По сути то была ссылка – Ипполит Васильевич отправил опостылевшую жену и детей «с глаз долой куда подальше», а сам остался в Москве, чтобы жить в свое удовольствие. Его отношение к семье видно хотя бы из того, что он отправил жену с детьми в Севастополь третьим классом (теснота, духота, девяносто человек в вагоне… как писал Лев Толстой, «ехать в 3-м классе… было неудобно, но очень душевно приятно и поучительно»). «Ах, какая страшная драма семейная происходит в собственной семье этого драматурга, – писал Петр Ильич Модесту, – и какой превосходный сюжет для драмы или романа то, что у них делается. Но это сложно и трудно описать; когда-нибудь расскажу при свидании. Шпажинский мало-помалу раскрывается передо мной как человек. Он настолько же упал глубоко в моем мнении (как человек, а не как писатель), насколько жена его все больше вырастает. Превосходнейшая и глубоко несчастная женщина»[207].

Глубоко несчастная женщина, нуждавшаяся в поддержке, нашла в лице Петра Ильича друга, с которым можно было делиться наболевшим и получать от него утешение. Нельзя сказать, что Петр Ильич стал покровителем Юлии Петровны, но он принимал определенное участие в ее судьбе и, как мог, старался согреть эту «замороженную душу». Как это часто случается, далеко не каждое благое намерение приводило к желательному результату. Письма Шпажинской отличались хорошим слогом, и Петр Ильич посоветовал ей заняться литературой (в первую очередь для того, чтобы отвлечься от грустных дум, а также для того, чтобы стать независимой от подачек мужа). В письмах он выражал восхищение по поводу первых литературных опытов своей корреспондентки, но другие (например, Модест Ильич, драматург и театральный критик) его восторгов не разделяли. Как говорится, эпистолярист еще не писатель. Юлия Петровна пробовала себя в разных жанрах – написала взрослую и детскую повести, сценарий для оперы и пьесу по этому сценарию, но все ее произведения оказались неудачными, и начинание само собой заглохло. «Ради Бога, простите мне все, в чем я хотя и невольно, но все же глубоко виноват перед Вами, – писал Чайковский Юлии Петровне после того, как пьеса ее была отклонена окончательно. – Мнение мое о Вашем сильном таланте не поколебалось ни на одну минуту, и я все-таки уверен, что впоследствии, при более благоприятных обстоятельствах, Вы испытаете и авторские радости»[208].

Последнее письмо к Юлии Петровне Чайковский написал в октябре 1891 года. Упомянув о своей занятости и о том, что «года начинают давать себя знать», Петр Ильич просит прощения за то, не сможет часто и много писать и заверяет в искреннейшем своем участии и прочной дружбе. Видимо, он решил прекратить переписку, потому что отношения зашли в тупик (невозможно бесконечно утешать и советовать).

Сохранилось восемьдесят два письма Петра Ильича к Юлии Петровне. Эти письма ценны тем, что в общении с ней наш герой чувствовал себя более свободно, чем в общении с Надеждой Филаретовной. Баронесса-благодетельница старалась держаться с Чайковским на равных, но определенные ограничения в их общении присутствовали.

Глава десятая. Триумфальное шествие

Александр III.

Концертный зал Корнеги-холл в Нью-Йорке.

19 (31) января 1887 года стало переломным моментом в творческой судьбе Чайковского – пересилив былые комплексы, Петр Ильич встал за дирижерский пульт… И, надо признать, блестяще справился с управлением оркестром.

Слава композитора – долговечна, но не столь ярка, как слава исполнителя или дирижера. Самый оптимальный путь – сочетать обе ипостаси, тогда слава дирижера Чайковского начнет работать на славу композитора Чайковского. А что самое главное на пути к славе? Как следует раскрутить маховик. Недаром же жаргонным синонимом слова «популяризация» является слово «раскрутка».

В конце XIX века мировым центром музыки была Западная Европа, в которой спорили за первенство в этой области несколько городов, начиная с Вены и заканчивая Парижем.

15 (27) декабря 1887 года Петр Ильич отправился в свою первую заграничную гастрольную поездку. Разумеется, его одолевали сомнения – стоит ли? Не раз хотелось вернуться обратно, и вообще было очень волнующе. «В дороге и в Берлине, где я оставался два дня, мной овладела такая безумная тоска по отчизне, такой страх и отчаяние, что я колебался, не вернуться ли мне, отказавшись от всех предстоявших мне подвигов… В Берлине я провел ужасных два дня и уехал в Лейпциг…»[209].

Дрезден и Лейпциг испокон веков соперничают за звание культурной столицы германских земель. Но если говорить о музыке, то в этой области безусловно лидирует Лейпциг, и это лидерство неофициально закреплено в слогане (или, если хотите, лозунге) «Лейпциг – город музыки», родившемся около ста лет назад. Дебютировать в Лейпциге, начинать с него свое гастрольное турне – это серьезный шаг. Нет, скорее не шаг, а вызов. 24 декабря 1887 года (6 января 1888 года) Петр Ильич дирижировал исполнением Первой сюиты. «Первая репетиция концерта… в коем я должен был дирижировать своей сюитой, прошла удачно. Оркестр… оказался первоклассным; артисты отнеслись ко мне очень сочувственно… Следующая репетиция была публичная, с платой. Тут мой успех был очень велик. Что касается самого концерта, то меня предупреждали, что лейпцигская публика очень суха и холодна, и в качестве русского я ожидал самых серьезных неприятностей. Меня встретили с ледяной холодностью, но после первой же части рукоплескания были очень горячие, и так было до самого конца. Это был настоящий большой успех, хотя нечего и сравнивать его с теми восторженными овациями, которые бывают у нас в России. Только в следующие дни я из газет узнал, что успех был большой и действительный… На другой день было… большое торжество в мою честь. Играли мой квартет, мое трио[210] и мелкие пьесы. Тут уж делали овации на русский лад и поднесли венок с необычайно лестной надписью на ленте»[211].

Лейпциг, Берлин, Гамбург, Прага… Если в Германии был просто успех, то в Праге – триумф, «громадный успех», как выразился сам Петр Ильич. Чайковского принимали здесь так, будто он представлял не русскую музыку, а вообще всю Россию в целом. «Положение мое было несколько неловкое, – признавался Петр Ильич, – ибо почести, оказанные мне, относились вовсе не ко мне, а к России. Я и не подозревал, до какой степени чехи преданы России и как они глубоко ненавидят немцев»[212]. Чехов особенно тронуло то, что на банкете, устроенном после первого концерта, Чайковский прочел речь на чешском языке.

Кстати говоря, в Берлине, на одном из торжественных обедов, Петр Ильич встретился с Дезире Арто. «Я был невыразимо рад ее видеть, – писал он Модесту Ильичу. – Мы немедленно подружились, не касаясь ни единым словом прошлого. Муж ее Падилла душил меня в своих объятиях… Старушка столь же очаровательна, сколько и 20 лет тому назад»[213].

Слова «не касаясь ни единым словом прошлого» одни биографы истолковывают как подтверждение искренности чувств, которые когда-то питали друг к другу Чайковский и Арто, а другие склонны видеть здесь нежелание вспоминать «проходной эпизод», нечто маловажное, никогда не имевшее большого значения.

«Я вынес из Праги неизгладимые воспоминания и, несмотря на чудовищное утомление, уехал со слезами на г лазах и с полным убеждением, что чехи необычайно симпатичный народ, притом глубоко преданный нам»[214].

Из Праги Петр Ильич отправился в Париж, где 21 февраля (4 марта) и 28 февраля (11 марта) дирижировал оркестром Эдуара Колонна[215]. На одном из этих концертов побывал французский писатель Ромен Роллан, описавший Чайковского так: «Голова дипломата или русского офицера. Бакенбарды и квадратная бородка. Открытый лоб, костистый, углубленный посередине большой поперечной морщиной; выпуклые надбровные дуги; взгляд пристальный, неподвижно устремленный прямо перед собой и в то же время как бы внутрь себя. Высокий, худощавый. Безупречно корректный, в белых перчатках и галстуке. Когда он дирижирует, его высокая фигура не шелохнется, в то время как правая рука твердо, сухо, резко отбивает такт, иногда (в финале Третьей сюиты) подчеркивает ритм, отталкиваясь тяжело и сильно, с неистовой энергией, благодаря чему трясется правое плечо, а все остальное тело неподвижно. Кланяется автоматически, стремительно, сухо, всем туловищем, три раза подряд». Очень яркий литературный портрет, читаешь – и представляешь Петра Ильича как наяву.

Парижская публика принимала Чайковского сдержаннее, чем пражская, но тоже с восторгом. Чествовали Петра Ильича очень искренне, и на недостаток славы он, по собственному признанию, пожаловаться не мог. Правда, в бочке меда нашлась и ложка дегтя. «В денежном отношении очень плохо, – жаловался Петр Ильич в письме к брату Модесту. – Смешно сказать, что Colonne [Колонн], спекулируя на симпатии французов ко всему русскому, делает огромные сборы, а я не получаю ни копейки… Говорят, что мне бы следовало дать свой концерт, но я не решаюсь»[216].

Из Лондона, который шел следом за Парижем, Петр Ильич писал брату, что в Париж ему «носу нельзя теперь показать», чтобы не отдать себя на растерзание «разным господам, требующим, чтобы я концерты для них устраивал». В словах «Очень было трудно отделаться от Парижа. Если бы я еще день там остался, то сошел бы с ума, до того меня замучили»[217] звучит затаенная гордость – знай наших!

В Лондоне был дан один концерт. Больше всего публике понравилась серенада для струнного оркестра, после которой Чайковского вызывали аплодисментами трижды. «Вариации из Третьей сюиты понравились меньше, но все-таки аплодировали очень дружно… – писал Петр Ильич баронессе фон Мекк. – Успех, коим я везде пользовался, очень приятен. Но что ужасно, невыносимо – это знакомства, приглашения на обеды и вечера, необходимость то делать, то принимать визиты, обязанность постоянно говорить или слушать других и полная невозможность уединиться, отдыхать, читать, вообще что бы то ни было делать, кроме несносного служения общественности»[218].

За время своей гастрольной поездки Петр Ильич познакомился со многими европейскими композиторами, начиная с Брамса и заканчивая Берлиозом, но наиболее сильное впечатление, переросшее в знакомство, произвела встреча с норвежским композитором Эдвардом Григом, которому Чайковский посвятил свою увертюру «К Гамлету». «В комнату вошел очень маленького роста человек, средних лет, весьма тщедушной комплекции, с плечами очень неравномерной высоты, с высоко взбитыми кудрями на голове и очень редкой, почти юношеской бородкой и усами. Черты лица этого человека, наружность которого сразу привлекла мою симпатию, не имеют ничего особенно выдающегося, ибо их нельзя назвать ни красивыми, ни неправильными; зато у него необыкновенно привлекательные средней величины голубые глаза, неотразимо чарующего свойства, напоминающие взгляд невинного прелестного ребенка. Я был до глубины души обрадован, когда по взаимном представлении нас одного другому раскрылось, что носитель этой безотчетно для меня симпатичной внешности оказался музыкант, глубоко прочувствованные звуки которого давно уже покорили мое сердце. То был Эдвард Григ…»[219] «Как я горжусь, что заслужил Вашу дружбу!» – писал Григу Чайковский. «Мы должны повидаться, – отвечал Григ, – где бы то ни было: в России, в Норвегии или еще где-нибудь! Родственные души ведь не растут на деревьях!» К сожалению, встретиться им больше не удалось – Петр Ильич приглашал своего друга в Москву, но Григ так и не собрался приехать, а в ноябре 1893 года Чайковского не стало.

Еще одним ярким событием стало знакомство с певицей Полиной Виардо, возлюбленной Ивана Тургенева. Точнее, это было впечатление не столько от самой Виардо, сколько от хранившейся у нее оригинальной партитуры «Дон Жуана» Моцарта. «Я провел два часа у Виардо в перелистывании подлинной партитуры Моцарта (“Дон-Жуан”), которую еще лет тридцать тому назад муж Виардо случайно и очень дешево приобрел, – писал Петр Ильич баронессе фон Мекк. – Не могу выразить чувства, которое охватило меня при просмотре этой музыкальной святыни! Точно будто я пожал руку самого Моцарта и беседовал с ним»[220].

Из Лондона Петр Ильич приехал в Тифлис, где его брат Анатолий служил прокурором судебной палаты (в 1889 году он стал тифлисским вице-губернатором). По пути Чайковский остановился в Таганроге у старшего брата Ипполита. Оттуда он написал Надежде Филаретовне о том, что мечтает о последующих гастрольных поездках и что хотел бы, чтобы его пригласили дирижировать в Соединенные Штаты (все логично – покорив Европу, нужно покорять Америку).

Возвращение на родину было омрачено встречей с сестрой Александрой, состоявшейся в Петербурге в мае 1888 года, когда Петр Ильич ездил в столицу представляться императору по случаю назначения ему пенсии. «Бедная сестра моя, вечная страдалица, – писал Чайковский Юлии Шпажинской. – Вот в самом деле горе! У этой женщины были, да и теперь еще есть, все условия для счастия, а между тем ничего ужаснее ее жизни представить себе нельзя. Во 1-х, у нее мучительная болезнь печени (камни), от коей она так страдает по временам, что в течение многих дней не перестает кричать от боли. Во 2-х, она отчаянная морфинистка, и, чем дальше, тем больше предается она этому своеобразному, ужасному виду пьянства. Я не видел ее 2 года, очень жаждал свидания с ней, но, кроме горести, оно ничего не принесло»[221]. С той же горечью Петр Ильич писал о встрече с сестрой и баронессе фон Мекк. Примечательна одна фраза из этого письма: «Только одна Анна из всей семьи обладает, слава Богу, хорошим здоровьем», – радовался Чайковский, перечислив недуги семейства Давыдовых. Сразу чувствуется тонкая шпилька, подпущенная по поводу неприязни Надежды Филаретовны к Анне Львовне.

