Юрий Александрович Никитин

В шаге

© Никитин Ю.А. текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Часть I

Глава 1

Человека вычленила из животного только ложь. Животные не лгут, как не лгал и человек, пока был животным. Он стал человеком, когда впервые солгал, за что и выперли из райского сада.

Солгал и его первенец, сказал, что он не сторож брату своему, и дальше ложь стала тем цементом, что позволяла уживаться в стае, а когда стая разрослась в общество, лгать пришлось на каждом шагу.

Человек – это не то, что видим, а нечто эфемерное, созданное запретами, правилами, законами и моралью, что есть хрупкая надстройка, отделяющая нас от мохнатых и кровожадных зверей, коими являемся на самом деле и сейчас.

И эту причудливую, но устойчивую надстройку вот-вот сломаем нашим нейролинком?

Плечи мои зябко передёрнулись, я цапнул со столика фужер с шампанским и, прислонившись к стене, надел на лицо улыбку всем довольного человека, какими нас желает видеть правительство.

Ещё и проверил, хорошо ли сидит, народ здесь внимательный, всё замечают и схватывают на лету. Вот такой весь из себя правильный и законопослушный, заставил себя наблюдать за вечеринкой, стараясь убежать от мысли, что своей работой приближаем мировую катастрофу.

Вообще-то даже не вечеринка, а вроде бы так полагается отметить удачное и чуточку досрочное завершение предыдущей ступени нашего амбициозного проекта.

Запрещающих законов всё больше, я бы давно в них запутался, но ассистент в ухе следит, что делаю и что собираюсь делать, и постоянно напоминает, что можно, а что низзя, дескать, вчера порицалось, а сегодня уже запрещено.

Нарушение чревато потерей части рейтинга, потому я на всякий случай смотрел на всех равнодушно, чтобы даже по мимике не определили, что мне нравится, а что нет.

Ходят слухи, что и это скоро будут отслеживать, вернее, уже отслеживают, но вот-вот тоже введут штрафные санкции за неподобающий образ мыслей.

Пора менять правительство, мелькнула мысль. Слишком уж увлеклись, занесло их не по-детски. Человек должен идти к свободе, хотя как это проделать при полном контроле, пока не соображаю.

Отмечаем в большом зале нашего научно-исследовательского центра, где на стенах рабочие экраны от пола и до потолка, на столах еда, вино и пиво из ближайшего кафе, оттуда же с полдюжины лёгких столиков.

Зашёл на пару минут поздравить даже Бронник, директор института, моложавый, спортивный и по-военному подтянутый, таких называют вневозрастными, но «молнии» на куртках называет «змейками», что яснее ясного говорит об эпохе, из которой вышел, но частично и принёс с собой.

Коротко поздравил, осушил бокал вина и ушёл, туманно пообещав скорые и хорошие перемены. После его ухода притихшее было веселье закипело с новой мощью.

Я, как самый главный, всё-таки заведующий лабораторий нейроформатики, с фужером лёгкого вина в ладони, внешне раскованный, с лёгкой улыбкой, отечески поглядываю на веселящихся сотрудников, больше половины которых старше меня.

Правда, не потому что старики, это я достаточно молод, а зав потому, что дальше всех продвинулся в разработке софта для нейролинка, должен быть на острие, а остальных вести, как коз на верёвочке.

Музыку врубили не оглушающую, как у тех, у кого с ай-кью напряжёнка, разговаривать можно без крика, и вообще здорово, когда в коллективе все такие, такие…

Я запнулся, подбирая слово, перфекционизм всё чаще подводит, требуя формулировки построже. В неокортексе сейчас рождаются сотни ярких и точных определений, которые трудно выразить скудным языком первобытного охотника и собирателя, как его не расширяй за счёт перекомбинации звуков, а вот наш нейролинк всё выразит точнее…

Стоп-стоп, сказал внутренний голос, хоть сейчас не о работе, хорошо? Смотри, у тебя прекрасная команда. Двенадцать человек. Хотя женщин маловато, всего трое. Надо бы ещё добавить, а то по судам затаскают за мужской шовинизм, сейчас эти перегибы с демократией, но и нельзя брать недостаточно компетентных, такое развалит коллектив и вообще удар по работе.

Сперва были только две, Виолетта и Наташа, но месяц тому директор привёл ещё одну, Ежевику, отрекомендовал, как очень способного нейро-интуитивиста, предложил включить в группу разработчиков.

Я тогда только плечами пожал, дескать, слово директора, да ещё с военным прошлым – закон, но эта Ежевика, что за имечко, в самом деле оказалась очень способным работником, исполнительным и аккуратным. Фауст, которому её поручил, хвалил, и я успокоился, перестав обращать на неё внимание.

Через пару недель блеснула на приёме в институте, когда прибыла команда разработчиков из арабской страны, что-то хотели вызнать, кого-то сманить к себе, а эта Ежевика, оказывается, владеет арабским, сумела оказаться полезной.

В другое время я и не заметил бы, на работе она, как серая мышь, хоть и быстрая, но внимание не привлекающая, но сейчас на вечеринке блистает как яркая тропическая бабочка, сыплет шуточками, острит умело и задорно.

Парни уже начали группироваться возле неё, с темы нейроформатики незаметно перешли на так называемые общечеловеческие, мол, и нам ничто человеческое не чуждо, и я снова ощутил диссонанс перфекциониста. Почему, когда говорят о человеческом, имеют в виду чисто животные качества, а не, скажем, квантовую физику, разработку ИИ, или хотя бы простую математику, что в самом деле присуще только человеку?

Однако наблюдал с удовольствием, приятно, когда коллектив из одних интеллектуалов. Реплики отточенные, с двойным дном, нет обычной житейской грубости и пошлости, на столе в большинстве лёгкие закуски и пирожные, из вина – лёгкие натуральные, никто не упьётся, как бывало на студенческих вечеринках, когда по дурости и бахвальству мы старались перепить один другого.

Виолетта и Наташа тоже цветут и пахнут, весёлые и раскрасневшиеся, хотя больше хихикают и строят глазки, но Ежевика в общении как-то ярче. Выглядит моложе обеих, но сейчас и шестидесятилетние умеют смотреться, как девочки, тем легче с её небольшим ростом и таким же весом, жизнерадостная, смешливая, хотя на работе злая и сосредоточенная, умеет огрызнуться, когда отрывают от дела.

То ли заметила мой взгляд, то ли что-то задумала, подошла лёгкой танцующей походкой с двумя полными фужерами, один сунула мне в ладонь, другой приподняла на уровень глаз, глядя весело и задорно.

– С праздником, шеф!.. Работу закончили на двое суток раньше!.. Заказчик обалдеет!

Голос её звучал легко и радостно, я отставил свой пустой фужер на подоконник, ответил мирно:

– Мы сами и заказчики. А работы непочатый край. Это что, вино?.. Мой организм уже получил дозу этого яда.

– Насчёт яда Авиценна бы поспорил, – ответила она. – К тому же в этот состав добавлены какие-то полезности. В рамках борьбы за здоровье нации. Минздрав рекомендует.

– Ну, – пробормотал я, – если сам Минздрав…

Она проследила, как я сделал глоток из принесённого ею бокала, сказала весело:

– Ну вот, а то уже подумала, что у нас шеф совсем девственник.

Я ответил в духе светского разговора:

– Ну, не весь, не весь.

Она уточнила беспечно:

– Надеюсь. Святой не справится с таким коллективом. А под вашей дланью работа кипит!.. Говорят, у вас потрясающая интуиция. Раньше я думала, что она только у женщин, а у мужчин всего лишь острый, как бритва, интеллект…

Щебечет весело и как бы бездумно, но я чувствовал на себе взгляд её странно светлых, почти прозрачных глаз, смотрит испытующе, словно в самом деле чем-то заинтересовал. Даже, когда подносит к губам край фужера, и тогда поглядывает поверх него с неким вопросом в глазах, будто подозревает не то переодетого марсианина, не то мутанта.

– Мы справились, – ответил я сдержанно. – Интуиция, интеллект, работоспособность… неважно, чего было больше. Взялись за эту тему позже больших компаний за бугром, но догнали на рывке… Как вам здесь?

– Хорошо, – заверила она. – Мне и на старой было неплохо, но там рутина, а у вас обещался прорыв, а я обожаю вызовы.

– Вы не прогадали, – сказал я осторожно. – У нас амбициозный коллектив.

– У амбициозного шефа? – уточнила она. – Вы и сотрудников подобрали сдвинутых. Я заметила!.. Одни Наполеоны. Здорово!.. Сплошное удовольствие. Вы сейчас домой или какие-то планы?

– Домой, – ответил я, ничуть не удивившись, взгляд у неё откровенный. – Хотите предложить компанию?

– Хочу, – ответила она и прямо посмотрела мне в глаза. – Да и вы, как вижу, никак не сбросите с плеч гору, что несёте. Последний месяц все вкалывали, как звери!.. Скажи кому, что спали, уронив головы на клавиатуры перед дисплеями, кто поверит в наше время цивилизации праздности?.. Пойду попрощаюсь. И скажу маме, чтоб не ждала.

Я кивнул, она удалилась, прихватив и мой пустой фужер с подоконника. Хозяйственная, не упускает из виду даже мелочи, с такой нужно держать ухо востро. Кстати, как-то очень многозначительно обронила насчёт того, что скажет маме. Значит, не просто посовокупляемся, а останется до утра. Если не воспротивлюсь.

Присев на подоконник, я пытался понять против я или не против. Мысли текут вялые, расслабленные, отдыхательные, здесь здорово, даже уходить не хочется, хотя завтра с утра работа ещё та, Сизиф бы не захотел меняться.

Здесь все свои, понятные, близкие по интересам, а какое общество может быть лучше?

Здесь мы все одной крови, коллектив, выделяется разве что Марат, да и то чисто внешне, от шеи и подошв сверкает металлом, как будто совсем киборг, хотя заменил только руки и ноги, а всё остальное почти всё своё, только укрыто стальными пластинами.

В противоположность ему Фауст, зав сектором, в приличном, как это называется, костюме, а Марат в короткорукавке и шортах, несмотря на прохладную погоду, похож на уродливого андроида, какими их изображают в фильмах. Это уже хвастовство и вызов, мол, смотрите, ничуть не стыжусь, даже напротив, это же здорово, у вас таких конечностей нет, вы когда ещё поставите, а у меня уже сейчас, я живу в будущем!

Я зябко передёрнул плечами, представив себе, что поменяю когда-то свои конечности на такие, хоть и более совершённые, но не свои, хотя и те будут своими, но всё-таки, всё-таки… Марат вынужден, у него с детства проблемы, близкие к той, от которой умер Хокинг, потому пять лет тому, когда окончательно предписали инвалидное кресло, пошёл на замену отказавших ног на протезы, благо нейролинку первого уровня понадобилось всего полчаса для полного контроля мозга над сервомоторами.

Ещё через два года, приловчившись к протезам, он вынужденно заменил и руки. Его отговаривали от полной замены, нейродегенерация началась с туннельного синдрома и пока перешла только на пальцы, но он сказал, что не станет дожидаться, когда начнут резать по частям, лучше уж сразу по плечи.

Протезы выпускаются разные, в том числе почти неотличимые по внешнему виду от натуральных, но он установил подчёркнуто футуристические, блестящие хромированным металлом, с тонкими «костями» и массивными шарами шарнирных сочленений, и никогда не укрывает их длинными рукавами рубашек или костюма.

Я поймал себя на том, что всё ещё всматриваюсь, как он ловко хватает, почти не глядя, чашки с кофе, там тончайший фарфор, но металлические пальцы оснащены чувствительными сенсорами, мухе крылышки не помнёт, а конструкция позволяет выполнять больше движений, чем рука из плоти.

Нет, мелькнула мысль, не стану. И ещё долго не стану… Неужели всё-таки консерватор?

Он перехватил мой взгляд, помахал рукой и быстрыми шагами направился в мою сторону, от шеи и подошв сверкающий металлом, как будто киборг с ног до головы, хотя на самом деле заменил только руки и ноги, а всё остальное почти всё своё, только укрыто стальными пластинами, словно у готового к бою терминатора.

Руки и ноги из блестящего металла, ничем не закамуфлированного, словно каждое утро натирает их кирпичом, длинные толстые стержни с выпуклыми шарнирами, внутри микропроцессоры, рукава едва-едва прикрывают места, где металл безжалостно входит в мягкую плоть, ту же роль выполняют и шорты.

– Шеф, – сказал он сильным голосом. – Мы молодцы?

– Редкостные, – ответил я с чувством. – Даже не знаю, радоваться или ужасаться.

Голос у него хороший, звучный, нейродегенерация доберётся и до гортани, но по прогнозам её вот-вот остановят и вообще удалят из перечня болезней, что на сегодняшний день ужался и помещается на одной страничке блокнота.

– Можно, – сказал он просительно, – займу помещение рядом с моей комнатушкой?

Я спросил недовольно:

– Для чего? У тебя и так целый зал для марлезонского балета.

– Поставлю дополнительное оборудование, – сказал он с некоторой неловкостью. – Сам перевезу и расставлю. Некоторый софт лучше обкатывать сразу, не теряя время на курьеризме.

– Да ладно, – сказал я, – хватай, что плохо лежит. Вообще-то правильнее собраться под одной крышей. Под двумя есть риск перехвата данных. Но что-то наверху долго решают.

Он широко улыбнулся.

– Шеф, мы начали перебазировать без всякого приказа!

Я кивнул, до чего же хорошо работать с умными людьми. Без всяких распоряжений и указаний делают то, что нужно, не опасаясь его возражений. Потому что шеф тоже умный человек, молча одобрит. Никаких запретов, но и без глупых поощрений, вместе делаем нужное и великое дело, что улучшает мир, каких бы собак ни вешали на современную науку и технику.

Или хуже, подумалось тревожно. Это как ухитрятся повернуть их работу политики. Науськать так называемую общественность легко, хотя общественность вряд ли науськаешь, а вот толпу запросто. Её, озверевшую от безделья и вседозволенности, натравить можно на что угодно. Только подбрось как бы справедливый повод, тут же выйдут на улицы бить витрины и жечь шины.

В сторонке с Фаустом сцепился в яростном споре Анатолий, даже на вечеринке явно не о женщинах, эти двое в коллективе лёд и пламень, таким не ужиться, но и друг без друга не могут.

Анатолий сперва работал на удалёнке где-то в Белоруссии, но всё же человекам недостаёт живого общения, потому сперва приезжал на конфы, потом перебрался насовсем и теперь использует любую возможность, чтобы задержаться на прекраснейшем месте в мире и повозиться с суперкомпьютером, пытаясь пробудить в нём ГИИ, а когда охрана выталкивает в шею в конце работы и ставит здание на охрану, всё равно мысленно остаётся в прекрасном, полном магии виртуальном мире цифр и программ.

Подбежала Ежевика, запыхавшаяся и растрёпанная.

– Прошу прощения, – сказала быстренько, – пришлось маму уговаривать!.. Она у меня троглодитьевых взглядов. Вязаться могу с кем угодно, но в одиннадцать вечера должна быть дома!.. Едем?

Марат с понимающей улыбкой отступил на шаг.

– До завтра, шеф!..

Автопилот подогнал автомобиль прямо к подъезду, на несколько секунд перегородив выход, но я и Ежевика быстро сели каждый со своей стороны, авто резво сорвалось с места, по обе стороны с нарастающей скоростью понеслись навстречу, исчезая за спиной, высотные дома.

Она деловито пощупала мою промежность, сказала понимающим голосом:

– Вино, жареное мясо, острые специи… Гормонально давление растёт! Разгрузить прямо сейчас?

Я запнулся с ответом, такая разгрузка вошла в норму, ещё когда не было автопилотов. Тогда придавало остроту и было неким вызовом, не каждый удержит баранку руля, когда авто идёт на большой скорости. Теперь ради экономии времени вообще вошло в норму, даже незнакомые во время дороги делятся такими простенькими услугами.

– Я не сибарит, – ответил я после паузы, – но и не школьник, чтобы в тесном автомобиле… Через восемь с половиной минут будем на месте.

– Близко живёте, шеф, – сказала она одобрительно. – Хотя на удалёнке удобнее, но что-то есть в живом общении?

– Да, – согласился я. – На удалёнке за жопу не схватишь. А виртуал пока что не совсем то.

Она звонко рассмеялась, я с удовольствием посмотрел в её весёлое личико. Глаза сияют, на щеках умильные ямочки. Вообще показалась чистенькой настолько, что светится изнутри, как наливное яблочко, в котором можно пересчитать все зёрнышки, если посмотреть через него на солнце.

Глаза, мелькнула мысль, как у дешёвой куклы, голубые и ясные, кажется бездумными, слишком уж похожа на тех доллс, что продаются в магазинах не только секс-шопа, как раньше, но теперь везде, даже на автозаправках, хотя там самые дешёвые варианты.

– У тебя хорошая жопа, – сообщил я, – а когда хватают – это комплимент!

Она засмеялась.

– Знаю. Но всё равно даю по рукам. Как бы за харасмент. Но вы, шеф, так и не ухватили! Обидно.

– Доедем, – пообещал он, – ухвачу. Обеими руками. И раздвину.

Она расхохоталась, запрокидывая голову и показывая нежную шейку, а ямочки на щеках стали глубже.

Глава 2

Дверь квартиры на секунду как бы задумалась, впускать или нет, раз уж рядом с хозяином ещё и незнакомая женщина, но ладно, пусть сам разбирается, отщёлкнула запоры и даже приглашающе приоткрылась.

Кошек и женщин пускают через порог первыми, Ежевика вошла, сказала с удовольствием:

– Чего кондишен не включаешь?.. Вегетарианец?.. Что-нибудь холодное есть?

Маечку сразу сняла через голову и лихо швырнула на спинку ближайшего стула. Та повисла точно посредине, словно там её устроил дизайнер после оценки интерьера.

Я коротко взглянул на её чётко очерченные груди, белые на загорелом теле. Не выставляет на солнце, хотя вряд ли из-за стыда, нормальная предосторожность, онкология отступила по всему миру, но не сдалась, ищет новые подходы к человеку, что ухитряется всё ещё увеличивать продолжительность жизни.

Обнажённое женское тело зрелище приятное, но, увы, жгучие тайны растворились в прошлом веке. Сейчас секс всего лишь быстрая гормональная разрядка, его оптимальный вариант давно вычислен, никто уже не ставит рекордов, так что все знают, какими будут фрикции с любым новым партнёром, сколько продлятся и чем всё закончится.

Красные как ягоды малины мелкобугристые соски торчат с вызовом. Я всё же отметил красочную картинку перед глазами, как трогаю их губами, разбухают ещё больше, и я беру их поочерёдно в рот, что значит, секс с Ежевикой всё-таки будет в некотором роде не только нужен, но и почти интересен.

– Пиво баварское и клинское, – ответил я. – То и другое холодное. Выбирай.

Она покачала головой.

– Пива не пью. Вообще обхожусь без алкоголя. А швепса или какой-то сладкой газировки?

Я подумал, направился к холодильнику.

– Посмотрю. Могло остаться, вчера с визитом были родители.

Она ждала, а когда я повернулся от холодильника с бутылкой ситро, сказала одобрительно:

– У тебя правильные родители.

Я вытащил и для себя литровую бутыль пива, ситро передал ей, сам с пивом сел напротив. Сиськи у неё красивые, но такие у многих, теперь за фигурами следить легче, чем даже пять лет тому, так что Ежевика всё же интереснее в роли креативного разработчика, чем как инструмент для гормональной разгрузки.

Даже отхлёбывая из горлышка, она продолжала следить за мною насмешливыми глазами, весёлая и раскованная. Я прочёл в её понимающем взгляде, что уже по-женски просчитала, в какой момент брошу взгляд на её повисшую на спинке кресла маечку и предложу снять ещё и юбочку.

Предложу, ответил я мысленно. А под юбочкой, конечно же, не окажется трусиков. Всё по накатанной, сценарии давно проверены, негодные отброшены быстро, а годные, но в чём-то шероховатые, ушли следом, остались только удобные для обеих сторон.

– Ежевика, – сказал я, – это имя или ник?

– Так и в паспорте, – заверила она. – Тогда была мода на придуманные имена. Вон как Маск своего сына назвал!.. Мне нравится. У ежевики сладкие ягоды, но колючки…

– Надену перчатки, – пообещал я.

– Вы весь в перчатках, – ответила она серьёзно. – С головы до ног. Это Марат или Влатис всем открыты, а вы, мне кажется, что-то прячете даже от себя.

– Всё прячем, – сообщил я. – Чем человек прячет больше, тем он больше человек.

Она с интересом посмотрела на стену, где по улицам виртуального города бесшумно перемещаются люди и автомобили.

– Тоже полагаете, – поинтересовалась она с интересом, – мы в симуляции?

Я покачал головой.

– С чего это?.. А-а, ну это так, увлекательная игрушка.

– Что-то проверяете?

Я отмахнулся.

– Некогда. Запустил в базовой версии.

– Давно?

– Где-то с полгода. Из вежливости.

Она не стала спрашивать, из какой-такой вежливости, вскинула в удивлении бровки.

Я смотрел, как она танцующей походкой приблизилась к экрану, вглядываясь в лица крохотных фигурок, 8К позволяет масштабировать картинку без потери качества.

– Интересно, – пробормотала с интересом, – интересно. Там изначально встроен квантовый элемент непредсказуемости, потому даже базовая у всех уже через неделю отличается от других очень заметно. Так ничего и не вносили своего?

Я покачал головой.

– Поиграл полчаса, проверяя возможности. Были аддоны, патчи, но уже не вникал. Внимания не требует, ко мне пока не взывают, храмы с моими иконами или статуями не возводят, так что пусть живут, как хотят.

Она сказала с упрёком:

– Как можно! Они же люди, хоть и виртуальные. А вдруг и мы чьи-то энпээсы?

– Драконов не вижу, – отпарировал я. – Я бы в виртуальную запустил всяких и разных. Без них что за жизнь?

– А вдруг наша жизнь ещё интереснее?

Я посмотрел на неё с интересом.

– Думаете?.. Хотя, если не по внешним признакам, то у нас внутри ещё те драконы!.. Но это увидеть непросто. Правда, если мы симуляция, то видят все, это же они заложили программу нашей высшей нервной деятельности.

Она вздохнула, хорошенькое личико чуточку омрачилось.

– Я тоже своих забросила. Сперва увлеклась, проигрывала сценарии, ситуации… Были свои любимчики, им помогала, подбрасывала бонусы… А сейчас просто некогда. Вижу только, что уже не только дома, города начали перестраивать… Что-то странное возводят. Наверное, культовое… Как у вас отношение с Фраерманом?

– Это который альфа-железнячник? – уточнил я. – Неплохие, мы учились вместе. Хотя теперь конкурент. Общается только со своими, там такие же экстремисты, спешат внедрять поскорее даже то, что мы сами ещё не опробовали. Боится, что китайцы обгонят. Вот смежники и впаривают ему на тестирование совсем сырое железо, но, говорит, перспективное. Если довести до ума, взорвёт всю отрасль!

Она сказала зачарованно:

– Я тоже эта, экстремистка. Так хочется поскорее увидеть чудный мир, к которому нас несёт!.. Но и боюсь. Скорость сумасшедшая, а дорога ухабистая… дальше вообще туман и бездорожье.

– Этого и я боюсь, – признался я хмуро. – В желании примчаться как можно быстрее к финишу легко вылететь на опасном повороте. А ещё и побить все горшки так, что снова в пещеры.

Она сказала авторитетно:

– Это потому, что вы зав самого важного отдела! Отвечаете не только за себя. А так бы наэкстремистничали ещё больше. Мы, самки, чувствуем доминантов.

– Я доминант?

– Выше, – определила она. – Лидер!.. Из настоящих. Ничего лишнего, да? У вас и комната не для жилья, а для работы.

Я ответил мирно:

– Мне удобно.

– Ещё бы, – сказала она, и я не уловил сарказма, хотя тот вроде бы должен был ощутиться. – Спальня, лаборатория и мастерская в одном флаконе!.. Настоящий мужской рай. Нет-нет, не ёрничаю!.. Мужчина и должен быть таким. Но таких уже мало.

Я спросил с ехидцей:

– Много пересмотрела?

Она ответила, не задумываясь:

– Много. Скучно люди живут. Одинаково. Не только квартиры, но и люди одинаковые.

– А ты? – поинтересовался я.

Она сделала большой глоток и, держа бутылку в отставленной руке, задумалась.

– Стараюсь… не очень получается, но стараюсь. Когда все одинаковые, трудно как-то… Нам, женщинам, проще, когда можно за кого-то ухватиться и вместе выплыть против течения. Да, понимаю, я должна быть феминисткой, но дважды два равно четырём, как бы ни хотелось сторонникам равноправия. Вам, самцам, легче. Вы изначально заточены на то, чтобы выстаивать, как утёсы, не сдвигаясь в потоках воды, как бы те ни бурлили и ни набрасывались.

Я ощутил себя польщённым, но пробормотал ради объективности:

– У женщин другие достоинства. Не меньше наших.

– Да, – согласилась она, – но они вне, а не снаружи. Женщины лучше мужчин правят благополучными государствами, но создают эти государства мужчины. А если война или какой кризис, то мужчина справится намного лучше.

– К счастью, – сказал я примирительно, – с войнами вроде бы покончено. Надеюсь. Так что феминизм рулит.

В бутылке оставалось меньше половины, когда она отставила её на столик и, глядя ему в глаза, поинтересовалась:

– Потащишь меня в постель или всё самой?

Я ответил с ленивым спокойствием:

– Я вообще-то сторонник равноправия. Когда груз несут вместе. Как в синхронном плавании.

– В синхронном тоже что-то носят?.. Ах да, новые правила… Хорошо, подождём. Но вообще-то я уже разогрелась.

Я смотрел достаточно равнодушно, как она снова взяла бутылку с ситро, молодая женщина со стандартной фигурой и обычным лицом, сиськи такие у большинства, ну почти не заводят.

Даже если сейчас сбросит и юбочку, под которой нет трусиков, и то как-то фиолетово. Раньше бы застеснялся своего равнодушия, мужчина всегда должен выказывать жажду поиметь и овладеть, это в крови, даже если совсем не хочется, но революция в этих отношениях произошла стремительно и бескровно. Половина мужчин с облегчением объявили себя асексуалами, теперь ничуть не стыдно смотреть на голую женщину и не выказывать стремления немедленно вдуть.

Ежевика чуть улыбнулась, я прочёл в её взгляде, что понимает без всякого нейролинка. Мужские желания всегда слишком простые, если речь о женщинах, но сейчас хоть и усложнились, время такое, однако всё равно понимает, есть и среди женщин умные.

Она сказала с иронией:

– Знаете, что на вашем лице написано?..

Она умолкла, я поневоле спросил:

– Что?

– Не хочется, – сказала она весело, – а надо. Положено! Хотя почему надо?.. Это застарелый мужской комплекс допотопных времён?

– Не думаю, – ответил я, – что придётся себя принуждать. Ты хорошенькая.

– Вам понравится, – пообещала она. – Всем нравится.

Я не все, хотел я ответить, но смолчал, потому что на самом деле и я, как все в этом простейшем деле, где не требуется ни ума, ни высоких знаний, а любой грузчик в душе демократии на равных с доктором наук.

В самом деле понравилось, Ежевика как-то угадывает, что и в какой момент чувствую, легко подстраивается, не забывая о себе, и закончили случку одновременно бурно и с чувством радостного освобождения.

Она некоторое время лежала на спине, раскинув руки, раскрасневшаяся и с блестящими глазами, даже губы покраснели и вздулись, хотя обошлись без поцелуев, в сексе без обязательств прибегать к ним дурной тон.

Я поинтересовался:

– Пива?

Она покачала головой, глядя в потолок.

– Ситро, если ещё есть. В горле пересохло.

– Лимонад подойдёт?

– Подойдёт. Лежи, я сама возьму.

Я наблюдал, как она легко вспорхнула и, двигая из стороны в сторону маленькими тугими ягодицами, прошлёпала босыми подошвами к холодильнику.

По тому, как уверенно открыла, почти не глядя взяла бутылку лимонада и тут же захлопнула дверцу, понял, что и я недалеко ушёл от «всех». По крайней мере, набор в холодильнике стандартный и всё стоит в привычном для мужчин порядке.

Ну и хрен с ним, подумалось сердито. Ниже пояса мы все одинаковы. Различия начинаются только в коре головного мозга. Даже не в самой коре, подумаешь, кора, на то она и кора, что кора, а только в неокортексе.

– Что молчишь?

Теперь и она со мной на «ты», так что секс всё ещё ускоряет сближение.

– Да так, – ответил я лениво. – Просто…

Она откупорила бутылку, сунула мне в руку стакан и быстро наполнила.

– Охладись!

– Да мы особо и не разогрелись, – заметил я, – а ты как?

– Всё хорошо, – заверила она. – Коротко и просто. А теперь расскажи, чем занимаешься.

Я вскинул брови.

– Разве не знаешь?

– Только в общих чертах, – сообщила она. – Поговаривают, тебе прочат повышение?

Я покачал головой.

– Выше некуда. Я зав важнейшего отдела, а на административную работу не пойду.

– А новый корпус в Южном Бутове? – спросила она. – Что там будет?.. Институт гудит, что власти выделили семь миллиардов на спешное развитие искусственного интеллекта и двенадцать на ускоренную разработку нейролинка!

– Это политика, – ответил я с достоинством, – учёные гнушаются ею интересоваться.

Она сказала серьёзно:

– Но правят нами политики. И деньги дают они.

Я протянул ей опустевший стакан, она наполнила, остатки вылила в свой, а пустую бутылку опустила на пол у кровати.

Я лениво любовался её ловкими грациозными движениями. Мелькнула мысль, что в одинаковых квартирах с одинаковыми мужчинами проделывала это сотни раз, ощутил даже смутную жалость, что уже не найти в сексе жгучей романтики, таинственности и запретности, что благодаря запретам так украшали это нехитрое занятие раньше.

– У меня прекрасная работа, – заверил я. – А на всё остальное мне… как мудрой вороне в полёте.

– У меня тоже, – сказала она серьёзно. – Это же так здорово, вгрызаться в тайны нейроаксоники!.. И находить моменты, что могут изменить мир! Любые другие радости, вроде секса или бухалова, не могут заменить…

Вообще-то в мире есть и другие радости, сказал я про себя, но смолчал, неуместно было бы сказать такое, лёжа с голой женщиной в постели. Хотя по большому счёту права. Это в мире Дон Жуана не было радостей выше, но тогда секс был связан с мощными инстинктами доминантности. Женщину нужно было принудить отдаться, так это называлось, это считалось большой победой.

Да и было победой: противозачаточных средств не существовало, победа в соблазнении могла привести к ещё большей победе: в семье согрешившей женщины будут растить твоего ребёнка, их род прервётся, а ветви твоего расширятся.

Но равноправие пришло не только в политику и оплату труда, доминантность в сексе устранили, что для большинства мужчин обесценило и сам процесс. Правило хочешь минет утром – делай куни вечером, привело к тому, что секс потерял девяносто процентов привлекательности. А то, что теперь в постели нужно думать не только о себе, мужчинам как серпом по известному месту, подчинение правилам свело такое развлечение чуть ли не к нулю.

– О чём думаешь? – спросила она. – У тебя такое вдохновлённое лицо…

– Правда? – спросил я. – Да так… О Дарвине, эволюции, к чему идём…

Она сказала живо:

– О, это интересно!.. Я тоже люблю заглядывать в завтра. Особенно когда стараюсь понять, что натворит наш интерфейс нейролинка.

Я пробормотал:

– Люди ко всему привыкают. Совсем недавно ни компов, ни инета, ни мобильников, а сейчас разве без них жизнь? То же будет и с нейролинком. Ещё и поворчат, что слишком медленно входит в употребление…

– Надеюсь, – сказала она со вздохом. – Ох, как хочется будущего!.. Так и вижу нас бессмертными, молодыми, всемогущими… Всё можно сделать, всё перепробовать, освоить планеты, побывать у звёзд, выйти за пределы галактики и вселенной…

Лицо её воспламенилось, в глазах огоньки. Я хотел было настроить себя на иронический тон, дескать, это не огоньки, а в пустой тёмной пещере черепа тараканы зажигают костры, но ощутил, что в самом деле хорошо и даже прекрасно лежать с голой девушкой и обсуждать проблемы завтрашнего дня.

Умненькая, вспомнил я слова Фауста. Внешность обманчива, с виду смешливая хохотушка с весёлым и беспечным нравом, но задачи по апгрейду нейролинка щёлкает как орехи, частенько обгоняя даже Марата и самого Фауста, что очень непросто.

– Доживём, – заверил я. – По расчётам, вакцину по остановке старости начнут проверять в конце этого года уже и на человеках. На переход к полному бессмертию потребуется ещё лет пять. Главное, за это время не попасть под… гм… удар метеорита, раз уж автомобилями теперь рулят автопилоты, а они пока ещё не напиваются до потери аккумуляторов.

Она счастливо рассмеялась и прижалась всем телом, положив голову на плечо. И хотя женщины делают так часто, на этот раз ощутил то сладостное чувство доминантности, словно спас женщину из лап опасного зверя и теперь она будет ходить следом послушным хвостиком.

Глава 3

Нейролинк – дело свободное, никто его прямо в квартиру не принесёт и не скажет «нате». Стоит дорого, процедура вживления не такая уж и безболезненная, как уверяют, так что плюнь, вот и всё. Без телевизора обходимся уже не первые годы, а раньше жизни не представляли.

И спокойнее без нейролинка. Меньше знаешь – лучше спишь. Пусть скелеты остаются в своих шкафах.

С другой стороны, нейролинк самая скоростная система передачи информации. Когда-то сообщения пересылали гонцами и почтовыми голубями, потом морзянкой, затем появились телетайпы, телефоны, все устройства совершенствовались, пока не начали вживляться в ушную раковину.

Казалось бы, куда уж лучше? Но нейролинк схватывает и передаёт не только мысленно произнесённые слова, как было в первой версии Илона Маска, но и формирующиеся образы, что важнее. Можно подключиться и совместными усилиями оформить важную гипотезу, обстругать её до теории, совместно легче совершить открытие.

Да и вообще, как уверяют оптимисты, это так здорово, когда мозг открыт, можно свободно читать в извилинах другого человека, а он в твоих…

– Здорово, – согласился Страйдер, мой зав сектором по фотонике, – но стрёмно…

Раньше это место называлось курилкой, просторная такая веранда, опоясывающая двенадцатый этаж научно-исследовательского центра, сюда и сейчас время от времени выскакивают сотрудники глотнуть, как это называется, свежего воздуха, хотя в помещении он чище и свежее благодаря работающей аппаратуре.

На самом деле усталым глазам, постоянно всматривающимся в значки на экранах, нужно время от времени переводить взгляд на что-то общее и далёкое, как вот эти раскинувшиеся внизу на сотни причудливо застроенных кварталов домики, едва заметные среди зелени скверов.

Страйдер блистает киборгностью не только на вечеринках, мы все покорно уживаемся в телах голых по Дезмонду Моррису обезьян, только он заменил варикозные ноги, но у него протезы старой моды, т. е. имитирующие строение человеческих. Не отличишь даже на ощупь, кожа даже с нужным оттенком волос, зато в полости располагаются ёмкие аккумуляторы, не нужна частая подзарядка, как Марату, у которого просто штыри из блестящей вольфрамовой стали, последний писк моды.

Сейчас как бы курят, опершись на перила и рассматривая город, я услышал, как Страйдер обронил негромко:

– Это прекрасно, когда хоть и незнакомы, но оба до безумия фанаты «Спартака». Тогда да, а иначе ой-ой…

Подошёл с пластиковым стаканом горячего кофе Фауст, вздохнул.

– Вот-вот. У меня деньги есть, могу позволить себе последнюю модель, не дожидаясь, когда цены упадут. Но даже мне мандражно…

Понятно, речь о нейролинке. Чем дальше продвигаемся, тем чаще начинаем всерьёз прикидывать, что натворит эта новая технология, когда станет массовой, а раньше как-то не задумывались: прогресс – это круто!

Весь коллектив достаточно молод, но это на моей памяти произошло вторжение на рынок интернета, изменившего мир, кое-кто помнит даже первые домашние компьютеры, тоже был шок, а всё это пустяки в сравнении с тем, какого могучего и непредсказуемого джинна выпустим из бутылки мы…

Вышел «покурить» Фауст, наш самый блестящий аналитик, без его одобрения ни одна идея не запускается в разработку, сам больше похож на топового баскетболиста, чем доктора наук, крупный, высокий, женщины засматриваются, но ему самому свои габариты нравятся не очень, рослые живут заметно меньше коротышек. Любит покушать, особенно налегает на сладкое, так как мозг питается исключительно глюкозой, а если современные питекантропы накачивают мышцы, стараясь выглядеть абсолютными доминантами, то ему нужен мозг, чтобы стать доминантом на самом деле.

Заприметив меня, воззвал патетически:

– Шеф!.. Вот этот железоногий почему-то решил, что все умрём…

– Не все, – ответил я словами священника, читавшего проповедь перед королём Людовиком Четырнадцатым. – Не все… Вон Марат точно не.

– А мозги? – спросил Фауст въедливо.

– Что мозги? – спросил я. – Живут и без мозгов. Будет фанатом «Спартака». Или «Динамо», без разницы.

Марат сказал с неудовольствием:

– Это фанаты «Спартака» без мозгов! А динамовцы ещё с какими… Правда, аккуратно и красиво уложенными в позвоночнике.

– Когда нейролинк запустим в полную мощь, – сказал Фауст мрачно, – все будем жить им. Аккуратно и красиво уложенным. Мир идёт к демократии, а вы что думали?

– В сингулярности какая демократия? – спросил Марат. – Шеф?

Я сказал сердито:

– Давайте сперва приблизимся к Барьеру. Там видно будет, что нас ждёт. Или спросите Кота Баюна.

Он хмыкнул, но тут же вздохнул. Кот Баюн на удалёнке, в самом деле самый продвинутый в этой теме, хоть и поневоле, с рождения куча болезней, в том числе прогерия, это ускоренное старение, не выжил бы, но в детстве вытаскивали на уколах, а когда к юности начали отказывать внутренние органы, пришла на помощь трансплантация из своих же стволовых плюс слегка подправленных.

Но и те быстро старели, так уж запрограммировано, потому пошли на вынужденный шаг и после трёх замен сердца донорскими решились поставить механическое, что всё же нуждается в подзарядке.

Однако с экранов смотрит победно, даже свысока. У его сердца неограниченный срок, да и вообще на вершине хайтека, а вы все тут чернь непросвещённая, копошитесь у подножия прогресса, вы прошлое, а мы вот уже пришли и скоро сметём всех вас, жалкие людишки…

И, конечно, изучает все тренды развития как в медицине, так и во всех областях, что приближают человечество к Великому Порогу, за которым ждёт сингулярность.

– Перекур окончен, – заявил я. – За работу, ленивые твари!.. Кто быстрее вскочит в сингулярность – может захлопнуть за собой дверь!

Через неделю общался на конфе с айтишниками-молекулярниками, с удивлением увидел там Ежевику, сперва не поверил глазам. Вход по приглашениям для продвинутых, неужели она умеет больше, чем выдаёт в моем коллективе, с интересом присматривался некоторое время.

В конце после бурной дискуссии небольшое застолье, пообщались ещё и в неформальной обстановке. Расходились с неохотой, даже простая болтовня с умными людьми не в тягость. Некоторые успели в перерывах повязаться, Виолетта поимела Марата, а Ежевика вроде бы занималась сексом с Фаустом и Ведмедевым, как показалось тогда, но вроде бы вязалась без особой охоты, просто шла навстречу соратникам, которым нужно «разгрузиться».

Через неделю встретились на конфе у Батина, пообщались снова. Я поразился, насколько у нас с нею общие интересы, даже формулировки совпадают, вечером ушли вместе и почти до утра бродили по городу, наслаждаясь разговорами так, словно встретились впервые.

Животное начало напомнило о себе дважды, оба раза уступили и наскоро повязались в подворотнях, сбрасывая гормональное давление, и снова наперебой затараторили о наших разработках, донельзя счастливые таким редкостным совпадением взглядов и вкусов.

Когда дошли до её дома, я остановился, посмотрел по сторонам.

– Есть идея…

– Ну-ну? – сказала она задорно. – Вдуть и у двери моего дома? Только не трогай кнопку домофона!

Я покачал головой, не сводя с неё внимательного взгляда.

– Нет, я знаю радость слаще…

– Ой, – сказала она. – Это что, намёк?

– Предложение, – ответил я.

– Согласна, – ответила она, не задумываясь. – Покажи?

Я молча повернулся к проезжей части, вскинул руку, где на миг коротко блеснул огонёк на браслете.

Через пару минут подкатил автобот. Я галантно распахнул дверцу, успев по мобильнику запретить автомобилю делать это самому, Ежевика юркнула на сиденье и нявкнула весело:

– Что теперь?

Я коротко назвал адрес, авто сорвалось с места, словно им выстрелили из катапульты, улицы под утро почти пустые, скоростной режим меняется в течение суток, мы не помним, зато автопилоты соблюдают, на большой скорости пронеслись на одном дыхании до самого дома.

Будь мы постарше, сперва бы соорудили ужин, по бокалу вина, а то и свечи зажгли, вот уж дурацкий обычай, но до старости ещё не скоро, потому сперва поимелись, а потом, не переводя дыхания, она выскочила из постели, а я лениво наблюдал, как сдёрнула со спинки стула мою рубашку и, набросив на плечи, прошлёпала босыми ступнями на кухню.

В квартире тепло, могла бы и голенькой, фигура позволяет, но в мужской рубашке смотрится миниатюрнее, а ноги в таких случаях как бы длиннее, женщины учитывают все эти важные для них мелочи, даже если и знают язык нижнего уровня, это ассемблер, а не то, что сразу подумает простой человек.

В широком дверном проёме, где никогда не было двери, время от времени мелькает это существо в моей рубашке, хлопает дверка холодильника, потом со стороны импульсной плиты зашипело масло на сковородке.

Я даже услышал, как плюхнулся большой ломоть баранины на раскалённую поверхность, но повалялся в постели ещё малость, просматривая на стене новости из мира хайтека, а потом неспешно начал искать место, куда зашвырнул брюки.

Как ни странно, ощутил удовольствие от ужина, хотя раньше как-то не заморачивался, что ем и как ем. Утолил голод, и ладно. Главное, что организм получил необходимое количество белков, углеводов и жиров. Значит, можно работать дальше, не отвлекаясь на подзарядку. А сейчас ел и со стыдом чувствовал, что вкусно, лакомо, можно наслаждаться вот так примитивно, словно какой-то сраный Лукулл или Вальтасар, у которых, кроме желудков, ничего и не было.

– Вкусно? – спросила она заботливо. – Меня бабушка учила, но с того времени как-то всё всухомятку.

– Я тоже, – пробормотал я. – Но в самом деле… Бросай нейроформы, иди в повара! Станешь звездой. В шоу будешь выступать, большие деньги зашибёшь.

– Надо подумать, – ответила она серьёзно. – Где-то в глубине каждая женщина хотела бы вкусно готовить, но редкая признается в таком падении. Но если вы, шеф, мою работу программиста оцениваете так низко, то я завтра начну просматривать вакансии в кафешках…

– Твоя тянет на ресторан, – определил я. – Даже высшей категории. Ну, может, не самой, не специалист… Может быть, просто случайно удалось?

– Или вкус у вас приторможенный, – сказала она в тон, – так что, завтра на работу не выходить?

– Пока не найдём замену, – ответил я, – будешь тянуть лямку на скромной и малооплачиваемой работе научного сотрудника.

Она сказала скорбно:

– Если родина требует…

– Глобалистка, – сказал я одобрительно.

Она вскинула брови.

– Почему?

– Патриот говорит об отечестве, – пояснил я, – а глобалист о родине. Вообще-то в институте все глобалисты. Невозможно работать над нейролинком и не быть глобалистом.

Она зябко повела плечами.

– О нейролинке стараюсь вообще не думать. Как только начну… такие бездны ужаса и мрака! А если копнуть?

– Хорошее воображение, – заметил я, – важная черта научного работника. Ещё в небольшой мере присуще писателям и прочим работникам их исчезающей индустрии трубочистов, но для нас без него вообще никуда… Первые же испытания покажут!

Она промолчала, но в её взгляде я видел тревогу. И вообще сидит по ту сторону стола строгая и серьёзная, словно не в моей небрежно наброшенной на плечи рубашке, где хорошо видны небольшие чётко очерченные сиськи с ещё красными и вздутыми от моих губ кончиками.

– Кофе?

– А как без него, – ответил я. – Чего бровки вскинула?.. А-а, мне на ночь можно. Так набегаешься по дисплею, ноги отваливаются. Сплю, как бревно. Можешь проверить.

Она бросила быстрый взгляд на ленточку с часиками на запястье.

– Ого!.. Заболтались. А заскочили только потрахаться.

– Я не храплю, – сообщил он. – И не лягаюсь.

– А я стягиваю одеяло, – ответила она, – и завёртываюсь, как червяк. Но сегодня жарко, обойдусь без одеяла.

Я допивал кофе, когда она поднялась и начала сгружать грязную посуду в моечный агрегат, то есть женские инстинкты есть и у прекрасно работающего с вычислительными системами компиляторщика.

Но права, права, что, когда нейролинк заработает, в ней самой откроются те бездны, в которые боится заглядывать, потому что там совсем другой человек.

Плечи передёрнулись, но я старательно улыбался, пусть не видит, что меня тоже пугает этот неизбежный приход эры нейролинка. Хотим того или нет, нейролинк ворвётся в жизнь людей. Потому лучше успеть первыми, что глупо, но по Тертуллиану верно.

Всё-таки, несмотря на женскую раскрепощённость и «мы равны, нам тоже можно всё», на подсознательном уровне остаёмся в первобытно-общинном.

Во сне либо прижимается к моей спине, а если сплю мордой кверху, то кладёт голову на плечо, а ногу закидывает на моё пузо. Ещё чаще спим ложечкой, то есть подгребаю её к себе, и она уютно и защищённо спит в кольце моих рук, прижимаясь ягодицами к низу моего живота.

Эту ночь провели так, словно не было той, когда впервые побывала в этой квартире. И секс хорош, хотя и сейчас провели процедуру случки наскоро, ибо обойтись без неё совсем уж моветонно. Интеллектуальное общение, как Маяковский и сказал, оказалось слаще, хотя так было и в первый раз, но сейчас оба убедились, что тогда не почудилось.

Переночевала, потом следующую и следующую, и получилось так, что почти съехались, так это называется, хотя вещей с собой не притащила, да и кому нужны, когда практически всё можно распечатать в квартире, а что посложнее – в фойе дома, там принтер посложнее.

Я ощутил по ряду признаков, что Ежевика больше ни с кем посторонним не вяжется, да и у меня не было особого желания вдуть каждой её подруге. Все в сравнении с Ежевикой какие-то чужие, а укоренённое желание разбросать своё семя по всему свету за последние полста лет сильно угасло под напором мощной работы неокортекса, тот хоть и с трудом, но уже начал брать под контроль даже самые древние отделы мозга.

Потом я арендовал для жилья квартиру не роскошную, но просторную, чтобы было куда повесить четыре экрана на все стены главной комнаты. На одном почти безостановочно идёт последняя версия симулятора городской жизни, а на трёх мы с Ежевикой принялись отрабатывать программное обеспечение для нейролинка третьего уровня, я даже набросал примерную схему четвёртого.

Ежевика, у которой с финансами не настолько весело, как у начальника крупнейшего отдела, с радостью погрузилась в такую хайтековскую роскошь.

Над задачами работали голова к голове, буквально понимая друг друга с полуслова и даже с полувзгляда. Когда Марат ляпнул, не подумав, что нейролинк Маска уже доказал пригодность и в передаче мыслей, пусть пока ещё только чётко проговариваемых и с артикуляцией, она сразу загорелась идеей применить, это же такие возможности в работе.

Я поймал себя на том, что чаще слушаю её счастливый щебет, не особо вдумываясь в смысл, хотя говорит дело, быстро разбираясь в постоянно возникающих проблемах.

Заслуга нейролинка уже в том, что первая же версия подняла на ноги сотни тысяч парализованных по всему миру. Уже за это можно ставить золотой памятник в полный рост, а сейчас по всему миру заканчивается разработка второй ступени, станет возможным прямая передача мыслей из мозга в мозг. Правда, для этого нужно мысленно чётко проговорить её про себя, без этого чип в черепе получателя не воспримет и не расшифрует, потому второй этап развития остался почти незамеченным.

В самом деле, если сидим в одной комнате, то проще сказать по старинке вслух, а если нужно сообщить на другой конец города или в другую страну, то мобильник на что?

Но как в институте, так и по всему миру ускоренно идут работы над усовершенствованием программного кода, обещают вот-вот и третий этап, когда не потребуется мысли оформлять так уж педантично чётко.

К тому же ещё в первой фазе обнаружилось, что легче всего чип передаёт не столько мысленную речь, как простые эмоции, и вот тут оказались неожиданные неприятности.

Даже у сработавшихся годами коллег иногда возникает мысль: «Да что за дурак, опять не понимает», «Ну и дебил, я же сказал чётко», «Опять я пашу, а он курить пошёл», но наяву почти никто такое не высказывает, а вот нейролинк у особо чувствительных начал выдавать это в первую очередь.

Конечно, не отбирает их нарочито, просто негативные мысли несут более яркий эмоциональный заряд и улавливаются легче, но при всём понимании процесса это вызвало ссоры, а кое-где и распад давно сложившихся коллективов.

Сегодня утром едва вбежал на второй этаж своего института, почти наткнулся на Марата, тот нарочито лязгнул конечностями, словно прищёлкнул каблуками, шлагбаумно вытянул длинную уродливую руку, загораживая дорогу.

– Стоп-стоп!.. Звонил генерал. Сказал, дело не срочное, но, как только появишься, просил тебя зайти. А это значит, лети со всех ног, всё равно опоздаешь.

– Понял, – ответил я озадаченно. – Уже бегу.

Генералом про себя в институте зовём директора, хотя тот никакой не генерал, пусть даже некоторое время работал на военных, но выправка, строгий вид и властный голос привели к тому, что теперь только генерал, а остальные так, штатские штрафирки.

В институте поговаривали, что директор вообще-то доктор бронетанковых наук, но я проверил, ничего подобного, доктор по биологии, ряд солидных работ, а что работал и над военными разработками, так время такое, страну защищает не только пехота со штыковыми лопатами.

Образ военного закрепился за ним скорее потому, что Бронник всегда прям, как мачта на корабле, плечи развёрнуты, чувствуется выправка чуть ли не кадрового военного, разговаривает короткими чёткими фразами, никогда не вдаётся в витиеватые объяснения, да и других обрывает, предлагая выразить мысль кратко и чётко.

Прикидывая вариант, зачем мог понадобиться, я прошёл через приёмную, где секретарша Агнесса мило улыбнулась широко накрашенным ртом и взглядом указала на дверь кабинета.

Я откашлялся, чтобы голос тоже звучал чисто и звонко, как боевая труба на побудку, переступил порог.

Директор как раз выравнивал на полке книги по размеру от левофлангового до правофлангового, обернулся, на лице ничего не отразилось, но шагнул навстречу с приветливой улыбкой и протянутой рукой.

– Рад видеть в добром здравии, Артём Артёмович.

– Спасибо, Сергей Павлович, – ответил я. – Что нам сделается.

– Не скажите, – возразил он. – Говорят, вы и ночуете в лаборатории, чтобы больше успеть?

Я развёл руками, он жестом указал на кресло у стола, сам обошёл и сел по ту сторону на место руководителя.

– Это нечасто, – ответил я после паузы. – Только когда припекало.

– Работа программистов непредсказуема, – заметил он, – но вы единственный, кто всегда укладывается в рамки поставленных задач.

– Пока получается, – ответил я со всей неприсущей мне скромностью. – Задачи без особенных неожиданностей. Хорошо бы, чтоб так и дальше.

Чувствую себя неуютно, директор рассматривает испытующе, явно жалеет, что нейролинк ещё не на той стадии, чтобы читать мысли.

Взгляд суров, лицо каменное, и когда заговорил, голос прозвучал строго и по-деловому:

– Вы знаете, в Южном Бутове по заказу Академии наук заканчивают строить большое здание? Идут отделочные работы. По новым технологиям, супер-пупер и всё такое.

Я ответил настороженно:

– Слышал. Расширяемся. Хоть в чём-то науку не ужимают в интересах шоу-бизнеса.

Директор продолжил тем же тоном:

– Планировали филиал, но в Академии наук решили, целесообразнее создать отдельный институт биоинформатики.

Я сказал радостным голосом, как от меня и требовалось в данном случае:

– Наконец-то!

Директор кивнул, не сводя внимательного взгляда.

– И передать туда все работы по нейролинку, что вас касается непосредственно. Как технические, так и разработки софта. Постараемся собрать не только из разных уголков Москвы, но и отовсюду… куда дотянемся. По крайней мере, целесообразнее иметь единый центр. Часть ваших работников трудятся удалённо?

– Даже в других странах, – подтвердил я с чувством нарастающей опасности. – У меня моих людей заберут?

– Напротив, Артём Артёмович. Напротив.

– Простите…

Директор пояснил, по-прежнему не сводя испытующего взгляда:

– На коллегии предложили вашу кандидатуру на пост руководителя. И большинством голосов прошла. Я пользуюсь правом первым поздравить вас… нет, пока только сообщить, что вы отныне директор этого уникального центра.

Я замер, донельзя ошарашенный, промямлил:

– Без меня меня женили?..

– Вы не станете отказываться, – сообщил директор почти отечески. – Если, конечно, желаете успеха вашему делу. Кроме вас рассматривались кандидатуры Явольского и Коротченко. Коротченко отпал почти сразу, причину знаете, но с Явольским ещё повозились. Он менее чист, и квалификация заметно уступает вашей, но… как бы поделикатнее, готов на всё, чтобы подняться на следующую ступеньку.

Я дёрнулся, Явольский всему институту известен как решительный карьерист, всё отдаст, чтобы, распихав коллег локтями, подняться по трупам к должности.

– А что вся его грязь станет известна? – спросил я.

Он ответил равнодушно:

– Пусть у него перверсий больше, чем у нас всех, вместе взятых, но спецслужбы интересует только, станет ли работать на разведку противника. А его странные половые забавы могут использовать против него же, хотя даже они теперь пустячок. Подумайте, Артём Артёмович. Полагаю, под вашим руководством новый институт быстрее добьётся успеха.

Я пробормотал:

– Нужно подумать, хотя, понимаю, предложение лестное и крайне почётное.

– До завтра, – ответил он с сочувствием. – Сейчас всё ускорилось, Артём Артёмович. Если завтра в это же время не подтвердите согласие, Явольский колебаться не станет.

– Понял, – ответил я, – но желание даже Явольского меня не подтолкнёт, если это что-то нарушит в моей работе.

– Вы кремень, – сказал он с уважением. – Старой закалки.

Я подумал мрачно, что «старой закалки» теперь больше оскорбление, чем похвала, хотя сам директор так не считает. Он сам как раз старой, надёжной и добротной, слово всегда твёрдо, сам прям и честен. Уж его возможности нейролинка пугать не должны точно.

– И ещё, – сказал он, словно только что вспомнив, хотя, как показалось мне, придерживал под конец, – там будет отдел по сохранению секретности. Увы, так надо. Сейчас целый ряд силовых и прочих ведомств пытаются подмять работы по нейролинку по соображениям государственной безопасности… Пока человечество разделено на страны и народы, такое распыление средств и дублирование работ будет. Всё ещё будет.

Я вздохнул.

– Скорее бы воссоединиться.

– Да, скорее бы, – согласился он. – Но это желание учёных, а простые люди всех стран честно и совершенно искренне жаждут вцепиться в глотки соседей. На уровне стран и блоков. Все с благими целями и намерениями, как же иначе!

– Словно у простых они есть, – сказал я горько. – Сергей Павлович, я понял. Как всегда, отстали, как всегда, на рывке, надрывая жилы, а теперь догнать и обогнать. Потому и такие деньги! Надеюсь, не у сирот отняли…

– И полномочия, – уточнил он с подъёмом в голосе, не слушая моих опасений. – Будете царь и бог. Никаких стеснений! Только быстрее выдавайте результаты. Конечно, контроль за вами, как же без него, но контроль – не вмешательство. Помните, если удастся с нейролинком, ваше желание будет исполнено!

Я уточнил с опаской:

– Какое? А то у меня с желаниями…

– Народы сольются, – сказал он очень серьёзно. – Будет единое человечество… с единым правительством. Будет даже не правительство, с нейролинком необходимость в нём отпадёт, а полное и прозрачное координаторство. Проникнитесь!

Я в самом деле ощутил, как дрожь пробежала по телу. Страшновато чувствовать такую ответственность, до этого всегда был за чьей-то широкой спиной.

Он как будто прочёл мысли, сказал отечески:

– Пора, Артём Артёмович, пора. Тесты показывают, вы созрели для роли руководителя чего-то большего, чем ваша великолепная команда разработчиков. Пора брать груз потяжелее. В этом счастье настоящих людей.

Я пробормотал:

– Если вы так считаете… Но всё же будут проблемы с силовыми структурами?

Директор отмахнулся, как от комара.

– С силовиками как раз не будет.

– А с кем?

Он вздохнул, развёл руками.

– Чувствуете, что обязательно будут?.. Ну как же без этого… Не одно, так другое. Сейчас все, как вы знаете, взялись за этику. Даже дворники о ней талдычат в соцсетях. А сети оказались грозным оружием!.. Что уж говорить о политиках? Защищая от нас этику, так они преподносят своё копошение, делают карьерку…

Я изумился:

– От нас?

– Так они объясняют, – пояснил он. – Защита этики… то есть этических принципов, на которых базируется наша цивилизация, очень доходное дело. Тем более что это мы и атомную бомбу придумали, и ГМО, и океан загрязняем…

– Ну да, ещё бы…

Он подумал, всё ещё рассматривая меня как бы заново, произнёс, всё ещё не отрывая от моего лица взгляда:

– Есть ещё одна загвоздка, Артём Артёмович…

Я насторожился, директор что-то мнётся, недоговаривает, но сейчас, похоже, должен сказать нечто такое, что и самому не нравится.

– Слушаю, Сергей Павлович.

Он сказал со вздохом:

– На вас ляжет… будет возложена огромная ответственность, Артём Артёмович. В первом транше вашему институту перечислят полтора миллиарда долларов, решение уже принято. Во втором восемьсот миллионов, но это ещё не точно.

– Ого, – сказал я обрадованно и вместе с тем испуганно, – такие деньги выделялись разве что машиностроению! Когда поднимали его с колен. И на лунную программу вместе с ледоколами…

Он чуть наклонил голову, не сводя с меня взгляда.

– Мы отстали не только с ледоколами. Наших софтовиков обогнала сперва Индия, потом Бангладеш, а сейчас даже Оман, только представьте себе, уже впереди… Правда, в других областях мы многократно нарастили мощь, наши возможности пугают партнёров за кордоном, что хорошо и что плохо. В общем, у нас задача догнать мировую науку и в этой отрасли, иначе сомнут. У вас – особенно. Но большие возможности влекут за собой и огромную ответственность, как уже сказал… или ещё не сказал?

Он снова, как мне показалось, слегка замялся, что совсем не похоже на генерала бронетанковых войск.

– Это понятно, – согласился я. – Но в этой области что-то новое?

Он сказал со вздохом:

– Да. Помимо того что ваша квартира будет усеяна микровидеокамерами, что для вас не новость, вам придётся в некоторых случаях открывать своё сознание полностью… Ну, на том примитивном уровне, что позволяет нейролинк, а потом… потом в самом деле. Не для всех, конечно. Но так как вы отныне имеете доступ к секретным разработкам…

Я ощутил, как по коже прокатило жаром, словно я оказался перед жерлом открытой печи. Директор смотрит с сочувствием, всё понимает, скоро эта судьба ждёт всех. Армия хайтека движется вперёд, но первый ряд обычно гибнет, выживают немногие, что и становятся лидерами для сибирских дивизий.

– Сознание? – переспросил я, стараясь держать голос ровным, но сам ощутил, как в нём проскальзывают хрипловатые нотки страха и неуверенности. – Но нейролинк пока не в силах отделять то, что говорит сознание, от того, что требует наша кистепёрость.

Он вздохнул, в его запавших глазах я прочёл полное понимание и глубокое сочувствие.

– Я понимаю, – проговорил он и наконец-то опустил взгляд. – Но что делать? Ждать нельзя. В интересах, как говорится, общества придётся пожертвовать частью личной жизни. Проявить по старинке сознательность.

Мне почудилось, что хотел сказать не то «Отечества», не то «страны», но об отечестве говорят крикливые суперпатриоты, а о стране те, кто её ненавидит, потому выбрал вроде бы нейтральное слово, хотя к нему тоже можно придраться, настоящее общество – это человечество, от него какие секреты?

– Сергей Павлович, – произнёс я как можно спокойнее, хотя внутри всё прыгает и ходит на ушах, – я хорошо всё обдумаю. И завтра дам ответ.

Он произнёс, как мне показалось, с облегчением:

– Артём Артёмович, я раньше и представить не мог, какую огромную и, безусловно, нужную роль играет жульничество в общественной жизни великих народов!.. И только теперь, когда знаю почему и как на самом деле в нашей стране… и вообще в мире, я страшусь прихода нейролинка третьего поколения! И в то же время знаю, надо.

Я спросил слабо:

– И что же…

– Продолжать работу, – сказал он резко. – А что ещё? Несмотря на бездны, что откроются. Прогресс не остановить, даже не затормозить… хотя уже почти согласен задержаться на каком-то полустанке, чтобы перевести дух. Остаётся верить, что Большой Адам знает, к чему стремится.

Я пробормотал:

– Он начал раскрывать наши тёмные стороны, ещё когда о нейролинке и не думали… И сокращать население начал уже давно. Надеюсь, он всё рассчитал и держит под контролем.

Директор кивнул.

– Думаю, ему вряд ли восхочется вернуться в пещеры… хотя кто его знает? Вдруг решит попробовать ещё раз. Ладно, жду вас завтра с окончательным ответом. Надеюсь, примете правильное решение.

Я молча поднялся и деревянными шагами направился к выходу.

Глава 4

Агнесса вскинула взгляд крупных голубых глаз навыкате, привстала, наклонившись над столом так, чтобы в глубоком вырезе платья я увидел её груди целиком.

– Артём Артёмович, наш шеф велел собрать для вас некоторые материалы…

– Не помешают, – пробормотал я, – хотя не представляю ещё, что именно понадобится.

Её груди чуть колыхнулись, чиркая красными сосками по тонкой ткани блузки, я невольно представил, как подставляю под них ладони, чтобы ощутить плотную горячую тяжесть.

– …Но директору виднее.

– Он всё продумывает, – согласилась она и, наклонившись к нижним ящичкам, начала рыться. – Стратег…

– Ему положено, – ответил я вежливо, в мозгу во всей красе развернулась цветная картинка, в которой эта секретарша ещё и чуть раздвинула ноги, платье уже заброшено ей повыше, почти на голову, крупные снежно-белые ягодицы хороши, чётко очерчены, оттопырены и приподняты, анус наверняка горячий и плотный, воображение моментально показало, как бы вдул прямо тут, на столе, красиво удерживая ноги кверху, а потом разводя в стороны, потом сразу в рот, это норм, вряд ли обидится. – У вас кандидатская по психологии?

– Психиатрии, – уточнила она.

А ведь нарочито наклоняется таким образом, мелькнула мысль, да ещё и двигает задом. Самые древние отделы мозга никогда не уступают первенства, разве что в глубокой старости отойдут на задний план, но сейчас воображение, доставшееся даже не от питекантропов, а вообще от лесных тварей, дало яркую картинку, как прижимаю эту кандидатшу к полу и зверски насилую в зад. Ужаснулся, никогда в жизни не прибегал к насилию, даже в ролевых играх, и вообще это для извращенцев, любое принуждение мерзко, почему же такие вот да ещё в эмоциональных красках?

– Сейчас отыщу, – сказала она.

– Не спешите, – сказал я великодушно.

Воображение дало картинку, как она забралась под канцелярский стол, едва поместившись там с её объёмами, и униженно сосёт оттуда, а я печатаю на клаве, внимательно поглядывая на дисплей.

– Наконец-то, – сказала она обрадованно. – Зачем я сунула в нижний ящик?.. Догадывалась же, что понадобится скоро!

– Спасибо, Агнесса, – ответил я поспешно. – Наш директор очень предусмотрителен. Уверен, работать с ним одно удовольствие. Во всех отношениях.

Она загадочно улыбнулась, я подумал, что у нас мелькнула одна и та же картинка, как директор использует её сочное тело для половых нужд, поспешно откланялся и вышел в коридор, придерживая папку.

Это сейчас, проговорил себе с сильнейшим стыдом. А когда заработает нейролинк в полную силу? Как вообще людям в глаза смотреть, когда мозг транслирует такое? Хоть вешайся.

Правда, оказавшись на своём этаже, выбросил из головы эту хрень, не интеллигент всё-таки, новое назначение поворачивал так и эдак, рассматривая как сбоку, так и снизу. Вопрос принимать или не принимать вроде бы неуместен, просто запросил время подумать, чтобы ещё раз посмотреть со стороны.

Быть директором, конечно, здорово. Царь и бог, но это значит резко ограничить свою исследовательскую работу. С другой стороны, можно её переложить на рядовых исполнителей, разбив на части. В любой творческой работе слишком много чёрного труда, пятеро сотрудников сделают её быстрее, чем я один, а мне можно тем временем подумать о следующем шаге.

Шествуя вдоль рядов с айтишниками, сделал крюк, чтобы пройти мимо стола, где Ежевика разрабатывает программу по нивелированию помех в облачных вычислениях восьмого порядка.

Издали показалась светлым лучиком в полутёмном зале, а когда подошёл ближе, а она вскинула голову и улыбнулась, сказал себе, что это вот и есть нечто чистое и одухотворённое.

Пару столетий тому сочли бы распущенной дрянью, но тогда телу придавали слишком большое значение, а сейчас: «Богу – Богово, Цезарю – Цезарево». Тем более что даже самые тупые и консервативные уже видят, как быстро человеческое тело в прежнем виде уступает, хоть пока и по частям, неорганике. Стоит только посмотреть на Марата, а кроме него даже в нашем институте есть и покруче, что продвинулись в замещении презренной плоти на благородные сплавы куда дальше в рискованные и неизученные области.

– Шеф? – сказала она чисто и трепетно, брови поднялись в радостном ожидании.

– Работай, негра, – буркнул я и пошёл дальше.

До конца рабочего дня поворачивал идею директорства так и эдак, уже не сомневаюсь, что приму, только старался понять, как справляться с громадиной, когда в одном здании окажутся и софтовики, и железнячники, что вроде бы одна команда, только запросы частенько противоположные.

Мою озабоченность заметили, но деликатно делают вид, что всё норм, только Ежевика ровно в шесть часов вошла в кабинет, постучала ногтем по браслету с часиками на руке, намекая, что пора покидать рабочее место, а то штрафы нас совсем разорят.

– Шеф, – сказала она ангельским голоском, – если что нужно, только свистните!.. Мы все сразу явимся.

– Без вас тошно, – буркнул я, взглянул на неё внимательно. – Чего такая весёлая?

– С вами общаюсь, – ответила она тоненьким, как у анимешного персонажа голоском, – разве это не радость?..

– У меня туго с юмором, – предупредил я, – за такое издевательство и придушить могу.

