Александр Куланов

Повседневная жизнь японцев. Взгляд за ширму

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Куланов А. Е., 2019

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2019

Предисловие

Прообраз этой книги впервые появился около пятнадцати лет назад и назывался «Обнаженная Япония. Эротическая традиция Страны солнечного корня». С тех пор случилось несколько переизданий, в которые были внесены изменения и дополнения. Прошло время, интерес читателей к теме не ослабел, а вот многие аспекты, связанные с современной культурой секса в Японии, довольно сильно изменились. Проявились новые тенденции, которых мы не ждали, а что-то, наоборот, ушло в тень и почти забылось. Настало время вновь обратиться к этой теме и бросить нескромный взгляд за ширму японской спальни. Нескромный и очень личный. Субъективный. Книга, которую вы держите в руках – не культурологическое, психологическое, этнографическое или какое-либо иное исследование. Это попытка понять, почему эта страна в вопросах сексуальной культуры развивается именно так, а не иначе, разобраться, почему ее народ ведет себя в интимных делах таким, а не каким-либо иным образом. Ну и, конечно, подумать о том, что ждет их и нас в будущем. Ведь Япония – все еще страна будущего?

Да, Япония… Страна романтических грез миллионов людей со всех концов земного шара. С тех пор как она открылась взорам европейцев, о ней слагали мифы и легенды, рассказывая о необыкновенных запасах золота, чудесах природы, о диковинных обычаях и их носителях: самураях – идеале мужественности; и о гейшах – эталоне женственности. Со временем люди узнали, что золотых слитков в Японии нет, природа красива, но сурова, и европейцам к жизни в японских условиях приспособиться трудновато. Из всего былого очарования, из мира европейских грез о Стране восходящего солнца на плаву остались только гейши и самураи. Но оказалось, что и этого вполне достаточно, чтобы на протяжении сотен лет тревожить воображение неяпонских жителей планеты, ищущих идеала во всем. Прежде всего в личной жизни.

Путешественники, первыми побывавшие в Японии, с удовольствием рассказывали не только о природе, религии и политическом устройстве этого края Земли, но и (далеко не в последнюю очередь!) о странных привычках японцев в интимной сфере – настолько они были удивительны. Утонченные гейши, таинственные куртизанки-дзёро, брутальные и не очень монахи-гомосексуалисты и запечатлевшие весь этот набор эротические гравюры-сюнга всегда ужасали и восхищали жителей Европы и Америки. Пропорции этих противоречивых эмоций менялись с течением времени: если в XVI веке христианский Запад уверенно знал, что язычники-японцы начисто лишены стыда, и их надо «перековывать», втискивая в рамки христианской морали, то ближе к веку XX у европейцев появились большие сомнения в собственной правоте – слишком уж заманчиво выглядели так и не перековавшиеся до конца японские «развратники» и «развратницы».

Вот уже более полутора столетий сердца белых иностранцев не в силах биться спокойно при слове «Япония». Самонадеянные и поначалу неколебимо уверенные в том, что их шкала ценностей может быть единственно верной, они решили, что скоро тайны японской интимной жизни раскроются перед ними, и они изменят эту жизнь так же легко, как изменили внешний вид японцев, переодев их в европейские костюмы и платья. Подгоняемые желанием познать любовную экзотику, «красноволосые варвары» открыли эпоху сладострастных описаний японских сексуальных нравов в журналах путешествий, в восторженных романах о гейшах и полунаучных исследованиях эротической культуры, восторгаясь этими нравами и осуждая их одновременно.

Очень скоро стало ясно, что в рамки обычных представлений об эротике, пусть даже и восточной, японские реалии не вписываются. Да и ожидания во многом оказались обманутыми. Выяснилось, например, что японцы гораздо охотнее говорят о сексе, чем занимаются им. Отношения между мужчинами и женщинами выглядели простыми и естественными, но на самом деле были запутанны и сложны. Причем чем больше европейцы пытались в этом разобраться, тем труднее им становилось докопаться до истины. Вроде бы понятные и стройные умозаключения не выдерживали элементарной проверки практикой, не стоили выеденного яйца при более глубоком погружении в тему. Японская эротическая культура оказалась древней, многомерной и при этом постоянно меняющейся и мастерски ускользающей от понимания. К тому же попытки здравомыслящих суждений и научного анализа легко вытесняли яркие, любимые охочим до сальностей западным народом, легенды, в которых гейши и проститутки стали одним целым, а роль мужчины в семейной жизни ограничивалась готовностью в любой момент совершить харакири.