Александра Ильинична умерла в апреле 1891 года, когда Петр Ильич находился в Париже перед отплытием в Нью-Йорк на гастроли. «Смерть Саши и все, что сопряжено мучительного с помыслами о ней, являются как бы воспоминаниями из очень отдаленного прошлого, которые я без особенно[го] труда стараюсь отогнать»[222], – писал Петр Ильич Модесту с борта парохода, плывущего в Нью-Йорк. Не стоит удивляться словам «без особенно[го] труда стараюсь отогнать». Во-первых, Петр Ильич давно был готов к уходу сестры, можно сказать, что внутренне он с ней простился много раньше. А во-вторых, отношения между ними сильно охладели после смерти Татьяны Львовны, умершей в январе 1887 года. Александра Ильинична, сама приучившая дочь к морфину, винила в ее ранней смерти Петра Ильича, который якобы чересчур баловал свою племянницу и во всем ей потакал. К слову сказать, жена Владимира Карловича фон Мекка Елизавета Михайловна умерла в тридцатилетнем возрасте (вскоре после смерти своего супруга) от передозировки морфия, так что Надежде Филаретовне тема наркомании родственников была не чужда.

Вторая зарубежная гастрольная поездка состоялась в январе-апреле 1889 года. Петр Ильич выступил в Кельне, Франкфурте, Дрездене, Берлине, Женеве, Гамбурге, Лондоне. Все было так же, как и в первый раз, – успех, утомление общением, тоска по дому. «Хотя мое путешествие с одной стороны вовсе не miseria, ибо везде я имел большой успех… но я до того скучаю и тоскую, что нет слов выразить это, – писал Петр Ильич из Женевы племяннику Владимиру. – Особенно ужасно, что я здесь никогда не бываю один. Вечно в гостях, и вечные гости у меня. И еще как долго мне терпеть!»[223]

Поездка прервала работу над новым балетом, который Петр Ильич начал писать по сказке Шарля Перро о спящей красавице. Инициатива создания этого балета исходила от директора Императорских театров Ивана Александровича Всеволожского, от которого Чайковский получил предложение весной 1888 года, но начал работу над балетом только осенью, когда закончил увертюру «Гамлет» и Пятую симфонию, которая впервые была исполнена 5 (17) ноября 1888 года в Петербурге под авторским управлением. «Сыграв мою новую симфонию два раза в Петербурге и раз в Праге, я пришел к убеждению, что симфония эта неудачна, – писал Петр Ильич баронессе фон Мекк месяцем позже. – Есть в ней что-то такое отталкивающее, какой-то излишек пестроты и неискренность, деланность. И публика инстинктивно сознает это. Мне было очень ясно, что овации, коих я был предметом, относились к моей предыдущей деятельности, а самая симфония неспособна увлекать или, по крайней мере, нравиться. Сознание всего этого причиняет мне острое, мучительное чувство недовольства самим собою. Неужели я уже, как говорится, исписался, и теперь могу только повторяться и подделываться под свою прежнюю манеру? Вчера вечером я просматривал Четвертую симфонию, нашу! Какая разница, насколько она выше и лучше! Да, это очень, очень печально!»[224].

Работа над «Спящей красавицей» была прежде всего попыткой доказать самому себе свою творческую состоятельность. «Я никому и ничего не писал, потому что так погрузился в писание балета, что на письма уже решительно не остается времени, – пишет Петр Ильич Модесту незадолго до начала гастрольное поездки. – Если я до отъезда не напишу, по крайней мере, двух третей всей музыки к балету, – то он не поспеет к будущему сезону. Работа у меня кипит; я очень устаю, но делать нечего»[225].

«Делать нечего» относится к трехтысячерублевому (!) авансу, который устроил Петру Ильичу Всеволжский. В феврале 1889 года Петипа выслал Чайковскому план-заказ балета, в котором с точностью до числа тактов была расписана еще не созданная музыка. По сути, Петипа создал в уме балет, не слыша музыки. С одной стороны, подробный план облегчал работу композитора, но с другой – усложнял, поскольку устанавливал жесткие рамки. Музыковеды любят приводить в качестве примера описание сцены с уколом Авроры: «2/4, быстро. В ужасе она больше не танцует – это не танец, а головокружительное, безумное движение словно от укуса тарантула! Наконец, она падает бездыханной. Это неистовство должно длиться не более чем от 24 до 32 тактов».

Хореографические рамки не сковывали фантазию композитора, а направляли ее в нужное русло. Чайковскому удалось и соблюсти все указания хореографа, и выразить то, что ему хотелось сказать. В результате творческого союза двух гениев (а Петипа, вне всякого сомнения, был гением) родился уникальный, шедевральный, образцовый балет, который с честью выдержал испытание временем. Хореографы называют «Спящую красавицу» «хрестоматией классического балета», а культурологи считают ее балетным символом Петербурга. Но, пожалуй, самую яркую характеристику этому балету дал Борис Асафьев, сказавший, что «роскошный сочный балет “Спящая красавица” имеет в развитии русского балета то же значение, что “Руслан и Людмила” в опере».

Балет действительно «роскошный» и «сочный». И очень светлый. Можно назвать «Спящую красавицу» «лучом света в темном царстве», имея в виду драматические Пятую симфонию и «Пиковую даму», между которыми она была создана. Кстати говоря, после теплого приема Пятой симфонии в Гамбурге весной 1889 года, Чайковский изменил свое мнение об этом сочинении. «В Гамбурге новая симфония моя имела огромный успех, и принимали меня там все, как старого и любимого друга», – написал он Надежде Филаретовне 5 (17) марта 1889 года. А Модесту Ильичу сообщалось: «Брамс нарочно для симфонии остался лишний день, просидел всю репетицию, очень одобрил (впрочем, не все) симфонию… Музыкантам с каждым разом симфония нравилась все более и более; на генеральной репетиции был настоящий энтузиазм, туш и т. д. Концерт тоже прошел отлично. Самое же приятное то, что симфония перестала казаться мне скверной; я снова полюбил ее»[226]. Оно и славно, что перестала, ведь симфония не просто хорошая, а замечательная, недаром же Сергей Танеев считал ее лучшим сочинением Чайковского.

Премьера «Спящей красавицы» состоялась на сцене Мариинского театра 3 января 1890 года, а накануне была дана открытая генеральная репетиция, на деле представлявшая собой закрытый спектакль для императора и его двора. Аврору танцевала итальянская балерина Карлотта Брианца, техникой которой зрители неизменно восхищались и прощали ей некоторый недостаток артистизма за молодость и живую, энергичную манеру танца. Более подходящей исполнительницы на главную роль, пожалуй, нельзя было найти. Изумительная отточенность построения танцев и необычайно гармоничная согласованность их между собой усиливали впечатление от гениальной музыки Чайковского и превращали спектакль в нечто невероятное, бесподобное… (тут можно любых похвальных слов наговорить, и все равно будет мало). Но…

Но присутствовавший на «репетиции» Александр III сказал Чайковскому только три слова: «Мило, очень мило». Сказать, что Петр Ильич был оскорблен, означало не сказать ничего. «Очень мило!!! – записал он в дневнике. – Его Величество третировал меня очень свысока. Господь с ним».

Что произошло? Да ничего особенного! Как это часто бывало, зрители не поняли того, что им показали. Зрителям хотелось чего-то привычного (и желательно попроще), а не новаторского спектакля, к которому не знаешь как отнестись. Вроде и хорошо, да как-то необычно и сложно для неподготовленного восприятия. Нет, с «Эсмеральдой» Пуни не сравнить… Как с горечью писал Модест Ильич: «В балет не ходят слушать симфонии, здесь нужна музыка легкая, грациозная, прозрачная, а не массивная, чуть не с лейтмотивами»[227]. Впрочем, критики высказывали и противоположное мнение, называя «Красавицу» «сказкой для детей и старичков».

Премьера, на которую явились «сливки общества» и все музыкальные критики, тоже прошла прохладно. Мило, но не более того. Отзывы критиков в большинстве своем были благожелательными, но без восторгов. Похвалят музыку, но тут же добавят, что речь идет об отдельных фрагментах. Отметят небывалую роскошь постановки – и тут же задумаются о том, стоит ли «выбрасывать на ветер» столько денег. «Петербургская газета» извещала читателей о том, что «в зрительном зале музыку [балета] называли то симфонией, то меланхолией». Впору было огорчаться – снова блин вышел комом! – но широкие зрительские массы приняли «Спящую красавицу» очень хорошо. Публика, что называется, валила валом. «Успех был колоссальный, но выказавшийся, так же как и успех «Евгения Онегина», не в бурных проявлениях восторга во время представлений, а в бесконечном ряде полных сборов», – пишет Модест Ильич[228]. Пятьдесят представлений за первые два сезона – это очень хороший показатель. Народ проголосовал за «Спящую красавицу», а впоследствии оказалось, что ее появление дало толчок к бурному расцвету русского балета.

Первым русским балетом, получившим мировое значение, было «Лебединое озеро», а вторым стала «Спящая красавица». Если бы Петр Ильич Чайковский не создал бы ничего больше, то его имя все равно бы вписано золотыми буквами в историю мировой музыки. Но ведь были еще и симфонии, и концерты, и «Евгений Онегин», и «Щелкунчик», и, конечно же, «Пиковая дама»…

23 апреля (5 мая) 1891 года в Нью-Йорке состоялся первый концерт Чайковского, данный в честь открытия Музыкального зала, ныне известного как Карнеги-холл[229]. Петр Ильич дирижировал Нью-Йоркским симфоническим оркестром, исполнившим торжественный марш, написанный к церемонии коронации Александра III. Публика вызывала Чайковского четыре раза – доброе начало. 25 апреля (7 мая) Петр Ильич дирижировал в том же зале Третьей сюитой. Ее тоже приняли хорошо, но триумфальным днем стало 27 апреля (9 мая), когда Чайковский представил нью-йоркской публике свой Первый концерт для фортепиано с оркестром. «Концерт мой, в отличном исполнении [немецкой пианистки] Адель Аус дер Оэ, прошел великолепно, – записал в дневнике Петр Ильич. – Энтузиазм был, какого и в России никогда не удавалось возбуждать. Вызывали без конца, кричали “Upwards”[230], махали платками – одним словом, было видно, что я полюбился и в самом деле американцам. Особенно же ценны были для меня восторги оркестра».

В Балтиморе и Филадельфии Чайковский дирижировал Первым концертом и Серенадой для струнного оркестра в исполнении вышеупомянутой Адели Аус дер Оэ, которая впоследствии по протекции Петра Ильича выступала в России и приняла участие в концерте, посвященном его памяти от 6 (18) ноября 1893 года. «Выношу из Америки впечатление приятное, ибо я имел там огромный успех и честили меня самым усердным образом, – писал Чайковский брату Анатолию на обратном пути. – Требуют, чтобы я приехал будущей зимой, и условия были бы самые выгодные, но я хочу один год прожить спокойно в России и никуда не поеду»[231].

Отношения Петра Ильича с баронессой фон Мекк к тому времени были разорваны. Навсегда.

Глава одиннадцатая. Бумажная любовь

Премьера балета «Лебединое озеро». 1877.

Вид Москвы.

ПРОЛОГ: «Говорить Вам, в какой восторг меня приводят Ваши сочинения, я считаю неуместным, потому что Вы привыкли и не к таким похвалам, и поклонение такого ничтожного существа в музыке, как я, может показаться Вам только смешным, а мне так дорого мое наслаждение, что я не хочу, чтобы над ним смеялись, поэтому скажу только и прошу верить этому буквально, что с Вашею музыкою живется легче и приятнее.

Примите мое истинное уважение и самую искреннюю преданность»[232].

ФИНАЛ: «Коля здесь… его дела… приводят меня в отчаяние: он совершенно запутался на своем имении. Я думаю, Вы помните, дорогой мой, как я не желала, чтобы он покупал имение, я находила это и слишком преждевременным и слишком крупным расходом для его средств. Но, к несчастью, Лев Васильевич ему советовал купить и даже нашел для него Копылов, а так как это согласовалось с ребяческим желанием самого Коли, то он и послушался его, заплатил за имение сто пятьдесят тысяч рублей, в котором все постройки разрушались… Ну, вот как начал строиться и устраивать имение, так и остальное состояние ушло, и такое прекрасное состояние, какое он получил из моих рук, теперь улетучилось, и мне больно, тяжело невыносимо. Я не могу обвинять в этом Колю, потому что он был очень молод и совершенно неопытен, но я удивляюсь, что Лев Васильевич так мало заботился о благосостоянии своей собственной дочери, что мог толкнуть юного и неопытного мальчика на такой скользкий путь, как возня с имением. Ну, теперь они никогда не имеют свободных денег и долгов платить нечем, а они еще увеличиваются. Боже мой, боже мой, как это все ужасно! Кладешь всю свою жизнь, все способности на то, чтобы доставить своим детям обеспеченную, хорошую жизнь, достигаешь этого, но для того, чтобы очень скоро увидеть, что все здание, воздвигнутое тобою с таким трудом и старанием, разрушено, как картонный домик… Сашок на своем мясном экспорте также потерял уже половину состояния и теперь рискует потерять остальное. Весь расчет выгоды дела был основан на цене за мясо и на низком курсе русского рубля. Оказалось же, цена на русское мясо так низка в Лондоне, что каждый рейс пароходов обходится в убыток, и русский курс так поднялся, как и ожидать было нельзя. Вот и тоже разорение, и Вы не можете себе представить, милый друг мой, в каком я угнетенном-тоскливом состоянии.

Милочку я видела, но там также ничего не поправилось: состояние продолжает уменьшаться, князь[233] по-прежнему сумасшествует, неистовствует, а она любит без ума и, как ребенок, ничего не понимает, подписывает все, что он ей подкладывает, и не видит, что идет к гибели. Поправить я нигде ничего не могу и боюсь только, чтобы самой не сойти с ума от постоянной тревоги и постоянно ноющего сердца»[234].

Между двумя письмами – почти четырнадцать лет. Четырнадцать лет дружбы или, скорее, «бумажной любви» (со стороны баронессы фон Мекк это все же была любовь). Роман в письмах оборвался внезапно, последнее письмо баронессы не сохранилось, а последнее письмо Чайковского не дает ответа на вопрос «почему?».

Почему прекратилась переписка?

«Конечно, я бы солгал, если бы сказал, что такое радикальное сокращение моего бюджета вовсе не отразится на моем материальном благосостоянии. Но отразится оно в гораздо меньшей степени, нежели Вы, вероятно, думаете… не в том дело, что я несколько времени буду сокращать свои расходы. Дело в том, что Вам с Вашими привычками, с Вашим широким масштабом образа жизни предстоит терпеть лишения! Это ужасно обидно и досадно… Не могу высказать Вам, до чего мне жаль и страшно за Вас. Не могу вообразить Вас без богатства!..