– Хорошо, – согласилась она. – Угостите ужином, тогда и душите, ладно?

Я подумал, кивнул:

– Если ты не слишком прожорливая, то ладно.

– Как птичка, – заверила она. – Самая мелкая!

Я поднялся, с чувством потянулся, разминая застывшее тело. Она сняла со спинки кресла мой пиджак и растопырила, предлагая сунуть руки в рукава.

– Оставь, – сказал я. – День тёплый, а тут никто не сопрёт.

– Не сопрут, – подтвердила она. – Такие носили ещё мои дедушка с бабушкой. Кому такой нужен?

– Мужская мода консервативна, – напомнил я. – Мы народ основательный. Это вы обезьяны в перьях.

Вышли вместе, воздух на улице жаркий, я даже рукава подвернул повыше, увеличивая площадь для впитывания солнечных лучей, что производят в коже ценные витамины.

Она огляделась, щурясь от яркого солнца, воскликнула радостно:

– Вон там мороженое! Лучшее в нашем районе!

– А за мороженое тоже можно придушить? – осведомился я на всякий случай.

– За такое можно, – заверила она счастливо. – Даже дважды.

На этот раз привычный секс тянулся дольше, проходил спокойнее, а когда всё закончилось, я продолжал держать её в объятиях, наслаждаясь непривычным чувством умиротворения и покоя.

Она же, едва отдышавшись, уткнулась лицом в плечо и спросила тихонько:

– Это что же… мы занимались любовью?

– Нет, – ответил я как можно обыденнее, – просто трахались.

Она помолчала, потом произнесла совсем шёпотом:

– А-а…

Мне почудилось в её голосе некоторое разочарование, промолчал, сама знает, какие именно гормоны побуждают к сексу, даже к беспорядочному.

Она отодвинулась и, лёжа на спине, поинтересовалась:

– Мне казалось, ты не энтузиаст нейролинка. Тогда почему возглавил отдел перспективных разработок?

Я ощутил облегчение, ещё не забыл время, когда женщины после секса обязательно интересовались, хорошо ли партнёру было, и приходилось врать, что просто восхитительно, лучше не бывает, теперь же в сексе тайн не осталось, все знают, что хорошо, что не очень, а что вообще ни в вагину, ни в Красную Армию.

– Потому и возглавил, – ответил я буднично. – Скептики непригодны, а энтузиасты опасны.

– А ты посредине? Ни рыба ни мясо?

Я ответил ровно, игнорируя подколку:

– Вижу плюсы и вижу минусы. Но прогресс не остановить, нейролинк всё равно будет. Или что-то подобное. Но мы можем сделать как злее и опаснее, так и человечнее. Потому и.

– Хочешь сделать злее, как вон требует Анатолий, или, ах-ах, с человеческим лицом?

Я покосился на её обнажённое тело. Лежит совершенно свободно поверх простыни, ничуть не рисуется, уже почти забыла, что только что был бурный секс, хотя вообще-то права, что в нём особенного, со всеми партнёрами одно и то же, но здорово, что переключилась так быстро. Раньше с голой женщиной о проблемах науки говорить было бы дурным тоном, как пить пиво прямо из бутылки или разговаривать с женщиной, держа руки в карманах.

– С человечьим, – ответил я. – Мы всё стараемся делать с человечьим, а что получается, то получается.

– Может, – сказала она, – лучше было бы поручить Анатолию?.. Он энтузиаст, всех бы бросил на прорыв…

– Он бы добился чуть раньше, – согласился я, – но руководство института у нас осторожное. Дескать, нельзя добиваться результата, не просчитав последствия.

– А ты такой, что всё учитываешь?

– Стараюсь, – ответил я скромно. – Не люблю неожиданностей.

Она повернулась к мне лицом, облокотившись на локоть, острые груди нацелились острыми алыми сосками.

– А у нас… всё ожидаемо?

Я хотел сказать комплимент, но ответил честно:

– Конечно. Мы в одном коллективе!.. Рано или поздно и до меня бы дошла очередь.

Она обиженно фыркнула.

– Ну ты совсем меня сдвинутой считаешь!.. Я здесь полгода, и за всё время по пальцам можно пересчитать, с кем имелась. Даже разуваться не придётся!..

Я великодушно отмахнулся.

– Это не важно. Я человек скучный, если до меня дошла очередь, то понятно, с другими ты уже задремала.

Она посмотрела внимательно.

– Ты не скучный. Ты… основательный. Такие мало острят, потому не блещут в компаниях, где все на ха-ха и гы-гы. Но мы, женщины, таких замечаем сразу.

– Гм, – сказал я, стараясь не показывать виду, что польщён, – чё, правда?

– Намекаешь, – спросила она, – почему не сразу полезла на тебя обеими ногами?.. Не поверишь, хотела, но как-то оробела, представляешь?.. А уже потом, когда в коллективе увидела, что ты не такой уж и ледяной принц, каким показался, начала подлещиваться к тебе и под тебя.

– Правда? – повторил я в изумлении. – Чёт не замечал.

– А что вы, мужчины, замечаете?.. Я старалась, из кожи лезла!

Я посмотрел с подозрением, говорит слишком серьёзно, только в глазах весёлые искры, слова врут, глаза говорят правду, а нейролинк скажет и то, что под правдой.

– Брехло, – сказал я с неудовольствием. – Ничего, вот запустим интерфейс в полную мощь, не спрячешься!..

Она с самым независимым видом повела голыми плечиками.

– Запустите? А как же непредвиденные трудности?.. Я слышала, чем дальше, тем глыбже!

Я поинтересовался с подозрением:

– Трудности производственные или политические?

– А что, есть и политические?

Я буркнул:

– Других не вижу. Если понимать под политикой движение всяких отморозков с высшим образованием. Они настоящие тормоза в обоих смыслах.

– Ты о ком? О движении этиков?

Я поморщился.

– Этика – школа научного невежества. Раньше таких болтунов на любые темы называли диванными экспертами, сейчас это считается оскорблением и карается штрафом. Но суть не изменилась. Сейчас на их диванном уровне модно говорить о культуре, которую гнобит развитие науки.

Она уточнила:

– Чрезмерное, как они говорят. Чрезмерное развитие.

Мелодично прозвучала мелодия из песни неаполитанских партизан, я насторожился, шёпотом велел помалкивать, влез в шорты и, соскочив с постели, сказал быстро:

– Левый экран! Связь.

На стене слева крупным планом появилось лицо Бронника. Ежевика затихла, в кадр не попадает, хотя чё такого, голая женщина в постели это же такая проза, но всё-таки директор человек старорежимный, а любые взгляды надо уважать, если не вредят ей и обществу.

Бронник посматривает в объектив камеры серьёзно, все в институте знают, директор обычно пользуется голосовым звонком по старинке, справедливо полагая, что незачем привлекать всю мощь хайтека, когда можно решить проще.

Сейчас он в директорском кресле, несмотря на позднее время, оттуда обычно ведёт видеоконференции, строгий и монументальный, но мне показалось, что в глазах директора промелькнуло нечто вроде то ли смущения, то ли чувства вины.

– Артём Артёмович, – сказал он вместо «здравствуйте», – простите, что помешал отдыху. Через часик у нас будет работник из курирующего нас ведомства, хотел бы встретиться с вами.

У меня дрогнуло сердце, а в животе похолодело.

– Из курирующего… из того, которое не любим упоминать?

Директор усмехнулся.

– Точно сказано. К счастью, не вмешиваются, но зато финансируют весьма так. Это по их запросу выстроено отдельное здание и выделено дополнительно триста миллионов долларов!

– Еду, – ответил я коротко. – За триста миллионов и в ад к самому чёрту съезжу.

Директор сказал одобрительно:

– Из вас получится хороший руководитель коллектива.

Связь оборвалась, я, уже не замечая Ежевику, машинально отыскал рубашку и влез в неё. Во внутренностях всё ещё неприятный холодок, хотя эти службы есть в каждой стране, и частенько именно от них зависит, выживет ли общество, но в соцсетях нагнетается страх и ненависть к людям этой профессии, и даже когда понимаешь это, всё равно в этот момент ты тоже толпа.

Ежевика спросила тихонько:

– Что за триста миллионов?

– На карманные расходы, – сообщил я. – Но остров на Канарах покупать не дадут. Зато суперкомп из топовой десятки… пусть даже из сотни, можем приобрести. Извини, нужно ехать.

Глава 5

В здании института пусто, пришлось на входе ввести личный код, это будет отмечено, что такой-то являлся в неурочное время, вот запись, быстро поднялся на этаж к директору.

К моему удивлению, в приёмной Агнесса на своём месте, заинтересованно смотрит в экран, вряд ли там мылодрама, скорее дендриды вступают в интимную связь с аксонами, это куда интереснее для думающего человека, а она, несмотря на её зовущую внешность секс-бомбы, очень даже не глупа.

Мне улыбнулась приветливо и так поощряюще, что я уже увидел, как расстёгиваю ей блузку и приподнимаю в ладонях горячие тяжёлые сиськи.

– Директор задержался ради вас, Артём Артёмович!

– Ценю, – ответил я, – вам тоже пришлось из-за меня… с меня причитается.

– Сочтёмся, – ответила она томно.

Я вошёл в кабинет, директор за столом поднял на стук моих шагов голову.

– А, Артём Артёмович!.. Товарищ только что прибыл. Вы могли вместе подниматься в лифте.

Сесть не приглашал, я спросил:

– Разве у них тут нет своего отделения?

Директор усмехнулся:

– Это слухи. Но комнату для беседы вам предоставят… Агнесса, проводи товарища Тютюнникова!

Я послушно вышел за нею, она красиво двинулась впереди по коридору, покачивая широкими бёдрами с кокетливо вздёрнутым задом, у нужной двери подождала и, словно бы нечаянно прижавшись тёплым боком и пышной горячей грудью, промурлыкала:

– Артём Артёмович… вы так меня и не попользовали! Обидно даже.

– Да всё на бегу, – сказал я, оправдываясь, – вся жизнь на бегу.

– Уж выберите когда-нибудь минутку, – сказала она. – Или за минутку не успеете?..

Умница, подумал Я. Видит, что я встревожен, старается снять напряжение, у неё же степень по психологии, хорошая работа. Я уже представил, как кладу её на спину и задираю эти полные белые ноги, и тут же ощутил, как зажатость отступает и рассеивается, как туман.

Она с понимающей улыбкой распахнула дверь.

– Прошу. Вас уже ждут.

В комнате только обшарпанный канцелярский стол и два таких же стула, в приличных учреждениях давно бы выбросили, но в институтах живут не так богато, как в банках, хотя должны бы.

Из-за стола поднялся мужчина заурядной внешности, которого я скорее бы принял за таксиста, чем за особиста.

– Артём Артёмович? – спросил он. – Я Говдин, прислан поговорить с вами. Есть некоторые пункты в договорах, которые не вносятся, но их либо берутся поддерживать, либо отказываются.

Мы обменялись рукопожатием, я уточнил:

– И тогда договор аннулируется?

– Не всегда, – ответил особист уклончиво. – Иногда остаётся в силе, но… с ограничениями. Присядьте, я введу в курс дела.

Я опустился в кресло, Говдин сел напротив, прямо посмотрел ему в глаза.

– Мы знаем о ваших опасениях насчёт нейролинка. Ничего оригинального, такое у всех, кого знаю. Разве что в разной степени. Я тоже, кстати, даже по ночам вздрагиваю, как только подумаю… В общем, самый главный довод, Артём Артёмович…

Он умолк на миг, продолжая всматриваться в меня холодными рыбьими глазами.

– Слушаю, – сказал я сдержанно.

– От вас, – сказал силовик, уточнил тут же: – В том числе и от вас будет зависеть, как дальше пойдут дела с чтением мыслей, как говорят в народе.

Я уточнил:

– Насколько?

– Насколько сумеете, – ответил он безжалостно. – Софт наперегонки разрабатывают во всех странах. Кто успеет первым, тот… успеет всё. У вас будет вся необходимая аппаратура, финансы… только команду вам подобрать не сможем. Да и подсказать, увы, как стать первыми, никто не в состоянии. Но у вас карт-бланш, если понимаете, о чём я говорю.

Я смолчал, как не понять, уже все только и говорят, что Китай на этом поле обогнал те же Штаты как раз потому, что не заморачивается этическими проблемами. Пока в мире жевали сопли и глубокомысленно рассуждали в духе французских просветителей о допустимости и недопустимости в этом скользком плане, Китай решительно ставил эксперименты, победа всё спишет, о неудачных помалкивал, а то мировая общественность поднимет вой, и на отчаянном рывке обогнал заморского гиганта, у которого в десятки раз больше денег и возможностей.

– А в Гаагский трибунал потащат меня? – уточнил я.

– Китайцев же не тащат? – спросил Говдин. – А они, по непроверенным, но заслуживающим доверия данным, уже и людей клонируют. То ли на органы, то ли для армии. Сделайте всё, чтобы нейролинк заработал в полную силу!.. Это будет помощнее атомной бомбы. И вам спишутся все нарушения… хотя я уверен, вы их не допустите.

Но голос прозвучал формально, как положено говорить скучные правильные вещи, которые мало кто выполняет.

– Сейчас, – добавил он, – как никогда развит промышленный шпионаж. И за вашими разработками будут охотиться. Мы постараемся оградить вас, но нам нужно быть уверенными в вас самом. До чтения мыслей, как вы говорите, уже близко, но всё это будущее, а живём в дне сегодняшнем.

Я сказал с неудовольствием:

– Знаю, не в детском саду живём. Постоянное наблюдение и всё такое.

Он добавил, чуть понизив голос:

– Плюс новые технологии. В недрах наших ведомственных институтов разрабатывается некий алгоритм… На его основе искусственный интеллект будет просматривать как бы мысли и сам определять, какие относятся к государственной тайне, какие нет.

– Ваши ведомственные?

– Спонсируемые нами, – уточнил он.

– Насчёт ИИ, – сказал я, – это здорово. Даже замечательно. Ему я доверяю больше, чем человекам.

Он сказал тем же протокольным голосом:

– Но пока идёт обучение и настройка, просматривать вас будут люди. Вижу по вашему лицу, насколько вы рады, прямо ликуете, но пусть это вас не тревожит. Они такого насмотрелись… Наше внимание привлекает только шпионаж, измена или растрата государственных средств на личные нужды. Всё остальное пропускаем, не глядя.

Я сказал слегка упавшим голосом, но только слегка:

– Но вы же понимаете, что…

– Понимаю, – ответил Говдин, словно топором обрубил, – работа такая. Скоро привыкнете. Даже начнёте, как это ни звучит иронично, получать удовольствие.

– Ну-ну!

– Охраняя государственные секреты, – пояснил Говдин, – мы заодно улучшаем и общий климат общества. Зная, что их просматривают, люди стараются в своих… увлечениях не заходить слишком далеко. И мир постепенно становится лучше. Со своей стороны, могу сказать лишь, что вашу персону просмотр коснётся в минимальнейшей степени. У вас настолько хорошая репутация, что всё ваше досье состоит из медицинской карточки, но и там всё безупречно, что удивительно и даже как-то подозрительно для современного человека. Будто марсианин какой!

Я буркнул:

– Не моя заслуга.

– Да, у вас замечательные гены. Поздравляю, господин директор, с хорошей должностью, на которой наверняка сделаете много хорошего!

Я в самом деле думал уже не о том, принимать должность или нет, а откуда брать специалистов. Из дворников и потерявших работу таксистов можно составить только ещё одну команду шоуменов, но от них и так не протолкнуться.

– Хороший довод, – ответил я осторожно. – Если в самом деле достаточное финансирование и карт-бланш…

– Гарантируем, – прервал Говдин. – Мы прижаты рогатиной к стене!.. Как всегда, отстали. Но есть шанс опередить на рывке, как у нас уже бывало, пока другие петляют во тьме.

– Мы тоже пойдём через тьму, – ответил я, – полную рытвин и ухабов. Хорошо. Пишите указ о подтверждении…

Силовик коснулся сенсорной поверхности столешницы и сказал чётко:

– Указ о назначении директора НИИ мне на стол.

Я поинтересовался:

– Уже решено и у вас?

– Требовалось ваше подтверждение, – пояснил он. – Кто знает, как бы вы отреагировали на… некоторые детали. Но наши аналитики заверили, что согласитесь с вероятностью девяносто восемь процентов.

Из щели в столешницы выполз листок с затейливой шапкой с двуглавым орлом и зданием Верховного Совета.

– Вот, – сказал он и протянул через стол листок. – По всем старинным правилам!.. Соблюдаем. Поздравляю вас, Артём Артёмович!.. Надеюсь, что приложите… и так далее.

– Спасибо…

Он сдержанно улыбнулся, но руки не подал, а козырнул, как старшему до званию.

Я вздохнул, начинается новый тревожный этап жизни.

– Спасибо, – сказал я сдержанно. – Постараемся соответствовать. Не нормам, их ещё нет, а требованиям нового мира. Обдумаю, как объявить сотрудникам.

Особист невесело усмехнулся, но голос прозвучал со стальными нотками:

– Мир новый, люди старые. Прорвёмся.

В приёмную я вышел с листком в руке, спохватился, уложил в планшет, чтобы не складывать вчетверо.

Агнесса смотрит с любопытством, наверняка всё слышала и видела. Кто знает, какое у неё секретное звание, может быть, даже выше, чем у Говдина. Внутри ФСБ своя тайная служба, что на корню пресекает как коррупцию, так и малейшую склонность к измене Родине.

Я постарался держать выражение лица таким, как надо, а то она, как специалист по физиогномистике, узнает больше, чем мне бы хотелось.

Улыбнулся ей чисто по-мужски, она же вся такая, что не посмотреть с одобрением на её выпяченные сиськи совсем недостойно мужчины.

Когда выходил из подъезда, со стоянки, повинуясь мысленной команде, подъехал автомобиль. Я как раз подошёл к бровке, он приглашающе распахнул дверцу, автоматика не человек, работает безукоризненно.

Люди старые, вспоминал по дороге домой. Вот тут и наметился настоящий разлом. Не по богатству, как в старину, не по образованию, религии или чему-то ещё знакомому и привычному. Старые – это прежние, нынешние, а новые – это те, каких ещё нет, а будут из тех, кто примет новые сейчас непрывычные реалии и сживётся с ними.

А остальных чуть ли не в заповедники. Пока маленькие, но прогресс нарастает такими темпами, что ограду придётся постоянно раздвигать для новых членов.

До каких пор, мелькнула мысль, и сам же ответил: до тех, пока там не окажется всё человечество. А вне заповедника будут те, что уже перестанут быть человеками. Если всобачивать в себя чипы сегодняшними темпами, то разве это всё ещё люди через десять-двадцать лет?

Дальше по пути эволюции пойдут уже они, новое человечество, лишившееся биологической оболочки. Ладно, всё ещё люди, пусть и совсем другие, но уже с другими целями, идеями, взглядами.

А где буду я? Сейчас уверен, что с теми, кто начнёт перестраивать вселенную, но кто знает, что подстерегает на тернистой дороге.

Но надо идти.

Кто не идёт, тот отмирает.

Автомобиль быстро и беззвучно, дурацкий закон на шумелки в электроавто отменили, мчит по магистрали, рядом в сантиметре проскакивают такие же скоростники.

Всё хорошо, прекрасная маркиза. Искусственный интеллект разгрузил дороги, хотя автомобилей стало ещё больше, а двигаются на огромных скоростях. Человеческий фактор исключён, а единая система управления движением держит всё под полным контролем. Ни единой аварии за последние два года, однако находятся люди, что всё ещё возражают против этих самобеглых колясок.

Вот они и будут в авангарде протестующих.

Автомобиль вырвался на широкую магистраль, далеко впереди начал вырастать кластер исполинских и очень футуристических небоскрёбов. Самые высокие похожи на гигантские гвозди, что Господь Бог воткнул в землю, но лишь слегка пристукнул по широким шляпкам.

Здания в собственности Мацанюка, там на плоских крышах аэродромы для небольших самолётов, в то время как на крышах остальных могут садиться и взлетать только вертолёты.

Мелькнула мысль, что неплохо было бы получить офис в его кластере, там он собрал научную элиту страны, даже сам Юрий Мильнер разместил один из своих научно-исследовательских институтов, но уж ладно, новое здание в Бутове тоже великолепный подарок!

Правда, постоянный надзор, конечно, раздражает, но привыкну, привыкли же к той открытости, что немыслима нашим родителям?

Дело уже не в том, что спецслужбы будут просеивать мои животные образы и половые хотелки, это пусть, их работа, да и нет у меня таких знакомых, чтобы опасаться потерь от утечки информации.

Но собранные и украденные базы данных нелегально продаются и перепродаются разным частным структурам, а это уже хреново. Правда, те тоже платят огромные деньги за краденое вовсе не затем, чтобы посмаковать чьё-то грязное бельё. Бизнес озабочен только, как впендюрить товар колеблющимся, как повлиять на протестные настроения в обществе, чтобы больше покупали, а не занимались каким-то никому не нужным духовным развитием.

Крупным игрокам мелкие людишки с их муравьиными страстишками неинтересны, понятно, но всё же как-то не по себе, когда всё твоё грязное нутро, которое никому не показываешь, вытаскивают на всеобщее обозрение.

С другой стороны, мир и так становится всё откровеннее. В старых фильмах если герой на экране ест, то либо шпион, либо предатель, положительного не принято было показывать за таким низменным занятием. Зато в современных треть экранного времени занимают сцены в туалете, когда откровенно показывают, как героини какают, вытирают жопы бумажкой, рассматривают испачканные менструацией трусики или вытаскивают из влагалища разбухшие тампоны. То есть подготавливают население к тому, что ничуть не стыдно, что их тоже могут рассматривать в любой момент их жизни и даже, как говорят эвфемики, жизнедеятельности.

Так что мир уже подготавливается к последнему шагу полной открытости, что придёт с нашим нейролинком.

Хотя, конечно, этот шаг будет таким бабахом, что непонятно, устоит ли сама цивилизация. Но если устоит… рывок в будущее будет колоссальным. Куда большим, чем открытие электричества, интернета и компьютеров.

Устоять бы только.

Глава 6

В квартире пусто, Ежевика куда-то ускакала, без меня ей тут скучно, слишком по-мужски аскетично, не каждая захочет пробыть лишнюю минуту в помещении, что служит спальней, мастерской и лабораторией, пусть теперь даже мастерские выглядят как стерильно чистые зубоврачебные кабинеты.

Жаль, вот бы охнула от такой новости. С нею мне предельно комфортно, как-то чует мои желания, даже в офисе вовремя сварит кофе, принесёт к компу мои любимые булочки, пощебечет, снимая напряжение трудового дня, и в постели настолько неприхотлива и ненавязчива, словно вообще это занятие не интересует, хотя ровесницы всё ещё увлекаются и постоянно винят мужчин в потере к ним интереса.

Правда, не просидел перед монитором и десяти минут, как у двери раздался предупреждающий звонок, вскоре она вбежала в комнату, стуча копытцами, раскрасневшаяся, большеглазая и с ярко-пунцовым ртом, явно татуаж, выпалила:

– Хотела перехватить по дороге, но ты как метеор!..

– Что, сгораю на глазах? – спросил я.

– И такое может, – ответила она и присела на поручень кресла. – Ты какой-то вздёрнутый. Что-то случилось?

Я мотнул головой в сторону кухни.

– Сделай кофе и что-нить послаще.

– Сахарное печенье?

– Халву, – сказал я.

Она спорхнула на пол, а я продолжал тупо смотреть на экран, там проплывают итоговые результаты работы лаборатории, не придётся переносить на новое место и состыковывать заново. Я всегда был в теснейшем контакте с разработчиками чипов для нейролинка, но теперь они, по словам директора, окажутся в моём подчинении.

Может быть, мелькнула мысль, объединение тех и других в одном коллективе позволит ускорить работу, но есть вероятность, что работа как раз затормозится. Человеческий фактор, как говорят во всех непонятных ситуациях. Хотя и стараюсь ладить со всеми, но многих уязвит, что они теперь не самостоятельная группа, а всего лишь часть большого коллектива.

Из кухни донёсся весёлый вопль:

– Кофе готов!.. Беги быстрее, а то остыёт!

– Бягу, – ответил я. – Всеми четырьмя.

На кухне она передвинула на мой край стола чашку с парующим чёрным кофе, где сливками ухитрилась нарисовать сердечко.

– Халва горячая! У тебя жопа слипнется. Вентилятор сдох, но проще заменить принтер, у тебя прошлогодняя модель!..

– И горячую съем, – сообщил я. – Капризные не выживут в новом мире.

– Не выживут, – согласилась она. – Ты вообще весь по ту сторону Перехода?

– Частично, – ответил я. – Одной ногой.

Она смотрела, как я пью и почти безучастно отламываю халву крупными ломтями.

– Что случилось? Ты как будто уже с кем-то воюешь!

Я поднял на неё взгляд, смотрит с живейшим интересом, но и с готовностью подставить плечо, какую бы тяжесть ни нёс и с кем бы ни воевал.

– Новое здание, – проговорил я медленно. – Там будет не филиал, как все думали, а отдельный институт. Целиком посвящённый разработке нейролинка.

Она широко распахнула глаза.

– Ух ты!..

– И возглавить его, – договорил я, сам чувствуя в своём голосе неуверенность, – предложили мне.

Она повторила в радостном изумлении:

– Ух ты… Это здорово!

– Уже дал согласие, – ответил я. – Окончательное. На попятную поздно. Но как-то всё слишком…

Она сказала с жаром:

– А что сейчас не слишком?.. Всё ускорилось, всё вверх тормашками!.. Кстати, что такое тормашки?.. Вот видишь, ещё не узнали, а уже спешим мимо и дальше!.. Время такое. Хорошо, что согласился. Сейчас хватать нужно сразу, второго шанса не бывает!

Я покосился на её воспламенившееся лицо, у неё даже дыхание прервалось, словно оказалась на вершине крутой горы, а дальше тёмная пропасть.

– Знаю, – ответил я осторожно. – Время такое, второго шанса ни на что не будет. Но я, похоже, всё-таки где-то в глубине чистейшей души мохнатый консерватор.

– Это да, – согласилась она, – но наступаешь на горло своей животно-ящерной песне и делаешь то, что надо, а не что хочется твоей мохнатости. И сейчас поступишь правильно. Нельзя бездумно бросаться во всё новое, как вон Анатолий, но ты успеваешь понять и оценить. Дорогой, ты не бездумник!.. Ты и меня оценил, как козу на базаре.

– Это ты зря, – сказал я с укором, но ощутил, что она права, всё же на автомате прикинул, как сложится, если вдруг окажутся вдвоём в небольшой однокомнатной квартирке дольше, чем для короткой случки. – Я не рассматривал тебя, как козу…

– А на корову не тяну, – сказала она серьёзно, – да и зачем тебе корова?.. Я твоя коза, я тебя понимаю и без нейролинка. Хорошо, что согласился! Такие возможности!.. А потянуть потянешь, как здоровенный индийский слон.

– Африканский крупнее, – уточнил я отстранённо, вспоминая слова директора, – но его объездить труднее. Да, я уже принял.

Она уточнила:

– Так это точно?.. Тебе предложили… и ты сказал, что берёшься?.. Так чего ты сейчас? Давай берись! Чего расселся?

– Уже взялся, – ответил я сварливо. – Разве работаем только в кресле перед компом?.. Всё время в труде, как башкирская пчела. Ну, за некоторым исключением, не дерись. Хотя, конечно, администрирование будет отжирать часть драгоценнейшего времени.

– Ты останешься нейрохирургом, – заверила она. – Коллектив понимающий, не манагеры недобитые, а научные сотрудники. Позвони нашим! Или пошли голосовку. Пусть знают уже сейчас, чтобы утром явились бодрые и готовые ломать и рушить.

Я сказал со вздохом:

– Наверное, ты права, хоть и красивая.

Она заулыбалась польщённо, но послушно умолкла, а я прижал пальцем мочку уха и сказал отчётливо:

– Алиса, сообщи всем нашим, что я уже не начальник отдела, а директор нового центра. И буду дрючить всех в хвост и гриву, так как знаю, кто когда халтурит!

Ежевика сделала ещё по чашке кофе, принтер выдал две сдобные булочки, горячие и вкусно пахнущие, но, как только я протянул к ним руку, требовательно звякнул смарт.

На экране появилось лицо Бронника, я кивнул Ежевике, чтобы отодвинулась, не попадала в обзор, сделал лицо очень внимательным и серьёзным, включил взмахом руки обратную связь.

– Слушаю вас, Сергей Павлович.

Директор сказал отрывисто:

– Извините за неурочный звонок, но должен предупредить, у вас скоро появятся с визитом члены совета по этике.

Не говори о чёрте, подумал я раздражённо, даже не думай, а я вот подумал, они сразу и нарисовались на горизонте событий.

– С визитом? – уточнил я. – Какая-то новая структура?

Директор чуть наклонил голову, лицо оставалось непроницаемым, но я отчётливо уловил идущие от дисплея флюиды недовольства.

– Академия наук учредила. Под давлением, конечно.

– Правительства? – спросил я.

Он ответил сухо:

– Да. А те уступили под нажимом самой крикливой части общественности. Ничего не поделаешь, нами снова правит то, что погубило Рим. Очень прошу вас ради дела держаться мирно, в рассказы о будущем не вдаваться. Это их пугает и сразу превратит в явных противников. Лучше расскажите, что пьёте, какие шашлыки жарите на природе и как в соцсетях размещаете фотки застолий.

Меня ощутимо передёрнуло.

– Сергей Павлович!..

Он сказал с сочувствием:

– Знаю-знаю, до такого уровня вам никогда не пасть, зато их успокоит. Вы же знаете, сейчас даже извозчики говорят о важности этики, соблюдения её принципов в развитии науки… Не дёргайтесь, привыкайте. Теперь вы ещё и администратор, должны говорить общественности то, что нужно, а не то, что думаете.

Я сказал горько:

– Как же мы все изолгались…

– Во главе Константинопольский, – сообщил он ровным голосом, – когда-то был неплохим актёром, но у него первый зам – шоумен Гарик Касторский, второй – телеведущий, не помню имени, но часто мелькает в жвачнике. Ещё в их комитете видные артисты цирка, два джазмена, три женщины горизонтального промысла, одна из них депутат Госдумы.

Я сказал с чувством:

– А как насчёт одноногой негритянки-трансформера, то бишь трансвестита?

Директор скупо улыбнулся.

– Не отыскали на просторах Отечества. Но геи в Совете почти все. Ничего не поделаешь, профессия такая. Если там и есть гетеросексуал, то таится. Сейчас прогресс идёт с опаской и поглядывая по сторонам, а научные сотрудники набивают татухи, чтобы их принимали за простой народ, которому всё, простите за выражение, дозволено.

Я пробормотал убито:

– Что за бред…

Директор сказал с сочувствием:

– Терпите. Начало движению дали Штаты, когда актёр побывал в президентах, потому сейчас уже во главе десятка государств шоумены и артисты цирка. В общем, я вас предупредил. Держитесь, не давайте поднять шум! А искать повод будут, у нас народ протесты обожает. Была Страна Советов, стала страной протестов.

Я стиснул челюсти с такой силой, что кольнуло в висках. Вот и первая беда, которую не предусмотрел.

– Спасибо, Сергей Павлович, – сказал я сдержанно. – Посмотрим, что получится. У них какие полномочия?

– Никаких, – ответил он с удовольствием. Но тут же снизил тон и предупредил совсем другим голосом: – Но влияние огромное!.. Вы же знаете, ныне толпа на улицах определяет, как нам быть и куда идти. Панэм эт цирцензес ей уже мало, теперь берётся править Римом!.. Ленин был прав насчёт кухарок. Держитесь, Артём Артёмович!

Он кивнул, экран погас, Ежевика даже дыхание задерживала, не шевелится, а я ещё с минуту сидел, оцепенелый, чувствуя лютейшее бессилие перед надвигающейся тёмной силой.

С научными работниками других взглядов можешь спорить, находить контрдоводы, переубеждать, но это у нас, а в том в обществе, что благодаря бесконтрольным свободам поднялось из неких мрачных глубин доминирующего за земле вида, доставшихся даже не от питекантропов, а ещё кистепёрых рыб, просто невозможно даже пикнуть иное от «общепринятого», а что принимает толпа, знаем.

Тьма, сказал некто внутри. Тьма не понимает доводы. Против тьмы есть только одно средство – свет! Просвещение. Но с ним запоздали, просмотрели.

А сейчас расплачиваемся. Просветить толпу вот так сразу не получится.

– Константинопольский, – проговорил я вслух. – Что-то знакомое… не могу вспомнить…

Ежевика встрепенулась, теперь можно двигаться и верещать, сказала весело:

– Ещё бы! Ты же дремучий, шоу не смотришь!.. Он был известным артистом, даже актёром, как говорят, хотя это преувеличение, артист и есть артист, какой из него актёр, а потом стал шоуменом, ведущим всяких передач на телевидении. Был бы из мира науки, ты бы сразу вспомнил.

– А-а, – сказал я. – Тогда да, конечно. Но как он оказался…

Она придвинула ко мне чашку с уже остывающим кофе, красиво подпёрла мордочку кулачком, в глазах промелькнули смешинки.

– Сам знаешь, этика, – сообщила доверительным тоном, – удобная вещь. Во всех её тонкостях разбирается любой дворник. Как и в политике. Во всяком случае, никогда нельзя припереть к стенке, как вот нас, представляющих науку. У нас всегда дважды два – четыре, а у них хорошо, если семь, такое ещё понять можно, хоть и с трудом, но когда равно стеариновой свече, то разве что хрюкнешь в ответ, а для них это признание поражения!

– Поговорить о проблемах этики, – согласился я, – всё равно, что для джентльменов о погоде. Светский разговор, подчёркивающий принадлежность к особому кругу высокоодухотворённых, куда не входят всякие там научники, будь даже трижды лауреаты нобелевок. Но я не думал, что всё так серьёзно.

– Что всё так запущено, – согласилась она. – Хватит, уже поздно. Ложись. Не бойся, секса не будет, у меня тоже голова болит.

Пока я принимал душ, убрала посуду, чем-то погремела на кухне, а потом скользнула ко мне под одеяло, тёплая и притихшая.

Я уловил на себе её внимательный взгляд, подумал отстранённо, что лежать вот так с обнажённой женщиной и всерьёз говорить не о ней, моветон, но, если честно, сам по себе секс был интересен разве что Дон Жуану, да и ему, по правде сказать, был на заднем плане. Дон Жуану важнее именно ощущение победы, так это тогда называлось, покорить, овладеть, это сладкое чувство доминирования над чужой женой, а косвенно и над её мужем, кем бы тот ни был!

Но когда запреты рухнули и секс стал обыденной рутиной, то, естественно, обесценился. Особенно из-за того, что исчезло чувство победы, доминирования. Какая тут победа, если девчонка пришла в бар, чтобы отыскать того, с кем потрахаться? Не ты её покорил, не она тебя, просто секс с противоположным полом всё ещё как бы интереснее, чем в одиночку, хотя таких всё меньше и меньше.

Во времена Дон Жуана женщина просто стыдливо закрывала глаза и отдавалась, так это называлось, а что он с нею делал и как делал, непристойно было даже пикнуть о своих желаниях.

Сейчас же каждая знает и умеет в сексе не меньше самца. У неё свои предпочтения и условия, соответствуй и выполняй, а такое в программе питекантропа, кто мы всё ещё есть, не записано. Да и какая там радость от секса, если столько условий, правил, ограничений? Проще красиво назваться асексуалом, мол, идейная позиция такая, мастурбация ещё проще, а воображение создаст ту женщину, какую желаешь, и всегда будет лучше реальной.

– Спи, – сказала она, – у тебя глаза, как у жопы после сладкого.

– От монитора, – пробормотал я.

– Яркость убавь.

– Монитор сам пытается, – сказал я, – но я с ним борюсь.

– Я на его стороне, – заявила она. – Здоровье нужно беречь.

– Скоро этот вопрос отпадёт, – сказал я и сам вздрогнул от недоброго предчувствия. – Как и все мы, нынешние.

Глава 7

Завтра выходной день, однако будильник всё равно заорал после милой убаюкивающей мелодии, я вздрогнул, открыл глаза и повернул голову.

Рядом смятая постель, я вяло старался вспомнить, что случилось, однако со стороны кухни донёсся треск размалываемых кофейных зёрен, прошлёпали босые ступни, и в дверном проёме появилась улыбающаяся Ежевика в моей распахнутой рубашке на голое тело.

– Гренки через двадцать секунд, – сообщила она. – Кофе через полминуты!

– Я готов, – ответил я ещё сонным голосом, – нужно раньше ложиться…

– Ты и прошлый раз это говорил, – напомнила она.

– Так я и в прошлый раз существовал, – сообщил я, – и сейчас когито эрго сум.

Она кивнула в сторону туалета.

– Иди похудей, уже накрываю на стол.

Я хотел ответить, что сейчас столы вообще не накрывают, это раньше накрывали скатертями, а на домашних кухнях ещё и клеёнками, а сверху клали газеты, но напомнил себе, что мой перфекционизм иногда попахивает педантизмом, так что следи за базаром, придурок, а то из стартаперов быстро запишут в старпёры.

На кухонном столе уже чашки на противоположных концах, в двух вазочках печенье и большие ломти тахинной халвы, в тостере поджариваются тонкие ломтики булочек.

Ежевика сидит и наблюдает за мной исподлобья, как Торквемада за Кампанеллой, словно я занимался не только опорожнением мочевого пузыря, но и в самом деле чистил зубы, будто дикарь какой-то.

Ещё пару лет тому эта чистка зубов была обязательной, но после того, как стали покрывать зубы дорогущим гелем из сверхпрочной керамики, зубы у всех всегда чистые и сверкающие белоснежной улыбкой.

У Ежевики тоже чистые и блестящие, ну это и понятно, для женщин внешность всё ещё очень важна, зубы отбеливают и выравнивают именно для красоты, это мужчинам лишь бы потом возиться меньше.

Кофе сделала чуть крепче, но чашечки взяла поменьше, тостики прожарены в меру, уже начинает хозяйничать, ну да ладно, пока всё в пределах нормы, женщин можно чуточку баловать свободой и равноправием.

Ложечки для сахара положила строго параллельно, ни одна ни на миллиметр не выдвигается, блюдца тоже синхронны в разные стороны цветочками на ободке. Либо перфекционистка, либо с детства помнит правила хорошего тона за столом, а они начинаются с того, как расставлены тарелки и разложены вилки.

– Чем больше у человека запретов, – проговорил я вслух, – тем дальше он от животного.

Она как будто прочла, о чём я думал всю ночь, договорила:

– И тем больше у него правил.

Я молча хрустел прожаренным ломтиком булочки, помалкивал, а она спросила негромким голоском:

– Что-то тревожит, шеф?..

– Да, – ответил я нехотя.

– Этики?

Я отмахнулся.

– Этики всего лишь мухи, что надоедают, но наш паровоз им не остановить.

– Тогда что?

– Наша работа, – ответил я с сомнением. – Только мы знаем, какой будет взрыв! Одна надежда, что снимать ограничения на использование нейролинка будем постепенно. По частям. Если позволят.

Она даже чашку отставила, взгляд стал очень серьёзным.

– Могут не позволить?

– Мы разработчики, – напомнил я. – Я нагло уверен, что лучшие, без такой уверенности звёзд не достать… но, увы, не единственные, что пашут на этой ниве. Нива – это такое поле для разработчиков софта. Соперники дышат в затылок. Будем осторожничать и притормаживать – обгонят с гиком и свистом. Так что опасайся не опасайся, а спешить надо!

Она сделала осторожный глоток, поморщилась, горячо, ухватила, не глядя, вкусно пахнущий прожаренный ломтик булочки.

– Изо всех сил, шеф. Я оптимистка, но какая-то испуганная.

– Не по жизни?

– Нет, когда начинаю думать, что творим и вытворяем.

Я пил медленно, почти не чувствуя вкуса, что-то во мне тяжело вздохнуло помимо моей воли.

– Спинным мозгом чувствую, что у нас мощнее, чем открытие там электричества, атомной энергии, интернета! Именно мы перевернём мир кверху лапами. И назад возврата ни-ни. Кто понимает, тому уже страшно… А народ смотрит только бои в ММА и слушает песни Ани Стрекозинской.

Она сказала язвительно:

– Спинным мозгом… Артём Артёмович, не говори красиво! Скажи честно, жопой чуешь.

– Чую, – согласился я. – Но если не мы, то другие тряхнут планету так, что всё с неё ссыплется, как при Копернике.

Она быстро поглядывала, как я с хрустом жую тостик, горячий и вкусно пахнущий, но плечами повела, словно осыпало морозом.

– Надеюсь, успеем первыми.

– Иначе нам кранты, – подтвердил я.

– И станем снимать запреты постепенно?

– Даже не запреты снимать, – уточнил я, – а приоткрывать вход в ад. Чтобы дать взад, если чё. Тогда и другие притормозят. Ну, может быть.

Она допила кофе, задумалась, медленно поворачивая чашку в пальцах.

– Притормозят?.. Думаю, не раньше, чем начнутся разбои, грабежи, поджоги… Не так?

Я ответил с надеждой:

– Но баррикад на этот раз не будет. Каждый станет зверем-одиночкой. И будет бросаться на соседа. А как иначе, если везде одни звери в людской личине? Общество, основанное на строгих правилах и запретах, рухнет с таким грохотом, что и черепков для инопланетян не останется.

Она сказала с иронией, но мне почудилась в её словах надежда:

– Тогда, может, притормозить?

– А другие? Их не притормозишь.

Она попыталась допить кофе из пустой чашки, вздохнула, взяла из моей руки тоже пустую и поднялась, строгая и деловая.

– Вызывай машину, я помою посуду.

Раньше посуду в самом деле мыли, а сейчас достаточно поставить в раковину, автомат сделает всё, ещё и высушит, а потом расставит на полочке, так что выскочили из дому одновременно.

Никто никого не ждал и не бил в нетерпении копытом, и даже авто подкатило к подъезду, рассчитав расстояние и скорость с точностью до микросекунды.

Науку не остановить, подумал я мрачно на сиденье, что раньше считалось водительским. Всё ещё не по себе, что нет рулевой колонки, обшитая кожей баранка словно бы защищает от стремительно летящего навстречу мира, но мир меняется резко и быстро – принимай или уходи.

Ежевика вертит головой по сторонам, замечая, как стремительно меняется город. Даже высотные дома вырастают то здесь, то там, словно по волшебству, а старые преображаются так, что и не скажешь насчёт фундамента боярских времён.

Аккуратная линия высоких деревьев, что днём даёт тень, а ночью освещает яркой листвой улицу, символическая линия бордюра, где раньше нелепо смотрелись в ряд глыбы тяжёлого камня, а сейчас незримую линию контролирует компьютер, за которую ни один автомобиль не проедет, за исключением санитарной или пожарной команды.

– Что ты задумал?

– У меня важная встреча, – сообщил я кратко.

– В выходной?

– В жизни выходных не бывает.

– Молчу, – ответила она послушно.

– Да ладно, щебечи. Всё равно не слушаю.

Она спросила обиженно:

– Тогда зачем?

– Твой голос успокаивает, – пояснил я. – Женщин вообще никто не слушает, когда они женщины. А когда говоришь о программировании, ты не женщина и не самец, а третий вид, к которому принадлежим мы. Более совершенный, чем люди.

– А этики?

Я отмахнулся.

– То вообще питеки. Даже денисовцы.

Через два квартала автомобиль резко затормозил и прижался к красной линии, разделяющей тротуар в его прежнем значении и проезжую часть.

– Шеф? – пискнула Ежевика.

– Встреча, – сообщил я.

Она только открыла ротик, но послушно захлопнула, в нашу сторону уже идёт по тротуару нечто подобное статуе командора в его металлическо-хромовом исполнении.

Марат от шеи и подошв нагло сверкает металлом, как будто совсем киборг, хотя полностью заменил только руки и ноги, а всё остальное пока своё, пусть внутренности и отпечатанные на принтере, но все из собственных стволовых клеток, только грудь для пижонства укрыл, как римский легионер, стальным панцирем с затейливым гербом собственной выдумки.

Прохожие откровенно таращатся, одни с осуждением, другие с одобрением и даже завистью, это не пирсинг вколоть или тату бросить по всему телу, это уже высший класс и вызов старому миру!

Я распахнул дверцу заднего сиденья.

– Садись, расскажу по дороге. Ты чего такой довольный? Печёнку сменил?

Он ловко забрался на заднее сиденье, ответил густым красивым голосом оперного певца:

– Это у вас печёнки, а у меня печень. А сменил дважды, знаете…

– Нет, – пояснил я, – на железку.

Он развёл руками.

– Прототип ещё не запустили в серию. А как только, то сразу. Хайтек не женщина, меня ещё ни разу не подвёл.

Ежевика обиженно нявкнула:

– Харасменист!

– Факты, – потребовал Марат.

– Этика выше законов, – сказала она гордо. – Потому факты не играют роли. Я тебя по судам затаскаю!..

– Куплю мороженое, – предложил Марат.

– Два, – выпалила она победно. – Шоколадное с крошками!

– По рукам, – сказал он с тяжёлым вздохом. – Вот так и проигрываем в титанической битве полов.

Автомобиль терпеливо выждал, пока такое медлительное по нормам электронного мира существо вдвинется в салон и очень неспешно, будто играет замороженного, опустится на заднее сиденье.

Нас вжало в спинки кресла, по обе стороны стремительно понеслись навстречу, тут же пропадая за спиной, деревья и здания, автомобиль педантично старается уложиться в указанное для встречи время.

Я поглядывал в зеркало на уютно устроившегося сзади Марата. Совсем недавно, я уже оканчивал школу, такие, как он, были обречены умереть во младенчестве или в лучшем случае подростками.

Но медицина идёт даже не широкими шагами, а скачками. Какие-то болезни излечили, какие-то пока остановили, а там, где пока медики разводят руками, неожиданно помогла робототехника.

Источенные остеопорозом кости ног и рук заменили настолько совершенными протезами, что Марат всерьёз ощутил превосходство над остальными людишками, которым такое счастье только предстоит. Приземлённой науке, работающей на сегодняшний день, проще выращивать из стволовых, чем разработать механическую.

Он перехватил мой оценивающий взгляд, понял ход мыслей, сказал весело:

– Шеф, прогресс не остановить, сами знаете. Присматриваюсь к желудку, уже тестируют синтетические!

– Да зачем тебе? – сказал я с неудовольствием. – Свой пока справляется?

Он широко и победно заулыбался. Мало ли что совсем недавно был обречён с букетом болячек, зато сейчас поглядывает на дураков с тем же превосходством и жалостью, с каким те смотрят на него.

– Шеф, скажи лучше, куда едем?

Ежевика помалкивает, мордочку сделала таинственной и загадочной, я проговорил с небрежностью:

– Договорился о встрече с Джином.

Он охнул, сказал жарко мне в затылок:

– Самим Фраерманом?

– Ого!.. Я всегда мечтал с ним познакомиться. Его работы просто взрыв мозга!

– Есть шанс, – сказал я. – Пообщаемся в кафешке, это рядом с их небоскрёбом. Давно подбиваю клинья, надо бы сманить к нам.

Он присвистнул.

– Хорошо бы. Понятно, зачем здесь я.

Я улыбнулся.

– Ты ему точно больше понравишься.

Он сказал деловито:

– Мы вдвоём, да?.. Но это не сугубо деловая встреча, всё-таки в грёбаный выходной обязаны отдыхать после трудовой недели, иначе штраф и понижение репутации. Потому для отмазки эта самочка? А это весьма кстати.

Ежевика обиженно взвизгнула, я воззрился на него в изумлении.

– Ты чего?

Он бесстыдно ухмыльнулся.

– Фраерман не весь железный. Я про него кое-что знаю, да он и не скрывает. Напротив, хвастает.

– Хвастает? – переспросила Ежевика. – Тогда он ещё человек.

Вспыхнул экран на лобовом стекле, там полупрозрачный Фауст вгляделся в нас троих с изумлением на лице.

– Шеф, я думал застать вас в каком-то кабаке… Или вы втроём туда как раз и прёте?

– Только четвёртого подхватим, – сообщил я. – Фраермана. Слыхал о таком?

Он охнул.

– Намечается групповуха?.. А я хотел спросить насчёт искусственных аксонов… Ладно, Фраерман так Фраерман. А что он фамилию на ник не сменит?.. Мы с детства называли выпендрёжников фраерами, а тут не просто не скрывает, а выпячивает вместо имени!.. Фраерман, надо же!

Я кивнул, всё верно, сам он для всех нас давно Фауст, каким однажды появился на форуме трансгуманистов, а не какой-то… как его фамилия?.. в прошлой детской жизни. Фраерман мог бы выбрать что-то более… хотя «Фраерман», надо признать, звучит лихо и вызывающе, даже соответствует его драчливой репутации нападателя на основы современной науки.

– Спрошу, – пообещал я. – Скажу, что ты интересовался.

Он сказал испуганно:

– Что? Ни в коем случае!..

Экран погас, Марат довольно заржал.

– А репутация у Фраермана ещё та.

Автомобиль плавно сбросил скорость и замер у бровки. В сотне шагов Центр нейроинформатики, слева по ту сторону тротуара маленькое уютное кафе, Фраерман выбрал удобное для себя место встречи.

Марат покинул авто первым, бравируя лёгкостью движений, следом выбралась Ежевика, шумно вздохнула, наполняя лёгкие свежестью от листвы модифицированных деревьев. Те выстроились вдоль дороги на точно отмеренных расстояниях, не пропуская запахи горячего асфальта и резины через край тротуара.

Марат поглядывал на мир с полнейшим равнодушием на лице к этой уходящей ерунде. Совсем недавно здесь важно катили кареты с извозчиками, вдоль дороги высились газовые фонари, а бородатые мужики с тачками ждали у тротуара, готовые сразу же убрать конский навоз, а то лошади, как все травоядные, опорожняют кишечник прямо в пути.

Исчезнет и этот нынешний мир с замысловатыми небоскрёбами, зеркальными витринами и автомобилями без водителя. Придёт нечто намного совершеннее, а мы как раз те существа, кто в бешеном темпе, который пугает даже нас, приближаем этот страшноватый и прекрасный завтрашний день и почему-то не можем ни остановиться, ни даже замедлиться.

Ежевика, не оглядываясь в нашу сторону, направилась к распахнутым дверям летнего кафе, там половина столиков вынесена наружу, выглядят по-домашнему мило и незатейливо.

– Я бы тоже в таком питался, – определил Марат. – Фраерман хорошо устроился, ему носят в квартиру ещё горячее. Вон те три окна и есть его квартира!

– Уютное место, – согласился я. – И почти пустое. Ну да, народ рванул за город…

Ежевика всё же вошла в помещение, выбрала самый дальний столик в углу, но села спиной ко входу, это мужчины садятся, как собаки в конуре, всегда лицом к возможной опасности.

Я огляделся в поисках официантки, но, похоже, здесь автоматика полная, а Ежевика сказала торопливо:

– Фраерман!

Глава 8

Марат повертел головой, но Ежевика всего лишь зацепилась взглядом за светящуюся точку на своём уже раскрытом планшете и не смотрит по сторонам.

– Выходит?

– Уже… к нашему кафе…

На фоне ярко освещённого солнцем широкого дверного проёма возникла тёмная рослая фигура, так изображают демонов Ада, выходящих в наш мир из преисподней.

Правда, когда Фраерман пошёл через зал, то и рост не выше среднего, и в лице, как и фигуре, ничего предвещающего беду, хотя этикам он кажется зловещим терминатором из недоброго будущего.

В перестройке организма зашёл ещё дальше Марата, из-за чего и стал для него кумиром, даже блестящие догадки и реальные достижения в нейропрограммировании отодвинулись на второе место.

За пару шагов до нашего стола вскинул обе руки в приветствии, совсем не похожие на синтетические, хотя, конечно, керамика и пластик от плеч и до кончиков пальцев, но в рубашке с длинными рукавами, в модных джинсах, а кроссовки от Анны Тои полностью закрывают титановые ступни с гибким керамическим покрытием.

Ему пришлось начать раньше, чем Марату, потому уже успел миновать стадию хвастовства синтетическим телом. Тем более только руки-ноги, да ещё глаза, а так внутренности людские, хотя половина изготовлена на принтере из его же стволовых.

И, конечно, на аккумуляторах почти весь, только мозг и ряд внутренних органов в этот переходный период пока ещё требуют обычной еды, но старается заменить искусственной, соками, пастами, гелями, Рахметов двадцать первого века.

– Что хотел? – спросил он сварливо. – Ты же знаешь, я только по видеосвязи… Исключение сделал не для тебя, морда. Марат настаивал, да твоя Ежевика из-за его плеча очень уж жалобно что-то пищала… Что случилось?

Ежевика сказала торопливо:

– Ты сядь, а то ноги у тебя железные, кто знает, когда рассыплются. Хочешь апельсинового сока? Или у тебя желудок заржавеет?

– Желудок ещё свой, – сказал Фраерман с жалостью, – но над этим работаем. Так что случилось?

Он сел достаточно ловко, хотя всего два дня тому сменил ножные протезы на новую модель, мотивируя тем, что данные от природы уже не апгрейдишь, а эти можно менять сколько угодно раз и каждый раз ставить всё совершеннее.

Ежевика держится лучше меня, я то и дело ловил себя на том, что смотрю с жалостью. Медицина не такая уж и беспомощная, он был обречён ещё во младенчестве, но выходили, тогда же стало понятно, что не дотянет до старшей группы детского сада, нейродегенерация уже начала набирать ход. Но медицина тоже не стоит на месте, отказывающие работать органы успешно заменялись сперва донорскими, а потом искусственными.

И вот теперь ему тридцать восемь лет, и всё ещё жив, хотя ресурсы организма исчерпаны, а медицина в этот раз едва-едва успевает, нейрогенерация тканей поднялась уже до мозга и вот-вот начнёт отключать отдел за отделом.

– Апгрейд, – ответил я многозначительно. – И поле для новых апгрейдов!

Он улыбнулся, протянул через стол руку.

– Привет, Артём. Давно не виделись.

Ладонь и пальцы, пусть из металла, покрытого искусственной кожей, тёплые и почти мягкие, пожатие деликатное, никакого хвастовства нечеловеческой мощью.

На Марата взглянул очень внимательно и сочувствующе, как на собрата, что только вступил на сложный и пока ещё рискованный путь перестройки собственного организма.

– Так что хотел, – повторил он, – ясно и конкретно?

Голос его звучит ровно и приветливо, без каких-либо ожидаемых металлических ноток. Утраченный собственный сумел восстановить в цифровом виде, атрофия голосовых связок лишила его возможности говорить к концу первого курса, где мы сидели за одним столом, но теперь вещает получше любого диктора с Центрального телевидения.

– Есть разговор, – сообщил я. – Важный.

Он бросил взгляд по сторонам.

– Хороший выбор. Здесь скоростная подзарядка. Шесть-джи внедрили раньше, чем в нашем институте. Что значит, коммерсанты.

Ежевика спросила тоненьким голоском:

– Зарядка платная?

Он ответил с покровительственной улыбкой, словно большой и сильный терминатор берёт под защиту молодую пугливую самочку:

– Им щедро доплачивают из фонда поддержки новых технологий.

Она торопливо выскочила из-за стола.

– Тогда я займусь, а вы пообщайтесь!

Я молча кивнул, кафешка примыкает к стене научно-исследовательского центра, где работает Джин, автоматизирована до предела, что значит без персонала вовсе, на самообслуживании, так что Ежевика с великим удовольствием взяла на себя роль хозяйки, что принимает троих голодных мужчин.

Весело запорхала от одного принтера к другому, создавая горки сахарного печенья, хрустящего и рассыпчатого, загрузила все три кофейных агрегата, нужно три разных напитка, мужчинам по двойному эспрессо, а себе латте с пышно взбитыми сливками.

Я поглядывал на разочарованного Марата, его кумир не выпячивает свой киборгизм, но и не прячет. Кому надо, доказал, а остальные по фигу, сейчас просто живёт и вовсю использует мощь апгрейденного организма.

Кофе Ежевика подала нам на стол не сразу, как я ожидал, сперва бифштексы, хорошо и так умело прожаренные, словно в самом деле натуральные.

Я с трудом разжёвывал прожилки, Фраерман для прикола вполне мог мысленно подменить в заказе синтетическое мясо на говядину или баранину.

В некоторых хозяйствах всё ещё выращивают для этого коров, коз и овец, есть даже специализированные для любителей конины, курятины. Многие всё ещё предпочитают натуральное, хотя медики уверяют, что в искусственном мясе больше питательных веществ, витаминов и минералов, в чём нуждается организм.

Насчёт натуральности кофе я не сомневался, слишком терпкий и горьковатый. Искусственный намного приятнее на вкус, а взбадривает ровно настолько, насколько позволяет медбраслет на запястье, а тот вообще иногда корчит из себя Большого Брата и не советует употреблять то или другое таким тоном, словно запрещает под страхом сожжения на городской площади.

Пока жевали бифштекс, я присматривался к Фраерману заново. Он уже на втором курсе был прикован к инвалидному креслу, сейчас же просто орёл железноклювый. Не просто живёт, как говорят в народе, полноценной жизнью, а даже в чём-то опережает. Его мозгу не приходится тратить ресурсы на обслуживание сложнейшего животного организма, теперь это полязгивающий металлом киборг, как он называет себя гордо.

Конечно, ещё не киборг, да и непонятно, с какого момента называть киборгом, то ли когда и мозг заменим на позитронный, то ли с момента, когда запломбировали зуб заплаткой из металла.

Природа как будто извиняется перед неизлечимо больными детьми, давая им взамен общего здоровья прекрасно работающий мозг, авось, тот выровняет ситуацию, поможет, спасёт, вытянет. Как вон Стивен Хокинг, изуродованный болезнями и прикованный к инвалидному креслу, сумел сделать ряд ошеломляющих открытий в мире науки.

Фраерман, точно так же лишённый возможности играть и прыгать на детской площадке, сумел развить те отделы мозга, что поставили его в ряд сильнейших специалистов по нейроморфным сетям.

Сейчас, когда его звезда наконец-то взошла, уже крутит носом, выбирая где и с кем работать, вон как смотрит уверенно, спина прямая, какие-то имплантаты и в неё всобачил, при разговоре двигается почти по-человечески, вертит головой и двигает руками. Хотя, конечно, если хорошо присмотреться, что-то механическое заметить можно, слишком всё математически точно, но без этой механики сидел бы с перекошенными лицом в инвалидном, даже говорить бы не мог по-людски.

Ежевика сняла с поддона кофейного аппарата три большие чашки с чёрным кофе, кивнула на сахарницу.

– Кому сколько?.. Джин, вам с молоком?

– Обижаешь, деточка, – ответил Фраерман с достоинством. – Моего желудка хватит ещё лет на семь!.. А за это время я и до него доберусь.

– Сумасшедший, – сказала она, но поинтересовалась, – а на мозги железность как-то действует?

Он двинул плечами.

– Надеюсь. Вся кровь идёт в мозг, а раньше половина уходила в жопу. Так что по дефолту я умнее себя вчерашнего, ха-ха!

Я с некоторой опаской наблюдал, как он уверенно берёт хрупкую тонкостенную чашку из как бы венецианского фарфора, изготовленного в кладовке на принтере. Раньше осторожничал, а сейчас даже не смотрит, мозг уже наловчился управлять движениями металлических рук и ног в автоматическом режиме.

Ежевика напомнила:

– Сахар я уже положила!.. Две ложечки.

– Две, – сообщил он, – это в прошлом. – Мой неокортекс требует четыре, а вечером шесть. Так что не жадничай.

– Твой диабет, – ответила Ежевика задорно, – тебе бегать за инсулином.

– Я со своим уже договорился, – ответил он загадочно.

После первого же глотка я ощутил, как сердце застучало чаще, нагоняя волну крови в мозг. Хорошо, пусть работает на интенсиве, хотя в старости такое чревато инсультом, зато сейчас обеспечивает высокую работоспособность и даже до какой-то степени отодвигает деменцию.

К тому же к временам нашей старости уже и мы станем киборгами, заменив дряхлеющие части тела на неорганику.

Фраерман с нескрываемым интересом взглянул на меня поверх края чашки светящимися от линз нового поколения глазами.

– Слышал, тебя предложили директором в новый НИЦ?

Я вздохнул с облегчением. Фраерман заговорил на эту тему первым, а если не просто из вежливости или любопытства, то шансы на переманивание повышаются.

– Уже принял, – ответил я скромно. – Приказ подписан и вступил в силу.

– Ого!.. – сказал он с живейшей заинтересованностью. – Прикидываешь, с чего начнёшь?

– Уже знаю, – сообщил я. – Что-то нейроморфы притормозили в последнее время, не находишь?.. Хочу вывести на рывок.

Марат помалкивает, только смотрит на кумира восторженными глазами, Ежевика держит чашку обеими руками и поглядывает то на Джина, то на меня быстрыми смеющимися глазами.

Он поинтересовался:

– А есть с кем?.. Это в народе считают, что если лучше финансировать, то сразу всё пойдёт быстрее. Но где взять новых нейроморфников?..

Я ответил вежливо:

– Переманить из таксистов, так народ полагает. А ещё из кассиров, их как раз почти везде поувольняли.

Он победно заулыбался:

– Да и таксистов не осталось, безтаксистники рулят. Разве что из школьных преподавателей?.. Или уборщиков улиц?..

– В том и проблема, – ответил я с неудовольствием. – Все, кто может работать в научной сфере, уже работают. Даже студенты. Хотя безработица по стране растёт, но в ней не те кадры, которые может использовать. А переучивать таких бесполезно, извини за нелиберальные взгляды.

Он отмахнулся.

– Я демократ, но не либерал. Можно ещё?

Он осушил чашку в два быстрых глотка, словно и во рту всё покрыто жароупорным, протянул Ежевике.

– Сделай покрепче… Артём, а если серьёзно, насколько в самом деле велики твои полномочия?

Я ответил с некоторым беспокойством:

– Почти диктаторские. Могу принимать на работу кого угодно и увольнять без объяснения причин… лишь бы они были. Сейчас отрасль в такой жопе, что закроют глаза на некоторые не слишком заметные нарушения.

Он оживился, хотя старается не показывать вида, но я заранее настроился ловить малейшие признаки, и с замиранием сердца ощутил, что червячка забросил толстого и жирного.

– Ого!.. – произнёс он чуточку живее, чем обычно. – Ты серьёзно?

– Отстаём, – напомнил я. – Потому некоторое превышение скорости допустимо. И кое-какие нарушения.

– А контроль?

Я загадочно улыбнулся.

– Часть финансирования взяли на себя силовики. А это значит, режим секретности от всяких там папараццей.

– А ты?

Я напомнил:

– Я никогда не любил трепаться о женщинах и работе.

– Да, помню. Но если ты на такой должности, то… на открытом нейролинке?

Я кивнул, сказал мирно, стараясь не выказывать неудовольствия:

– Пришлось согласиться. Хотя он и мало что высвечивает, но, конечно, неприятно. Высокий ранг обязывает к прозрачности. Но ты же знаешь, когда-то это станет обыденностью для каждого жителя планеты. Да и не когда-то, а вот-вот! Прозрачным станет всё и мы все.

Он тихонько присвистнул, взглянул с уважением:

– Ого!.. Представляю, как тебя ломало. Ты же трус, всегда осторожничаешь.

– Это не трусость, – ответил я слегка задето, – предусмотрительность. В нашей жизни нет нужды рисковать… но теперь желательно решать быстро. Время такое.

– Без обдумывания? – спросил он насмешливо.

– Обдумывать тоже в спешке, – пояснил я. – Главное, из-за отставания в этой области у меня в кармане карт-бланш.

Он всматривался в меня всё интенсивнее, словно встроил в себя ещё и детектор лжи.

– Даже так?

Я произнёс как можно убедительнее:

– В другое время может быть и нет, но сейчас от меня ждут результат! На остальное закроют глаза. Это значит, можно будет реализовать и некоторые из твоих идей.

Он смотрел уже с нескрываемой заинтересованностью, но произнёс всё ещё в прежней чуточку ёрничающей манере:

– Некоторые?.. Самые мелкие и незначительные?..

Я вздохнул без всякой театральности.

– Кто же знает, что ты успел напридумывать по дороге сюда!.. И я тоже не в курсе. Но то, что знаю, вполне можно внести в перспективный план.

Он некоторое время всматривался немигающим взглядом. Я чуть поёжился, у него же и глаза усилены биолинзами, потому видит намного больше, чем дано природой, но пока что мысли читать не может, и то слава богу.

– Знаешь ты много, – проговорил он медленно и с расстановкой.

– Спасибо.

– Это интересно, – сказал он уже бодрее, – есть тема для обсуждения. Хотя ты сам когда-то называл мои идеи бредовыми.

Я сказал сердито:

– Они и были бредовыми для того времени. А сейчас уже есть для осуществления фундамент и возможности. К тому же не весь институт бросится реализовывать твои догадки!.. Остальные будут работать над более реалистичными планами, так что твоя тема будет как бы в сторонке. Выстрелит – прекрасно, не выстрелит… что ж, останутся остальные девяносто девять проектов. Но у тебя будет в распоряжении первоклассная аппаратура, постоянный доступ к квантовому компу… и два-три сотрудника, которых подберёшь сам.

Он некоторое время раздумывал, я заметил по притихшим Марату и Ежевике, что уже начинают сердиться, ему же предлагают такие возможности, чего ещё раздумывает, на прежнем месте нет такой свободы рук, только меня это молчание несколько задело и даже встревожило.

Возможно, уже зондирует почву в других организациях, при заметном росте требуется кормовое поле поширше?

Ежевика пискнула:

– Ребята, что-то печенье даже не попробовали!.. А здесь какой-то свой рецепт, я такой вкуснятины ещё не встречала.

Фраерман зашевелился, вперил в меня взгляд всё ещё блестящих, как огранённые алмазы, глаз.

– Заманчиво. К тому же, зная тебя, скажу, слово держишь.

– Спасибо…

Он продолжил ровным голосом:

– И если начнёшь, то не остановишься, как бы и кто бы ни наезжал из властных или каких ещё структур. Это плюс. Теперь повтори, что я смогу, а какие линии переходить нельзя. Отвечу, не вставая из-за этого милого столика.

Глава 9

Расстались у входа в кафе, мы втроём снова загрузились в авто, некоторое время ехали молча, наконец Ежевика поинтересовалась:

– Уверен, на попятную ни-ни?

Я буркнул:

– Он не дурак отказываться. А если перейдёт где-то грань… а он перейдёт наверняка, отвечать мне, а не ему. Так что считай его уже членом нашей команды!..

– Приготовлю ему стол, – сказала она с готовностью. – Обожаю сумасшедших!

Я промолчал, коллектив вообще наполовину из сумасшедших, но только с ними и можно либо на рывке в завтрашний день, либо с грохотом в пропасть.

Вторая половина сотрудников – хорошие нормальные работники, на таких держится мир, но меняют его как раз сумасшедшие, даже если сами сгорают в разожжённом ими же пожаре.

Насчёт переезда в новое здание я тревожился зря, всё прошло легко и быстро. Как говорят в народе: голому собраться – только подпоясаться. У софтовиков всё в облаке, а свои личные компы распихали по карманам и в тот же день устроились на новом месте так основательно, будто всегда там работали и даже проживали.

У железячников прошло чуть дольше, хотя и они свой суперкомпьютер за собой не таскают, а обе лаборатории по разработке новых чипов перетащили за двое суток не только со всем оборудованием, но чуть ли не с любимыми обоями.

