Н. Кальма

В июльский день

Художник А. А. Черномордик

1. Портрет на стене

— Трусики не забыл?

— А пастилу взял, дед? Ведь Володька так любит пастилу. Узнай там, как Володька себя вёл. В прошлый раз Лина жаловалась, он всё в речку лез.

Семёна Углова прямо засыпали поручениями. Сказать по правде, Семёну Углову вовсе не шло звание «дед». Ну, какой же он дед! Вон, смотрите: большой, коренастый, с чистым смуглым румянцем на щеках, с темными, почти без сединки волосами. А как проворно он снуёт по дому, как ловко увязывает свертки и сумки, которые надавала ему жена для внука Володьки! Да и там, где работал Семён Углов — на Рионской электростанции, механика Углова считали совсем ещё молодым человеком.

— Эй, скоро вы там? Звонили, что автобус сейчас будет.

В белом доме, где жили работники электростанции, все окна были настежь. В окна видны голубые и зелёные кавказские горы и мутный стремительный Рион в белых барашках. Уже с утра жаркое солнце вошло в дом, улеглось на жёлтые полы, взобралось на стены и горячим золотым пятном приковалось к портрету в кабинете Углова.

На портрете стоял, засунув руки в карманы, человек с тёмными пытливыми глазами и волосами, как будто взвихренными ветром. Клетчатый джемпер облегал его большое, сильное тело. Руки, засунутые в карманы, придавали ему вид забияки-спорщика. И каждый, кто смотрел на портрет, понимал — спорщик этот никому не даст спуску, всех переспорит.

Семён Углов взглянул на портрет, позвал жену:

— Посмотри, Ксюша, что солнце делает: Владим Владимыч как живой стоит. Вот-вот скажет что-нибудь, подденет меня.

Ксения Ивановна — седая, но розовая и моложавая — засмеялась:

— Конечно, подденет. Скажет: «Что же ты, Семён, собрался праздновать вместе с внуком мой день рождения, а сам копаешься, как черепаха. Так и на автобус не поспеешь…»

И точно в ответ на ее слова, с улицы донесся сигнал автобуса. Это шофёр Гоги созывал тех, кто собрался ехать в селение Маяковски к своим детям и внукам.

Шла уже вторая неделя, как детский сад переехал из города в красивое горное селение, названное в честь великого советского поэта. И сегодня, седьмого июля, в день рождения Маяковского, ребята ждали на праздник родных.

Открылись двери белого дома, и в автобус стали усаживаться мамы и папы, бабушки и дедушки, старшие братья и сёстры. И была даже одна прабабушка по имени Радам. Прабабушка — чёрная, толстая и весёлая — тащила очень толстый рюкзак. Сейчас же из автобуса протянулось, наверное, десять рук, чтобы ей помочь. Сам шофёр Гоги соскочил со своего места и подсадил прабабушку Радам в автобус. А Семён Углов, увешанный тюками и тючками, как верблюд, вскочил в автобус сам. Ему никто не помогал — ведь он считался молодым.

Гоги сказал:

— Ну, теперь начинается праздник.

И автобус двинулся по белой от солнца дороге — в зелень и прохладу гор.

2. На берегу Ханис-Цхали

Белые панамки усеяли зелёный луг. Будто многое множество грибов выросло на берегу хрустальной горной речки Ханис-Цхали. Грибов становилось всё больше: на берегу собрались все ребята из детского сада.

Тоненькая, похожая на мальчика воспитательница Лина уже охрипла от крика:

— Ребята, сюда! Все сюда, на берег! Здесь будем завтракать, а после завтрака будет концерт, а после концерта — экскурсия!

Две девочки-смуглянки — правнучки Радам — ходили за Линой хвостом и упрашивали:

— Лина, посмотри, как мы танцуем.

Курносый мальчик, которого звали Витей, тоже спросил:

— Лина, посмотри, правильно я надел рубашку?

И только один мальчик ничего не просил, а все ходил и мял в руках свою панамку. Панамка уже стала похожа на блинчик. Лина всплеснула руками:

— Володя, что ты сделал со своей панамкой!