Последние слова Вашего письма немножко обидели меня, но думаю, что Вы не серьезно можете допустить то, что Вы пишете. Неужели Вы считаете меня способным помнить о Вас только, пока я пользовался Вашими деньгами! Неужели я могу хоть на единый миг забыть то, что Вы для меня сделали и сколько я Вам обязан? Скажу без всякого преувеличения, что Вы спасли меня и что я, наверное, сошел бы с ума и погиб бы, если бы Вы не пришли ко мне на помощь и не поддержали Вашей дружбой, участием и материальной помощью (тогда она была якорем моего спасения) совершенно угасавшую энергию и стремление идти вверх по своему пути!.. Я рад, что именно теперь, когда уже Вы не можете делиться со мной Вашими средствами, я могу во всей силе высказать мою безграничную, горячую, совершенно не поддающуюся словесному выражению благодарность. Вы, вероятно, и сами не подозреваете всю неизмеримость благодеяния Вашего! Иначе Вам бы не пришло в голову, что теперь, когда Вы стали бедны, я буду вспоминать о Вас иногда!!!! Горячо целую Ваши руки и прошу раз навсегда знать, что никто больше меня не сочувствует и не разделяет всех Ваших горестей… Про себя и про то, что делаю, напишу в другой раз. Ради бога, простите спешное и скверное писание; но я слишком взволнован, чтобы писать четко»[235].

Последнее письмо Петра Ильича баронессе проникнуто благодарностью и сочувствием. О разрыве отношений не идет и речи, Чайковский собирается «написать в другой раз» и мягко выговаривает баронессе за то, что она просит хоть иногда вспоминать ее. Впрочем, слова – это всего лишь слова, а факты – это факты. А факт таков – отношения были разорваны. Написав столь проникновенное письмо, Чайковский больше с баронессой фон Мекк не общался. При всей своей низкой информативности последнее письмо Чайковского очень важно – оно свидетельствует о том, что инициатива разрыва исходила от баронессы. Вроде бы как от нее…

При поиске ответа на вопрос «почему?» первым делом на ум приходят «шероховатости» между Надеждой Филаретовной и семейством Давыдовых. О степени этих «шероховатостей» можно судить по фразе: «Я не могу обвинять в этом Колю, потому что он был очень молод и совершенно неопытен, но я удивляюсь, что Лев Васильевич так мало заботился о благосостоянии своей собственной дочери, что мог толкнуть юного и неопытного мальчика на такой скользкий путь, как возня с имением». Обычно Надежда Филаретовна выражалась мягче.

Да, с Давыдовыми баронесса породнилась по собственной инициативе. Но люди не любят признавать собственные ошибки, а стараются переложить вину на другого. Валить больной головы на здоровую – в природе человеческой, и от этого никуда не деться. И здесь, конечно же, виноватым оказывался Чайковский, который в определенной степени способствовал женитьбе Николая фон Мекка на Анне Давыдовой, потакая желанию баронессы… Опять же, неприязнь к Давыдовым не могла не отразиться на отношении баронессы к Петру Ильичу, как к их близкому родственнику. Во второй половине 1890 года Надежда Филаретовна находилась в весьма скверной ситуации – в состоянии «постоянной тревоги и постоянно ноющего сердца», как выразилась Анна Львовна. Легко ли смотреть на то, как все кругом идет прахом? Легко ли сознавать, что твои дети, выросшие в роскоши, могут прийти к тому, с чего когда-то начинала ты, – к нужде? (когда Карл фон Мекк по настоянию супруги вышел в отставку, согласился исполнить мою неотступную просьбу и вышел в отставку, его семья поначалу жила на двадцать копеек в день)

Мало было баронессе неприятной Анны Львовны, которая сразу же встала в оппозицию к свекрови и подчинила себе слабохарактерного мужа, так вдобавок ее отец посоветовал Николаю Карловичу приобрести участок в Копылове. Надежде Филаретовне эта идея изначально не нравилась. Петр Ильич пытался успокоить ее тем, что Лев Васильевич (отец Анны) будет давать зятю советы по ведению хозяйства, и заверял, что тому не было известно «Ваше неодобрение Колиных проектов насчет покупки имения», иначе он не стал бы ничего советовать. Но тем не менее имение было куплено, Николай Карлович вбухал в него прорву денег (разбил парк на девять гектаров, устроил конный завод, молочную ферму, мельницу), а в конечном счете продал в 1910 году. Те «недоразумения» или «некоторые шероховатости» между баронессой и Давыдовыми, которые обсуждались в ее переписке с Чайковским в ноябре 1884 года, могли быть вызваны состоявшейся в 1882 году покупкой имения – это наиболее вероятная причина. Впрочем, основные «шероховатости» могли провоцироваться Анной Львовной, а копыловское имение было, что называется, «сбоку припека». Неприязнь росла, бурлила-клокотала в душе, а в 1890 году выплеснулась на Петра Ильича… Тот нашел в себе силы для того, чтобы написать деликатное ответное письмо (так положено вести себя воспитанным людям), а затем вычеркнул баронессу фон Мекк из списка корреспондентов и вообще из жизни.

Или, может, дело не в Давыдовых, а в самом Чайковском? Вот что пишет в своих воспоминаниях Анна Львовна фон Мекк: «Перемены в жизни Петра Ильича сначала не повлияли на его отношения с моей свекровью, но понемногу, к концу восьмидесятых годов, он стал все менее и менее нуждаться в ее опоре, в постоянном обмене мыслями с ней. Иной раз она чувствовала, что его письмо было написано с усилием, что что-то уходило… Но и в ее жизни происходили перемены. Она стала сильно хворать, безумные головные боли по нескольку дней делали ее совершенно неспособной принимать участие в жизни, она сильно оглохла, не могла посещать концерты, у нее сделалась сухотка правой руки, и писать дяде она могла только ведя правую руку левой или она диктовала нам письма. Туберкулезный процесс в легких усиливался, а в 1889–1890 году она заболела тяжелым нервным заболеванием, глубоко взволновавшим нашу семью. Причиной этого заболевания были в очень большой мере неудачи в жизни младших членов семьи, неудачи материальные и нравственные. Состояние, созданное ее трудами, очень сильно пошатнулось, пришлось сократиться в расходах, она принуждена была лишать своей поддержки всех тех, кто мог прожить без ее помощи. Но самое тяжелое – это было заболевание ее старшего, любимого сына. Он умирал на ее глазах от длительной, мучительной болезни[236]. В ней что-то надорвалось, она оглянулась на свою жизнь, и ей показалось, что все эти невзгоды – наказание за то, что она слишком долго и интенсивно жила своей (личной) жизнью; дружба ее с Петром Ильичом отнимала ее от семьи и дома, и, может быть, она виновата, что так ужасно гаснет ее талантливый сын. «Мой грех, – сказала она себе, – я должна его искупить». Она вернулась к вере и стала молиться, просила меня заказывать молебны и разные другие обряды»[237].

Конечно же, Анна Львовна – свидетель весьма пристрастный. Но пассаж «мой грех – я должна его искупить», не приносит ей никакой выгоды, так что придумывать его незачем.

Читаем воспоминания Анны Львовны дальше: «Такое настроение, конечно, влияло на переписку с Петром Ильичом, в ней не чувствовалось насущной потребности, как прежде. Она замирала. Для мамы [Надежды Филаретовны] уже не было опасений за материальную необеспеченность дяди, она знала, что он прекрасно зарабатывает, – зачем же тянуть и превращать во что-то для него обязательное и скучное их дивную сказочную переписку.

Малодушия и нерешительности в характере Надежды Филаретовны не было. Она надеялась, что Петр Ильич поймет ее.

Но он не понял и, как мне ни больно признаться, не так отнесся к ее прощальному письму, как должен был. Он обиделся, придал такое большое значение материальной стороне, преувеличивая свою материальную потерю, и отнесся с недоверием к сообщению о пошатнувшихся делах Надежды Филаретовны.

Это последнее письмо Надежды Филаретовны не сохранилось; кроме Петра Ильича, никто никогда его не читал; что было в нем, – действительно никто не знает»[238].

Известно, что Петр Ильич был обидчив, а при его тратах шесть тысяч в год были весомым подспорьем даже при высоких заработках. Далее Анна Львовна пишет о том, что после прекращения переписки ее отношения и отношения ее мужа с Чайковским, которого она по-свойски называет «дядей Петей», остались прежними. Петр Ильич бывал в Копылове, навещал семью племянницы в Москве, но при этом никогда не упоминал о Надежде Филаретовне. Тут уж явно проступает обида, причем немалая.

Анна Львовна приводит следующие слова свекрови: «Я знала, что я ему больше не нужна и не могу больше ничего дать, я не хотела, чтобы наша переписка стала для него обузой, тогда как для меня она всегда была радостью. Но на радость для себя я не имела права. Если он понял меня и я ему была еще нужна, зачем он мне никогда больше не писал? Ведь он обещал! Правда, я отказала ему в материальной помощи, но разве это могло иметь значение?»[239].

С одной стороны, «за чем же тянуть и превращать во что-то для него обязательное и скучное их дивную сказочную переписку», а с другой – «Зачем он мне никогда больше не писал?» В первом случае инициатором прекращения переписки предстает Надежда Филаретовна, а во втором – Петр Ильич. Как-то непонятно…

Многие биографы Чайковского считают, что разрыв был вызван информацией о сексуальной ориентации Петра Ильича. Баронесса узнала о пристрастиях ее дорогого друга, ужаснулась-вознегодовала – и разорвала отношения. А Анна Львовна, как и другие родственники Петра Ильича, пытается объяснить произошедшее иначе, поскольку не хочет чернить память своего великого родственника. Ладно, оставим родственникам их мотивы и подумаем о том, могла ли баронесса, тесно связанная с московским музыкальным бомондом, не знать об обстоятельствах личной жизни Петра Ильича? Навряд ли. Скорее всего, она знала о них с самого начала знакомства, но не придавала им особого значения. На вопрос: «А как же ее любовь к Чайковскому?» можно ответить вопросом: «А при чем тут обстоятельства?». Во-первых, сердцу не прикажешь, а во-вторых, при сложившихся отношениях ориентация Петра Ильича никакого значения не имела.

Кстати говоря, тут мы наталкиваемся на еще на одну версию разрыва – нежелание Чайковского развивать отношения. Да, они сразу же договорились о том, что не станут встречаться, и это условие было выдвинуто Надеждой Филаретовной. Но в глубине души она могла надеяться на то, что Петр Ильич сделает шаг навстречу… (Вспомним, что баронесса была не чужда «души прекрасным порывам», и порукой тому – Милочка, рожденная от любовника, который впоследствии стал зятем своей любовницы). Что бывает с любовью, которая не находит отклика? Нередко она превращается в ненависть. А порой любовь и ненависть могут уживаться вместе. Амбивалентность чувств – это не патологический симптом, свидетельствующий о расщепленном сознании, а одно из свойств человека как разумного существа (так, во всяком случае, считал Зигмунд Фрейд). В какой-то момент в душе баронессы ненависть взяла верх над любовью… Или она просто разочаровалась… А тут еще болезнь – Надежда Филаретовна болела туберкулезом, который в то время лечить не умели, ибо было нечем.

Вот еще одна версия, весьма складная. Обратимся к письму Надежды Филаретовны от 24 июля (5 августа) 1889 года, в котором она по собственной инициативе (обычно это делалось по просьбе Петра Ильича) предлагает выплатить очередную субсидию раньше срока и не хочет, как это было заведено, высылать чек почтой: «Милый, дорогой друг мой, я хочу просить Вас, не позволите ли Вы мне послать Вам теперь чек на бюджетную сумму от 1 октября 1889 г. до 1 июля 1890 г., т. е. четыре тысячи пятьсот рублей, потому что мне было бы удобнее перейти к сроку посылки Вам на 1 июля, так как в это время я обыкновенно бываю в России. Если Вы мне это разрешите, дорогой мой, то нельзя ли Вам, будучи в Москве, зайти ко мне в дом и получить от Ивана Васильева пакет с чеком, который я бы ему и дала для передачи Вам?» Баронесса фон Мекк была женщиной педантичной, не любившей отступать от установленного порядка («настоящая немка», сказали бы некоторые, несмотря на то что Надежда Филаретовна была русской с примесью то ли польской, то ли литвинской крови)[240]. С чего бы вдруг она решила отступить от установленного порядка?

Идем дальше, к письму баронессы от 28 мая (9 июня) 1890 года. «Про свою жизнь в настоящее время вообще не могу сказать ничего хорошего и потому не буду про нее совсем говорить. [!] Дорогой мой, у меня есть к Вам просьба. Срок высылки бюджетной суммы есть 1 июля, а я приеду в Москву только 1 июля, то не позволите ли Вы мне несколько дней опоздать с высылкою чека, так как мне не хочется поручать этого кому-либо в Москве и предпочитаю сделать сама, когда вернусь. Не откажите, мой милый друг, сообщить мне Ваш ответ, и [если] моя просьба доставит Вам хотя малейшее денежное затруднение, то усердно прошу нисколько не стесняться сказать мне этого, и я тогда прикажу из Москвы сейчас выслать».

Чаще всего два этих отрывка объясняют тем, что дети Надежды Филаретовны начали высказывать недовольство по поводу ежегодных субсидий Чайковскому. Мол, у самих почти ничего не осталось, так зачем шесть тысяч на ветер швырять? Эта версия подкрепляется тем, что пишет Петр Ильич 2 (14) июля 1890 года: «Согласно Вашему совету, я отдам две трети бюджетной суммы на текущий счет в банк. Я твердо решился с этого года откладывать часть получаемых мной денег и со временем приобресть все-таки какую-нибудь недвижимость, весьма может быть, Фроловское, которое мне, несмотря на вырубку леса, очень нравится». С чего бы вдруг баронесса посоветовала Чайковскому положить две трети субсидии на банковский счет? Это же неспроста – она явно боялась того, что выплаты будут прекращены по настоянию детей.

По настоянию детей? А других вариантов быть не может? Мы же знаем, что Надежда Филаретовна тяжело болела и дела ее шли не самым лучшим образом (давайте уж скажем прямо: никто из фон Мекков, кроме покойного Карла Федоровича, активно прибиравшего к рукам казенные средства, вести дела не умел). Понимая, что финансирование скоро закончится по независящим от нее причинам, Надежда Филаретовна платила раньше и приучала Петра Ильича к мысли о необходимости бережного отношения к деньгам – именно так можно истолковать просьбу положить бо́льшую часть суммы в банк. Вероятнее всего, Надежда Филаретовна была озабочена состоянием своего здоровья. Как бы ни пошатнулись финансовые дела семейства фон Мекков, сумма в шесть тысяч рублей ничего не меняла, и об этом Петру Ильичу писала сама баронесса.