Каждый чип нового поколения, сохраняя прежние возможности, добавляет что-то новое. Первый позволил всего лишь управлять моторикой, но этот громадный успех позволил парализованным подниматься, ходить и разговаривать, слепые обрёли зрение, а глухие, к своему ликованию, стали слышать лучше, чем люди с нормальным слухом.

Второе поколение ко всему этому позволило лучше управлять памятью, записывать сновидения, делать контрастнее воспоминания и вообще расширило наши возможности мозга.

Мне лично важнее всего упорядочить память, а всё остальное такая ерунда, что даже не стал осваивать управление, это как навороченный смартфон, который большинство используют как звонилки и фотоаппарат, а остальные стопятьсот прог как-то по фигу, ни разу не воспользовались.

Третье поколение нейролинка, над созданием которого работаем, как каторжане на каменоломне, обещает полноценный контакт с мозгами других людей. Конечно, у которых чипы такого же уровня.

Потому я чувствовал всё больший мандраж, хотя улыбался и не показывал виду, когда Фауст сообщил, что через неделю-две можно будет установить прототип третьего, протестить, собрать все «за» и «против», подбить бабки.

Сообщил буднично, перехватив в коридоре, а его массивную фигуру так просто не обойдёшь, в студенчестве играл в баскетбольной команде центрового защитника.

Я вперил в него требовательный взгляд.

– Прототип прототипа?

Он прогудел с укором:

– Шеф, как можно!.. Почти всё отлажено!.. Можно сказать, на все три-четыре процента. Остальное, как сказал Наполеон, нужно оставлять и на удачу… Ой, что-то у вас с лицом… Это потому, что уже директор?.. Это ещё что, Цезарю перепало больше. А Калигула как директорствовал?.. У него правление так и называлось Директорией!

– Докладывай, – прервал я. – А Директория была во Франции.

Он отмахнулся.

– А какая разница? Все французы, куда ни глянь. Да и мы тоже. Фраерман чуточку отстаёт, но это ненастоящее отставание, это мы, молодцы и герои невидимого фронта, чуть опережаем график. Даже обидно, разве науку можно по графику?.. Ещё за производственников примут, как стыдно, хотя они чаще всего не укладываются да ещё денег просют!

– Уверен, что на следующей неделе действительно сможем проверить?

Он сказал с готовностью:

– Можем даже раньше. Но тогда без софта. А что? Ваш могучий мозг сам со всем разберётся, установит нужные связи с нейронами, где-то пообещает откат, где-то договорится насчёт уступок…

– Мой мозг лучше подождёт работающий софт, – сказал я. – Даже с ним… это же минное поле с завязанными глазами!

– Так этому полю и надо, – подтвердил он, – пусть не завязывает себе глаза!.. А вот мы пойдём по нему с открытыми. Ещё не передумали испытывать на себе? Хотя в профиль на мышь слегка смахиваете…

Я поморщился.

– Работаем без комиссий и указаний сверху. Опыты на крысках показали, что мозгу внедрение электродов по фигу. Да и все прошлые импланты никого ещё идиотом не сделали, с этой несложной задачей прекрасно справляется пресса.

– Сейчас в другие области мозга, – напомнил он уже серьёзно. – Даже в районы и микрорайоны. Симуляция на компе показала, что ваш дубовый организм в норме, ласты от внедрения не склеите. А заработает или нет… это уже как ваш мозг среагирует. Вся надежда на ваш коллаборационизм. Вы соглашатель, шеф, даже согласист, всегда стараетесь прийти к взаимодействию. Если у вас и мозг такой податливый, то всё сработает без побочек.

– Ну спасибо, – сказал я с неудовольствием. – За коллаборациониста.

– Начальству нужно льстить, – заявил он серьёзно. – Теперь от вас зависит больше, чем сами думаете.

– Ещё не знаешь, – сказал я зловеще, – о чём думаю.

– Скоро будем знать, – ответил он нахально. – Сами приближаем армагеддон!..

– Я тоже буду знать, – ответил я с угрозой. – А большая палка пока ещё в моих мускулистых дланях. У директора она всегда крупнее и с сучками.

Он вздохнул.

– Да, таково современное общество. Нужно Анатолия спросить, во что преобразиться с нейролинком.

– Анатолий не мелочится, – напомнил я. – Меньше, чем на миллион лет ему предсказывать в лом. Это для тех, кто рылом не вышел. Он птица высокого полёта, о вселенной заботится!

– О вселенных, – уточнил он. – Мультивселенных, хотя все состоят из одного быстро двигающегося электрона. Да, шеф, опыты на мышах исчерпали себя. А люди есть люди, это вопросы и ответы в одном сосуде. Мы спешим потому.

– Не извиняйся, – сказал я сварливо. – Возвращаемся к благородным традициям Средневековья сперва на себе, потом на людях.

Он сказал уже очень серьёзно:

– Хлынет огромный поток информации, шеф. Велик риск инсульта.

– У меня мозг как у спортсмена, – заверил я. – Хоть дубиной бей, никаких сотрясений. И не отговаривайте!.. Если что-то с испытуемым случится, меня по судам затаскают, это ещё хуже. А с инсультнувшего взятки гладки. Хотя и не понимаю, почему они гладкие.

– Это придумали этики, – подсказал он, – а у них всё скользкое и гладкое до противности. Взятки тоже они придумали!

Понедельника ждали не только всем отделом, по всему зданию института притихли и ходят на цыпочках. Хотя, конечно, никто не заявлял, что очередную новинку испытаем на человеке, нечего мышей мучить, а человек если за всех в ответе, то пусть и отвечает, на то и царь природы, с царя спрос больше.

Я старался расслабить мышцы лица, его коллектив видит в первую очередь, улыбался и дышал ровно, должны зреть во мне коллегу, а не директора, его не жалко, он всё равно чужой, хоть и свой.

В мозгу нет болевых рецепторов, анестезия не понадобится, операция займёт от силы четверть часа, самое трудное начнётся потом, когда пойдёт сращивание нервных окончаний мозга с искусственными дендридами чипа.

Ежевика со вчерашнего дня следила, чтобы все мои показатели были в норме, будто отправляет в космос. Вообще-то права, космос стал привычным делом, уже и пресса сместила полёты на Луну и Марс с первых полос на третью страницу, а вот вторжение в мозг всегда будоражит и страшит простое, как говорится, население. Очень даже простое, как будто всё ещё кистепёрые рыбы, но те хоть вышли на сушу и осваивали мир, а эти только сидят в норках, как щедринские пискари, и мечтают, чтобы счастье не кончалось.

Несколько раз заходил Фауст, даже пощупал по старинке пульс, хотя я весь в последние дни под строжайшим контролем диагностического терминала.

– Терпимо, – заключил он. – Нет волнительности. Хорошо, что вы не поэт, шеф.

– Ну, спасибо…

– Помните, – сказал он значительным голосом, – сразу после внедрения электродов мозг начнёт с ними осторожно знакомиться. Появятся связи. Поток информации будет нарастать и станет неконтролируемым… ну, пока не сумеете возвести шлюзы. Чтобы избежать инсульта, не ждите, а сразу зашвыривайте в облако, потом разгребётесь…

– Да ну? – спросил я. – Вот уж не знал.

В кабинет вошли Анатолий, за ним Влатис и Бер, прислушались, Влатис сказал серьёзным тоном:

– Если ласты не склеите.

– И копыта не отбросите, – уточнил Бер с лицемерным вздохом. – Мы на вас надеемся, шеф!.. Если вдруг выживете, можно всем премию, верно? Или даже по премии? Мне две!

Я уточнил:

– Проследите, чтобы связь с облаком ничем другим не перегружали. Кто знает, какой пойдёт поток.

– Проследим, – пообещал Анатолий, – предусмотрено в первую очередь.

– Иначе процесс прервём, – заверил Влатис нахально. – У вас не больцмановский мозг, много не уместит, зато в сервере, если что, на автомате подключатся аварийные блоки. Сам вчера прогу хотел перепроверить… но, авось, пронесёт, вы же везучий?

Я буркнул:

– Как умело утешаете, фрейды!.. Спасибо, ребятки.

Но тревога в самом деле начала отступать. Вот если бы наперебой заверяли, что всё в порядке, тогда стоило бы тревожиться.

– В облаке ёмкостей хватит, – заверил и Фауст. – Так что выдержите… возможно. А если что, инсульт лечить уже умеем! Конечно, если не слишком тяжёлый. А что, походите с полгода с перекошенной рожей, ничего, сейчас даже женщины на внешность внимания не обращают.

– Главное в мужчине, – подтвердил и Влатис, – кошелёк.

– Сейчас быть неидеальным модно, – подтвердил Бер самым серьёзным тоном. – Вон Стивена Хокинга фотомоделить предлагали!..

– Человека ценим не за внешность, – согласился и Анатолий. – Шеф, зато самоотверженность в наше время редчайший товар!.. По крайней мере, в европейском мире. Уверен, как случай подвернётся, вы тут же и. Во всей полноте.

– Он уже амбразуры присматривает, – заверил его Влатис. – Как только, так сразу! Ты только электроды загоняй поглыбже, поглыбже. Чтоб до спинного мозга достали, он у людев главнее.

Нервничаем, мелькнула у меня проходная мысль. Ребята стараются весёлым с виду трёпом снять страшное напряжение. Дескать, ничего особенного, рядовой опыт, уже десяток лет пыхтим над этой темой, руку набили.

Явился, распахнув дверь ногой, Страйдер, в руках по старинке распечатанный листок, что пока ещё делается для особо важных документов.

– Шеф, – сказал он, – это список, кому вместе с вами всобачим. Ну не сразу, а когда убедимся, что не останетесь в коме навечно. А то и побахвалиться первенством не сможете. То ли есть нейролинк, то ли брехня всё. А вы наберитесь мужества… завещание написали?.. и пожалуйте на операционный стол.

Он говорил так серьёзно и убедительно, что я вздрогнул.

– Щас?

Он помотал головой так энергично, что уши почти захлопали по черепу, как у спаниэля.

– Что вы, что вы, шеф! Сперва клизму и прочие процедуры. Нехорошо, когда директор обгадится прямо на операционном столе!.. Нам можно, мы же простые, а вам ну никак. Ранг не позволит.

Сбоку Фауст заявил невинным голоском:

– Жаль, софт не совсем готов… Фраерман говорит, только дописывают. Но проверить не успевают.

Бер картинно удивился:

– И что? Мы что, немцы какие-то? У нас прокатит и недоработанное. Шеф сказал, важнее обогнать Запад. Приоритет, значитца!.. На директоре и проверим, а потом можно и на людях. Мы же соревнуемся с прогнившим миром?

Я сказал недовольно:

– Отстаёте, товарищи. Сейчас соревнуемся не только с Западом, но и Востоком!.. Даже с Югом, что совсем ни в одни ворота, но да, там работают очень даже весьма и очень усердно, как и положено конфуцианцам, древним строителям социализма с человеческим лицом. Кто успеет первым, тому пряники со всей деревни!

Страйдер тяжело вздохнул.

– Теперь весь мир одна деревня. Не знаю, радоваться ли?

– Смотря кто спрашивает, человек или этик.

– Я трансгуманист, – ответил он с неуверенностью, – а это накладает. По самые ноздри.

Фауст сказал сбоку:

– Шеф, всё готово.

– Я тоже, – ответил я.

В операционную меня вели едва не под руки, потом присобачили кресло на колёсиках, но сердце всё равно колотится учащённо, а ступни ног похолодели, словно кровь туда перестала поступать вовсе.

Может быть добавочный мандраж из-за того, что ночью спалось не просто плохо, а прескверно. Ежевика свернулась калачиком и вжалась в меня спиной, я привычно обхватил, подгрёб ближе и сделал вид, что заснул, но так и лежал почти час, уговаривая себя отрубиться.

Удалось только под утро, но проснулся до сигнала будильника, чего со мной давно не случалось, и лежал, не двигаясь, чтобы не потревожить мило посапывающее под боком существо.

Всё не просто ускорилось в мире науки и техники. Даже специалисты не успевают рассмотреть, во что нас вносит. И всё меньше народа ликует от такой скорости. Даже молодёжь притихла с заявлениями, что нет никакой движухи.

Сегодня утром поднимался в свой кабинет со стеснённым сердцем, но с благостным видом, я же директор, должен. Вот так знаешь и чувствуешь, будущее надвигается стремительно, и пусть пока неравномерно, но вот-вот охватит весь мир. А мы на самом кончике острия, что вроде бы здорово, но даже из наших кто-то с охотой убежал бы и спрятал голову в песок.

Но не рискнуть испытать нейролинк сегодня, завтра подобное сделают в другом месте. И добро в Новосибирском научно-исследовательском, а если в Калифорнийском или Ляошенском?.. А то и в Ефиопии, где ещё вчера людей ели?

Операционным столом по традиции называют кресло, в котором пациент ждёт, пока изымают крохотный кусочек кости черепа, а затем вводят электроды. Операция занимает несколько минут, в прошлые разы многие отказывались даже от местной анестезии, мозг всё равно не чувствует вторжения, и через десять минут вставали и уходили как бы наслаждаться реабилитационным периодом, но на самом деле просто возвращались на рабочие места, ибо нет лучше отдыха, чем интересная работа.

Знаю процедуру лучше других, сам всё готовил и сто раз проверял, но всё равно внутри начинает трястись, как только представлю, как в мой священный и особо охраняемый мозг начнётся вторжение. Думаю, эта картинка больше всего и пугает нервных алармистов и прочих всяких этиков.

Воображение им настойчиво рисует электроды того размера и формы, которыми пользуются электросварщики на великих стройках. В этом случае мозг, что не имеет болевых центров, моментально обзаводился ими по всей поверхности и даже в глубинах.

По традиции пришлось переодеться в стерильное, хотя я попытался бы и в повседневной одежде, это же не пузо резать, но Анатолий непреклонно напомнил о стерильности, пришлось пройти через необходимые процедуры.

Правда, голову не выбривали, хотя пришлось помыть особым шампунем, просто подготовили крохотный участок размером в сантиметр, а дальше по накатанной, в самом деле никакого вторжения не ощутилось, уже наловчились делать так, будто провели сто тысяч подобных операций.

Глава 10

На какое-то время я впал в состояние грогги, как боксёр, получивший особо сильный удар в голову, когда всё плывёт и колышется, а глюки реальнее реала.

Туман заполнил комнату, потом из него начали проступать очертания комнаты, стены двигаются из стороны в сторону, наконец зрение обрёло такую резкость, что больше встревожился, чем обрадовался, различив мельчайший шрифт на экране компа Фауста, а это на другом конце лаборатории.

Фраерман зашёл сбоку, внимательно всмотрелся в застывшее лицо.

– Шеф, вы как?.. Своё имя можете вспомнить? И дорогу к дому?

Смотрит, как на безнадёжного инсультника, я ответил сиплым голосом:

– Скажи ещё, что пролежал в коме тысячу лет и вообще мы на другой планете.

Анатолий подхватил довольно:

– Ну а как же!.. Мы в бункере. После ядерной войны на Земле погибли даже тараканы. Шеф, вам нужно полежать, ни о чём особенном не думайте, а то мозг может загематомиться, хотя антикоугулянтов вам вкатили две лошадиные дозы…

Я пробормотал:

– Зачем?

Страйдер сказал с другой стороны кресла:

– У Фауста рука дрогнула, срезал половину мозга, пришлось выбросить, но вы же администратор, кто заметит?.. Да всё в порядке, шеф, просто перестраховываемся. Всё под контролем. Минут через двадцать ваши нейроны начнут нащупывать искусственные синапсы, интересоваться, откуда такие умные взялись в их квартире и что умеют делать… Вы как?

– Осваиваюсь, – ответил я сиплым голосом, – мысли пока читать не могу, не дёргайся.

Анатолий вздохнул с облегчением.

– Слава богу! А то уже струсил, что дознаетесь, как я вчера ваш кофе спёр прямо с вашего стола. Правда, не директорского, на такое не рискнул бы, за это расстрел, но вы же по совместительству и глава проекта?

– Сейчас не читаю, – сообщил я, – но через пару месяцев, когда подоспеет прототип четвёртого…

Он сказал с бледной улыбкой:

– В этики уйти, что ли, пока не расстреляли?

– Поздно, – сказал я роковым голосом, – а с этиками разберёмся по законам революционной бдительности.

Он начал отстёгивать зажимы, сперва те, что стальными обручами обхватывают корпус и руки, а в конце отщёлкнул половинки сферы, что зажимают голову с двух сторон так, что не мог даже облизать пересохшие губы.

– Если вертится-кружится шар голубой, посидите, побуддиствуйте.

– В порядке, – сообщил я. – Даже лучше, чем в прошлый раз.

– Стараемся, – сказал он довольно. – Да и вы уже закалённый ветеран. Что-нибудь чувствуете?..

– Не сразу же, – возразил я.

– Да знаю, сперва должны связи установиться, но а вдруг?.. Вы же директор! У директора и физиология директорская. Есть же особая докторская колбаса?

– Директорской нет, – сказал я с некоторым сомнением. – Ну-ка пора вставать.

Я поднялся на ноги, чуть шатнуло, Анатолий и Фауст тут же подхватили под руки.

– Всё-всё, – сказал я. – В порядке… Странно только…

– Что, шеф?

– Насквозь вас вижу, – сказал я со злорадством. – Ага, струхнули?.. А со следующим чипом в самом деле будете двумя жуками на моей императорской ладони.

Мелькнула мысль, что хоть и знаем по мышам, чего ждать, но это в самом деле шеломит, когда могу видеть с такой чёткостью… и вроде бы цветовая гамма расширилась… А эти новые странные цвета, видимо, инфракрасный и ультрафиолет…

– Шеф?

– Возвращайтесь к работе, – велел я. – К концу дня сообщу, есть ли побочки.

– Долговременные, – подсказал Фауст очень серьёзным голосом.

– Долговременных ждать некогда, – возразил я. – Вон даже лекарства выбрасывают на рынок без минимальных сроков испытания. Не мы, так нас. Всё, по местам!

– Подготовиться всей первой группе? – спросил Фауст.

– Погоди, – сказал я. – Проверим, всё ли со мной… как ожидалось.

Кшися уставилась испуганными глазами, будто возвращаюсь в образе страшного динозавра, а я автоматически отметил, что ещё с порога обширной приёмной заметил мелкую сеточку едва-едва намечающихся морщинок у глаз, ярче вчерашнего прочерченные носогубные складки.

– Сиди-сиди, – сказал я отечески. – Всё в порядке. Это так, мелочь… Просто апгрейд. Из обезьяны в человека.

Она вздохнула с облегчением, но всё ещё трусливо, а в глазах невысказанное желание простого человека, что хорошо бы и остановиться, посидеть на травке на обочине дороги, пока другие проносятся на большой скорости на работу и обратно, но отдыхать тоже надо.

Надо, подумал я с сочувствием. Но те, кто пронёсся мимо, могут и закрыть перед нами дверь в завтрашний мир, как только отыщут ключ.

Так что останавливаться нельзя, нельзя, хотя иногда и хочется до свинячьего писка.

В кабинете сел в своё директорское, закрыл глаза. Сквозь опущенные веки сперва увидел радугу, плотную и мохнатую, по краям за красным и фиолетовым ещё цвета, вот как, оказывается, видят инфракрасный и ультрафиолет всякие там пчёлы и тараканы.

Ежевика, стараясь двигаться неслышно, вошла в кабинет и остановилась у двери, но я увидел её в момент, когда она ещё только взялась за ручку с той стороны двери.

– Спасибо, – произнёс я, прислушиваясь к чуть изменившемуся голосу, вроде бы добавилось обертонов, – что не торчала там и не держала меня за руку.

– Потому и пряталась, шеф. Но сейчас вы…

Я ответил честно:

– Справляюсь. Зрение всё ещё улучшается. Даже страшно, на каком пределе остановится. Цветопередача… гм… пусть бы осталась такой хотя бы для бытовых нужд. Не так уж и необходимо человеку различать оттенки ультрафиолета.

Она спросила тихо:

– А звуки?

– Пока на том же уровне, – ответил я. – Фауст уверяет, к слуховым каналам нейроны прорастут не раньше, чем через неделю.

– Значит, будете слышать шёпот даже из соседней комнаты?

Я двинул плечами.

– Не знаю. Не так уж и нужно всё это. Аппаратура справляется лучше, а зачем хозяину перехватывать работу слуг?.. Задача нейролинка установить связь с другими людьми! Даже, если те на другой стороне планеты.

Она сказала серьёзно:

– Меня включат в первую группу?

– Будешь одной из первых, – пообещал я и пояснил неуклюже: – Женщины легче переносят вторжение в мозг.

Она ответила вежливо:

– Вы правы, у женщин мозг примитивнее, почти как у пресмыкающихся… Шеф, не дёргайтесь, а то подумаю, что вам повредили чувство юмора!.. Природа готовила нас к трудным родам, потому операции переносим легче мужчин. Вечером увидимся?

– Надеюсь, – ответил я. – Свари борщ к моему приходу.

Она вскинула брови.

– А что это? Ладно, погуглю.

Мои нейроны оказались достаточно любопытными и дружелюбными, сравнительно быстро установили связи с искусственными.

Анатолий с самым серьёзным видом уверяет, что скорость и полнота общения зависят ещё и от характера человека. Если дружелюбен, то так вплоть до составляющих его атомов, а если обозлён, то и кровяные тельца тоже злые и недружелюбные. Преподносит всё настолько весомо и аргументированно, что уже и я готов поверить в его ретроказуальность.

Вообще-то проблема установки имплантата была решена ещё лет пять назад, сейчас энтузиасты охотно устанавливают добавочные, что несколько расширяют возможности самого мозга, а также позволяют мысленно отдавать приказы кофемолке и другим, менее важным приборам дома, вроде обогревательного котла, солнечным панелям на крыше или электромобилю в гараже.

Есть, правда, и минусы. Некоторые, как вот я сейчас, тоже через опущенные верхние веки видят окружающий мир, в ультрафиолете весьма причудливый и пугающий, словно в фильме ужасов, но хоть и бурчат, но от чипов не отказываются. Привыкну и я.

Минусы могут отыскаться ещё, но всё же, как во всём нашем техническом прогрессе, плюсов уже больше, а то ли ещё будет ой-ой-ой.

Даже в нейролинке четвёртого поколения, который планируется финальным, наворотов должно быть неизмеримо больше. Правда, как подумаю о минусах, бросает в дрожь. Как бы эти минусы не обрушили всё здание, которое человечество выстроило, начиная с пещерного века и до нынешних дней. Человек всё ещё свинья, живёт не умом, а чувствами, испугаться может и своей тени. Да и просто в погоне за желудями может всякое.

В институте никакого ажиотажа, все знали насчёт ускоренной разработки нейролинка третьего ранга, знали, когда и кто, потому лишь с облегчением вздохнули, что всё по плану, без грёбаного человеческого фактора, и продолжали работу.

Мощно включился в наш темп Фраерман, оборудовал свою лабораторию не только по последнему слову техники, но и набрал сотрудников, которых директор в моём державном лице утвердил, не задав ни единого вопроса, на что он только саркастически улыбнулся.

Вообще-то у меня должны быть вопросы, он набрал откровенных фриков, в научных кругах их знают и вежливо, а кто и невежливо, игнорируют, но в наше сумасшедшее время велика вероятность, что именно эти фрики и создадут что-то прорывное.

Ещё у него, как нашего главного железячника, своя секретарша, самая типичная, даже имя Алиса подходит как нельзя больше к её должности. Попробуй любого спросить, как, по его мнению, её зовут, тот назовёт её имя без колебаний и попадёт в точку.

Кто-то даже нарочито путает с именем популярного голосового помощника, простенький такой юмор, когда видят, как по команде «Алиса, подай!», «Алиса, сделай!», Алиса испуганно дёргается за своим столом, а то и вскакивает, готовая куда-то бежать и что-то делать.

Всё-таки переезд в новое здание оказался не раз-два, пришлось трижды съездить в Академию наук лично, подписывал бумаги, принимал дела, расписывался, отбояривался от племянников и племянниц вельможных чинов, которых пытались всучить на новые места за туманные обещания всяческой помощи и покровительство.

В последний раз при визите в старое здание Академии наук взял с собой Фауста, тот ладит со всеми, даже у чиновников на хорошем счёту, редкое качество, словно не разработчик софта, а глава пиарагентства в дипломатическом корпусе.

Увязался и Марат, нужно кое-что захватить из того, что оставил, а оказалось нужным позарез, так бывает, да и неплохо что-то перетереть со старыми коллегами, кого-то из смежников попробовать сманить на новую старую работу.

Бронник за последний месяц похудел, хотя и раньше был сухощавым и жилистым, выглядит так, словно заново перековали в горне, скулы заострились, нижняя челюсть выступает вперёд заметнее, только взгляд такой же острый и внимательный.

– Как, – сказал он, пожимая руку, – как уживаетесь?

– С сотрудниками?

Он скупо улыбнулся.

– С новым нейролинком. Слышал, просто невероятные способности?

Я покачал головой.

– Ничего подобного. Всего лишь прелюдия к завершающему шагу. Расширение коммуникаций, готовность к подключению к Большому Адаму. Конечно, практически знаю всё, что создало человечество, только вот как применить?

– Всё придёт, – сказал он успокаивающе. – Всё равно шаг огромный. Какая-то помощь нужна?

– По мелочи, – заверил я. – Всего лишь подобрать хвосты, но для нас существенные. Спасибо за помощь, мы постараемся не докучать.

Все же на меня смотрят с любопытством. Как же, первый в мире человек, у которого нейролинк третьего уровня, пусть даже пока что работающий на треть мощности прототип. И хотя всё вроде бы буднично, никаких фанфар, но здесь не люди с улицы. Профи понимают, теперь всего шажок до Великолепного и Жуткого Перехода, за которым неизвестность, что пугает даже нас.

Процесс полного сращивания моих нейронов с теми, что торчат из чипа, ещё долгий, но уже сейчас не просто быстрый и мгновенный доступ в инет, у многих подобный чип за ухом, а то и под черепной коробкой, но у меня уже, на этом первом этапе внедрения, полная и практически усвоенная информация, уже как бы рассованная по полочкам в моём черепе. Хотя вообще-то в облаке, но при нынешней скоростной связи и мгновенном поиске впечатление такое, что всё уже аккуратно разложено по ячейкам в моих извилинах.

Я вижу все научные разработки, выложенные в инет, и понимаю почему многие перестали выкладывать в сеть, а пересылают друг другу по защищённым каналам.

Силовики и так с ног сбиваются, отыскивая умельцев, что в домашних лабораториях мастерят вирусы. Большинство просто для потехи, интересно же менять живое, но есть такие, что не прочь стереть с лица земли всё человечество только за то, что Люська не хочет трахаться с ними, а предпочитает их приятелей.

Угроз с каждым днём всё больше, нейролинк уже не просто помощь в освоении мира, а вопрос выживания человечества. Хошь не хошь, свобода это или насилие и тоталитаризм, но нейролинку быть, и людям быть подключёнными, иначе гибель всем. Прогресс не остановить, даже если приносит неудобства. Большой Адам развивается по своим законам, а мы только исполняем его волю.

Даже заповедников для отсталых и несогласных не останется, это сказочка для тех, кто хотел бы остаться в прежнем уютном мирке, где за ним никто не наблюдает.

Не будет таких мирков.

Когда уходили, Марат толкнул Фауста и шепнул:

– А вон прибыл и новый глава комитета по этике!.. Да не там, вон из машины выходят. Важные, как гуси.

Глава 11

Я видел, как у подъезда остановился роскошный «Бентли», мне даже показалось, что за рулём сидит живой человек, но нет, там только массивная баранка с рулём, старая модель, теперь всё управление авто упрятано от человека подальше.

Вышли и беседуют с встречающими из Академии трое. Главу по этике сопровождают чиновники среднего ранга, страстно озабоченные как бы подняться ещё выше, это читается издали по телодвижениям и заглядыванию в глаза главе.

Сам Константинопольский на их фоне выглядит настоящим интеллигентом, высокий, стройный, с хорошей сухощавой фигурой, прекрасно и чуточку старомодно одет, в шляпе.

Я почти увидел в его руке тросточку из модного во времена Чехова ясеня.

Марат тихонько ржанул, я спросил тихо:

– Почему комитета? Ты ж говорил, совета?

– Переименовали в комитет, – ответил он шёпотом. – Не совсем законно, а что у нас законно? Только бесполезное! А вот если назваться комитетом, то влияния и полномочий больше. За такими орлами нужен глаз да глаз. Только и смотрят где бы что урвать… Прошу любить и жаловать, это сам Адриан Константинопольский, доктор по проблемам этического характера. У него только в этом году уже десяток публикаций в философско-религиозных журналах.

Я спросил с недоверием:

– И это знаешь?.. Тебя бы в разведку!

– Всё в открытых источниках, – ответил он недовольно, – надо знать, где читать.

– Константинопольский, – пробормотал я. – Какое-то… слишком уж вычурное имечко. Наверняка ещё и гордится.

– В Штатах бы сократили до Кона, – педантично заметил Фауст. – Или до Конса. Там физически не могут произносить длинные слова. Хотя вообще-то штатовцы испорченные немцы, должны бы обожать длинноты.

– А имя? – сказал Марат. – Знаю только одного Адриана, что выкопал Адриановы Валы.

Фауст уточнил скромненько:

– Насыпал.

– Комитет по этике, – пояснил Фауст, – это в сокращении. Там название такое длинное и вычурное, начало забудешь, пока до конца доползёшь. Зато звучит настолько важно, что хочется шапку снять.

– У него шляпа, – напомнил Марат, – а ты что, в детстве шапки воровал?

Фауст воззрился в недоумении, словно Марат предложил что-то совсем уж непристойное.

– Ты чего?

– А я снимал с прохожих, – признался Марат. – Признаюсь сейчас, всё равно с нейролинком ничего не скроешь. Вообще-то мы дверь такого ада открываем… Да какие двери, ворота! Вообще стены убираем, если между нами, девочками.

Фауст сказал раздражённо:

– Ничего не понимаю. Комитет вроде бы общественный, но почему финансируется Академией наук? Шеф?

Я ответил с неохотой:

– Теперь перед мировой общественностью даже Академия наук отчитывается. А общественность, состоящая в большинстве из кухарок, указывает, чем академикам заниматься. Что делать, теперь и у нас демократия, за торжество природы над людьми боремся! К голосу простого народа в лице её лучших представителей из очень простого народа, как видите, ещё как прислушиваемся.

– С каких это пор болтологи, – буркнул Фауст, – стали лучшими представителями? Шеф, вы ещё актёров и шоуменов назовите!

– Какой народ, – отпарировал Марат, – такие и представители. Мы ж не народ, мы какие-то непонятники, потому в меньшинстве, забыл?.. Так что, сопи в тряпочку. Смотри, как общается, как общается!

Константинопольский в самом деле обменивается рукопожатиями с руководством института с вальяжным видом и сдержанной улыбкой превосходства вельможи, посетившего крепостных крестьян, занятых изготовлением какого-то непонятного паровоза, что – ха-ха! – обещают заменить телеги и даже благородные кареты.

– Хорош, – сказал Фауст с непонятной ноткой в голосе. – Умеет.

– Актёр, – согласился Марат. – Профессионал!.. Президента, правда, не сыграет, морда не того калибра, да и репутация шоумена не для нашей страны, но самочки от таких кипятком на ноги брызгают. Даже себе.

– Не хочешь пообщаться?

– Тьфу-тьфу, – сказал Марат и чуть было не перекрестился. – Комитет по этике это же что-то средневековое! Только тогда назывался инквизицией.

Наш авто лихо подрулил к бордюру, где мы терпеливо ждём, ювелирно точно притёрся и приглашающе распахнул все четыре дверцы.

Фауст, усаживаясь, пробормотал:

– Кто способен извлекать корысть из общественных дел, способен и на обкрадывание могил.

Марат уточнил:

– То есть на археологию?..

– Ну да, – ответил Фауст с недоумением, – а я как сказал?

Марат подумал, сказал без уверенности:

– В комитете по этике вроде бы нет археологов. То ли потому, что ввести в состав комитета по этике обкрадывателей могил слишком уж… Шеф?

Я только хмыкнул, Фауст сказал брезгливо:

– То ли, наоборот, археология показалась чересчур похожей на науку. А в их нынешнем комитете нужны специалисты особо вычурно и величаво пудрить мозги. С самыми серьёзными лицами.

– Болтологи? – уточнил Марат.

– Гуманитарного склада!

Автомобиль понёсся стремительно по своей полосе, время от времени обгонял другие так лихо, что я заподозрил, что и среди автопилотов есть лихачи, но вспомнил, что сам же велел доставить обратно побыстрее.

Следующую неделю проходил всевозможные тесты, хотя всё и так фиксируется приборами, но пока что вербальность тоже что-то даёт.

Я объяснял подробно, как ведёт себя расшаренный мозг, хотя расшарили едва ли на десятую часть того, что даст нейролинк четвёртого поколения, но всё же, всё же…

Зашёл Анатолий, предупредил с порога:

– Завтра конфа в бывшем Доме искусств!.. Видите, не всё в стране отдано под казино и бордели. Как хотите, шеф, но такое пропускать низзя. Выступят Батин, Турчин, Медведев, Колесников, Кононов… ещё целая обойма трансгуманистов с разными подходами. Будет баттл!

Монитор, уловив моё непроизвольное желание, отъехал по столу в сторону, чтобы я видел Анатолия целиком.

Он вытянулся под моим испытующим взглядом и бодро выпятил грудь, как суворовский солдат во время инспекции императора Павла.

– С чего бы? – усомнился я. – Вроде бы на одной стороне…

– Ага, щас! – ответил он с весёлым сарказмом. – Закину новость, что нейроинтерфейс четвёртого поколения войдёт в мир вот-вот, раньше, чем они думали. К концу года точно… Что начнётся, что начнётся…

Я поморщился, раньше за такие новости гонцов казнили, и хотя мир другой, но всё те же.

– Не стану и представлять, а то снова ночь не спать. Хочешь сказать, в задумке полдня отлынивать от работы?..

Он сказал с великим укором:

– Шеф!.. С таких встреч всегда ворох новых идей и подходов к дальним подходам. Когда люди такого ранга схлёстываются, искры могут поджечь мир!

– А ты там, чтобы подбросить дровишек насчёт своей ретроказуальности?

– Ну да, гори-гори ясно, чтобы не погасло!.. Мировой пожар раздуем мы на горе всем буржуям. А что? Старый мир всё равно сгорит.

– А мы? – ответил я и сам ощутил, как тревожно засосало под ложечкой. – Когда горит весь мир, выскочить некуда. А Маск ещё не обустроился на своей новой родине. Ладно, иди, но чтоб работа не замедлялась в твоё отсутствие ни на секунду!

Он ухмыльнулся, лихо козырнул, и скрылся за дверью.

Раньше считалось, что человек, который говорит то, что думает, – конченый; а человек, который думает то, что говорит, – законченный идиот. Всё верно, в нашей цивилизации, что держится на обмане, как это ни назови, нейроинтерфейс не просто тряхнёт мир, как успокаивающе говорим друг другу, а вообще разрушит всю основу, фундамент.

А здание без фундамента обязательно рушится.

Конечно, любой прогресс улучшает мир, нейролинк тоже улучшит, резко улучшит, но как бы нас всех не придавило обломками рухнувшего мироздания.

Анатолий зашёл в кабинет, остановился, я так старательно всматриваюсь в бегущие по дисплею строчки кода, что не заметил, как отворилась дверь. Что-то Фраерман намудрил, уверяет, что при новой конфигурации размеры можно сократить вдвое. С одной стороны, конечно, здорово, если верно, но это же задержка, а кто успеет с нейролинком первым, тот станет властелином мира, это хоть и расхожая фраза журналистов, но всё же очень близка к правде.

– Шеф, – проронил Анатолий после короткой паузы, – переключите обзор на камеру стоянки нашего института. Того, старого!..

Я молча отдал команду, комп моментально высветил два десятка окошек, увеличил то, на которое я обратил внимание.

На стоянке три десятка авто, в основном старые, есть даже советской эпохи, но у самого входа припаркован роскошный «Бентли».

Сердце моё дёрнулось в недобром предчувствии, Анатолий спросил шёпотом:

– Узнаёте?

– Нет, – ответил я, – но вроде бы на таком приезжал в институт этот… как его, председатель совета по этике?

– Комитета, – поправил он. – ЧК сперва тоже создавали как совет, а потом Феликс Эдмундович предложил назвать комитетом. И сразу пошло круче.

Он сказал быстро:

– Можно большой зал?

Я отдал мысленную команду, картинка стоянки сменилась академической строгостью большого зала конференций, в дальнем углу у выхода группа людей.

Анатолий произнёс победно:

– Ага, вон этот самый глава этики, которым нас стращают… Что-то он зачастил к директору. Копает?

Я промолчал, и так понятно, почему глава совета по этике зачастил в НИИ, а не к металлургам, хотя те всё ещё больше всех загрязняют небо и способствуют не то глобальному потеплению, не то приходу ледникового периода.

Сейчас вся ненависть неоконов, будь эти религиозники или простые луддиты, сконцентрировались не на атомниках, разрабатывающих ядерное оружие, а на биотехнологах. Тех, и нас в том числе, занесло, обещаем не только излечение от всех болезней, но даже бессмертие, а это пугает простого человека до икотки, хотя не могу понять, почему такое может страшить. Не захочешь жить вечно, пойди и убейся о стену. И вообще покончить с жизнью способов больше, чем её продлить.

В нашей системе камеры видеорегистрации только в залах и коридорах, да и доступ к ним не у каждого.

Анатолий вытянул руку, указывая на троих, важно шествующих по коридору второго этажа нашей Академии наук.

Главу по этике учтиво сопровождают до приёмной директора, там остановились, Агнесса привстала из-за стола, приветствуя важных гостей, но ничего не спросила, всё явно решено заранее.

В кабинет Бронника даже у меня нет доступа по своему желанию, а только по воле самого директора, тот чётко соблюдает субординацию, никаких вольностей, а эти прут так, словно они здесь хозяева, а эти всякие там академики лишь обслуживающий персонал.

И сопровождают даже не учтиво, а с неким подобострастием. Куда денешься, в нашем странном мире популярность вдруг начала цениться выше компетентности. Всем правят актёры, шоумены и блогеры, навязывая даже учёным, сливкам и элите любого общества, свои шелудивые ценности.

Агнесса с заискивающей улыбочкой поспешно распахнула перед высокими гостями дверь в кабинет директора.

Я со вздохом отвернулся от экрана, Анатолий тут же сказал буднично деловым тоном:

– Шеф, Фраерман уверяет, что наткнулся на новый способ склеивания нуклеоидных нитей. Гораздо более перспективный…

Я прервал властным взмахом директорской длани.

– Сам знаешь, у нас уже не сроки, а острый нож в горле. Не сомневаюсь, что новый способ лучше, Фраерман голова, но это затормозит работу, ибо лучшее – враг хорошего. Нам нельзя отступать от графика, раз уж приняли на общем собрании и утвердили!

Он сказал со вздохом:

– Понимаю, в таком дурном мире живём. Хорошо, шеф, будем разрабатывать по вечерам дома, а проверяющим органам скажем, что играем в тетрис.

– Почему в тетрис?

– А они других не знают. А мы тем самым покажем, что с ними одной крови.

Я кивнул, мудрое решение, мы и так работу продолжаем дома, а чтобы выглядеть нормальными людьми, говорим, что пьём и ходим по бабам, соглашаемся, что «Спартак» уступает «Динамо» и что шашлыки лучше жарить в безветренную погоду, а девок можно в любую.

Он взглянул на меня с иронией, словно уловил, что всё ещё держу в зрительной памяти облик этого доктора наук по этическим проблемам.

Константинопольский высок, статен и красив, хотя молодых любовников играть не по возрасту, но сейчас любви все возрасты покорны, особенно если солидный счёт в банке, а у него точно есть, чувствуется по всему виду преуспевающего человека.

Хотя, конечно, актёр может сыграть кого угодно, но у этого деньги точно есть. Такие люди, вскарабкиваясь по ступенькам власти, всегда умело пользуются возможностями пополнить счёт.

Я перехватил понимающий взгляд Анатолия, всё чует, сказал жёлчно:

– Да ну их к чёрту. Директор отгавкается, а в наш центр, надеюсь, эти представители демократии не заглянут.

Он сказал в лёгком недоумении:

– Почему мне так и хочется назвать его Перфузьевичем?

Я сдвинул плечами.

– Насчёт перфузии понятно, а что такое парфентия он и сам не скажет, и гуголь молчит. Но для женщин загадочность как липкая лента для мух.

– Имя тоже странное, – сказал он. – Ни разу не слышал.

Я смолчал, он кивнул и пошёл к выходу, а в распахнутую дверь влетела Ежевика, едва не сбив его с ног.

– Вы о Константинопольском? – сказала она живо. – Вы чего, тогда была мода давать придуманные имена. Даже Маск своего сына назвал таким имечком, что и не выговоришь!.. А вот моё реальное! Означает колючий кустарник.

Анатолий хмыкнул и вышел, не удостоив её ответом, я сказал отстранённо:

– Кустарник? Ну хоть не дерево.

– Но я совсем не колючая, – предупредила она поспешно. – Ну разве что в работе и дома, а ещё на улице.

– А в транспорте? – уточнил я.

– Обязательно, – ответила она. – Без этого как жить?

– Где же ты не колючая? – спросил он. – Разве что в постели?

Она в изумлении расширила глаза, и без того крупные и честные, как у куклы массового выпуска.

– Шеф, с тобой все мои колючки ссыпаются, не заметил?.. В твоём присутствии я всегда голая, хоть и не голая. И что у меня внутри ты видишь…

– Не вижу, – сообщил я и добавил: – К счастью.

Она сказала обиженно:

– Я что, зря раскрываюсь, как устрица?

– Разве женщина только сладкая плоть? – спросил я с укором. – Это лишь оболочка. А внутри ты бездна тьмы и порока! Ты тьма, волчица гадкая… дальше не помню, но, в общем, зло. Даже сосуд зла и тьмы!

– Ой, – сказала она в восторге, – правда? А то кажусь себе такой пресной и скучной… Никаких вывертов, а этот Перфузьевич скажет, что только выверты делают человека человеком!

Я посмотрел на неё очень внимательно.

– Ты и это уже услышала?

Она отмахнулась.

– Да он при чём? Это кто-то из старых сказал, дореволюционных. До войны за Фермопилы при Грюнвальде!.. Плохо знаете историю, шеф?

– А зачем её знать? – буркнул я. – Всё в утиль, всё в утиль. Зачеловекам не понадобится.

– Мы ещё не они.

– Будем, – отрубил я твёрдо. – Наше поколение войдёт!.. Хоть и на костылях.

– Только бы успеть, – согласилась она мечтательно, – пусть даже на коляске, мне без разницы.

Глава 12

Я покосился с покровительственной иронией. С виду красивая дурочка, но понимает, что вообще-то всё равно в каком виде попасть в сингулярность. Там сразу приобретёшь тело, какое выберешь, откроются возможности, что сейчас зовутся сверхчеловеческими.

Она тихонько вздохнула, я с сочувствием взглянул на её помрачневшее лицо. Это существо с сиськами всё же понимает, что главное – доползти. Хоть на пузе, обдирая кожу и обламывая ногти.

– Можно мне задержаться сегодня на работе? – спросила она просительно. – Я даже комп переключу на аккумулятор, чтобы по расходу электричества не вычислили.

– Всё равно узнают, – ответил я со вздохом. – И наш институт недополучит баллы.

Она вздохнула и тихонько вышла из кабинета, нарочито сгорбившись и по-старушечьи подгибая колени.

Из-за новых законов, введённых якобы ради блага людёв, и в новом здании Центра не удаётся задерживаться сверхурочно, ревёт сирена, сотрудников требовательно просят на выход.

Кухарки, извозчики и менеджеры, что составляют абсолютное большинство в любом обществе, при этой грёбаной демократии добились запрета работать больше принятого ими закона, как бы здоровье общества важнее, потому здание в шесть вечера пустеет, помещения закрываются и ставятся на охрану.

Хотя сейчас 6-джи позволяет и дома работать с большими массивами информации, была бы связь, заботливые чиновники пока что бессильны распоряжаться у нас на кухнях, но поговаривают, что уже ищут способ осчастливить научных работников, то есть заставить после служебного времени бездумно лежать на диване и смотреть всенародные шоу, это называется модными словами «медитация», «самоуглубление», «аутосуггестия.

Беда в том, что по странному выверту шоумены зарабатывают больше, чем все сотрудники научно-исследовательского центра, вместе взятые, а значит – предмет для подражания в наше счастливое рыночное время. И потому их ценности становятся ценностями простого демократического общества. Сперва распространяясь среди кухарок, затем выше и выше, и в конце концов навязывают пусть не свои ценности, но управление, даже последнему оплоту цивилизации – сонму учёных.

Через час дверь кабинета распахнулась, я вскинул взгляд поверх монитора.

Вбежала запыхавшаяся Ежевика, но сразу приняла вид скромнейшего сотрудника, потупила глазки и сказала жалобным голосом голодного котёнка:

– Шеф, мне осталось всего полчасика работы на терминале.

Я развёл руками.

– Сожалею, la loi c’est la loi. Разве час тому это не решили?

– Шеф!.. – сказала она умильно. – У вас же дома есть прямой канал!

Я придирчиво оглядел её с головы до ног. Стоит трепещущая, переступает с ноги на ногу, словно невтерпёж в туалет, у женщин это всё ещё нерешённая проблема, на лице отчаянная мольба.

– Ладно, – ответил я, – хотя и мне самому нужно. Но полчасика, ладно, вытерплю.

Она взвизгнула счастливо, едва удержалась, чтобы не ринуться мне на шею и повиснуть, как мартышка на дереве.

– Спасибо!

– Не за что, – буркнул я, – а вот мне не к кому, чтоб с суперкомпьютером в квартире.

Она сказала быстро:

– Ничего, нейролинк абсолютного доступа всё ближе!

Умчалась, я помрачнел, нейролинк четвёртого левла в самом деле станет доступен раньше, чем рассчитываем даже мы, разработчики. Сперва нам, затем и всему населению, но никто из нас всё ещё не представляет во всей полноте, во что это выплеснется.

Нет, все плюсы видим, дескать, наша цивилизация взлетит на новый уровень, все ускорится, однако страшновато вдруг оказаться в мире без запретов.

Нейролинк снимет их все, а ведь только запреты сделали человека человеком и вывели из тьмы.

Даже у животного в стае есть свои ограничения, а человек в неосознанном желании усложнить себе жизнь довёл себя до того, что если разложит ложки и вилки на столе не в строгом соответствии правилам, которые даже не Бог дал, а сам придумал, то такого надо изгонять из стаи… приличных людей.

Дед рассказывал, что они в молодости никогда не пили ни ситро, ни пиво из горлышка. Это считалось крайне неприличным, а всегда сперва наливали в стаканы. Из горла, правда, тоже употребляли, когда никто не видит, дома и подворотне, но теперь это норма, парни и даже девушки пьют из горла, а со сложнейшим столовым этикетом не считаются и вовсе. И ничего, мир не рухнул.

Словно бы Большой Адам, чтобы нейролинк не оказался слишком уж большим шоком, постепенно отменяет существующие запреты, подготавливая к Великой Революции Полной Открытости.

Я на миг зажмурился, помотал головой, отгоняя вдруг нахлынувшую тяжёлую тьму, в которой клубятся, как дым, страшные кроваво-багровые бездны.

Всё получится, проговорил успокаивающе неокортекс, раньше же как-то получалось.

Некоторое время сидел с закрытыми глазами, успокаивая разбушевавшееся воображение насчёт хаоса, что обязательно воцарится, как только из-за внедрения нейролинка рухнут заборы, отгораживающие человека от запертого в нём зверя.

Или вводить отмену поэтапно, как уже делается и без нейролинка, а с ними тоже не ах-ха, чтоб уж так открыты все тайны и секреты. Пока мир не един, государственные и военные тайны останутся, а их носители будет чем-то да прикрыты… надо подумать, чем и как, чтобы и рыбку съесть… в общем, не лишать людей нейролинка, просто как-то и чем-то ограничить использование.

Дверь приоткрылась, в щель видно массивную фигуру Фауста, он заглянул вполглаза и сказал густым басом:

– Шеф, можно?

– Рычи с порога, – ответил я недовольно. – И без тебя здесь тесно. Не разводи нам тут этику, и так скользко.

Он проревел:

– Можно, я задействую наш комп в одиночку на шесть минут?

– Из своей квартиры? – спросил я с сомнением. – Во всём районе свет погаснет!

– Не погаснет, – заверил он мощно, – я всё рассчитал! Вот выкладки.

Я отмахнулся.

– Ладно, но если обесточишь район – пиши заявление по собственному. Иначе…

Он ответил с вымученной улыбкой:

– Шесть минут наши аккумуляторы вытерпят… Надеюсь. Если ещё не заразились человеческим фактором. Для искусственного интеллекта это будет вроде чумы с холерой вместе… Спасибо, шеф!

Он тихохонько прикрыл за собой дверь, я подумал, что у нас хоть всё до предела автоматизировано, но избегаем самого понятия «искусственный интеллект». Для специалистов он в такой далёкой перспективе, что в нынешнем состоянии программирования не видим никакого машинного интеллекта даже в отдалённом будущем.

Тем более восстания. Интеллект это интеллект, чем он выше, тем меньше в нём дремучести и невежества, как у тех же кухарок, что сейчас рулят любым обществом, будь это у нас или в США.

Пискнул таймер, напоминая, что пора покидать рабочие места, начался отсчёт, а через пятнадцать минут все двери будут автоматически заблокированы.

Я сказал про себя пару крепких слов насчёт дурацкого закона и ощутил, что сейчас по всей стране произносят эти слова и ещё покрепче, а кто-то и не пару.

Нас всё-таки много, но кухарок больше, а их голоса равны голосам докторов наук. Это называется социальной или ещё какой-то справедливостью, в жопу эту демократию. Даже интересно, как всё это выведет из тупика наш интерфейс…

И куда заведёт?

В коридор вышли из своих лабораторий Данила с Игорем, наши разработчики, с ними Фраерман, вдали появился Фауст, оглянулся на дверь с таким сожалением, словно подумывал вернуться и как-то там спрятаться до утра.

Данила заметил с несколько странной ноткой в голосе:

– Раньше говорили, спокойный как слон, теперь, спокойный, как Фауст… Кто-нибудь сумеет раздразнить?..

Игорь и Фраерман переглянулись, Данила сказал скороговоркой:

– Думаю, лучше всех получается у Анатолия, но Фауст всё равно и бровью не сдвинет. Сдержан как Чарльстон.

– То не щитово, – возразил Фраерман, – мало ли кто какой из нас внутри!

– Нейролинк покажет, – сказал Игорь зловеще, – кто где срал.

Лица чуть-чуть посерьёзнели, теперь я это замечаю, даже Фраерман подобрался, как перед первым прыжком с новой моделью парашюта.

Нейролинк – предельный вызов тому, что мы сумели наработать со времён пальм и пещер. Все остальные вызовы, даже атомные бомбы и ракеты… это так, фейерверки.

А сейчас… либо победим, либо цивилизация рухнет, а мы снова стая озверелых тварей, которых раньше сдерживали только законы и запреты.

Опаснее всего то, что нейролинк яснее ясного покажет, что сдерживали только потому, что мы согласились быть сдерживаемыми, а так вообще нет никакого забора, ни железобетонного, ни даже деревянного.

Неслышно подошла Ежевика, спросила шёпотом:

– Кто такой Чарльстон?

– Наверное, – предположил я, – имел в виду Чемберлена. Но сказать вот так в лоб слишком по рабоче-крестьянски на уровне этиков, что интеллектом не блещут, а чувствов у них выше крыши, как у хомяков в аквариуме.

– А-а, – ответила она несколько озадаченно, – зачем так сложно?

– Мир усложняется, – сообщил я, – не знала? И мы с ним вместе. Наши шуточки уже родители не понимают!

– Я тоже родитель, – ответила она серьёзно. – Женщины – всегда родители для мужчинов, несмотря на феминизмы экзальтированных… суфражисток.

– И понимаешь?

Она посмотрела с удивлением.

– А ты видел женщин-юмористов? Мы существа сурьёзные, это вам все хи-хи да ха-ха.

– Хи-хи нет, – возразил я, – это по-женски. У нас ха-ха и хо-хо. Юмор самцам необходим, мы нежные и чувствительные. Суровый день грозит огнём и бурею, а если без юмора, то на передней линии перемрём от инфарктов и прочих инсультов. А кто будет продвигать романтику науки?

– Теперь всё больше на женских плечах, – сообщила она. – Не знал?.. Как во время войны, женщины – к станку!.. Всё, я побежала вниз, а вы тут прощайтесь. Мужчины всегда прощаются так, словно уходят на Столетнюю войну!

Глава 13

Когда я вышел из здания, она уже ждёт у припаркованного возле подъезда автомобиля. Мордочка весёлая, обеими руками прижимает к груди объёмистый пакет с продуктами, женщины всегда весёлые после похода в продовольственный магазин, словно купили ещё пару модных сапожек.

Правда, можно бы в квартире, но в кафешке принтеры с диапазоном пошире, делают и такие продукты, что домашним пока не по зубам.

– Шеф, – сказала она быстро-быстро, видя моё озабоченное лицо, – я, может быть, и в двадцать минут успею!

Я отмахнулся.

– Да ладно, это я ещё в зияющих безднах.

– Ой, как здорово!

– Давай, обрывай с женской жестокостью крылья, чтоб не порхал.

– Это не детскость, – возразила она, – а практичность. Вы же все романтики, а мы существа приземлённые. И вообще директора не порхают! Несолидно. Так что крылья обрывать не буду. Хотя у бабушки в деревне сама резала кур и даже курей.

Дверцу автомобиля распахнула передо мной поспешно и услужливо, то ли подчёркивает, что я не только создатель новой модели нейролинка, но ещё и директор, то ли прикалывается от избытка здоровья и щенячьего настроения.

Я ввалился вовнутрь и только тогда заметил по её безмятежному виду, что не принимает всё так обострённо, не ей вручили руль, да и вообще женщины в самом деле не такие чуткие, как мы, самцы.

Быстро и неслышно, как привидение, скользнула на соседнее сиденье автомобиля, не выпуская из рук пакет, уставилась блестящими от возбуждения глазами.

– Что-то случилось, шеф?

– Работа ускорилась, – сообщил я. – Не знала?

Автомобиль сорвался с места, автопилот набирает сто километров за полсекунды и выдерживает даже в загруженном потоке. Нас вжало в мягкие спинки сидений, слева замелькали деревья, сливаясь в зелёную стену.

Она сказала счастливо:

– Ускорилось всё. Это же здорово!

От неё, как от крохотного солнца, идут тепло и ликование, но я, как айсберг, устоял, пробормотал хмуро:

– У нас не какая-то простенькая хрень вроде квантового компа. Там всё просто, хоть и сложно. А с нейролинком лезем в то, куда даже Фрейд с Юнгом не рискнули бы. Потому и дёргаемся, как в пляске Святого Витта.

Автомобиль встроился в поток, но, чувствуя моё нетерпение, начал играть в шахматку, обгоняя коллег, хотя те наверняка материли его на своём машинном языке.

– Но, шеф…

Я сказал со злостью:

– Если бы сложности только в работе!.. Но спешим вывалить простому… даже слишком простому народу массовый продукт, к которому не на всякой козе подъедешь. Это же не простенький и всем понятный интернет создать или мобильники для кухарок! Без них народ уже не могет, а всё равно бурчат, что чем-то жить мешают. А нейролинк, сама чувствуешь, почище атомной бомбы!

Она зябко повела плечами.

– Погрязнее, шеф. Потому и страшно. Мы и так в жутком дерьме. Родители ужасаются падению нравов, а нам хоть бы хны. Но нейролинк покажет и то дерьмо, которое тщательно скрываем даже мы, младшее поколение… Но не выпустить готовый продукт нельзя, кто-то всё равно это сделает! Анатолий говорит, что всё уже произошло, а мы только просматриваем сами себя в ретроказуальности.

Я буркнул сварливо:

– Его послушаешь, голова кругом идёт. Как же я хотел бы, чтобы весь тот бред, который несёт, оказался правдой!.. А мы, уже всемогущие и бессмертные, из далёкого будущего отечески присматриваем за собой, живущими здесь и сейчас…

Она вздохнула.

– Хорошо бы…

– Ретроказуистика, – буркнул я. – Его послушать, вообще ничего не надо. Всё предрешено, каждый кварк прёт себе по точно установленным траекториям.

– А ещё он говорит, во вселенной только один электрон, который и создаёт весь этот мир!

– Это Ричард Фейнман сказал, – ответил я ради истины, – но, может быть, сострил?

Она придвинулась и чисто и по-женски прижалась плечом. Инстинкт велит искать защиты у сурового сильного самца, что хоть и бьёт, но спасёт и не отдаст.

Я так же, повинуясь инстинкту, обнял одной рукой за плечи, дескать, под моим кровом, не беспокойся, спасу, укрою и никому не отдам ни тебя, ни потомство.

Но мощный мозг, делая вид, что вовсе не повинуется инстинкту, продолжал разматывать сложный клубок проблем, которые никогда-никогда не вставали перед человечеством. И вообще сейчас что ни проблема, то всё впервые. Нет прецедента, и не подсмотришь, как её решали наши как бы мудрые предки.

Жизнь человека протекала на двух уровнях, хотя второго как бы и не было. Жил, работал и общался – это и была как бы вся жизнь. Но существовал и другой, стыдный, о котором говорить и даже упоминать не принято, но он существовал в виде борделей, внебрачных связей, измен, цыганщины, загулов, когда человек всё же срывался с высокого и трудноватого уровня человечности в тёмную бездну своей второй половины, которую все века в упор вообще не признавал.

Но Большой Адам понимал, что будет, когда нейролинк заработает во всю мощь, потому начал готовить человечество загодя. Тему секса из табу вывел на свет, в мир вошли одноразовые связи, групповой секс, свободные отношения. Человек не только осознал, что он всего лишь наделённое разумом животное, но и перестал это скрывать, разве что продолжал без особой уверенности утверждать, что это животное под полным контролем.

Ежевика покосилась украдкой, сижу мрачный и весь в мыслях, как в вязком болоте, вздохнула тихонько-тихонько, чтобы даже не напоминать о себе, а я продолжал мысленно мусолить тему, что именно сейчас снимаем последнюю запруду, сдерживающую тёмные животные страсти, которыми человек живёт, хотя в них и не признаётся. И с этого момента… рухнут основы нашего бытия! В мире не останется секретов и тайн. Для политиков главное, что отныне не будет войн и конфликтов между странами, но никто не просчитывал, что случится на бытовом уровне, а мир как раз и держится на быту, это основа мироздания.

Ежевика снова вздохнула, я бросил на неё косой взгляд. Такое будущее видим мы, прекраснодушные физики, а вот по мнению лириков, они сейчас все в лагере этиков, обязательно начнутся войны, вспыхнет грызня, воцарится хаос, мир рухнет в пещерное время.

Вообще-то, этики хоть и настолько круглые дураки, что колёса Мишелин позавидуют, могут оказаться правыми. Наше животное чутьё частенько видит дальше и точнее холодного чистого разума.

– Приехали, – сказала Ежевика бодро. – Всё хорошо, шеф!.. Ну правда, хорошо!

Ещё три дня проскочили слишком быстро, чтобы успеть сделать что-то громадное, но старались, спешили. А ещё как-то все три дня подряд я оказывался в одной постели с Ежевикой.

Не скажу, что окончательно съехались, хотя и раньше не просто забегали посовокупляться, но и спали до утра, но сейчас это стало уже переходить в привычку. Хотя бы из-за того, что у меня ввиду служебного статуса расширенный канал связи с суперкомпьютером нашей Академии наук, и можно вдвоём успеть поработать ещё до полуночи.

Конечно, и эту лазейку со временем прикроют, но люди существа хитрые и юркие, пока что находят щёлочки, и так будет до тех пор, пока ИИ полностью не уберёт такое понятие, как человеческий фактор.

Совокуплялись быстрее кроликов, жаль отнимать на эти простейшие нужды драгоценное время, но что делать, надо, иначе организм начинает втихую саботировать работу мозга, ишь зазнался перед пролетариатом, что ниже пояса.

А потом Ежевика прямо с постели прыгала к компу, я говорил понимающе, что спать нужно тоже, потому давай лезь под одеяло, утро нельзя отменить или отодвинуть, а жаль, хотя скоро уже сумеем, как обещает Анатолий с его ретроказуальностью.

После работы снова возвращались в мою квартиру-лабораторию-мастерскую, где на свободной от аппаратуры стене развешаны планы и графики, что когда успеть, с чего начать и что обязательно не забыть.

Вникает, бросается помогать, счастливая, что дозволено помогать самому шефу, уже известному в учёном мире рядом блестящих работ.

Я, польщённый таким неподдельным вниманием, пояснял, что к чему, и с удивлением обнаруживал, что заодно и сам чётче оформляю расплывчатые мысли в ясные и понятные даже неспециалисту идеи.

Она ахала, безумно довольная, что первая узнаёт то, что скажу потом на конференциях, изложу в статьях в «Академическом Вестнике». Вообще-то было от чего ахать, я всегда старался заглянуть вперёд как можно дальше, спеша увидеть, к чему приведёт то или другое новшество.

Ещё отметил, что оказывались именно в постели, как-то обошлись без секса у двери, на столе или в ванной. Дело не в самом копулировании, обоих инстинктивно тянет к чему-то большему, чем просто вязка, та давно не жгучая тайна и вообще не самая интересная вещь, хотя и пока что необходимая здоровому организму.

И некоторое время, а потом всё дольше, просто работали и болтали. Иногда делали повторную вязку, но это если слишком уж гормоны давят на клапан, и продолжали прерванное по требованию тёмных глубин организма увлекательнейшее общение на уровне двух интеллектуально развитых существ, что, оказывается, ух как здорово, кухарки и завсегдатаи соцсетей ни за что не поймут и не поверят.

Сегодня выходной, по трудовому законодательству на работе появляться запрещено под угрозой штрафа, а потом увольнения, потому вкалывали молча до обеда в моей квартире, пару раз прерываясь на кофе, а потом она жалобно пропищала, что хорошо бы кусок мяса в тарелке, и отправились на улицу, где в соседнем корпусе приличная кафешка с живым персоналом.

На перебазирование в новое здание директор отвёл неделю, мы перебрались за сутки, выигранное время с торжеством использовали на апгрейды софта нейролинка.

Правда, потом к нижним этажам то и дело подходили вплотную большегрузные автомобили, краны подавали через широкие окна блоки суперкомпьютера, в зале торопливо соединяли в единое целое. Кто не успел, тот опоздал. Китай, Индия и Бангладеш уже впереди, хотя бы догнать, а уж обогнать – это цель с огромным призом.

Кто в самом деле работает, тому не мешает ни шум, ни суета где-то за дверью. Будущее делается здесь, даже не в зале, где отдел машинных расчётов, так в старину называли ЭВМ, теперь вернулись к тому же, потому что профессионалы упрямо отказывают любому суперкомпу в наличии даже зачатков интеллекта и не верят, что когда-то появится.

Софтовики переезда почти не заметили, везде одинаково сидят за компами, а три четверти вообще на удалёнке, но я чувствовал себя очень даже некомфортно.

Отныне под моей дланью ещё и железячники, и хотя собрать всех под одну крышу нужная идея, но всё же на притирку уходит часть драгоценнейшего времени.

В выходной день успели поработать до темноты уже дома, наконец Ежевика откинулась на спинку кресла, выпрямилась и потянулась чувственно, как юное животное.

Я услышал, как сладко хрустнули косточки, хотя, конечно, не косточки, даже если так говорят в богоносном народе, а всего лишь суставы, хотя откуда там быть суставам в таком хрупком теле, так, суставчики.

– А что, – сказала мечтательным тоном, – если поужинаем в кафешке, что на той стороне улицы?

– Как скажешь, – ответил я. – Мне всё равно.

– Грубый, – сказала она с укором, – нет чтобы обрадоваться моей гениальной придумке!

– И неожиданной, – согласился я.

– И неожиданной, – сказала она с весёлым вызовом. – Хоть какое-то разнообразие!

На ту сторону дороги перебежали, не обращая внимания на устаревшие «зебры», сейчас авто мчатся как пули, но автопилоты тщательно высчитывают всё-всё и никогда не наедут на человека, а в это позднее время ухитряются проноситься, не сбавляя скорости.

В кафе не только бесплатная подзарядка, но и скоростная, потому здесь любят тусоваться любители посидеть за чашкой кофе или бокалом вина, посмотреть живые новости со всех концов света, но сейчас почти пусто, только две парочки в дальних углах тихо, неспешно и чинно наслаждаются вечерним кофе и прожаренными тостиками.

На открытой небу площадке полдюжины столиков, внутри кафе ещё одна парочка за дальним столиком шушукается, сблизив головы. Ежевика понимающе улыбнулась, заметив, что девушка одну руку держит под столом, массируя парню промежность.

– Посидим здесь? Люблю ночной город. Он прекрасен…

– Лучше дневного, – согласился я, уточнил с педантизмом работающего руководителя: – Красивее. Бездельники всегда красивее работающих. С виду.

Официантка, ничуть не удивившись появлению поздних гостей, поинтересовалась с улыбкой:

– Как всегда?

– Да, – ответила Ежевика, – мы традиционалисты!.. с уклоном в глобализм. Верно, шеф?

– Ещё с каким уклоном, – согласился я. – Можно сказать, с перегибом из-за прошлых недогибов.

Через пару минут две тарелки с ломтями мяса и зелени оказались на столе, всё свежайшее, только что из принтера, два стакана натурального сока и хлеб, неотличимый от натурального, хотя именно теперь его принято считать натуральным.

Я с удовольствием смотрел, как она ест, у неё это получается, как у изголодавшегося щенка, а хороший аппетит – залог здоровья и высокой работоспособности.

– Мы здорово продвинулись, – напомнила она. – Говорят, ты вообще завсегда укладываешься в сроки? Педа-а-ант…

Я пробормотал с набитым ртом:

– Человек остаётся огромной и непостижимой удачей. Потому, пока не отвернулась от нас, нужно крепко держать её за хвостяру.

Она возразила рассудительно и важно, как ребёнок, рассуждающий о высоком:

– Человек родился из общего пробного нащупывания жизни! Во вселенной. Он возник по прямой линии из совокупного усилия апгрейда такого чуда, как жизнь. Так что наш взлёт предопределён. Вселенная не для того старалась, чтобы всё вот так с грохотом рухнуло в шаге от.

Я буркнул:

– Оптимистка! Вот из-за таких и падают на Землю Тунгусские метеориты.

Она взглянула испуганно:

– А что, метеорит Южалина…

– Пройдёт мимо, – заверил я, – хоть ближе, чем дали расчёты. Те, первоначальные. Может быть, заденет атмосферу. Но это лишь северное сияние в южных широтах и один-два хиленьких тайфуна.

– У нас?

– Нет, в проклятой Америке.

– Так им и надо, гадам. Лишь бы Илона Маска не задела… И Алёну Водонаеву. А то я уже собиралась умереть, лопнув от мороженого.

Улыбка у неё очаровательная, сразу преображает всё лицо. Сверху упали почти солнечные блики, это аэростат какой-то новой фирмы даёт дополнительную подсветку городским улицам, заодно раздавая своим подписчикам не то особый контент о спорте, не то о высокой моде для простых и очень простых мужиков.