Володя еще больше затеребил панамку.

— Я забыл стихи, Лина, — сказал он чуть слышно. — Все приедут, а я…

Наверное, Володе хотелось заплакать, но он сдержался. Лина повела его на берег, к большому инжирному дереву. Ханис-Цхали журчала и вся извивалась от удовольствия — так приятно ей было бежать меж свежих зелёных берегов. Под мышкой у гор пряталось селение. Деревянные домики были отделены друг от друга листвой, как фрукты в корзине. Магазин, банк и школа, в которой летом жил детский сад, белели на другом берегу, как куски сахара. А здесь, на этом берегу, низкая мурава расстилалась точно ковер и стоял только один небольшой дом, крытый дранкой.

Мы с вами непременно зайдём в этот дом, но зайдём немного позже, а сейчас послушаем, что говорит Володе его воспитательница.

— Если ты даже что-нибудь позабудешь, ничего страшного не будет, — успокаивала мальчика Лина.

— Нет, будет, будет страшное! — закричал, чуть не плача, Володя. — Ты же ничего не знаешь! Не знаешь про карандаш и про портрет дяди Володи! И не знаешь, что дядя Володя дедушку человеком сделал!

Лина ужасно удивилась.

— Какой дядя Володя? Почему человеком сделал? Что ты такое говоришь?

И Володя начал объяснять ей, как маленькой:

— Ну, как же ты не понимаешь. Дядя Володя — это Маяковский. Вот нас воспитываешь ты, а моего дедушку — Семёна Углова — Маяковский воспитал. Потому и портрет его у нас висит, и карандаш его у дедушки хранится.

Когда я вырасту, дедушка обещал мне подарить карандаш. Конечно, если я стану настоящим человеком. Это дедушка так говорит. И вдруг сегодня, в день рождения дяди Володи, я его стихи позабыл…

Лина все поняла. Она посмотрела на часы и сказала:

— У нас ещё есть время. Давай, читай мне стихи. Я уверена, ты всё вспомнишь.

В эту минуту совсем близко загудел автобус.

— Наши! Наши приехали! — закричали ребята и кинулись навстречу автобусу.

Володя сейчас же увидел дедушку. Семён Углов был самый высокий. Он шел без шапки, и ветерок тихонько расчесывал его тёмные волосы. И когда дед с внуком обнялись, все увидели, что они удивительно похожи.

3. Что написал Маяковский

Очень весело было сидеть на лугу вокруг белых скатертей, расстеленных прямо на траве! И как вкусно было всё, что давали на праздничный завтрак: свежие творожники, рисовые котлеты с киселём, сливы, только что сорванные с деревьев! А сколько сладостей привезли папы и мамы, дедушки и бабушки!

Потом сами ребята убрали посуду и скатерти, расстелили на траве большой ковёр — это была сцена — и расселись кругом. Витин папа вынул из футляра белый блестящий аккордеон, и солнечные зайцы разбежались по всему лугу. Аккордеон заиграл, и ребята узнали «Майскую песенку», которую они все умели петь. Над речкой полетели ребячьи голоса.

Но вот кончилась «Майская песенка», и на ковёр выбежали две смуглые девочки в пышных голубых юбочках. За плечами у каждой девочки были по два блестящих крылышка. Когда девочки начали танцевать, крылышки закачались, и всем показалось, что блестящие стрекозы прилетели на луг. Ребята и все взрослые аплодировали девочкам, и те два раза повторяли свой танец. Когда они кончили и, раскрасневшиеся, уселись со всеми на траву, Лина сказала:

— А сейчас мы начнем литературную часть нашего концерта. Мы посвящаем его нашему знаменитому поэту и земляку Владимиру Маяковскому. Он написал для вас, ребята, много замечательных стихов. Ну, кто мне скажет, какие стихи написал для ребят Маяковский?

На лугу сразу поднялось несколько рук. Витя закричал:

— Я знаю! Маяковский написал «Что такое хорошо и что такое плохо».

Девочки-стрекозки вскочили:

— Он еще написал сказку «О Пете — толстом ребёнке».