Но тут возникает новый вопрос – что же все-таки произошло между 13 и 18 или 19 сентября 1890 года[241]? Кроме внезапного и значительного ухудшения состояния ничего больше предположить нельзя. Или же врачи, наблюдавшие Надежду Филаретовну, ознакомили ее с реальным, весьма неутешительным, прогнозом. Ни о каких порочащих сведениях или внезапных обидах речи быть не может, поскольку обиженные или оскорбленные не просят «не забывать» или «хотя бы иногда вспоминать». У баронессы не было негативного отношения к Чайковскому.

Но он ей ответил, а она ему, насколько нам известно, – нет. Почему?

Ответ на этот вопрос можно найти у Анны фон Мекк, писавшей о тяжелой болезни свекрови, и у Николая Кашкина: «На Чайковского всего сильнее подействовало в этом случае то обстоятельство, что на свое единственное письмо, написанное в ответ на уведомление о прекращении субсидии, он не получил уже никакого ответа, – сообщает Кашкин. – Если бы Петр Ильич навел основательные справки, то он мог бы узнать, что письмо от 13 сентября 1890 года было вообще последним, написанным Надеждой Филаретовной в жизни, ибо давнишняя, застарелая чахотка осложнилась у нее острым воспалением легких, и хотя организм и выдержал это сочетание болезней, но силы больной упали, и она почти потеряла возможность владеть руками, так что когда ее подпись была нужна для деловых бумаг, то она делала это обеими руками, то есть поддерживая правую левой. Сверх того, помимо опасений конечного разорения и собственной тяжкой болезни, над бедной женщиной разразился еще страшный удар, сильнее которого она не могла испытать в жизни, а именно: почти одновременно с ней заболел ее старший сын Владимир Карлович, которого она любила более всего на свете, и заболел страшным недугом, сведшим его после нескольких лет страданий в могилу. Со смертью сына личная жизнь Надежды Филаретовны окончилась, и остальное время она уже не жила, а только угасала, теряя постепенно зрение и слух; глубоко мистическое настроение овладело ею, и она лишь в нем искала утешения и поддержки. Тем не менее, как нам пришлось слышать от наиболее близких к ней лиц, родственников и посторонних, она постоянно вспоминала о Петре Ильиче, имела о нем подробные сведения и говорила, что их дружба остается лучшим воспоминанием ее жизни, которую она почитала оконченною»[242].

Версий, объясняющих прекращение отношений, много, и в них легко можно запутаться. В сложной ситуации лучше всего обращаться к первоисточникам. Они есть, только вот не все биографы склонны обращать на них внимание.

Читаем письмо Петра Ильича Юргенсону, написанное 28 сентября (10 октября) 1890 года: «Сообщу тебе весьма для меня неприятную вещь. У меня отныне шестью тысячами в год будет меньше. На днях я получил от Н. Ф. фон Мекк письмо, в коем она сообщает, что, к крайнему своему прискорбию, вследствие запутанности дел и разорения почти полного принуждена прекратить выдачу ежегодной субсидии. Я перенес этот удар философски, но тем не менее был неприятно поражен и удивлен. Она так много раз писала, что я обеспечен в отношении получения этой субсидии до последнего моего издыхания, что я в это уверовал и думал, что на сей предмет у нее устроена такая комбинация, что, несмотря ни на какие случайности, я не лишусь своего главного и, как я думал, самого верного дохода. Пришлось разочароваться. Теперь я должен совершенно иначе жить, по другому масштабу, и даже, вероятно, придется искать какого-нибудь занятия в Петербурге, связанного с получением хорошего жалования. Очень, очень, очень обидно; именно обидно. Отношения мои к Н. Ф. фон М[екк] были такие, что я никогда не тяготился ее щедрой подачкой. Теперь я ретроспективно тягощусь; оскорблено мое самолюбие, обманута моя уверенность в ее безграничную готовность материально поддерживать меня и приносить ради меня всяческие жертвы. Теперь мне бы хотелось, чтобы она окончательно разорилась, так, чтобы нуждалась в моей помощи. А то ведь я отлично знаю, что с нашей точки зрения она все-таки страшно богата; словом, вышла какая-то банальная, глупая штука, от которой мне стыдно и тошно».

Очень, очень, очень обидно; именно обидно. Настолько обидно, что добрейший Петр Ильич желает своей благодетельнице разорения (впрочем, чего только не ляпнешь в сердцах). Он знает, что баронесса «с нашей точки зрения… все-таки страшно богата», и не может понять истинной причины прекращения выдачи ежегодной субсидии. Из этого письма ясно, что Надежда Филаретовна объяснила свое решение плохим состоянием дел. Почему бы ей не написать об ухудшившемся состоянии здоровья? А не всегда хочется сообщать окружающим об этом… Проще найти другое объяснение.

Из письма к Модесту Ильичу от 10 (22) октября 1890 года: «Не знаю, говорил ли тебе в Москве Юргенсон о радикальном сокращении моего бюджета? Может быть, мое письмо к нему не дошло; я именно поручил ему сообщить тебе известие о себе, ибо писать тебе не мог по незнанию адреса. Н. Ф. ф[он] М[екк] написала мне, что разорилась и не может более посылать мне свою субсидию. Вот уж чего я никак не ожидал, ибо имел полнейшее основание считать эту субсидию навсегда для меня обеспеченной! Я мало огорчился уменьшением доходов, но… впрочем, о чувствах, возбуждаемых поступком Н[адежды] Ф[иларетовны], поговорю устно».

Слова «я мало огорчился уменьшением доходов, но…» наводят на мысль о том, что Петра Ильича не столько ранило прекращение финансирования как таковое, сколько то, что баронесса фон Мекк нарушила данное прежде обещание. Вспомним уже знакомый нам отрывок из письма Надежды Филаретовны от 28 февраля (12 марта) 1881 года: «Что же касается Вас, мой милый, дорогой друг, то прошу Вас не беспокоиться ни сколько моим положением и понять, что та сумма, о которой Вы говорите, так ничтожна в моем миллионном разорении, что она не может быть чувствительна ни на одной стороне весов, и потому прошу Вас, если Вы не хотите огорчать меня, ничего и не поминать об этом». Правда, сразу же за этими словами следовало: «Я же, с своей стороны, обещаю Вам, дорогой мой, сказать Вам самой, если придет для меня такое положение, что и эта сумма будет иметь значение», но Петр Ильич предпочел запомнить про «прошу Вас не беспокоиться». Надо отметить, что тон письма к Модесту Ильичу более спокойный, чем тон письма к Юргенсону – Петр Ильич успел успокоиться, но обида никуда не делась, осталась при нем.

Возможно, Чайковский повел себя не совсем так, как было нужно. Все-таки на первом месте должна была стоять благодарность, а не обида. Но история не знает сослагательного наклонения – мы имеем то, что имеем. Однако самое интересное заключается в том, что отношения между Петром Ильичом и Надеждой Филаретовной не были разорваны – в течение года Чайковский переписывался с зятем и секретарем баронессы Владиславом Пахульским и узнавал от него о состоянии Надежды Филаретовны.

«Совершенно верю, что Надежда Филаретовна больна, слаба, нервно расстроена и писать мне по-прежнему не может, – писал Петр Ильич. – Да я ни за что в свете и не хотел бы, чтобы она из-за меня страдала. Меня огорчает, смущает и, скажу откровенно, глубоко оскорбляет не то, что она мне не пишет, а то, что она совершенно перестала интересоваться мной. Ведь если бы она хотела, чтобы я по-прежнему вел с ней правильную корреспонденцию, – то разве это не было бы вполне удобоисполнимо, ибо между мной и ей мог ли бы быть постоянными посредниками Вы и Юлия Карловна? Ни разу, однако ж, ни Вам, ни ей она не поручала просить меня уведомлять ее о том, как я живу и что со мной происходит. Я пытался через Вас установить правильные письменные сношения с Н[адеждой] Ф[иларетовной], но каждое Ваше письмо было лишь учтивым ответом на мои попытки хотя бы до некоторой степени сохранить тень прошлого. Вам, конечно, известно, что Н[адежда] Ф[иларетонна] в сентябре прошлого года уведомила меня, что, будучи разорена, она не может больше оказывать мне свою матерьяльную поддержку. Мой ответ ей, вероятно, также Вам известен. Мне хотелось, мне нужно было, чтобы мои отношения с Н[адеждой] Ф[иларетовной] нисколько не изменились вследствие того, что я перестал получать от нее деньги. К сожалению, это оказалось невозможным вследствие совершенно очевидного охлаждения Н[адежды] Ф[иларетовны] ко мне. В результате вышло то, что я перестал писать Н[адежде] Фlиларетовне]; прекратил почти всякие с нею сношения после того, как лишился ее денег. Такое положение унижает меня в собственных глазах, делает для меня невыносимым воспоминание о том, что я принимал ее денежные выдачи, постоянно терзает и тяготит меня свыше меры. Осенью, в деревне, я перечел прежние письма Н[адежды] Ф[иларетовны]. Ни ее болезнь, ни горести, ни матерьяльные затруднения не могли, казалось бы, изменить тех чувств, которые высказывались в этих письмах. Однако ж они изменились. Быть может, именно оттого, что я лично никогда не знал Н[адежды] Ф[иларетовны], она представлялась мне идеалом человека; я не мог себе представить изменчивости в такой полубогине; мне казалось, что скорее земной шар может рассыпаться в мелкие кусочки, чем Н[адежда] Ф[иларетовна] сделаться в отношении меня другой. Но последнее случилось, и это перевертывает вверх дном мои воззрения на людей, мою веру в лучших из них; это смущает мое спокойствие, отравляет ту долю счастия, которая у делается мне судьбой… Не желая этого, Н[адежда] Ф[иларетовна] поступила со мной очень жестоко. Никогда я не чувствовал себя столь приниженным, столь уязвленным в своей гордости, как теперь. И тяжелее всего то, что, ввиду столь сильно расстроенного здоровья Н[адежды] Ф[иларетовны], я не могу, боясь огорчить и расстроить ее, высказать ей все то, что меня терзает»[243]. Письмо заканчивалось просьбой не отвечать на него.

Почему, переписываясь с Пахульским, Петр Ильич в то же время избегал упоминать о Надежде Филаретовне в общении с Николаем Карловичем и Анной Львовной? Ответ напрашивается сам собой – ему не хотелось говорить о неприятном, бередить незажившую рану. Да и самому Николаю Карловичу, наверное, было не очень приятно обсуждать прогрессирующую болезнь матери, которую он, судя по всему (или – несмотря ни на что), горячо любил.

К слову, есть еще одна версия, согласно которой Чайковского очернил перед баронессой Пахульский, питавший к Петру Ильичу личную неприязнь. (Пахульский сочинял музыку, Чайковский по просьбе баронессы занимался с ним композицией, но композиторского таланта в нем не нашел.) Эта версия впервые была высказана слугой Чайковского Алексеем Софроновым, который писал своему барину: «Но вы знаете, дорогой мой благодетель, я думаю, не настолько разорилась Надежда Филаретовна, насколько она пишет, а думаю – это дело Вашего поляка Пахульского, так как акции Рязанской дороги стоят гораздо выше прошлого года… По этому случаю думаю, что тут главную роль сыграл Пахульский. Он летом все завидовал Вам, как Вы хорошо живете».

Сторонники этой версии считают, что якобы Пахульский рассказал баронессе об особенностях личной жизни Петра Ильича и тем самым настроил ее против «дорогого друга». Но вряд ли эти особенности, как уже было сказано выше, стали бы для Надежды Филаретовны откровением. Может, попробуем подыскать другую причину? Что, если Пахульский рассказал своей теще о том, как отреагировал на прекращение финансирования Петр Ильич? Он же явно высказывал свое мнение по этому поводу не только Юргенсону и брату… А хотя бы и Юргенсону. Пахульский был с ним знаком и мог получить от него эти сведения. Да и вообще музыкальный мирок Первопрестольной был тесным – здесь аукнулось, а там уже откликается.

Пожалуй, это единственная версия, которая складно ложится в канву произошедшего. По сути, баронессе больше не на что было обижаться, а, как выходит, именно она прекратила отношения. Пахульский передавал Петру Ильичу поклоны от Надежды Филаретовны и как-то даже написал о том, что «Надежда Филаретовна… велела передать Вам, что это невозможная вещь, чтобы она когда-нибудь на Вас сердилась и что отношение ее к Вам неизменно», но деликатные слова не могли сгладить горечь преподнесенной Чайковскому пилюли – выходило так, будто деньги были основой их общения все эти годы. Деньги, а не интерес к творчеству Чайковского, не общность взглядов, не духовное родство, о котором Надежда Филаретовна столько рассуждала… Иссяк денежный поток – и не о чем стало разговаривать. Бумеранг, запущенный Чайковским, вернулся к нему.

Что же касается «не настолько разорилась Надежда Филаретовна, насколько она пишет», то со стороны, не имея точных сведений, невозможно судить о чьем-либо благосостоянии. Всем видна только верхушка айсберга, а не то основное, что скрыто под водой.

Вопреки просьбе Пахульский ответил на резкое письмо Петра Ильича, точнее вернул его со словами: «Если бы Вы по-старому написали ей о себе да об ней спросили, то ручаюсь, что она тогда откликнется всей душою, и тогда Вы увидите, как ничуть ее отношение к Вам не переменилось».

Но Петр Ильич не написал своему «милому, дорогому другу».

Грустно все это…

Обида занозой засела в душе и давала знать о себе до конца жизни. «О Надежда Филаретовна, зачем, коварная старуха, ты изменила мне?!! – писал Петр Ильич незадолго до своей смерти. – А в самом деле, я недавно перечитывал письма Н[адежды] Ф[иларетовны] ф[он] Мекк и удивлялся изменчивости женских увлечений. Можно подумать, читая эти письма, что скорее огонь обратится в воду, чем прекратится ее субсидия, а также скорее можно удивляться, что я удовольствуюсь такой ничтожной суммой, тогда как она готова чуть не все мне отдать. И вдруг – прощайте! Главное, что я ведь было поверил, что она разорилась. Но, оказывается, ничуть не бывало. Просто бабье непостоянство. Досадно, черт возьми! А впрочем, плевать!..»[244]

ПОСКРИПТУМ. Надежда Филаретовна фон Мекк умерла 1 (13) января 1894 года в Ницце. Общий объем финансовой помощи, оказанной ею Чайковскому, составил более 85 000 рублей. Но, по большому счету, не так важны были деньги (хотя деньги всегда важны), как духовная поддержка со стороны баронессы, в которой Чайковский, вечно сомневавшийся в своих силах, весьма нуждался.