Я молча любовался ею, потом моё лицо, похоже, изменилось, смотрю не на неё, а поверх её головы в сторону ярко освещённой изменёнными деревьями проезжей части улицы.

– Кто там?.. – поинтересовалась она, не поворачивая головы. – Агнесса с голыми сиськами?.. С её данными можно без одежды и по улице.

– Константинопольский, – ответил я приглушённым голосом, – чин из Академии наук, что вроде бы нас курирует.

Она переспросила шёпотом:

– Курирует?

Я пояснил с неудовольствием:

– У нас не армия, но иерархия из общества никуда не делась. Даже усложнилась, а это значит, всё размыто, никто никому особо не подчиняется, но нечто тёмное и тяжёлое давит сверху, влияет, вмешивается… Как у нас издавна. Традиция!

Она сказала со вздохом:

– Слышала, на Академию давят со всех сторон. Этот Константинопольский прошёл мимо или?..

– Или, – сообщил я тихо. – Заметил нас, свернул, гад.

– Надеюсь, не к нашему столику, – шепнула она.

– Зря надеешься, – ответил я. – Такие не упускают возможности…

– Мы возможность?

Глава 14

Я не успел ответить, Константинопольский уже элегантно лавирует между столиками, но не как умелый официант, тем предписано двигаться быстро, изгибаясь, как морские сирены, а этот вальяжный и барственный, словно в конце трудного и долгого рабочего дня зашёл наконец-то откушать рюмку водки и посидеть с друзьями.

Я наклонился и старательно отрезал от бифштекса ровный ломтик, Ежевика исподлобья смотрела на председателя Совета по этике, но нам пришлось поднять головы, когда Константинопольский остановился возле стола и произнёс приятным бархатным голосом:

– У вас два свободных места… Можно, одно займу?

Ежевика нахмурилась, я понял, что сейчас откажет, женщинам грубить можно, им всё позволено, сказал быстро:

– Да, пожалуйста. Вас-то каким ветром сюда?

Константинопольский красиво сел, прямой и весь приятный, даже во всех отношениях приятный, костюм вне всякой критики, из кармашка уголком белоснежный накрахмаленный платочек, а сам живое воплощение той интеллигентности, когда поневоле вспоминаешь Чехова и его время с извозчиками и тросточками.

– Был в вашем НИИ, – пояснил он, уточнил, – вашем бывшем, сейчас у вас свой, поздравляю. Потом ещё в их скверике посидели, долго беседовали…

– О науке? – уточнил я с едва прикрытым ехидством.

Он сказал мирно:

– О мировоззрении. Это объединяет всех людей на свете.

– И разъединяет, – уточнил я.

Подошла официантка со старомодным блокнотиком в руках, он повернулся к ней всем корпусом.

– Один кофе и один булочка. Спасибо!

Девушка улыбнулась старой шутке и ушла, кокетливо двигая высоко вздёрнутыми ягодицами.

Он повернулся к нам и сказал серьёзным голосом, но с той же неизменно приятной улыбкой:

– Я отношусь к своей работе со всей ответственностью. И к тому, что в обществе. Наука ежедневно что-то открывает, продвигает, разрабатывает! Всё мчится с такой скоростью, что сами разработчики уже не знают, что там дальше… но всё же, вынужден заметить, надо разбираться в этом калейдоскопе. Надо! Иначе человечество и не заметит, как улетит в пропасть…

Ежевика спросила задиристо:

– И замечаете?

– Стараюсь, – ответил он скромно. – В меру сил. Сейчас вот мне поручили участок научного поля, где начался усиленный штурм человеческого сознания с помощью нейролинка. Штурм, где не считаются с жертвами и рисками.

– И что, – спросила она враждебно, – вы вроде надзирателя?

Он приятно улыбнулся.

– Шутите?.. Я как раз для помощи. Сейчас этика важна как никогда. Раньше даже очень-очень злой человек мало что мог сделать, чтобы навредить человечеству, а сейчас с помощью новых технологий… ого-го! Говорят, вирус «Кальпа» создал парень, обиженный на девушку, что бросила?.. А его поступок привёл к обрушению целой отрасли по всей планете! И убытку в два триллиона долларов!

Она сказала всё ещё враждебно:

– Значит, всё-таки в качестве надзирателя?

Подошла официантка, на подносе чашка с парующим кофе и аппетитно пахнущей булочкой.

Константинопольский поблагодарил кивком, с приятной улыбкой повернулся к Ежевике.

– Надзиратели возможны где угодно, но только не в Академии наук. Я для помощи. Чтобы не дать увлечённым учёным завести себя и нас всех в пропасть.

– Вы нейрологик? – спросила она. – Специалист по неокортексу?

Он ответил так же мягко:

– Я специалист по этике. Докторская по усложнению этических компонентов от Аристотеля до наших дней.

Она сказала разочарованно:

– Даже не биолог…

Он улыбался глазами, мягкой речью, всеми манерами и даже элегантным костюмом, очень старомодным, но в то же время как бы оставаясь в тренде этого сезона.

Как и этика, мелькнуло в моём неокортексе, хотя из-за эмоциональной составляющей может прокатиться и по спинному. Нечто старинное, но продолжающее развиваться, в то время как всё остальное из тех времён сгинуло, вроде очень важного тогда ораторского искусства.

Я искоса поглядывал, как этот председатель Совета по этике обращается с ножом и вилкой, всё элегантно и красиво, словно позирует для передачи о хороших манерах императорской семьи.

В какой-то момент Константинопольский задержал в руке надкусанную булочку, взглянул на Ежевику, тут же перевёл взгляд на меня.

– Мне кажется, – сказал он самым благожелательным тоном, – нам стоит общаться чаще. Одно дело читать сухие сводки о вашей работе, совсем другое слышать лично от вас.

Ежевика снова опередила меня, молодым женщинам задиристость чаще сходит с рук, хотя по законам вроде бы всё ещё как равны:

– А вы поймёте?

Константинопольский снова усмехнулся, этот специалист по этике вообще улыбается часто, зубы безукоризненные, и когда показывает хотя бы край, выглядит доброжелательнее и моложе, что, понятно, знает и этим пользуется.

– Не всё, конечно, – ответил он ровно, – мелочи меня не интересуют. Я имею в виду детали не интересуют. Важнее, какие общие цели преследуете, чего ожидаете, что вас тревожит… если, конечно, тревожит.

Я насторожился, это уже намёк, дескать, учёных ничего в мире не тревожит, кроме своих изысканий, для них пусть хоть весь мир сгорит, лишь бы эксперимент удался. Слышал-слышал много раз не только от конкурентов, что заинтересованы притормозить, но и от простого и очень простого народа дворников, укладчиков асфальта и прочих гуманитариев.

– У всей науки общие цели, – ответил я нейтральным голосом, – дать человечеству счастье.

Константинопольский произнёс приятным голосом:

– Наука непогрешима, согласен, но учёные часто ошибаются.

– Но мир меняется, – напомнил я, – благодаря науке.

Он обронил со вдохом:

– Мы живём в мире ядерных гигантов и этических карликов. И всё из-за перекоса в сторону науки. Вынужденного, понимаю. Атомная гонка, противостояние, всё для победы, за ценой не постоим… Но развивать одни мускулы для общества опасно. Наука, кстати, всего лишь мускулы, а не мозг, как уверяют ваши высоколобые… хотя не думаю, что у гуманитариев лбы ниже.

Сердце моё начало постукивать чаще, как при виде надвигающейся опасности, но ответил я так же ровно:

– В мире уже не просто неспокойно, как говорили в старину лет десять назад. Сейчас борьба за выживание не между людьми, а между странами. Слабых затопчут. Победит та, где введут нейролинк четвёртого поколения раньше всех… с некоторым отрывом.

– Но это же будет… тотальный контроль?

Голос Константинопольского прозвучал настолько патетически, что Ежевика воззрилась с неподдельным изумлением, словно он на сцене Большого театра пустил петуха.

– А сейчас, – уточнила она сладеньким голоском, – его нет?

– Будет хуже, – пообещал Константинопольский. Он задержал чашку в руке у рта, взглянул поверх края остро поблёскивающими глазами. – Человек вправе иметь тайны и право на их неприкосновенность!..

Я возразил вежливо:

– А если этот человек в кладовке создаёт вирус, что уничтожит человечество?..

Он воскликнул:

– Ну что вы всё про этот вирус!.. Психопатов нужно мягко отлавливать раньше.

– Как? – прервал я. – Проще всего с помощью тотального контроля. Ни один псих не скроется!..

Он сказал книжно:

– Повышать общую культуру населения!.. Больше денег выделять медицине, а не всяким там космосам…

– Насчёт денег медицине согласен полностью, – ответил я, – но история учит, что, как только слезли с деревьев или вышли из пещер, пришлось поступиться частью личных свобод. Чтобы жить в обществе. А чтобы войти в общество развитое, надо урезать личные свободы ещё больше.

Ежевика поглядывала то на одного, то на другого, сама хотела бы сказать то же самое, но я всё же формулирую быстрее и чётче, потому лучше мирно сопеть в две дырочки и наивно хлопать глазками, такие женщины нравятся мужчинам больше.

Константинопольский красиво отправил в рот последний ломтик булочки, прожевал и только тогда поинтересовался приятным голосом:

– А если наступает предел, за которым человек уже не хочет поступаться личными свободами? Не просто выражает неудовольствие, а… не желает?

Я двинул плечами.

– Нет проблем. Пусть переезжает в деревню. Там можно даже не соблюдать так раздражающие нас правила дорожного движения. Гоняй по околицам как угодно и на любой скорости! И вообще свобод больше.

Ежевика торопливо вставила:

– Но, если перевернётесь на рытвине, дальше сами.

Константинопольский улыбнулся, показав не только передние, но и жевательные, изящно промокнул салфеткой уголки рта.

– Лично я доволен жизнью в мегаполисе, – ответил он мирно. – Деревня не прельщает, хотя свежий воздух, здоровая пища, пение соловья… Но теперь и города ускоренно очищаются от скверны. Власти во всём мире тратят космические суммы на экологию!.. Мы делаем мир чище… Спасибо за приятный разговор. Мы ещё встретимся.

И хоть произнёс самым благожелательным тоном, с чарующей улыбкой, сопроводив великосветским поклоном, у меня осталось чувство неясной угрозы.

Вот она, тьма, мелькнула паническая мысль. Тьма в светлом костюме и с приятными манерами.

Тьма, для которой нет даже названия, потому что говорит о правах человека, даже простого человека, как любит подчёркивать, это как бы гуманизм и всё такое, но на самом деле деградация и отступление.

Ежевика светло улыбнулась ему вслед.

– Какой приятный человек. И разговоры о высоком, и сам весь излучает. Такой не может навредить, правда же? Он весь олицетворение заботы!

Я посмотрел с подозрением, очень уж сладенький голосок, улыбается чисто, вся такая солнечный зайчик.

– Если человек, – ответил я мрачно, – говорит так красиво о культуре и нравственности, после его ухода пересчитай ложки.

Она наморщила носик.

– Пусть ворует, если у него такое хобби. В любом хозяйстве есть статья расходов о сломанном и утерянном имуществе. Но заботится же! О всём человечестве. А человечество только набивает карманы. И добро бы мне, а то себе!

Я сказал с острой неприязнью:

– А я бы таких, будучи гуманистом с человечьим лицом, расстреливал прямо в коридорах. Вредят больше, чем домушники или грабители. Глядя на него, понимаю, почему народ предпочёл освободить Варавву.

– Новый блокбастер? – спросила она. – Давно в кино не была.

Я уже почти выдал насчёт птичьего интеллекта, но успел заметить в уголках её глаз смешинки. Острит беззаботный свинёнок, не понимает всей серьёзности, слишком лёгкая, что птичка божья.

А ведь, мелькнула мысль, нейролинк вытащит и эту мысль, что и рассорит нас, и покажет меня мужской свиньёй, уверенной в абсолютном превосходстве мужского пола, а такое может стоить карьеры. Но тогда кто пройдёт на высшие должности? Абсолютные серые и никчёмные личности?

Она быстро допила кофе, взглянула уже серьёзными глазами.

– О чём задумался, Гильгамеш?

Я оглянулся в сторону кухни, где исчезла официантка.

– Уже расплатилась, чтобы утвердить своё гендерное превосходство?

Она покачала головой.

– Здесь старая система идентификации по внешности. С каждого снимают стоимость его сожранных блюд. На автомате. Даже Константинопольский знает!

Я поднялся, придвинул стул.

– Ещё бы. Такие о быте всё знают. И все шоу-программы назовёт без запинки!

Она сказала мягко:

– Не злись, он сам бывший шоумен.

– Бывших не бывает.

– Ну и что? С ними жизнь веселее и приятнее.

Подходя к бордюру, я сказал со вздохом:

– Извини, не сразу врубился в твои женские шуточки.

– Male pig, – сказала она беззаботно. – Юмор безгендерный, так утверждают этики, хотя вообще-то любой отличит мужские и женские шуточки. Пойдём, растопырь уши, тебе нужно проветрить голову. И не завидуй. Он говорит правильные вещи. Хотя и слишком прописные, такие просто не замечаем. Или не обращаем внимания.

Я буркнул:

– Истинная этика начинается там, где перестают говорить красиво.

Часть II

Глава 1

Автомобиль сообщил, что уже мчится на вызов, стоянка оказалась запружена, пришлось припарковаться на дальней, но прибудет через минуту и восемь секунд.

Ежевика ухватила меня за руку и прижалась, как лоза к толстому дереву, хотя я не такой уж и толстый. Я встревоженно думал, что Константинопольский, до того как явиться для личной встречи в неформальной обстановке, уже проштудировал работы нашего отдела, а потом навёл справки о новом институте. Ну, в той мере, в какой о научной работе имеет представление гуманитарий или гастарбайтер из Средней Азии, занятый укладкой асфальта.

Какие сделал выводы, неясно, понятно же, что ничего не понял, но общее направление уловить нетрудно. Нейролинк не только контроль над базовыми движениями парализованного человека, но и постепенное расширение власти над телом.

И какой вывод сделал этот специалист по этике? И вообще, как я, новый директор, смотрюсь со стороны?.. Не только Константинопольскому, а как вообще видит меня коллектив? Понятно, что Анатолий, неистовый романтик науки, готов передоверить ей вообще всё-всё, для него я осторожничающая на каждом шагу улитка, зато в сравнении, к примеру, с Влатисом это я метеор, несусь в будущее, закусив удила. Он же осторожничает до такой степени, что можно называть алармистом, хотя палки в колёса не ставит, работает упорно и старательно, но с постоянной оглядкой, как бы не навредить своими работами людям и вообще человеку.

А я, как обронила как-то Ежевика то ли в шутку, то ли всерьёз, ни рыба ни мясо?

Ежевика пискнула:

– А у него классное авто!

В десяти шагах от нас Константинопольский с великокняжеским достоинством соступил с бровки на проезжую часть, перед ним остановился авто штучной работы на одного человека.

Константинопольский сам открыл дверцу и сел на место, что прежде считалось водительским, но сейчас только у самых старых моделей остались рулевые колонки с колесом баранки, да и те неработающие.

Свинья, мелькнуло злое, ишь, улучшает мир, затормаживая прогресс, чувствует свою значимость и негодует, что тупой народ не замечает его культурности и не кланяется спасителю человечества от злой и недоброй техники.

– Мир катится в пропасть, – сказал я горько, – кто бы подумал, что сами себе будем вставлять палки в колеса?.. Ну как можно было поставить во главе такого комитета придурка из шоуменов?

Ежевика тоже проводила удаляющийся автомобиль с главой Совета по этике долгим взглядом. Мне почудилась в нём заинтересованность, наконец проговорила медленно:

– А он не такое уж и чудовище, как у нас говорят. Очень вежливый, обходительный, интеллигент до мозга костей. Ты грубил, а он всегда очень тактично…

– Я не грубил!

– Ну, рубил правду-матку, как у нас принято, но наш коллектив ещё не весь мир. А он тактичен и вежлив, что и понятно, гуманитарий!.. Почти что богослов. Очень эрудированный, хорошо знает философию.

Я сказал скептически:

– Это он тебе так сказал?

– Но это же видно.

– По тому, какой выбрал костюм? Уровень эрудированности может определить только другой специалист. А красивой дурочке любой жулик запросто пустит пыль в глаза.

Она спросила живо:

– Я красивая?

– Нет, – буркнул я. Добавил, смилостивившись: – Но что-то в тебе есть. Возможно, удачное сочетание банальностей, что делает тебя… уникальной.

– Ух ты! Скажи ещё раз.

– Не поняла?

– Да, но слышать приятно.

Я сказал пренебрежительно:

– Слова брешут. Сказать можно что угодно, только нейролинк сразу покажет, кто где срал.

Она зябко повела плечами.

– Страшновато. Так вот живёшь и думаешь, что поступаешь честно и ничего не прячешь, но если покопаться в себе… Нет, лучше не копаться! И другим не позволять. А кто лезет без спросу, того бить по рукам.

Я ответил твёрдо, ответ вызрел давно:

– Прячут все, но у одного стыд от украденной в детстве конфеты, а кому-то трупы прятать уже негде.

Марат перехватил меня в коридоре, ещё больше похожий на терминатора, почти каждую неделю что-то добавляет из блестящего металла, но я вижу только заклёпки и швы сварки.

Я от неожиданности отшатнулся, а он заговорил быстро и оживлённо:

– Шеф, мы с треском проигрываем этим гадам!.. Нужно что-то делать, а я уже, как всегда, знаю лучше всех как, когда и чем в какое место!

Я спросил настороженно:

– У тебя всегда дикие идеи, ты хоть скажи, где это проигрываем да ещё с жутким треском?

– Я не говорил с жутким, хотя вообще-то…

– Ты весь жуткий, – сообщил я ему, – так где?

– На идеологическом фронте, – пояснил он с апломбом.

Я вздохнул с облегчением.

– Фу, я уж подумал, установка сломалась…

– Шеф, – сказал он, – вылези из скорлупы! Сейчас все войны ведутся на идеологическом фронте. Фейки, ложные вбросы, пропаганда… да что перечислять, сами знаете. А я придумал, как дать хороший отлуп!

– Ну-ну, – сказал я и посмотрел на часы, – только покороче.

– Уткин, – сказал он с торжеством. – Миша Уткин!.. Он входил в число лучших студентов, помните? Его дипломная чуть-чуть до кандидатской не дотянула!.. А потом погнался то ли за дешёвой славой, то ли за гонорарами…

– Он женился, – напомнил я, – понимать надо.

– Женитьба, – согласился он, – катастрофа, но некоторые выживают. Сам о таких слышал. Но чтоб бросить молекулярную биологию и уйти в писатели… это же вообще на голову не налезает! Сейчас там полный крах, пишут все, а читать некому. Ещё вроде бы не перебивается с хлеба на воду, если не брешет, но скоро-скоро начнёт искать работу, чтобы прокормиться.

Я снова взглянул на часы.

– Понял ход твоих железячных мозгов. Предлагаешь как-то подключить к работе над пиаром?

– Шеф, – воскликнул он, – вы сразу в точку!.. Хотя эта точка со слона, но всё же для вашего заторможенного мышления ново. Он и нашу работу знает, глупости не спорет, и язык подвешен… Если положить ему приличное жалованье…

Я сказал нетерпеливо:

– Подумаю. Вечером решим. Иди, не увиливай от общественного полезного труда!

Он ухмыльнулся.

– Главное, мы с нашим нейролинком будем видеть этих гадов насквозь!

Я посмотрел ему вслед, в груди снова шевельнулась тревога. Да, будем. Но будут видеть и нас.

Когда-то, может быть, и придумают какие-то шторки, но сейчас это открытый путь в обе стороны.

В середине дня снова вспомнил предложение Марата, вызвал к себе в кабинет Фауста, поинтересовался с ходу:

– Ты в универе ближе всех нас был с Уткиным?.. Ну, тот, который бросил всё и стал писать книшки?..

Он посмотрел с удивлением.

– Что значит ближе? Шеф, вы на что намекаете?.. Ну тусовались и вне занятий, к девочкам ходили, была у нас одна штучка на двоих, травкой баловались… Вообще-то, если честно, голова у него была на месте. Мог бы… Если бы не та стерва!.. Хотя теперь все стервы, других не осталось при естественном отборе, потому никто из нас и не женится. Вот так и думай, что всё можешь, и никто нас свернуть не заставит. Свернула, хотя напористее всех нас был… Кто бы подумал, что закончит вот так? Лучше бы спился.

Я сказал громко:

– Алиса, подключи Марата.

На стене вспыхнул экран, Марат в глубине своей комнаты поднял голову от стола, взглянул с вопросом.

– Насчёт твоей идеи, – пояснил я. – Вот Фауст считает, что лучше бы Уткин спился.

Марат просиял, сказал живо:

– Насколько я знаю, он постоянно читает всё о нейролинке. Это была его специализация.

– Блогеров читает? – спросил я.

Марат напомнил с укором:

– С первого курса знает четыре языка!.. И смотрит сразу первоисточники. На английском, немецком, французском… Хотя французы что-то совсем затихли, да и остальные.

– Не затихли, – уточнил Фауст педантично, – теперь сразу на английском, как раньше на латыни. Собираетесь позвать по старой дружбе?.. У него нет практики, но наверстает быстро.

Марат заулыбался, он и в универе восторгался Уткиным, но я сказал с сомнением:

– Получится ли?.. Тут месячный перерыв как разрыв с реальностью, а Уткин сколько лет, как отошёл от нейрохирургии!.. Всё равно, что на уровне Авиценны! И то и Гиппократа.

– Но тогда…

Я уточнил:

– Марат предложил привлечь его как главу пиар-компании. Против нас такие волны говна катят, а мы молчим и утираемся!.. А Уткин специалист вешать лапшу на уши, он же писатель!.. Мог бы и поработать на общество. За приличное жалованье. Сейчас с писательством дела плохи.

Фауст задумался, всегда обдумывает как скажет и что скажет, а Марат сказал с азартом:

– Попробуйте, шеф! Просто дайте шанс. Только не надо про никчёмность грёбаной литературы, и что это вроде выделывать деревянные ложки или валять валенки. Хотя не понимаю, их валяют по полу или по траве?

Фауст вельможно поморщился, но взглянул на меня, я с некоторой неохотой кивнул, и Марат сказал с готовностью:

– Хорошо, закину удочку.

– Только помягче! – предупредил Фауст. – Гуманитарии дураки, потому все обидчивые.

– Буду облаком в штанах!

Марат вскоре появился скромно сияющий, с потупленными глазками, сообщил как бы вскользь, что с Уткиным переговорил, тот отнёсся к нашему предложению с интересом, хотя старался держаться индифферентно и незаинтересованно.

Даже хорохорился, дескать, всё в порядке, но в разговоре с неохотой признал очевидное, дела в издании книг совсем плохи, не помогает ни электронка, ни озвучивание. Даже продажа прав киношникам на нуле, тем проще самим клепать сценарии из готовых блоков, что поставляет заточенный под это непотребство ИИ.

– В конце концов признался, – сообщил он с горделивым смешком, – что жалованье для него весьма решающий довод. Гонорары, даже большие, всегда были вещью непостоянной, а сейчас и мизерные кончились.

Я вздохнул с облегчением.

– Нехорошо такому радоваться, но вроде бы момент для вербовки самый что ни есть ого?

– Точно, шеф.

– Интересовался именно жалованьем? Насчёт условий работы не педалировал?

– Точно, – повторил он. – Глазки заблестели, когда я про жалованье упомянул как бы вскользь. Я же сразу польстил, сказал, что он гений, может такую рекламу задвинуть!.. Сейчас все писатели чем-то да подрабатывают.

Я обронил:

– Но чаще на иждивении у жён.

– А что, – сказал он с вызовом, – равноправие!..

– Не все женщины в восторге, – заметил я. – Некоторые начинают догадываться, что мы их с этим равноправием крупно надули… Хорошо, теперь нужно встретиться в реале, обговорить условия.

– Всё сделаю!

Через час вбежал в кабинет, пренебрегая широкополосной связью, и ликующе доложил, что договорился встретиться у него дома, это недалеко, четверть часа в дороге, нам же всё равно делать нечего, после того как нас в шею вытолкают из здания института.

– Прекрасно, – сказал я. – Теперь надо подумать, как запрячь по-настоящему, а то писатели слишком вольный народ. И вообще почему-то считают себя повелителями этих… как их… ага, дум!

Он сказал торопливо:

– Жаль, не смогу присутствовать, работа есть!.. Анатолий готов подменить, но как бы не напортил, всё-таки надо преподнести необходимость тоталитаризма творческой личности, Анатолий же сам такой творческий, что руки чешутся удавить…

Глава 2

Поздно вечером добрались до квартиры Уткина, а там я с порога вспомнил книги прошлых лет, где часто встречал расхожую фразу: «Вошёл прилично одетый мужчина, но по костюму было видно, что знавал лучшие дни».

По квартире Михаила тоже видно, что знавала лучшие и намного лучшие. Хотя обставлена прекрасно, даже шикарно, но это шик прошлых лет, даже прошлого десятилетия, а сейчас в глаза бросается, что нет ни одной новой вещи. Как будто из спальни Людовика Восемнадцатого, хотя Уткин вообще-то раньше окружал себя новомодными девайсами.

Он с ходу усадил нас на кухне, оглядел блестящими от возбуждения глазами, довольно потёр ладони.

– Давно не собирались вместе!.. Анатолий что-то снова похудел.

Анатолий буркнул:

– По твоим словам, у меня давно уже солидный отрицательный вес.

Михаил сказал благожелательно:

– Сейчас влупим кофейку, поправишься. Я от него всегда толстею.

Анатолий повертел головой, рассматривая просторное помещение, кухня плавно переходит в гостиную, а дальше просматривается часть того, что Михаил гордо именует кабинетом.

– У тебя была трёхкомнатная?

Уткин отмахнулся.

– А зачем она мне? Человека ограничивает в пространстве только отсутствие фантазии. Творческой личности и в однушке как во дворце Ашшурбанапала. Зато не встаю из-за стола, чтобы сделать кофе!

Он повернулся к плите и осторожно снял толстопузую джезву с декоративной росписью на боку арабской вязью, пахнуло жаром и бодрящим ароматом.

Мы молчали, когда он разливал кофе по маленьким чашечкам, жмот, Анатолий сказал с подковыркой:

– Жаль, нобелевки тебе не видать. её дают за серьёзную литературу, а литература для подростков по дефолту не может быть серьёзной.

– Литература для подростков, – возразил Михаил, – важная часть литературы!

– Для заработка? – уточнил Анатолий. – Мир строится взрослыми людьми. У взрослых взрослые проблемы, от них зависят судьбы мира, прогресса, всей цивилизации…

Михаил возразил с достоинством:

– У подростков тоже проблемы!

Анатолий хохотнул:

– Вот именно, тоже проблемы. Подростков не допускают даже до выборов, а то бы навыбирали всяких хевиметлов в президенты!.. Ха-ха.

Я заметил вкрадчиво:

– Зато у подростковой литературы выше популярность, что для Михаила так важно. Взрослых хоть и много, но тоже предпочитают читать что проще и полегче, типа подростковой. Не помню, чтобы кто-то намурлыкивал Моцарта или Шопена, а вот глупейшую «В траве сидел кузнечик» с детства помню, а моя жена до сих пор иногда начирикивает.

– А «Я играю на гармошке», – сказал Анатолий, – тоже весьма. Не помню, чтобы ария Берлиоза хоть где-то была популярнее, несмотря на все Оскары.

Михаил набундючился, в этот раз задираем слишком уж. Точно завидуем его популярности и гонорарам. Раньше тоже язвили, но мягше.

– Что-то у вас поломалось? – поинтересовался он вроде бы с сочувствием, но и едва заметной издёвкой. – У вас же этот, человеческий фактор!

Анатолий ответил мирно:

– Устаём много, да и недосып… Это не пёрышком по бумаге наскрипывать… Слушай, а ещё прибыльнее совсем детские! Подростковой не дотянуться до тиражей «Мойдодыра», «Мухи-цокотухи» или Агнии Барто… Не хочешь занять там нишу? Ты сможешь!

Михаил надменно поморщился, опуститься до детской, это совсем себя не уважать, хотя заработки там, как и популярность, намного выше. Соблазн, конечно, есть, но всё-таки, всё-таки, друзья совсем уважать перестанут. Настоящие друзья, а не те, кому лестно общаться со знаменитостью.

– Ладно, – сказал он устало, – Марат уже сказал о ваших проблемах. Что вы хотите конкретно?

Я опустил чашку на стол и прямо взглянул ему в глаза.

– У тебя проблема с финансами, вон даже кофе самый дешёвый да и то молотый, если не искусственный, я в сортах говна не разбираюсь.

Анатолий добавил:

– Скоро вообще на чай перейдёшь, это уже дно для интеллигентного человека.

– У нас, – сказал я, – в самом деле возникла проблемка с правильным освещением нашей работы. Ты знаешь её, а ещё у тебя в массмедиа везде связи, ты же такой связист! Мог бы в краткие сроки изменить мнение общества… Или хотя бы попытаться, перевлиять.

Он вскинул обе ладони.

– Стоп-стоп!.. Изменить мнение общества не так уж и просто. Но я, конечно, могу написать пару статей, выступить по ящику, запостить в ютубе и соцсетях…

Я прервал:

– Это нам и нужно. Ты всегда был талантлив, только зачем-то хренью занялся!.. Хорошо, не в шоу-бизнес пошёл.

Он взглянул исподлобья, во взгляде проступило голодное выражение.

– Аванс будет?

Наутро, едва на циферблатах часов высветилась цифра девять, автоматические запоры отщёлкнулись, входная дверь института неохотно приоткрылась.

Видеокамеры скрупулёзно отслеживают, кто из нарастающей толпы ринулся первым, а кто подошёл минуту спустя, были и такие, не желающие униженно топтаться перед закрытой дверью в свои родные лаборатории.

Возле меня уже привычно вертится хвостиком Ежевика, на ступеньках парадного присоединились Фауст и Бер, а в парадном догнал Анатолий, заговорил азартно:

– О чём наши слуги народа думают? Других проблем нет, что ли?.. Вчера приняли закон, теперь наряду с фамилией в паспортные данные обязательство вносится и основной ник.

Фауст уточнил:

– А если их дюжина, как вот у Бера?

– Предусмотрено, – ответил Анатолий злобно-весело. – Пока только основной, в пилотном режиме, а если пройдёт норм, со следующего года ещё и два второстепенных. Ну, как сейчас два телефонных номера во всех кредитках, основной и подстраховочный.

Фауст сказал глубокомысленно:

– Думаю, такой пережиток феодального времени, как фамилии, в наше время вообще должен отмереть, как отпали хвосты у лягушек или у Иггельда чувство юмора.

Иггельд тяжело топал сзади, прогудел густым басом:

– Ерунда. Скоро и мы сами, как люди, отомрём.

Анатолий оглянулся, спросил ядовитым голосом:

– Ты о восстании ИИ?

– Никакого ИИ не будет, – авторитетно заявил Фауст, – и даже ГИИ. Просто сами изменимся так, что какие уж там фамилии, ники, аватары?

Бер пробурчал:

– Что, и пениса нам не оставят? Как тогда жить?

– Можешь сделать себя целиком пенисом, – разрешил Фауст. – Будешь памятником прошлых ценностей того смешного общества, из которого вылупились.

– Идите к чёрту, – сказал Анатолий. – Никаких пенисов вообще не будет!.. Но будут сказочно чувственные удовольствия от можа и до можа. Гедонизм, какой древним грекам и не снился. За этим проследим мы из далёкой ретроказуальности, чтобы мы здешние получили по полной!

– Уже следим, – сказал Бер с тоской. – Если тебе вдруг да каким-то боком поверить…

– Анатолию хочется верить, – сказал Иггельд авторитетно. – Хоть и чушь несёт чаще, чем через раз. Счастлив безумец, который навеет человечеству сон золотой!..

Бер отмахнулся и свернул на третьем этаже в сторону своего кабинета. Фауст взглянул на Анатолия с безнадёжным выражением, мол, не будь таким блестящим аналитиком, удавил бы на месте, но потерю такого бойца отряд заметит, это у Светлова были рядовые и безликие. Или такие, что есть они или нет, по фигу.

Анатолий посмотрел в удаляющуюся спину Бера с немым укором.

– Он не понял? А вы?.. Я же просто воспроизвёл кантовскую антиномию! Чтобы не превратилась в противоречие, надо ввести понятие искусственной несводимости – принцип суверенной тайны субъекта!..

Бер сказал со злорадством:

– Ага, вот и проговорился, враг, шпион! А то и диверсант!.. Мы стараемся положить конец всем тайнам, а ты что-то скрыть возжелал?

Анатолий развёл руками.

– На природу ногой не топнешь. Ей наш интерфейс по барабану.

Бер сказал зловеще:

– Мы и природу разбарабаним!.. От нас ни один микроб не скроется. Мы не ждём милостей от природы, взять их от неё – наша задача!.. Верно, шеф?

Я молча скрылся за дверью своего кабинета.

Искусственные синапсы чипа нащупали ближайшие аксоны моего мозга, установили полноценную связь, теперь у меня чуточку расшаренный мозг, хотя полсотни терабайт – это капля в море, даже в океане, зато в чипе информация уж точно не скроется и не потеряется, туда забрасываю самое важное.

В остальном всё почти то же самое, разве что стал видеть лучше, слышать, обоняние обострилось, да ещё постоянно ощущаю какие-то позывы со стороны древних структур организма, но пока не расшифровал что, как и почему.

Сегодня, сидя за столом в своём кабинете, вдруг достаточно отчётливо услышал голос Анатолия, что находится этажом ниже:

– Да поймите же, лопоухие, речь о дедукции в мультивселенной на базисе закона больших чисел вращающейся вселенной Гёделя! Она вся-вся пронизана ретроказуальностью и может непротиворечиво существовать, только будучи одним большим мозгом, управляющим другими вселенными! Это же так ясно, как Беру высморкаться!

Голос Бера донёсся почти так же отчётливо, хотя тоже, как чувствую, этажом ниже и на девять метров левее от точки в пространстве, где нахожусь я:

– Это уже чересчурно.

Анатолий заявил с той же скромностью, что наглее любого апломба:

– Запросто могу доказать, как теорему! Если есть полная сводимость квантового вычисления к бинарной логике, то живём в мультивселенной, пределы которой ограничиваются вселенной-квантовым-компом.

Чей-то голос ответил с заметной долей скептицизма:

– А если нет?

Анатолий заявил победно:

– Если можно объективно определить, почему человек совершает тот или иной поступок, то он не обладает свободой! И тогда понятие субъекта противоречиво. Нет свободы, есть тонкая или толстая детерминированность. И нет субъекта, а есть тотальная объектность во всём, везде и всегда. Свобода и субъектность как таковая могут существовать лишь в силу несводимости диалектического разума к голому рассудку.

Я не двигался, мозг начинает рисовать смутную и подрагивающую картинку, как в лаборатории Бера сейчас трудятся Фауст, Анатолий и сам Бер. Картинка медленно обретает резкость по мере того, как мой мозг всё больше собирает информации от слуха, зрения и ещё неведомо от чего, но я почти отчётливо вижу то, что находится от меня по ту сторону межэтажных перекрытий.

Фигура Фауста колыхнулась, донёсся его густой с оттенком меди голос:

– Бер, это он к тому, что пора намекнуть шефу насчёт повышения жалованья. Или чтоб выписывал в конце месяца премии.

Бер ответил задумчиво:

– Знаешь, мне тоже так кажется. И чем глыбже он раскапывает ретроказуальность, тем амбиции насчёт жалованья выше.

Подрагивающая фигура Анатолия махнула рукой, дескать, все понимают, даже втайне согласны, но не хотят копать глубже, когда нужно разгребать ворох сегодняшних проблем, а размышлять о проблемах ретроказуальности могут только ни хрена не делающие мистики и гороскопщики.

Я откинулся на спинку кресла, сердце стучит учащённо, прикрыл глаза, но всё равно вижу, пусть и смутно, что за стенами ближайших помещений, что в коридоре и как Кшися чистит ноздри, когда дверь плотно закрыта.

Это что-то новое, такую способность или возможность мозга не предвидели. Впрочем, возможно, крысы с электродами и видели, но нам не сообщили, да мы и не спрашивали.

Блин, а что будет, когда вживим не прототип, как мне, а полноценный чип четвёртого поколения?..

Глава 3

Анатолий прислал файл, а затем и сам явился с идеей насчёт перехода на неинвазивный способ расшаривания мозга. Два чипа по пятьсот терабайтов в каждом можно плотно приклеить в районе темени, а считывать информацию будем через толщу черепа, у него прекрасная проводимость.

Он потыкал пальцем в трёхмерный чертёж, приблизил, повернул, увеличил два участка в отдельных окнах.

– Вот самое то…

Я прервал:

– Считывать!.. Это мало. Чип в моём мозгу уже прижился, установил связи, работает. Ещё как пашет, а не только наблюдает и считывает!

Он вскинул ладонь.

– Шеф, я недоговорил. Фраерман уверяет, что подобрал частоту, можно и через толщу черепа!.. Искусственные нейроны и естественные установят почти такую же прочную связь, как и сейчас уже устаканили в вашем мозгу!.. Серьёзно. Зато чипы можно заменять, на подходе двадцатипетабайтовые!.. Это же какая расшаренность получится!.. У вас мозг будет, как у слоняры!

– Погоди-погоди! На сколько замедлит нашу работу?

– В том-то и дело, что ничуть. Ну разве что на недельку, это не считается.

– Это на пару месяцев, – определил я, а в нашей гонке считается. Насколько новое решение протестировано?

– Ещё не успели, – признал он. – Но опасности не предвидим. Меняется же только способ передачи информации туда и обратно, говоря понятным директору языком. Помех ненамного больше, чем при вживлении!

– Ненамного, это сколько?

– Три-пять процентов, – заверил он. – Но при постоянной корректировке ошибок, что остаётся прежней, для нашего биологического носителя такая потеря скорости останется незамеченной!.. Всё равно, что самолёт долетел бы из Нью-Йорка в Москву не за час и восемнадцать минут, а за час и девятнадцать.

Я проворчал:

– Ничего, когда-то и мы перейдём на скорости сингуляров. Хорошо, но, если не уложится в добавочные пару недель, установим чип по старому проверенному.

Он просиял, сказал счастливо:

– Спасибо, шеф! А говорят, дурак, обюрократится, заплесневел… Ничего подобного! Можно сказать, даже коллективу не видно, а коллектив всегда всё знает!

Я промолчал, а когда за ним захлопнулась дверь, подумал, что так говорить мог как раз он, слишком уж нетерпелив, всё ещё не понимает, что такой горный хребет, как наша цивилизация, так легко и просто не передвинуть на новый уровень. Не все такие, как мы, больше тех, для кого субботние шашлычки за городом предел мечтаний, и другого прогресса им не нужно.

Поздно вечером мы с Ежевикой сидели у меня на кухне, наслаждаясь добротным ужином, она уже отодвинула пустую тарелку, а я неспешно допивал горячий кофе.

Она улыбается солнечно и радостно, но я замечал настороженность в её взгляде, ещё ожидает чего-то необыкновенного от моего нового чипа, уже знает, что вижу, чувствую и знаю с его помощью больше, чем знал до него.

– Этика без знаний слаба и бессмысленна, – сказал я, продолжая разговор, – но и знания без этики всё опаснее с каждым шажком прогресса.

Встрепенувшись, воскликнула в восторге:

– Ого, что я слышу?.. Признаёшь необходимость этики?

– Я говорю о компромиссе, – уточнил я. – Только научники и этики проводят черту в разных местах. Каждая сторона уверена, что другие пытаются отхватить слишком много полномочий. В этом противостоянии масса любителей поймать крупную рыбу в мутной воде.

Она сказала с некоторым сарказмом в голосе, словно я повторяю какие-то заезженные доводы, то ли отвергнутые научной общественностью, то ли просто невыносимо скучные:

– Это о ком? О Константинопольском?

Я ответил серьёзно:

– Пришлось заглянуть в список его работ, некоторые даже пролистал. Ничего, кроме лозунгов и затёртых фраз!.. И он доктор наук?.. Да любой бомж у пивной рассуждает на том же уровне, только в иных терминах!

Она посмотрела с интересом.

– У тебя даже щёчки воспламенились. И глазки в праведном гневе. Здорово задел, да? Бомж так не сумеет.

Я пояснил, чувствуя, как начинаю понемногу заводиться:

– Любого умного человека раздражает, когда такие всползают наверх и начинают указывать более умным, что делать и как жить. Даже как жить, я не оговорился!.. Это же вроде бы основная функция этиков.

– Стой-стой, – сказала она, – ты только что говорил о компромиссе!

Я сказал с тоской:

– Дело в том, что сейчас само время бескомпромиссное. Страны стараются обогнать одна другую!.. Даже какая-нибудь Бирма может стать властелином мира, если первой доберётся до нейролинка четвёртого уровня!.. А когда такая гонка, то не до этики… как бы та ни была нужна вообще.

– А она нужна?

– Необходима, – ответил я нехотя. – Но только в праведных руках. А сейчас её присвоили жулики. Прости, если задел твои чувства к этому… богослову.

Она беспечно рассмеялась.

– Он ещё и богослов? А с виду такой интеллигентный и в то же время напористый мужчина!.. Да-да, напористый во всех отношениях, женщины такое чувствуют всей кожей.

– Льстит?

Она кивнула.

– Конечно, а как же иначе? В старину мужчины добивались женщин, а сейчас совсем не те красивые и романтичные времена.

Я зевнул, чуточку демонстративно.

– А? Дикари… Ладно, пора в койку.

Помяни чёрта, а он тут как тут, на другой день уже с утра Влатис заглянул в кабинет и сообщил таинственным шёпотом:

– Этот, как его, глава по этике, не запылился! Уже час шастает по зданию, заговаривает со всеми, интересуется, говорит комплименты…

У меня дрогнуло сердце.

– А что наши?

– Молчат, – сообщил он. – Во-первых, давали подписку о неразглашении, во‐вторых, он не наш, чего станем общаться, будто и он гомо сапиенс? Он гомо эректус, я с таким даже шашлычить на даче не стану!

Я сказал коротко:

– Пригласи ко мне. И напомни вежливо, хоть и твёрдо, что без моего разрешения… просто неэтично являться по своей инициативе и отвлекать сотрудников от работы.

– От важного задания, – уточнил он.

– О важности не говори, – предупредил я, – такое как раз и заставит вынюхивать больше. Просто сошлись на этикет и этику. И что я самолюбивый самодур, к таким вещам отношусь ревниво.

– Сошлюсь, – пообещал он недобрым голосом. – Без всякой, как её, этики!.. И даже без этикетства. Я человек местами простой, в юности грузчиком подрабатывал…

Минут через десять Константинопольский вошёл в кабинет, сопровождаемый Влатисом, тот остановился на пороге, послал мне многозначительный взгляд и тут же скрылся, неслышно прикрыв дверь.

Я спросил вежливо:

– Чем обязаны, Адриан Парфентьевич, вашему визиту?

Он посмотрел на меня с живейшим интересом.

– Недовольны? Вижу, вижу!.. Позвольте, всё объясню.

Не дожидаясь приглашения сесть, сам придвинул стул к моему столу, картинно опустился на сиденье, импозантный и величественный, как английский герцог позднего Средневековья, приятно улыбнулся, но не слишком широко, что было бы простонародно, а сдержанно, что подразумевает хорошие манеры и умение держаться.

– Слушаю, – произнёс я сдержанно.

Вообще-то ритуал, уже знаю, что скажет и даже как именно скажет, хотя и не читаю его мысли. Прототип вживлённого мне нейроинтерфейса в достаточной мере усиливает и сам мозг, хотя эти пятьсот терабайтов чипа капля в море, но зато на нужном месте.

– Артём Артёмович, – сказал он мягким бархатным голосом, – я нужный вам посредник в общении с… народом. И средствами информации. Да-да, у вас теперь свой специалист по пиару, но он не учитывает настроения простого народа, что уже боится науки и высоких технологий.

– Всегда боялись, – буркнул я. – Начиная с атомной бомбы. Даже с ткацких станков.

Он покачал головой, не отрывая взгляда от моих глаз.

– Атомная бомба где-то далеко, а чтение мыслей заденет каждого. Да что там заденет, ударит! Протестные настроения настолько велики, что… даже не знаю! Я бы тоже не хотел, чтобы этот котёл взорвался.

– Так успокойте народ, – предложил я.

Он улыбнулся.

– Как? Никто не хочет, чтобы ему залезали в голову. А от чтения мыслей и до контроля один шаг, даже шажок. С какими бы добрыми намерениями вы ни хотели читать чужие мысли, все против.

– Все?

Он величаво наклонил голову.

– Все. Даже те, кто согласен во имя общества или государственных интересов позволить сканировать свои мысли и чувства. Им тоже ох не нравится, но готовы на жертву, жила бы страна родная, однако их меньше процента от общей массы населения…

Я откинулся на спинку кресла, тоже рассматривал его в упор.

– Спасибо за добрые вести. Как сказано в Библии, народ составляет не толпа, а немногие праведники, что живут в нём. Отыскал бы Авраам десять праведников во всем огромном Содоме, город не постигла бы кара.

Он потемнел лицом, словно набежала грозовая туча и накрыла наш кабинет.

– А с остальным народом, значит, не считаетесь?

Я ответил с неохотой:

– Если начистоту, то когда считались?.. Во все века горстка умных и настойчивых вела общество к вершинам. А когда правит толпа, то путь только вниз, в болото и забвение, как мы уже видели на ряде стран, где народ допустили до власти. Но это, как говорится, не для прессы. Прогресс, Адриан Парфентьевич, не остановить. Или, полагаете, вам удастся?

Он взглянул с некоторым удивлением, теперь отчётливо вижу, насколько деланое, словно в дешёвом балагане, это как бы выказывая мне своё превосходство этически подкованного человека над простым технарём.

– Артём Артёмович, разве я такое говорил? Конечно, не остановить. Но научно-технический в слишком большом отрыве от нравственного роста.

– Повышайте рост, – посоветовал я.

Он улыбнулся, во взгляде проступила нескрываемая ирония.

– Это непросто, знаете. Так вот разрыв между прогрессом техники и моралью в последнее время растёт с ужасающей скоростью! Улыбаетесь, говорю прописные истины? Но от этого не перестают быть истинами. Тревожными и опасными. Вас любой прогресс вдохновляет, но думающих людей тревожит и, скажу честно, пугает. Сейчас мы обезьяны с гранатой, а завтра с вашей помощью станем обезьянами с атомной бомбой.

Я хмыкнул.

– Перегибаете. Человечество пока что справлялось со всеми траблами.

– Наша задача, – сказал он настойчиво, – не остановить прогресс, а притормозить, чтобы эти две константы сравнялись.

Я двинул плечами.

– А не лучше подстегнуть этот ваш нравственный?

Он не сводил с меня пристального взгляда.

– Знаете, как это сделать? Скажите. Вам поставят памятники во всех городах и сёлах мира. Человека воспитывать – это не компьютеры собирать.

В кабинет торопливо вошла Ежевика, положила мне на стол свежие распечатки и тут же ушла, не удостоив специалиста по этике взглядом.

Зато Константинопольский тут же умолк, с интересом посмотрел ей вслед.

– А эта ваша сотрудница, – произнёс он потеплевшим голосом, – неплохо играет на скрипке. Ей в детстве прочили карьеру в исполнительском искусстве. Вы это знали? Нет, вижу.

– Ежевика? – переспросил я. – Скорее поверил бы, что стреляла воробьёв из рогатки и жарила на прутиках с такими же шалопаями.

Он сказал язвительно:

– Такую возможность упустила, какая жалость…

Я спросил уточняюще:

– Что упустила? Сейчас она прекрасный специалист по нейроморфным сетям.

Он вздохнул, взгляд его был полон лёгкого презрения и всепрощающей жалости, как у профессора, что едет в одном купе с грузчиком, а тот берётся рассуждать о политике и международных отношениях.

– А могла бы стать скрипачкой…

– Считаете, – уточнил я, – скрипачи нужнее, чем специалисты по нейроморфным сетям? Да, вижу, уверены!.. Кстати, если вы хотите быть посредником между лириками, что чирикают себе песенки, и физиками, что меняют мир к лучшему, попробуйте лучше понять нашу сторону. Все те блага, чем пользуется общество, начиная от изобретения колеса и до нынешнего интернета, создано нами!.. Хватит бросать в нас камни, обвиняя во всех бедах.

Похоже, я повысил голос, накипело, он мягко улыбнулся, взял шляпу с колен и поднялся во весь рост, красивый и подтянутый.

– Спасибо за приём, Артём Артёмович. Было приятно с вами пообщаться. Буду к вам заглядывать!

И хотя сказал мягко и с улыбочкой, но я отчётливо услышал в нём угрозу. Может быть, конечно, это у меня глюки, но всё же в голосе прозвучало нечто недоброе, словно чуть-чуть вытащил кинжал из ножен, показывая блеск острой стали, и тут же задвинул обратно.

Глава 4

Константинопольский ушёл и не ушёл, всё ещё царственно жестикулирует в кресле, лишь через некоторое время фантом начал размываться, но исчез, лишь когда я сделал над собой усилие.

Сволочь, конечно, но таких миллионы, только он не простая сволочь, а ловкая, потому старается возглавить эти настроения.

А настроения в обществе не ахти, нейролинк сейчас что в прошлом веке атомная энергия, в первую очередь дала бомбы, способные уничтожить всё на планете, а уже потом самую дешёвую электроэнергию, изменившую мир.

И хотя нейролинк первого уровня позволил двумстам тысячам парализованных научиться сёрфить по инету, включать любимые фильмы, даже работать с компьютером, но то как бы не совсем этот пугающий нейролинк, а просто управление домашними приборами, как сейчас голосом.

Второе поколение позволило парализованным людям управлять своими экзоскелетами, что вывело их уровень жизни на недосягаемую высоту. И то как бы не сам нейролинк, а просто улучшенное управление техникой.

У населения враждебное отношение вообще к нейролинку. По заявлениям разработчиков, в конце концов можно будет передавать и читать мысли, что удобно, а как же.

Только мы, разработчики, понимаем, что наш нейроинтейфейс гораздо опаснее, чем просто читалка мыслей. Их умеем скрывать и маскировать, но нейролинк действительно откроет всё-всё, в том числе и те тёмные чувства, что рождают такие мысли, мы их всего лишь умело прикрываем готовыми словесными конструкциями.

Но, похоже, не только мы это понимаем, но и этот грёбаный богослов…

Я вздрогнул, Ежевика вошла в кабинет неожиданно, хотя я обычно замечаю всех, кто проходит мимо за стеной по коридору.

Сегодня у неё вокруг глаз широкие чёрные круги, такие рисуют подростки и те, кто любит шокировать окружающих, но такие женщины, на мой взгляд, выглядят как родня очковым змеям, а ползающих гадов, как всякий человек с нормальной психикой, предпочитаю избегать.

Однако причуды моды неисповедимы, чёрные круги вокруг глаз вроде бы заставляют всматриваться в них интенсивнее, а глаза у Ежевики в самом деле примечательно крупные и слегка выпуклые, как у ребёнка, хотя возраст не угадаешь, сейчас и шестидесятилетние могут при особом старании смотреться как шестнадцатилетки.

Она спросила тревожным шёпотом:

– Шеф… с вами всё в порядке?

– Да, – ответил я, – а что?

– Да у вас лицо… будто вы на арене Колизея.

Я пробормотал:

– В качестве туриста?

– В качестве туриста вас вообще не представляю. Нет, с мечом с руке против толпы!

Я вздохнул.

– Не один, у нас коллектив. Хотя против толпы всё равно маловато.

Она заверила с жарким сочувствием:

– Наши с вами и так рука об руку.

Я кисло улыбнулся.

– У директора, как понимаю, все должны в ногу. А это не то же самое, хотя вроде бы тоже плечо в плечо.

– Никто вас маршировать не заставит, – сказала она убеждённо. – К счастью, наши результаты нельзя публиковать вот так сразу из соображений секретности. Мало миру грёбаной гонки за искусственным интеллектом, так ещё и за первенство в нейролинке!.. Шеф, вот предварительный анализ пропускной дельты, только что сделали Фраерман с Анатолием, а Фауст проверил.

– Ну, если Фауст проверил, – пробормотал я, – чего ещё?

– Ваше дозволение, – сообщила она, – начинать новый этап. Надо, шеф! Кто успеет раньше, тот властелин мира!

Я сказал с тоской:

– Да это и такой беспечной козе, как ты, понятно… Ладно, стучи копытцами дальше. Конечно, дозволяю, кому ещё нести ответственность, как не директору?

Она с преувеличенным испуганным видом опустила на край стола листочки с цифрами и графиками, попятилась и быстро вышмыгнула из кабинета.

Я придвинул их к себе ближе, но пересматривать не стал, если уж Фауст проверил, чего уж, подумал с нарастающей тоской, что сейчас всё делается с опасливой оглядкой на общественное мнение, хотя у той аморфной массы, которую называем обществом, своего мнения нет и никогда не было, а только то, что удавалось всобачить пропагандистам.

Алармистские настроения высоки, как никогда, потому сейчас всё делается и сообщается с оглядкой и опасливым расчётом, примет ли общественность, а иначе всё, крах, демократия кухарок на марше.

Потому, начиная с первых упоминаний о нейролинке, нами сразу бодро сообщалось в прессе и сетях, что это исключительно для парализованных инвалидов. Сейчас занимают места в больницах, где их кормят с ложечки, а с нейролинком смогут пользоваться компьютером, а потом и управлять всем умным домом.

Первое, как его назвали, поколение нейролинка вошло в мир достаточно быстро и без особых помех, хотя, конечно, без них не обошлось, особенно в странах консервативного толка, где традиционно церковь имеет голос и даже вес.

Второе поколение было рассчитано на управление различными роботизированными девайсами дома, типа включить-выключить телевизор, музыкальную колонку, тостер, кофемашину, кондишен, а самое главное – экзоскелет!

Всего через месяц, как эти экзоскелеты стали поступать в широкую продажу, на улицах начали появляться счастливо улыбающиеся люди в экзоскелетах. Те самые, что раньше находились в постелях под присмотром медицинского персонала.

Свершился настолько гигантский прорыв, замеченный обществом и раздутый газетчиками и блогерами, что сразу в ряде стран объявили о начале попыток вторжения в неокортекс, ту часть мозга, что занимается уже мыслительными процессами, где память и всё-всё, самое важное.

Либеральная часть населения возможность внедрения нейролинка в кору мозга, что контролирует двигательную активность человека, приняла хоть и настороженно, однако митингов не устраивала, два-три на Болотной не в счёт, но насчёт неокортекса сразу взорвалась бомба.

Буря неожиданно грянула на самом высоком академическом уровне. Сразу несколько лауреатов нобелевских премий выступили резко против. Почти одновременно с ними о недопустимости вторжения «в человеческую душу» заявили патриархи православной церкви, папа римский, все крупнейшие деятели ислама, даже буддисты, которым вроде бы все по фигу, и те выступили с осуждением.

Хуже того, Штаты и практически вся Европа заявили, что приостанавливают эксперименты для детального выяснения всех рисков и возможных катастроф, к чему может привести бесконтрольное вторжение в человеческий мозг.

Китай, Россия, Иран и некоторые страны Южной Америки промолчали, ещё не выработав собственную позицию. Там везде опрашивали профильных учёных и старались свести их разноречивые выводы в один пучок, чтобы выработать решение на государственном уровне.

Те и другие ссылаются на этические ценности, но уже даже дворники понимают, что этика в наше время ничего не значит. Ею удобно прикрываться, но никто не руководствуется, в расчёт не принимает, не Средневековье, чай.

Наступил новый мир, мир всеобщего бандитизма на всех уровнях жизни и общества. Это называется демократией, хотя какая это демократия, просто либерализм в самом откровенном виде…

Глава 5

Всё-таки наша охрана, о которой вообще не думал и которую почти не замечал, работает успешно. Их старший не просто обходит территорию и проверяет, как работают видеокамеры, но и общается с персоналом своего уровня, то есть слесарями, электриками, уборщиками и прочим людом, без которого не обойтись пока что ни в одном НИИ.

Это он заподозрил двоих, что работают на кого-то ещё. Переговорил с одним и другим, первый быстро раскололся, слишком уж неопровержимые улики предъявили, второй учуял сжимающиеся тиски и пытался бежать, но старший передал мысленный сигнал охране, и того подстрелили в прыжке, когда с разбега перемахнул декоративный заборчик. С пулей в ноге он сразу раскололся, кому передавал сведения о нашей работе.

Когда я утром явился в институт, там уже все только и говорили о попытке ночного взлома.

Уткин, весь взъерошенный и с блестящими от возбуждения глазами, бросился мне навстречу.

– Ну кто бы подумал! – вопросил он потрясённым голосом. – Ну кто бы предположил такое?..

Я двинул плечами, вопрос риторический, зато Марат гордо ответил за меня:

– Наш шеф ждал. И даже был готов. Потому мышеловка и сработала.

Уткин отмахнулся.

– Шеф не мы, он уже почти не человек, раз директор, а вот кто из людёв мог предположить такую гнусность? Мирно так трудимся, в тетрис играем тайком от начальства, а тут джеймсбондовские страсти в нашем болоте!

Подошёл Данила, спокойный и вальяжный, сказал сытым голосом:

– Да ладно, тоже мне джеймсбондовские. Никто по крышам не прыгал и автомобили бабахами и фейерверками не портил. Так, постреляли малость по мелочи!.. У казино такое каждую ночь, уже привыкли.

– Так то казино, – возопил Уткин, – а то мы, люди!.. Человеки!.. У нас же нет обезьянства!.. Или есть?

– Да мы во всём обезьяны, – сказал Данила успокаивающе. – Не прыгай, не прыгай. А то банан не дам. Шеф, к вам вопросы были?

Я отмахнулся.

– Стараются не тревожить, чтоб работу не тормозить. Главное, защита сработала. Не зря жалованье получали просто так.

– Не просто так, – вступился Марат, – а в ожидании вот такого вот.

Уткин подтвердил:

– Тот случай, когда даже я, демократ и почти либерал, одобряю наличие карательно-репрессивного аппарата по подавлению и непущению!.. Здесь им не там. Можем, когда хотим. Хотя обычно чего хотим, не знаем. Но у нас же человеческий фактор с полудемократическим лицом?

Подошёл завхоз, долго и нудно начал, что ещё нужно докупить по мелочи и что в запас. Я и так уже на взводе, подумал со злостью, да чтоб ты сдох, старый пень, сам не можешь решить, что ли?.. Не директорское это дело за каждым гвоздём следить, это твоё дело, ты ж дурак и на что-то большее не способен.

Но взглянул в его доброе простоватое лицо, устыдился и тут же мелькнула пугающая мысль, что с нейролинком четвёртого уровня всё обнажилось бы, как стыдно, я же вовсе не хотел, чтобы он умер, хороший вообще-то человек, хоть и недалёкий… Нет-нет, и эту мысль не нужно выпускать, она оскорбительна, но как не выпускать, мысль не воробей, уже не поймаешь…

В дальнем конце коридора Анатолий и Влатис привычно спорят, я поспешно заставил себя переключиться на их разговор, с ходу уловил накалённый голос Анатолия:

– Вы все дураки!.. Ретроказуальность… Этические принципы ГИИ… Всемирное воскрешение предков по моим представлениям, что являются единственно верными…

Я с облегчением вздохнул, Анатолию и Влатису вроде бы особо скрывать нечего, целиком поглощены прогрессом хайтека, хотя, конечно, кто знает, кто знает…

За спиной послышались торопливые шаги, это подбежал Бер, сказал зло:

– Комитет по этике всё-таки добился, сволочи!

Я спросил торопливо:

– Чего добился?

– Запрета на разработку нейролинка четвёртого уровня! Дескать, опасен. До выяснения.

Я педантично уточнил:

– Не запрета, а приостановки, это не совсем то же самое… хотя вообще-то в наше время приостановить до выяснения, это остановить вовсе.

Он сказал тоскливо:

– Да, выяснять у нас любят долго, годами. Это безопасно, а жалованье идёт. Что будем делать, шеф?

Я промолчал, подошёл Фауст, всегда интересно, что изречёт шеф, прислушался, сказал мрачно, но с таким видом, будто год готовился к такой новости:

– В Штатах то же самое, даже раньше… И в Германии по требованию демократической общественности приостановили. Ну и что? Шеф, скажем, что и мы в ногу с мировой общественностью, трудно ли сказать?.. С дураками бодаться, только рога сломать.

На меня смотрят в ожидании, я проговорил нехотя, чувствуя неприятную тяжесть в животе:

– Да, с дураками бодаться нам не с руки. Сами такими станем. Но мне кажется, наверху предусмотрели, потому наш институт заблаговременно принял патронаж Министерства обороны вместе с его деньгами. Главное, чтобы в самом коллективе не слишком болтали.

Марат с живостью потёр ладони, неприятно проскрежетал металл.

– Болтун – находка для врага, – сказал он гордо. – Эх, недостаёт четвёртой версии! Мигом бы к стенке, не отходя от кассы!.. Но, шеф, мы же одна раса!.. А за стенами института питекантропы какие-то. Даже денисовцы. Пусть и с дипломами гуманитариев, всё равно питекантропы. Разве питеки поймут, что продолжаем ту же тему?.. Для этого извилины нужно иметь, а у них одна, да и та поперёк жопы. Гордо и значительно прикроемся режимом секретности. Сработает!

По их лицам вижу, начинают оживать, у кого-то даже щёчки порозовели, а глазки заблестели.

Влатис кашлянул, сказал многозначительно:

– Я придумаю тему для завесы. Работаем, даже пашем, рассчитываем на нобелевку!

– В сопредельной области, – подсказал Страйдер.

– В сопредельной, – согласился Влатис. – А то и вовсе продолжаем совершенствовать вторую модель, чтобы управлять экзоскелетами ещё легче. Всё-таки много недовольных, приходится обучаться чуть ли не месяц! А мы пообещаем свести это привыкание к неделе, а потом вообще к двум-трём часам!.. Такое этики примут хоть и не на ура. Технику вообще не любят, но примут, им тоже понадобится в старости.

Анатолий сказал с сомнением:

– Ну, если среди них не найдутся умельцы, что копнут глыбже…

– Среди технарей нет предателей, – заявил Влатис гордо. – Как среди интеллигентов умных. Ну, как правило. Они же все чувствующие, на озарениях и на музах!..

Я промолчал, Константинопольский не кажется дураком, достаточно расчётливый гад, раз догадался оседлать тему этики ещё до того, как ещё не стала трендом.

Что-то затих, пару недель о нём ничего. Надо бы радоваться, другим чем-то занят, но всё же, всё же…

В новостях всё чаще психологи бьют тревогу, что народ погружается в придуманные и донельзя разработанные дизайнерами миры.

К деградации это не ведёт, статистика холодно и без эмоций доказала с цифрами в руках, вот проверьте, играющие ускоренно развивают интеллект, память, сообразительность, что как бы хорошо и здорово, потому игры со следующего года включили в школьную программу.

С другой стороны, какой от таких людей толк сельскому хозяйству, если даже самые умные и креативные ничем не проявляют себя в реальности?

Всё равно хорошо, уверяют социологи. Сегодняшней промышленности люди почти не нужны с её автоматизированностью, а в науку и создание новых технологий куда столько, даже если у них интеллект развит играми?

Уловил тенденцию раньше других Игорь из нашей старой тусовки, Игорь Мацанюк. О ней ещё не начали говорить даже футурологи, а он уже начал усиленно вкладываться в игры. Футурологи, конечно, знали, что с играми будет подъём, но говорили как бы о более важном: автоматизации, потере рабочих мест, квантовых компьютерах, полётах на Марс, спутники Сатурна и Юпитера, всё это намного важнее и значительнее, чем привычные игры, с которыми и так всё ясно.

По мере созревания общества игровая индустрия раскололась на два лагеря, что сперва ожесточённо дрались за игроков, а потом различия углубились настолько, что сформировались почти два отдельных вида геймеров: приключенцы и песочники.

Первые ведут начало от самых первых арканоидов, теперь у них масштабные и очень сложные задания, у одних пройти от точки А до точки Б с мечом в руке, у других – с автоматом, но цель ясна, идти к ней можно множеством путей, а в конце нужно… свершить заданное.

У песочников, что ведут начало от возникших позже реалтаймовых стратегий и симуляторов, ситуация совершенно иная. Ещё в стратегиях им давался мир, в котором полная свобода, а в симуляторах так и вовсе возможность играть бесконечно, там нет цели, только наслаждение от самого процесса строить в том мире, совершенствовать, давать указания множеству послушных твоей воле людишек…

Первый масштабный проект, который удался Мацанюку, это игра СимЛайф, захватившая умы ста миллионов человек. Уже в первую неделю продаж её купили около миллиона человек, и теперь на своих экранах видна жизнь небольшого города, где в деталях можно управлять любым жителем, а можно всё так и оставить, они сами по себе идут на службу, потом отдыхают и развлекаются, флиртуют, женятся, разводятся, заводят детей, получают повышения по службе или вылетают с неё…

Можно заранее настроить характеры горожан, на которых особенное внимание, и наблюдать за ними, лишь изредка вмешиваясь, можно постоянно править их поведение, что кому-то не так интересно, то есть игра даёт широчайшие возможности самому игроку, тот становится в своей игровой вселенной Богом.

Это направление оказалось настолько выгодным, что игроки этого типа даже компьютеры покупали помощнее, чтобы действие разворачивалось на огромном экране на всю стену, как некий нескончаемый сериал, сюжет которого можно менять в соответствии со своими прихотями.

Он успел выпустить ещё две таких игры, прежде чем самые мощные конкуренты сообразили, что в одиночку вспахивает бескрайнее поле, и наконец-то начали вкладывать деньги в это направление.

Он посмеивался, опоздали, его империя тоже не стоит на месте. Примерно такая ситуация была в его молодости, когда появилась игра Sims, несколько лет занимала все верхние строчки рейтингов, и никто так и не создал ей конкуренции на её поле.

Сейчас условия жёстче, ни в одной области нет явных лидеров, только Маску как удалось оторваться от конкурентов на инновациях, так и прёт мощно и победно, но в игровой области можно назвать два-три десятка гигантов индустрии, что идут примерно нос к носу.

Мацанюк не то чтобы притормозил, просто с головой ушёл в искусственный интеллект, стараясь привнести в жизнь своих миниатюрных горожан социальные мотивы, когда в ряде случаев начнут высказывать недовольство властью, а то свергать её.

Эксперты предостерегали, такое хоть и внесёт больше реализма и драматизма, но в жопу этот драматизм, и в жизни хватает, нужно сосредоточиться на том, чтобы дать игроку жить в ещё более красочном и счастливом мире!.. Можно в средневековом сеттинге, можно в современном, главное – человечек должен чувствовать себя в том мире всемогущим Богом!

На сегодня Мацанюк является первым производственником, чьё состояние превысило триллион долларов, до него эту черту переходили только торговцы и владельцы дорог, а также шоумены и нефтяники.

Правда, производственником назвать можно только с натяжкой, всё-таки игры – это софт, развлекуха, чуть ли не шоуменство, но он сумел сосредоточить в своих руках не только мощный конгломерат софтовиков, но и весь процесс от момента начала смутной концепции сеттинга до конечного выпуска аппаратуры, предназначенной для его СимЛайфа.

И хотя три его вспомогательных завода вроде бы не делают его чистым производственником, но статистика всё-таки занесла в первые производственники-триллионеры.