Прошли десятилетия, и Япония, став одной из самых экономически развитых стран мира, так и не перестала быть непонятной и таинственной даже для самых нескромных европейских взглядов – взглядов за ширму японской спальни. В остальном мире отшумела сексуальная революция, о самых интимных аспектах вопросов семьи и брака стали говорить уже совсем без всякого стеснения, и тут вдруг оказалось, что японцы, о которых уже начали подзабывать, снова оказались впереди планеты всей. На этот раз они научились обсуждать, рисовать и снимать это едва ли не лучше всех. Показалось, что наконец-то японское общество раскрыло для всех желающих тайны своей интимной жизни, но… понятнее от этого она все равно не стала. Шок, в который на протяжении нескольких десятков, а то и сотен лет повергали иностранцев особенности японского национального секса, стал еще глубже. Выяснилось, что даже знаменитые гейши и шокирующие сюнга – сущая ерунда по сравнению с тем, чем японцы занимаются сейчас. Анимационные фильмы, при показе которых, кажется, краснеет даже экран, салоны с изощренными приспособлениями для «извращенцев», «отели любви» как повод для национальной гордости, странные семейные отношения – все это, бесстыдно открытое чужому взору, не только в очередной раз привело европейцев в глубокий ужас, но и снова заставило воспылать страстью к японкам и японцам, которые теперь уж точно имели право на титул «самых сексуальных существ во Вселенной».

Интернет, глобализация, активное и явное включение подростков в сексуальную жизнь довели вожделение белых до предела. Вот уже и русские девушки-журналистки пишут о том, что даже на карте Японские острова представляются им гигантским изогнутым фаллосом, и они не находят в себе сил сопротивляться «зову любви», готовые отдаться первому встреченному японцу. Прыщавые юноши, дружащие в реальной жизни лишь с компьютерами, более не в состоянии скрывать возбуждения при виде большеглазых девчушек «а-ля Сэйлормун» с длинными, но кривыми ногами, а не менее прыщавые девушки пытаются сменить свою сексуальную ориентацию по примеру тех же героинь. Воспрял непобедимый миф о гейшах и самураях, и вот взрослые мужчины шарят мышкой по всемирной Сети в надежде увидеть фото утонченных японских проституток, а зрелые женщины мечтают о неутомимых и щедрых любовниках из воинственного рода. И даже буквальный перевод названия страны – иероглифов «Нихон» – стал звучать как-то особенно эротично: «Страна корня солнца», «Страна солнечного корня».

Но то, что мы видим сегодня, по сути своей есть лишь возвращение к истокам: в 1926 году советский писатель Борис Пильняк написал замечательную книгу – «Корни японского солнца». Корням эротическим он посвятил едва ли не самые вдохновенные строки и честно признавался, что японская культура секса стала для него мощнейшим потрясением:

«Философия пола у всех народов упирается в метафизику, – и никогда не забуду я фарфоровой тишины рассвета в деревне, на Синею. В этот фарфоровый рассвет, без шпика, один-одинешенек, должно быть, единственный раз так, в кимоно, я вышел со двора крестьянского дома и пошел в горы. Я писал уже об этом: там, на горе, я увидел храм, в стороне от храма сидел мальчик, – а в чаще деревьев около храма стояла на коленях женщина, женщина обнимала клиноподобное каменное изваяние, лицо ее было восторженно. Я увидел таинственнейшее, такое, что редко удается увидеть даже японцам, – я видел, как женщина поклонялась фаллосу, – видел таинственнейшее, что есть в природе человека.

…Тогда, в тот рассвет, я смотрел на эту женщину, одетую в кимоно, перепоясанную оби, с рудиментами крылышек бабочки на спине, обутую в деревянные скамеечки, – и тогда мне стало ясно, что тысячелетия мира мужской культуры совершенно перевоспитали женщину, не только психологически и в быте, но даже антропологически: даже антропологически тип японской женщины весь в мягкости, в покорности, в красивости, – в медленных движениях и застенчивости, – этот тип женщины, похожей на мотылька красками, на кролика движениями. – Даже жены профессоров, европейски образованных людей, встречали меня на коленях. – Онна дайгаку – великое поучение для женщин – японский домострой – учит навсегда подчиняться отцу, мужу, сыну, – никогда не ревновать, никогда не перечить, никогда не упрекать. И в каждой лавочке продаются три обезьяны, символ женской добродетели: обезьяна, заткнувшая уши; обезьяна, закрывшая глаза; обезьяна, зажавшая рот. Так решили философию пола – буддизм, феодализм, восток, – и эта философия пола жива до сих пор»[1].