— И «Сказку о рыбаке и рыбке», — пропищал беленький толстяк по прозвищу Валяка.

— Все засмеялись, а ребята замахали руками:

— Это Пушкин, а не Маяковский написал «Сказку о рыбаке и рыбке»!

Но Валяка никак не хотел угомониться и всё повторял своё:

— Нет, Маяковский! Нет, Маяковский!

Лина подошла к упрямому Валяке и что-то ему зашептала. Валяка наконец замолчал. Тогда Лина объявила:

— Сейчас Володя Углов прочитает стихи Маяковского «Кем быть».

Володя упирался, но его всё-таки вытащили на самую середину ковра. Он снял свою панамку и опять крутил и выжимал её, точно в ней была вода. Тихим-тихим голосом он начал:

У меня растут года —

Будет мне семнадцать.

Где работать мне тогда,

чем заниматься?

Чем дальше, тем увереннее читал Володя. Он понял, что вовсе не забыл стихи, что от страха это ему только показалось. Маяковский рассказывал в стихах, как интересно быть столяром, инженером, доктором и рабочим.

Докторам хорошо,

а рабочим —

лучше.

Я б в рабочие пошел —

пусть меня научат.

А разве плохо быть кондуктором трамвая, или шофёром, или лётчиком, или матросом? Все профессии интересны, все увлекательны. Вот что говорит матрос:

Сдавайся, ветер вьюжный,

Сдавайся, буря скверная, —

открою

полюс

Южный,

а Северный —

наверное.

Володя прочёл это громко, с выражением. И вот он подошёл к самому концу:

Книгу переворошив,

Намотай себе на ус —

все работы хороши, выбирай

на вкус!

И с последним словом он вдруг расправил свою панамку и гордо надел ее на голову. Кругом аплодировали и ребята, и взрослые, а Володя подбежал к деду.

Тут подошли к Семёну Углову прабабка Радам и Витин папа и многие мамы и папы ребят, и все стали хвалить Володю и поздравлять Семёна, что у него такой способный внук.

— Память у него замечательная, — говорили они. — Вон какие длинные стихи, а он, смотрите, пожалуйста, ни разу не сбился.

Семён Углов усмехнулся.

— Вы мне Володьку не хвалите, — сказал он. — Володька обязан был знать эти стихи. Он их от меня с малолетства слышал. Может, меня Маяковский и его стихи «Кем быть» сделали механиком, а моего старого дружка Паньку Зеленина — директором мебельной фабрики.

Витин папа, который работал с Угловым на Рионгэсе, очень удивился:

— Что это ты выдумываешь, Семён? Как это стихи могут сделать человека механиком или директором?

И прабабка Радам и другие тоже стали посмеиваться: ну и шутки шутит Семён!

Но тут подскочила Лина и сказала:

— Никакие это не выдумки. Мне Володя сегодня успел кое-что сказать. Вот мы и решили просить Семёна Ивановича, после того как мы побываем в доме, где родился Маяковский, рассказать нам о Маяковском и как это стихи сделали его механиком.

И все сейчас же стали просить:

— Расскажи, расскажи нам, Семён.

— Если все хотят — пожалуйста, — сказал дед Семён. — А сейчас давайте пойдем в гости к Маяковскому.

4. В доме Маяковских

Вот теперь давайте войдём с вами в этот деревянный, крытый дранкой дом с большим балконом у самого подножия горы.

— Тсс… Витя, не болтай и не ссорься с девочками. Посмотри кругом. Видишь, какая простая обстановка в доме, как все здесь скромно, даже бедновато на вид. Железные кровати, несколько стульев, комод для белья. А рядом, в большой комнате — тахта, покрытая кавказским паласом, и на ней несколько ярких подушек. Зато какая красота, какое богатство смотрит в открытые окна': зелёные крепыши-дубки на горе, прозрачный родник за домом, хрустальный звон речки, щебет птиц в кронах могучих инжирных деревьев…

И все, кто вошёл в дом, невольно притихли и заговорили шёпотом. Лина вышла на середину балкона.