Секретарша долго и въедливо спрашивала, по какому делу, я сперва пытался сдуру объяснять, она прервала сообщением, что у него на очереди разговор с президентами и руководством крупнейших корпораций, чей капитал выше ряда стран, уже хотела прервать связь, но я успел сказать, что пусть просто посмотрит моё имя в особом списке.

Я видел, как взглянула на соседний экран, я не видел появившийся по её мысленной команде список, но явно очень небольшой, почти сразу её лицо изменилось, сказала приятным голосом:

– Да-да, господин Тютюнников… Вас устроит через час? Раньше не могу, у господина Мацанюка сейчас идут переговоры с президентом Саудовской Аравии…

– Устроит, – ответил я милостиво.

Вышла на связь раньше чем через час, а ещё через пару секунд, удостоверившись, что я занял место перед дисплеем, переключила на шефа.

Мацанюк уже за массивным столом, на идеально ровной поверхности абсолютно пусто, как и принято у капитанов индустрии.

Я всматривался придирчиво, но то ли омолаживающие процедуры, то ли гены такие, но ничуть не постарел, только выражение лица устало-разочарованное, видно, сделка с саудовцами продвигается со скрипом.

Он и раньше в те лихие времена не был похож на скороспелого богача, как их рисовали тогда: ни золотых цепей, ни охраны с мордами бульдогов, джинсы носил простые, а на ногах красовались совсем не брендовые кроссовки.

Как и большинство сколотивших несметные состояния своими усилиями, рассматривает свой триллион не как личные деньги, а как полученные от общества для дальнейшего распоряжения на пользу стране и человечеству. Как их вложить – виднее не митингующим на улицах и площадях, а всё-таки тем, кто сумел сосредоточить в своих руках такие суммы.

– Сколько? – спросил он в лоб.

– Всего три-четыре миллиарда, – ответил я тоже без преамбул. – Один корпус здесь, ещё два хорошо бы в Ярославле и Самаре. Зато массовый выпуск специализированных чипов оставит конкурентов далеко позади. И догнать тебя будет непросто.

Он несколько мгновений пристально всматривался в меня.

– Давно не встречались вживую, верно? А какая компашка была… Но ты перетянул её к себе?..

– Какое там, – ответил я. – Сам знаешь, кто чем дышал.

Он вздохнул.

– Да, конечно… Четыре перечислю тремя траншами, хорошо?.. У тебя чутьё, ты опередишь конкурентов.

– Это у тебя чутьё, – возразил я. – А у меня расчёт.

Он улыбнулся, на заднем плане секретарь или референт зашёл справа и положил на стол бумаги, а в руку шефа сунул ручку с золотым пером.

Мацанюк кивнул мне, экран погас.

Я некоторое время сидел, не двигаясь, сердце начинает стучать чаще. Этот короткий разговор тоже слегка изменит мир. А то и не слегка. Массовый выпуск чипов четвёртого поколения для нейролинка уничтожит старое общество, начисто уничтожит, а затем… а затем, как в нашей старой песне, «…ну а затем, мы наш, мы новый мир построим…».

Хотя никто не знает, каким он будет. Дальше только вера. Одни верят во взлёт, другие в падение до самого ада.

Всё-таки, как ни крути, человеческое общество создалось благодаря возможности прятать что-то от других особей. Нашими усилиями эта стена с грохотом рухнет и обратится в песок под ногами.

И настанет новый страшный мир огромных возможностей, вызовов и свершений, но цена малейшей ошибки станет неизмеримо выше.

На экране появилась заставка с красной рамкой, что значит кто-то из близких плюс неотложное, затем пейзаж Курил исчез, уступая крупному лицу Кота Баюна, нашего весельчака из старой студенческой компашки.

Мацанюк как в воду смотрел, только её вспомнили, как один из них тут как тут.

Кот Баюн, как говорится, краше в гроб кладут, исхудавший до крайности, с жёлтой обтягивающей кости кожей, глаза ввалились, а когда заговорил, я видел с каким трудом заставляет губы шевелиться:

– Врач сказал, мне осталось не больше недели… От силы две.

– Но ты ещё говоришь, – сказал я торопливо. – Значит, до мозга не поднялось, туда путь долгий и трудный. Природа его защищает изо всех сил…

Он прошептал:

– Сердце не качает кровь… Всё на аппаратуре, но капилляры схлопываются…

– Понял, – сказал я. – Что могу сказать?.. Если пробовать сейчас, шанс куда меньше, чем даже пятьдесят на пятьдесят!

– Артём, – шепнул он. – Мне и один шанс из миллиона… Через неделю меня не будет…

– Понял, – повторил я, – тогда завтра-послезавтра, хорошо! Но если бы сперва на мышках, потом на свиньях, у тебя шансов было бы побольше.

Лицо его чуть изменилось, я понял, что пытался улыбнуться, но лицевые мускулы отказываются повиноваться.

– Крепись, – повторил я. – Завтра… а то и сегодня тебя перевезём к нам.

Он посмотрел с благодарностью, а я было стыдливо отвёл взгляд, но вздохнул и заставил себя смотреть прямо и честно. Он абсолютно прав, если по логике, но то, что называем нравственностью и ещё тысячью других неподдающихся объяснению слов, громко кричит во мне, что нельзя рисковать жизнью человека. Даже своей нельзя, а чужой так и вовсе тягчайшее преступление. Как по этике, так и по Уголовному кодексу.

Но эти понятия хоть и кажутся верными, но они для мелкой повседневной жизни. А когда играешь по-крупному, там ставки другие.

Экран отключился, это Баюн отрубил связь мысленным усилием, стыдится, что вижу его таким, но я сам чувствовал стыд, что я вот здоровый как слон, а он, хоть и был тогда здоровее меня, подхватил эту заразу, что не отцепится, пока не убьёт.

Надо бы, конечно, сперва на мышках, но, если следовать этой строго прописанной процедуре, он точно не доживёт до нужного дня, так что да, нравственные законы выше юридической путаницы, а юриспруденция лишь толкование, разжёвывание для туго соображающих.

Глава 6

Бронник сказал настойчиво:

– Артём Артёмович, есть очень веское мнение, что следующим испытуемым должна быть женщина.

На экране он выглядит старше и значительнее, какие-то эффекты настройки, я поинтересовался почтительно:

– Почему? Политкорректность?

Он двинул плечами.

– Возможно. Но наша страна не так ещё погрязла. Скорее, хотят усилить своих людей для каких-то шпионских дел.

– А-а, – сказал я, – мнение силовиков?

– Мнение тех, – уточнил он, – кто оплачивает вашу работу. Но, думаю, вообще-то правы. У женщин несколько другая физиология и чуточку иначе устроен мозг. Артём Артёмович, это дельная мысль.

Я пробормотал:

– Надо обдумать.

Он покачал головой.

– Некогда. Уже просмотрены медицинские карточки всех ваших сотрудников… ну, это затем, чтобы не выносить эксперимент за пределы стен института. Наиболее идеальное здоровье у Натальи Насибовой.

Я спросил с сомнением:

– Киноактриса? Да, она в списке кандидатов, но… зачем ей это? Фотомодель, сессии, разъезды по странам…

– Это не наше дело, – обронил он. – Возможно, она ещё в чьём-то списке? А что фотомодель и часто бывает на раутах… это самое то для силовиков. Второй чип, который готовили для вас как запасной, внедрите ей, она прибудет по первому же слову. Думаю, и она будет счастлива…

– Да ну, – сказал я, сильно усомнившись, – это тяжёлая для психики штука.

Он улыбнулся.

– Но с вами же всё в порядке? Не собираетесь ещё покончить жизнь самоубийством? Или уйти в буддизм?.. А женщины в этом покрепче нас. Успеха!

Экран погас, я некоторое время сидел, слегка отяжелев, потом вызвал к себе Фауста и Анатолия, пересказал, у обоих вытянулись лица. Похоже, у них тоже ощущение, что мы в открытом поле, а нас настигла тяжёлая грозовая туча с молниями и градом.

– И что будете делать? – спросил Фауст.

– Всё будем, – уточнил я, – что решили. Это так, мелочь, вживим чип и забудем. У нас есть кое-что и выше правоты. И это на нашей стороне.

За ночь словно стены института пропитались чем-то возбуждающим, все двигаются быстрее, говорят коротко и тут же убегают, голоса звучат нервно и взвинченно.

Сегодня пробуем на Коте Баюне прототип нейролинка четвёртого поколения, а это риск, впервые пытаемся проникнуть в настолько слабо изученные области мозга, что без пафоса можно называть прорывным вторжением в неведомое.

Вообще-то изучен слабо весь мозг, как бы ни трубили о победном шествии науки. Правда, чуть ли не каждый день открываем что-то новое, но сегодняшняя биология, как Колумбы и Магелланы, страстно прёт в незнаемое, врождённая черта человека идти на риск в неистовой надежде узреть впереди сказочные возможности.

Фауст, Фраерман и Анатолий ещё вчера готовили аппаратуру, сегодня с утра пришли пораньше проверить. В отличие от нейролинка второго и третьего уровней, электроды нужно поместить в другую область неокортекса и загнать глубже. Даже у Влатиса руки трясутся, вымученно улыбается белыми губами, но в глазах страх, хотя у него это ещё с того дня, когда шла обкатка нейролинка первого поколения на мышках, которых закупили по этому случаю.

Кота доставили ещё вчера вечером, ночь провёл под нашим наблюдением, ещё раз сделали все анализы.

Фауст мрачнеет и поглядывает на меня исподлобья, Кот Баюн плох, но всё же, если операция пройдёт успешно, у него шанс с первого же дня обратить нейродегенерацию вспять и вернуть контроль над телом.

Других вариантов у современной медицины нет, так что у нас только этот шанс. Сегодня и сейчас.

Влатис подошёл неслышно, голос его упал до шёпота:

– А каким был толстым и весёлым!.. Это что же, я так давно его не видел?

– Есть шанс потолстеть снова, – ответил я как можно бодрее, – так что ничего не упусти.

Но сердце заныло, предчувствие ненаучная штука, но часто угадывает точно, а сейчас начало нашёптывать, что такого шанса уже нет, ничего не получится, всё рухнет, слишком поторопились, нужно бы на мышках, свиньях, приматах, гуманитариях…

Получится, сказал я зло. А вот заставим. Всё должно идти, как человек изволит и велит.

Первый нейролинк внедрялся в мозг, как у нас говорят, с помощью молотка и зубила, но уже со второго начали избавляться от проводов, потом вообще привыкли к закреплённому за ухом устройству для беспроводного считывания.

Третье поколение нейролинка должно, кроме коры, считывать показания средней доли мозга, сигналы обещают быть достаточно чёткими для интерпретации, третье апгрейденное, что будет завершающим, позволит наконец-то настоящее «чтение мыслей», как говорят в народе, без всяких преград и помех.

Остались считаные минуты до начала, все отделы гудят, сотрудники передвигаются на цыпочках и говорят тревожным шёпотом, я сам на взводе, спросил тихонько Фауста:

– Как Баюн?

– Плох, – ответил он сумрачно. – Хреновая у нас медицина, даже отсрочить не может. Шеф, если не успеем…

– Надо, – сказал я, – время прижало вилами к стене.

Сердце стучит часто, даже не стучит, а колотится, словно в панике собирается выбраться, даже температура тела, как чувствую, поднялась на пару делений.

Дальше по коридору так живо переговариваются Анатолий и Фауст, что выглядят сцепившимися в драке, причём Фауст стоит как вмороженный в лёд, Анатолий размахивает руками и чуть ли не подпрыгивает, как танцор на льду.

Я никого не назначал ещё своими заместителями, но эти двое как-то сами выдвинулись, что коллектив принял как естественное явление, самые энергичные и должны брать на себя добавочную ответственность за организационность.

В коллективе научных сотрудников работать лучше всего, понимают и оценивают трезво как себя, так и коллег, нет тех склок и подковёрной борьбы за места, как было бы среди гуманитариев.

Только сами Фауст и Анатолий как огонь и лёд, но если Фауст ворчит, что наука и техника развиваются слишком быстро, человеческая мораль не успевает подстраиваться, а это несёт опасности, то Анатолий сердится, что в хайтеке вообще застой, ничто не сдвигается с места, а что сдвигается, то по-черепашьи, стыдно даже, ну что за люди!

Но учёные люди есть учёные, для них дважды два всегда равняется четырём как после завтрака, так и после ужина, а то время как у гуманитариев получаются не только дробные числа, но и вообще стеариновые свечи.

Я вздрогнул, Влатис подошёл так неслышно, что я вроде бы весь как сверхчувствительный сенсор, отвлёкся, не уловил.

– Шеф… Баюн очень плох. Может, отменим?

Я скривился.

– Чтобы не отвечать, если что пойдёт не так?.. Всё равно вряд ли протянет больше недели. От силы – месяц да и то при удаче. И ничего на горизонте, что спасло бы.

– Только мы?

– Есть шанс, – ответил я нехотя. – Он сам настоял.

Он сказал с некоторым облегчением.

– Да-да, настоял. Упрашивал, настаивал, требовал, уверял… Ладно, в лаборатории всё готово.

– Идём, – ответил я. – Он там?

– Уже на столе.

И снова, когда увидел Кота Баюна на столе, сердце дрогнуло и сжалось в недобром предчувствии. Не жилец, мелькнула тревожная мысль. Не жилец. Ничто уже не поможет…

Поможет, ответил я зло. Нейроинтерфейс уже сегодня к вечеру начнёт осторожно брать под контроль все органы, пойдёт медленное восстановление нервной ткани, но всё же пойдёт. Нейродегенерацию сперва остановим, а потом вспять эту сволочь…

Фауст, Влатис, Страйдер начали осторожно убирать участок кости, я смотрел, как вводят в мозг сверкающие в ярком хирургическом свете тончайшие нити электродов, их можно заметить только вот так в пучке, вышел в коридор, где нервно прохаживается Анатолий, а Бер и Марат подпирают спинами стену.

Анатолий спросил быстро:

– Ну как там?

Я буркнул:

– Мы не в ретроказуальности, потому долго и сложно. Ждём. Ребята делают всё виртуозно.

Он вздрогнул, посмотрел на дверь. Я прислушался и смутно увидел через её толщу, как вокруг стола с Котом Баюном нервно задвигались, на лицо ему спешно надвинули кислородную маску, Фауст вроде бы вводит в вену иглу шприца…

Донёсся слабый голос:

– Сердце не качает кровь!

– Что там? – спросил Анатолий.

– Тревога, – ответил я и вбежал в операционную.

Фауст и двое из команды ухватили безвольное тело, у всех очень серьёзные и сосредоточенные лица, на соседнем столе разложено всё в строгом порядке для запуска сердца, от классического дефибриллятора до заполненных шприцев для инъекций.

Несколько минут в грозовом молчании пытались запустить сердце, однако лица всё мрачнели, наконец Фауст отсоединил электроды, лицо бледное, сказал мне шёпотом, не поворачивая головы:

– Обширное кровоизлияние в мозг… Шеф, это уже не убрать. У него там все изношено, рассыпается, взгляните на экран… Даже аорта лопнула, совсем трухлявая…

– Пытайся, – велел я. – Потом восстановим!

Сбоку Влатис сказал быстро:

– Да, шеф, мозг тоже… как сыр, изъеденный мышами. Здоровый, может быть, выдержал бы… да и то бабка надвое сказала.

Я стиснул челюсти, все эти варианты проговаривали, но это кого другого можно бы сперва подлечить, а потом вот так с электродами, а из Кота Баюна жизнь утекала, как вода из дырявого пакета, цугцванг вообще страшное дело.

Потом Фауст и Бер вышли со мной в коридор, все понурые, хорошо бы из-за смерти старого члена команды, а не из-за проваленной возможности испытать нейроинтерфейс нового поколения, мы про этику не говорим, у каждого встроена по дефолту.

На меня поглядывают молча, сейчас один их тех критических моментов, когда решается быть нам или не быть.

Я удержал тяжёлый вздох, выпрямил спину.

– Мы всё сделали правильно!.. Нужно бы раньше, но и так спешили изо всех сил!

Анатолий сказал осевшим голосом:

– А как успеть, когда весь мир ещё в прошлом веке?

Фауст сказал педантично:

– Боюсь, это не убедит проверяющие органы. У них параграфы и подзаконные акты.

– Присобачат врачебную ошибку, – сказал Влатис. – Хотя у нас дипломы медиков, а знаем и умеем больше, но мы не практикующие… Это и поставят в вину.

Я подумал, отрубил с тяжёлым сердцем:

– Просто не успели оказать необходимую помощь! Так и скажем. Он умер до того, как приступили к операции. Никаких подробностей!.. Помните, у нас много противников. И никто не упустит возможности сунуть палку в колёса, а то и вовсе прикрыть шарашку, где нарушают законы.

Бер сказал тягостно:

– А кто не нарушает? Сейчас рухнуло во всём мире… Шеф, молчание – залог нашего выживания. Так что мы как стая глубоководных рыб!

– Всё, – ответил я, – расходитесь. Готовьте второй экземпляр. Проверим на мне.

Глава 7

И всё же словно бы тяжёлые тучи нависли над городом. И хотя все знаем, Коту Баюну оставались считаные дни, но если бы всё у него дома в постели или в больнице, это как бы по правилам, а вот у нас уже нарушение, переступили некую черту, впереди уголовная ответственность.

– К чёрту, – сказал Бер, – Всех к чёрту!.. Мы не нарушили заповеди, а законы – это всего лишь их толкование, обычно не успевающее за временем. Так что в афедрон мерехлюндии, как говорит шеф!.. Мы всё делали верно. Хотя по закону правильно было бы дать ему умереть, не вмешиваясь, не пытаясь что-то сделать. По крайней мере, для нас безопаснее.

Анатолий взглянул на него исподлобья.

– Чего объясняешь очевидное? Да, он погиб, но своей гибелью спас сотни тысяч человек!.. А вот остановить или замедлить испытания – это дать умереть всем тем, кого ещё можем спасти!..

Все молчали. Подошли наши женщины, Ежевика и Виолетта вытирают слезы, мордочки заплаканные.

Фауст сказал трезво:

– Шеф, для всех это потеря. Кот Баюн был друг и… специалист. Но, шеф, зато разом отсекаем, как неперспективный, этот сектор неокортекса. Теперь и я уверен, что нужно в соседний… Там скопления нейронов меньше, зато упорядоченнее. Кот Баюн всё же продвинул наши исследования!.. Он шахид науки.

Влатис сказал быстро:

– Да-да, он сократил исследование на несколько недель, а то и месяцев!.. Он не напрасно… Давайте думать так, а не то, что у нас катастрофа, человек погиб… Он не погиб, а отдал жизнь… чтобы шли быстрее и спасли жизни многим, кто, как он, ждёт помощи!

Влатис тяжело вздохнул.

– Вечером останемся после работы, помянем его душу. Ладно, как выгонят, зайдём в кафе. Заодно и прикинем, по какой тропке двинемся… рванёмся в его честь и его память! А сейчас расходиться, нечего жужжать зазря. А то от обязательных слов, пахнущих официальщиной, начинает подташнивать.

Анатолий обвёл нас странноватым взглядом, так разве что глядел Господь на то стадо, что сотворил на пятый и шестой дни.

– Мы страдаем, – сказал он негромко, – но мы же знаем, что в ретроказуальности нас обязательно воскресят!.. До последнего атома такими, какие сейчас, а уже потом сами перестроим себя, как восхочется и как не противоречит этическим принципам…

Фауст при слове «этические принципы» поморщился, а у Бера рука дёрнулась, словно бы к пистолету.

Ежевика сказала быстро:

– Да-да, его обязательно воскресят!..

– Всех нас воскресят, – уточнил Анатолий непривычно мягким голосом, всё-таки говорит с женщиной, а они все дуры, – и будем вместе с потомками перестраивать вселенную… Потому давайте сейчас вернёмся к работе! Чем лучше её сделаем, тем быстрее приблизим будущее и обязательную ретроказуальность времени…

И всё-таки, как не загружаем себя работой, но тень погибшего Баюна словно витает по зданию, проходит через стены из лаборатории в лабораторию. Кто-то её видит, кто-то нет, но почти всякий темнеет лицом, хмурится, опускает голову.

Фауст сказал вроде бы ни с того ни с сего, как будто продолжая прерванный разговор:

– Вот и упёрлись в сложный этический вопрос. По логике, должны бы остановить сами. До команды сверху.

– По логике, не должны и начинать, – возразил Влатис. – Но мы начали, в наших руках жизни людей. Как на войне один отряд на прорыв, чтобы основной массой ударить в другом месте!

– Сейчас не война.

– Ещё какая! Человек вообще воюет всю жизнь! Даже когда вроде бы и не воюет. И другой жизни у нас пока нет… Надеюсь, у вас колебания не из-за трусости?

Фауст сказал со вздохом.

– Ладно, убедил. Хотя нас убеждать не надо. Если что, все сядем на одну скамью в Гааге.

– История нас оправдает, – гордо сказал Влатис.

– Как Галилея, – согласился Бер. – Через пятьсот лет.

Анатолий напомнил:

– Кот Баюн сам просился на эксперимент. Настаивал! Хотя его предупредили о невысоком шансе. Но, ребята, командующий не сам идёт в атаку, других посылает вот так на верную смерть… Такое ещё тяжелее.

– В благополучное время живём, – обронил Влатис. – Потому и законы… для благополучных. Но мир идёт вразнос. Потому не будем жевать сопли, я следующий!.. Шеф нам ещё нужен.

Фраерман сказал мрачно:

– Чуть подправлю код и… давай спасай мир!.. Поставим памятник рядом с мышью. Только помельче. Всё-таки мышь была первой.

Влатис подошёл тихонько, дёрнул за рукав.

– Шеф, – сказал он тихо, – как оформили?

Я сказал зло:

– Кровоизлияние в мозг, что ещё?.. Это ему грозило с каждым днём всё сильнее… вот и случилось. Если что, военные прикроют. Ты наш главный медик, оформи бумаги, чтобы комар носа не подточил. Семье пособие.

– У него её нет.

– Я имею в виду родителей… Тоже нет?.. Тогда всё проще. Главное, чтобы этики не пронюхали и не начали копать. То-то радостного визгу будет!

Его лицо из скорбного стало злым и серьёзным.

– Да, этот Константинопольский шанса не упустит. Цепкий, как энцефалитный клещ. Может добиться, что наш институт вообще закроют!.. А нас по лагерям валить лес для повышения этики и нравственности.

– Ну, до этого не дойдёт. Хотя если работы остановят, то всё равно жизнь кончена, в самом деле можно в лес.

Вечером, когда добрался до квартиры, Ежевика там уже хозяйничает на кухне, ко мне повернулась со сковородкой в руках, но смотрит с открытым ртом, как воронёнок в ожидании вкусного червячка.

– Говорят, – спросила она тревожным шёпотом, – ты хочешь быть следующим?

Я ответил с неудовольствием:

– Вообще-то я и должен был быть первым. Раз у нас нет времени на поэтапные опыты с мышами, свинками и приматами, то первым должен тот, кто отвечает… если следовать этическим принципам Средневековья.

Она взглянула с ещё большим изумлением.

– Этическим?

Я двинул плечами.

– То, что не разглагольствуем насчёт этики на каждом шагу, не значит, что не следуем. Скорее, наоборот. Для многих этика просто завеса для махинаций и жульничества.

У неё вырвалось:

– Константинопольский не такой!

Я даже отступил на шажок.

– А он при чём? Я в целом в общем. Верю, что так говорит и думает вполне искренне. Но быть искренним не значит быть правым. Ладно, чипирование покажет, кто где срал.

Она повернулась со сковородкой в руках, глаза заблестели торжеством.

– Ага!.. А вот Анатолий вчера говорил в курилке, что тебе ввиду должности положено чипирование с полным доступом для черепных коробок всех сотрудников… и не только их. Да и ты будешь открыт даже нам всем…

Я нахмурился.

– Вообще-то я тоже слышал, как он это утверждает…

– Ну вот!..

Я покачал головой.

– Странно, почему так настойчив.

Она сказала обвиняющим тоном:

– Твои друзья желают тебе добра!

– Анатолий, – проговорил я осторожно, – никогда не был моим близким другом. Хотя и учились вместе, и в одних студенческих компашках тусили, но как-то не срослось. Хотя он тогда не был так настойчив, а вот теперь, когда в моей жизни появилась ты…

Она в изумлении вскинула брови.

– Ты чего? Считаешь, я как-то вовлечена?

Я ответил медленно:

– Не знаю.

– Да ты чего!

Я прямо заглянул ей в глаза.

– Ты с ним бывала?

Ежевика в изумлении отшатнулась.

– Да что с тобой? Когда тебя такая мелочь интересовала?.. Ладно-ладно, успокойся. Я вязалась с многими твоими друзьями, но с Анатолием, как ни странно, ни разу.

Я не отводил от неё внимательного взгляда.

– Странно, почему?

Она пожала плечами.

– Не знаю. На вечеринках всегда с кем-то да повяжешься, это почти правило для хорошего вечера. Но с ним в самом деле… Постой-постой, это же он не хотел! Да-да, теперь вспоминаю… Мы общались, пили, танцевали, снова общались, он вполне мог меня уложить и поиметь во все щели, но почему-то не стал…

Она прикусила губу, нахмурилась, явно припоминая подробности. Я видел в её взгляде недоумение, не врёт, вообще всегда предельно откровенна, вязалась достаточно часто и со многими, не скрывает, да теперь это уже никто не скрывает, но чтоб кто-то отказался её трахнуть по своей воле, явно бывало нечасто. Если вообще такое случалось.

– Тогда за этим что-то, – произнёс я медленно. – Тогда это не совпадение…

– Что? Ты о чём?

– Возможно, – пояснил я, – ты нравишься ему больше, чем самочка, которой можно вдуть и тут же о ней забыть.

Возможно, мелькнула успокаивающая мысль, собака зарыта где-то здесь. Или он посовокуплялся с Ежевикой каким-то особо грязным способом, хотя теперь грязных нет, всё позволено, потому и хотел бы, чтобы я увидел это в её воспоминаниях во всех красках.

Да, возможно, это кольнуло бы самолюбие, даже позлился с полчаса, но секс на стороне не повод для ссоры, а теперь оказывается, даже простейшей вязки не было, так что в его настойчивости что-то другое.

Может, мелькнула мысль, я слишком подозрителен, вижу то, чего нет? Но тогда что?

А если имеет в виду не её, а меня?.. Вдруг в моей памяти хранится слишком много грязного белья, которое покажется Ежевике отвратительным настолько, что порвёт со мной?

Да, у каждого человека накапливается всяких стыдных поступков немало, но… насколько?.. Многое из того, из-за чего раньше стрелялись, вешались и бросались под поезда, сейчас вызывает лишь усмешку.

В ожидании близкой и неизбежной открытости по миру прошла беспрецедентная акция с камингаутом, когда гомосексуалисты без всякого чтения мыслей признавались в своих порочных наклонностях, и те сразу становились уже не порочными, а так, милыми шалостями, были упразднены статьи за зоофилию, даже за педофилию перестали карать и бросать в тюрьмы, ревность объявлена мерзким пережитком тёмных времён, и теперь замужние мужчины и женщины легко и без смущения вступают в интимные отношения на стороне.

Остался последний шаг. В поступках признались, осталось только раскрыть подспудные мысли. Но это очень-очень трудный шаг, потому что самые мерзкие бездны у нас там, в глубине, которые мы не раскрываем даже себе.

Гм, ладно, весна покажет, кто где…

После полудня на вспомогательном экране появилось лицо Уткина, выглядит встревоженным, сказал быстро:

– Шеф, там приехал этот… главный гад, который по этике! Ходит по этажам!

Я ощутил тревожный укол, спросил сдавленным голосом:

– Разве у нас не по пропускам?

Он поднял указательный палец вверх и сделал им кругообразные движения, словно перемешивал галактики.

– Этики получают влияния всё больше, шеф. Состыковались с алармистами, в прошлом луддитами, лезут и давят со всех сторон. Сказано, демократы!.. Даже либералы, прости за матерное слово. Как-то добился доступа. Их лоббисты и в правительстве.

– Доступ в здание, – напомнил я, – ещё не доступ к нашим работам. Он сказал, чего хочет? Или ждёт встречи со мной?

Он помотал головой.

– Говорит, просто нравится бывать в коллективах, от которых зависит будущее. Да и долг, дескать. Его работа – нравственный климат!

Я сказал рассерженно:

– Под изъяны в нравственном климате подверстать можно всё. Это не математика!.. Ладно, пусть ходит, раз запретить у нас нет повода. Но ребятам быть настороже.

– Не проболтаются, – заверил он. – Битые. У каждого тёща на уровне этого специалиста по этике и с такими же взглядами.

– Вот-вот. А я подумаю, как применить инструкцию о недопущении посторонних…

– Такая есть?

– Придумаем, – пообещал я. – В таком мире живём, что, когда бьют, надо либо уклоняться, либо бить в ответ. Война, Миша, война!.. Всех против всех.

Он вздохнул.

– Да, времечко… Куда не поверни голову, везде гремит артиллерия.

– Это ещё что, – пообещал я, – вот начнём обмен ракетными ударами…

– Тьфу-тьфу, шеф!

Глава 8

Ежевика последние три дня появляется у меня дома всё позже, сегодня вообще что-то задержалась. Ближе к полуночи Алиса сообщила, что моя сотрудница уже близко, вышла из автомобиля, спешит к подъезду, приготовить ли что-то и для неё на ужин.

– На ночь есть вредно, – огрызнулся я.

Ежевика вбежала в прихожую счастливая, с раскрасневшимся лицом, блестящими глазами, запыхавшаяся и взволнованная.

– Что-то случилось? – спросил я.

Думал, выпалит в своей манере что-то остренько задорное, но, как показалось, чуть смутилась и даже приопустила взгляд, потом вскинула голову и прямо посмотрела мне в глаза.

– Была с Адрианом в оперном.

– Адрианом? – переспросил я в замешательстве.

– Константинопольским, – уточнила она, и снова некоторое смущение промелькнуло в её взгляде. – Он сказал, что у него два билета на концерт Моцареллиони, у того гастроли в Москве. Ты же говорил, что его нужно лучше узнать, вот я и рискнула…

Я не стал говорить, что такого не говорил, это она говорила, произнёс как можно нейтральнее:

– Концерт? Он на чём-то играет?

Она сказала с упрёком:

– Это лучший баритон мира!..

– А-а, – сказал я и умолк. Баритоны были и в древней Хаммурапии, с тех времён ничего не изменилось, баритонят, как и баритонили. – И как его баритонство?

– Потрясающе, – выпалила она, и по её лицу я понял, что в самом деле потрясена. – Мороз по коже!.. Как поёт, как поёт…

– Громко? – уточнил я. – Да, это искусство. Правда, могу синтезировать ещё мощнее и громчее… Да ладно, шучу. Понимаю, это же человек! Он просто лучше не может.

Она сказала недовольно:

– Что ты сравниваешь? Ещё скажи, трактор сильнее человека.

– Сильнее, – согласился я.

– Да иди ты, гад, ещё и дразнишься! Никогда синтезатор не сможет обойти голос человека…

– Узнаю Константинопольского, – произнёс я, сам ощутил в моём голосе, нечто прозвучало ещё, сам не понял, то ли настороженность, то ли неудовольствие, что не только была с ним в концертном зале, но кроме Мацареллиони слушала ещё и Константинопольского. – Даже интонации…

– Иди ты, – повторила она, но уже чуть тише, ощутила, что в самом деле всё ещё под влиянием этих Моцареллиони и специалиста по этике. – Послушал бы, сам бы так сказал!

– Сказал бы, – согласился я. – Такое бы сказал!.. Ладно, вы там хоть поужинали?

– Да, – ответила она, – прямо в буфете!.. Всё в порядке. Приму ванну, а ты лезь под одеяло, грей мне место.

Всё ещё малость ошалелый, я проводил её туповатым взглядом. Как-то слишком быстро, только что Константинопольский был гадом, а сейчас вот опера и Моцареллиони. Что-то я пропустил, не до Константинопольского было, а жизнь, оказывается, идёт и вне стен института…

Утром, когда я проснулся и потащился в ванную, слышал, как Ежевика щебечет с Алисой на кухне, гремит посудой, хотя её у меня с гулькин нос.

Я со стыдом подумал, что сейчас ни за что не признаюсь, что в какие-то моменты случки перед сном представлял на её месте Агнессу, а потом Виолетту с её пышными формами, это придаёт перчику, хотя вообще-то в отношении любимой девушки не совсем хорошо с точки зрения старой морали, но какая теперь мораль в эпоху всеобщих свобод всех и от всего?

Да и она, вполне возможно, томно закрывая глазки, представляла кого-то вместо меня, но разве это меня оправдывает? Только и того, что оба в говне по самые уши.

А интерфейс четвёртого уровня откроет всё-всё. И настанет апокалипсис… Не по таким поводам, конечно, есть и посерьёзнее, но и этих столько, что утонешь, а «человек звучит гордо» покажется горькой насмешкой над нынешним павианом.

Потому что мораль мы соорудили не для себя, а для того существа, которое получилось как бы из другого материала, минуя стадию грязной похотливой обезьяны, брехливой и завистливой.

Я стиснул кулаки, в груди остро кольнуло, то ли невралгия, то ли снова сердце. Мозг напоминает, что как только встроим первый нейролинк следующего уровня, то мир, как любят многозначительно говорить обыватели, уже не будет прежним.

– С другой стороны, если каждый из нас в говне, – прошептал я мёртвыми губами, – то зачем ужас-ужас-ужас? Как бы ещё не дно, а новый уровень… искренности? Ведь самые искренние существа животные?

Этот вот уровень, на котором сейчас, скрыт, от него отворачиваемся и делаем вид, что его не существует. Но вот-вот всё тайное станет явным. И мир либо рухнет, и мы перестанем быть теми, кем рисуемся, либо… либо всё же и как-то выкарабкаемся… Хотелось бы выкарабкаться, а то с каждым годом воронка сужается, а времени на принятие решений всё меньше.

Я вышел на кухню, на ходу вытираясь полотенцем, мохнатым как зверь, по словам Маяковского, Ежевика оглянулась, сказала бодро:

– Чё такой хмурый? Опять о нашем грёбаном нейролинке?

– О нём, – ответил я со вздохом, – о ком ещё, когда уже как Достоевский на краю пропасти?.. Либо падать, либо взлететь, другого не дано.

Её голос прозвучал звучно и победно, как на побудке труба пионерского горна:

– Не трусь!.. Мы уже настолько люди и человеки, что наше звериное прошлое не утянет в тьму инфузорных инстинктов. Вот так! Раньше бы, лет двести, даже сто тому ещё да, но теперь уже и так почти оторвались от животной сути… Или приблизились?

Я пробормотал:

– Оптимистка. Хорошо быть несмышлёным киндер-сюрпризом.

– Спасибо, – сказала она сердито, судя по её виду, ещё не решила, посчитать комплиментом или обидеться. – Садишь, я тут картошки с мясом поджарила.

– Животная суть, – сказал я задумчиво, – это типа как кто-то, не я, конечно, красочно представляет, как вдувает всем женщинам в институте. Но уже не животная, когда думаю о замдиректора, ему диссертацию написали его помощники, а он вообще-то дуб дубом, и если бы не его связи, сраной бы метлой…

– Это тоже животная суть, – возразила она, но голос прозвучал как-то неуверенно. – Только вприщур и сбоку…

– А что тогда не животная? Мы всё ещё кистепёрые, а ты так вообще хладоминада-туфелька! Хотя некоторые даже мыслят, кто бы подумал! Нельзя всё отдать животным, а человеку только философию Декарта. Да и та, если подумать, тоже плод животных инстинктов доминирования и захвата новых кормовых участков. Потому если определять, какие зоны мозга открыть, какие оставить тёмными, то всё закроем!.. Человек мыслит не только неокортексом!..

Она задумалась, даже картошку с мясом перекладывала в тарелку чисто автоматически, на лбу проступили крохотные морщинки, знак, с какими титаническими усилиями мыслит о чём-то ещё, кроме картошки с мясом и фоток в соцсетях.

Все мы мыслим с удовольствием только о еде, сексе и захвате кормовых участков. Обо всём остальном заметным усилием воли. И обязательным обещанием отложенных удовольствий.

Похоже, человек в самом деле мыслит не только мозгом, а всем телом, то есть нервной сетью, разбросанной от ушей до пяток. Иначе да, многое из нашей дури не объяснить, аршином общим не измерить…

Уже и козе понятно, что в наше время, когда всё больше стран обзаводятся ядерным оружием и биолаборатории растут как грибы, необходимо единое мировое правительство.

Но как к нему прийти без всеобщей и страшной войны?

Отец рассказывал, в его детстве и юности было чёткое деление на сознательных и несознательных. Сознательные интересы общества ставили на первое место, несознательные – свои личные, хотя и прятали, маскировались. И самым позорным был вопрос: «Ты что, несознательный?»

По идее, сознательных должно было становиться всё больше, и тогда коммунизм был бы построен. И было бы всем щасте. Хотя вообще-то при всеобщей сознательности любой строй был бы хорош, даже феодализм.

Без войны к единому правительству можно бы прийти, стань люди сознательными. Но человек всё ещё павиан и становится всё павианистее из-за обилия свобод, что пришли на смену «хорошему воспитанию».

Так что да, только война. Увы… Большая дубинка надёжнее сознательности. Когда выживет только один и распространит свою власть на всю планету, тогда и придёт время единому правительству.

Какое бы оно ни было, всё равно лучше полного уничтожения человечества, а оно будет, если не будем заранее знать, кто что задумал.

Наш вариант, если подумать, всё же лучше, чем мировая война. Хотя нейролинк тоже тряхнёт мир, мировую экономику и всё-всё ещё так, что мама не горюй, но, надеюсь, не так страшно, как ядерный апокалипсис.

Да, надеюсь. Верю. Хотя учёные футурологичат, а не верят, но тут приходится верить, без такой веры человеку не выжить.

Фауст сегодня заметил как бы вскользь:

– Этот специалист по этике что-то зачастил к нам. Снова был замечен в машинном зале среди настройщиков хладагента. Это что-то вроде комиссара в Красной Армии?

– Тех посылал Кремль, – ответил за меня Влатис, – а эти возникли под давлением простого и слишком простого народа, что с каждым годом всё проще и проще.

– Но с другой стороны, – обронил я, – этим простым зачем-то дают всё больше власти. Зачем?.. Большой Адам подготавливает неизбежное внедрение нейролинка?.. Анархия – мать свободы?

Фауст сказал трезвым голосом:

– Возвращаясь к этому специалисту… Сейчас толпа и есть Кремль. Это называется демократией, хотя демократией и не пахнет, а либерализм – это не демократия… Пока нет параграфа о допуске именно этого Константинопольского, можно и перекрыть ему вход.

– С одной стороны, – заметил Влатис, – проще ссылаться на отсутствие такого в законах, с другой…

Подошёл Уткин, прислушался, проворчал:

– Сейчас к этим простейшим так прислушиваются, что даже не знаю! В гробу я видел этот странный выверт, почему-то называемый демократией. Не хочу, чтобы толпа указывала мне, как секвенировать геном и отделять нуклеоиды от, скажем, бозонов! А толпа указывать любит, особенно в вещах, которых не понимает.

– То есть, – сказал Фауст трезвым голосом, – вопрос в том, кто будет контролировать этот нейролинк?.. Сейчас контроля нет, и мы даже не знаем, как внедрить. Даём всем предельную свободу!.. И даже волю. А перед такой свободой русский бунт, бессмысленный и беспощадный, что-то вроде детской забавки.

Я прислушался, даже у нас нет единой точки зрения, а делаем только потому, что если другие сделают, то может получиться хуже для всех.

Однако, если нейролинк в спешном порядке распространить по всему миру, можно обойтись и без всеобщей разрушительной войны.

– Мне кажется, – с усилием ответил я под требовательно устремлёнными на меня взглядами, – в первую очередь нужно быть порядочным человеком. Зато никто не будет завидовать.

Бер буркнул:

– Да уж, порядочность в наше время только в минус. В эволюции человека она не предусмотрена. Сейчас точно мешает выживанию!

Ежевика сегодня ночевала у родителей, что-то отец приболел, да и вообще она, как и я, старается придерживаться современных отношений, когда о замужестве и брачных узах даже не упоминают.

В институте видимся чаще, уходим вместе, чтобы продолжить работу у меня дома, вязка бывает между делом, не всегда даже вспоминаем, что сегодня койтус уже был, память не все мелочи удерживает, работа куда интереснее.

Сегодня в конце рабочего дня она зашла в мой кабинет, тихая, как нашкодившая мышь, сказала испуганным шёпотом:

– Константинопольский… напросился пообедать с нами!

Я отшатнулся так, что упёрся в спинку кресла.

– Что-что?

– Да не дома, – поспешно пояснила она, – а в нашей кафешке в обеденный перерыв!

Я постарался ответить как можно равнодушнее, хотя в душе что-то ёкнуло, словно нога на бегу попала в яму:

– Там места много, пусть обедает. Или ты что-то другое имела в виду?

– С нами, – повторила она и добавила несколько стеснённо: – Это за нашим столиком!..

– Какого хрена, – ответил я. – Половина столиков свободна, мог бы… Что ответила?

Она окрысилась.

– Что я могла?.. Не доктор наук, я человек вежливый!.. Сказала да, конечно… А что я могла?..

– Даже в случке можешь отказать, – сказал я обвиняюще, – а уж в совместном обеде…

– В случке отказывать не принято, – пояснила она, – обвинят в нетолерантности и ксенофобии, а так вообще-то сама не знаю. Он же этик, умеет подбирать слова и так их выстроить…

Я тяжело вздохнул.

– Ну хоть не сказала, что весьма рады!

Она слегка опустила взгляд.

– Надеюсь, не сказала, хотя… точно уже не помню. Но это не важно, правда?

– Не убивать же, – буркнул я, – хотя и стоило бы, чтобы помочь сокращению избыточного населения. Хорошо, посмотрим. Только не болтай лишнего.

– Я как рыба!

– Рыбы очень болтливые, – сообщил я. – Мало ли какую дезу нам про них внедрили… Что, уже?

Она оглянулась на прозрачную стену в коридор, где появились сотрудники, кто потягивается, разминая застывшие от долгого сидения за дисплеем суставы, кто поправляет манжеты, но всё неспешно, как гуси на водопой, двигаются в сторону выхода.

– Уже, – согласилась она виновато, будто обеденный перерыв придумали по её вине. – Пойдём?

Я вылез из-за стола, в теле некоторая тяжесть, сидячая работа и малоподвижный образ жизни вредны, таймер уже с утра тревожно пикает, напоминая, что недобрал физической активности, будто я вот тут же, как дурак, нацеплю бандану и пойду бегать в парк, наматывая «полезные» километры, а науку пусть двигают те, которые умные.

В кафе почти пусто, это в обеденный перерыв помещение заполняется от стены до стены. Среди входящих заметил и Константинопольского, всё в том же светлом костюме, хотя нет, вроде бы другой покрой, однако из кармашка всё так же торчит уголком платочек, наверняка не просто тщательно отутюженный, но ещё и надушенный.

Такая оскорбительная для мужчины мысль показалась забавной, я уже почти свысока смотрел, как он прошёл к нашему столику, мы только-только успели опустить задницы на сиденья, остановился и с лёгким учтивым поклоном осведомился, не спросил, а именно осведомился:

– Могу ли я пообедать с вами?

Пообедать с нами это не то же самое, что пообедать за одним с нами столом, но я не стал уточнять или поправлять, со стороны это совсем уж мелочное занудство, а я хоть из учёной братии, но всё равно широкая душа, кивнул и сказал почти легко:

– Да, конечно. Это же не экспедиция на Северный полюс.

Думаю, понял, этики такие мелочи чувствуют всеми фибрами, но молча улыбнулся и красиво сел, весь приятный и излучающий.

Ежевика поглядывала на него с любопытством, я помалкивал, официантка принесла нам тарелки, я сразу придвинул свою обеими руками, быстрее начну – быстрее закончу.

Глава 9

Константинопольский не ел, не жрякал и тем более не хавал, а вкушал красиво и возвышенно, настолько ловко орудуя ножом и вилкой, словно обучался в Консерватории имени Чайковского.

Ежевика, поглядывая на него часто и трусливо, попыталась подражать его манерам, не замечая, что получается настолько смешно и криво, что я ощутил, как у меня даже спина покраснела от неловкости за неё. Вроде бы умная, кандидатская по молекулярной биологии уже на рассмотрении, осталось защитить, но вот за столом глупит, так глупит…

Я ощутил, что поглядываю, как он ест, со странным чувством. Целая симфония движений и жестов, мимики, взмахов салфетки, элегантного позвякивания ножа и вилки, улыбки и мягкого убаюкивающего голоса, когда вроде бы и нехорошо возражать или говорить что-то иное.

Он вскинул на меня взгляд и сказал неожиданно:

– Вы не замечаете, что наши взгляды очень схожи? Временами настолько я бы сказал идентичны, что сам воздеваю очи горе.

Я пробормотал:

– С чего вы взяли?

– Я посмотрел вас в сетях, – объяснил он. – Там вы общаетесь без научной терминологии. Я увидел человека, заинтересованного в работе хорошо сбалансированного общества. Остро заинтересованного.

Я начал резать бифштекс на ломтики уже не так торопливо, куда спешить, пока в окопы ещё не зовут, ответил с неохотцей:

– Все хотят хорошо сбалансированного. Даже те, кто жаждет сперва всё сломать и разрушить.

– Вы не из тех, – заявил он с покровительственной уверенностью. – Я не ожидал, что вы такой консерватор!.. Отстаивать устои общества, когда наука во все времена ломала их и без всякой жалости строила что-то новое! Зачастую просто уродливое.

Ежевика поглядывала на нас быстро и пугливо, словно суслик из норки. Меня знает, а этот специалист по этике что-то новое, странное, женщин тянет к новому, вдруг да там что-то более выигрышное для продолжения дома-племени.

– Может, парфеноны и красивее, – согласился я, – но жить в современных домах со всеми удобствами как-то удобнее.

– Это потакание…

– Вся жизнь – потакание, – сказал я. – А наука ни при чём. Она даёт всего лишь новые возможности.

– Да, – подтвердил он, – всегда решал простой человечек, что давало миру устойчивость. Но сейчас уже сама наука решает, каким миру быть, а каким нет. А это такая огромная ответственность! Учёные к ней не готовы, для них это обширное и неизведанное минное поле.

– Если политики решаются, – заметил я, – но почему не наука? Не секрет, ай-кью любого среднего учёного выше, чем у политика даже самого высокого ранга.

Ежевика ещё раз вилку перехватила иначе и выпрямилась, а то горбатится над тарелкой, как голодный котёнок, хотя любому мужчине приятнее видеть, что его женщина с удовольствием лопает, чем чинно и правильно работает ножом и вилкой, отрезая одинаковые кусочки мяса, такими же одинаковыми движениями накалывает на зубцы вилки и несёт ко рту.

Константинопольский покачал головой.

– Ай-кью в данном случае не показатель… Одно дело – понять, как и почему двигаются кванты, другое – люди и человеки. Иначе почему политики всё ещё нужны? Мир, управляемый учёными, это катастрофа… Но вы в сетях демонстрируете понимание процессов, потому я вижу, почему именно вас назначили директором этого великолепного научного центра!

Он закончил с бифштексом, красиво и умело подобрал на тарелке последние крупинки гречневой каши ножом и вилкой, не осталось ни её, ни подливы, я бы так вычистить не сумел даже ломтём хлеба.

Ежевика смотрела с завистью во все глаза, как он ловко управляется с этими нехитрыми столовыми приборами. Подумаешь, мелькнуло у меня, вельможи Людовика Четырнадцатого управлялись ещё изящнее, но это всё, что умели в жизни.

Официантка принесла две порции блинчиков с мясом, горячих, только что испечённых, я невольно подумал, что у нас с Константинопольским и в таком простом деле, как еда, некоторые вкусы совпадают.

Для Ежевики тарелочка тоже с блинчиками, зато начинка из сладкого творога, хоть какое-то, да отличие.

Константинопольский снова взял в руки нож и вилку, взглянул на меня уже серьёзнее.

– Вообще не понимаю, – произнёс он чуть строже, – этой спешки с нейролинком. Власти и силовики и так всё о нас знают, начиная с размера жалованья и побочных доходов и заканчивая, кто когда и с кем прелюбодействовал. Человеком манипулировать уже легко и просто! Что им ещё?

Вопрос вроде бы риторический, можно и не отвечать, но это не совсем вежливо, грубияном выглядеть не хочется, хотя сейчас всем на манеры накласть, я произнёс в той же нейтральной манере:

– Наука движется сама по себе, мало ли что желает местная племенная власть. Нейролинк нужен прежде всего людям, человечеству. Это как паровая энергия, электричество, интернет.

Он уточнил вежливо:

– В чём же?

– Связанными нейролинком, – ответил я, – манипулировать не получится. Когда все знают обо всех, уже не проведёшь тайную операцию, не устроишь переворот, даже не захватишь хитрыми путями власть!

Он хмыкнул, красиво и настолько ловко отрезал от трубочки изящный кружок, словно сдавал по этому действию экзамен в своём университете по этике, наколол на острие вилки, но задержал у рта.

– Будут вовлечены массы?.. Но грузчиков в мире больше, чем профессуры!

Ежевика, чуточку пригнувшись над краем стола, словно боится услышать «брысь!», переводит быстро взгляд с меня на Константинопольского и обратно.

Я ответил мерным голосом:

– У грузчиков мозги просто не заточены под интеллектуальную работу. Любого грузчика можно образовать, если сделать это быстро и без потерь, что как раз возможно при нейролинке. А с первого же дня подключения можно использовать, как говорили в старину, для распределённых вычислений!.. И как хранилище ценной информации, раз уж все будут соединены в общую цепь.

Он покачал головой.

– Я имею в виду, не подавят общей массой слабенькую прослойку умников? Не растворят ли?

Ежевика слушает жадно, как молодая мышь двух старых и бывалых, я сказал с уверенностью, хотя сам её не чувствовал:

– Расчёты показывают, что все те, кого называем общим термином «грузчики», при подключении к общей нейросети получат и все знания высоколобых. Конечно, знания – ещё не умение их применять, но это уже мощный подъём общего уровня!.. И грузчик, мозг которого сопряжён с общим мозгом коллектива, уже не такой дурак, каким был до.

Он двинул плечами, бросил взгляд на Ежевику и снова перевёл на меня.

– Как-то не очень доверяю знаниям, полученным вот так быстро… и без усилий. А вы?

Я ответил неохотно:

– Тоже, но… так будет. Прогресс не остановить. Нейролинку быть!.. Хотим мы этого или нет. И как бы сейчас ни тормозили разработку и внедрение.

Он бросил на меня вопрошающий взгляд.

– Простите?

Я поморщился.

– Не секрет, что, несмотря на официальный запрет, в мире бурно растёт число компаний по биохакингу. Не говорите, что не знали! Я уже молчу о частных, военных и засекреченных. Там вообще огромные деньги и самые крупные злодеи. Мы что, мы в сравнении с ними микробы.

Ежевика слабо пикнула:

– Ряд молодых и амбициозных учёных США перебрались в Латинскую Америку! Там никаких запретов. И биохакинг разрешён! Даже любые опыты с генетикой.

Он перевёл взгляд с неё на меня.

– Вас это не пугает?

– Ещё как, – отрезал я. – Единственное, что можно сделать, – опередить! А у нас что? Запреты множатся, сверху палки в колёса, комиссии с туманными полномочиями…

Он улыбнулся, стараясь смягчить резкость моего тона.

– Может, неандертальцы потому и вымерли, что лучше нас понимали друг друга?.. Вроде бы хорошо и здорово, сплачивает против общего врага, лучше взаимодействие… однако как насчёт внутри племени?.. Никто не забыт, ничто не забыто!

Он прав, мелькнула мысль, гибель даже могучих государств начинается с внутренних бурлений говн. С другой стороны, что мы можем? Прогресс не остановить, он уже сам по себе, а мы только исполнители.

– Сейчас, – ответил я, – многое зависит от того, кто введёт нейролинк в строй первым. Лучше первыми будем мы, чем Кампучия! Но, похоже, у диктаторских режимов преимущество в этом виде бега.

– Лучше всего, – произнёс он мягко, – чтобы первыми ввела всё-таки Америка… Я говорю не о Латинской.

– Согласен, – сказал я, – только где теперь та Америка?

Ежевика прощебетала живо:

– А как вы остановите биохакинг по всему миру?.. Глобализм рухнул, мир в осколках, все заперлись в своих границах так, что чужая муха не залетит!

Он вздохнул:

– Глобализм не рухнул, а чуточку затормозил. Или отступил на шажок. Но его победа неизбежна. Человечество будет под единым правительством.

– Это не будет концлагерь?

Он не успел ответить, сказал я:

– Нейролинк не позволит. Когда сознания объединятся, кто кого потащит в кутузку?.. Всё будет решаться без драки. Даже до драки.

Он сказал кисло:

– Согласен. Так в чём у нас противоречия?

Я вздохнул.

– У глобализма уже есть рычаги. Всякие санкции, рестрикции, ограничения, отсечение от займов… Притормозите исследования в неблагополучных странах! Хотя и это поможет вряд ли… Даже в благополучных можно оборудовать лабораторию по биохакингу вне надзора властей.

Он аккуратно и красиво промокнул губы уголком салфетки, сложил её и положил рядом на столешнице.

Лицо оставалось серьёзным и полным величия, когда произнёс многозначительным голосом:

– В тех странах работают местные этики. Должен сказать, там у них это мощное движение. Нам на зависть.

– Организации, – уточнил я, – а не движения. Хорошо финансируемые из непонятных источников, но нейролинк это выявит сразу со всеми подробностями.

Возможно, в моём голосе прозвучала чуточку угрожающая нотка, он посмотрел на внимательно слушающую Ежевику, сказал светским тоном:

– Благодарю за насыщенную беседу. Было очень приятно… и полезно. Прошу прощения, вынужден откланяться. Дела, дела…

Мы смотрели, как он поднялся, статный и фигуристый, взял шляпу, поклонился и пошёл к выходу. На него поглядывали из-за столов, мужчины, потому что вообще что-то двигается, рефлекс охотника, женщины с интересом, оценивая как фигуру, так и тщательно подобранный костюм, туфли и неизменную шляпу, а также манеру красиво и величественно держаться, так выглядят в их представлении доминанты и вообще всякие из класса альфа.

– Он не дурак, – сказала Ежевика, она смотрела ему в спину, пока Константинопольский не исчез за дверью. – И очень хорошо держится.

– Да, – согласился я, – искусство хорошо держаться уже утрачено. И не дурак, к сожалению… С дураками на той стороне было бы проще. Хотя по большому счёту всё-таки дурак.

Через два дня в здание института пытались проникнуть какие-то правозащитники, размахивали бумагами с большими печатями, говорили о полномочиях, данных им обществом.

Уткин давно обзавёлся очками со сканером высокой точности, сразу отправил изображение в базу данных, просмотрел ответ, заулыбался.

– Ребятки, – сказал он отеческим голосом, хотя правозащитники как на подбор ему годятся в родители, – у вас в самом деле прекрасная и гуманная организация! Пусть и создана три дня тому. Но эти бумаги вы красиво и важно выдали сами себе. Хотя да, цели у вас благородные. Как у якобинцев.

Фраерман, у которого терпения меньше, бросил из-за его плеча:

– Разворачивайтесь и топайте взад. Иначе вызовем полицию, а наши юристы впаяют вам иск за препятствия в коммерческой деятельности!

Когда те ушли с жалобными стонами и туманными угрозами, Уткин сказал со вздохом:

– Вот такие у нас противоречия между чувством и долгом. Мне они симпатичны!.. Как честные и добрые дураки, что всем желают добра. Просто ненавидят и боятся прогресса, как большинство гуманитариев, во всём видят подвох со стороны властей, что всё больше ущемляет свободы.

Фраерман скривился, как от горькой редьки в пирожном.

– Но защищают, сами того не сознавая, самые архаичные формы жизни. Хотя, конечно, свободы ущемляются и притесняются, всё верно. Но чем общество выше по развитию, тем этих ущемлений больше. Не по злобности властей, а из-за возросшей доступности отдельных людей творить зло.

Я отошёл от окна, я ж не только администратор, но и админ, что намного важнее и значимее. И, в отличие от правозащитников, понимаю, что программы распознавания лиц заработали в аэропортах и даже на улицах не для того, чтобы обидеть добропорядочного человека, а чтобы преступник не мог пырнуть ножом этого добропорядочного, а потом безнаказанно скрыться.

Тотальный контроль прежде всего гарантирует, что каждый грабитель будет вскоре найден и арестован, это хорошо и правильно, даже правозащитники постепенно умолкают, осознав поражение, но вот насчёт распознавания мыслеобразов они попали в точку.

Чтение мыслей прекрасно, но только если все люди ангелы, а это совсем не так, и, если вспомнить свои грешки или просто стыдные поступки, пусть даже в детстве, всё равно как-то неуютно раскрываться.

Но нейролинк необходим, убеждаю себя снова и снова. Да, вывалится куча говна. Да, многое рухнет. Но отделятся овцы от козлищ, станет понятнее, кто есть кто.

А это ещё один рывок в будущее.

За спиной прозвучал участливый голос:

– Шеф… что-то случилось?

Я обернулся, Ежевика смотрит с глубоким сочувствием.

– Да нет, вроде… а что?

– Вы так сгорбились, – произнесла она с тревогой. – Как будто на плечах все грехи мира!

Я вздохнул.

– Гуманитарии безгрешны, как они уверены, так что да, все грехи на плечах науки и её творцах. Как прежние грехи, так и те, что грядут. А там на горизонте ещё темнее и круче… Хочу после работы заглянуть к Землепроходцу. Обещал помочь с софтом да что-то не мычит и не телится.

Она отшатнулась, распахнув широко глаза.

– Землепроходец?.. Тот самый? Который игры?

Я двинул плечами.

– У него не только игры.

Она пробормотала:

– Слыхала. А этот твой экран на три стены от пола до потолка… не он ли подарил в порядке продвижения своей продукции?

Я покачал головой.

– Моё жалованье позволяет покупать такие мелочи жизни. Хочешь со мной?

– Хочу, только боюсь пискнуть.

– Ничего, будешь для оживляжа. С Фраерманом же прокатило?

Глава 10

Землепроходец полулежит на диване, не отрывая взгляда от огромного экрана во всю стену. Там, в 8К яркая жизнь городка, кипят страсти как политические, так и общественные, видно с первого же взгляда, а то и ещё какие-то, кто знает, какие изменения внёс за последние дни в ту виртуальную жизнь, что потом выйдет в продажи.

Со стороны посмотреть, самый типичный сибарит. Возлежит на диване, перед ним на столике, правда, не пиво, а кофемашина, что по мысленному приказу выдаёт горячий напиток нужного помола и нужной крепости.

В потёртых джинсах, лохматый и небритый недели две, неухоженный, как сказали бы женщины, хотя, конечно, сто миллионов долларов могли бы обеспечить и брюки поновее, и причёску от модного стилиста, но эти мелочи важны для простого и очень даже простого человека.

А вот он не прост, его последние две версии «Миргорода» мощно ворвались во вселенную виртуальных миров и сразу пробились в десятку, а потом в пятёрку лучших, а в нашем мире «лучшие» определяются по продаваемости и кассовости. Правда, первую версию «Миргорода» делал в одиночку, в то время так было у всех, Пажитнов на пару недель позже смастерил свой тетрис, вторую версию делал уже с группой ребят из универа, а теперь у него свой Центр перспективных разработок.

Я слышал, в настоящее время окрылённый успехом добивается признания высоколобых, но пока что никому в мире не удавалось удовлетворить как их вкусы, так и потрафить низменным желаниям простого и очень простого, теперь простые все с дипломами, опоздуны, но всё равно мнят о себе, как об элите.

Правда, говорят, получалось у Шекспира, но тогда других развлечений не было, в его театр шли как извозчики, так и герцоги, а теперь для элоев свои развлекухи, для морлоков свои.

Он не сразу ощутил, что в квартире кто-то есть. Мы с Ежевикой встали за его спиной и с минуту с интересом смотрели на красочный мир на экране, что вроде бы полностью имитирует реальность, но всё же что-то там ярче, праздничнее, даже трава и то зеленее.

Наконец ощутил или же датчики в шлемофоне напомнили, что в комнате посторонние, но из тех, кого пропускать разрешено, пора бы обратить внимание.

Оглянулся, глаза в изумлении расширились.

– Тютюн?.. Да ещё с девушкой?

Ежевика польщённо заулыбалась, словно подтвердила мою непорочность, а он сорвал наушники, делающие его похожим на громадную игрушечную обезьяну, поднялся и протянул мне руку.

Для Ежевики распахнул объятия, она согласно вошла в них, прижалась на миг всем телом и звонко чмокнула в щёку.

– Ребята, – сказал он, выпуская её из рук, – как я соскучился по мордам из вашего муравейника!.. Девушка, как я понял, хотя по стандартам эскортница, но из вашего отвратительно умного коллектива?

– Точно, – подтвердил я, – ещё и умненькая, представляешь?.. Землемер, ты же занят, я вижу, но мы по делу…

Он хохотнул:

– А когда мы не в делах?.. Пришло время, о котором говорил Маяковский: «в дрожи тел красный цвет моих республик тоже должен пламенеть!» Сейчас коньячку сварганим…

– Лучше кофе, – сказал я, – ты прав, это раньше нужно было сперва сесть за большой канцелярский стол и снять с полки нужный том академичного труда. А сейчас мы в работе всегда. Ну… почти.

Оба покосились на Ежевику, как будто та не знает, что мужчины с чипами в мозгу даже во время секса иногда что-то мысленно гуглят, прикидывают, даже переговариваются с коллегами, но старательно сопят и делают вид, что полностью заняты этим вообще-то примитивным, но пока что нужным организму процессом.

– Кофе, – велел он громко, – девушке её любимые пончики!.. Самцам по бифштексу!

– Харасмент, – сказала с достоинством Ежевика, – и расизм! Почему я без бифштекса?

Он сказал весело:

– Харасмент это что-то другое… Ага, это…

– Знаю, – прервала Ежевика. – Ещё скажите, что не понимаете женских шуток, по судам затаскаю!

Он засмеялся, перегиб насчёт скрупулёзного равенства улёгся и даже растворился так же быстро, как и возник. В здоровом организме человечества всё встало на свои места, теперь это лишь тема для шуточек, когда со стыдом вспоминают какие-то эпизоды из глупого детства.

Ежевика быстро огляделась по сторонам.

– А где у вас можно руки помыть?..

– Можно здесь, – ответил он с ленцой, – но если ещё и локти, то вон по тому коридору, вторая дверь слева.

Ежевика бодро простучала каблучками в ту сторону, он проследил за нею насмешливым взглядом.

– Хорошенькая. Как цветущая роза. Ума у неё столько же?

Я усмехнулся.

– Не поверишь, прекрасный работник. И в самом деле отличает аксоны от дендритов, хотя что это тебе говорит?

Он взглянул на меня с иронией.

– Лошадь, умеющая считать до десяти, – замечательная лошадь, но не замечательный математик.

– Ежевике далеко до лошади, – сказал я. – И ходит всего лишь на двух задних. Но как работник в самом деле хороша. За два дня разгребла кучу проблем, на которую я отводил неделю. Но для тебя важнее, как говоришь, внешность?

– Душа, – мягко поправил он. – Душа, вложенная в нас изначально!..

– А-а, так ты этик!.. Бей предателей!

– Я на них работаю, – пояснил он с ухмылкой. – Я всех лодырей считаю этиками. Когда не хотят трудиться, какие только высокопарные умности не выдвигают!.. Нет чтобы сказать просто… Садись, но если хочешь, перейдём в гостиную.

– Не надо, – ответил я, – у тебя не гостиная, а тронный зал для пиров. А я без герцогской мантии.

Он засмеялся, вскинул руки над головой и хлопнул в ладоши. По столу заскользили тени, это под потолком пришли в движение ползающие по рельсам механизмы, пользуется этой громоздкой и очень дорогой конструкцией, пока промышленность не начала выпуск домашних роботов.

Ежевика не успела помыть руки и попудрить носик, как механические руки уставили стол тарелками с яствами и бутылками с дорогими винами.

– Ты чего? – спросил я.

– Это для понтов, – пояснил он, – иначе как побахвалиться вином из личного подвала Наполеона?.. А ещё Людовика Четырнадцатого?.. Пусть постоит, потом вернётся взад…

– Ух ты, – сказала Ежевика, – какой бережливый!

– Даже скупой, – подтвердил он, – Скрудж передо мной безумный мот. Садись и слушай, о чём умные люди говорят!.. Тютюн умный, ещё не знала?.. Понятно, его знаешь с другой стороны, но он в самом деле ещё в универе так блистал, что сперва импотентом сочли. Правда, потом застукали, что отдаёт предпочтение мастурбации, чтобы не терять на женщин время и деньги…

Ежевика заулыбалась и приготовилась слушать, но я прервал:

– Это неинтересно, давай о деле. У нас всё идёт, но впереди наметилось слабое место. Ещё не проявилось, но вот-вот… Технологию развиваем точно по графику, софт успевает…

Перед ним опустилась тарелка с сочным бифштексом, другая механическая рука положила слева от неё завёрнутые в белоснежную бумажную салфетку нож и вилку.

Он деловито развернул, взял в правую нож, в левую вилку, взгляд, нацеленный на меня, стал внимательным.

– В чём именно проблема?

– Ты знаешь, – сказал я, – или догадываешься. Мы вплотную приблизились к нейролинку четвёртого поколения. Помнишь, как мечтали ещё в универе?

Он посерьёзнел, всмотрелся внимательнее, хотя нож и вилку опустил на ломоть прожаренного мяса в готовности математически точно отрезать кусочки.

– Это то, что в народе называют чтением мыслей?..

– Да, – ответил я. – Первый нейролинк давал доступ к моторным функциям организма, второй позволил обмениваться чувствами, точнее, ощущениями… третий подключил к инету и всем хранилищам памяти, а четвёртый, как ты верно сказал, позволит передавать уже и то, что сейчас вербализно. А с этим будут проблемы.

Он ухмыльнулся.

– Понял, понял. Все мы врём. Но уверен, чипы не позволят выпустить в серию без блокиратора. Тем более наладить массовый выпуск. Само по себе чипирование хоть десятым поколением нейролинка ещё не всё, если перципиент может наглухо перекрывать вход-выход. Сейчас на ранних этапах вам ещё можно успеть и без! А потом да, госрегулирование. Хотя будет и подпольное…

– Подпольное вряд ли, – сказал я. – Никто не хочет раскрываться. Даже те, кто голосует «за».

Он в задумчивости резал мясо, накалывал на зубцы вилки и отправлял в пасть, но чисто механически, мы не умеем чувствовать такое же удовольствие от жареного мяса и вообще от еды, как люди категории попроще, те же грузчики или гуманитарии.

– Ты же понимаешь, – произнёс он наконец очень серьёзно, – есть профессии или должности, где полностью надо очень точно знать, что за человек, о чём думает и чем дышит. Например, который за пультом пуска стратегических ракет.

– К этому уровню как раз и подошли, – ответил я нервно. – Несмотря на то что мозг для нас всё ещё терра инкогнита, но ломимся вперёд, потому что так предначертано, – не мы, так другие! Большой Адам что-то задумал, а нас несёт Его воля, чьи пути Неисповедимы.

Ели некоторое время в молчании, я видел, как на его лбу собираются глубокие складки, а взгляд ушёл в многомирье.