Что сказал бы Пильняк, знай он о том, что обезьян на самом деле не три, а пять: четвертая зажимает рукой перед, а пятая – зад? Но в те времена «лишних» двух обезьянок еще стеснялись, как тринадцатого подвига Геракла, а сегодня на поклонение к ним стоит очередь, в которой двое из троих – иностранцы. Правда, происходит это лишь раз в год, поскольку даже лидерам европейских секс-движений лидеры мировой сексуальной моды кажутся порой слишком уж раскрепощенными. Что уж говорить о ревнителях христианской морали, чье мнение однозначно: японцы – извращенцы, и точка! Еще бы: ведь они – японцы – несчастные люди, у которых нет секса в семье, которые ходят к проституткам, подвешивают их к потолку и стегают плетками! Иностранцы, жившие в Японии, согласно кивают: конечно, извращенцы. Судите сами: японцы отправляются к хостес – девушкам в барах, которые вызывающе одеты, сексуально выглядят, ведут с клиентами неприличные разговоры, и за все за это японцы им платят – вместо того чтобы с ними спать! Оказывается, у японского мужчины, как у султана, должно быть три женщины: одна – жена, чтобы вела хозяйство, вторая – проститутка, чтобы спать с ней, третья – гейша, чтобы с ней разговаривать. Как, вероятно, все они несчастны! Но так ли это?

Век назад одна японка пеняла иностранным миссионеркам: «Слово “любовь”, в его иноземном смысле, было до сих пор незнакомо нашим девушкам. Долг, подчинение, доброта – вот какие качества ожидались от спутницы избранным для нее мужем, и в результате мы имели много счастливых, гармоничных браков. Теперь вы, дорогие сентиментальные иностранки, говорите нашим девушкам: “Выходить замуж без любви дурно; в этом случае послушание воле родителей есть грубое нарушение природных и христианских законов. Если вы любите человека, то должны пожертвовать всем, но выйти за него замуж”». Значит… все наоборот – японцы счастливы, а мы дураки?

Но если японцы знают, как быть счастливыми, то, вероятно, и мы можем? Снова погонимся за «японским чудом»? С машинами не вышло, так хоть в сексе перегоним? Но как? И надо ли? Наконец, о чем вообще речь? Что такое японский секс и почему он такой?

Конечно, это нескромный вопрос, подразумевающий нескромный ответ. Это снова – взгляд за ширму, и эта книга – о тайной жизни японского народа, внешние проявления которой тем не менее бросаются в глаза, как верхушка айсберга. Верхушка эта такова, что, увидев ее, многие раз и навсегда решают, что интимная жизнь японцев ненормальна по своей сути. Но точно ли мы знаем, что такое норма? Разве не у каждого из нас она своя, индивидуальная? И разве эта разница в восприятии не есть тоже – норма? Да, нам в вопросах секса близко европейское христианское мировоззрение с его основополагающими понятиями греха и извращений. Но японцы – не европейцы. Поэтому слово «извращение», когда мы говорим о японской сексуальной культуре, лучше брать в кавычки.

В каком-то смысле, все семьи в мире нормальны одинаково, и оттого трудно описывать обыденные интимные отношения в японской семье, потому что с таким же успехом можно рассказывать об интимных отношениях в семье, скажем, польской. Разница может оказаться только в некоторых статистических данных, но это очень важная статистика, и игнорировать ее – значит игнорировать особенности японской семейной жизни в интимной сфере. Да, сегодня «нормальных» с европейской точки зрения семей в Японии – большинство, «ненормальных» – значительно меньше. Из-за этого может показаться, что книга непропорционально много внимания уделяет «ненормальностям», рассказу о различных «извращениях». Но что делать, если в этом сегменте сексуальная палитра явно богаче красками?