— Смотрите, смотрите хорошенько и запоминайте всё, что вы сейчас видите, — сказала она. — Это удивительный, это драгоценный дом, хоть и выглядит он таким же, как все дома в селении. Но сюда, в этот дом, приезжают люди из всех стран мира, потому что здесь седьмого июля тысяча восемьсот девяносто третьего года родился великий поэт Владимир Маяковский. Здесь жили родители Маяковского — лесничий Владимир Константинович и его жена Александра Алексеевна.

— Пойдёмте вот сюда. — Лина позвала всех в соседнюю комнату. — Видите вот эти банки и червячков в них? Это короеды, вредители леса. Владимир Константинович Маяковский охранял леса от вредителей и учил своих помощников-лесничих, как бороться с насекомыми и червяками, которые губят деревья.

— Дед, значит, меня назвали Володей в честь отца Маяковского? — шепнул Володя.

Семён Углов покачал головой.

— Нет, это я тебя назвал в честь самого поэта, — ответил он так же шёпотом.

А Лина продолжала показывать дом.

— Вот здесь, на этой тахте, любил отдыхать отец, и дети прибегали к нему после обеда — слушать его рассказы. Владимир Константинович много ездил по стране, разговаривал с простым народом, встречал интересных людей и отлично рассказывал.

И ещё у него был хороший голос — глубокий, сильный бас, и он очень любил петь народные украинские и грузинские песни. От него и сын унаследовал этот голос, и все, кто слышал поэта Маяковского, навсегда запомнили его мощный бархатный бас.

— А я хорошо знала мать поэта — Александру Алексеевну, — сказала вдруг прабабушка Радам, — Я с ней встречалась в Кутаиси, когда умер ее муж-лесничий. Вот было горе! Она, ещё молодая, осталась вдовой. На руках — две дочери и сын Володя. Всех надо учить, всех одевать, а пенсию дали крохотную. Ведь это было ещё при царе, а царь не очень-то заботился о бедных людях. Но Александра Алексеевна была удивительная женщина — мужественная, сдержанная, скромная. Трудилась с утра до ночи, всех обшивала, сдавала комнаты жильцам и всех детей сумела вырастить и дать им образование.

— Вот её фотография, — показала Лина.

И все увидели на комоде фотографию худенькой, темноглазой женщины со спокойным и твёрдым лицом.

— Да, да, вот такой я её и помню, — говорила прабабушка Радам, рассматривая фотографию.

— А теперь мы послушаем, что нам расскажет о Маяковском Семён Иванович, — объявила Лина. — Идемте все на крыльцо.

5. Что рассказал Семён Углов

Деревянные ступеньки крыльца нагрело солнце. На самую верхнюю ступеньку сел Семён Углов, рядом с ним примостился Володя, а пониже разместились ребята. Лина и взрослые гости сели кто на балконе, кто под крыльцом прямо на зелёную плотную траву.

С крыльца Семёну было видно селение на другом берегу реки, белые пенные барашки на воде и круглые кроны инжирных и ореховых деревьев. И ещё видел Семён поднятые к нему лица ребят и взрослых. Все они ждали, что он им расскажет.

— Было это ещё в самые первые годы революции, и был я тогда деревенским рязанским пареньком, — так начал Семён Углов. — Отца моего убили на гражданской войне, мать тоже вскорости умерла, и остался я у деревенской своей родни бельмом на глазу: кому охота кормить лишний рот, да еще в голодные годы! Терпел я, терпел попреки родных, да и решил махнуть из деревни куда глаза глядят. А тогда по всей советской земле кочевало видимо-невидимо таких, как я, беспризорных ребят — сирот. Ездили зайцами под вагонами, на буферах, в трюмах пароходов, а то и прицепившись к задкам телег, потому что автомобилей в ту пору было очень мало. Кормились подаянием, иногда мелким воровством промышляли, и охотилась за нами милиция, норовила захватить нас и сдать в особый приемник, а оттуда — в детдом. Ну, мы ни за что в эти детдома не хотели попасть: подумайте, привыкли мы к вольной жизни, а там, в детдомах, — дисциплина, там усаживают за ученье… Словом, мы ни за что учиться не хотели и были все, как есть, почти неграмотные.