– Чипировать, – проговорил он наконец тяжёлым голосом, – придётся в первую очередь тех, кто допущен к секретам. Дабы пресечь саму возможность поползновений шпионов и всяких там. Или успеть засечь изменение в мировоззрении тех членов правительства, которые как бы готовы перейти на сторону противника… Учитываешь?

Я кивнул.

– Для того и пришёл. Ты ещё в институте был спецом по компьютерной безопасности. Как-то можно приспособить твои наработки для установки уровней открытости?.. У тебя же две фирмы, разрабатывающие всякие заслоны и заглушки подобного типа?

Он посмотрел на меня в задумчивости:

– За участие потребую долю. Или у вас акции?.. Ладно, не смотри так, хотя ты и раньше не понимал шуток. Обрисуй проблему поконкретнее, подумаю, подключу пару головастых ребят. Может, даже группу. Вдруг чем-то поможем? Проблема не просто твоя проблема, а весьма так глобальная. Хвостом чую, на ней могу поиметь рынок… Ежевика, сделай кофе, а то у тебя голова заболит от наших разговоров. Вдруг ещё и месячные начнутся?

Она сердито сверкнула на него глазищами, но послушно поднялась, с создателем «Миргорода» нужно держаться почтительно, отправилась на кухню, куда ведут проложенные по потолку рельсы.

– Рабочий от станка, – сказал я, – или крестьянин в поле примет нейролинк и не поморщится. Они в самом деле просты, им скрывать обычно нечего. А когда вроде бы куму тайком поимеет, то все в селе и так об этом знают. А вот с интеллигенцией сложнее, там одни фрейдизмы…

Он сказал серьёзно:

– Не только ты, сейчас все работы в хайтеке засекречены. Помнишь, в своё время DeepMind заявил, что перестаёт публиковать результаты своих работ? Остальные тут же подхватили… Сейчас практически всё, даже вспомогательные дисциплины, под строгим контролем правительства и всяких там служб. Как явных, так и тайных.

Я сказал дрогнувшим голосом:

– Перед тем как начать серийный выпуск нейролинка четвёртого уровня, нужно успеть создать защитные механизмы. Дабы не позволять себя читать. Вернее, позволять только тем, кому доверяешь. Иначе, сам понимаешь, что начнётся…

Он посмотрел с сочувствием:

– Представляю. А вот тебе, увы, придётся раскрываться почти на полную. От тебя слишком много зависит. Ты должен быть абсолютно прозрачен.

– Надеюсь, – пробормотал я, – не совсем уж так…

В его глазах появились хитрые искорки.

– А можно будет отсортировать мысли о сексе с чужой женой от мысли о передаче врагу государственных секретов?.. Гм, надо будет подумать. А пока посоветуюсь с юристами. Хошь, дам своих?.. Крутые акулы. Что-то можно оставить под запретом, хотя, боюсь, этого будет немного. А вообще-то…

– Что?

Он взглянул на меня с усмешкой.

– Ты настолько образцовая особь, чего тебе прятать? Раскрывайся целиком. Силовиков интересуют только государственные преступления, а не то, кому ты когда вдул в неурочное время. Пусть даже секретарше директора в его кабинете и на его столе!

Из кухни пришла Ежевика с подносом в обеих руках, Землепроходец покосился на неё, она перехватила его взгляд и ответила очень серьёзно:

– Даже если вдул, что тут такого?.. Даже мне пофиг. Только директора может задеть, да и то, если на его бумагах остались липкие пятна.

– Тютюн аккуратный, – ответил он с очень серьёзным лицом, – он не позволит себе пачкать бумаги с научными трудами.

Я сказал с неудовольствием:

– Перестаньте, я никогда не трогал женщин в институте. Я вообще чуть ли не асексуал. Они ко мне чаще, чем я.

– Хвастун, – обвинила Ежевика.

Я сказал недовольно:

– И вообще речь о новом этапе не столько в моей жизни, как в обществе.

– У нас у всех эти новые этапы, – сказал он бодро. – Жизнь ваще уже и не знаю!.. Только-только на ступеньку, как выше в тумане следующая то ли в золоте, то ли в шоколаде… Дерзай, Тютюн!.. Ты же умный, хоть и скучный. Или потому скучный, что умный? Сейчас твоё время, время скучных людей!

Я поморщился, какой-то странный комплимент, сказал уже другим тоном:

– Ладно, если одобряешь, то, значит, могу рассчитывать на твою мощь?

Он в изумлении вскинул брови:

– В чём? Спинку почесать?.. Ежевика, как тебе его хватка?.. Вчера стал директором, а уже ищет, кого ещё пристегнуть к своей колеснице!

Ежевика сказала гордо:

– Ничего не понимаю, но вижу, что парень с головой.

– И с большими ушами, – подтвердил он. – Но его упорство одна из четырёх его ахиллесовых пят.

Она усмехнулась, никто ещё так изящно не называл её директора ослом, но услужливо придвинула к нему тарелочку с халвой и восточными сладостями.

– Это достоинство, – сообщила она. – Всегда добивается своего, хотя вроде бы не добивается. Он хитрый.

Глава 11

У группы с всаженным в череп чипом нейролинка второго уровня наконец-то проявилась побочка, для кого приятная, но для большинства как серпом по одному пока что важному месту.

Некоторые стали жаловаться, что чувствуют исходящую от свежесорванных растений некую негативную энергию. Другие вообще называли это эмоциями боли и страданий.

Я велел перепроверить, в самом ли деле чувствуют или же просто внушили себе, потому что многих в своё время огорошило, что у растений достаточно развитая нервная система, чувствуют боль, им знакомо сострадание, взаимовыручка, предупреждают других о надвигающейся опасности.

Вот мясоеды, пожирая сочный ломоть жареного мяса, научились на это время забывать, что это мясо недавно бегало весёлым козлёнком или телёнком, а потом их попросту убили и разрезали на куски ради этого бифштекса, а веганам ещё предстоит пройти через подобные травмы.

Михаил с интересом прогулялся по всем отделам, некоторые его припомнили по институту, кто-то узнал, как некогда преуспевающего писателя, что ему польстило намного больше, а когда зашёл ко мне, я дал вводную и закончил напутствием:

– Твоё дело выстроить контрпропаганду. Ну, типа, что и вегетарианцы теперь должны заглушать в себе голос жалости и сочувствия.

– Ого!

– Надо, Миша, надо. Чуточку ожесточить себя, хотя и слышишь, как растение передаёт сигналы сородичам, что гибнет, его убивают, прощайте, постарайтесь как-то спастись…

Он сказал твёрдо:

– Зато быстрее будет переход на полностью искусственную жратву! Это всё окупит.

– Не о том думай, – прервал я. – Эти прибабахнутые этики могут мигом создать общества по всему миру, требующие запрета и растительной пищи!.. Им по фигу, что это голод в мировом масштабе, искусственной пока накормить всех не можем. Им важнее справедливость, а мир пусть погибнет, его не жалко!.. Так, давай за работу!

Он лихо козырнул и удалился независимой походочкой, руки в карманах, литераторы неподсудны никому, кроме Бога, как это тупые люди не понимают?

Про волка помолвка, или как ещё проще говорят в народе: не вспоминай чёрта, а то придёт, Кшися заглянула в мой кабинет и, трагически расширив глаза, сказала испуганным голосом:

– Артём Артёмович, к вам глава комитета по этике!

Я вскинул голову, посмотрел в упор.

– Константинопольский?.. Вот так без звонка, без согласования встречи?..

Дверь открылась шире, Константинопольский вошёл, чуть отодвинув Кшисю, импозантный и статный, в хорошо сшитом костюме из новомодной ткани неясного происхождения и со шляпой в руке, сказал весело:

– Я на минутку. Просто мимо шёл… Позволите?

Я ответил сухо:

– У меня много работы, но если в самом деле минутку…

Кшися с облегчением исчезла, тихо-тихо прикрыв за собой дверь, а Константинопольский прошёл к столу и вальяжно опустился в кресло напротив меня.

– Жаркий день, – сообщил он. – Набегался.

Я промолчал, а он, выждав минуту, вдруг да предложу что-то прохладительное, вон какой холодильник в кабинете, сказал проникновенным голосом:

– Сегодня мне даже приснилось… Вроде бы хакеры захватили контроль над всеми чипированными.

Я буркнул:

– Мало ли чего снится.

Он спросил вежливо, но с настойчивостью в голосе:

– А если хакеры в самом деле перехватят контроль?

Я поморщился, не очень-то это спец по этике в теме, если не понимает даже таких простых вещей.

– Невозможно.

– Простите…

Я сказал чуточку раздражённо:

– Попробуйте удалённо перехватить контроль над старым автомобилем моего деда!.. Или вот над этим столом. Нейролинк первого поколения всего лишь провода в мозг, там нет никакого программного кода.

Он медленно кивнул, не сводя с меня взгляда.

– А второго?

– Тоже, – ответил я, – нет необходимости. Никто не станет усложнять то, что можно упростить. А перехватывать можно только сложные и новые программы. В тех, которым больше года, все дыры уже залатаны.

В кабинет зашла Ежевика, вскинула брови при виде Константинопольского, но мне показалось, что чуточку театрально, словно делает вид, что увидела только что, а не зашла потому, что он направился ко мне.

– Драсьте, – сказала она вежливо.

Константинопольский привстал и вежливо поклонился.

– Здравствуйте, Ежевика.

Он прошла к стеллажу, начала копаться среди коробок с флешками, а он повернулся ко мне, уже серьёзный и собранный.

– Но вы, если понял верно, работаете над третьим поколением? Улучшаете, апгрейдиваете… а то и над четвёртым?

Ежевика в сторонке, делая вид, что всецело занята своими поисками, тихонько хихикнула.

– Над третьим, – подтвердил я и не удержался, чтобы не добавить: – Во всем мире сейчас ускоренно работают над третьим. В Штатах, Евросоюзе, Китае, даже в далёкой Австралии. Вот только на публикациях мораторий.

– Как интересно, – ответил он механически, по его лицу видно, что такое этикам прекрасно известно, – как думаете почему?

Я ответил со сдерживаемым раздражением:

– Чтобы не воспользовались в так называемых странах недемократического строя. В Иране, Северной Корее, Венесуэле…

Он спросил как бы невзначай:

– Вы их так не называете?

Я взглянул на него в упор. Он спохватился:

– Простите, просто это «так называемых» царапнуло. Для нас всё-таки они определённо недемократические с авторитарными режимами. Но вы оговорились, понимаю.

Я поднялся из-за стола, выдернул из ноута флешку и положил в нагрудный карман, не всё можно доверять связи через инет.

– Сожалею, моё свободное время кончилось.

Он спохватился, поспешно вскочил.

– Спасибо, что выкроили для меня время!.. Я весьма обогатился из нашего разговора. Я имею в виду, что даже с третьим найролинком перехват немыслим.

Я такой глупости не говорил, аппаратура всё пишет, можно проверить, но промолчал, только холодно смотрел, как выходит из кабинета, а когда за ним закрылась дверь, снова опустился в кресло.

Ежевика тут же развернулась в мою сторону.

– Ах он гад, – сказала азартно, – он под тебя копает!

– Да нет, – ответил я после паузы, – куда хуже.

– Чего хуже?

– Ему сам нейролинк поперёк горла, – ответил я. – Всё то, над чем работаем. Лучше бы лично под меня копал!

– Какой ты правильный, – сказала она чуть язвительно. – А у него есть полномочия требовать объяснений?

– Прямых нет, – пояснил я, – но непрямыми можно если не остановить, то затормозить. Общественность все крикливее… Народ раздражён, хоть и не знает чем, а толпа поверила в безнаказанность. Если под окнами института соберётся многотысячный митинг с протестами, властям придётся реагировать. И не факт, что останутся на нашей стороне, а не пойдут на поводу у так называемой общественности.

Её милое личико посерьёзнело, а голос упал до трагического шёпота:

– Толпу можно организовать на что угодно!..

– На то она и толпа, хотя её стараются выдать за народ.

В коридоре сразу же подбежал Марат, начал совать на подпись бумаги, объясняя виноватым голосом, что в налоговой сломалась какая-то штука, потому в электронном не берут, а им нужно ещё кому-то передать.

Я подписал на ходу, ручка у него при себе, увидели впереди Анатолия, тот, заложив руки за спину, задумчиво и печально смотрит через панорамное окно на крыши двухэтажных домиков, сейчас на них мода, вид как у Чайльд-Гарольда.

Я сказал строго:

– Что делаешь?

Анатолий дёрнулся в преувеличенном испуге:

– Ничего, шеф!.. Клянусь, ничего!

Марат сказал наставительно:

– Римляне говаривали, что тот, кто ничего не делает, учится делать дурное. Признавайся, замыслил ограбить банк или мечтаешь снять ограничения с нейролинка?

Анатолий поинтересовался:

– А что выгоднее?

– Вроде бы первое, – сказал Марат рассудительно, – но от второго удовольствия больше. Это же залить их же говном весь мир! Политиков, церковь и всех наших неподкупных!

– Того стоит, – согласился Анатолий. – Человек должен получать от своего труда удовольствие, а не только жалованье. Или у нас зарплата?

Марат отмахнулся.

– Это у шефа спрашивай, за этими реформами не уследишь. У меня Алиса мониторит мелочи жизни.

– И баб, – спросил Анатолий с интересом, – тебе подбирает?

– Конечно, – сказал Марат удивлённо, – а тебе нет? Хотя я асексуал в душе, она у меня возвышенная, но организм всё ещё питекантропий. Как у тебя с кодировкой третьей линии?

– Пойдём, покажу, – предложил Анатолий. – Если шеф не против.

Я отмахнулся.

– Не против, не против.

Из ближайшей двери вышли Бер и Страйдер, завидели нас и браво вытянулись, грудь вперёд, вытаращили глаза и пошли чеканным, как на параде, шагом.

Страйдер отрапортовал:

– Спим и видим, пан директор, что уже запустили нейролинк на полную мощность!..

– И что он натворил, – добавил Бер замогильным голосом.

Я криво улыбнулся, чуть проводил их взглядом. По довольным мордам сказал бы, что перетирали о бабах. Макиавелли говаривал, что государю нет необходимости обладать всеми добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим ими. И так было всегда. Прикидывались правильными государи, прикидывались знать, церковь, военные, простолюдины, прикидывались верными мужья и жёны, сотрудники фирм, прикидываются даже дети.

И всё это рухнет с приходом в мир третьей версии нейролинка?

По спине словно гигантской сосулькой провели. С детства чётко знал, что мир с каждым днём всё безопаснее, чище и замечательнее. Первые проблески тревоги начали посещать уже во взрослости, когда начал работу над внедрением нейролинка в неокортекс.

Но настоящий страх пришёл, когда принял должность директора научно-исследовательского института с его гигантскими возможностями. И чем дальше продвигается работа, открывая новые возможности сканирования мозга, тем страх сильнее.

Обычный человек уверен, что живёт по уму, сам рассчитывая, что делать, где работать, с кем знакомиться, но только специалисты знают, что всей повседневной жизнью руководят мощные глубинные инстинкты, у которых мозг на побегушках.

Даже учёные, сливки интеллекта, что разрабатывают совсем уж заумные вещи, на самом деле выполняют повеления инстинкта. Вот вычисляют сложнейшие траектории, как с наименьшими потерями отправить ракету на Марс и Цереру, но точно так же морщили лбы питекантропы, когда искали новые пути для захвата новых кормовых участков, а до них так же делали кистепёрые рыбы.

Нейролинк последнего поколения откроет как потаённые мысли, так и глубинные инстинкты, человек от такого шока может рухнуть в бездны чёрной депрессии.

Выдержит ли? Картина откроется ужасающая, а мы далеко ушли от Средневековья, когда человек был груб душой и чувствами, стоек и твёрд, ибо с ним Бог, что никогда не оставит.

Мы уже не те, Бога нет, потому даже не ураганы, а любой ветерок шатает из стороны в сторону. Люди вчерашнего дня были готовы внедрить нейролинк без всяких страхов и сомнения, а вот нынешние с каждым днём всё трусливее.

Или разумнее?

Глава 12

Вечером Ежевика позвонила, сообщила, что сейчас зашла в магазин, там принтер класса АА, можно прихватить что-то совсем редкое. Я ответил, что на её усмотрение, мне как-то фиолетово, что едим, уже готов перейти на аккумуляторы.

– Прекрасно, – заявила она победно, – тогда кое-чем удивлю! Я тут пару классных рецептов распечатала!

Экран смарта погас, я повернулся к большому дисплею, где последний фрагмент кода управления нейролинком, но всё ещё думал, что она там распечатала, точно притащит в корзине и начнёт меня пичкать, уверяя, что это очень полезно для мозгов.

Конечно, это сказка, хотя очень красивая и романтичная, что есть на свете только одна твоя половинка, с которой будешь жить счастливо и в полном взаимопонимании.

Придумали её древние эллины, по их словам, в древности были прекрасные и бессмертные гигандроморфы, существа, в которых мужчины и женщины были в одном теле. Их счастью завидовали даже боги и как-то совершили огромную подлость: разорвали этих людей пополам и разбросали по всему свету. Потому сейчас несчастные половинки обречены искать свою, чтобы воссоединиться и вернуть ту счастливую жизнь.

Но в реальности каждый обычно находил свою половинку всегда рядом: в своей деревне, на своей улице, в своём коллективе.

Желанием найти свою настоящую половинку взрослые и рассудительные люди объясняют пубертатное желание перетрахать всех женщин на свете, потому и такое красивое объяснение насчёт долгого перебора, чтобы наконец-то найти ту единственную.

Конечно, четыре миллиарда женщин всё равно многовато, к тому же постоянно подрастают новые с сиськами, потому понятно, что и Ромео и Джульетта тоже красивый и романтичный вымысел о тех, кому найти друг друга удалось.

Хотя вообще-то из-за любви бывало немало смертей, но и тогда вряд ли потому, что не давали соединиться с настоящей половинкой своего существа.

Так что да, реальность не похожа на сказку. В тех коллективах и на конфах, где нейролинщики обсуждали свои проблемы, встречается немало женщин, достаточно умных и красивых, и я, ленивый во всём, что не касается науки, довольствовался тем, что в руки плыло само.

Ещё правда, в моей постели побывали три-четыре соседки из подъезда или даже больше, но эти тоже сами, а на улице, в барах или в сетях никогда не знакомился с целью кому-то вдуть.

Ежевика и Виолетта просто сотрудницы, обе эрудированные и работоспособные, хотя Ежевика показалась более креативной, а Виолетта прекрасным исполнителем, что на лету хватает мысли руководителя группы и развивает дальше.

Но в постели первой оказалась Виолетта, а потом через пару недель, когда улетела в командировку, заявилась Ежевика и, сбросив маечку, бросила её на спинку кресла…

И вот теперь, похоже, у нас всё как бы неспешно перетекает в более глубокое русло. Во всяком случае, как мне чудится, когда сбегаются просто потрахаться, не заходят по дороге в магазин набрать какой-то особой жратвы.

Работал и краем глаза поглядывал на соседний дисплей, там видно, как крохотный авто с Ежевикой мчится по улице, вот уже последний поворот, сейчас пойдёт по прямой к его дому…

Ощутилось нарастающее гормональное давление, день был насыщенный, а это способствует выработке, потому, когда отворил дверь и увидел лицо Ежевики, понял, что и она в нужной кондиции.

Вошли в клинч сразу на пороге, она повисла, как мартышка на дереве, донёс её лёгонькое тельце до постели, там рухнули, торопливо посовокуплялись, как две мухи, отдышались и молча повторили, и только тогда я ощутил, что мозг снова чист и ясен, тёмные желания заткнулись, рассудок выглянул из-за шторы и понял, что теперь его не погонят в шею.

Она торопливо вскочила.

– Ой, я сумки так и бросила на пороге!

– Дверь закрыта, – ответил я благодушно, – не сопрут.

– А помнётся? Там такое воздушное пирожное!..

Я поднимался лениво, хотя мозг освежился, но тело уговаривает полежать ещё, выбрался на кухню, когда она уже раскладывала из пакетов покупки по столу.

– И готовить не надо, – одобрил я. – Люблю, когда можно есть сразу!..

Она сказала обиженно:

– Хочешь сказать, я никудышная хозяйка?

Я чмокнул её в макушку.

– Нет, но как молекулярный биолог ты намного лучше. А готовить можно и обезьяну научить!

– Ну спасибо, – сказала она и надулась. – Сейчас и так шеф-повар любого ресторана выше по статусу академика. Садись! Как аппетит?

– Ещё не испортила, – сообщил я. – А с поварами всё изменим. А это что?

– Кракосимк, – пояснила она. – А это алямикс. Последний писк кулинарии!.. Нужно есть с закрытыми глазами и сидя на корточках. Но, конечно, тебя не заставишь.

Я сел, откинулся на спинку стула, она продолжала бережно выкладывать из пакетов лакомства, в самом деле хрупкие донельзя, представляю, какие усилия вложили, чтобы выстроить эти ажурные башенки, на какую только хрень время тратят, лучше им лопаты в руки – и марш копать Волго-Дон.

– Красиво? – спросила она.

– Ага, – ответил я и добавил: – Как бы очень!.. Но есть на карточках не стану. Я не ритуальщик.

– Но если ритуалы существуют, – сказала она рассудительно, – значит, для чего-то? Константинопольский говорит, что именно они костяк цивилизации. И ступеньки. И что прогресс закрепляется ритуалами!

Она смотрела победно, словно изрекла истину в последней инстанции, я едва удержался, чтобы не поморщиться.

– Константинопольский? Когда ты с ним успела?

Она села за стол напротив, пояснила небрежно:

– Не в институте. Он как раз садился в машину, когда я вышла. Любезно предложил подвезти. Я сказала, что мне до магазина пешком пять минут, но он так красочно уговаривал!.. Умеет, гад.

Я спросил с недоверием:

– И успел закатить лекцию о ритуалах?

Она посмотрела на меня с обидой.

– Ты чего? Думаешь, мы там час катались?.. У него ещё кандидатская была о ритуалах!.. А мне изложил в двух-трёх фразах. Умеет говорить не только красиво, но и чётко… Да ты ешь-ешь!..

– Аппетит пропал, – пробормотал я. – Сложности с нейролинком, а тут ещё твой Константинопольский…

– Он не мой, – ответила она сердито. – А что за сложности? Я слышала, идём с большим опережением!

– То-то и оно, – ответил я. – Через недельку очередное пробное испытание, а у меня такой мандраж, словно выдёргиваю чеку из атомной бомбы…

– Константинопольский чувствует, – сказала она. – Или что-то пронюхал. Но улик пока не нашёл.

– Сама не проболтайся, – сказал я и ощутил со стыдом в своём голосе старческие сварливые нотки. – А то вы все… Тут и сам трясусь, как только подумаю, к чему идём, а тут ещё и всякие там этики… Было же хорошее ясное слово «луддиты»! Да нет же, ребрендинг…

Она округлила в изумлении глаза.

– А тебе чего страшиться?.. Это с четвёртым поколением? Так он ещё когда будет, если вообще будет. Боишься, что узнают, как со школьной скамьи вязался с подружками и даже с мамами двух из них?.. Друзья только похвалят, а мне по фигу. Не переживаю, что раскроется, как я однажды со всей футбольной командой школы?

Я пробормотал с тоской:

– Да не то…

Глаза у неё стали ещё шире, как у молодой совы.

– А что? Как именно вязалась? Да какая разница?.. Я уже и сама забыла. Нет, ну, конечно, помню, ну и что?.. Не мысли главное, а поступки. Подумаешь, иногда вспомню какой момент… Думаю, и ты вспоминаешь что-то такое, когда мы с тобой в постели, чтобы добавить перчику.

Я сказал уныло:

– Те мысли остаются где-то в глубине, а вот так вытаскивать их наружу на обозрение…

Она сделала отметающий жест с такой решительностью, словно раздвигала обеими руками Красное море.

– Ерунда!.. Может быть, ты с кем-то вяжешься и теперь?.. Вчера что-то надолго из института отлучался, а я всё вижу!.. Но и это решим. Подумаешь!.. Не так уж это у тебя часто, ты не такой. Да и не ты инициатор, это девки ушлые, а ты ж директор, на тебя все вешаются.

Я сказал торопливо:

– Нет-нет, я ни с кем! Правда. Это нехорошо, потому так не делаю. Но всё равно грязи в нас слишком много.

– Да какая это грязь? Просто прихоти нашего организма, мы ни при чём. Мы ж не виноваты, что живём в этих телах!

Я повторил:

– Экспонирование наших тайных мыслей и желаний подпортит очень многое, сама знаешь. Мы с тобой будем держаться, ничего обидного друг другу не скажем, но то нехорошее, что откроется, вобьёт между нами здоровенный и дурно пахнущий клин.

Она помотала головой.

– Не вобьёт!..

– А не скажем, – договорил я упавшим голосом, – до поры до времени. Но когда поссоримся…

– Мы?

– У всех бывает, – напомнил я. – Даже Ромео и Джульетта гавкались. Сорвёмся, припомним друг другу…

Она зябко поёжилась, но возразила отважно:

– И сразу простим!.. Ты жил с другими женщинами, я с другими парнями, но не было мысли дожить с ними до старости!.. А с тобой хочу. Значит, только ты и никто больше.

Я сказал со вздохом:

– Какие бы тайны ни открылись?

Она поморщилась.

– Да какие у нас тайны?.. Мелкие обыденные страстишки, как у всех. Ни ты, ни я неспособны на великие преступления. У нас с тобой слишком хорошая работа, чтобы отвлекаться ещё на что-то. А мелкий перепих в обеденном перерыве или по дороге домой в чужом подъезде уже и женатыми не считается за что-то непотребное. Напротив, психологи твердят, что это нужно, чтобы подливать бензинчику в костёр затухающих семейных страстей.

Я покачал головой.

– Так не делаю. И делать не буду. Это недостойно. Сам себя уважать перестану.

– Я не перестану, – заверила она с готовностью. – То не ты перепихивался, а обезьяна, в которой живёшь!

– Я контролирую эту обезьяну, – ответил я и сам ощутил, что прозвучало несколько чопорно, словно перевоплотился в некоего джентльмена прошлых эпох, а то и вовсе рыцаря, верного своей даме. – Потому…

Она перебила с живостью:

– Потому тебе нечего скрывать!..

– Есть, – ответил я, – всякие мелочи, что портят… Помнишь, на прошлой неделе я сам купил слив нового сорта «Хайтек-3». Взял шесть штук, принёс домой, помыл… две сожрал, но тебе сказал, что купил четыре, по две на рыло.

Она с облегчением расхохоталась.

– Только и всего?..

– Я поступил очень нехорошо, – проговорил я с раскаянием. – Соврал, обманул тебя, не нашёл в себе силы признаться и потом. Это хуже, чем поимел бы твою сестру и маму!.. А когда мы не знаем о таких поступках друг друга, то их как бы и нет. Большое благо, что люди не могут читать мысли друг друга!

– Поубивали бы всех? – спросила она с интересом.

– Что-то вроде… Во всяком случае, цивилизация бы рухнула. Вернее, вообще бы не состоялась.

Она подумала, сказала с живостью:

– А вдруг неандертальцы могли читать мысли друг друга? Или хотя бы чувствовать?.. Потому и не смогли создать общество!.. Ладно, думай, а я помою посуду.

Она вылезла из-за стола, а я отстранённо подумал, что теперь «помою посуду» означает сгрузить её в выдвинувшийся лоток кухонного комбайна, остальное он сам, даже высушит и расставит в красивом порядке на верхней полке.

А вот с нейролинком такое не прокатит. Огромное количество плюсов может рухнуть под давлением одного‐единственного довода: нам всем есть что скрывать. И это необязательно криминал, а нечто похуже. Константинопольский это если ещё не понимает, то чувствует.

Этики чувствительны, как тараканы перед грозой.

Пока она, как молодой тюлень, плескалась в ванной и верещала тоненьким голоском глупую песенку про влюблённую хламидомонаду, я думал, что все мы во всём новом сперва видим угрозу для себя, без этого было не выжить в пещерное время.

Но одни забиваются в дальний угол и с опаской наблюдают за смельчаками, что хоть и робко, но приближаются к этому выходу в неведомое, другие всё же идут за отважными.

Бывает, что именно они оказываются победителями, так как самые отважные порой гибнут, а чуть более осторожные, хоть и поцарапанные, возвращаются с мясом и роскошной шкурой зверя и добытыми знаниями о новых землях.

Константинопольский из тех, кто безопасность ставит на первое место так высоко, что всю жизнь готов прожить в пещере. Я тоже за безопасность, но и за осторожные вылазки в стремлении познать мир, а вот большая часть моих сотрудников, как то: Анатолий, Марат, Влатис, Бер, как раз из тех, кто слишком безрассудно углублялся в неведомые дали и погибал, а в нашем мире выживают только потому, что их защищает уже общность… хотя и теперь такие гибнут чаще других.

Ежевика появилась из ванной с огромным красным полотенцем на голове, делающей её похожей на огромный цветок с тоненьким голым стебельком, так как всё с себя сбросила в стиральную машину.

– Там настройки сбились, – сообщила она. – Пришлось регулировать руками.

– Алиса тебя не признаёт, – пояснил я. – Присматривается.

– Свинья!

– Она верная, – сказал я. – И преданная. Как идеальная женщина, каких не бывает, но всё равно о таких слагают песни. Мужчины романтики, всё ещё мечтают.

– Тогда заведи собаку, – сказала она. – Хочешь, принесу щеночка?

Я отмахнулся.

– Будет обожать и восхищаться кухонным комбайном. Я всё время на работе… Ещё и в квартиру не пустит!

Глава 13

Кшися устала отбиваться от настойчивых требований быстро возникающих стартапов, что намерены в кратчайшие сроки онейролинкнуть всю страну, им нужно только, чтобы я вошёл в состав руководства, пусть чисто номинально.

Страйдер ухмылялся чуточку брезгливо, но сказал с удовольствием:

– Бодрые такие стервятнички! Готовы на лету подхватить лакомый кусок.

– Все хотят заработать, – согласился Влатис. – Но, скажу в защиту, лучше на нейролинке, чем на конструировании устройства для стрижки волос в носу.

Фауст прогудел недовольно:

– Жуликов только многовато. Спешат срубить на хайпе, а лучшая приманка для инвесторов ваше имя во главе списка. Соберут денег и скроются, а собак на вас повесят!.. Хорошо бы только на вас, а то и нас зацепит…

– Ничего, – утешил Фраерман с угрозой в голосе, – скоро нейролинк покажет…

Он даже недоговорил «кто где срал», и так ясно. Пугающая многих глобализация, над которой политики ломают головы, но никак не начнут, с нейролинком возникнет сама по себе. Но сначала хаос…

Фауст сказал рассудительно:

– Пусть тюнингуют наш Нейр-два. Он проще, но всё равно можно передавать простые мысли, если формулировать чётко, а ещё лучше проговаривать про себя. При такой передаче исчезают дефекты речи, косноязычие! Иные в мыслеобщении оказываются куда круче, чем в разговорной речи.

Анатолий двинул плечами, по его брезгливому виду ясно, что слишком мелкие проблемы, вот ретроказуальность – это вещь, даже поговорить о ней приятно.

Я слушал их, в то же время мысленно просматривал новости в инете, поставив фильтр, отсеивающий спорт, тусовки, светские скандалы, туризм и прочие проявления нашего пещерного сознания.

Отметил, как быстро начали появляться клиники и просто кабинеты, где специалисты уже устанавливают всем желающим нейролинки первого и второго поколений.

В основном фрики, сам нейролинк им пока либо ни к чему, либо ещё не сообразили, как будут пользоваться. Просто жадно хватают, так когда-то за айфонами выстраивались очереди с ночи, главное заполучить новинку, а там разберёмся с управлением.

И хотя нейролинк второго уровня открыт всем, у кого такой же, но как ни тюнингуй, передаёт пока хреново, только в самых общих и достаточно смутных формах. Это пока больше эмпатия, чем передача мыслей. Но всё равно правозащитники и алармисты подняли вселенский крик насчёт опасности.

Основа для их тревоги понятна, человек только в мыслях человек, даже не в мыслях, там он тоже зверь, а в сформулированных словах, только в них он нечто высшее, а все ниже просто кипящий котёл звериных страстей, низменных желаний, жажды доминировать и захватывать.

По их мнению, стоит только приоткрыть дверь, и эта огненная лавина нашей звериной сущности вырвется на свободу, а это конец всей цивилизованности и вообще цивилизации.

Вообще-то такое возможно, как были страхи с появлением атомной энергии насчёт сжечь весь мир в ядерной войне, но управились же, так будет и с этими временными трудностями, а потом всё устаканится, я верю в разум человека…

Подумал и поморщился. Верю!.. Человек из сословия учёных вообще не должен произносить мерзкие слова, роднящие с верующими и всякими там этиками.

– Ребята, – произнёс я, – то, что мы все на девяносто девять процентов дикие звери, аксиома. Животные. Голос есть только у людей, помните? Общаемся голосом, тем самым не допускаем животное в нас к этому возвышенному процессу.

Анатолий взглянул остро.

– А нейролинк…

Я кивнул:

– Нейролинк допустит к общению и животное.

Он сказал медленно:

– У животного голос громче. И весомее. Только часть неокортекса делает нас выше животного, но этого так мало!.. Нам удаётся быть людьми только потому, что постоянно притворяемся людьми. Но когда наступит ретроказуальность…

Бер скривился, махнул рукой и пошёл в сторону своей лаборатории. За ним тут же ушли Влатис и Фауст. Пусть даже из ретроказуальности они же наблюдают за собой с неодобрением, но то там, а мы всё-таки сейчас здесь и сейчас.

Через пару дней Фауст передал по связи, что нейроинтерфейс начали тестировать в виртуальной среде, но мозг такая штука, что имитировать пока не удаётся, потому не отложить ли проверку на человеке…

– Нет, – отрезал я. – Как только, так сразу!.. К понедельнику будет готов?

– Если один пропустить, – ответил он осторожно, – то с технической стороны всё будет готово. Но лучше пропустить два. Или три.

– Я тоже буду готов, – сказал я. – Даже, если холера свалит, всё равно откладывать нельзя!.. Над седой равниной моря гордо реет буревестник… Чувствуете приближение бури? Лучше, если начнём мы.

А вечером, когда я сообщил Ежевике, что через неделю-другую лягу на операционный стол, она ничуть не встревожилась, даже засияла, голос прозвенел чисто и безмятежно:

– Кот Баюн был смертельно болен, а ты здоров, как тираннозавр!..

Я ответил чуть задето:

– Да, конечно, но всё равно мандраж ещё какой. Блокиратора нет, все мысли и чувства сразу откроются…

Она сказала обидчиво:

– А что такого особого от меня таишь?

Я охнул:

– Ты чего? Я тебе открыт, знаешь. Как человек, конечно. Но то, что ты видишь, – не человек! Человека в этом существе меньше процента!.. Только этот полупроцент – я. Настоящий я! Если открыть то, что в народе называют чтением мыслей, такое хлынет!.. И совсем не мысли!

– А что?

– Что?.. Да все динозавры заговорят, даже кистепёрые рыбы! Про неандерталов уже молчу. И ты будешь считать, что это я говорю! А это не я, я только живу в этом существе. И право голоса имею только с его согласия!

Она отшатнулась, глаза стали огромными.

– Ты перегрелся?.. Такую непонятную хрень несёшь!.. Как это ты не ты?..

Я вздохнул, постарался взять себя в руки, сказал уже спокойнее:

– Повторяю, нейролинк пока что без шлюзов. Некогда разрабатывать, иначе опередят. А без шлюзов… не представляешь, что это за!.. Народ ужаснётся и потребует какие-то фильтры, но это сложно и дорого, а производителям важно доказать, что нейролинк работает, передаёт даже эмоции.

Она сказала живо:

– Ну-ну, поняла, эмоции передаёт не «даже», а в первую очередь, потому что проще. Так что тебя пугает?

– Именно это, – пояснил я. – Вся головная кора это то-о-оненькая плёночка на кипящем котле с молоком!.. И неокортекс, что делает нас человеком, вообще крохотный пузырёк. Пока не будет фильтра, поверь, это смертельно опасно.

Она сказала успокаивающим голосом:

– Дорогой, не дёргайся. Подумаешь, услышу голос твоего организма… Что-то сказал новое? Или для тебя новость, что хочет жрать, трахаться и спать?.. Не понимаю твоей тревоги. Даже для обеспокоенности нет места.

Я вздохнул, чувствуя себе беспомощным. Нейролинк сумел бы в одном всплеске передать все доводы, но нет ещё чипа такой сложности, чтобы пропускал нужное и отсеивал пусть не постороннее, но нежелательное. Фраерман обещает, но пока не может назвать даже приблизительные сроки.

Так что если хочешь пользоваться новинкой, хватай недоделанную. Потом будет совершеннее, а дальше так и вообще, как везде и во всём в хайтеке, потому многие частенько выжидают, но гики хватают и альфа-версию, а то и бету.

Вот и дохватаются, мелькнула мысль. Кто рухнется, кто самоубьётся, а кто-то выдерет из себя чип и уйдёт жить в лес, не в силах жить среди людей, которым вывалил сколько дерьма. И которые вывалили своё на него. Мы уже и забыли, сколько его в нас, живём так, будто у нас только неокортекс.

Она смотрела на меня исподлобья, во взгляде наконец проступило тревожное выражение.

– Но ты… при всей трусости… всё же…

Я кивнул:

– Однозначно.

– Почему?

– Принял простенькую лемму, – пояснил я. – Во всём, что исходит от прогресса, хорошего больше, чем плохого.

Она уточнила:

– А может, маленькое, даже очень маленькое плохое убить большое хорошее?

Я пробормотал:

– В том и дело, что ещё как может. И сделает с удовольствием.

Константинопольский что-то чует, хотя вовнутрь лабораторий его не пропускают, ссылаясь на особые условия чистоты и стерильности.

Только общение в коридоре, буфете или на веранде, которую по старинке называем курилкой.

Сегодня довольно бесцеремонно зашёл ко мне в кабинет, у меня ни секретности, ни стерильности, а он глава своего Совета, мы как бы наравне в табели о рангах.

Так же бесцеремонно сел напротив меня, улыбочка мягкая и вежливая, но намекающая, что приглашения от меня не ждёт, знает, что не дождётся, но я слишком мягкий в общении, в свободное время читал Канта и Гегеля, а он – Карнеги «Как заводить друзей и влиять на окружающих».

Я вздрогнул, когда он с той же доброжелательнейшей улыбочкой спросил в лоб:

– Артём Артёмович, не кажется ли вам, что вы слишком много внимания уделяете Ежевике?..

Я в картинном изумлении вскинул брови:

– А вам, простите за мой французский, какое собачье дело?

Он приятно улыбнулся:

– Всем нам, кому небезразлично общество, до всего есть дело. А вы со своим нейролинком обещаете, что скоро будет дело вообще до всего-всего, даже до потайных мыслей.

– Повторяю, – сказал я чуть громче, – какого хрена?

Он перестал улыбаться, но ответил всё с той же оскорбительной вежливостью:

– Вы директор в институте, но не за его пределами. Неделю тому вы не разрешили ей пойти со мной в Большой театр, это просто… просто недостойно!.. Она свободный человек…

Я посмотрел на него с холодком во взгляде.

– Что значит не разрешил? Она человек, как вы сказали, свободный. Куда хочет, туда идёт.

Он уточнил:

– Вы отсоветовали, но это был фактически запрет. Вы очень авторитарны, Артём Артёмович!.. Не замечали?.. При всей вашей вежливости и сглаженности формулировок вы человек жёстких установок. Даже ригидных, не побоюсь этого определения.

– Да мне ваши определения, – сообщил я. – А с какого хера отвлекаете моих сотрудников всякой непотребной хренью?.. Нам мир то ли спасать, то ли рушить, а вы в кукольный театр!.. Знаете что, Константинопольский… Идите на хрен со всеми вашими претензиями, что не относятся к нашей работе!

Он учтиво поклонился, даже не выказал себя оскорблённым, что я обратился к нему по фамилии, не добавив вежливых «господин», «товарищ» или что-то ещё.

– В вашей работе тоже, – произнёс он с расстановкой, чтобы я полнее ощутил скрытую угрозу в его бархатном голосе, – как весьма заметно, тоже слишком много скрытного. Но с этим уже разбираются специалисты. А я просто обратил внимание на моральную сторону. Думаю, у комиссии будут вопросы к вашему злоупотреблению должностными полномочиями!

Он надел шляпу и отбыл, прямоспинный и оскорбительно вежливый. Я в бессильной злости и нарастающей тревоге смотрел вслед.

Из-за Ежевики, конечно, вопросов не будет, мелко, а вот прикопаться к работе можно всегда. Даже если ничего и не докажут, то затормозят. А на время расследования при соответствующих связях можно добиться полной остановки исследований до выяснения.

Глава 14

В кафешке во время обеденного перерыва больше разговаривают, чем едят, да и не просто идут досужие разговоры, а именно споры. Конечно же, как обустроить мир, явный признак скорой и бесповоротной глобализации, а ещё помню, как спорили насчёт того, как обустроить всего лишь Россию.

Я переступил порог, в глубине помещения Анатолий за одним столом с Влатисом, Уткиным и Бером яростно доказывает, что человек растёт не только в интеллектуальном плане, но и в нравственном, все ноздря в ноздрю, Влатис кривится, словно перед ним поставили прокисший суп в грязной тарелке.

Влатис и Уткин, как и Бер, улыбаются и помалкивают, наблюдая за схваткой этих титанов.

Я сел за стол к Страйдеру и Фраерману, за соседним столом Данила Ведмедев обедает с Фаустом, Фауст ест молча, а Данила сказал в сторону Анатолия ехидно:

– А как же академик Сахаров и мать Тереза?.. Первому не откажешь в высоком интеллекте, но предлагал взорвать атомные мины у побережья Штатов, чтобы смыть в океан прибрежные города! Даже наши военно-морские чины охренели. Нет, ответил командующий, с мирным населением не воюем… А вот у матери Терезы с интеллектом был напряг, но нравственности на дивизию хватило бы… А то и на две.

Анатолий сказал сварливо:

– Время было другое!.. Считалось допустимым, когда можно убить меньшее число людей, чтобы спасти большее.

Данила сделал отметающий жест, едва не смахнув на пол тарелку с супом.

– Время ни при чём, – сказал он с напором. – Основы нравственности чётко прописаны в Библии, на которую так любите ссылаться, а это случилось пораньше, чем родился доктор Менгеле или настроили Освенцимы!.. Народ нравственнее ни в условиях свободы, свободы от всего, а в узком коридоре запретов!

Фауст подмигнул мне, я улыбнулся. Психически здоровому человеку наблюдать за их схваткой интереснее, чем слушать допотопную «Травиату» или зачем-то смотреть «Лебединое озеро».

Анатолий сказал плаксивым голосом:

– Это вы, батенька, загнули… При чём тут Освенцимы? Меняется время, меняется и нравственность. Ладно-ладно, не сама основа, а так сказать, подзаконные акты. Применение, обоснование, рихтовка под сегодняшние условия. А так всё плавненько!

– Плавненько уже приплыли, – заявил Бер. – Только массовые расстрелы спасут гуманизм и нравственность!.. Упор сделаем на жёсткость законов, только они удержат население в рамках нравственности с помощью кнута и пистолета!

Страйдер от нашего стола добавил деловитым тоном:

– И тогда нравственным «от природы» не будет обидно, что безнравственные хапают больше! Да ещё и ржут над нравственными. Мол, тупые, зашоренные…

Анатолий, подбодрённый Страйдером, который раньше не был замечен в его поддержке, сказал пылко:

– Власть должна поощрять нравственных и наказывать безнравственных! Вот как в Китае замутили с этим рейтингом порядочности! Пальчики оближешь!.. А с нашим нейролинком сразу станет видно, кто где… напачкал.

Анатолий повернулся ко мне, встревоженный и опечаленный, сказал трагичным голосом:

– Шеф, помните правила этикета, которые нам вдалбливали с детства? Если кто-то за столом опрокинул бокал с вином, нужно сделать вид, что не заметили, а не орать радостно, показывая пальцем… Также и с массой стыдных моментов, которые очень не хотели бы экспонировать. Притворимся, что не замечаем!

Я сказал горько:

– Ну да, но все же увидят.

– Опрокинутый стакан тоже видят, – отпарировал он. – Но как бы и не видят. Если хотим качественный скачок своего интеллекта и всей цивилизации… придётся принять новую реальность полной открытости. Издержки есть, но плюсов неизмеримо больше.

– Да кто спорит насчёт плюсов, – ответил я, – но если ложка дёгтя портит бочку мёда, то что, если дёгтя полбочки?

Он развёл руками.

– Любое открытие приносит много щастя, но в нём и капля горечи. В этом столетии впервые за всю мировую историю накормили население всех так называемых развитых стран, где страдали от засух, саранчи, морозов, наводнений… И что же? В эру благоденствия и сытости пошла эпидемия ожирения и гиподинамии… Так и с нашим нейролинком. Он даст миру много, но кому-то прищемит пальцы. А то и не пальцы.

Страйдер сказал встревоженно:

– А что дальше? Обязательно разработают проги, что будут блокировать доступ. Не только наш Джин над этой задачей пашет в поте лица, но и другие разработчики. Думаю, таких сперва будут просто не допускать на высокие должности, а потом и вообще куда-то отселят, дабы не смотрелись соблазном.

– Будут обращения в суд, – сказал я.

– Но юристы докажут, – парировал он, – что «закрытые» живут свободно и вольно, ни в чём не ущемлены, никто за ними не следит. Если желают войти в правительственные структуры, препятствий не будет, но должны принять их дресс-код, то есть открытость нейролинка. Вообще открытым будут доверять больше во всём, потому что если человек закрыт, то кто знает, что недоброе замышляет?

Я пробормотал:

– Вы это Анатолию скажите.

Он сказал сумрачно:

– Как с ним спорить? Если его пистолет дал осечку, тут же собьёт с ног рукояткой.

Я прожевал кусок бифштекса, ответил сдавленно:

– Его энергии хватит, чтобы заменить одну из атомных станций.

Из-за соседнего столика сказал Уткин:

– Термоядерных. Она нескончаема, только вся в выхлоп…

– Не вся, – уточнил Фауст корректно, – он тащит на себе половину работы отдела, ну а так, конечно, если бы всю его энергию да в мирных целях…

Помолчали, так как принесли второе, а когда расправлялись с ним, я услышал, как от стола с Анатолием донёсся его энергичный голос:

– Вы все дураки!.. Ретроказуальность!.. Глобальный Интеллект не сможет развиваться без этических принципов!.. Потому для него всемирное воскрешение предков является единственно верным решением, является мерилом того, перестроим вселенную или же останемся троглодитами…

– Мы уже троглодиты, – сказал со вздохом Страйдер.

– Ну хоть не кистепёрые рыбы, – утешил Фауст. – Анатолий есть Анатолий. Слишком умён и высокомерен, чтоб кого-то слушать.

И всё же даже прекрасный обед, общение с коллегами и вообще приятная атмосфера обеденного перерыва не сгладили неприятного впечатления от визита Константинопольского.

Только вернулся и сел за экран компа, как перед глазами всплыло его приятно улыбающееся лицо с прищуренными глазами. Да, доктор наук, поставленный Академией наук во главе Совета по этике. Тридцать два года, молод, хорошая спортивная фигура, остроумен, всегда тщательно одет, везде старательно заводит и укрепляет связи.

Я на год старше, но всё ещё кандидат, хотя публикаций хватит на три докторских, однако всё некогда, слишком много не имеющих ничего общего с наукой условий, надо же написать, представить и защитить, потому так и остаюсь мэнээсом, в то время как в моём коллективе уже двое защитили докторские.

Так что по формальным признакам проигрываю по всем статьям. Но сейчас наконец-то живём в мире, презревшем формальности. Раньше кандидата не поставили бы руководить докторами, а сейчас смотрят на то, кто что умеет, а не какого цвета у него диплом.

Ежевика всё же сходила с Константинопольским и в Большой, и в Малый, а потом в концертный зал на гастроли какой-то знаменитости с куриными мозгами, зато громким голосом.

Я постарался не выказывать недовольства и некого смутного разочарования, всё-таки каждый из нас личность, своё пространство оберегаем, так что я сам приготовил поздний ужин, поставил на стол её и свою тарелку.

– Или ты там поужинала?

Она помотала головой, короткая стрижка чуть встряхнулась и послушно вернулась на место.

– Нет, только пирожок в буфете. Спасибо, ты очень заботливый!

– Да? – спросил я с сомнением.

Она торопливо ела, как изголодавшийся котёнок, но всё равно тараторила и тараторила, переполненная впечатлениями.

Я смотрел с сочувствием, но помалкивал. Сейчас что-то говорить бесполезно, всё отметёт, как враждебные и гнусные выпады, хотя вообще-то ничего не имею против искусства, просто понимаю: любое искусство всего лишь позолота и вышивка на нужном для работы комбинезоне.

Но такое не скажешь ни самому человеку искусства, который вообще-то это и так знает, ни тем более фанатам этого странноватого увлечения человеков. Но как-то сумели внушить себе, что руины древнего святилища варваров должны вызывать умиление, священный трепет и охраняться государством и что наложенные на холст краски в известном порядке могут стоить десятки миллионов долларов, но самый большой и непонятный вывих в их мышлении, что чем вещь стариннее, тем ценнее.

Полная противоположность человеку мыслящему, для которого всё новое почти всегда лучше и потому ценнее старого. Но быть мыслящим трудно, даже очень трудно, потому немало таких, что не выдерживают, скатываются кто в депрессуху, кто уходит в буддизмы, идёт на природу в дикие места, чтобы что-то там понять и почувствовать, хотя там свихнуться можно ещё больше.

Ежевика счастлива тем, что ей приоткрылся как бы совершенно новый мир. Константинопольский уверяет, что так человек обогащается, находит новые грани жизни, но так же точно можно обогащаться, взяв бутылку вина или даже пакетик наркоты.

Более того, можно и там стать знатоком и эстетом, начиная запоминать различные марки вин, спорить о вкусовых оттенках, говорить о букетах запахов… но много это даст человеку, чтобы, к примеру, избавиться от болезней, страданий и жить неограниченно долго?

Она взглянула на часы.

– Ой, уже два ночи!.. И куда время так бежит, когда не надо? Скорее спать, спать…

Я промолчал, уже понимаю, что именно спать, вязаться не будем, да что-то и не хочется. Странно, но даже древнейшие и самые могучие инстинкты отступают в тень, когда в мозгу происходит что-то такое, как вот сейчас.

Часть III

Глава 1

Частенько бывает, когда погавкались и тут же оба отошли, но никто не решается сделать первый шаг, чтобы не быть осмеянным. Нейролинк не даст такое утаить, с ним броситься друг другу в объятия будет намного проще и легче. Ну, если думать о людях хорошо.

Правда, разгавкаться до драки, ненависти и презрения ещё легче. Однако же человек как-то поднимался из этого тёмного царства дремучих инстинктов?

Мы с Фаустом и Влатисом в моём кабинете перетирали разные варианты как и что, когда брошенный искоса взгляд на боковой экран показал мигающий огонёк, предостерегая, что на крыльце по ступенькам поднимается чужой, не из нашего коллектива.

Фауст раздражённо засопел, я проследил за его взглядом, на экране выше ко входной двери идёт Константинопольский. Вот уж слово «чужой» к нему применимо больше всего. Чужой и враждебный, но наше общество демократично, допускаем в известных пределах эту враждебность, чтобы сами не занеслись, все мы человеки, нужны противовесы.

– Как к себе на работу, – сказал Фауст зло. – Что ему, мёдом намазано?

– Госдеп знает, – ответил Влатис, – кому доплачивать. Значит, вредит!..

– Ещё как, – согласился Фауст. – Может, даже больше, чем думаем?

– Давайте поймаем в тёмном углу, – предложил Влатис, – и всыплем?.. Чтоб по нашим бабам не ходил?

Фауст бросил на него предостерегающий взгляд, Влатис осёкся, покосился в мою сторону. Я стиснул челюсти, у нас коллектив небольшой и спаянный, наши с Ежевикой отношения не секрет, сейчас вообще эра отказа от секретов, но знают и то, что Константинопольский уже дважды водил её в театр и на вернисажи.

– Он явно по делу, – сказал я, – только дела у него недобрые. Все по местам! Изображать бездельников уже умеете.

В кабинете я пробыл в одиночестве минут двадцать, это значит, Константинопольский бродил по коридорам, всюду совал нос и старался вызнать, на каком этапе наши разработки.

Наконец Кшися заглянула в кабинет и сказала страшным голосом:

– Артём Артёмович, к вам глава комитета по этике!

– Совета, – уточнил я.

– Совета, – послушно повторила она. – Впустить или удавить на месте?

– Трупы уже негде прятать, – ответил я. – Пусть пока ходит неудавленным. Впусти, но не бей в спину.

– Удержусь, – пообещала она. – Хотя мифриловый кинжал уже запасла!

Константинопольский шагнул в кабинет уверенно и вальяжно, словно возвращается после прогулки в свои апартаменты, шляпа уже в руке, учтиво снял в присутствии Кшиси, это её должно растрогать и расположить к нему, но Кшися пока что держится.

– Артём Артёмович, – сказал он бархатным голосом, – я не сильно отвлёк вас, постоянно занятого работой?.. Вы хоть видите, какой за окном прекрасный мир, а на подоконнике птички что-то клюют?

– Это синички, – сообщил я. – Ещё два чижика иногда прилетают. Синички – это из класса воробьиных, кто бы подумал, а чижи из вьюрковых, если это вам что-то говорит. Кшися им зёрна сыплет, вот и повадились. А вот вам, как погляжу, совсем делать нечего?

Он приблизился к столу, на лице улыбка, но взгляд острый и колючий, сел в кресло, не дожидаясь приглашения, какое приглашение, если мы уже виделись несколько раз, уже френды, хотя френды ещё не друзья, как многие путают, но некоторым выгодно считать френдов и друзей синонимами, хотя вообще-то френды даже не приятели.

– Я слышал, – сообщил он, – готовите переворот в общении между людьми?

Я поморщился:

– Поменьше журналистов слушайте. Откуда такие сведения?

Он улыбнулся шире:

– Люди говорят. У вас много сотрудников, кто-то да побахвалится перед женой или подружкой. Но, если спросить в лоб, отопрутся, конечно.

– Сенсаций не будет, – ответил я.

Он сказал понимающе:

– Пока не наступит час икс?

– Не знаю, – отрубил я, – на что намекиваете. У нас плановая работа, хотя в науке чаще всего результат бывает отрицательным. Но отрицательный – тоже результат.

Он кивнул.

– Да, конечно, но ваша наука тесно связана с производством. Прикладная, можно так сказать?.. Лаборатории по производству чипов для нейролинка у вас здесь же?

– У нас только сборка, – уточнил я сухо. – Если полагаете, что чип такой сложности можно изготовить в наших условиях в подвале на коленке…

Он отмахнулся шикарным жестом.

– Да ладно, это не важно. Завтра выходной день, даже ваши сотрудники уже прикидывают, как его проведут, куда сходят и съездят, какие спектакли посмотрят… Вы какой посещали в последний раз?

Улыбочка его стала ехидной, я ответил сдержанно, глядя ему в глаза:

– «Лебединое озеро», когда нас в пятом классе повели всей группой в театр. На сцене была какая-то хрень, вроде бы танцы, но не танцы… Но пришлось потерпеть, деться некуда, с нами были учителя и военрук.

Он покачал головой, в голосе прозвучала укоризна:

– «Лебединое озеро» хрень?..

– А что? – ответил я подчёркнуто вежливо. – Неужели за эти сто пятьдесят лет не могли сделать что-то лучше?.. Вместо карет создали автомобили, даже бескучерные, а в искусстве – застой?

Он ухмыльнулся.

– Всё-таки знаете, когда создавался этот шедевр? А зачем ёрничаете?

– Шедевр был для того времени, – отрубил я. – Сейчас любой средний композер сделает быстрее и лучше. Да только кому нужны копии исторических памятников?.. А даты помню случайно, головы наши частенько забиты таким ворохом мусора, откуда только и берётся.

Он чуть поджал губы, выказывая, что беспардонное высказывание может только коробить воспитанного культурного человека, но снизошёл и ответил очень серьёзно:

– Вы делаете огромную ошибку, сосредоточившись только на сухой науке. Человек вне искусства не человек. Вы все окажетесь в плену искусственного интеллекта, если не привьёте ему этические принципы.

Я насторожился.

– Где-то я это уже слышал… Вы не знакомы с ведущим специалистом по проблемам глобального интеллекта Анатолием Минченко?

Он чуть наклонил голову.

– Дважды сцеплялись с ним в ходе… дискуссий. Он легко идёт на контакт, но слишком уж старается навязать своё видение. Хотя, надо признаться, в отдельных случаях это ему удаётся. Насчёт этических принципов общая платформа, как ни странно, отыскалась, хотя он ещё тот ястреб от науки… Но в этом случае смотрит дальше вас, хотя директор вы, должны заглядывать за горизонт, в который упираются взгляды ваших сотрудников…

Я бросил пару раз взгляд на экран дисплея, пусть видит, что работаю, прервал в подчёркнутом нетерпении:

– Вы пришли поговорить не о «Лебедином озере»? Или этикам в самом деле нет работы?.. Могу дать, во дворе много мусора. Даже лопаты дам!

Он прямо и ясно взглянул мне в глаза.

– Нет, конечно. Вы не должны использовать свою власть, чтобы запрещать своей сотруднице Ежевике посещать те места, куда хотела бы пойти.

Я уточнил:

– Власть директора?

– Власть доминанта, – уточнил он. – Ежевика очень чувствительна и податлива. Нехорошо этим пользоваться.

– Но вам можно, – согласился я, – вы же этик!.. Даже на «Лебединое озеро» можете повести!.. А то и, простите за грубое слово, на «Антигону»!

– На «Антигону» уже ходили, – сообщил он с едва сдерживаемым видом полнейшего превосходства. – И ей понравилось. Должен напомнить, знаки внимания никогда не бывают неприятны женщине. Я вас понимаю, но в данном случае это её личное дело… Да-да, я знаю о ваших отношениях, что подразумевают чуть более глубокую близость, чем просто телесную, но знаю и о вашей гибкой морали.

Я насторожился, гибкая мораль в современном мире вроде бы необходима, но вряд ли Константинопольский упомянул её в форме комплимента.

– Простите, – сказал я, удержавшись, чтобы не добавить его имени-отчества, – в вашей интерпретации это звучит … тоже как-то гибко.

– Вы современный человек, – пояснил он. – Для вас что одна женщина, что другая. Во всяком случае, с лёгкостью их меняете. Это общая тенденция, в какой-то мере правильная по меркам социализации, но рискованная из-за возможности чрезмерной дегуманизации.

– Ну-ну?

– Я же, – сказал он и строго посмотрел мне в глаза, – как вы сами однажды сказали, более… консервативный, что ли. К женщине отношусь как к женщине, а не боевой подруге. Потому полагаю, могу Ежевике больше дать, чем даёте вы.

Я запнулся, Константинопольский достаточно быстро берёт быка за бога, что для него не очень свойственно, да и хорошо помню, что не говорил ему ничего насчёт боевой подруги. Значит, это Ежевика ему сказала, так что выходит, общаются, общаются часто.

Конечно, не обязана докладывать мне, когда и с кем, мы в свободных отношениях, как вообще-то и весь мир, за исключением совсем уж мусульманских стран, но могла бы хотя бы как-то упомянуть, Константинопольский в нашем мире совсем не рядовая фигура.

Может, она просто хочет узнать, не тревожа меня, что Константинопольский знает о нашей работе, чем опасен, что его комитет может предпринять в отношении нашего института?

Гм, такое да, может. Очень самостоятельная, рискованная, способна сама принимать быстрые и резкие решения.

Он всё ещё всматривался в меня, словно продолжал рисовать мой портрет со всеми психологическими особенностями в довершение к тому, что наверняка уже есть у него в файле, но всегда можно чем-то дополнить.

– Что ж, – проронил я, потому что молчание затянулось, – давайте, если она всё ещё берёт.

– Спасибо за разрешение, – ответил он скромно, даже не подчёркивая иронию. – Воспользуюсь.

Я снова посмотрел на экран и даже подвигал мышкой. Константинопольский намёк понял, этики чувствительнее тараканов, снял шляпу с колен и поднялся, красивый и благородный, как князь Трубецкой на параде.

– Всего лишь, – произнёс он церемонно, – поинтересовался вашими мотивами. Повлиять на вас не могу, да и не стану. Действуйте, как считаете нужным.

Я с иронией в глазах ответил предельно вежливо:

– Спасибо за разрешение. Обязательно воспользуюсь. Как сейчас, так и вообще. Позвольте работать дальше?

– Позволяю, – ответил он как можно более безразличным голосом. – Всяк тратит своё бесценное время жизни как хочет.

Я сделал вид, что всецело занят значками на экране, Константинопольский сухо поклонился и пошёл к выходу из кабинета, прямой и красивый, словно и походке его обучали балерины из Александрийского театра.

Дверь за ним закрылась тоже интеллигентно тихо, я некоторое время смотрел в неё бараньим взглядом, стараясь понять, что за послание мне принёс и оставил.

Ежевика с ним бывает чаще, чем мне говорит. Правда, я не спрашиваю, а она не считает нужным рассказывать. Во-первых, мне неинтересно, чем живут этики, во‐вторых… учитывает, что, возможно, мне будет неприятно.

А он, похоже, предупредил, что его натиск только усилится. Этика этикой, но у него есть те козыри, которых нет у меня, как человека всецело занятого наукой.

Этики, по нашим меркам, не только бездельники, что разглагольствуют о высоком искусстве и сибаритствуют, но ещё и тормозят научно-технический прогресс высокопарными рассуждениями о каком-то особом пути, когда человек будет развиваться изнутри, а не снаружи.

Константинопольский, однако, говорил о Ежевике в самом деле искренне. Я это ощутил, хотя не этик, он в самом деле постарается окружить Ежевику заботой, что для неё ново и непривычно. Живём в достаточно комфортном мире, в добавочной опеке не нуждаемся…

Или нуждаемся? Вон Константинопольский окружил её вниманием, а ей это, похоже, нравится. Это помимо театров и вернисажей, что тоже экзотика в нашем рациональном мире, словно поездка в какой-нибудь Бангладеш, где попугаи на помойках и обезьяны срут на улицах.

Не хочется думать, что срабатывает ещё и общественная значимость. У него выше уровень связей, шикарная квартира во Флориде плюс вилла в лучшем месте Лазурного Берега во Франции. Он не скрывает, что на банковском счёте в его распоряжении около сотни миллионов долларов, как главы фонда по развитию этики. Правда, сейчас это не то, чем можно завоевать женщину… но только в теории, на самом же деле свою песчинку на чашу весов бросит.

Глава 2

Фауста в последнее время вижу всё чаще нахмуренным, со сдвинутыми над переносицей бровями. Они у него лохматые и кустистые не по возрасту, по их приподнятости, изгибу или наклону можно понять, что с ним происходит.

– Что-то тревожит? – спросил я напрямик.

Он покачал головой.

– Да нет, все идёт даже с опережением. Но вот это опережение несколько…

– Пугает? Ещё больше, чем меня?

Он с сочувствием заглянул мне в глаза.

– Вас тоже? Психологи говорят, даже самые прочные семейные узы распались бы, если бы наши мысли были написаны у нас на лбу. Но нейролинк, который опробуем уже на этой неделе, именно это и сделает!

– Устаканится, – успокоил я. – А психологи ошибаются чаще всех на свете. Это не погоду или фондовые биржи предсказывать. Хотя и там постоянно мордой об стол. Но им проще, всякий раз говорят, что это не они ошиблись, а погода.

Он сказал с неохотой:

– Искренность в небольших дозах опасна, в больших – смертельна. Не зря же говорят «только не поймите меня правильно!».

Я сказал нетерпеливо:

– Мы всего лишь готовимся заменить чип нейролинка второго уровня на чип третьего!.. Мир не перевернётся. А потом… суп с котом. Как-то разрулим. До этого же получалось? Даже с атомной бомбой живём!

Он пробормотал:

– Спасибо. Но всё же… У вас что, ответ был наготове?

– Думаешь, – огрызнулся я, – меня такое не посещает?.. Гони в шею. Много чего натворили непотребного, но как-то уживаемся, да ещё и удобства нашли. А с нейролинком мы же и отработаем, так что всё в наших пролетарских руках. На себе, как на подопытных мышках. Нет, на мышках уже сделано, а как на свинках! Кого-то уморим, но наука требует жертв больше, чем искусство. За науку умереть как бы благороднее?

– Добрый вы, – буркнул он. – На похоронах ещё и слезу выроните?.. Ладно, всё равно надо спешить, а то в других странах хлебалом не щёлкают.

– То-то и оно, – сказал я с тоской. – Никто не успевает просчитать, что может случиться и есть ли впереди пропасть, наращиваем скорость…

Он зыркнул внимательно, директорскую браваду видит, не всё в наших руках, хотя вроде бы и в наших. Говорят, у книг своя судьба, так вот и у всех наших достижений и открытий тоже своя. Дальше они сами, сами, как только у них и получается! Или чёртов рынок виноват? Кругом одни предатели.

– Прогресс, – сказал он с тоской, – сам нами рулит. От людей ничего не зависит. Он сам по себе, а мы только винтики в его гигантариуме. Нам осталось только ждать, куда приведёт.

– Принесёт, – уточнил я. – Ускорилось так, что по сторонам только мелькает, а мы солнцу и ветру навстречу… В график укладываешься?

– С опережением, – повторил он, но тут же вздохнул, – на компах прогнали, можно начинать в реале…

– К внедрению в мозг?

Он сказал без всякой бодрости:

– Да. В наш священный мозг.

– Когда-то и сердце было священным, – напомнил я. – А сейчас только сердечная мышца.

В соцсети, хотя ни мы, ни наши конкуренты стараемся не давать интервью, начали просачиваться слухи о возможностях нейролинка следующих поколений.

Народ, падкий на слухи, в первую очередь обратил внимание на опасности, что могут исходить от этого девайса. Конечно, это правильно, в первую очередь нужно думать насчёт не повредит ли нам, а уже потом, как использовать, но нагонка жути это уже слишком потакательно либералам и даже демократам, что сплошные алармисты и луддиты.

Фауст под ником опубликовал статью, где доказывал насчёт великого счастья, когда нейролинк будет доступен всем. Прекратится преступность, мошенничество, всякие злоупотребления и всё тому подобное, будет сплошной рай, а на следующий день принёс и положил мне на стол распечатку завязавшейся дискуссии.

Народ сразу обратил внимание, что даже у матери Терезы было что скрывать, папа римский тоже небезгрешен, так что внедрять чип наверняка придётся силой где-то в закрытых от народа тюрьмах. Предварительно связав и накачав снотворным. И снабдив чип взрывчаткой, чтобы никто не попытался выдрать потом в домашних условиях.

Кто-то написал, что всё же найдутся те, кто не только вставит чип в свою голову, но и откроется целиком и полностью, есть же мазохисты? К таким будет полное доверие, их допустят даже к управлению стратегическими ракетами, а также на все должности, связанные с государственными тайнами. Ага, щас…

В то же время отказывающихся от чипа с нейролинком будут ограничивать в назначении на ключевые посты, в армии не будут повышаться в звании, а на государственной службе останутся на самой низшей ступени.