Главной задачей автора при работе над этой книгой было не шокировать читателя, а спокойно и внятно объяснить, что такое японская сексуальная традиция, откуда она взялась, как развивалась, к чему привела сегодня и как может выглядеть завтра. Эта книга лишь попытка – в меру весьма скромных сил и способностей автора – проанализировать проблемы, которые возникли или могут возникнуть в связи с особенностями японского отношения к сексу у самих японцев и во всем мире. При этом работа получилась во многом компилятивная, но по-иному и быть не могло – этому способствовали обширная историческая часть и анализ современных исследований и мнений на изучаемую тему. В книге много цитат из исторической и художественной литературы, прежде всего на русском языке. Причина этого проста: если цитаты убрать, получится разговор о сексе за столом на кухне, чего не хотелось бы, а иных свидетельств, кроме литературы, японская история эротики почти не оставила. К тому же, благодаря этим цитатам, вы узнаете, где при желании прочитать о заинтересовавших вас нюансах подробнее.

Замечу особо: автор не ставил специальной задачей сравнение японской и европейской, западной (в самом широком смысле этого слова) сексуальных традиций. Все сравнения приводятся там, где без этого было не обойтись, и только там, где речь идет о зафиксированных литературой свидетельствах, потому что в других случаях это увело бы далеко в сторону от заявленной темы.

Надеюсь, что в итоге автору все же удалось достичь желаемого. По крайней мере, я получил от этой работы массу удовлетворения. Желаю того же и вам и верю, что это только начало!

Японские имена и фамилии приведены в книге по японскому образцу – сначала фамилия, потом имя – и не изменяются по падежам.

Глава первая

Сакральные начала

Верный путь

Точно так же как почти любая европейская или, шире, христианская традиция может быть истолкована с опорой на канонические тексты Библии (а при невозможности – на неканонические, апокрифические), так и большинство современных японских традиций, представлений о мире, нравственных, психологических основ и практических ценностей этого народа можно объяснить, ссылаясь на канонические тексты древней японской культуры синто: «Кодзики» («Записи о деяниях древности») и «Нихонги» («Анналы Японии»). По объему и качеству мировоззренческих догм «эпохи богов», когда закладывались все основные морально-нравственные ценности японцев и формировался их взгляд на мир, в том числе и на свой внутренний мир, эти две книги вполне можно назвать священным писанием японской культуры. А раз так, то мы можем найти в них хотя бы некоторые ответы на вопросы о том, как начинала складываться японская сексуальная традиция. Разумеется, не на все – неколебимый интерес европейцев, например, вызывают и загадочное мастерство средневековых проституток-юдзё, и скрытое от посторонних глаз (а иностранец в Японии всегда посторонний, он – гайдзин, то есть человек извне) эротическое мастерство танцовщиц-гейш, но в «Кодзики» ничего этого, конечно, нет. Но, с другой стороны, европейцы и американцы, создавшие мифы о сексуальности японцев, снова и снова приезжают в Страну солнечного корня, желая своими глазами и прочими органами получения информации проверить их справедливость. И с удивлением, для кого-то переходящим в шок, сталкиваются с истинным отношением японцев к сексу, практически неизвестным за пределами этой страны. Рассуждения о том, насколько сексуальны или нет современные японцы, еще впереди, но главный принцип отмечается наблюдателями сразу: местные жители не относятся к половой любви как к чему-то сакральному, в высшей мере вожделенному или сугубо интимному. Секс для японца – часть повседневной жизни, и далеко не самая важная, по крайней мере, не определяющая его жизненного пути.

Европейского или американского обывателя, воспитанного на «культуре вины», на мифе о змее-искусителе, где в одном названии сразу запечатлелись и ужас, смешанный с отвращением перед скользким гадом, и презрение к провокатору, на основополагающем для библейской морали понятии «плотского греха», такое отношение к сексу надолго выбивает из колеи, заставляя мучиться бессмысленным вопросом: «А нормальные ли люди, эти японцы вообще?»

Интересно, что сами японцы, впервые соприкоснувшиеся с христианством довольно давно, в XVI веке, поначалу эту реакцию во внимание не приняли и проигнорировали важность многочисленных сексуальных запретов далекой для них европейской культуры. Лишь позже, в Новое время, отсчет которого довольно точно можно начинать с буржуазной революции в Японии в 1868 году, они весьма рьяно принялись выполнять нравственные рекомендации христианства, усваиваемые в комплекте с набором западных новшеств вроде ношения европейской одежды или строительства линкоров. Но, как и многое в Японии, это была лишь видимость, картинка, которую японцы показывали иностранцам, чтобы не выбиваться из ряда «просвещенных» наций, не казаться дикими носителями животных устоев.