На одном вокзале встретил я парнишку чуть постарше меня. На меня накинулись тогда другие беспризорники: стали хлеб отнимать, который одна гражданка дала, стали меня бить. И вдруг этот парнишка заступился и предложил мне с ним вместе всюду ездить и вместе кормиться. Ну, я, конечно, рад был ужасно. Звали моего нового дружка Панька. Ходил Панька, как и я, в страшенных лохмотьях, босой, лицо и руки такие чумазые, что не поймёшь: белый стоит парень или негр…

— А я видел всамделишнего негра, — громко сказал вдруг Валяка, — чёрный-пречёрный.

На Валяку зашикали, чтоб он не мешал рассказывать. Семён продолжал:

— Летом мы с Панькой жили в больших городах, в Москве, а к зиме норовили податься в тёплые края. А уж если не удавалось, сами шли в какой-нибудь детдом, жили в нём до тепла, а потом удирали.

Вот однажды задержались мы в Москве почти до самых холодов: всё никак не могли собрать продуктов на дорогу. Ночевали мы тогда в любимой квартире всех беспризорников — в асфальтовом котле.

— Какой это котёл? — спросил Витя.

— Такой большой, вроде огромной железной бочки, — объяснил Семён. — Стояли эти котлы в переулках, в них варили асфальт, и смола всю ночь хранила тепло так, что можно было провести в котле ночь и не замёрзнуть. Вот в такой котёл мы забрались, а когда туда пожаловали другие беспризорники, мы им сказали: «Катитесь отсюда, квартира уже занята».

— Так они и ушли? — опять спросил Витя.

— Ну, нет, не так просто это было, — сказал Углов. — Пришлось нам с ними крепко подраться. Очень они старались выбить нас из нашего котла, но мы с Панькой дрались здорово и отстояли-таки нашу квартиру.

А тут вдруг стал к нам ходить один гость. Особенный гость. Такой большущий, в короткой бекеше с меховым воротником, в круглой шапке, всегда с палкой. Мы его, бывало, ещё издали слышим — всегда он палкой либо по тротуару постукивал, либо по стенкам. А в наш котел, бывало, стучит: «Эй, есть кто из жильцов дома?» По всему переулку шел звон от нашего котла. Ну, мы сперва боялись этого дяденьки — вот какой рослый, сильный. Ещё позовет милицию, заставит нас забрать. Потом видим — очень он хороший: то папирос нам даст, то деньжат и велит на все деньги еды купить. А однажды завёл нас с Панькой в булочную и накупил нам сдобных булок. Вот пир был у нас с Панькой! В первый раз за много месяцев мы наелись досыта! Кто такой наш гость — мы не знали, да и не очень сперва интересовались. Знали только, что зовут его Владим Владимыч и живет он поблизости, в большом доме. А потом ребята из этого дома сказали нам, что он знаменитый писатель и фамилия его Маяковский.

6. Товарищество на вере

В тот день, о котором я вам рассказываю, Панька ушел добыть нам еды, и я один лежал на теплой еще смоле в котле. Вдруг застучала по котлу палка:

— Дома?

Я выскочил наружу в своей бараньей шапке, из которой вываливалась вата, и в старом отцовом пиджаке, от которого давно остались одни полы да рукав. Смотрю — Маяковский.

— Гм… Вижу, что ванна у вас всё ещё ремонтируется, — сказал Маяковский, разглядывая мое чёрное лицо. — А ведь вы мне обещали, уважаемый Сеня, что переедете в более приличное помещение.

А это правда: он с нас взял обещание, что мы пойдём в детдом.

Я и говорю:

— В том доме, дяденька Маяковский, больно строгие начальники. Боимся мы туда идти… Нет ли папиросочки? — А сам гляжу на Маяковского — какой большой да красивый.

— Ну вот что, товарищ Сеня, — говорит он мне, — давайте организуем с вами и Панькой товарищество на вере.

— Что такое это? — спрашиваю с подозрением.