Глава двенадцатая. Что наша жизнь? Игра!

Ноты к балету «Щелкунчик».

Петр Чайковский у своей усадьбы в Клину.

«Года за четыре до смерти Петр Ильич сделал опыт, совершенно неудавшийся, поселиться на зиму в Москве. В то время он вошел в состав дирекции Музыкального общества в Москве… Квартиру Чайковский нанял в переулке в конце Остоженки и устроился там весьма недурно. Сам он был первое время очень доволен, но, когда начались посещения посторонних лиц, становившиеся все более и более частыми, а звонки по утрам мешали заниматься, Петр Ильич придумал выставить на подъезде медную доску с аншлагом: “Дома нет. Просят не звонить”. Всякий мимоидущий школьник, прочитав этот аншлаг, считал, конечно, непременной обязанностью позвонить посильнее и скрыться, и звонки не менее прежнего досаждали бедному композитору. Наконец, задумав приняться за сочинение “Пиковой дамы”, композитор решил, что в Москве этим заниматься нельзя, и потому немедленно уехал за границу, в Италию… Тем кончилось московское житье Петра Ильича, и больше он уже не пытался обзаводиться квартирой в городе»[245], – вспоминал Николай Кашкин.

В 1888 году Модест Ильич Чайковский написал либретто на сюжет пушкинской «Пиковой дамы» для композитора Николая Кленовского, ученика Петра Ильича. «Вторую картину либретто кончил. Общим видом этой картины я ужасно доволен… Если бы ты написал на это музыку, с каким удесятеренным старанием я кропал бы мои стихи!»[246] – писал Модест Ильич брату.

Инициатива постановки «Пиковой дамы» на сцене Мариинского театра принадлежала все тому же директору Императорских театров Ивану Всеволожскому. В свое время предложение было сделано Петру Ильичу, но тот наотрез отказался, поскольку не находил в пушкинском сюжете должной сценичности. Всеволжский вернулся к этому вопросу в начале 1890 года (с Кленовским не сложилось). На этот раз Чайковский согласился, потому что ему в целом понравилось либретто Модеста Ильича. Работа над оперой началась во Флоренции в январе 1890 года, а в начале июня уже была готова партитура. По собственному признанию, Чайковский работал над «Пиковой дамой» «с самозабвением и наслаждением».

Либретто оперы, доработанное Петром Ильичом, существенно отличается от пушкинского оригинала. «Пиковая дама» была написана прозой, а либретто – стихотворное, но главное отличие не в этом. Прежде всего, по просьбе Всеволожского, действие было перенесено в «благословенную» екатерининскую эпоху. Пушкинская Лиза – воспитанница богатой графини, а в либретто она стала ее внучкой. У Пушкина Германн (Герман)[247] в финале сходит с ума, но не умирает, а Лиза выходит замуж, в опере же оба героя гибнут. Пушкинская повесть – драма, опера Чайковского – трагедия.

«Самый же конец оперы я сочинял вчера перед обедом, – писал Петр Ильич Модесту, – и когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, то мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать. Это плакание продолжалось ужасно долго и обратилось в небольшую истерику очень приятного свойства: т. е. плакать мне было ужасно сладко. Потом я сообразил, почему (ибо подобного случая рыданья из-за судьбы своего героя со мной еще никогда не было, и я старался понять, почему мне так хочется плакать). Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время настоящим, живым человеком, притом очень мне симпатичным… Теперь я думаю, что, вероятно, это теплое и живое отношение к герою оперы отразилось на музыке благоприятно. Вообще мне в эту минуту кажется, что “Пиковая дама” опера хоть куда. Увидим, что будет потом»[248].

Существует мнение, согласно которому в Германе, требующем от графини назвать ему три карты и тем самым обрекающем себя на смерть, Петр Ильич видел себя, а в старой графине – свою благодетельницу баронессу фон Мекк, и «Пиковая дама» была своеобразным предчувствием разрыва их отношений, состоявшегося в том же 1890 году.

Главное достоинство «Пиковой дамы» заключается в ее тонком психологизме, в том, как ярко сумел Чайковский передать мысли и чувства героев. Сама по себе музыка тоже бесподобна, бытовая линия повествования гармонично сплетается с лирической темой любви Германа и Лизы и с зловещей темой старой графини.

«Что наша жизнь – игра! Добро и зло, одни мечты… Ловите миг удачи, пусть неудачник плачет… кляня свою судьбу»[249].

«Или я ужасно, непростительно ошибаюсь – или “Пиковая дама” в самом деле будет мой chef d’oeuvre[250]. Я испытываю в иных местах, напр[имер], в 4-ой картине, которую аранжировал сегодня, такой страх, ужас и потрясение, что не может быть, чтобы и слушатели не ощутили хоть часть этого»[251].

Премьера «Пиковой дамы» состоялась в Мариинском театре 7 (19) декабря 1890 года. Вот что писал известный художник Александр Николаевич Бенуа, побывавший на премьере: «После бурного увлечения “Спящей красавицей” я с особым нетерпением ожидал премьеру новой оперы Чайковского. О ней задолго до спектакля ходили разноречивые слухи… Культ же Чайковского только еще начинался, и даже сам композитор не давал себе полного отчета, до чего он нужен своему народу, какое огромное значение он для него имеет. В передовых музыкальных кругах Чайковскому вредило то, что он оказался как-то в стороне от “кучки”[252], а серьезные ценители уже тогда превыше всего ставили “кучкистов” и считали своим долгом относиться к Чайковскому, как к какому-то отщепенцу, к мастеру, слишком зависящему от Запада… Известное настроение неприязни или недоверия отчетливо ощущалось и на премьере “Пиковой дамы”. Аплодировали любимым артистам, но не было бурных оваций по адресу композитора: его не вызывали с обычным у нас в таких случаях неистовством… Зоилы и умники находили, что сюжет нелеп и что он не подходит для оперы, что на каждом шагу встречаются промахи против хорошего вкуса; поклонники же Пушкина обиделись на то, что автор либретто – Модест Чайковский самовольно перенес сюжет в иную эпоху, нежели та, которую избрал для своего рассказа великий поэт. Вообще, что только тогда ни говорили, ни шипели! Особенно же меня бесили отзывы прессы своей сдержанностью, в которой сквозило полное, почти презрительное неодобрение…

Несомненно, что сам автор знал, что ему удалось создать нечто прекрасное и единственное, нечто, в чем выразилась вся его душа, все его мироощущение. В музыку он вложил все свое понимание самой сути русского прошлого, еще не совсем канувшего в вечность, но уже обреченного на гибель. Он был вправе ожидать, что русские люди скажут ему за это спасибо, а вместо того ему пришлось выслушивать все те же придирки или то снисходительное одобрение, которое оскорбляет хуже всякой брани»[253].

Но публика снова проголосовала за новое сочинение «прозападного» композитора Чайковского. А в Киеве, где премьера состоялась через двенадцать дней после столичной, оперу сразу же приняли восторженно. «По восторженности приема смешно даже сравнивать Киев с Петербургом, – писал Петр Ильич после премьеры. – Это было нечто невероятное. Ежедневно мне делают здесь овации по разным случаям»[254].

В ноябре 1891 года «Пиковую даму» поставили в московском Большом театре, а в октябре 1892 года состоялась первая зарубежная премьера – в Праге. Однако на сцене Мариинского театра эта опера продержалась недолго, несмотря на хорошие сборы. Тенор Николай Фигнер, исполнявший партию Германа, не захотел продолжать выступления после того, как его жена Медея, певшая Лизу, прекратила выступать по причине беременности. Фигнер в то время был невероятно популярен, замена ему не нашлась, и «Пиковую даму» сняли с репертуара. Петру Ильичу в этом мерещились козни интриганов из театральной дирекции, которые, по его мнению, поспешили избавиться от постановки, вроде как не понравившейся Александру III. «Как ни ценно для Мариинского театра участие в оперном персонале такого выдающегося артиста, как Фигнер, но я ни минуты не могу серьезно допустить, чтобы всякий каприз его был законом для Дирекции, – писал Петр Ильич Всеволжскому, – а если даже и правда, что Фигнер капризничает, то должна же быть таинственная причина, почему Дирекция его капризу подчинилась. Вот до этой-то таинственной причины я и додумался и, вероятно, не ошибаюсь… В прежнее время государь при всяком удобном случае выказывал мне свое благоволение… С некоторых пор стало иначе… Вот и разгадка всего, что произошло с моей оперой»[255].

Дом во Фроловском был хорош по всем статьям, кроме одной – своего почтенного возраста. Заниматься ремонтом Петру Ильичу не хотелось, поэтому в мае 1891 года он вернулся в Майданово, где прожил ровно год – до переезда в свой клинский дом, которому было суждено стать последним пристанищем нашего героя.

Во второе свое пребывание в Майданове Петр Ильич работал над оперой «Иоланта» и балетом «Щелкунчик». По замыслу самого Чайковского (точнее, по заказу Дирекции Императорских театров) эти произведения – одноактная опера и двухактный балет – должны были даваться вместе, и таким образом театральный вечер получался традиционно трехактным. Однако ознакомившись с одноактной оперой «Алеко», написанной девятнадцатилетним Сергеем Рахманиновым, Чайковский настолько впечатлился, что предложил давать «Алеко» в один вечер с «Иолантой» вместо «Щелкунчика»[256].

Либретто «Иоланты» было написано Модестом Чайковским по пьесе Владимира Зотова, которая, в свою очередь, была переложением драмы датчанина Хенрика Херца «Дочь короля Рене».

Дочь короля Рене, юная Иоланта, слепа от рождения. Любовь рыцаря Водемона приносит ей исцеление. Сюжет прост, как три копейки, но дело не в сюжете, а в празднике, ощущение которого создает в душе зрителей музыка. «Иоланта» – радостная, праздничная опера, восторженный гимн всепобеждающей любви, гимн торжества Света над Мраком. Для большей выразительности в начале оперы, когда звучит тема мрака, струнные инструменты молчат, слышны только холодные голоса деревянных духовых.

«Я… “Иоланту” слышал на репетиции и нашел, что это одно из слабейших произведений Чайковского, – писал Николай Римский-Корсаков. – По-моему, все в этой опере неудачно – от беззастенчивых заимствований, вроде мелодии “Отворите мне темницу” Рубинштейна, до оркестровки, которая на этот раз сделана Чайковским как-то шиворот-навыворот: музыка, пригодная для струнных, поручена духовым, и наоборот, отчего она звучит иной раз даже фантастично в совершенно неподходящих для этого местах (например, вступление, написанное почему-то для одних духовых)»[257].

Знаете, почему Николай Андреевич судил «Иоланту» столь строго? Дело в том, что его опера-балет «Млада», впервые представленная 20 октября (1 ноября) 1892 года, была временно снята с репертуара Мариинского театра ради постановки «Иоланты». Впрочем, другие знатоки-критики тоже не поняли (или сделали вид, что не поняли) «Иоланту» и «Щелкунчика». Вот два весьма показательных послепремьерных отзыва. Отзыв первый: «К сожалению, на этот раз мелодическое вдохновение композитора далеко не оказалось на обычной высоте. В сущности, “Иоланта”, за исключением двух хоровых номеров, представляет собой сборник одно – или двухголосных романсов г. Чайковского, не из числа особенно удачных…» И второй: «Для такого рода произведений, разумеется, не нужно никакого вдохновения, потому что в них нет никакого творчества. Это действительно ремесленная работа, которая на художественное значение не может претендовать».

«Не нужно никакого вдохновения, потому что в них нет никакого творчества»? Так и хочется задать риторический вопрос: «А видел ли критик то, о чем так строго пишет?»

Если «Пиковая дама» писалась «влет», то работа над «Иолантой» и «Щелкунчиком» шла туго, вдобавок творческий процесс был прерван американскими гастролями. В письмах Петр Ильич не раз выражал недовольство по поводу «навязанного» ему заказа. Но потихоньку втянулся и начал радоваться тому, что у него получалось.

С «Щелкунчиком» было сложнее, чем с «Иолантой». Началось с того, что план балета, разработанный Мариусом Петипа, не устроил ни Петра Ильича, ни Всеволожского. Всеволожскому, которому хотелось «феерии-шутки», план казался тяжеловатым, а Петру Ильичу он представлялся откровенно старомодным. Кое-как пришли к консенсусу, но когда дело дошло до репетиций (август 1892 года), вдруг серьезно заболел семидесятилетний Петипа. Постановка «Щелкунчика» была передана его ученику и правой руке, второму балетмейстеру Мариинского театра Льву Иванову. Надо сказать, что замена постановщика, поначалу заставившая нашего героя изрядно понервничать, в конечном счете принесла «Щелкунчику» пользу, поскольку у Иванова, в отличие от Петипа, на первом месте стояла музыка, а не хореография. Наверное, если бы Иванов изначально взялся ставить «Щелкунчика» и смог бы сделать это по своему собственному плану, результат был бы лучше…

Впрочем, и так получилось хорошо. «Опера и балет имели вчера большой успех, – писал Чайковский брату Анатолию после премьеры, состоявшейся 6 (18) декабря 1892 года на сцене Мариинского театра. – Особенно опера всем очень понравилась. Накануне была репетиция с государем. Он был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна и в балете даже слишком великолепна, – глаза устают от этой роскоши»[258].

Став знаменитостью мирового масштаба, Петр Ильич приобрел более-менее стойкий «иммунитет» к нападкам критиков. Или же просто привык к злопыхательству «кучкистов». В следующем письме брату Чайковский пишет: «Сегодня уже четвертые сутки вся петербургская пресса занимается руготней моих последних детищ, кто во что горазд. Но я к этому вполне равнодушен, ибо не впервой, и я знаю, что в конце концов возьму свое»[259].

Слова «в конце концов возьму свое», возможно, относятся к замыслу Шестой «Патетической» симфонии (Соч. 74), над которой Петр Ильич работал с февраля по август 1893 года. Премьера под авторским управлением состоялась 16 октября (28 октября) 1893 года, за девять дней до смерти Чайковского.