Многие исследователи сравнивают потребность японцев в сексе с необходимостью выполнения лишенных сакрального налета и какой-либо романтики физиологических функций организма, да и автору этой книги опрошенные молодые японцы чаще всего заявляли, что «секс – это что-то вроде чистки зубов, только значительно реже». На первый взгляд это выглядит шокирующе, но всё не так однозначно. Ведь в соответствии с традиционными географическими и религиозно-мифологическими представлениями японцев сама их страна – результат не чего иного, как божественного соития высших сил, она поистине – Страна божественного секса, пусть и сакральность эта – сугубо японская, практичная, без придыхания.

Синто исходит из святости природы и богоугодности всего, что в ней есть, в том числе и плотской любви – а как иначе? Сами по себе синтоистские боги и богини были просты и понятны, а их желания – естественны для древних жителей архипелага. «Кодзики» и «Нихонги» недвусмысленно разъясняют: боги устроены, как люди. Высшие существа активно используют разницу в строении своих тел к взаимному удовольствию: влюбляются, сходятся, изменяют, отбивают возлюбленных – иногда близких родственников и родственниц, рожают острова, других богов и людей. Плотского греха, да и какого-либо другого в этом деле просто нет и быть не может. Поэтому само собой разумеется, что бесчисленным поколениям японцев казалось поистине варварским, идущим против воли богов, провозглашение дозволенности только супружеской любви, да к тому же только для продолжения рода. То же самое касалось и иных запретов в сексуальной жизни, принятых у европейцев, – боги-ками занимались любовью не только плодотворно, но и практически без моральных ограничений. Хотя кое-какие тонкости в этом деле существовали и в самые древние, легендарные времена. Чтобы понять, какие именно, стоит обратиться к истокам – к Первому свитку «Кодзики» – «Запискам о деяниях древности» (712 год н. э.): «Тут все небесные боги своим повелением двум богам Идзанаги-но микото и Идзанами-но микото: “Закончите дело с этой носящейся [по морским волнам] землей и превратите ее в твердь”, молвив, драгоценное копье им пожаловав, так поручили.

Потому оба бога, ступив на Небесный Плавучий Мост, то драгоценное копье погрузили, и, вращая его, хлюп-хлюп – месили [морскую] воду, и когда вытащили [его], вода, капавшая с кончика копья, сгустившись, стала островом. Это Оногородзима – Сам Собой Сгустившийся остров»[2].

Эти строки, рассказывающие о сотворении Японских островов, при желании легко можно истолковать в сексуальном контексте. Многие так и делают: слишком уж говорящей кажется им фраза о драгоценном копье и падающих с его кончика каплях. Не исключено, что их предположения обоснованы, однако столь же многочисленные профессиональные японоведы настроены в этом вопросе довольное скептично и считают, что речь идет всего-навсего о некоем драгоценном, богато украшенном волшебном копье небесного происхождения.

При известном воображении позицию первых разделить нетрудно: загадочные звуки «хлюп-хлюп» («кооро-кооро» в японском произношении), странное небесное копье, да еще богато украшенное, что само по себе уже наводит на мысль о сопоставлении с широко известным китайским образом «нефритового стержня», и в завершение – таинственные капли, порождающие жизнь… Сомнения в целесообразности такого подхода закрадываются, когда читаешь «Кодзики» не кусками, а в целом: сексуальные сцены здесь отнюдь не редкость, но изображены они значительно проще и примитивнее, как будто нарочно не оставляя простора ни для каких позднейших фантазий: «На этот остров [они] спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут спросил [Идзанаги] богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру: “Как устроено твое тело?”; и когда так спросил – “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло”, – ответила. Тут бог Идзанаги-но микото произнес: “Мое тело росло-росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну как, родим?” Когда так произнес, богиня Идзанами-но микото “Это [будет] хорошо!” – ответила».