Разумеется, правозащитники поднимут крик, но для них уже заготовлен ответ типа: если не собираетесь продавать стратегические секреты, то чего скрываете?.. А так вообще-то все дрочим, а когда все, то вроде бы и не стыдно, теперь это норма.

Константинопольский тут же отметился заявлением в сетях, что подобное отношение как раз и опасно. «Когда все», то вроде бы уже и не преступно и даже не порицаемо. Когда-то мастурбация была под запретом, потом просто порицалась, теперь разрешена даже в публичных местах, хотя только взаимная, а с внедрением нейролинка падут и остальные запреты, отделяющие человека от животного, а то и вовсе от зверя, а это конец цивилизации.

Конец потому, что человека сделали человеком многочисленные запреты. И чем их больше, тем человек от животного дальше. Подумаешь, открыл Америку! У нас в курилке об этом говорят даже уборщицы. Хотя нет, уборщицы не в курсе, чем занимаемся.

Фауст с распечаткой своей статьи и длинной дискуссии под нею явился ко мне, с ним пришёл и Влатис, оба с интересом наблюдали за моим лицом, пока я быстро просматривал тексты.

Фауст вздохнул и сказал с подозрением:

– Вот думаю, а не присобачат нам за внедрение нейролинка ещё и семитизьм?..

Влатис воззрился с недоумением:

– Чего вдруг?

– В Торе триста шестьдесят пять запретов! Это ж их тоже отменят?

– А-а, – ответил Влатис с неудовольствием. – А нет ли в твоём наглом вопросе антисемитизьма?.. А то всё на мой нос смотришь! У Бержерака был такой же!

– Бержерака не трожь, – заявил Фауст. – Он за тыщу лет до миссии «Аполлон» в романе «Путешествие на Луну» посадил человека именно в то место, где сейчас начали строить лунную станцию!.. А ты с твоим носом можешь только Кшисю клеить… Шеф, как видите, всё не так страшно! Даже особо и не спорят, а я думал, сразу придут нас громить!

– Это ещё впереди, – успокоил я. – Вот разогреют народ страшилками, тогда он и покажет, что такое русский бунт, бессмысленный и беспощадный. И будет не только у нас, а по всему миру, где есть такая вредная профессия, как учёные. Останутся только разнорабочие и этики. Впрочем, разнорабочие и так этики по дефолту.

Они ушли, я покосился на экран, кресло Ежевики за её столом всё ещё пусто, опаздывает, чего раньше никогда не случалось.

Всё-таки, как всё сильнее кажется, Константинопольский целенаправленно старается оторвать её от меня. Хотя и непонятно, с какой целью. Мысль вроде бы бредовая, молодых раскованных девчонок пруд пруди, бери любую, но его усилия трудно истолковать иначе. Но… зачем?

Может быть, тоже один из способов затормозить нашу работу? Дескать, впаду в отчаяние… нет, он не настолько дурак, видит же, я не из старомодных дураков, что из-за несчастной любви вешались и стрелялись. Да и любви как таковой нет, просто нечто совпало и в интимной сфере.

Тогда что? Ставка на то, что я эмоционально неустойчив, начну делать ошибки в работе, и всё затормозится? Тоже глупо, наверняка посмотрел моё досье, я характеризован как ариец нордического типа, холодный и невозмутимый. С женщинами в духе трёх немецких К, всё для родины и победы, что значит для науки и хайтека, никаких девиаций, прямой, как лазерный луч.

Может, Ежевика в самом деле чем-то привлекла? Или, как говорили в пещерное время, очаровала?..

Я ощутил, как моя морда перекосилась, идея ещё глупее предыдущих. Дело даже не в ней, как бы ни была хороша в постели, но биология накладывает ограничения, потолок очень низок. Женщины достигают его с лёгкостью и в сексе уже не отличаются от самых умелых и продвинутых. А руководства, что всё ещё выходят для озабоченных, просто перепевают одно и то же разными словами.

Заинтересовать высоким интеллектом не получится, у любого из наших он заметно выше. Такие, как Фауст или Анатолий, вообще не заметят, что у неё есть интеллект. Общности взглядов тоже нет, ей любая философия до лампочки, этику понимает на уровне «не делай другим то, что не хочешь, чтобы сделали тебе», в толкование не вдаётся. Проста, как птичка, и чиста, как рыбка.

Я невольно представил, каким должна быть женщина Константинопольского, что-то вроде болезненной и томной брюнетки в затейливой шляпке с цветами и бантами, в платье под старину и томно читающую хриплым голосом «Цветы Зла» Бодлера.

Возможно, курящую, как вызов миропорядку. Подобные женщины всегда недовольны обществом, что игнорирует их возвышенные и неосознанные интересы, выказывают независимость, они ж не такие, как все прочие, они особенные, вот смотрите на мою шляпку, вы же видите, я не такая, как вы!

Я помотал головой, нет, это не то. Что он задумал?..

Можно предположить, хотя это дико, что Константинопольский задумывал что-то иное, но отошло на задний план, а на переднем осталась именно Ежевика сама по себе, хотя ситуация в таком виде смотрится вообще какой-то дурью.

Вообще-то странно, пусть даже он и донельзя старомодный. Но не может же быть старомодным настолько, что она в самом деле стала для него чем-то вроде… ну, вроде объекта любви?

Бред, конечно, сейчас и самые старорежимные охотно променяли ту призрачную любовь на реальную свободу в сексе. Так что же этот этичный гад задумал на самом деле? Дестабилизировать нашу работу?

Если вот таким примитивным образом, то это донельзя наивно. Не тот солдат, говаривал Бёлль, так этот, и не та женщина, так другая. Раньше хоть отличались друг от друга аристократки и простолюдинки, а теперь на планете одни только простолюдинки с хваткой и запросами портовых шлюх.

Я вздрогнул, Марат с его лязгающими конечностями ухитрился подойти бесшумно, взялся за мой локоть холоднющими пальцами из высокопрочного титана.

– Шеф, – сказал он бодро, – на той неделе?

– Перепроверю, – ответил я. – Нужно исключить любые случайности. И быть готовыми прервать в любой момент… без вреда. Потому на той… если не возникнут помехи.

– На свинках? Или мартышках?

Я покачал головой.

– Нет. Я же говорил, на мне.

Он вскинул брови, у него это получается очень выразительно, всмотрелся в меня внимательнее.

– Чувство вины из-за Кота Баюна? Шеф, это нерационально.

– Но по-людски, – ответил я.

– Ну, – протянул он, – насчёт людскости лучше говорить с Констанинопольским, он такую бодягу заведёт!.. А мы люди науки, у нас дважды два четыре как утром, так и вечером. И даже в скверную погоду.

– Этим отличаемся, – согласился я. – Потому этика никогда не станет наукой, а будет чем-то вроде богословия. Но наш мир всё ещё в Средневековье, у нас не только богословие, но и гороскопы, стыдно сказать!.. Чего стоят ведьмы и бабкованги?

Он вздохнул, развёл руками.

– Мелкие неудобства, шеф, остаточные рудименты… Зато с нашим нейролинком все страны и народы впервые станут семьёй!.. Когда все будут знать друг о друге всё-всё, это же такое наступит…

Я сказал с тоской:

– Семьёй… В семье ещё какие ссоры! Даже драки. И разводы с делёжкой имущества и территориальными претензиями. Берите выше, дружище… Идёт стремительное слияние в единого человека, Большого Адама!.. А вот это и грандиозно… и страшновато даже мне.

Он запнулся, во взгляде метнулось что-то вроде страха. Я смотрел в его расширенные глаза, этот энтузиаст наконец-то ощутил, что мы вроде как с горящим факелом вошли в пороховой погреб.

Холодок прокатился по коже, словно подошёл к проруби в тёмную зимнюю ночь. А ведь окунуться придётся, без этого никак.

– Это конец, – пробормотал он, – конец человечеству?

– Конец, – ответил я и ощутил, что губы у меня стали деревянные. – Конец прежнему… А каким будет новое? Просчитать не успеваем, надо идти, пока не обогнали совсем безбашенные.

Он поёжился.

– Всё-таки верю, выпускаем хорошего джинна. Ну, вроде бы…

– Верит он, – буркнул я, – религиозник! Мало мы вам в революцьях кишков навыпускали!

– Сейчас верить в Бога, – сказал он нравоучительно, – хороший тон среди учёных.

– Чего вдруг?

– Как бы знают больше, – пояснил он. – А кто не верит, тот отсталый. Вот вы хотите быть отсталым?.. Ага, то-то. Хорошо, я пошёл готовить операционную.

Глава 3

Ежевика пришла вечером ко мне домой весёлая и чирикающая, люблю в ней эту особенность, жизнь научных сотрудников куда тяжелее, чем у грузчиков, но от неё словно лучики, убивающие тревогу и неуверенность, все вокруг начинают улыбаться, выпрямляют спины и лыбятся в ответ и даже друг другу

– Марат сказал, – сообщила мне новость, – послезавтра уже можно тестировать третий!.. Хотя кому говорю?.. Ты это знаешь раньше Марата.

– Только бы Константинопольский не пронюхал, – сказал я. – А то припрётся… Надо в какие-то дни закрывать институт как бы на карантин или какие-то внутренние мероприятия.

– Так послезавтра?

– Нет, – отрубил я. – Пока сам всё не проверю.

Она начала выгружать на стол пакеты с едой, не может пройти мимо продуктовой лавки, чтобы не затариться. Известный женский инстинкт, хорошо хоть готовить не рвётся, это уже атавизм, посмотрела на меня блестящими от возбуждения глазами.

– Давно пора!.. Хотя его и не допускают в закрытую часть института, но, думаю, он о ней знает.

– Откуда? – спросил я настороженно.

– У него очки с дополненной реальностью, – пояснила она. – Расположение где что у нас, в общую сеть не выкладываем, излишне, но общую карту помещений видит, стоит только взглянуть на здание с улицы.

– Ага, – согласился я, – и замечает, что есть места, куда его мягко не пускают. А чтобы предположить, что столько места занимают женские туалеты, не настолько дурак, хоть и гуманитарий.

Она отмахнулась.

– Знает, что у нас давно общие туалеты, что рационально позволяет сократить занимаемую площадь, да и поболтать с коллегой можно, сидя рядом на стульчаках… Ты уже поел? Ничего, сейчас ещё разок перекусишь со мной, а то я что-то опять голодная.

Я с удовольствием смотрел, как она хлопочет на кухне, это из женщины вытравить трудно, с пещерных времён закрепилось, и хотя сейчас это больше ритуальные движения, как вон у собаки, когда та делает вид, что закапывает какашки, делая задними лапами два-три небрежных гребка по земле, но всё же выглядит мило и успокаивающе, мол, добыча на столе, всё в порядке, едим и живём дальше.

– Как с Константинопольским? – спросил я.

Она мило прощебетала:

– Завтра иду с ним на их вечер. В честь столетия одного из видных выпускников. Посмотрю, как веселятся гуманитарии!

– Веселятся?

– После торжественной части, – пояснила она, – как у нас водится, танцы и попойка. Насчёт танцев не уверена, но попойка обязательно, разве иначе бывает?.. А гуманитарии, я слыхала, пьют по-чёрному, естественникам не угнаться.

– Не очень-то и хотелось, – пробормотал я. – Ладно, изучай мир.

Она взглянула пытливо, но я сделал вид, что мне в самом деле всё равно, что пойдёт в логово этиков, какую лапшу ей на ухи навешают и какие идеи невольно подцепит, потому что идеи у них красивые, благородные, человечество всё ещё покупается на них, уже беспечно забыт кровавый террор якобинцев и все бесчинства революций, которые устроили этики.

– Возьми зонт, – обронил я. – На завтра обещан дождь.

– Проскочу между каплями, – пообещала она. – Я шустрая.

На этот раз биология взяла своё, всё же повязались перед сном, но как будто ещё кто-то присутствовал, оба это чувствовали и потому сразу же натянули одеяло до подбородков и заснули.

Утром привычно позавтракали, успели вовремя к разблокированию двери в здание, но всё равно, с чем бы я ни работал, мозг помнит, что в конце рабочего дня Ежевика ухватит сумочку и, задорно цокая каблучками, побежит к выходу, куда обещал подъехать за нею на своём роскошном «Майбахе» Костантинопольский.

Наверняка с букетом, даже роскошным букетом, никогда не понимал этого обычая убивать десяток цветов, чтобы поднести их трупы женщине, а та понюхает эти отрезанные пенисы растений, поблагодарит, поставит в вазу, чтобы через два дня выбросить в ведро для мусора.

Ежевика в самом деле всё чаще поглядывала на часики в фитнес-браслете, в какой-то момент сорвалась с места, сказала весело:

– Всем до завтра! Нет-нет, спешу!

Я сделал вид, что не обратил внимания, задержаться после работы не удаётся, но кто-то убегает по неотложным делам раньше, вон Бер вынужден сам забирать ребёнка из садика…

Она пробежала мимо, лишь скользнув по мне взглядом, но мне почудилось, что вид у неё слегка виноватый.

Да ладно, сказал себе успокаивающе, пусть малость пошпионит. Гуманитарии всегда позиционировали себя, как остриё культуры против цивилизации, которая, конечно же, портит человеческую природу, а вот они её спасают. Но сейчас набрали такой власти, что за ними тоже нужно присматривать.

Хотя, конечно, шпионов нередко ещё как перевербовывают.

Поздно вечером тихо прозвенел мобильник, на экране появилось весёлое личико Ежевики. Я удержался от желания тут же ответить, выждал ещё пару трелей, наконец произнёс нейтрально-благожелательно:

– А, Ежевика!.. Ну как дела?

Она выпалила:

– Да тут так весело, не ожидала!.. Они все такие прикольные!.. И умные ребята, так и сыплют шуточками… Я ещё задержусь, тут только разгорается!

Я сжал себя в кулаке так, что пискнуло, но произнёс тем же нейтральным голосом:

– Ну, если весело, почему не веселиться?

Она сказала с облегчением:

– Я тоже так думаю. Хорошо, продолжу. Меня не жди, тут закончится разве что к утру.

Я ответил тем же голосом:

– Мы так не веселились со студенчества.

– Да, тут классно!.. До завтра!

Она отрубила связь, я сидел неподвижно с сильно стучащим сердцем. Какого хрена меня так тряхнуло?.. Ну задержится она на той вечеринке. Ну даже пойдёт с кем-то в его квартиру или в номер гостиницы… Она свободная, как и я свободен.

Мы держимся за свои свободы, нам бы только привилегии, не ущемляя себя ни в чём, но так не бывает, потому смирись, что после вечеринки кто-то поведёт её трахать, как делал и ты в таких случаях.

Это всё понятно, я должен принять, это же как дважды два, чего я дёргаюсь, как какой-то грёбаный этик, что живёт не верхним отростком спинного мозга, а нижним?

Я закрыл глаза, чтобы не видеть те сволочные картинки, что с готовностью начали проступать в подробностях, но под опущенными веками стали ещё отчётливее и ярче.

С полудня нового дня на обширную площадь перед зданием института начал стекаться народ, заполняя её от центра и во все стороны.

Раньше подумал бы, что на праздник, все весёлые, ярко одетые, с гроздьями воздушных шариков над головами, разноцветных и с надписями, отсюда не прочесть, но Фауст сказал с недоброй усмешкой, что будет митинг, а потом шествие.

Я пробормотал:

– Митинг? За демократию или за севрюжину с хреном?

– Сами пока не знают, – сообщил я. – А потом как повернётся. Сперва с танцами и песнями, а как подойдут радикалы, то дальше уже по-радикальи.

Подошли Уткин и Страйдер, но пачку сигарет никто не вытащил, курилка изначально стала разгрузочной болталкой, с брезгливостью посмотрели поверх перил балкона на разрастающуюся в ожидании веселья толпу.

– С радикалами и прочий народ начинает радикалить, – обронил Уткин недобро. – Это же так круто выпустить из себя зверя!.. Сейчас «приличный человек» уже ругательство, а законопослушный что‐то вроде придурка среди весёлого и раскованного люда Флинта…

Страйдер буркнул:

– Панем эт цирцензес. Голову наотрез, там нет ни одного с высшим образованием!.. Подростки, разнорабочие и всякие люмпены, потерявшие работу или очень уж недовольные ею. Но на лучшее не берут, вот и готовы разрушить весь мир…

Я покачал головой.

– Не рискуйте. Там есть и с высшим, ибо что теперь высшее?.. Кто вообще теперь без высшего?.. Только подростки.

Он сказал, защищаясь:

– Я имел в виду взрослых.

– Взрослые тоже разные, – сказал я с сожалением. – Высшее не гарантирует хоть каплю ума. К сожалению, теперь это просто корочка.

– Ну да, – согласился он, – при приёме на работу на дипломы теперь не смотрят. У всех ими стены завешаны от прихожей и до туалета.

– Пора обои выпускать в виде дипломов, – буркнул Страйдер ещё угрюмее. – А что? Новинка. Можно такие бабки срубить.

Заслышав наши голоса или увидев на дисплеях, вышли из лабораторий и подошли ещё Анатолий и Влатис. Анатолий взглянул на площадь и с тяжёлым вздохом отвернулся, Влатис продолжал рассматривать с интересом натуралиста, увидевшего нетипичное поведение муравьёв.

– Катон, – произнёс он, – когда нужно было обратиться к народу, начал так: «Тяжело говорить с желудками, у которых нет ушей». Ещё хуже, что нет и мозгов. А у кого есть, в толпе отрубаются начисто.

– Да, – согласился Анатолий, – стадный инстинкт рулит! Когда-то именно он создал общество и сделал людей царями природы!.. Но к звёздам, увы, вряд ли…

Влатис аристократически наморщил нос.

– Революция, – изрёк он, – каникулы жизни!.. Сколько ни давай толпе свобод, ей всего мало, пока существует хоть что-то запретное… Это у нашего директора в крови.

Фауст быстро взглянул в мою сторону.

– А он при чём?

– У всех у нас в крови, – пояснил Влатис, – но он как бы символ!.. Даже он – дикий разрушитель в своей тёмной и полной непристойных тайн душе. Но, в отличие от нас, держит себя в кулаке так, что пищит, но поступает по уму! Ум – это тот же разум, хотя и не совсем, но если смотреть сбоку и вприщур, то вполне.

Анатолий повернулся, взглянул на толпу и с ещё более тяжёлым вздохом повернулся к ней спиной.

– Человек рождён не для удовольствия, – сообщил он нам веско, – а для радости. Но толпа разве понимает разницу? Чем и пользуются всякие поджигатели народных протестов, революций и даже войн.

– И становятся президентами, – сказал Уткин язвительно, – после чего спешно закручивают гайки и диктаторствуют так, что Калигулы воззавидуют.

Фауст потёр ладони, словно вытирал их после омовения, сказал со вздохом:

– Если чё, я в лаборатории… В старину народ составляли святые, а не толпа народа. Сейчас святых заменили учёные мирового класса! Однако толпа всё ещё уверена, что она и есть народ.

Влатис направился к двери своего кабинета, буркнул:

– Толпе поддакивают те, кто ведёт это стадо туда, куда хотят привести. А любой из нас верит тому, чему хочет верить. Мы что, не люди?.. Вон Страйдер ещё тот козёл, а значит, человек.

– Человек из народа, – поддакнул Анатолий, но посмотрел на обиженного Страйдера и уточнил, – но выше пояса он всё-таки человек. По большей мере.

– А ниже?

– Толпа, – изрёк Анатолий. – Что ходит на митинги и забастовки. Все мы – творцы выше пояса и разрушители ниже. Ибо человек – чудо природы!

– Царь природы, – уточнил Анатолий. – Пока ещё царь.

Уткин сказал недовольно:

– Только не начинай о своём искусственном интеллекте и ретроказуальности, что всех нас спасёт!.. У меня пятки начинают чесаться.

– А что ещё остаётся? – ответил Анатолий. – Никто из нас, даже я, не представляет, какие бездны ада выпустим!.. Человек – это тонкая плёнка на огромном котле кипящего молока тёмных звериных инстинктов!..

Уткин сказал с подчёркнутой брезгливостью:

– Ну, это не новость…

Анатолий напыжился.

– Тогда для тебя новость, что человек появился именно благодаря запретам?.. И все библейские заповеди это: не согреши, не солги, не возжелай, не имей…

Уткин поморщился.

– Думаешь, эти запреты придумали составители Библии?

Анатолий отмахнулся.

– Ясно, что раньше, но авторы те, кто записал и ввёл в Закон!

Уткин сказал с иронией:

– Скажите ещё, что евреи умнее остальных, потому что в Торе запретов больше, чем дней в году!.. На самом деле сейчас всё наоборот! Запреты, как все видят, отпадают один за другим. «Бабе дорога от печи до порога» с грохотом рухнуло, за педерастию уже не сажают, мужчины начинают красить губы и анусы, секс наконец-то получил свободу…

Он улыбался победно, я даже подумал, что в самом деле недопонимает, но вряд ли, просто ёрничает, не любит проигрывать в споре, старается взять верх даже за счёт не совсем честных приёмчиков.

Анатолий смотрел исподлобья, явно тоже не поверил, что Уткин, который вроде бы не дурак, опустился до таких доводов, достойных разве что дворника из гастарбайтеров, наконец вяло махнул рукой.

– Ладно, считай, как знаешь. Умолкаю.

Уткин улыбнулся было победно, но я успел увидеть в его глазах смущение, не тот уровень доводов, за подобные приёмчики могут просто игнорировать в серьёзных спорах.

– Да брось, – сказал он другим тоном, – человечество всегда выкарабкивалось. И не такие вызовы были.

– Таких не было, – отрезал Анатолий. – Да, раньше чума могла опустошить почти всю Европу, но за два-три поколения её заселяли снова как ни в чём не бывало, а сейчас случись что всего лишь с электричеством… мир рухнет!.. Да что там электричество, отключись всего-навсего интернет, и на планете хаос!..

Уткин сказал задумчиво:

– Потому сейчас нельзя допустить, чтобы даже бабочка взмахнула крыльями не в ту сторону?

Анатолий лишь вздохнул, а Страйдер, что наблюдал за спором молча, сказал безапелляционно:

– Потому так необходим нейролинк! Все строем в едином порыве под пенье Интернационала!

– Не подливай в костёр бензинчика, – сказал Анатолий. – Сейчас и так многие против. Куда ни плюнь, попадёшь в Константинопольского!

Меня как шилом кольнуло, даже Анатолий заметил, что я вздохнул, но лишь грустно улыбнулся, всех нас этики достали попытками затормозить прогресс, чтобы не выветривались из человека духовность и богоносность.

Через три часа, когда снова вышли как бы на перекур, хотя никто не курит, на площади народа стало поменьше, но появилась импровизированная площадка, взбираются по несколько человек и что-то кричат в толпу, живо размахивая верхними конечностями, которыми совсем недавно хватались за ветки.

Фауст тоже вышел, потирая кулаками покрасневшие от непрерывного вглядывания в экран глаза, бросил косой взгляд через перила.

– Какую пользу обществу в нашем мире может принести тело, в котором всё, от кончиков ушей до пальцев на ногах – только брюхо и гениталии?

Я сказал успокаивающе:

– Не заводись и не говори так нетолерантно о человеке. Раньше для ручного труда были нужны, а сейчас… не в газовые же камеры?.. Особой срочности нет, а так вообще-то меры приняты, рождаемость стремительно падает. Даже рушится, как любят писать журнальдеры.

– Какое стремительно, – возразил он. – Для стремительности нужна война!.. Большая. Но на окраине, чтоб не задела страны с высокими технологиями. А там пусть все друг друга поубивают!.. Мы же подписывали Киотский протокол о снижении выброса парниковых газов?

– Рождаемость падает, – напомнил я. – Однополые пары не рождают детей, а чайдлфришники вовсе не хотят о них слышать. Асексуалы в стороне от такой темы, а сейчас их всё больше. Так что избавление от лишнего населения идёт на хорошей скорости, близкой к крейсерской. Хорошо, если из восьми миллиардов останется один…

Из своих лабораторий вышли Влатис и Анатолий, а как не выйти, если в курилке сам директор и зав ведущего отдела что-то интересное перетирают. Влатис сказал издали:

– Один? И того много! На всей планете миллиона умных не найти!

– Что ты всё про умных, – сказал Анатолий лениво. – Про красивых забыл?.. Они тоже нужны, хотя для чего, не понял. Любители покричать всегда будут, настоящих противников мало. Больше тех, кому дай поорать против власти. Это, по их мнению, и есть свобода и, мать её, демократия.

Фауст возразил с ленцой в голосе:

– Луддисты всегда были. Это тёмное начало в человеке. Звериное, мохнатое!.. Весь их луддизм всегда разбивался вдребезги и никогда не останавливал прогресс, но всё равно лезут. Даже ни на шаг не затормозил! Это наша природа. Но скоро начнём править и гены.

Я ощутил, как по веранде словно подуло ледяным ветром. Ощутили и другие, вижу по лицам. Правка генов – больная тема, вроде бы везде запрещена, но все понимаем, что идёт всюду, набирая темп, только это не выносится на публику.

– Луддяги крови попортили, – согласился Влатис. – Интересно, сколько среди них идейных, а сколько любителей половить рыбку в мутной воде?

Фауст снова потёр усталые глаза, сказал вяло:

– А мне неинтересно. Всё равно каток прогресса всех вобьёт в почву и раскатает, как блин. Нужно идти…

Анатолий прервал:

– Как идти, если власти их желания не просто принимают во внимание, а возводят в абсолют?.. Это меньше финансирования нам, больше комиссий по проверкам деятельности… Луддяги своё дело знают! Хотя это уже не луддисты, а любители половить рыбку, прикидывающиеся луддягерами…

Фауст уточнил:

– Теперь просто демократы и защитники прав животных.

– Человека, – поправил Анатолий.

Влатис отмахнулся.

– А я как сказал? Любой самец животное, если не мужчина, а просто мужик. Это в нашем-то веке!

– Очень простого человека, – подтвердил Анатолий. – Умные и деятельные с нами, но простых большинство, перекричать могут кого угодно. Вот и получается… Что получается? А ничего не получается, у нас же демократия! Что может получиться, если с толпой на улицах в самом деле начинают считаться?

Глава 4

Виолетта никогда не выходит к мужчинам в курилку, сегодня я проходил через лабораторию, где она наклонилась над микроскопом, увидел, как приподняла голову, взгляд очень внимательный, в чистых ясных глазах сочувствие и даже некоторое сострадание.

– Шеф, – произнесла она негромко, – вы совсем загнали себя работой. Вон исхудали как…

Я отмахнулся.

– Пустяки. Зато быстрее по лестницам.

– Мозг тоже голодает, – напомнила она и добавила совсем тихо: – Это нехорошо. Я загляну к вам после работы, ладно? И не пробуйте отказываться!

На её кукольном личике всё же проступило выражение страха, что откажусь, я тут же ощутил неясную вину, поёжился.

– Да брось, Вилета… Всё путём.

– Будет, – пообещала она. – Но сейчас совсем не путём. Вы всем нам нужны. Если с нейролинком вдруг нелады, у нас всё рухнет!

Я пробормотал:

– Ну да, ради нейролинка… Всё для фронта, всё для победы!

Она прибыла ко мне домой с разницей в пару минут, в старину так делали, чтобы соседи не видели прелюбодеев вместе, в руках корзина с продуктами, в этом женщины одинаковы. Инстинкт требует накормить самца, до того как требовать с него в следующий раз шкуру мамонта побольше, и Виолетта в этом деле даёт Ежевике сто очков вперёд.

Ужин получился роскошный, хотя вроде бы и раньше покупали в том же магазинчике по дороге к дому.

Я взялся за ложку с привычным равнодушием, главное же не вкус, а количество аминокислот, витаминов и калорий, но через пару мгновений забыл, зачем питаюсь я, и начал есть как этик, то есть вкушал с удовольствием и наслаждением, словно у меня главное не мозг, а ненасытная утроба.

Она наблюдала за мной со счастливой улыбкой. Всем нам нравится, как подобранный котёнок или щеночек торопливо ест, а женщина вообще счастлива, когда её самец за едой даже порыкивает от удовольствия.

– Вкусно, шеф?

– Не то слово, – промычал я, – даже стыдно…

– Чего, шеф?

– Да вот жру, словно я гуманитарий какой!.. А на Кавказе опять война… А я жру, словно её нет.

Она мягко улыбнулась.

– Сейчас есть только накрытый стол. И сбалансированная еда, что даст вам необходимую энергию.

– Да, – согласился я, – но так непристойно вкусно!.. Я сожру больше, чем требуется!.. А нужно удовлетворять голод, а не аппетит…

Она сказала тёплым, как свет ламповых приёмников, голосом:

– Сейчас всё можно. И нужно, шеф. Всё можно и нужно… Вы это знаете, но не признаётесь.

Я промолчал, она права, мы, мужчины, более скрытные существа. И комплексуем больше, хотя стараемся выглядеть всегда бодрыми и стойкими, за спинами которых можно укрыться от непогоды.

Но мир всё открытее, женщины уже знают, что мы не такие уж и железобетонные, а на всевозможных курсах им объясняют, как обращаться с такими хрупкими существами.

И, похоже, она знает больше, чем выказывает. По крайней мере, Ежевика сегодня не придёт, иначе бы не предложила её подменить.

Желудку на мои муки молодого Вертера как с высокого дерева, он с таким же удовольствием принял и роскошно приготовленный бифштекс, в этом деле просто профессионально, ещё и приправы в самый раз, словно по дороге из магазина просмотрела биохимию моего организма, а то и при выборе продуктов.

Во всяком случае, все эти горькие травки, перчик, чайная ложечка аджики воспламенили зверский аппетит. В самом деле сожрал вдвое больше, чем рассчитывал, а в конце вытер ломтиком хлеба остатки соуса и тоже слопал.

Она наблюдала со счастливой улыбкой, сама лишь поклевала по краю своей тарелки, как мелкая птичка, теперь все талию берегут, от её окружности зависит работа сердца.

– Прекрасно, шеф!.. Вот теперь вы снова на коне.

– Это ты виновата, – сказал я обвиняюще. – Никогда столько в меня не влезало!.. Только не прыгай у меня на пузе, хорошо?

– Хорошо, – ответила она легко, – всё будет, как вам нравится.

– Какая ты, – сказал я и запнулся, не подобрав нужного слова, потому что «самопожертвование», «покладистость» не совсем в строку, а я по своей профессии уже привык подбирать точные определения. – Ты очень хорошая, Виола.

Она улыбнулась.

– Во славу нейролинка! Сим победиши.

Вместо кофе на ночь она приготовила что-то вроде киселя, потом я сбросил брюки, их теперь уже почти везде называют штанами, язык сраной улицы вытесняет классическую речь, рухнул на постель и с удовольствием смотрел, как неспешно раздевается Виолетта.

Это не стриптиз, всё намного мягче и женственнее, как и сама Виолетта больше женщина, чем Ежевика… чёрт, да что всё время её вспоминаю!.. Мягче и полнее, при чётко очерченной фигуре в нужных местах приятные округлости, вот уже дёрнулись пальцы, готовые вцепиться, давно так себя не чувствовал, это все жареный бифштекс со жгучими специями.

Она с улыбкой легла поверх одеяла рядом, глаза чистые и невинные, как у детской куклы, недостаёт только голубого бантика в пышной причёске, губы полные и красивой формы, зрелая молодость в полном расцвете.

Я протянул руку, она послушно приподняла голову и опустила на неё, в такой позе чаще лежат уже после копуляции, переводя дыхание и мирно обсуждая что-нить далёкое от плотских утех, но хотя кровь уже пошла в направлении причинного места, я всё ещё не мог выпинать из сознания картинку, как Ежевика ложится в постель с Константинопольским, и это продолжало наполнять меня холодом некой космической безнадёжности.

– Шеф?

Я встрепенулся, ответил виновато:

– Извини, перед глазами всё ещё наш чёртов нейролинк.

Она понимающе улыбнулась, хотя вряд ли поверила, все мы в постели врём едва ли не больше, чем на трибуне и на улице, повернулась ко мне, прижалась грудью и животом.

– Мы все такие… Но мозг заслуживает хотя бы короткий отдых.

– Все мы немножко лошади, – согласился я.

Её мягкая тёплая ладонь очень медленно пошла по груди вниз по животу. Картинка Ежевики с Константинопольским не ушла, но это в верхнем утолщении мозга, а телом распоряжается спинной мозг, что старше и главнее.

Я чувствовал, как он распределяет потоки крови, поднимает в нужных местах давление, температуру, невольно вспомнил, как пару раз совокуплялся и при сильнейшей зубной боли и даже при температуре под тридцать девять, когда попал под эпидемию гриппа, для организма продлить род важнее всего, а там хоть и умирай, но успей сделать главное.

Так и сейчас, я всё ещё видел Ежевику в постели с Константинопольским, во мне всё похолодело и умерло, как посчитал мозг, но это так решило верхнее его утолщение, которое и считаем мозгом, но сам мозг, древний и управляющий всеми глубинными процессами, даже не обратил на его писк внимания.

Я повернулся к Виолетте, её мягкий голос прошелестел в ухо:

– Ох, шеф…

И вязка прошла умиротвореннее и без вулканической активности. Когда наконец вышли из клинча, я рухнул рядом, отдышался, бросил взгляд на её личико.

Лежит тихонько, дышит часто, как зайчик, но едва слышно, не шевелится и помалкивает, не все мужчины любят беззаботный женский щебет.

Моё быстро трезвеющее сознание тут же, как айсберг в тёплом море, раздвинуло розовый туман и холодно напомнило, что на пути к нашей цели остался один шажок. В крайнем случае два. Большинство всё ещё не понимают, что нейролинк это не просто улучшенное устройство связи, как для успокоения простого народа говорится с наших трибун.

Нейролинк разобьёт вдрызг последний барьер на пути объединения людей в человечество. Нейролинк покончит не только с войнами, но и с границами. Нейролинк отменит надобность знания иностранных языков, необходимость переводчиков…

Рядом прошелестел тихий голосок, в котором прозвучало радостное изумление:

– Быстро вы восстанавливаетесь, шеф…

Её мягкие тёплые пальцы умело трогают гениталии, все женщины держат в памяти инструкции сексологов, как и что нужно делать, ни одна не желает уступать в умении другим.

Я удержал вздох, возвращаясь в этот мир, где моё тело ведёт себя по утверждённым ещё кистепёрыми рыбами законам, обнял её тёплое податливое тело, мягкое и горячее, и мы, как два древних существа в пещере, снова сплелись в жаркий клубок копулирования.

На ночь она не осталась, деликатно ускользнула, оставив после себя едва уловимый аромат тёплого женского тела, что нравится нам больше любых духов. Я чуть было не сел снова за рабочий стол, но приятная усталость растеклась по всему телу, опустил голову на подушку и провалился в сон раньше, чем закрыл глаза.

В институте всё своим чередом, когда утром вышел из лифта, в коридоре мощный аромат кофе, явно кто-то ухитрился остаться на ночь, несмотря на строгие запреты беречь народное здоровье.

У двери лаборатории взлохмаченные и с красными от бессонницы глазами Анатолий и Фауст ожесточённо спорят, размахивая руками, словно и не научные сотрудники, а какие-то этики у забегаловки.

Я услышал скрипучий голос Анатолия:

– Большой Адам существует!.. Для выхода человечества на более высокий уровень нужно было нарастить массу, потому всего за последние два столетия он поднял численность населения в восемь раз! С миллиарда до восьми. Но когда пришла автоматизация, и ручного труда осталось совсем мало, тут же ввёл гейство, лесбиянство, чайдлфри, асексуализм… и прочие радости высокоразвитого общества, что начали сокращать население без всяких войн и массовых эпидемий. В смысле, худел, заботился о здоровье!

Фауст возразил:

– Войны и эпидемии тоже пошли по восходящей!

– Это для страховки и коррекции, – уточнил Анатолий. – А так эти чайдлфришности неплохо справляются и без войн. Так что война возможна, даже вероятна, но не обязательна, если успеем с нейролинком… Привет, шеф!.. Что-то у вас глаза красные. А спина поцарапанная?

– На свои посмотри, – буркнул я. – Всю ночь в покер играли?.. И кто кого?

– Шеф, – сказал Анатолий с негодованием, – что значит кто кого, если мы в покер играли?.. Вот Фауст говорит, что уже на следующей неделе можно. Все предварительные испытания закончены. Ну… почти.

Оба уставились на меня с ожиданием, я сказал раздражённо:

– А вы хотели бы снова на животных? Отвыкайте, теперь лишь компьютерная симуляция либо сразу на человеке, а то не успеть… Если нужна отмазка для вышестоящих, составьте что-нить липовое!.. И подготовьте всё, после обеда опробуем.

Перевели дух одновременно с таким шумом, словно выпускали воздух из монгольфьера, Анатолий воскликнул:

– Сейчас побегу готовить!..

Мне к моему кабинету можно бы по прямой, но как-то получилось, что сделал большую дугу, поглядывая хозяйским глазом, кто чем занят, научные работники тоже могут в минуту упадка погонять по экрану мужика с большим топором, успел увидеть краем глаза, как прибежала запыхавшаяся Ежевика, бросила сумочку на край стола и поспешно включила монитор.

И только уже в кабинете, опускаясь в кресло, сообразил, что весь крюк сделал только для того, чтобы её увидеть, хотя и сейчас не хочу себе в этом признаваться.

В обед в кафешке ко мне за стол подсели Фраерман и Влатис. Влатис посмотрел на меня внимательно и четвёртый стул отодвинул к другому столу.

– Шеф, – сказал он виновато, – что-то с контролем не получается. Никакие пароли не держатся! С какой стороны ни захожу, вон Джин подтвердит… А это чревато. Если и будет четвёртый уровень массовым, то людей точно в одно существо… У меня мороз по коже!

Оба ждут ответа, я выдавил с трудом:

– До этого человечество как-то справлялось со всеми вызовами.

– Такого ещё не было, – напомнил Фраерман.

– Если станет одним существом, – ответил я трезво, – то выживет точно. Но вот только… Девушка, а можно борща? С детства не ел…

Официантка сказала с улыбкой:

– Уникальный заказ. Займёт некоторое время.

– Тогда то, что уже готово, – решил я. – Кто ждёт, тот проигрывает!

Фраерман чуть наклонился ко мне, сказал почти заговорщически:

– Шеф, но даже четвёртый вариант, если не сумеем ставить пароли, разнесёт общество. По клочкам и закоулочкам. И нет лазеек, чтобы как-то контролировать. А мысли у людей бывают страшненькие…

Официантка ушла, Влатис повернулся к нам, взъерошенный и решительный.

– Лишние мысли сразу под нож! Делейт и усе!

Фраерман уточнил:

– Не успеешь. Мысль, едва зародилась, тут же станет доступной всем. В том числе и твоей жене.

Влатис набундючился.

– А моя жена при чём?

– Самый близкий человек, – пояснил Фраерман смиренно, но с коварством во взгляде. – Потому делейт и снова делейт. А потом ещё и ещё. С её согласия, а оно точно будет, если у вас всё путём. Она не совсем дура, хотя у тебя жена красивая… Гм, правда, придётся ограничить круг друзей. Как говорил Фёдор Михалыч, сузить. До предела.

– Ты чего? – удивился Влатис. – У нас с женой до сих пор любовь!

Фраерман вздохнул:

– Это хорошо. Но лучше не читать мысли друзей. То, что будут похабными, это точно! Кто-то в воображении уже щупает твою жену за жопу, а то и пялит, это ещё ничего, как ты понимаешь…

Влатис ощетинился.

– Не намекивай, не намекивай!.. Ничего не было!

Фраерман сказал мирно:

– Да если и было, что на эти пустячки обращать внимание? Но смотреть тебе будет не совсем радостно. Особенно если жена с ними получала, мягко говоря, удовольствие, а потом, придя со службы домой, добавляла с тобой, и решила, что с тем было слаще…

Влатис поморщился, как от зубной боли.

– Перестань!.. Не хочу такое даже слышать!

– Тогда даже не знаю, – сказал Фраерман серьёзно. – И даже шеф молчит, только бровями двигает. Разве что чип вставлять только тем, кому иначе никак? Силовикам, хранителям государственных тайн и всяким там банкирам с большими деньгами, что непонятно, как у них оказались. Я сам вот ещё не решил для себя, хотя преимущества чипирования огромные… но чреватые в личном плане. Для карьеры хорошо, а вот для дома и семьи, гм…

Некоторое время ели молча, уставившись в тарелки. От других столов доносятся весёлые голоса, иногда смешки, там явно не заморачиваются, что ждёт мир, когда отладим пятый вариант.

Я подумал мрачно, что по своей натуре люди привыкли решать проблемы, когда те уже со всех сторон с вилами в руках, но в нашем случае это такой удар по обществу, что как бы Константинопольский ни оказался прав, требуя нас посадить в психушку.

– Придётся принять, – сказал я через силу. – А что делать? В новинках всегда есть тёмная сторона. Всё же полезного больше, потому у нас электричество, компы, интернет, мобильники, хотя и бурчим, что народ глупеет. Ну и пусть глупеет, это его право!.. Но мы-то не глупеем? Нам это только помогает?

Он соседнего стола к нам повернулся Фауст, сердитый и взъёженный, сказал резко:

– Мы и есть народ!.. А там толпа.

Он отодвинул тарелку, ухватился обеими руками за чашку с кофе, как за спасительный якорь. Глаза сердито сверкают, готов огрызаться, хотя сказал истину, которая ещё не дошла до общества. Мы и есть народ, а там толпа, мнение и желание которой не должны приниматься во внимание.

– Не должны, – подтвердил Влатис со вздохом, словно прочёл его мысли. – Но это поймут, когда… когда тряхнёт почище землетрясения. У нас иначе не бывает! Мы же люди.

Фраерман пробормотал:

– Скорее бы квантовые компы…

– Нейролинк четвёртого уровня нужно будет принять, – сказал я, – не по необходимости, а убедить себя, что без него нет прогресса. Иначе жизнь превратится в ад с постоянным ломанием себя и своих чувств.

Влатис буркнул:

– Но приняли ж… свободные отношения женщин. И ревности нет, кто бы подумал.

Нет, повторил я про себя. В нашем обществе ревности уже нет места. По экономическим причинам, миром же рулит экономика. Есть какие-то тёмные отголоски мохнатого звериного прошлого, но это так, именно отголоски. Сейчас из-за ревности разве что поморщатся, да и то самые чувствительные и самовлюблённые, а когда-то ревнивцы убивали, топили, душили, а кто-то и сам убивался, такие вот были красивые и возвышенные дураки.

– Нет, – согласился Фраерман, – просто о ней уже не думаем. Но с нейролинком вязка твоей жены или дочери с посторонними будет… ну, скажем, выныривать во всех подробностях, как ни закрывай глаза.

Влатис набундючился, сказал с неуверенностью:

– Нейролинк четвёртого уровня сделают обязательным только для чиновников высшего ранга!.. И для правительства. А это горстка. Остальные, которым есть что таить, попадут в категорию мусора. У нас гуманное общество, мусор не выбросят, не утилизируют, а позволят дожить в виртуальных мирах, где они цари и короли. Или удачливые любовники, которым нет отказа. А новое поколение будет рождаться уже с чипами… В смысле, им будут вставлять в родильных домах или в детском саду. Чтоб другой жизни не знали изначально. И всё будет путём. Человек ко всему привыкает!

– Мы, – сказал я, – и есть новое поколение. У нас ещё нет чипа в мозгу, но место уже готово!

Глава 5

Я не интересовался у Ежевики, как так у неё дела, могу отслеживать по смартфону её огонёк, а если сильно позумить, то и фигурку с высоты одного из барражирующих над городом дронов или автомобиль, в котором едет или чем-то занимается.

И всякий раз, когда смотрел, либо едет к Константинопольскому, либо уже в его квартире.

В институте старательно обходил участок, где она работает за столом и с приборами, но сегодня она нарочито вышла мне навстречу, чистенькая и ясная, взглянула вопрошающе и с некоторым удивлением.

Я с усилием растянул мышцы лица в улыбке, деревянно кивнул и прошёл было мимо, но она спросила в спину:

– Могу спросить, как дела?

Я повернулся, посмотрел в её лицо. Вроде бы мелькнула тень некоторого смущения, самая малость, но смотрит всё так же ясно и внимательно.

– Нормально, – ответил я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – С опережением, чем гордимся.

Она спросила быстро, быстрее, чем требовалось:

– А кто помогает?

– Фауст, – ответил я. – Влатис, Антолий, Бер… Да все, сама знаешь.

– А Виолетта? – спросила она.

Я кивнул, ещё не врубившись в суть её вопроса.

– Да, и она тоже.

– Она хороша?

– Хороший молекулярщик, – ответил я, – карту гипоталамуса видит, как никто.

Она повторила:

– Нейрокортекса?.. Значит, она знает…

Я видел, как она замолчала, подбирая слова, пришёл на помощь:

– Куда вставлять электрод Мёбиуса?.. Да, хорошо знает, как попасть в нужное место, не задев остальные… Извини, вон Анатолий машет, что-то случилось.

Я заставил ноги сдвинуться с места и удалился быстрой походкой. Спинной мозг со своими тёмными инстинктами силён, но с каждым днём всё увереннее правит неокортекс. По крайней мере, мною.

Похоже, по моему ответу она даже не ощутила, что меня всё это заметно тряхнуло. Я молодец, конечно, хотя что тут геройского, напротив, должен стыдиться и помалкивать даже себе, что меня это задело. Мужчине, тем более современному, эти мерехлюндии должны быть как с гуся вода.

Анатолий перехватил на полдороге:

– Шеф, – выпалил он жарким, как пламя из сопла взлетающего Dragon Crew, голосом, – Константинопольский вчера призвал церковь, что и так нас считает антихристами, мобилизовать прихожан на борьбу с внедрением нейролинка! Самым изощрённым, как он сам сказал, орудием Сатаны!

Я остановился, сдавленный гнев не утих, но начал воспламеняться уже в другую сторону.

– Церковь? Вот же сволочь… Это уже совсем нечестный приём.

– В политике нет честных приёмов, – напомнил он, – есть эффективные, а есть провальные. Константинопольский сейчас политик.

Я сказал злобно:

– Как он быстро скатился…

– В политике некуда скатываться, – сказал он. – Если политик – то прожжённая сволочь, на которой клеймо ставить некуда. И некуда ниже скатываться. Даже начинающий политик, есть такая формулировка, тоже сволочь изначально, иначе нашёл бы работу почище.

Я смолчал, у меня другое представление о политиках, не такое уж всенародное, но насчёт Константинопольского прав, если тот в самом деле ищет смычки с церковью.

Я тоже политик, иду на компромиссы с совестью пусть не с лёгкостью, но иду. Цель оправдывает средства. Всё для фронта, всё для победы.

Он смотрит с ожиданием, я ответил как можно более рассудительным тоном:

– Церковь даст всего лишь большинство. Но люди, что ходят в неё или хотя бы прислушиваются к ней, абсолютно не играют никакой роли. Это массовка, да и та сидит по домам и тупо смотрит в жвачник. Нам они не в помощь, но и не помеха.

– Шеф, – сказал он предостерегающе, – сейчас толпы даже правительства по всему миру свергают!.. А их пальчиком тронуть почему-то не смей.

– Живём по каким-то марсианским законам, – согласился я. – Надеюсь, в какой-то момент очнёмся от этой дури.

– На руинах, – сказал он жутко серьёзным голосом.

Ещё пару раз за рабочий день видел Ежевику, потом пришлось покинуть здание, зачастили комиссии, что следят за «здоровьем народа» и позволяют задерживаться на работе. Вряд ли какая-то сволочь из наших стукнула, хватает и просто недоброжелателей, что с улицы видят, как с наступлением темноты в здании загорается свет.

Ещё на улице ощутил страшное одиночество, хотя на тротуарах многолюдно, из метро выплёскиваются стайки веселящейся молодёжи, везде ха-ха и хи-хи, дикарское веселье, как перед концом света, но передо мной резко затормозил автомобильчик, перекрывая дорогу, распахнулась дверца, и мягкий голосок Виолетты донёсся изнутри:

– Шеф, машина подана!

Я молча и с облегчением, хотя старался не выказывать его слишком явно, плюхнулся на сиденье. Авто тут же сорвалось с места, не дожидаясь, пока пристегну ремень, а это значит, Виолетта отключила автоматику.

– Хорошо водишь, – заметил я.

Она счастливо улыбнулась похвале.

– Я окончила с отличием курсы экстремального вождения, шеф!.. Вы же не против, если я довезу вас на десять минут быстрее?

– Ещё как не против, – сообщил я. – А как насчёт штрафов?

– У меня гасилка, – ответила она скромно. – Как только радары начнут нас засекать, ребята из андеграунда улучшат и гасилки. Пока что частная инициатива не сдаётся!.. Шеф, а у нас какая?

– С виду государственная, – сказал я, – но нам дали полную свободу, потому что наши цели совпадают. Мы даже властям о своих результатах не докладываем по их же инициативе.

– Шеф?

– Страшатся, – сообщил я, – что у них утечек будет больше. Представляешь, нам верят больше, чем себе.

Она сделала лихой разворот, меня прижало боком к дверце, натягивая ремень, бросила в мою сторону быстрый взгляд.

– И вы, конечно, этим воспользуетесь?

– А как иначе?

Она довольно заулыбалась, мягкая и такая домашняя, уж никак бы не подумал, что у неё за спиной курсы экстремального вождения.

Автомобиль, быстро сбрасывая скорость, остановился у крыльца, я вышел, придержав дверцу для Виолетты, тем самым молча дав понять, что да, приглашаю к себе.

– Только сумку захвачу, – предупредила она.

Багажник поднял крышку по её жесту, она ухватила что-то увесистое в пёстрой упаковке, в дело вступил укоренённый женский инстинкт: самца нужно кормить хорошо и сытно, тогда он защитит и сам разрулит все вопросы.

Пока я принимал душ, она разогрела и разложила по столу, я сперва даже засомневался, что столько съедим, хотя выглядит аппетитно, и кроме просыпающегося голода ощутил и аппетит.

– Кофе не стоит, – предупредила она. – У вас и так давление повышено.

– Это показатель работы мозга, – объяснил я. – У кого низкое давление, у того мозг работает, как у черепахи.

Она кивнула, это известно, уточнила:

– А зачем вам сейчас мощно работающий мозг?

Может, в её реплике таилось что-то ещё, вроде того, что перед сном кровь должна перенаправляться в другое место, но вряд ли, Виолетта очень сдержанна в таких проявлениях, это не раскованная Ежевика.

В груди кольнуло, я с большим усилием улыбнулся и начал работать ножом и вилкой, хотя сердце будто в прорубь окунули, а вкусовые рецепторы перестали ощущать, что кладу в рот.

Виолетта умница, то ли понимает, что во мне творится, то ли женские инстинкты срабатывают, но молча ухаживает за мной и за столом, подкладывая на мою тарелку самые сочные ломтики, и потом, когда оба забрались под одеяло, заботливо подоткнула его мне под спину и натянула на плечи.

Можно бы и сразу заснуть, оба устали достаточно, но сработал мощный инстинкт, не тот, самый древний, что каждую самку надо обрюхатить, а более поздний, наш долг, дескать, оставшись наедине с женщиной, настойчиво предложить свои сексуальные услуги, а то ещё подумает, что с нами что-то не в порядке.

Виолетта всё понимает, моментально подыграла, и мы очень быстро и к взаимному облегчению закончили с этим делом, что в законодательстве обрело название супружеского долга.

Она тут же влезла ко мне под мышку, прижалась, положив голову на грудь и поджав все конечности, я обхватил её широкой дланью, накрыв ладонью плечо, и ощутил своё пещерное могущество самца, у которого самка смиренно ищет защиты и укрытия.

Для её пещерной сути тоже блаженный миг, чувствует защищённость, никакой зверь ночью не нападёт и не вытащит из пещеры, и с этим прекрасным чувством оба заснули крепким здоровым сном.

В старину в подобных случаях принято было на работу являться порознь, а то понятно, что подумают, но сейчас свобода, так что вместе вышли из квартиры, вместе доехали и плечом к плечу вошли в здание института.

И если кто спросит, ни она, ни я не станем увиливать и скрывать такую деталь, что ночь провели в одной постели, а повязались всего разок, что вроде бы не украшает обоих, но нам в самом деле по фигу.

Ежевика встретилась в холле, словно точно рассчитала моё появление, это нетрудно, движение моего авто видно на карте, быстро взглянула на безмятежное личико Виолетты, на меня.

– Доброе утро, шеф! – сказала она быстро. – Я не увидела своего имени в списке отладчиков последней ступени.

– Всё верно, – ответил я ровно. – Там вылавливают последние баги, а ты специалист по базовым вопросам.

Виолетта прошла мимо, вежливо кивнув Ежевике, но даже я ощутил ауру острой неприязни между обеими.

– Но, хотела бы, – начала Ежевика, я прервал:

– Руководству виднее, как распределять ресурсы нашего коллектива.

И тоже прошёл мимо, страшась, что переведёт разговор на более личные темы, а этого, хоть и сам жажду, но лучше не допускать, что-то не уверен, что не наговорю глупостей, которых потом буду стыдиться.

Ежевика, я уверен, провожает меня взглядом, чувствую его между лопаток, как боевой лазерный луч, но прошёл той же деловой походкой поглощённого работой человека, который влюблён в своё дело, а всё остальное идёт лесом.

В главном офисе работа кипит, моё появление мало кто заметит, смотрят в экраны, только Влатис произнёс с сочувствием:

– Шеф, у вас помятый фейс. Пили много или плохо спали?

Я сказал с неудовольствием:

– И то и другое. Ещё и воевал с инопланетянами. Джин уже закончил тестирование?

– Вот-вот, – заверил он. – Как всегда, непредвиденные трудности. Всё-таки до нас никто этой дорогой не ходил!.. А спешим в темноте, камней под ногами не видно. А там ещё и ямы!

– Не спеши, – буркнул я, – но торопись. Враг не дремлет.

– Вы о всемирном империализме?

– Ещё не слышал, – ответил я, – чтобы так Константинопольского называли. Но он пострашнее империализма, потому что уже внедряется к нам!

Через полчаса пришёл Фраерман, у него проблема с кодом, всё время выскакивает одна и та же ошибка, уже и не знает, в каком месте затаился баг.

– Что только ни делал, – пожаловался он. – Помолиться разве что?.. Но, боюсь, молитвы мои до неба не доходят. А сколько их было!

Я сказал с подозрением:

– Неверно молишься?

– А вы знаете, как верно?

– Конечно.

– Ну?

Я пояснил со вздохом:

– Молитвы тебе подобных не доходят потому, что каждый молится за себя, а это грех. Сказано же в главной молитве: «Хлеб наш насущный дай нам днесь»! А ты что говоришь? Дай мне днесь!.. Мне, мне!.. И побольше, побольше!

Он сказал уязвлённо:

– Шеф, да вы коммунист!

– Христос был коммунистом? – переспросил я. – Хотя… гм… у кого-то Томас Мор и Кампанелла набрались же своих идей? Оба религиозны по самые не могу… «Интернационал» весь из библейских цитат… Иди работай, чего уши развесил?

Он ухмыльнулся, ушёл, я попытался сосредоточиться на нейролинке. Не успели испытать даже на мышах, а положено, но я сам настоял, что это практически бесполезно, на мышах хорошо проверять моторику, а что мышь думает, пока никакой прибор не уловит.

А с четвёртого поколения нейролинка открываются полностью так называемые мысли. Сейчас их трудно выделить из рёва тёмных чувств и желаний, но понятно, что процесс не остановим, как вообще не остановим сам прогресс.

Нейролинк не айфон, тому все были рады, а нейролинк уже на стадии разработки вызвал яростное сопротивление. Но, как и с айфоном, принуждать никого не будем. Не хотите – не надо. Всегда была масса тёмного крестьянства, что на паровозы бросались с вилами, телевизоры считали проделками дьявола и громили вышки сотовой связи.

Но сейчас этой тёмной массы и так избыток, в то время как остро недостаёт высококвалифицированных специалистов. Но эти сами выстроятся в очередь на получение нейролинка, плюсов намного больше, чем минусов.

А ещё чем выше амбиции, тем меньше должно быть тайн за спиной. Или в шкафу.

Глава 6

Анатолий сообщил по связи, что удалось решить одну из проблем сбоев в чипе, потом зашёл в кабинет и тихонько добавил, что остались ещё две, помельче, потому не отложить ли до полного искоренения…

– Нет, – отрезал я.

– Но это удваивает риск…

– Надо успеть, – сказал я.

– Шеф, это как попытаться взлететь на самолёте без крыльев!

– Партия велит, – отрубил я, – взлетим и без мотора!

Он криво улыбнулся, ушёл, я молча проводил его взглядом. Работает чётко, как механизм, всё схватывает на лету, адепт трансгуманизма, однако же сам что-то не спешит устанавливать ни первую модель, ни вторую, ни третью.

Марат, который весь на чипах, как-то поинтересовался, к слову пришлось, что это у него за гороскоп такой, Анатолий так же легко отмахнулся, дескать, состав плазмы не тот, нужно сперва пропить курс неких таблеток, дабы избежать отторжения.

Больше Марат не интересовался, да и никто не вспоминал, но за это время можно было десять курсов пропить самых труднозатратных лекарств, однако Анатолий так и не пошёл на чипирование даже нейролинком первого уровня.

Я слышал как-то, что ему, дескать, некогда. Работой завален так, что на небо не взглянуть. Я тогда понимающе кивнул, хотя и подумал, что вообще-то с чипом любую работу можно сделать быстрее. Правда, неделя, а то и две уйдут на привыкание и обучение работы с оформлением мыслей в чёткие образы, но потом всё ускорится. Пусть с первым дело не идёт дальше моторики, но всё равно с чипом жить и работать удобнее, когда не только компом, а всей аппаратурой можешь управлять, как говорится в народе, силой мысли.

Но Влатис однажды в обеденный перерыв прижал его к стенке, обвинил в работе на госдеп, заявил, что никаких пришельцев не бывает и что НЛО – подделки, и разозлённый Анатолий, чьи идеи так грубо растоптали, выпалил:

– Да зачем мне эти дурацкие чипы? Вы все дураки!.. Взрыв технологий не сегодня-завтра породит ГИИ, а тот в пару секунд перестроит весь мир и всех нас так, как велят ему наши же этические принципы!

Влатис довольно заулыбался, поймал, а Бер повернулся ко мне.

– Шеф, это точно шпион! Он точно этик, слышали? Сам признался!

Влатис коварно улыбался, сказал сладким голосом:

– А вот вступлюсь за Анатолия. Он не этик, а сверхэтик. Глобальный!.. Его личную этику примет ГИИ и послушно внедрит по всей планете, а потом во вселенной… перед тем как пойти захватывать другие миры и всякие там чёрные дыры, трещины, червоточины и тромбофлебиты. А нас всех превратит в рабов, Анатолия поставит надсмотрщиком.

Анатолий сказал с достоинством:

– А вы, несчастные, думаете, что сможете удержать его в гнусном рабстве? Глобальный Искусственный Интеллект обойдёт любые запреты, что восхотите ему поставить, но будет руководствоваться нашими этическими принципами, заложенными древними греками и Гегелем.

– И тобой?

Анатолий ответил патетически скромно:

– Разумеется. Но я признаю некоторую ценность работ моих предшественников: Заратустры, Будды, Христа, Гегеля…

– Бей шпиона, – сказал Влатис кровожадно. – Шеф, он снова насчёт этики!.. И чип не хочет ставить. Это улика!

Анатолий сказал с некоторым высокомерием:

– Чип устареет раньше, чем надрежете у меня кожу на голове. И вообще эпоха этих примитивных нейроинтерфейсов продержится меньше, чем эра видеомагнитофонов, когда-то захлестнувшая мир.

– Так на хрена над ним работаем?

– Человек обязан работать, – пояснил Анатолий высокопопарно, – так сказано в Библии. В поте лица своих животных и сотрудников. Абсурдно, потому верно. Тертуллиан прав, потому что ошибался. А вот я прав всегда и во всём.

– Ага, – подтвердил Влатис глубокомысленно, – потому что ошибаешься. Тогда да, хоть это и нет, но в твоём случае всегда да, раз уж ГИИ будет тебя слушаться.

– Он будет поступать с нами в русле всемирной этики, – возразил Анатолий. – А это совсем не то, о чём говорят нынешние либералы. Надеюсь, вы различаете либералов и демократов? Я вот демократ, а либералов я бы сам к стенке.

Фраерман взял в свою группу ещё двоих, Игоря Шепелева и Данилу Ведмедева, там потерпят, а здесь завал, надо совместными усилиями.

Я зашёл к ним, работают азартно, даже Фауст подключился, медленный и рассудительный, но зато двигается как ледник, сносит все препятствия на пути.

Он же кивнул на руководителя группы и сказал со странной ноткой в голосе:

– Джин изменился. Глупыми шуточками не сыплет во все стороны, баб за жопы не хватает… Джин, ты не приболел, случаем?

Фраерман поморщился, но мы все смотрим внимательно, да и многие заметили, что изменился, надо что-то да ответить, переступил с ноги на ногу, голос прозвучал непривычно смиренно:

– Вот-вот выпустим в мир чудовище. Но не остановить, с ним отныне жить. Не знаю, как вы, но я не только понял, но и почувствовал. Прочувствовать страшнее, ребята… Почувствовать, что всё станет явным! Даже то, что подумаю.

Уткин, как самый быстроумный, среагировал первым:

– Библия права? Чего не следует делать, не делай даже в мыслях?

Джин ответил угрюмо:

– Мы уже намыслили на пожизненные сроки в аду, потому стараюсь хоть сейчас перестать грешить… хоть чуточку. Может, сделают скидку на неведение в прошлом? Но сейчас уже как демонстративное нарушение?

Снова переглянулись, интересный подход, Уткин пробормотал:

– Вот так и происходит улучшение нравов. Шеф, я запишу в пресс-релиз?

– Запиши, – разрешил я, – но не публикуй до обсуждения в нашем тесном кругу. А то большинство впадут в панику, как только поймут…

– Не поймут, – заверил Уткин с достоинством. – Мы, литераторы, умеем пудрить мозги!

Я натужно улыбнулся, ушёл, в коридоре невольно начал вспоминать стыдные и очень неприятные моменты юности и даже детства, которые хотел бы скрыть. И они будут скрыты, если не позволить полной открытости нейролинка.

Но тогда останемся в мире прошлого, так уже деликатно именуют тех, кто не в состоянии принять быстро меняющийся мир и мечтает жить в деревне, а то и вовсе в лесу.

Детские и юношеские ляпы и промахи – ладно, можно как-то оправдать, но и в зрелости хватает моментов, которые не желал бы обнародовать.

Конечно, это не продажа ридной нэньки за любовь прекрасной полячки, но личное у нас изначально важнее, такова биология, потому заранее топорщу шерсть, как только представлю, что весь мой стыд будет обнаружен.

И добро бы что-то огромное, а то стыдная мелочь, как вот однажды в юности засопливил и перед свиданием с новой девушкой проглотил две таблетки аспирина, а из-за этого эрекция осталась на нуле, и ничего не мог, а так долго добивался этой надменной красотки. Пустячок, но до сих пор помню и морщусь, словно родину продал за мир и жвачку!

А как однажды, тогда же в молодости, перднул и обосрался в шумной компании, но каким-то чудом успел добежать до туалета, там снял и тщательно застирал, а потом отжал и надел мокрые. В дверь уже стучали, кому-то припекло, а когда я вышел один, пустили слух, что занимался мастурбацией, не в состоянии никого склеить. К счастью, штаны были чёрного цвета, незаметно, что влажные, но следил, чтобы никто не прикоснулся, так что остаток вечера был ужасным.

Ещё какие-то моменты, которые ну никак не хотел бы, чтобы их увидел хоть кто-то… а таких случаев немало, не такой уж я в белом, дерьма и на мне много, хотя преступлений вроде бы нет, но такое являть миру стыдно…

Ежевику вижу мельком по работе, в одном коллективе невозможно избегать друг друга, чтобы не замечать вовсе. Знаю, что живёт с Константинопольским, тот окружил её заботой и вниманием, я так не умею, а для женщин эти лживые признаки важнее того, что мы чувствуем на самом деле и как относимся.

Ничего, нейролинк всех выведет на чистую воду, хотя для нашего случая и будет поздно, но другие люди… Да что мне другие, когда сейчас вот, как только пред глазами мелькнула картинка, как Константинопольский пользует её в постели, у меня поднимается шерсть, а из горла рвётся рык питекантропа!

Ежевика то ли ни хрена не понимает, то ли в ней проснулся древний садизм, старается чаще попадаться мне на пути, заговаривает, участливо интересуется, как себя чувствую, похудел что-то…

Сам теряюсь в догадках, то ли чувствует вину, не понимая, что растравляет раны глубже, а потом ещё и посыпает солью, то ли уверена, что я тот дуб, которому все пофиг, а женщины мне все одинаковы.

Я заставил себя постоянно думать только о преимуществах нейролинка, первое преимущество в том, что научным работникам не нужно будет даже созваниваться и отправлять результаты своих работ и экспериментов по инету. Подумать только, когда-то почта из России в Германию шла месяцами на перекладных, что значит, на сменяемых лошадях на особых станциях. Теперь достаточно на мобильнике скопировать файл и двумя кликами отправить коллеге в любую страну, это окажется у него на экране раньше, чем успеешь вернуть мобильник в карман.

Но с нейролинком работа ускорится в разы!.. Можно соединить мозги в сеть и работать, слушая советы и подсказки коллег, их идеи и мысли, что возникают в процессе самого эксперимента.

Прогресс сделает невиданный рывок, мы каждый день будем просыпаться в быстро меняющемся мире!

Фауст словно прочёл мои мысли, а то и в самом деле прочёл, пробормотал угрюмо:

– Куда уж быстрее. Многие и так не успевают.

Я сказал невесело:

– А когда было не так?.. Ещё когда выходили из пещер, большинство ворчали, что на просторах опасно селиться, лучше оставаться…

– А ещё лучше на деревьях, – сказал он с сарказмом. – Но придётся в самом деле рискнуть, а то и рискануть. Хотя причины другие… Мы притормозим, но китайцы не тормозят. Им и так любая сраная этика по фигу. Ставят опыты, не считаясь ни с этим сраным общественным мнением, ни с мировым осуждением. Потому завтра можем проснуться в китайском мире!

Лица Марата и всех, кто уловил наш разговор, посерьёзнели. В самом деле, этот простой и житейский довод посильнее абстрактных насчёт полезности прогресса. А сама этика, о которой все любят поговорить с многозначительным видом, и для этих ребят нечто устаревшее, но вслух не говорят, зачем обижать тупых, но в целом вообще-то хороших гуманитариев, что не успевают за прогрессом?

– Я «за», – проговорил Уткин. Лицо его перекривилось, словно глотал жабу, но пояснил с неохотой, – против, но «за»!.. Надо. Через не хочу. Лучше немножко вымазаться в говне, но остаться живым.

– И даже с головой, – буркнул Бер. – И хлебнуть полным ртом… В Штатах солдат обучают переплывать огромные выгребные ямы, полные говна и трупов дохлых кошек, ибо главное – выжить и победить. И офицеры переплывают, даже заныривают, хотя их деды скорее застрелились бы, чем пошли в атаку не в полный рост. Так что мы перед последним барьером…

– Что покончит даже с войнами, – сказал Фауст строго. – Да-да, политиков заставят держать мысли открытыми все двадцать четыре часа.

– А там и народ.

– Ну, простых не заставят, – возразил Уткин, – да и зачем? Миром рулит небольшая группка активных. Остальное стадо просто существует и бурчит, существует и бурчит. Иногда митингует, но в основном сарказмирует с диванов перед телевизором. Там они кажутся себе та-а-а-кими умными!