«Мне ужасно хочется написать какую-нибудь грандиозную симфонию, которая была бы как бы завершением всей моей сочинительской карьеры, и посвятить ее Государю, – писал летом 1889 года Петр Ильич. – Неопределенный план такой симфонии давно носится у меня в голове, но нужно стечение многих благоприятных обстоятельств для того, чтобы замысел мой мог быть приведен в исполнение. Надеюсь не умереть, не исполнивши этого моего намерения»[260].

Но в конечном счете Шестая симфония была посвящена племяннику Владимиру (Бобу) Данилову, к которому Петр Ильич питал романтические чувства. Сначала Чайковский собирался написать оптимистичную симфонию под названием «Жизнь» и начал над ней работать, но инструментовать свое сочинение не стал – оно разонравилось. Создалось впечатление, будто симфония написана просто для того, чтобы что-нибудь написать, ничего сколько-нибудь интересного и симпатичного Петр Ильич в ней уже не находил. Разочарование привело к сомнениям в собственных возможностях – не выдохся ли он, не иссяк ли талант?

Новый замысел возник в начале 1893 года. «У меня явилась мысль другой симфонии, на этот раз программной, но с такой программой, которая останется для всех загадкой, пусть догадываются, а симфония так и будет называться: Программная симфония (№ 6), – писал племяннику Петр Ильич. – Программа эта самая что ни на есть проникнутая субъективностью, и нередко… мысленно сочиняя ее, я очень плакал. Теперь… стал писать эскизы, и работа пошла так горячо, так скоро, что менее чем в 4 дня у меня совершенно готова была первая часть и в голове уже ясно обрисовались остальные части. Половина третьей части уже готова. По форме в этой симфонии будет много нового, и, между прочим, финал будет не громкое аллегро, а наоборот, самое тягучее adagio. Ты не можешь себе представить, какое блаженство я ощущаю, убедившись, что время еще не прошло и что работать еще можно»[261].

Работать еще можно! Давайте отметим в уме, что в феврале 1893 года у Петра Ильича начался очередной творческий подъем, это важно.

Программа Шестой симфонии известна нам со слов третьих лиц, поскольку Петр Ильич не счел нужным изложить ее публично. Николай Римский-Корсаков вспоминал, что, когда он после исполнения симфонии спросил Чайковского о программе, тот ответил, что программа, конечно же, есть, но оглашать ее нет желания.

Певица Александра Панаева-Карцова[262] передает следующие слова композитора: «Первая часть – детство и смутные стремления к музыке. Вторая – молодость и светская веселая жизнь. Третья – жизненная борьба и достижение славы. Ну, а последняя – это De profundis[263], то есть – молитва об умершем, чем все кончаем, но для меня это еще далеко, я чувствую в себе столько энергии, столько творческих сил; я знаю, что создам еще много, много хорошего и лучшего, чем до сих пор»[264].

Эти слова были сказаны после первого исполнения симфонии, то есть незадолго до смерти Чайковского. Отмечаем в уме слова: «Но для меня это еще далеко… и т. д.». Они тоже важны. А еще нужно отметить, что последний год жизни Петра Ильича был вел весьма активным. Состоялась поездка в Кембридж для получения звания почетного доктората (по пути Петр Ильич навестил свою любимую гувернантку Фанни Дюрбах). Сочинена Шестая симфония. В сентябре Чайковский побывал в Гамбурге на представлении «Иоланты». Сезон 1893–1894 годов был расписан буквально по неделям.

10 (22) октября 1893 года Чайковский приехал в Петербург. Его встречали Модест Ильич и Владимир Данилов. Модест Ильич вспоминал, что брат прибыл в хорошем расположении духа и пребывал в нем до тех пор, пока «присутствие его еще не огласилось в городе и он мог свободно располагать своим временем». Чайковский общался со знакомыми, бывал в гостях, ходил в театры, прогуливался по городу, словом вел себя совсем не так, как положено вести человеку, пребывающему в глубокой депрессии и помышляющему о том, чтобы свести счеты с жизнью. Так что версия о разочаровании в жизни и глубокой тоске, якобы подтолкнувших Петра Ильича к уходу из жизни, не имеет под собой оснований.

Осенью 1893 года в Петербурге была очередная эпидемия холеры. Об этом заболевании уже многое знали, в частности то, что его возбудитель обитает в сырой воде и погибает при кипячении, но эффективно лечить не умели ввиду отсутствия антибиотиков. Суть лечения сводилась к тому, чтобы создать организму благоприятные условия для выздоровления и ждать, справится ли он с инфекцией.

20 октября (1 ноября) 1893 года Петр Ильич, по-прежнему пребывавший в хорошем расположении духа, обедал у Веры Васильевны Бутаковой, той самой, которой был посвящен цикл пьес для фортепиано «Воспоминание о Гапсале». Вечером Чайковский смотрел в Александринском театре спектакль «Горячее сердце» по пьесе Островского. После театра он поужинал в ресторане Лейнера на Невском проспекте, откуда приехал «домой» – в квартиру, которую Модест Ильич и Владимир Давыдов снимали в доходном доме Ротина на углу Малой Морской улицы и Гороховой[265]. Утром следующего дня проявились признаки расстройства желудка, которым ни Петр Ильич, ни его окружение, сначала не придали большого значения, поскольку такое случалось часто. К вечеру состояние ухудшилось. К больному пригласили знакомого врача Василия Бертенсона, а тот, заподозрив неладное, вызвал для консультации своего старшего брата Льва, как более опытного доктора. Лев Бертенсон диагностировал холеру. Несмотря на старания врачей, состояние Петр Ильича продолжало ухудшаться. В 3 часа 15 минут 25 октября (6) ноября 1893 года он скончался.

«Дыхание становилось все реже, хотя все-таки вопросами о питье можно было его как бы вернуть к сознанию: он уже не отвечал словами, но только утвердительными и отрицательными звуками. Вдруг глаза, до тех пор полузакрытые и закатанные, раскрылись. Явилось какое-то неописуемое выражение ясного сознания. Он по очереди остановил свой взгляд на трех близ стоявших лицах, затем поднял его к небу. На несколько мгновений в глазах что-то засветилось и с последним вздохом потухло. Было 3 часа утра с чем-то»[266].

28 октября (9 ноября) 1893 года Петр Ильич Чайковский был похоронен в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры. Все расходы на погребение взял на себя император Александр III, а организацией похорон занималась Дирекция Императорских театров.

О Чайковском современники вспоминали много и охотно, причем многие выдавали за воспоминания свои фантазии. Помимо официальной причины смерти выдвигались версии о самоубийстве.

О мнимом «разочаровании в жизни» уже было сказано выше. Вряд ли Петр Ильич мог намеренно пить сырую воду во время холерной эпидемии, играя с судьбой в «русскую рулетку». Скорее всего, заражение произошло случайно. Это первое. И второе – в то время не было известно ядов медленного действия, имитирующих смерть от холеры, так что при всем желании Чайковский не мог покончить с собой с помощью яда при такой, явно холерной, симптоматике. Достаточно вникнуть в детали последних дней жизни Петра Ильича (а они описаны подробно), чтобы понять, насколько несостоятельна версия с отравлением.

Помимо самоубийства от разочарования, высказывалась версия самоубийства с целью спасения репутации. Якобы узнав об интимной связи с одним из молодых членов императорской семьи, Александр III поставил ультиматум: суд или самоубийство. По другому варианту, к смерти посредством самоубийства Чайковского, по тому же обвинению, приговорил «суд правоведов» – группа высших сановников, выпускников Училища правоведения, которые стремились сохранить репутацию своей alma mater незапятнанной.

Незапятнанной? Не смешите! Императорское училище правоведения имело репутацию рассадника мужеложства, и все об этом знали. Еще один скандал ничего бы не изменил. Это первое. И второе – никакого скандала не было бы, его бы замяли те же сановники-правоведы с согласия императора. Отдача Чайковского под суд по обвинению в связи с членом императорской фамилии не могла присниться Александру даже в страшном сне, поскольку такой процесс нанес бы ущерб репутации дома Романовых, а стало быть, и престижу империи. Какой суд? Какой ультиматум? К тому же в доме Романовых гомосексуализмом невозможно было никого удивить. Достаточно вспомнить великого князя Сергея Александровича, младшего брата Александра III, пользовавшегося расположением и доверием императора. Так что давайте не будем о судах… В случае крайнего недовольства государя Петр Ильич уехал бы на время за границу, где грустил бы по поводу снятия его произведений с репертуара императорских театров, только и всего.

Разбору версий, касающихся смерти Чайковского, можно посвятить отдельную книгу (и такие книги имеются), но если коротко, то Петр Ильич, вне всякого сомнения, умер от холеры, точно так же, как и его мать.

Дом в Клину, который Петр Ильич нанимал, после смерти композитора был выкуплен у владельца его слугой Алексеем Софроновым. По решению Модеста Ильича, сделавшего очень многое для увековечивания памяти своего великого брата, интерьеры дома были сохранены в неприкосновенности. «Все в комнатах оставалось в том порядке, как было при покойном, – писал Николай Кашкин, – шкафы с книгами, нотами, портреты на стенах, всякие мелкие вещи на письменном столе, не исключая и карт для пасьянса, все было на своих местах, недоставало только хозяина, но казалось, что он просто ушел на прогулку и вот-вот вернется. Перебирая книги и бумаги, я нашел листок, где Петр Ильич записывал для памяти, что ему нужно сделать, и там, между прочим, увидел заметку: “Написать Кашкину”, но письма этого я, вероятно, не получил уже»[267].

В 1897 году дом купил Владимир Давыдов, после смерти которого в 1906 году дом-музей по завещанию перешел к Модесту Ильичу. Тот, в свою очередь, завещал дом Московскому отделению Русского музыкального общества с условием сохранения музея. После Октябрьской революции дом Чайковского перешел в собственность государства. В настоящее время собрание Государственного мемориального музея-заповедника П. И. Чайковского насчитывает свыше 200 000 экспонатов.

Хронология жизни и творчества Петра Ильича Чайковского

П.И. Чайковский в окружении близких друзей.

1840, 25 апреля (7 мая) – родился в поселке Воткинского завода (ныне город Воткинск в Удмуртской Республике).

1848 – переезд семьи Чайковских в Петербург; учеба в частном пансионе Шмеллинга.

1849 – переезд семьи Чайковских в Алапаевск.

1850, сентябрь – начало учебы в Императорском училище правоведения.

1852, май – переезд семьи Чайковских в Петербург;

Сентябрь – поступление в младший класс Училища правоведения, начало дружбы с поэтом Алексеем Апухтиным.

1854, 13 (25) июня – от холеры умирает мать Петра Ильича Александра Андреевна Чайковская;

август – первое музыкальное произведение – вальс «Анастасия» для фортепиано.

1855 – начало занятий с пианистом Рудольфом Кюндингером.

1859, май – окончание училища, получение чина титулярного советника.

1859 – 1863 – служба в Министерстве юстиции.

1861, сентябрь – поступление в Музыкальные классы Русского музыкального общества, которые в 1862 году были преобразованы в Санкт-Петербургскую консерваторию.

1864 – первое симфоническое произведение – увертюра «Гроза» к опере по одноименной драме А. Н. Островского.

1865, 29 декабря (10 января 1866) – исполнение дипломной работы Чайковского – кантаты «К радости» (на слова Шиллера) в Петербургской консерватории.

31 декабря (12 января 1866) – окончание Петербургской консерватории.

1866, январь – переезд в Москву;

январь – май – преподавание теории музыки в Музыкальных классах Московского отделения Русского музыкального общества.

6 (18) февраля – первое исполнение Симфонии № 1 в Москве под управлением Н. Г. Рубинштейна.

1866–1877 – преподавание в Московской консерватории (стал первым профессором по классу композиции).

1867–1868 – создание оперы «Воевода».

1868, январь – знакомство с главой «Могучей кучки» М. А. Балакиревым.

1869 – создание оперы «Ундина»

октябрь-ноябрь – создание увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта» по одноименной трагедии Шекспира.

1870–1872 – создание оперы «Опричник».

1871, февраль – создание Первого квартета D-dur;

июль – окончание работы над «Руководством к практическому изучению гармонии», ставшим первым учебником гармонии на русском языке.

1872 – работа над Второй симфонией.

1873 – пишет музыку к пьесе А. Н. Островского «Снегурочка»; сочиняет симфоническую фантазию «Буря» по одноименной пьесе Шекспира.

1874 – создание оперы «Кузнец Вакула» и Первого концерта для фортепиано с оркестром.

1875 – создание Третьей симфонии.

1876 – создание балета «Лебединое озеро», симфонической фантазии «Франческа да Римини» и двенадцати фортепианных пьес «Времена года».

декабрь – начало заочного знакомства и четырнадцатилетней переписки с Н. Ф. фон Мекк.

1877 – создание Четвертой симфонии.

1878, март – создание концерта для скрипки с оркестром;

1878, май – 1879, январь – создание оперы «Евгений Онегин».

6 (18) июля – женитьба на А. И. Милюковой;

28 августа (9 сентября) – исполнение Первого фортепьянного концерта в Париже;

сентябрь – разрыв с А. И. Милюковой, уход из Московской консерватории;

1879, апрель – создание Первой сюиты для симфонического оркестра.

1879, декабрь – 1880, август – создание оперы «Орлеанская дева».

1880, октябрь – 1881, апрель – создание Второго концерта для фортепиано с оркестром.

1880, 9 (21) января – умер отец Петра Ильича Илья Петрович Чайковский;

январь – май – создание «Итальянского каприччио» для симфонического оркестра;

сентябрь – создание «Серенады для струнного оркестра»;

сентябрь – октябрь – создание Торжественной увертюры «1812 год».

1881, ноябрь – 1883, апрель – создание оперы «Мазепа».

1881, декабрь – 1882, январь – создание трио «Памяти великого художника».

1883, март – создание кантаты «Москва» на слова А. Н. Майкова;

октябрь – завершение работы над Второй сюитой для симфонического оркестра.

1884, апрель – июль – создание Третьей сюиты для симфонического оркестра;

19 октября (1 ноября) – постановка оперы «Евгений Онегин» в Большом театре в Петербурге (с 1886 года – Петербургская консерватория).

1885, февраль – избрание членом дирекции Московского отделения Русского музыкального общества; переезд на жительство в Майданово близ Клина;

март – переработка оперы «Кузнец Вакула», получившей новое название «Черевички»;

июнь – сентябрь – создание симфонии «Манфред».