Комментарии к этому фрагменту кажутся излишними – это классика японского эротического жанра. Здесь и описание тел богов – они человекоподобны, то есть понятны людям, здесь и мотивация инстинкта, до сих присущего японцам: раз есть, что и куда вставить, раз это не считается греховным (ведь греха нет!) и никак не наказывается, то почему бы и не вставить? Логичное продолжение в таком случае объясняет и быстрое охлаждение – после нескольких подобных «проверок», не сопровождаемых каким-либо чувством, кроме любопытства, происходит естественное переключение интереса на другие объекты и цели. Удовлетворение получено, тема закрыта. Но для христианской морали это шок: Землю создает не единый творец, а два божества, супружеская пара, воспринимающая соитие не как нечто постыдное и греховное, а наоборот – как космическое созидание. «Это будет хорошо!» – говорят друг другу вдохновленные идеей совместного секса Идзанаги и Идзанами и соединяют впадинки и выпуклости, на радость потомкам. Впервые знакомясь с подобными мифами, европейцы, «открывавшие» Страну солнечного корня, естественно, были смущены и озадачены. Сегодня нам, имеющим доступ к сказаниям о сотворении мира самых разных народов: шумеров, древних египтян, античных греков, японские кажутся необычными, экзотическими, но вряд ли шокирующими. А каково было людям, воспитанным на библейских историях, в католических традициях?! Да и протестанты, думаю, не смогли с ходу понять, как к этому относиться.

Отдельный интерес представляет вопрос с употреблением термина «младшая сестра» (по-японски имо), но в те времена он использовался и для обозначения жены, и для, собственно, сестры[3]. Последовавшее затем хождение богов вокруг небесного столба, подробно описанное в хронике, символизировало совершение супружеского обряда и исчерпывающе говорит нам о намерениях божественной пары: человеческих, с точки зрения европейцев, – божеских, по мнению японцев: «Тут бог Идзанаги-но микото произнес: “Если так, я и ты, обойдя вокруг этого небесного столба, супружески соединимся”, – так произнес. Так условившись, тут же: “Ты справа навстречу обходи, я слева навстречу обойду”, – произнес, и когда, условившись, стали обходить, богиня Идзанами-но микото, первой: “Поистине, прекрасный юноша!” – сказала, а после нее бог Идзанаги-но микото: “Поистине, прекрасная девушка!” – сказал, и после того, как каждый сказал, [бог Идзанаги] своей младшей сестре возвестил: “Нехорошо женщине говорить первой”, – так возвестил. И все же начали [они] брачное дело, и дитя, что родили, [было] дитя-пиявка. Это дитя посадили в тростниковую лодку и пустили плыть. За ним Ава-сима – Пенный остров родили. И его тоже за дитя не сочли».

Написанный чуть позже «Нихонги» (720 год н. э.) вносит в данный эпизод существенное уточнение: Идзанаги и Идзанами хотели близости – то есть и по этой версии желание соития было нормальным для богов, а следовательно, и для людей, – но они не знали, как это делается. Естественно, на помощь пришла матушка-природа, что целиком согласуется с натуралистичным смыслом культа синто: «И они [боги Идзанаги и Идзанами] хотели совокупиться, но не знали, как это делается. И тут появилась трясогузка, которая начала подрагивать хвостом. Увидев это, боги освоили это искусство и обрели путь соития».

Обратите внимание на слова «искусство» и «путь» – японцы раннего Средневековья сразу поставили секс на уровень не постыдного занятия, как это произошло в христианской Европе, а высокого искусства, учиться которому можно всю жизнь, – на уровень Пути. И учеба не заставила себя ждать, начавшись с анализа ошибок: «Тут два бога, посоветовавшись, сказали: “Дети, что сейчас родили мы, нехороши. Нужно изложить это перед небесными богами”, – так сказали, и вот, вместе поднялись [на Равнину Высокого Неба] и испросили указание небесных богов. Тут небесные боги, произведя магическое действо, изъявили свою волю: “Потому нехороши [были дети], что женщина первой говорила. Снова спуститесь и заново скажите”, – так изъявили. И вот тогда спустились обратно и снова, как раньше, обошли тот небесный столб. Тут бог Идзанаги-но микото, первым: “Поистине, прекрасная девушка!” – произнес, после него богиня Идзанами-но микото, жена: “Поистине, прекрасный юноша!” – произнесла. И когда, так произнеся, соединились, дитя, которое родили, [был] остров Авадзи-но-хо-но-са-вакэ».