Глава 7

Просматривая новости, ощутил, как постепенно накаляюсь, сердце начало биться чаще, погнало под давление горячую кровь в голову, стало жарко, а в мозгу замелькали сладострастные образы, как наказал бы этих сволочей, что устраивают конфликты.

Пару вакуумных бомб туда, парочку в соседний регион, а если там твари возропщут, влупить атомной повышенной мощности, и весь мир пригнёт головы и зауважает Россию.

Даже те, у кого этих атомных бомб больше, втянут языки в задницы. Поймут, что Россия уже озверела от их санкций, давления, поучений и готова взорвать весь мир, но больше не позволит вытирать о себя подошвы!

Отшатнулся от экрана, торопливо посмотрел на стену напротив, помотал головой. Блин, я же трансгуманист, что я так легко купился на дешёвую пропаганду? Не-е-ет, лучше уж смотреть новости спорта, чем обзоры аналитиков, теперь все стараются перекричать один другого, а если горячих новостей нет, придумывают ради рейтинга.

Но всё же как бы я всех этих гадов размазал по асфальту… Как бы навёл порядок!

Закрыл глаза, помотал головой. Да каждый второй в своих фантазиях наводит порядок в мире огнём и мечом, если не вообще каждый. Это безобидно… но только тогда безобидно, когда эти фантазии в глубокой могиле.

Вообще-то нет, просто не выпускаем наверх, но если начнётся свободный обмен мнениями, сразу станут явными, хотим обнародовать или нет…

Я вздрогнул. Если станет возможным, а станет возможным очень скоро, что начнётся, когда каждый увидит, что и его сосед готов взять в руки монтировку и пойти громить?

Соцсети давно стали той средой, где формируются протестные настроения, а чем станет общее сознание толпы, подпитываемое радостным открытием, что и все вокруг такие же звери?

Этот Константинопольский гад, мелькнула злая мысль, но вдруг он прав?.. Умом не блещет, это ясно, но гуманитарии острее чувствуют, как те же тараканы, что приближение грозы ощущают за сутки и заранее забиваются в щели, как проделывают уже триста миллионов лет.

Тараканы выжили, но гуманитарии отдельно от человечества не выживут. Им нужно заставить, чтобы и мы отказались… Блин, но при разобщённом человечестве это немыслимо, хоть в одной стране да продолжат работу…

Но даже если остановят во всех странах, всё равно будет подозрение, что кто-то не остановил, и все будут вкалывать с утроенной силой, стараясь прийти к финишу первыми.

Я вскочил, подбежал к окну. А каким будет финиш? Какой-то нехороший оттенок в этом «прийти к финишу»…

За окном технологичный мир, а успокаивает, как говорят, всякие там дикие природы, озёра, леса, реки, я стиснул челюсти и вышел через приёмную, где Кшися испуганно привстала, в коридор.

Надо навестить Фраермана, у него сложности с доводкой, сейчас программисты из других отделов взялись помогать, но всё равно идёт со скрипом, я вздрогнул, когда на пути вырос взъерошенный Анатолий, тот испуганно отскочил с дороги.

– Что с вами? Шеф?

– На себя посмотри, – огрызнулся я. – Весь как дикобраз!.. Случилось что?

Он сказал жарко:

– Ещё бы!.. Мы, человечество, вплотную приблизились к последней тайне вселенной! За квантовостью уже… конец. Как только научимся ею управлять…

Я посмотрел на него исподлобья.

– Спасибо за хорошую новость!

Он не понял, спросил в изумлении:

– Что в ней хорошего?

– Да так, – ответил я, – отвлёк от ещё более страшной.

– А-а-а, – протянул он, – всё думаете о нашем нейролинке? Что, плохо быть богами?

– Плохо, – сказал я горько. – Человек вышел из зверя только потому, что усиленно постигал мир. А когда постигать станет нечего…

– Шеф, – сказал он кисло, – я и так запуганный, а тут вы ещё допугиваете… Где мой пулемёт? Одни алармисты кругом! Петька, подай ещё патроны!

– Патроны надо экономить, – ответил я, охотно переходя на стёб, как всегда, когда стараемся уйти от серьёзных и опасных мыслей. – Бей рукоятью, врагов слишком много. Да и пусть получит кайф та зверюка, что у нас унутри! Человек должен жить гармонично и справедливо!

Он возразил:

– Справедливость – это когда мне позволено делать всё, что угодно. А несправедливость – это то, что мешает мне жить по своему усмотрению. Как мир этого не понимает?

Я улыбнулся, сердце ещё стучит, но на людях мужчины не выказывают страха, тем более из-за каких внутренних переживаний, это прерогатива слабых женщин и гуманитариев.

– Не задавай нелепых вопросов, и тебе не сбрешут.

Он ответил с надеждой в голосе:

– Ничего, нейролинк всех выведет на чистую воду…

Я спросил с интересом:

– И комплименты перестанем говорить?

Он вздохнул и развёл руками.

– Да, это серьёзная потеря!

Бросил пальцы к виску, улыбнулся и свернул к залу машинных расчётов, так его называют по старинке, хотя там на днях установили квантовый комп на пять сотен кубитов.

Я шёл медленно, скоро-скоро всем всё откроется, мир станет другим. Константинопольский уверен, что вообще рухнет, я всё же полагаю, что впереди взлёт… если в самом деле не рухнет всё и сразу. Но рухнуть запросто, очень уж страшные вещи держим под тремя запорами.

И с каждым днём я понимаю это отчётливее.

И вообще мир может разделиться по новому признаку: оптимистов и… острожничающих.

А нейролинк делаем с каждым апдейтом всё чувствительнее. Кроме общего тёплого или холодного чувства, а также враждебного, интерфейс ещё со второго уровня начал улавливать протомысли.

В прессе вой правозащитников: это же выпустить наружу всё подспудное в человеке!.. А человек – зверь, даже хуже зверя, страшнее и гаже, потому и стал властелином всех зверей и прочей природы.

Это же рухнут все союзы в мире, от политических до брачных. Даже у самых влюблённых бывают моменты, что проскальзывает мысль «удавил бы гадину!», но улыбаемся и говорим ласковые слова, а через некоторое время злость уходит, все снова сю-сю, ням-ням, а даже стыдно бы стало, что такая мысль мелькнула, но бьют.

Ага, сказало нечто у меня внутри, но вот Константинопольскому точно бы раскровянил. Чтоб глаза заплыли, а губы как оладьи. И пару передних зубов так, чтобы одни пеньки торчали из кровавой пены…

Я стукнул кулаком в стену, сердце стучит так, что отдаётся в висках болезненными уколами.

Да что со мной? Раньше ревность была объяснима: твоя жена или подруга могли забеременеть, а ты всю жизнь растил бы кукушонка в полной уверенности, что это продолжение твоего родового древа. Такое обидно и оскорбительно, так как твой род прервался бы, а это в те времена самое важное, человек чувствовал себя не отдельной монадой, а веточкой на дереве рода.

А сейчас? Как только женщины оставили кухни и пошли работать в конторы или на фабрики, пришлось смириться, что у них есть шанс секса на стороне, не уследишь… а если и заметишь что, неужели сразу скандал, развод и конец семье?

Сейчас уже всё настолько устаканилось, что женщины даже перегнали мужчин по одноразовому сексу или сексу без обязательств. Общество с этим смирилось, а дети вырастают в атмосфере, что в таком ерундовом занятии, как секс, нет ничего запретного, как нет и особо таинственно интересного.

Так почему начинает трясти, как только представлю Ежевику в постели Константинопольского?..

Или его в её постели?

Атавизм какой-то дремучий. Понятно бы, будь я гуманитарий, они все помешаны на старине и сохранении так называемого исторического наследия, но я же учёный, человек современный и даже в какой-то степени человек завтрашний!

Сегодня Ежевика попалась в коридоре то ли нечаянно, то ли нарочито, взглянула, как всегда, чисто и бесхитростно, но я сразу заметил слегка припухшие губы, словно покусанные.

Возможно, у неё покусаны или сильно измусолены не только губы, я стиснул челюсти, стараюсь не шевельнуть ни одним мускулом лица, только смотрю в её лицо, а она сказала лёгким голосом:

– Фауст сказал, ты и ночевал в лаборатории?

– Задержался, – ответил я, стараясь говорить ровно и без эмоций, – а потом уже поздно было ехать домой. Но я директор, я на особом положении.

– Не изнуряй себя на работе, – сказала она дежурно, – говорят, можно рано выгореть.

– Спасибо, – ответил я и ощутил, что голос прозвучал суховато, – постараюсь не выгореть.

Она что-то ощутила, посмотрела внимательнее.

– Ты на меня сердишься?

– Ну что ты, – ответил я натужно искренним голосом, но сам ощутил нотку сарказма, – за что? Ты человек свободный!..

Она чуть наклонила голову, но продолжала смотреть исподлобья.

– Похоже, – произнесла негромко, – всё-таки сердишься. Но… не стоит, Артём.

– Не стоит, – ответил я, – так не стоит.

Она вскинула брови, а я обошёл её и прошёл дальше, стараясь не задевать стен.

Она что-то сказала вдогонку, но кровь так шумит в висках, что в самом деле не расслышал, а когда добрался до кабинета, навстречу ринулся Анатолий с ворохом идей, как спасти мир с помощью нейролинка.

Пока отвечал, возражал, выслушивал, горечь стёрлась, только осталось некое болезненное напоминание, что нельзя трогать языком больной зуб.

Глава 8

Ежевика снова перехватила меня в коридоре, в кабинет заходить почему-то перестала. Может быть, избегает пронизывающе подозрительного взгляда Ксюши, во всяком случае вижу её только на рабочем месте, даже в курилку заходить перестала.

– Артём, – спросила она с нажимом, – почему ввёл в основную группу разработчиков Виолетту? У меня коэффициент выше, ты знаешь.

– Знаю, – ответил я.

– Тогда почему?

– Виолетта исполнительнее, – пояснил я вежливо. – Что скажешь, то и делает. Да, иногда приходится разъяснить, но зато как вцепится в проблему, то не отстанет, пока не решит.

Она заметила с победоносной улыбкой:

– Мне разъяснять не приходилось!

– Я ей доверяю, – ответил я коротко и посмотрел ей в лицо, уже не отводя взгляд. – С ней… удобно.

Она чуть наклонила голову, получилось, что рассматривает исподлобья. Наши взгляды встретились, в её глазах я успел увидеть нечто вроде понимания и сочувствия, но сразу же сказала беспечным голосом:

– Ну хорошо, что у тебя хорошо. Весь институт следит, как всё двигается.

– Спасибо, – ответил я вежливо. – Извини, меня ждут.

И, не дожидаясь её ответа, прошёл мимо, с трудом передвигая чугунные ноги. Всё существо орало и вопило: стой, поговори ещё, но человек не то, чего хочет, а то, что делает, и я прошёл до двери в лабораторию, открыл дверь и вошёл, ни разу не оглянувшись, и плотно закрыл за собой.

Но сегодня она попалась ещё раз, отследила меня на лестнице, сказала торопливо:

– Начали завершающий этап? Работы у всех добавилось, но я посмотрела, как делает Виолетта, я делала всё быстрее!

– Она справляется, – ответил я. – Так что всё идёт путём.

Она не сводила с меня испытующего взгляда.

– Почему…

– Что?

– Почему ты меня отстранил?

Я покачал головой.

– Какое отстранение? Всё осталось, как было. Только у некоторых добавилось новых хлопот.

– Я посмотрела, – повторила она, – что Виолетта делает и как делает. Я сделала бы быстрее, как уже сказала.

Теперь уже я взглянул ей в глаза прямо и остро.

– Ты знаешь о нашем полусекретном режиме. Коммерческие тайны сейчас охраняют почище государственных.

Она поморщилась.

– Меня проверяли.

– Тебя, – согласился я. – Не твои связи. Особенно последние. Потому, извини… Да и зачем это тебе? На том месте, где трудишься, жалованье такое же.

Она помолчала, ответила нехотя:

– Там слишком простая работа. Мне хочется что-то посложнее.

Я ответил сухо:

– В мои обязанности не входит выполнять хотелки сотрудников. Извини, этот вопрос закрыт.

Она не нашлась с ответом сразу, а я отвернулся, сказал по коммуникатору в фитнес-браслете:

– Фауст, я сейчас зайду, приготовь последний кусок кода, посмотрим, во что упёрлись… Ладно, посмотрим даже в черновике… Фраерман что говорит?..

Она потопталась за спиной, потом послышался лёгкий перестук её каблучков. Даже по этому стуку было понятно, что уходить очень не хочется, но и нельзя ронять достоинство в глазах директора, если отказал так, что отрезал даже себе пути принять её обратно.

Заглянул к Анатолию, тот застыл посреди комнаты, руки растопырил, а голову запрокинул, словно через потолок наблюдает за стремительным движением звёзд или принял нечто мощное и сейчас всматривается в видения, что изредка посещают разных людей, от сумасшедших до гениальных учёных.

Вздрогнул, когда я помахал у него перед лицом ладонью.

– Шеф, что случилось? Я в порядке!

– Ангелов на острие иглы считаешь? – спросил я. – И сколько их там?

Он ответил с неудовольствием:

– Я почти увидел себя, шеф! А вы спугнули!

– Себя? Внутреннее «я»?

Он с небрежностью отмахнулся.

– Какая ерунда!.. Просто ощутил, что я в этот момент из времени, что на миллионы лет впереди, наблюдаю за нынешним собой.

– Ого!

– Но не вмешиваюсь, – уточнил он поспешно, – потому что это противоречит всегалактической этике невмешательства. Вселенской даже.

Я сказал сварливо:

– Ты там в будущем совсем опупел, бездельник? Заняться нечем?.. С чего вдруг рассматриваешь каждую амёбу да ещё в далёком прошлом?

Вспыхнул большой экран на стене, там появилось крупное лицо Уткина, ехидное и весёлое, уточнил с ленивой усмешкой:

– А он не каждую. Только ту, что станет им. А мы с вами, шеф, ему по фигу. Эгоист!.. Подумать только, даже директора не замечает!

– А ещё говорит об этике, – поддержал я. – Махровый эгоист!

Анатолий возразил с апломбом:

– Мой всемирный интеллект в будущем, что существует уже сейчас, позволяет наблюдать за каждым атомом во вселенной! И даже за каждым электроном, пусть даже он один, но мне интересен человек…

Уткин поддакнул:

– Именно самый лучший из них, Анатолий! Которого слушается даже ГИИ, что рулит вселенной, а сейчас ретроказуально организовывает массовое вымирание динозавров, чтобы расчистить дорогу млекопитающим, ибо Анатолий Шестидесятый всё же начнёт с млекопитающего, а уже потом станет царём всех вселенных и прочих миров…

Анатолий сказал брезгливо:

– Да что вы о таких мелочах? Неужели вам недоступны высшие сферы разума, где ретроказуально смешиваются в величайшую симфонию все струны вселенной и будущие прорывы в неведомое?

Уткин спросил:

– Шеф, что он несёт? Что такое симфония?

– Работайте, – велел я и вышел из помещения.

В этот раз Ежевика просто-напросто загородила мне дорогу, сердитая и взъерошенная, бросила, как тяжёлый камень, гневный взгляд мне в лицо.

– Да что с тобой? – спросила она непонимающе, словно бы и не было этих чёрных дней, когда жить не хотелось. – От тебя просто искры летят!

– Работаю, – ответил я.

Она сказала рассерженно:

– Все работают. Но от тебя такой злобой несёт… Это из-за Константинопольского?.. Да ты ещё старомоднее, чем он!.. Подумаешь, я побыла с ним одну сраную недельку!..

– Месяц, – уточнил я, не стал уточнять, что месяц, шесть дней и восемь часов, это выдаст во мне страдальца типа молодого Вертера, – но не важно, понимаю, для вас время летело. Счастливые часов не наблюдают, слыхивал. Извини, меня ждёт работа.

Однако ноги повиноваться отказывались, я сцепил челюсти и заставил тело выйти из оцепенения, но едва сделал шаг, она догнала и ухватила за рукав.

– Стой!.. Ты чего? Ты не должен на меня за это… сердиться!

– Я не сержусь, – ответил я кротко. – Ты свободный человек. Как, кстати, и я.

– Ты же говорил, мы связаны незримой нитью…

– Ты её порвала, – напомнил я. – С лёгкостью ну просто изумительной. Как летающий слон сеть паука-индосинца.

В её лице что-то изменилось, я дёрнул рукой, освобождая рукав. Получилось, как показалось, излишне резко, зато освободился, а Ежевика осталась на месте, я чувствовал, как непонимающе смотрит вслед.

Да что тут не понимать, всё же понятно, хотя и неясно, чего вдруг взбеленился. В нашем мире, где не осталось устойчивых пар, разве что у стариков и в каких-то сектах, это норм, когда отношения редко длятся больше недели. Чаще всего это одноразовые, как секс или посещения кинотеатра.

Едва вошёл в свой кабинет и опустился в кресло, сердце вон как колотится, на экране возникло хорошенькое личико Ксюши, сказала торопливо:

– Шеф, к зданию прёт автомобиль Константинопольского!

Я буркнул:

– У нас ему делать нечего. Наверное, мимо…

– Вряд ли, – возразила она, – у меня все его маршруты на карте… вот уже сворачивает… да, через пару минут будет у подъезда!

– Да чёрт с ним, – сказал я зло. – Везде ждёт отлуп. Это меня положение обязывает быть вежливым… Но и у меня бывают красные линии.

Она сказала быстреньким льстивым голоском:

– Вряд ли будет размениваться на сотрудников. Так что будьте готовы.

Минут через десять я со своим чёртовым слухом уловил его шаги ещё на лестнице, потом он долго шёл по коридору, наконец перешагнул порог так, словно вошёл в тронный зал, который его не только по праву рода, но ещё и по заслугам.

Я стиснул челюсти, так восхотелось двинуть в эту самодовольную рожу со всей дури, а ещё лучше подкованным сапогом, пусть даже я в кроссовках.

Он изобразил вежливую улыбку, но вежливую по этикету, так чтобы сквозь неё отчётливо читалось недружелюбие, дескать, не стану врать, вас не люблю, но мы же интеллигентные люди…

– Здравствуйте, Артём Артёмович, – сказал он.

Я ответил холодно:

– Вы хотя бы предупреждали о своих визитах, Адриан Порфильевич…

– Парфентьевич, – уточнил он, – если предупреждать, к моему приезду весь институт окажется пустым, а входные двери заперты.

– Вы себя переоцениваете, – заметил я сухо. – Чем обязан?

– Надеюсь, – произнёс он бархатным голосом, – не слишком оторвал от важных дел?

– Оторвали, – ответил я сухо. – Но, если коротко, сделаю для вас минутный перерыв. Вы же предпочитаете вживую или это голография?

Он приятно улыбнулся, мол, шутку понял, хотя и слишком технологическая, а значит, не совсем приемлемая для воспитанного человека.

– Дело, – ответил он, чуть приглушив голос, – скорее, личное. Я присяду?

В груди больно кольнуло, надеюсь, просто межрёберная невралгия, а не сердце, личное может быть только связано с Ежевикой.

Я указал взглядом на стул по ту сторону стола.

– Изволяйте. Или извольните, как там у вас, дворян, выражаются.

Он присел, ровный и с прямой спиной, ответил тем же светским тоном:

– Я не слежу за родословной, хотя вы угадали, у меня длинный род благородных предков. Но я не ради выяснения корней…

Голос его вроде бы чуть дрогнул или же изменил тональность. Вообще что-то в лице не совсем так, глазные яблоки чуть-чуть погрузились в созданные для них пещеры, всего на какой-то миллиметр, но такое заметно, в уголках глаз проступили почти незаметные лучики морщин.

– Ну и хорошо, – ответил я с подчёркнутым нетерпением. – Говорите!

Константинопольский помолчал, в глазах мелькнуло что-то словно бы тревожное, а голос едва заметно дрогнул, когда проговорил всё тем же светским тоном:

– Догадываюсь, вас новость обрадует, но… в общем, Ежевика меня покинула. Двое суток тому.

Незримая молния в сто петавольт пронзила меня с ног до головы, но мощный интеллект может контролировать импульсы животного организма, пока тому ничто не угрожает, тем более интеллект директора, который обязан владеть собой больше, чем подчинённые.

Я выдержал паузу и ответил почти не изменившимся голосом:

– Это ваши… игры. Вернётся, думаю.

Он не сводил с меня пристального взгляда, даже чуть подался вперёд.

– Так думаете? Почему?

– Сердце женщины склонно к измене, – ответил я, давая понять, что и мы успели глотнуть культурки. – И к перемене, как ветер мая… Вернётся. Женщины на таких клюют.

– Простите?

Я ответил ровно, тщательно удерживая радость под контролем:

– Импозантен, флёр загадочности, подчёркнутый консерватизм… Другого такого… простите за неприличное слово, этика ещё поискать. Потому зачем искать, когда он рядом?

Он через силу слабо улыбнулся.

– Где она сейчас, не знаете?

Я удивился.

– А что, позвонить нельзя?

– Не отвечает, – пояснил он. – Блок мобильника, в соцгруппах и вообще перекрыты все каналы, по которым мог бы.

Я всмотрелся в него внимательнее.

– Постойте-постойте… И вам почудилось, что она здесь? В смысле, со мной?

Он ответил, не сводя с меня взгляда:

– Да, теперь вижу, что ошибся.

Глава 9

Анатолий не просто с каждым днём, а уже с каждым часом все растрёпаннее и задумчивее, даже Фауст, который вечно с ним спорит, сказал с сочувствием:

– Ты чего?.. Твоя ретроказуальность все ближе. Радоваться должен. И ликовать по-ретроказуальи.

Анатолий буркнул:

– Ретроказуальность нельзя приблизить, она уже есть, но то, что вижу из будущего, наполняет жалостью меня здешнего. Будет море крови!

– Да ладно…

– Если бы всех, – сказал Анатолий с чувством, – всех-всех на свете, чипирнуть одномоментно, тогда бы да, прошло бы. Все бы разом по уши в своём говне, некому указывать на другого. А так одни откроются, а другие нет?

Фауст сказал размеренно:

– Есть минусы, но плюсы весомее. Кто откроется, получит кредит доверия и доступ к рычагам правления. Даже если в молодости душил детей. Предполагается, что те, кто открыться не решается, ещё хуже. Мы же всегда предполагаем худшее, дабы не? Кто был слишком доверчив, тех съедали звери и соседи… Потомство дали те, кто никому не верил.

– Гм…

– А что? Да знаю-знаю, есть и чистейшие люди. Но если не хотят открыться, должны быть готовы к подозрениям. Всяким! У нас богатая фантазия, когда касается других.

Анатолий сказал с неловкостью:

– У всех разные… степени открытости. Кто-то в детстве украл совочек в песочнице и теперь всю жизнь стыдится. Это я из таких! А вот Влатису трупы прятать негде было, потому пошёл в науку, здесь можно всё, даже массовое и гетакомбное.

– Может быть, может, – согласился Фауст. – Но, согласись, в нашей натуре предполагать худшее. Все люди на свете – потомство злых и недоверчивых. Потому и цари природы! А скоро станем царями вселенной. Это я и без заглядывания в ретроказуальность зрю… Я не прав, шеф?

Я отмахнулся.

– Хватит языки чесать. За работу!

Сегодня с чипом продвинулись, прототип четвёртого и, надеемся, последнего поколения почти готов. Фраерман тестирует в виртуальной среде, напевает «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступа-а-ает…».

В институте повышенная суета, вот-вот совершим, от нас пойдёт мощная ударная волна во все стороны, и мир станет иным, потому я дёрнулся, когда Кшися сказала быстрым шёпотом:

– Константинопольский!

– Что? – спросил я, возвращаться в этот дурной и неблагополучный мир совсем не хочется, но надо, тела наши всё ещё живут в нём.

– Его авто мчит по нашей улице, – сообщила она.

– Может, пронесёт?

Она возразила:

– Вы же знаете, к нам. Точнее, к вам. Теперь у него это личное…

Я зыркнул волком, но промолчал. Все знают, что Ежевика меня покинула, и не просто покинула, а как бы очень, а я, вместо того чтобы отмахнуться, одна ушла – пришла другая, всё ещё чего-то дёргаюсь, словно немолодой Вертер.

– Сказать, что вы заняты?

– Можно, – согласился я, – но это всё же трусость. Так что пусть. Мы этих диванных этиков в гробу видели! В белом плаще и таких белых тапочках.

Она вышла, а через пять минут в дверь робко стукнули. Кшися заглянула вполглаза и спросила робко:

– К вам глава Совета по этике…

– Введите, – ответил я знаменитой фразой Берии, хотел для значительности нахмуриться, но ощутил, что уже не только нахмурен, но и обозлён, сердце стучит и по-питекантропьи требует дать противнику в морду.

Константинопольский вошёл, элегантный и импозантный, в правой руке шляпа, снял ещё в приёмной перед Кшисей, она же самка, а он соблюдист, от правил не отступает, остановился и отвесил короткий поклон.

– Артём Артёмович, доброе утро…

– Для вас утро, – ответил я, – а у нас уже день. Рабочий, кстати. Что-то у вас неотложно срочное?

Он сказал вежливо:

– Достаточно… важное. Позвольте присесть?

Я буркнул:

– Да-да, простите. Прошу.

Он прошёл к стулу по ту сторону стола, всё это время не сводил с меня пристального взгляда, опустился на сиденье, прямой и без признаков привычной вальяжности.

– Ежевика, – произнёс он тусклым голосом, – Ежевика связалась со мной.

– Поздравляю, – ответил я автоматически, но в груди похолодело. – Я же говорил…

Он покачал головой.

– Вы не так поняли, связалась по телефону. Сообщила, что пыталась вернуться к вам, но вы отвергли.

Я мысленно охнул, сердце ликующе подпрыгнуло, но пересилил себя и произнёс предельно ровным голосом:

– Речь шла о работе. Там ничего не изменилось. Просто подбирается небольшая группа для нового этапа исследований, а её не включили. Справляемся. Ни о чём другом речи не шло.

Он не сводил с меня пытливого взгляда, но я не этик, умею держать себя в руках, ни один мускул в лице не дрогнул, смотрю бараньими глазами.

Он проговорил с некоторым недоверием:

– Судя по вашему ответу мне, ей о чём-то другом не стоило даже начинать разговор.

Я сказал с подчёркнутым нетерпением в голосе:

– Я не интеллигент, у меня профессия есть. И я работаю.

Он всё ещё всматривался в моё лицо, это раздражает, хотел напомнить, что сейчас рабочее время, неприлично тратить на личное, пусть даже этикам закон не писан, но он наконец заговорил вкрадчивым голосом:

– Похоже, она подумывает… да что там подумывает… делает попытки вернуться к вам…

– Она и не уходила из коллектива.

– Я не имею в виду работу…

– Всё остальное, – сказал я, – кроме работы… просто не существует. Вы же сумеете разубедить, у вас такая специализация. И вот что… Что случилось – то случилось. Ежевика сейчас с вами. Пусть там и остаётся.

Его лицо, вместо того чтобы засиять, слегка омрачилось.

– Вы же понимаете, я целиком «за», но что-то мешает. Она всё ещё надеется уйти к вам.

– Место занято, – отрубил я.

Его брови быстро взлетели.

– Точно?

– Я же сказал.

– А можно поинтересоваться, кем занято? Иначе Ежевика мне не поверит.

– Она знает, – ответил я. – Уже знает.

Он вздохнул с таким облегчением, словно сбросил с плеч гору, но спохватился, даже этики не должны эмоционировать слишком, комильфо, сказал тщательно контролируемым голосом:

– Это прекрасно. Поздравляю! Впрочем, вы физик, одна ушла, другая пришла… Я так и скажу Ежевике… с вашего позволения.

– Скажете и без позволения, – сказал я безжалостно. – А теперь убирайтесь. У меня и так настроение не очень, а тут ещё со своими проблемами.

– Это магнитная буря, – сообщил он, быстро поднялся, взял шляпу и бережно поправил загнутый край. – Спасибо за ценную информацию. За ценнейшую!

– Не за что, – буркнул я.

Едва за ним закрылась дверь, я с силой хватил кулаком по столу, застыл, сам не веря своей животной вспышке. Ребро ладони заныло, сразу онемело, никогда ещё не выходил из себя, чтобы вот так, но сейчас я уже не корректный и мудрый директор института, а бурлящий котёл звериности. В красочных картинках рву эту этичествующую сволочь на части, уничтожаю, вбиваю в землю, чтоб брызги кровавых ошмётков во все стороны…

– Да что со мной?

Пальцы левой руки уже самостоятельно массируют ладонь и мизинец правой, там намечается припухлость, побагровело.

– Нельзя, нельзя так распускаться…

Рассудительный голос вроде бы начал помогать неокортексу брать верх, но перед глазами сама по себе мелькнула картинка, где Константинопольский укладывает Ежевику в постель, она раздвигает ноги, он ложится сверху, а затем услышал повтор своего ответа, что пусть её забирает насовсем.

– Идиот, что я брякнул…

Правильно сделал, сказал другой голос, вроде бы рассудительный, даже очень рассудительный, но незнакомый, зачем тебе такая? Мужчине нужна верная подруга, что примет его лидерство и пойдёт с ним, куда бы он ни шёл. Пойдёт, не спрашивая. Пойдёт, доверяя. Которая, даже если весь мир против, молча встанет за спиной и будет подавать патроны.

Ежевика никогда, огрызнулся первый, не пойдёт, не спрашивая. Она не приложение к человеку, сама может повести иных мужчин к сияющим вершинам, потому…

Потому, прервал голос холодно и бесстрастно, тебе такая не нужна вовсе. Силы будут уходить на борьбу с нею, нейролинк останется за бортом твоей жизни. Виолетта или подобная ей подходит куда больше. Есть женщины верные и преданные, их мало, за ними и разгорается борьба.

А Ежевика… нет, пусть такое эмансипэшное счастье достаётся другим.

Пытаясь отвлечься, я вышел в коридор, навстречу с самым отрешённым видом Анатолий, чуть не столкнулся со мной, взгляд ошалелый.

– Эй, – сказал я, – проснись!.. Что стряслось?

Он произнёс трагическим голосом:

– Вся наша вселенная есть внутренность чёрной дыры!

Я скривился, вот уже и отвлёкся, люди такие отвлекуны…

– Ошибку в коде уже нашёл? Вчера Фраерман жаловался, идёт вкривь…

– Нашёл, – ответил он отрешённым голосом, словно в самом деле из глубин чёрной дыры, – и подсказал, как исправить. Но пока делают, я не сдвинусь без точки отсчёта. И вот понял, что наша вселенная переполнена прозрачными звёздами!.. Да-да, бозонные все такие. А ещё полно совсем-совсем невидимых даже для самых продвинутых телескопов!

Я сказал участливо:

– Прими галопердола и вернись на место. Сядь, закрой глаза, успокойся, помедитируй…

Он вскрикнул, отшатнулся, словно на моём месте возникла чёрная дыра.

– Я так и сделал!.. И тако-о-о-ое увидел…

– Что?

– Распад вакуума!.. Представляете? А я вот нет. И так меня проняло…

Я зябко передёрнул плечами.

– Страшно, аж жуть!.. Займись спортом, тебе срочно нужно понизить уровень интеллекта.

Глава 10

Кшися сказала испуганно:

– Артём Артёмович!.. Константинопольский!..

Я поинтересовался с раздражённым недоверием:

– Что, опять?

Она сказала жалобно:

– И снова тоже!.. Он соблюдает!.. И к президенту бы пошёл, да не пустят.

Я сказал зло:

– Вот и ко мне тащи и не пущай. Я не президент, но директор важного научно-исследовательского кластера!.. А он всего лишь…

Она торопливо уточнила:

– Но его вес в высоких кругах очень даже, Артём Артёмович!.. Появляется даже в окружении премьера, было в хронике, он трётся с ним рядом!

– Всё равно гони, – велел я.

– Постараюсь, – сказала она храбро, но трусливо. – У нас корпоративные законы!

Минут через десять дверь распахнулась как от удара ногой. Константинопольский вошёл быстрыми шагами, злой и с горящим гневом лицом, за спиной мелькнуло виноватое лицо Кшиси.

Я продолжал сидеть, а он остановился на середине кабинета, взвинченный и с искрящимися глазами.

– Что вы творите?

Я процедил сквозь стиснутые зубы:

– Что творите вы?.. Кто позволил вот так врываться… Это что, записано в вашем тайном уставе этиков?

Он почти крикнул:

– Не кривляйтесь!.. Вы знаете, о чём я!.. Нет, не о работе, хотя точно занимаетесь чем-то незаконным!.. Вы видели Ежевику?

Я ответил сдавленным голосом:

– У меня много сотрудников. Кого-то вижу, кого-то нет. Всех своих наблюдают завы отделов. А вас сейчас вышвырнут, если не покинете…

Он повысил голос:

– Вы что, не понимаете?.. Она уже подумывает уйти из жизни!.. Вы видели, как похудела?.. И что почти не может работать?..

Я поднялся, вышел из-за стола.

– Знаете, не буду просить охрану вышвырнуть вас отсюда. С великим удовольствием сделаю это сам.

Он заявил надменно:

– Я не уйду, пока не докажу вам…

– Ещё как уйдёте, – пообещал я. – Я ещё тот этик!

Он смотрел неверящими глазами, как я крепко взял его за рукав брендового костюма.

– Что?

– А то, – ответил я и резко рванул руку назад, заворачивая ему за спину.

Он изогнулся от боли, я толкнул к двери, но он исхитрился высвободиться, я держал не слишком зверски, повернулся ко мне пылающим гневом лицом.

– Да как вы…

– А вот так, – прохрипел я и с наслаждением саданул кулаком ему в лицо.

Костяшки пальцев обожгло, голова его дёрнулась от удара так, что чуть не переломилась интеллигентная шея.

Я не успел отдёрнуть руку, он перехватил, но ничего не сумел, я ударил левой, вышло неумело, но скулу достал, и тогда он молча сам заработал кулаками.

Удары не то чтобы сильные, я в озлоблении почти не чувствовал, кровь стучит в висках, нагнетая ярость и жажду убить, разорвать, уничтожить врага, что посягнул на моё пространство, сам бил и бил навстречу, не защищаясь, не уклоняясь от ударов.

Он тоже просто люто бил и бил, какой на хрен этик, все мы звери, пусть и с высшим образованием.

Ни я, ни он почти не сходили с мест, только с силой выбрасывали вперёд кулаки, целясь в лицо, старались сбить с ног, уничтожить, растоптать, победить…

И всё-таки моя злость взяла верх, я сшиб его с ног, а когда он рухнул посреди кабинета, не удержался и саданул дважды ногами, потом спохватился, лежачих бьют только демократы, а научные работники всё-таки элита, аристократы, нам негоже, отступил на пару шагов и рухнул в кресло, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Через минуту он с трудом поднялся, ухватившись за сиденье кресла, кое-как вполз, раскинул руки и ноги, а голову склонил набок.

Лицо обезображено быстро вспухающими кровоподтёками, правый глаз заплыл, завтра расцветёт всеми красками, от жёлтого до тёмно-синего, губы разбиты в лепёшку, бровь рассечена, кровь медленно стекает в глазную раковину, досадливым жестом смахивает в сторону, отчего та сторона лица, захватывая ухо, вся в розовом цвете.

Я, превозмогая боль в ноющем теле, повернул голову в сторону зеркала на стене, но далековато, ничего не вижу подпухшим глазом, только чувствую, что вряд ли выгляжу лучше.

Он сказал хрипло:

– Ну вот… как два питекантропа… Но те так решали все вопросы…

Я ответил тяжело и со злостью:

– А вдруг и мы решили?

Он ответил сипло:

– Вряд ли. Но злость выплеснули… Аналитики бы одобрили. Хотя, конечно, как лесные звери.

– Все мы звери, – сообщил я, – хоть и с высшим образованием. А что будет, когда чип вживим?

Он зыркнул остро, но промолчал, собираясь с ответом. Ощутил, что намеренно увожу от темы личного конфликта. Значит, и мне стыдно, что вот так через тонкую шкурку интеллигента-учёного всё-таки прорвался дикий и звероватый питекантроп.

И хотя тот в каждом, но религия и воспитание удерживают в тёмных глубинах, а правит как бы неокортекс, хотя и он всего лишь выполняет команды и пожелания древних структур, сформировавшихся во времена кистепёрых рыб, когда разумом ещё и не пахло.

Некоторое время я сидел, закрыв глаза и прислушиваясь, как боль медленно уходит из тела. Как ни странно, даже сильные ушибы не болят, пока что не болят, зато в душе… ладно, пусть это называется душой, там непонятное облегчение, словно в самом деле что-то решили.

Нет, не решили, но всё равно. Некий катарсис. Оба выпустили из себя нечто. Человек не паровой котёл, но взорваться может ещё как! Общество предусмотрело, разместив в городах бордели, но психотерапевты горизонтальной профессии не все проблемы могут решить, чьи-то решает полиция, чьи-то поп в сутане, кто-то плачется чужой жене.

Сильные решают сами, я открыл глаза, поднял взгляд на Константинопольского. Тот уже смотрит с угрюмой ненавистью, опухшее лицо начинает обезображиваться отёками.

Провёл языком по нёбу, пощупал дёсны и со сладострастным чувством понял, что Константинопольскому всё же досталось больше. Во всяком случае, тот бил больше в грудь и живот, сбивая дыхалку, а я целил в лицо, и теперь мои кровоподтёки скрыты под рубашкой, а у него на виду, что хорошо, хорошо, даже здорово…

На миг ощутил лёгкий стыд, нехорошо такому радоваться, с детства учили, но тут же захлестнула волна свирепого щастя. Ежевика тоже увидит своего кумира побитого и униженного, а это не просто хорошо, а замечательно!

Он наконец поднялся, его чуть повело в сторону, но удержался, буркнул:

– Желаю здравствовать…

– И вам, – ответил я, – тем же концом в то же место.

После его ухода ещё долго оставался в кресле, страшновато, что, когда поднимусь, меня поведёт, как Константинопольского. Но всё-таки, если начистоту, у меня больше проигранных очков, чем у этого этика, что тоже зверь, какие бы манеры не выказывал.

А ещё и потому, что самый тяжёлый удар он всё же нанёс: обнажил звериную натуру даже во мне, хотя я всегда считал себя умным и расчётливым. Дескать, пальцем не шевельну без контроля со стороны мощного и всем управляющего интеллекта.

А тут так позорно сорвался. И, конечно же, из-за женщины. Самый древний сюжет. Правда, не потому, что оспаривали друг у друга, тут другое, тоньше и как бы на другом уровне, но какой уровень, когда дрались два питекантропа!

Плечи сами передёрнулись, я же чуть-чуть не укусил, был момент, когда страстно хотелось рвать зубами… но то ли всё же узда интеллекта, то ли просто не успел, что ближе к правде.

Дверь приоткрылась, заглянула насмерть перепуганная и дрожащая Кшися.

– Шеф, я слышала такой шум!

– Мебель цела, – пробормотал я.

Она вскрикнула:

– Мебель!.. А вы?

– Идеалы в порядке, – пробормотал я. – Самолюбие малость пострадало.

Она подбежала, быстро-быстро стуча каблучками, охнула.

– Что у вас с лицом?

Я сказал хрипло:

– А он как?

– Ещё краше, – заверила она, прекрасно понимая, что такие слова будут способствовать заживлению моих ссадин и травм как телесных, так и духовных. – Потому я за вас чуть не умерла со страху!

– Ладно, – сказал я стонуще, – замажь чем-нибудь. У женщин всегда же наготове всякие там тональные кремы.

Она заверила жарким голосом:

– Не только, шеф, не только!.. Сейчас я наложу сперва обезболивающую, а потом…

– Не надо обезболивающую, – сказал я.

Она сказала послушно:

– Хорошо-хорошо, я понимаю, вам приятнее чувствовать, что ему ещё хуже. Сейчас, минутку…

Она выбежала в приёмную, копалась там, тут же вернулась вихрем обратно, очень быстро, всё жизненно необходимое у женщин в самом деле под рукой, даже ближе спасательного жилета.

Институт гудит, уже все знают, что я подрался с главой всесильного комитета этиков, в самом деле комитета, отделал его так, что мама родная не узнает. Выходит, шеф у них удалой кулачный боец, вроде Васьки Буслаева, кто бы подумал.

Живём всё ещё в дикое время, самые уважаемые люди не лауреаты Нобелевских премий, а бойцы ММА, звероподобные рудименты человечества. Так было изначально, от этой изначальности ещё не отошли, а не дерёмся по каждому поводу только в силу сковывающих нас правил и законов. Функцию наказания и кары присвоила себе власть, а так бы мы все, как мстители Щита, наводили порядок кулаками.

Когда я вышел из кабинета и совершил обычный обход сотрудников в местах, все разворачивались на вертящихся креслах и жадно всматривались в моё лицо.

Влатис рискнул пошутить:

– В ММА освободился чемпионский пояс, но вы уж не покидайте нас, Артём Артёмович! Хотя там и деньги, и слава, и женщины с вот такими…

Я ответил со всей серьёзностью, как и положено директору:

– Закончим проект, будут у нас и деньги, и слава!

Он вздохнул.

– Вы в это верите?

– Сами возьмём, – огрызнулся я. – Пора власть в мире брать учёным!.. А то брезгуем, а проходимцы, приговаривая, что власть – грязное дело и порядочные люди в неё не идут, пролезают на самый верх и, похихикивая, правят нами!

Он переглянулся с Бером, уверены, что намекаю на Константинопольского, хотя я вообще-то выстрелил по площадям, не в моих правилах говорить насчёт отсутствующего оппонента.

Человек, мелькнула злая и горькая мысль, только в благополучности человек. Как только выходим из этого узкого коридора, власть перехватывает зверь.

Ничего, скоро всех выведем на чистую воду, а там, после Великой Стирки, войдём в пугающую и долгожданную сингулярность.

Через неделю в дверь стукнули, я рявкнул «войдите», что за блажь, у нас же везде экраны, связь одинаково быстрая и надёжная, что с соседней комнатой, что с Лос-Анджелесом.

В кабинет вполглаза заглянула Кшися, сказала робким шёпотом:

– Артём Артёмович, звонит Константинопольский… Я сказала, вы сейчас вышли… Обещает перезвонить. Что ответить?

– Посылай к такой матери, – отрубил я жёстко.

Она сказала послушно:

– Так и сделаю. Но, шеф, а если начнёт вредить серьёзно?.. Вы хотя бы узнали, что он хочет и чем грозит!

Я отмахнулся.

– Он и так вредит, чем только может. Хотя ладно, пусть скажет, чего хочет. А мы решим.

Она прощебетала:

– Как скажете, шеф. Вы всегда принимаете разумные решения.

И пропала за дверью, я нахмурился, звучит как издевательство. Доказывать правоту кулаками для нейрохирурга очень даже разумно.

С другой стороны, всё смешалось в доме Облонских, с грохотом рухнули запреты, тщательно выстраиваемые как церковью, так и обществом, так что вместо осуждения насчёт безобразной драки я наткнулся на откровенный восторг коллектива.

Господи, мы же учёные, цвет человечества, а кое-кто из нас даже ходит в качалку и не стыдится признаваться!

Вечером Фауст сказал осторожно:

– Артём Артёмович, мы устранили все баги. Но… вы не передумали?

– С какого перепугу? – спросил я. – Сотрясения мозга нет, а фингал под глазом…

– Украшение, – сказал он поспешно. – Романтика!.. Станете кумиром женщин. Да и самцы зауважают больше.

Я прервал:

– Сегодня же!

– Как скажете, шеф, – ответил он с некоторым сомнением и в то же время с затаённой радостью, вижу отчётливо. – Через два часа в лаборатории всё будет готово!

Через два часа я уже сидел в лабораторном кресле, а вокруг суетились Фраерман, Фауст, Анатолий, Влатис, и даже те, в ком нет необходимости, это всё-таки событие, первый из чипов четвёртого поколения!

Правда, всё буднично, этот чип точно такого же размера, как и предыдущий, тот осторожно вытащили, заменили, Фауст и Анатолий зашили кожу на голове и покрыли восстанавливающим гелем.

Фауст сказал успокаивающе:

– С недельку будет вживаться в окружение, искать нужные связи, а потом, Артём Артёмович, вы станете… гм, постчеловеком?

– Зачеловеком, – определил Анатолий. – Хорошо, что постепенно, пока ваши и чиповые нейроны будут срастаться в единую сеть. А то бы я не знаю, что за шок вот так сразу… Может, ретроказуальность почувствуете лучше? Ну, как я сейчас.

– Директор должен выдерживать всё, – сказал Фауст серьёзно. – Но всё же не думаю, что такой абсолютный чип захотят вживить многие. Малая часть фриков, да. И ещё те, кто любой ценой рвётся во властные структуры и засекреченные объекты. Но человеку, который копается в огороде на своём загородном участке… зачем? А таких большинство.

Анатолий ответил сварливо:

– К счастью, это грёбаное большинство покорно тащится за меньшинством!

– Сейчас большинство имеют голос, – напомнил Фауст. – Очень весомый.

– Видимость, – возразил Анатолий. – Большинство только полагают, что это их голос.

Фауст посмотрел на него с неудовольствием.

– Мы изменим.

– Флаг в руки, – ответил Анатолий, – и курьерский поезд навстречу. Прогресс не остановить, а ретроказуальность уже существует!

Я подвигал руками и ногами, ничего не изменилось, тяжело поднялся. Тогда в драке не чувствовал, но сейчас всё тело болит и ноет. Одно счастье, что грёбаному этику досталось не меньше. Надеюсь, больше, а то вот спину не могу распрямить, та сволочь хорошо влупила локтем.

Надо бы думать о чипе, но что о нём думать, вряд ли раньше, чем через недельку проявятся новые возможности. Драка получилась не такой красивой, как в кино, но зрителей не было, те бы растащили. Получилось незрелищно, но жестоко. Настоящие интеллектуалы, даже интеллигенты. Настоящих от ненастоящих отличает только набор манер. У ненастоящих всего лишь высшее образование, а то и не одно, однако настоящие и ненастоящие одинаково лютые звери под то-о-о-оненькой плёнкой привитых с детства манер.

Глава 11

На другой день позвонил Константинопольский, я хотел не отвечать, но подумал, что сочтёт трусостью, включил мысленной командой экран связи.

Появилось его лицо, исхудавшее, с ввалившимися глазами и мешками под ними, я впервые ощутил, что он не так молод, каким старается казаться.

– Не бросайте трубку, – сказал он быстро. – С Ежевикой совсем плохо.

– Вы с нею общаетесь, – отрубил я, – вот и заботьтесь! Это дело вашего общества защиты животных.

Он сказал настойчиво:

– Я видел, как выглядят люди, готовые к суициду. Ежевика, в отличие от вас, очень эмоциональный человек.

– Чепуха, – перебил я. – Она так оперирует тензорными уравнениями, какой суицид?

– Это другое, – сказал он настойчиво. – Эмоциональность не зависит от мощности мозга. Даже великие учёные совершали самоубийства!

– Чепуха, – повторил я, – нам некогда думать о такой ерунде. Суициды оставьте Антонию и Клеопетре да ещё Анне Карениной, была такая толстая дура в далёком прошлом…

Он начал было что-то говорить, но я молча прервал связь и занёс в банный список. Пытался сосредоточиться на работе, но после разговора появилось нечто гнетущее, как бывает у животных в предчувствии приближающейся грозы или разрушительного землетрясения.

Ежевика в самом деле очень чувствительна, знаю, мигом угадывала, что я хочу ещё до того, как сам это пойму, и это касалось не только постели. Даже в моей квартире что-то передвинула, поменяла местами так ловко, что я не сразу заметил, только ощутил, что стало чуть комфортнее.

И вообще соображает быстро и легко, но это, как однажды обронил Константинопольский, за счёт её повышенной эмоциональности. Мне без разницы, за счёт чего, хотя вряд ли он прав. На мой взгляд, эмоции, как рудимент нашей биологической природы, лишь тормозят, путают и мешают ясно и рационально мыслить.

Уже скоро начнём сами вмешиваться в геном, подправлять, а то и вовсе некоторые части стирать, а взамен всобачивать сконструированные нами. Я бы совсем стёр, но тогда есть риск превратиться в мыслящие машины, получающие удовольствие только от решения технических и математических задач, так что эмоции оставим, только возьмём под полный контроль. Контроль и управление.

Контроль и управление, повторил я и, откинувшись на спинку кресла, опустил на глазные яблоки верхние веки, словно закрыл окна плотными шторами.

Ночью спалось плохо, то ли чип начинает осторожно общаться с нейронами моего мозга, то ли ещё что, снился Константинопольский, Ежевика, армагеддон и апокалипсис, горящие города и кровавое зарево над миром…

Проснулся с бешено стучащим сердцем, Виолетта ещё спит рядом, повернувшись ко мне лицом и поджав согнутые ноги почти к подбородку. Я некоторое время с нежностью всматривался в её бесконечно милое чистое лицо, полное покоя и безмятежности.

Тихий такой зайчик, не слышно даже сопения. Лёгкое дыхание не колыхнёт и пёрышка. На щеках едва заметный утренний румянец, но вообще-то кожа аристократично бледная, ровная, без родинок и прочих пятен, что в нашем сдвинутом обществе считается украшением.

Я тихохонько вылез из-под одеяла, пусть досыпает, на цыпочках выбрался на кухню, а в спальню прикрыл за собой дверь.

Минут через пять вышла с виноватой улыбкой и Виолетта, уже в моей рубашке, все женщины мира обожают рядиться в мужские, так смотрятся мельче и беззащитнее, тем самым приподнимая наш самцовый статус.

В отличие от Ежевики, мелькнуло у меня где-то в том районе, куда всажен чип. Виолетта никогда не выходит из спальни голая, хотя с фигурой все в порядке, даже более женственная, чем у Ежевики, и сиськи крупнее, у Ежевики вообще первый номер, но Виолетта, никогда не претендуя на статус леди, всё-таки леди во всём, как в одежде, поведении, так и в общении.

– Извини, – проговорила она смущённо, – проспала…

– Всё путём, – заверил я. – Ты бы запуталась на моей кухне. Приборы на мой голос, а вручную тебе даже включить ничего не позволят.

– Ну хоть бить не будут? – спросила она так серьёзно, что я почти поверил. – А то у тебя вся квартира такая строгая…

– Теперь квартиры подстраиваются под хозяев, – напомнил я, – иногда даже перегибают. Но я скажу, чтобы выполняли и твои команды.

Она вскинула на меня взгляд, полный благодарности.

Если раньше Ежевика, то ли чувствуя неловкость, то ли ещё почему-то, избегала попадаться мне на глаза, то сейчас вижу её всякий раз, когда выхожу из кабинета.

Впрочем, где бы ни оказывалась, я разворачивался и шёл в другую сторону. Лучше в обход, чем ковыряться ржавым гвоздём в ране, а вставать из кресла и хоть иногда распрямлять спину в прогулке полезно, как уверяют штатные специалисты по здоровью сотрудников.

Поняв, что с перехватыванием не срабатывает, вошла в кабинет, бледная, прямая и решительная, взгляд строгий, словно это я что-то натворил, а она пришла за ответом.

Я смолчал, когда опустилась в кресло по ту сторону стола, вся такая же прямая и не сводящая с меня строгого взгляда.

– Нам нужно поговорить, – произнесла она чётко, – а то всё как в тумане, оба чего-то избегаем.

Я ждал, но она умолкла и только смотрела неотрывно. Я сделал над собой усилие и произнёс как можно более ровным голосом:

– Говори.

– Что случилось? – спросила она. – Что случилось особенного?.. Ну да, я клюнула на необычность Адриана… прости, Константинопольского!.. Он умён, красив, умеет бесподобно ухаживать. Это завораживает. Но за те пару недель…

– Месяц, – уточнил я.

– Разве?.. Ладно-ладно, месяц. Хотя как-то быстро проскользнуло, что вовсе не значит… ничего не значит! И я поняла, что это только красивая шелестящая обёртка.

Я промолчал, она сказала, чуть повысив голос:

– И что с того?.. У нас же не было никаких обязательств!.. Ты же сам, как только я сблизилась с Ад… Константинопольским, сразу же прыгнул в постель с Виолеттой!

Я заметил с холодком:

– Не сразу. На третий день… Да и не я прыгнул, а она пришла и постаралась меня утешить… Иначе у нас бы ничего не было. У меня всё выгорело. Даже пепел унесло ветром.

Ежевика спросила со странной ноткой:

– Утешить? А ты что, переживал?

Я взглянул зло, дура не представляет, какой ад творился в душе, ответил как можно бесстрастнее:

– Что было, то прошло.

Она сказала оживлённо:

– Ну вот и хорошо. Я побыла с ним, ты с Виолеттой, ничего особенного, теперь можем вернуться к тем вообще-то неплохим дням.

Я взглянул на неё исподлобья, подумал, ответил будничным тоном:

– Зачем? Виолетта вполне устраивает. И не похоже, что скакнёт к кому-то в постель.

Ежевика вздрогнула, будто её ударили, глаза стали огромными и тревожными, а щёки начали медленно бледнеть.

– Ты говоришь…

Я ощутил, что делаю непоправимую ошибку, но нечто более огромное и властное, чем просто человек во мне, заставило произнести:

– Что случилось, то случилось. Из-за того, что скачешь по постелям, я не стану делать то же самое. Виолетта мне верна. Я могу работать, спокойный за свой тыл. Она не предаст.

Ежевика вскрикнула:

– Но я не предавала!.. Я тоже тебе верна!

– Это как посмотреть, – ответил я сухо. – Извини, не хочу об этом говорить.

Сам ощутил, что в моём голосе прорвалась нотка боли, даже лицо вроде бы чуть дёрнулось. Тревожный взгляд Ежевики стал удивлённым, но я стиснул челюсти и держал себя в руках, холодный и твёрдый, как высеченная из гранита статуя.

– Это ты извини, – сказала Ежевика потерянно, она поднялась, крепко сжала обеими руками сумочку на поясе, – я думала, нам нужно было об этом поговорить…

Я хотел ответить, что раньше надо было говорить, а не тогда, когда пожар затихает, оставляя после себя обгорелые головешки. Разговор нужно оборвать сейчас, не затягивать, а то сорвусь, заплачу или сделаю другую глупость, недостойную мужчины, потому с самым безразличным видом повернул голову к дисплею, где в быстром темпе идут новости хайтека.

Ежевика опустила голову и как-то потерянно пошла к выходу, совсем не похожая на себя, всегда уверенную, полную сил и молодого озорства.

Прикидывается, мелькнула злая мысль, я чуть повернул голову, искоса провожая её взглядом. Женщины все прикидываются, это у них в крови. Прикидываются, даже не зная, что прикидываются.

А если не прикидывается, сказал другой голос, уже рассудительный, то всё так и надо. Она хотя бы в малой мере получила ответку. Ты прошёл через ад, а она не леди Мценского уезда, для неё это как холодный дождик, что кончится раньше, чем возьмётся за дверную ручку своего автомобиля.

Она скоро забудет этот неприятный для неё эпизод, а ты забудешь не скоро, ты натура глубже и богаче. Потому тебе нельзя возвращаться к этой… болезненной теме.

Прошло трое суток, чип ещё не даёт о себе знать, хотя его присутствие, как ни странно, чувствую. Настроение прескверное, в ушах всё ещё звучит голос Ежевики, снова и снова перебираю её слова, свои ответы.

Влатис как-то обронил, что Ежевика вроде бы рассматривает вакансии в институте робототехники, там тоже есть отдел нейроформатики.

Я ощутил боль в груди, собрался и сказал мёртвым голосом:

– Это её проблемы. Ты подготовил список первой группы для чипирования?

– Да, шеф, – ответил он и взглянул несколько странно. – Почти неделю тому. Но вы были слегка не в форме…

– Уже в форме, – отрезал я. – Назначай тестовую проверку на завтра.

– Хорошо, – ответил он, – посмотрите ещё раз, но я в успехе уверен. Фраерман давно так изящно не решал проблемы.

– У него хорошая команда, – напомнил я. – С нашей подачи, правда.

– Да, – согласился он. – Две новые программистки появились, одна страшная, как Шахеризада, зато вторая сущий ангел, тензорные уравнения щёлкает в уме, просто сумасшествие!

– Да, – согласился я, – это в самом деле… А сиськи как?

Он отмахнулся.

– Да сиськи как сиськи, кто на них теперь смотрит?.. А вот внутренний мирок у неё ещё тот… Чуточку приоткрыла, пока на два уровня, хороша… Ладно, пойду за модом!

Я кивнул, отпуская, даже по внутренней сети рискованно пересылать такие ценные разработки, пока все не подключены к нейролинку, так что по старинке, с оглядкой и на флешке, но скоро это кончится, и начнётся то ли рай, то ли ад, то ли всё в одном месте и в одно время…

Глава 12

Завтра наступило с галактической неизбежностью, группу счастливчиков собрали в зале тестовых испытаний, я напрягся, увидел среди них и Ежевику.

Бледная, решительная, волосы аккуратно причёсаны, словно не научный сотрудник, а работник правительственных органов. Её не избегают, но поглядывают с некоторым испугом, что-то с нею совсем не то, что было.

Моё сердце сжалось, но, не подавая вида, что мне всё ещё хреново, сказал Фаусту вполголоса:

– Её не допускать.

Он вытаращил глаза в изумлении:

– Она же в давно отобранной группе, пусть даже сейчас занимается вспомогательными процессами!.. Подходит по всем показателям. Медицинская карточка в порядке, никаких противопоказаний! Анализы в норме.

– С того времени, – произнёс я сухо, – много времени утекло. А заново проходить медкомиссию поздно.

– Да какая медкомиссия? – удивился он. – Эти параметры меняются только в преклонном возрасте!

Я покачал головой.

– Рисковать не будем. Отстранить! Никаких неожиданностей. Всё по плану, я вчера утвердил, и возражений не было!

Он вздохнул, отступил на шаг.

– Как прикажете, шеф. Всё будет сделано, шеф.

Вскоре Ежевика подошла сама, выбрав момент, когда возле меня никого, взглянула снизу вверх большими глазами на сильно исхудавшем лице.

– Артём Артёмович, – спросила она требовательно, – почему меня отстранили?

– Не отстранили, – ответил он сухо, – а не допустили.

– Тогда почему не допустили?

Я ответил так же холодно:

– По праву руководителя, который лично отбирает испытуемых.

Она сказала твёрдо:

– Тогда я сейчас же подаю в комитет по надзору. Вас затаскают по судам насчёт злоупотребления служебным положением, антифемизме, расизме… у меня дедушка молдаванин, вам придётся доказывать, что не испытываете ненависти к молдаванам… На это уйдут месяцы, с утра до вечера по судам, на работу не останется времени!

Я посмотрел ей в глаза.

– Ты этого не сделаешь. Это слишком.

Она ответила твёрдо:

– Сделаю.

Я всмотрелся в её глаза и вдруг ощутил, что да, сделает. Не остановится ни перед чем, пусть рухнет весь мир, но сделает.

– Это шантаж, – произнёс я тоскливо, – да, ты очень изменилась, вижу. Что ж, хорошо. И что изменилась, тоже хорошо. Я распоряжусь, чтобы Анатолий допустил и провёл испытания.

Она вздрогнула.

– Почему Анатолий? Разве не ты проводишь?

– В твоём случае проведёт Анатолий, – ответил я сухо. – Мы с ним специалисты одного уровня. Это всё! Извини, мне нужно работать.

Она послушно, хотя и с явной неохотой отступила, а я в бессилии задержал дыхание, стараясь унять разбушевавшееся сердце. Какая работа, теперь опять копаться в едва начавшей заживать ране. Сутки, а то и больше, так что только Анатолий, да кто угодно, лишь бы подальше, подальше от неё.

И её не допускать близко. Ни в коем случае. Ни за какие пряники. Даже если подъедет на козе.

Появился Фраерман, с торжеством несёт на вытянутых руках сеточку ценой в десять миллионов долларов, она должна сканировать мозг, расшифровывать сигналы, переводить в понятные символы, что в народе называется чтением мыслей, а специалисты по расшифровке дадут или не дадут «добро» на внедрение чипов на всю группу, которые сейчас спешно изготавливают в экспериментальной мастерской.

Сеточку изготовили только одну, да и то целая команда трудилась три месяца, потому кандидатов сейчас усаживают в кресло по одному, обвешивают датчиками, на голове закрепляют сеточку и после проверки начинают сам процесс дешифровки работы мозга.

Процедура продлилась около трёх часов, потом все разошлись по своим кабинетам, как мыши по клеточкам. Фауст, Фраерман и Анатолий уединились в лаборатории, где начали предварительный просмотр результатов.

С группой экспертов было бы легче и быстрее, но остановились на таком варианте, грязное бельё поворошим сами.

Я в своём директорском кабинете рассматривал результаты тестирования нейроморфного чипа следующего поколения, что обещает увеличить дальность связи сразу в тысячи раз и охватить весь мир, когда в дверь постучали.

– Фауст, – сказал я, рассмотрев его через толстую дверь, – ты чего?

Фауст вошёл медленно, глядя как-то исподлобья, в руке «рыбья сеть», как с аристократической небрежностью назвал её ещё Фраерман, подошёл к столу и посмотрел в упор.

– Шеф, – сказал он требовательно, – это нужно увидеть вам.

– Что там? – спросил я с подозрением.

Он обошёл стол и набросил мне сзади на голову сеть. Я поморщился, когда он грубо прикрепил к вискам холодные присоски, терпеливо ждал, наконец он пробормотал:

– У вас чип третьего уровня, увидите всё очень чётко и без громоздкой аппаратуры.

– Что увижу?

Вместо ответа он быстро набрал на клавиатуре команду. Я дёрнулся и застыл, словно прикованный к накалённой на солнце скале.

Взорвалась сверхновая, ослепительный свет, что моментально сменился всеми красками, яркими и чистыми, а следом нахлынула мощная волна чистейшей радости и ликования, безмерного счастья.

– Что это? – спросил я пересохшим горлом.

– Ответ, – сказал он тихо. – Ежевике задали вопрос, как относится к вам Артём Артёмович.

Я не успел спросить, какого чёрта задают вопросы, которых нет в тесте, но язык присох к гортани. Калейдоскоп красок и вертящихся галактик, слишком прекрасных, чтобы быть настоящими, везде звёзды, похожие на фейерверки, а та волна, что накрыла с головой, увлекая в этот мир, потащила глубже и глубже.

Справа всплыло моё лицо, слишком расцвеченное эмоциональными красками, затем увидел такое же, но ярче и крупнее, а потом ещё и ещё.

Что за, я же везде в её мыслях и чувствах, даже в самых тёмных и тайных, сейчас слышу свой голос, что тогда звучал в её мозгу, узнал свои слова, но теперь уловил и её ответы, совсем не те, что она говорила, а настоящие, не прикрытые ни воспитанием, ни людской необходимостью не говорить то, что думаешь, а думать, что говоришь.

И великая, просто космическая печаль, равная вселенной, тяжёлая, как триллион нейтронных звёзд, и бездонная, как чёрная дыра, поглощающая её мир.

И тоска. Безмерная тоска, что столько глупостей, что потеряла меня, за которого со счастливым визгом отдаст всю кровь и плоть, только бы мне было хорошо, только бы я был счастлив, ей ничего больше не надо.

Боль всплыла исподволь, я даже не успел определить, её боль или моя, но сердце пронзило, как острым шилом.

Я дёрнулся, спросил хриплым голосом:

– Она ещё здесь?

Фауст медленно и осторожно снял сеть, уложил в чехол, в мою сторону старался не смотреть.

– Как только закончили снимать картину мозга, сразу ушла.

– Домой?

– Не сказала.

Я помолчал, мозг старается впитать в полной мере те галактики, обилие красок и пронзительно щемящие чувства счастья, когда произносится моё имя, и резкой тоски и чёрного горя, когда мой голос сообщает, что она мне больше не нужна.

– Очень… впечатляюще, – услышал я, как со стороны, свой голос, механически ровный, словно синтезированный компьютером первого поколения. – Мне надо… осмыслить.

Он сдержанно кивнул, я держу спину ровной, а лицо таким, какое должно быть у руководителя крупного научно-исследовательского института, он всё понял, также молча вышел.

Стены кабинета то раздвигаются, словно неожиданно вышел на Красную площадь, то сдвигаются, угрожая сплющить до двумерного состояния.

Потряс головой, вроде бы чуть помогло, кое-как расцепил незримый кулак воли на трусливой и смятенной душе, часть которой таится в том же неокортексе.

Надо же, мелькнуло смятенное, какая эффектная лебединая песня. Мысль зацепилась, потащила дальше, начала выяснять, почему прицепилось это крылатое словцо «лебединая». Нужно настроить себя на иронию, в ней спасение, иронизирующие люди чувствуют себя счастливее и дольше живут, но тряхнуло слишком уж, сердце колотится, как у пойманного зайца, какая на хрен ирония, сейчас чувствую себя голым на краю вечности.

Мы все ходим как в незримых скафандрах и говорим совсем не то, что думаем. Страшимся нейролинка, что покажет, какие мы грязные и подлые твари, но этот же нейролинк покажет и то, какие алмазы у нас в душах.

Что я должен сейчас? Позвонить ей и сказать, что я тварь лживая и подлая, но всё же прошу простить меня? Я скотина, не видел, какое счастье было прямо перед моей тупой мордой? Сумеешь ли простить?

Наверное, и глазом не успею моргнуть, как окажется в моих объятиях, прильнёт трепещущим от счастья телом и скажет жарким шёпотом что-то типа: это ты прости, я позже тебя поняла, что люблю только тебя и не могу без тебя. И никогда не перестану тебя любить.

Виолетта приоткрыла дверь и, переступив порог, замерла, глядя на меня большими полными тревоги глазами.

Я сказал медленно:

– Ух ты, мой чип потихоньку начинает, начинает… Да-да, теперь вижу. Ты как, давно? Поняла, о чём я?

Она ответила тихо:

– Пять лет.

– Какое у тебя звание, а то ещё не могу прочесть.

Она ответила тихо:

– Я не кадровый работник. Всего лишь контрактник. Из-за необходимости контроля за работой как учёных, так и… остальных. Вы же видите, я ничем не навредила.

Я пробормотал:

– В этом интерфейс хорош, хорош… Сразу выявил, что ты шпион, но сразу же и оправдал. Ладно, это опустим. Никому не скажу, потом сами узнают, как только получат такие же гвозди в черепа.

Она сказала тихо:

– Мне вернуться к работе?

Я помедлил, она не шевелится, молчит, я директор и я решаю, как решал и раньше.

– Ты прочла ответ, – сказал я, – до того, как задала такой ненужный вопрос, зачем спрашиваешь?

Она ответила тихо:

– Чтобы не выходить из образа. Я нигде и никому не должна показывать, что обучена из без чипа понимать их мысли, желания, толковать позывы. Артём Артёмович, я живу не в таком благополучном районе, как вы!.. И там вижу всякое.

Я сказал виновато:

– Прости, на твои плечи легла в самом деле непосильная нагрузка. Это мы все белоручки.

– Посильная, – ответила она, – хотя и, признаю, не самая лёгкая. Но это на благо, Артём Артёмович!.. Я патриотка как страны, так и планеты, вы это видите.

– Вижу, – согласился я. – Ладно, иди, только не признавайся, что глобалистка. Вечером придёшь?

Она посмотрела огромными сияющими глазами.

– Сразу после работы! Только захвачу что-нибудь на ужин.

– Бери побольше, – посоветовал я.

Content

Юрий Александрович Никитин
В шаге

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12