А он объясняет:

— Когда у людей не было денег, как вот у нас с вами, Сеня, но они доверяли друг другу и хотели работать вместе, то основывали товарищество на вере. Вот я и хочу вступить с вами в такое товарищество. Идет?

Я обрадовался:

— Ух, чёрт длинный, чего выдумал! Давай, давай, жми дальше! Сейчас и Панька придёт.

Маяковский поставил ногу на каменную тумбу у тротуара, устроился поудобнее, вынул из кармана пиджака блокнот и жёлтый, блестящий механический карандаш. Вот он начал писать, и карандаш его так и забегал по бумаге. Мне это не понравилось. Может, пишет протокол или сопроводиловку, как в милиции. А после этого всегда у нас бывали неприятности.

— Что это ты пишешь? — спросил я.

— Пишу договор нашего товарищества, — сказал Маяковский. — Вот тут сказано: «Мы, Владимир Маяковский, с одной стороны, и товарищи Семен и Павел — с другой, основали сегодня, такого-то числа, товарищество на вере и обязуемся честным словом друг другу доверять и выполнять все наши обязательства». Вот. Теперь надо подписаться.

Он поставил под договором свою разгонистую подпись и протянул листок мне:

— Подпишись за себя и за товарища Паньку.

Я все еще боялся этой бумажки и ни за что не хотел подписываться.

Говорю Маяковскому:

— Я неграмотный.

— Врете вы, уважаемый товарищ Сеня, — сказал тогда Маяковский. — Позавчера я сам видел, как вы писали на заборе: «Панька дурак».

Нечего делать, взял я в руки карандаш. А карандаш такой красавец — блестит весь, и из него грифелёк выдвигается.

Я поставил под договором свою закорючку и говорю:

— Эх, какой карандаш! Вот красота!

А Маяковский смотрит на меня и говорит так серьёзно:

— Вот и первое дело нашего товарищества. Я отдаю вам этот карандаш, но и вы в свою очередь идете с моей запиской к одному моему другу. У этого друга есть очень хороший дом для таких ребят, как вы. Я попрошу, чтоб к вам там не очень придирались. Но и вы тоже обещаете мне не хамить там и не удирать, не предупредив меня. Я теперь ваш компаньон по товариществу, и вы должны сообщить мне, если соберётесь переменить адрес. Можете сказать товарищу Паньке, что и он получит от меня такой же карандаш.

Я даже вспотел весь: подумать только, у меня в руках такое сокровище!

— Говоришь, и Паньке такой же дашь! — Я все еще не мог поверить до конца.

Маяковский торжественно обещал:

— Даю честное слово. Это будет моим вкладом в наше товарищество.

— А когда ты его дашь Паньке?

— Как только получу от моего друга хороший отзыв о вас и сообщение, что вы оба стали постоянными жителями дома. Ну как, Сеня, подходит вам такой договор?

Я подумал, подумал, а потом говорю:

— Замётано. Коли мы из этого твоего дома сбежим, я тебе карандаш обратно отдам, можешь не сомневаться.

Маяковский усмехнулся:

— А я и не сомневаюсь. Ведь у нас теперь товарищество на вере.

Он поднял руку, сказал: «Рукопожатия отменяются» — и ушел. Далеко видна была его высокая фигура, помахивающая палкой.

Когда вернулся Панька, я ему рассказал весь наш разговор с Маяковским, показал карандаш и записку. Я думал, что Панька сейчас же отнимет у меня карандаш — ведь он был гораздо сильнее меня. Но он только посмотрел его, попробовал писать на том клочке бумаги, что дал нам Маяковский, а потом махнул рукой:

— Эх, все я позабыл, что учил в школе, надо опять сначала начинать учиться. Пойдём, что ли, к дружку Маяковского.

7. Жёлтый карандаш

Семён Углов замолчал и стал смотреть на горы. Лицо у него сделалось задумчивое и немного грустное.

Прабабушка Радам спросила:

— Ну, что ж ты замолчал, Семён? Что ж было дальше с тобой и твоим дружком Панькой?

Семён Углов посмотрел на румяную прабабку.