Идея о том, что «небесный столб», вокруг которого следует обойти супружеской паре, прежде чем зачать ребенка, есть не что иное, как гигантское (или, по крайней мере, очень большое) изображение или статуя фаллоса, вовсе не принадлежит современным тайным эротоманам. Известный специалист по японским мифам Хирата Ацутанэ выдвинул эту гипотезу еще в прошлом веке, опираясь на исследования фаллических культов, до сих пор сохранившихся в японской провинции, да и не только в ней. Его коллега Мацумура Такэо соглашался с ним и добавлял, что хождение вокруг столба-фаллоса являлось в древней Японии частью брачного обряда, совершаемого с целью увеличить плодовитость семьи, укрепить жизненную силу. Интересно, что незадолго до того, как Идзанаги и Идзанами решили экспериментальным путем удовлетворить свой интерес, божественным образом явились и другие высшие существа, в числе которых находилась и некая «младшая сестра» по имени Икугуи-но ками – богиня таящего живую жизнь столба. Но самое интересное все-таки было в том, что боги сразу определили, кто все-таки должен сказать «А», а кто «Б», кто «первичнее», а кто «вторичнее», наконец, кто в семье главный.

Богиня-женщина Идзанами, восхищенная богом-мужчиной Идзанаги, не смогла сдержать слов восторга: «Поистине, прекрасный юноша!» Идзанаги ее не поддержал: «Нехорошо женщине говорить первой», но все же согласился соединиться с ней – как выяснилось, только для того, чтобы утвердиться в своих сомнениях. Первый ребенок оказался «дитем-пиявкой». Комментаторы «Кодзики» и «Нихонги» считают, что речь идет о ребенке, либо родившемся без рук и ног или без костей, либо парализованном – в любом случае это явное описание какого-то генетического уродства (так же как и «пенный» остров Авасима – нельзя понять: пена – это суша или море), ставшего результатом того, что женщина заговорила первой и первой призналась мужчине в своих симпатиях к нему. Идзанами нарушила божественный порядок вещей, ее инициатива стала несчастливым предзнаменованием и привела к беде. Практически все исследователи японской древности отмечают, что в словах Идзанами и во всем этом конфликте выражена основополагающая идея о главенстве мужчины и подчиненном положении женщины в японском обществе. Скорее всего, именно такие патриархальные отношения царили в Японии времен сотворения «Кодзики», и они не сильно изменились до сегодняшнего дня. При предельно простом отношении древних японцев к самому половому акту общественные устои уже тогда четко определяли, кто должен говорить первым, кто в доме хозяин и когда можно рожать детей.

В дальнейшем при подсчете потомков богов «неудачные дети» вроде ребенка-пиявки или острова Авасима в число детей не включались; все подобные «наследники» были рождены до «оформления» брака, то есть до повторного хождения вокруг «небесного столба», как это произошло, например, с отвергнутым островом Оногородзима – он родился из капель соли. «Правильные», «оформленные» боги рождались «правильным путем» – об этом свидетельствует описание появления сына Идзанаги и Идзанами – бога огня, при рождении которого было опалено лоно Идзанами, после чего она заболела и вскоре умерла.

Высший уровень стриптиза

В «Кодзики» на многочисленных примерах не только раскрываются истоки отношения японцев к сексу, там же повествуется и о легендарных прообразах некоторых современных элементов японской эротической культуры, включая любимый жителями Японии стриптиз. Один из самых знаменитых эпизодов «Записей о деяниях древности» с уже привычной нам натуралистичностью изображает богоугодность прилюдного раздевания и в чем-то оправдывает будущую некоторую склонность части японцев к эксгибиционизму и вуайеризму, абсолютно естественную, впрочем, в условиях средневекового японского быта.

Вот как выглядел результат конфликта между божественными братом – богом ветра и его не менее почитаемой сестрой – прародительницей японского императорского рода богиней-солнце – великой и священной Аматэрасу оо-ми-ками: «…бог Хая-Суса-но-о-но микото Великой Священной Богине Аматэрасу оо-ми-ками сказал: “Мои намерения чисты и светлы. Потому рожденных мною детей – нежных женщин я получил. Так что, само собой, я победил”, – так сказав, в буйстве от [своей] победы, межи на возделанных полях Священной Богини Аматэрасу оо-ми-ками снес, [оросительные] каналы засыпал.

А еще – в покоях, где отведывают первую пищу, испражнился и разбросал испражнения.