1886 – создание «Двенадцати романсов».

1887, декабрь – 1888, май – создание оперы «Чародейка».

1888 – создание Пятой симфонии и увертюры-фантазии «Гамлет».

1888, декабрь – 1889, март – первая концертная поездка по Западной Европе.

1888, декабрь – 1889, август – создание балета «Спящая красавица».

1890, январь – июнь – создание оперы «Пиковая дама»;

сентябрь – прекращает переписку с Н. В. фон Мекк.

1891, февраль – 1892, март – создание балета «Щелкунчик»;

март – смерть младшей сестры Александры;

апрель – май – гастроли в США;

июль – декабрь – создание одноактной оперы «Иоланта».

1892, май – переезд в новый дом в Клину.

1893, февраль – август – создание Шестой («Патетической») симфонии;

апрель – май – написание последних шести романсов на слова Д. М. Ратгауза (Соч. 73).

май – во время пребывания в Великобритании получил степень почетного доктора Кембриджского университета и в честь этого дирижировал в Кембридже симфонической поэмой «Франческа да Римини»;

сентябрь – октябрь – создание Третьего концерта для фортепиано с оркестром;

21 октября (2 ноября) – симптомы заболевания холерой.

25 октября (6 ноября) – Петр Ильич Чайковский скончался в Петербурге.

28 октября (9 ноября) – похоронен в Некрополе мастеров искусств Александро-Невской лавры.

* * *

Примечания

1

В это содружество вошли: Милий Алексеевич Балакирев (1836–1910), Модест Петрович Мусоргский (1839–1881), Александр Порфирьевич Бородин (1833–1887), Николай Андреевич Римский-Корсаков (1844–1908) и Цезарь Антонович Кюи (1835–1918). Идейным вдохновителем содружества был художественный критик и литератор Владимир Васильевич Стасов (1824–1906).

2

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 30 августа (11 сентября) 1877 года.

3

Не стоит удивляться наличию воинского звания у человека, занимавшего сугубо гражданскую должность. В январе 1834 года в составе Министерства финансов Российской империи был образован военизированный Корпус горных инженеров со штатным офицерским составом в 320 человек. Специальные наименования горных чинов заменялись военными, так обер-бергмейстер (старший горный мастер) Чайковский стал подполковником.

4

Илья Петрович родился в 1795 году, а Александра Андреевна – в 1813.

5

Если дата приводится в двух вариантах, то в скобках стоит дата по григорианскому календарю. Даты, приведенные в одинарном варианте, даются по григорианскому календарю.

6

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 12 (24) августа 1877 года.

7

Владимир Чайковский, что называется, «пошел по кривой дорожке»: будучи городничим (по-нынешнему – мэром) города Оханска, растратил пятнадцать тысяч казенных денег и был с позором изгнан. Начал пить, занимался сомнительными делами, о дочери не заботился, поэтому Илья Петрович с Александрой Андреевной взяли Лидию в свою семью.

8

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: в 3 т. – М.-Лейпциг: Изд-во П. Юргенсон, 1900–1902.

9

Из письма П. И. Чайковского М.И. Чайковскому 24 декабря 1892 года (5 января 1893 года).

10

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 28 января (9 февраля) 1878 года.

11

Параграф 194 Устава Училища 1838 года устанавливал, что «императорское Училище правоведения состоит в Первом разряде учебных заведений и в правах, и в преимуществах своих равняется с Царскосельским лицеем».

12

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

13

Средняя Рогатка – название бывшей немецкой колонии, находившейся на пересечении дорог из Петербурга в Москву и из Петербурга в Саарскую мызу (нынешние Московское шоссе и Пулковское шоссе).

14

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

15

Общеевропейскую революцию запустили выступление 12 января 1848 года на Сицилии и революция во Франции.

16

Заметим к слову, что Владимир Танеев был знаком с Карлом Марксом и состоял с ним в переписке. Маркс называл его «преданным другом освобождения народа».

17

Даже весьма сдержанный в оценках Модест Чайковский, склонный скорее приукрасить, нежели очернить, пишет о том, что «среди профессоров специально юридических предметов число лиц, равнодушно, без искры увлечения и таланта преподававших свои науки, тоже преобладало». Почему «тоже»? Да потому что и преподаватели начальных курсов относились к своему делу столь же прохладно. Модест Ильич пишет о том, что, «ничего не понимая, кроме четырех правил арифметики, оставаясь в алгебраических знаках и геометрических фигурах, как в лесу, Петр Ильич ухитрялся получать на экзаменах математики переводные баллы, т. е., во всяком случае, не ниже 6, соответствующих определению «удовлетворительно» и заключает, что «это показывает чисто формальное отношение учащих к учащимся, а также последних – к познаваемым наукам».

18

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

19

Кюндингер Р. В. Занятия с молодым Чайковским // Воспоминания о П. И. Чайковском. – 2-е изд… – М.: Музыка, 1973.

20

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

21

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 12 (24) июня 1879 года.

22

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

23

Чин одиннадцатого класса – корабельный секретарь – с ноября 1835 года не значился в расписании должностей гражданской службы по классам. Что же касается чина титулярного советника, полученного Петром Ильичом, то он соответствовал чину пехотного капитана.

24

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 14 (26) 1878 года.

25

Столоначальником в Российской империи 1811–1917 годов называлось должностное лицо, возглавлявшее так называемый «стол» – низшую структурную часть центральных и местных государственных учреждений. В наше время столоначальнику соответствует должность начальника отдела.

26

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

27

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 23 октября (4 ноября) 1861 года.

28

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 13 (25) февраля 1878 года.

29

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

30

Модест Ильич пишет, что насчет возраста Пиччиоли «никто ничего не мог знать, потому что он никогда не сознавался в своих годах. Несомненно было одно, что он был с крашеными волосами и набеленный. Злые языки говорили, что ему чуть ли не семьдесят лет и что кроме косметиков он носил сзади головы манишку, стягивающую морщины с лица».

31

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 4 (16) декабря 1861 года.

32

М. И. Чайковский, из ранних воспоминаний о брате Петре.

33

Переулок получил название по фамилии домовладельца, уральского заводчика коллежского советника Александра Григорьевича Демидова (1737–1803).

34

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

35

Игра на фортепиано была обязательным предметом как для будущих композиторов, так и для тех, кто обучался игре на других инструментах. К игре на флейте Чайковский во время учебы в консерватории остыл и перестал посещать занятия профессора Чиарди.

36

Вместе с Чайковским и Кроссом консерваторию окончили Людвиг Альбрехт (виолончель), Василий Бессель (альт), Иван Рибасов и Александр Рейнгард (оба по классу фортепиано).

37

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

38

Ныне это дом 16 в переулке Джамбула.

39

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 16 (28) марта 1877 года.

40

Карл-Мартин Рейнталер (1822–1896) – немецкий композитор, автор множества песен и произведений для смешанного и мужского хоров, в том числе и гимна в честь первого канцлера Германской империи, «Объединителя Германии» Отто фон Бисмарка. Роберт Фридрих Фолькман (1815–1883) – австрийский композитор и музыкальный педагог, автор довольно известных в свое время цикла фортепианных пьес «Фантастические картины» и увертюры «Ричард III». Оба этих композитора считались среди членов «Могучей кучки» и вообще во всем российском музыкальном обществе эталонами бесталанности, творцами «тяжелой» и «неуклюжей» музыки. Сравнение с ними было не просто обидным для Чайковского, а оскорбительным. И это мнение огласил один из ведущих критиков Российской империи!

41

«Юдифь» и «Рогнеда» – оперы Александра Серова. «Юдифь» нравилась Чайковскому гораздо больше «Рогнеды».

42

Имеется в виду, что Антон Рубинштейн был художником в своей музыкальной творческой деятельности.

43

Из письма П. И. Чайковского Модесту и Анатолию Чайковским от 10 (22) января 1866 года.

44

Из письма П. И. Чайковского Э. Цабелю от 12 (24) мая 1892 года.

45

Книга Цабеля «Anton Rubinstein» была издана в Лейпциге в 1892 году.

46

Галина Николаевна фон Мекк (1891–1985) была дочерью Николая Карловича фон Мекка и Анны Львовны Давыдовой, дочери Александры Ильиничны Чайковской. В своих мемуарах «Как я их помню» Галина фон Мекк пишет: «В это время Николай Григорьевич Рубинштейн, который знал о том, что моя бабушка очень любит музыку и что она помогает консерватории и молодым музыкантам, нанес ей визит и попросил помочь молодому композитору Чайковскому».

47

«В последний раз я был в Висбадене в 1870 году, когда Н. Г. Рубинштейн страшно проигрывал там в рулетку, и одно время дошел до отчаянного положения, из которого я, по мере сил, приезжал выручать его из Содена, где проводил тогда лето» (из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 2 (14) июня 1890 года).

48

Островский А. Н. О причинах упадка драматического театра в Москве / Полное собрание сочинений: в 12 т. Т. 12. – М., Государственное издательство художественной литературы, 1952.

49

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 21 января (2 февраля) 1878 года.

50

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 9 (21) января 1875 года.

51

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому, написанного между 8 (20) – 20 (4 марта) февраля 1875 года.

52

Там же.

53

Предмет вожделения (фр.).

54

Инспектор был второй по значимости фигурой в консерватории после директора. Он заведовал распорядительной частью в консерватории и наблюдал за порядком в учебной части.

55

Генрих Иосифович Венявский (1835–1880) – польский скрипач и композитор, первый профессор класса скрипки Петербургской консерватории (1862–1868).

56

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском. – М.: Муз. гос. изд-во, 1954.

57

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 10 (22) января 1878 года.

58

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 25 апреля (7 мая) 1866 года.

59

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

60

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском.

61

Из письма П. И. Чайковского Модесту и Анатолию Чайковским от 10 (22) января 1866 года.

62

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 27 ноября (9 декабря) 1879 года.

63

Для сравнения: шедевральную «Пиковую даму» Петр Ильич написал менее чем за пять месяцев.

64

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

65

Сергей Васильевич Шумский (настоящая фамилия Чесноков; 1820–1878) – драматический актер, считавшийся одним из лучших в свое время. Василий Игнатьевич Живокини (1807–1874) – знаменитый комик, актер Малого театра. Василий Васильевич Самойлов (1812–1887) – драматический актер, представитель известной актерской семьи Самойловых.

66

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

67

В апреле 1877 года Владимир Шиловский женился на графине Анне Алексеевне Васильевой, единственной дочери графа Алексея Владимировича Васильева. Чтобы не угас графский род Васильевых, по указу императора Александра II графский титул был дарован Шиловскому с правом именоваться графом Васильевым-Шиловским.

68

Де-Лазари К. Н. Воспоминания о Петре Ильиче Чайковском // Россия. 1900. № 388, 393, 405, 441.

69

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 9 (21) июня 1861 года.

70

Дружелюбие (фр.)

71

Соблазн был слишком велик (фр.).

72

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 23 октября (4 ноября) 1861 года.

73

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 20 июля (1 августа) 1868 года.

74

Полина Виардо (1821–1910) – знаменитая певица, вокальный педагог и композитор, возлюбленная Ивана Сергеевича Тургенева.

75

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 16 (28) апреля 1868 года.

76

Желающие узнать больше могут прочесть повесть Константина Станюковича «В море!», в которой Вера Васильевна выведена под именем адмиральши Нины Марковны.

77

Из письма П. И. Чайковского И. П. Чайковскому от 26 декабря 1868 года (7 января 1869 года).

78

Мариано Падилья-и-Рамос (1843–1906) – испанский оперный певец (баритон). Его брак с Дезире Арто был заключен в сентябре 1869 года. Их дочь, Лола Арто де Падилья, также стала известной оперной певицей (сопрано).

79

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 1 (13) февраля 1869 года.

80

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 30 октября (11 ноября) 1869 года.

81

Алексей Федорович Львов (1798–1870) – известный композитор, дирижер, скрипач-виртуоз, автор музыки гимна «Боже, Царя храни!» (1833).

82

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

83

Из письма П. И. Чайковского М.И. Чайковскому 18 (30) ноября 1869 года.

84

450–50 рублей × 9 месяцев (за три летних нерабочих месяца жалованье не выплачивалось).

85

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

86

Кокетничает Петр Ильич, эмпиреи эмпиреями, а в «презренном металле» он в ту пору остро нуждался.

87

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 13 (25) февраля 1873 года.

88

Симфоническими собраниями назывались регулярные симфонические концерты, устраиваемые отделениями Общества.

89

Украинская народная песня «Та внадывся журавель» стала темой финала Второй симфонии, в основу которого легли традиции музыкального фольклора. Поэтому сам Петр Ильич называл эту симфонию «Журавель».

90

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 16 (28) декабря 1879 года.

91

То есть с операми композиторов «Могучей кучки».

92

Серова Кюи считал эталоном бесталанности, а оперу «Кроатка, или Соперницы» (1860) датского композитора Отто Дютша не пинал разве что ленивый (и не потому, что она была нехороша, а потому что ее не приняла публика – было дано всего семь представлений).

93

Музыкальный листок. – 1874. – № 21, 22.

94

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 27 апреля (9 мая) 1874 года.

95

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 9 (21) марта 1875 года.

96

В то же время Ларош признавал, что «по музыке “Лебединое озеро” – лучший балет», который ему когда-либо доводилось слышать. И взыскательному Николаю Рубинштейну «Озеро» понравилось сразу же.

97

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 24 марта (5 апреля) 1876 года.

98

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 14 (28) января 1880 года.

99

Одетта-Одиллия стала последней ролью Собещанской. Спустя год она была внезапно уволена из Большого театра на шестнадцатом году службы. Говорили, что увольнение стало следствием интриг Карпаковой.

100

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 19 февраля (3 марта) 1879 года.

101

Интересная деталь – мать Надежды Филаретовны Анастасия Дмитриевна Фраловская, урожденная Потемкина, приходилась племянницей князю Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому, фавориту императрицы Екатерины II.

102

В то время чиновникам Главного управления путей сообщения присваивались не гражданские, а военные чины.

103

Не стоит удивляться домашним скрипачам, пианистам и прочим музыкантам, ведь в то время был доступен только один способ наслаждения музыкой – живое исполнение.

104

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 1 (13) мая 1877 года.