— А дальше было вот что, — сказал он. — Дом, куда нас отправил Маяковский, оказался и вправду очень хорошим домом. Там ребят учили не только грамоте и счету, но и работать в мастерских. Каждый мог выбрать работу себе по сердцу. Панька увлёкся столярным делом, а я стал слесарить, разбирать и собирать разные машины. И чем дольше мы жили в этом доме, тем всё больше нам нравилось работать. К тому же мы теперь всегда были сыты, жили в тепле, нас одели в хорошую синюю форму и выдали крепкие новые ботинки. А больше всего нам нравился директор дома — товарищ Владим Владимыча Никифор Иванович. Этот человек знал ребят и умел с ними обходиться. Он нам так понравился, что мы уже никуда не хотели убегать. И даже весной, когда стало тепло, мы никуда не убежали.

Весной Никифор Иванович позвал нас с Панькой к себе в кабинет.

— Вот у меня для вас тут посылка пришла. — И он протянул Паньке сверток в коричневой бумаге.

Панька растерялся. Никогда мы с ним ещё не получали посылок. Дрожащими руками он надорвал бумагу, развернул. В длинненькой коробочке лежал блестящий жёлтый карандаш и свернутая в трубку книжка. Панька схватился за карандаш, а я — за книжку. Я уже умел хорошо читать. Это были стихи Маяковского «Кем быть». Маяковский послал нам эти стихи, чтобы мы заранее подумали и решили, кем мы хотим быть в жизни. И мы читали их вслух друг другу. И каждый выбрал себе работу по вкусу: Панька стал столяром, а я — рабочим-монтажником.

— А карандаш? — напомнил Витя.

— Карандаш был точь-в-точь такой, как этот. — Семён Углов вытащил из нагрудного кармана жёлтый толстый карандаш с отделением для запасных графитов и с выдвигающимся острием.

— Вот этот карандаш подарил мне — беспризорному сироте — сам Маяковский, — сказал он. — Я берегу его, как самую большую драгоценность. И когда мой Володька вырастет и станет дельным человеком, я подарю этот карандаш ему.

— Можно мне посмотреть его? — попросил Витя.

— И мне! И мне! — закричали кругом.

Множество рук потянулось за карандашом. Всем хотелось хотя бы дотронуться до карандаша, которым писал сам Маяковский. И жёлтый карандаш пошёл по рукам. Все его рассматривали и передавали соседу.

Семён Углов сидел на ступеньке, смотрел на горы и ждал, чтобы все осмотрели его карандаш. А карандаш всё не возвращался. Семён спросил:

— Насмотрелись? Ну, теперь давайте мне мой карандаш.

Но тут вдруг оказалось, что карандаш исчез. Только что все его держали в руках, только что рассматривали, а сейчас его ни у кого не оказалось.

— Что за глупые шутки! Отдайте карандаш Семёну, — сказала прабабка Радам.

Ребята и взрослые растерянно переглядывались. В самом деле, где же карандаш? Фу, как нехорошо получилось!

— У кого карандаш? Кто его держал последним? — спрашивали все друг у друга. И никто не мог припомнить, кто держал его последним. Володя Углов сидел весь красный: еще бы, исчез карандаш, который дед обещал ему!

Он был готов заплакать.

И только одна Лина была совершенно спокойна. Решительными шагами она подошла к Валяке и сказала:

— Сейчас же отдай карандаш.

Маленький Валяка схватился рукой за карман коротких штанишек и захныкал:

— Не отдам! Это мой карандаш! Я тоже буду хорошо учиться и хорошо работать! Я тоже хочу такой карандаш! Я буду матросом!

И тогда Семён Углов сказал:

— Хорошо. Я обещаю тебе: если ты и вправду будешь хорошо учиться и станешь стоящим человеком, мы с Панькой пришлем тебе второй карандаш. Тот самый, который Панька получил от Маяковского.

Content

Н. Кальма
В июльский день

1. Портрет на стене

2. На берегу Ханис-Цхали

3. Что написал Маяковский

4. В доме Маяковских

5. Что рассказал Семён Углов

6. Товарищество на вере

7. Жёлтый карандаш