105

В издательских договорах 60-х – 70-х годов XIX века можно встретить следующие расценки (усредненно): романс – 10 рублей, оркестровая увертюра или фантазия – 100 рублей; пятиактная опера – 600 рублей. Примем во внимание, что Чайковский к 1876 году приобрел довольно широкую известность и был профессором консерватории (статус!), так что 100 рублей за сочинение, пусть даже и за камерное, было бы уместной платой. Или «хорошей», но никак не «неподобающей» (это личное мнение автора, читатели могут предложить свои варианты).

106

Людмила Карловна фон Мекк, по мужу Ширинская-Шихматова (1872–1946).

107

Галина Николаевна фон Мекк, «Как я их помню».

108

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 7 (19) марта 1877 года.

109

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 16 (28) марта 1877 года.

110

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 4 (16) мая 1877 года.

111

Чайковский П. И. Возобновленная «Рогнеда», опера Серова. – Новая постановка «Ивана Сусанина» // Чайковский П. И. Музыкально-критические статьи. – М.: Муз. гос. изд-во, 1953.

112

Чайковский П. И. Второе и третье квартетные утра. – Первое симфоническое собрание Русского музыкального общества. – Итальянская опера // Там же.

113

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 26 июня (8 июля) 1877 года.

114

Из письма П. И. Чайковского И. А. Клименко от 8 (20) мая 1877 года. В 1908 году Иван Александрович Клименко опубликовал «Мои воспоминания о Петре Ильиче Чайковском», которые были переизданы в альманахе «П. И. Чайковский. Забытое и новое» в 1993 году.

115

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) июля 1877 года.

116

Из письма А. И. Милюковой П. И. Чайковскому от 4 (16) мая 1877 года.

117

Если вам доведется проходить мимо дома номер 15 по Тверской улице (угол Малого Гнездниковского переулка), то знайте, что на этом месте прежде стоял другой дом, в котором квартировала Антонина Милюкова. Именно здесь ее посещал Чайковский.

118

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) июля 1877 года.

119

Эта церковь была разрушена в 1933 году в рамках проводимой большевиками антирелигиозной кампании.

120

Она не сложная (фр.).

121

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому 8 (20) июля 1877 года.

122

Из письма П. И. Чайковского А. И. Давыдовой (Чайковской) от 20 июля (1 августа) 1877 года.

123

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 12 (24) сентября 1877 года.

124

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском.

125

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 28 июля (10 августа) 1877 года.

126

«Алеша стал опять ужасно мил, нежен, ласков. У него чудное сердце и необычайно тонкая натура» (из письма к Модесту Ильичу от 9 (21) сентября 1877 года.

127

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 11 (23) октября 1877 года.

128

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 25 октября (6 ноября) 1877 года.

129

Из письма А. И. Давыдовой (Чайковской) М. И. Чайковскому от 31 октября (12 ноября) 1868 года.

130

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 23 ноября (5 декабря) 1877 года.

131

Ныне это часть петербургской городской психиатрической больницы № 3 им. И. И. Скворцова-Степанова.

132

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) февраля 1878 года.

133

Из письма П. И. Чайковского Н. Г. Рубинштейну от 23 декабря 1877 года (4 января 1878 года).

134

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 13 (25) февраля 1878 года.

135

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 17 февраля (1 марта) 1878 года.

136

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 17 (29) октября 1877 года.

137

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 25 октября (6 ноября) 1877 года.

138

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 24 декабря 1877 года (5 января 1878 года).

139

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 14 (26) января 1878 года.

140

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 3 (15) февраля 1878 года.

141

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 26 февраля (10 марта) 1878 года.

142

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 14 (26) декабря 1878 года.

143

Чайковский посвятил Браилову три пьесы для скрипки и фортепьяно, объединенные в цикл «Воспоминания о дорогом месте».

144

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 10 (22) марта 1878 года.

145

Речь явно идет о Дезире Арто, «роман» Чайковского с которой получил довольно широкую огласку.

146

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 30 января (11 февраля) 1878 года.

147

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 8 (20) августа 1877 года.

148

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 14 (26) августа 1878 года.

149

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 6 (18) сентября 1878 года.

150

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 27 февраля (11 марта) 1878 года.

151

Из письма П. И. Чайковского Н. Г. Рубинштейну от 14 (26) января 1878 года.

152

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 10 (22) февраля 1879 года.

153

Нескромным (англ.).

154

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 23 февраля (7 марта) 1881 года.

155

«Сумма эта освободила бы меня от долгов (сделанных по необходимости как моей собственной, так и некоторых моих близких) и возвратила бы мне тот душевный мир, которого жаждет душа моя», – писал императору Чайковский.

156

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 28 февраля (12 марта) 1881 года.

157

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 9 (21) августа 1884 года.

158

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 6 (18) марта 1878 года.

159

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 13 (25) марта 1878 года.

160

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 2 (14) октября 1878 года.

161

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 5 (17) декабря 1878 года.

162

Сам Шиллер назвал свою пьесу «романтической трагедией», но Жуковский, из цензурных соображений (слово «романтическая» намекало на некие непристойности), заменил этот подзаголовок на «драматическую поэму».

163

Ирония судьбы: в свое время Цезарь Кюи был популярным композитором, все его тринадцать опер шли на сцене и получали хорошие отзывы критиков. Сможете назвать хотя бы одну из них?

164

Из письма П. И. Чайковского К. К. Альбрехту от 3 (15) декабря 1877 года.

165

Во внимание (фр.).

166

Фу, какая мерзость! (фр.)

167

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 12 (24) февраля 1878 года.

168

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 21 августа (2 сентября) 1879 года.

169

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 17 декабря (2 сентября) 1877 года.

170

Морфий – это хлористоводородная соль морфина.

171

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) октября 1880 года.

172

Тасей в семье Давыдовых называли дочь Наталью, младшую сестру Анны. Изначально баронесса фон Мекк хотела женить Николая на Наталье, но Николай (не без участия Петра Ильича) выбрал Анну.

173

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 21 марта (2 апреля) 1883 года.

174

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 8 (20) февраля 1884 года.

175

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 8 (20) мая 1884 года.

176

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 10 (22) августа 1884 года.

177

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) ноября 1884 года.

178

На это указывает фраза: «Мне также очень жаль, что я слишком горячо написала Вам, но, знаете, дорогой мой, у меня бывает так наболевши сердце, что иногда вырывается такой вопль души» в письме Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 11 (23) января 1885 года.

179

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 5 (17) января 1885 года.

180

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 13 (25) ноября 1885 года.

181

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому 2 (14) января 1885 года.

182

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) мая 1883 года.

183

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 24 мая (5 июня) 1882 года.

184

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 13 (25) марта 1884 года.

185

Гофмаршал князь Владимир Сергеевич Оболенский.

186

Из письма П. И. Чайковского А.И. Чайковскому 10 (22) марта 1884 года.

187

Имеется в виду свадьба двоюродного племянника Петра Ильича Георгия Павловича Карцева и оперной певицей (сопрано) Александрой Валерьяновной Панаевой, ставшей первой исполнительницей партии Татьяны в концертной постановке «Евгения Онегина» 6 марта 1879 года. Тогда же произошло знакомство Панаевой с Чайковским, который посвятил ей семь романсов (ор. 47, 1880).

188

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 18 (30) января 1885 года.

189

Из письма П. И. Чайковского С. И. Танееву от 30 июня (13 июля) 1884 года.

190

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 18 (30) января 1885 года.

191

Через тернии к звездам (лат.).

192

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 5 (17) января 1885 года.

193

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 16 (28) февраля 1885 года.

194

В следующий раз Чайковский проведет в Плещееве всего два дня в августе 1885 года.

195

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 7 (19) сентября 1884 года.

196

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 3 (15) февраля 1885 года.

197

«Маленький» – по представлениям того времени, когда строили с размахом. Двухэтажный дом в Клину, где Петр Ильич провел два последних года жизни, по современным меркам, достаточно велик.

198

Из письма П. И. Чайковского М. А. Балакиреву от 13 (25) сентября 1885 года.

199

Из письма П. И. Чайковского Э. К. Павловской от 12 (24) февраля 1885 года.

200

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 13 (25) ноября 1887 года.

201

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 21 ноября (3 декабря) 1887 года.

202

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 25 ноября (7 декабря) 1887 года.

203

Из письма П. И. Чайковского С. И. Танееву от 2 (14) декабря 1876 года.

204

См.: Литвинов А. А. П. И. Чайковский в моей жизни / Сост. Е. Е. Бортникова и др. – 3-е изд., испр. – М.: Музыка, 1979.

205

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 19 февраля (3 марта) 1887 года.

206

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 4 (16) июня 1888 года.

207

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 25 июня (7 июля) 1886 года.

208

Из письма П. И. Чайковского Ю. П. Шпажинской от 26 декабря 1888 года (7 января 1889 года).

209

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 28 декабря 1887 года (9 января 1888 года).

210

Речь идет о Первом квартете и трио «Памяти великого художника», посвященном Н. Г. Рубинштейну.

211

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 28 декабря 1887 года (9 января 1888 года).

212

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 10 (22) февраля 1888 года.

213

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 23 января (4 февраля) 1888 года.

214

Из письма П. И. Чайковского Ю. П. Шпажинской от 14 (26 февраля) 1888 года.

215

Эдуар Колонн (1838–1910) – французский дирижер и скрипач, основавший в Париже в 1873 году свой оркестр.

216

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 25 февраля (8 марта) 1888 года.

217

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 8 (20) марта 1888 года.

218

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 11 (23) марта 1888 года.

219

Чайковский П. И. Автобиографическое описание путешествия за границу в 1888 году. – Ленинград, 1986.

220

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 28 июня (10 июля) 1888 года.

221

Из письма П. И. Чайковского Ю. П. Шпажинской от 9 (21) мая 1888 года.

222

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 8 (20 апреля) 1891 года.

223

Из письма П. И. Чайковского В. Л. Давыдову от 20 февраля (4 марта) 1889 года.

224

Из письма П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 2 (14) декабря 1888 года.

225

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 9 (21 января) 1889 года.

226

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 5 (17) марта 1889 года.

227

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

228

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

229

Центр был назван в честь мультимиллионера Эндрю Карнеги, финансировавшего его постройку. Петр Ильич, познакомившийся с Карнеги в Нью-Йорке, писал о нем, как о «маленьком старичке Carnegie, обожателе Москвы и обладателе 40 миллионов долларов», и отмечал его удивительное сходство с драматургом Александром Островским.

230

Еще (англ.).

231

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 14 (26) мая 1891 года.

232

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 18 (30) декабря 1876 года.

233

Князь Андрей Александрович Ширинский-Шихматов, муж Людмилы Карловны фон Мекк.

234

Из письма Н. Ф. фон Мекк П. И. Чайковскому от 13 (25) сентября 1890 года.

235

Из письма (последнего) П. И. Чайковского Н. Ф. фон Мекк от 22 сентября (6 октября) 1890 года.

236

У Владимира Карловича фон Мекка был прогрессивный паралич – психоорганическое заболевание сифилитического происхождения.

237

Мекк-Давыдова А. Л. Из моих воспоминаний о П. И. Чайковском // Воспоминания о П. И. Чайковском. М, 1973.

238

Мекк-Давыдова А. Л. Из моих воспоминаний о П. И. Чайковском // Воспоминания о П. И. Чайковском. – М, 1973.

239

Мекк-Давыдова А. Л. Из моих воспоминаний о П. И. Чайковском // Воспоминания о П. И. Чайковском. – М, 1973.

240

Род Потемкиных, к которому принадлежала мать Надежды Филаретовны, происходит от выехавшего к великому князю Василию Ивановичу шляхтича Ганса Александровича Потемпского, по крещении названного Тарасием Потемкиным.

241

Последнее письмо баронессы фон Мекк Чайковскому, полученное 22 сентября (6 октября) 1890 года, было написано 18 или 19 сентября (30 сентября – 1 октября).

242

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском.

243

Из письма П. И. Чайковского В. А. Пахульскому от 6 (18) июня 1891 года.

244

Из письма П. И. Чайковского П. И. Юргенсону от 3 (15) августа 1893 года.

245

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском.

246

Из письма М. И. Чайковского П. И. Чайковскому от 7 (19) февраля 1888 года.

247

В либретто из имени Германн была удалена вторая буква «н».

248

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 3 (15) марта 1888 года.

249

Ария Германа из оперы «Пиковая дама».

250

Шедевр (фр.).

251

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 19 (31) марта 1890 года.

252

Речь идет о «Могучей кучке».

253

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. – 2-е изд., доп. – М.: Наука, 1990.

254

Из письма П. И. Чайковского М. И. Чайковскому от 21 декабря 1890 года (2 января 1891 года).

255

Из письма П. И. Чайковского И. А. Всеволжскому от 2 (24) февраля 1891 года.

256

В наше время «Иоланта» обычно ставится в двух действиях, поскольку в постановку введены балетные номера.

257

Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. 1844–1906. – 2-е изд., испр. и доп. – Санкт-Петербург: тип. М.М. Стасюлевича, 1910.

258

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 7 (19) декабря 1892 года.

259

Из письма П. И. Чайковского А. И. Чайковскому от 10 (22) декабря 1892 года.

260

Из письма П. И. Чайковского Великому князю Константину Константиновичу от 29 октября (10 ноября) 1889 года.

261

Из письма П. И. Чайковского В. Л. Давыдову от 11 (23) февраля 1893 года.

262

Жена двоюродного племянника Петра Ильича Георгия Карцова.

263

Из глубины (лат.).

264

Панаева-Карцова А. В. Воспоминания о П. И. Чайковском // Воспоминания о П. И. Чайковском. – М.: Музгиз, 1962.

265

Малая Морская ул., 13/8.

266

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского.

267

Кашкин Н. Д. Воспоминания о П. И. Чайковском.

Content

Василий Берг
Чайковский

Высказывания Петра Ильича Чайковского

Интересные факты из жизни Петра Ильича Чайковского

Главные люди в жизни Петра Ильича Чайковского

Глава первая. Стеклянный ребенок

Глава вторая. Respice finem

Глава третья. Торжество музыки

Глава четвертая. Профессор Московской консерватории

Глава пятая. От «Ундины» до «Лебединого озера»

Глава шестая. Роковой год

Глава седьмая. Жить все, таки можно

Глава восьмая. Кочевник

Глава девятая

Глава десятая. Триумфальное шествие

Глава одиннадцатая. Бумажная любовь

Глава двенадцатая. Что наша жизнь? Игра!

Хронология жизни и творчества Петра Ильича Чайковского

Примечания