И вот, хотя [он] так сделал, Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками, [его] не упрекнув, сказала: “На испражнения похоже, но это братец мой – бог, наверное, наблевав спьяну, так сделал. А то, что межи снес, каналы засыпал, – это, наверное, братец мой – бог, землю пожалев, так сделал”, – так оправдала [его], но все же его дурные деяния не прекращались, а стали еще безобразнее. В то время, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками, находясь в священном ткацком покое, ткала одежду, что положена богам, [бог Суса-но-о] крышу тех ткацких покоев проломил и небесного пегого жеребчика, с хвоста ободрав, внутрь бросил.

Тут небесные ткачихи, увидев это, испугались, укололи себя челноками в тайные места и умерли.

И вот тогда Великая Священная Богиня Аматэрасу оо-ми-ками, увидев [это], испугалась и, отворив дверь Амэ-но-ивая – Небесного Скалистого Грота, укрылась [в нем]. Тут вся Равнина Высокого Неба погрузилась во тьму, в Тростниковой Равнине – Серединной Стране повсюду темень стала. Из-за этого вечная ночь наступила…»

Обратим внимание на два момента: отношение богини к своему буйному брату, фактически лишившему ее земли урожая и нагадившему в покоях сестры: скорее всего, бог ветра был пьян, а к пьяным в Японии со времен богини Аматэрасу соответствующее – трогательное – отношение. И лишь когда Суса-но-о нарушает покой небесных ткачих, оскверняя их покои нечистым животным (в Японии, как и во многих других странах, все, что связано с мясом, кровью, выделкой шкур, считалось нечистым), Аматэрасу выходит из себя. Перед этим небесные ткачихи, доказывая чистоту помыслов, лишают себя жизни, проткнув ткацкими челноками «тайные места», скорее всего – по мнению японских комментаторов, матку. В «Нихонги» в рассказе об эпохе правления легендарного императора Судзин мы находим еще одно упоминание о подобном, сугубо женском способе самоубийства. Принцесса Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото, бывшая оракулом бога Омоно-нуси, стала его супругой. Но бог приходил к ней только по ночам, а принцессе, любопытной, как и все женщины, очень хотелось увидеть его при дневном свете: «…Сказала [как-то] своему супругу Ямато-тотопи-мо-мосо-бимэ-но микото: “Никогда не видно тебя днем, и я так и не могу узреть твоего священного лика. Прошу тебя, побудь подольше. Мечтаю я, чтобы ты позволил мне нижайше лицезреть твою прекрасную наружность при свете дня”. Великий бог рек ей в ответ: “Доводы твои веские. При дневном свете я войду в твою шкатулку для гребней. И прошу тебя, не пугайся моей наружности”, – так молвить соизволил.

Подивилась Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото в душе своей, дождалась рассвета, заглянула в шкатулку для гребней, а там – прелестная маленькая змейка. Длина и толщина ее – вроде как у шнурка, которым одежду подвязывают.

Испугалась [Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото] и закричала. Тогда Великий бог от стыда тут же превратился в человека и сказал своей жене: “Ты не стерпела [закричала] и тем навлекла на меня позор. Раз так, то я вернусь [на небо] и на тебя позор навлеку”, – так молвил.

И вот, по воздуху ступая, стал подниматься на гору Мимо-ро-но яма. Запрокинула Ямато-тотопи-момосо-бимэ-но микото голову, чтобы на него вверх смотреть, раскаялась, да тут и наземь села. Проткнула себе потаенное место палочками для еды и скончалась»[4].

Могилой принцессы считают большой курган близ горы Мива, который называют Хасихака («Могила палочек для еды»). Как объяснить такой жестокий вариант лишения себя жизни, если только гуманные способы вообще существуют? Может быть, женщины демонстрировали таким образом, что оскорблена именно их женская сущность? Думается, здесь большой простор для интерпретаций, но пока вернемся к «Кодзики»[5]. Как вы помните, мы оставили богиню Аматэрасу в самый напряженный момент мифа – она скрылась в загадочной пещере, а скорее всего, в своем дворце, оставив тем самым своих подданных, царство Ямато, весь японский народ в жуткой темноте.

Другие боги предпринимали самые разные усилия, чтобы снова выманить ее на свет, и здесь как раз и случилось то, что японские актеры называют сегодня «моментом возникновения японского театра», гейши – первым эротическим выступлением, современные исследователи – несомненным примером первого в мировой истории поистине божественного стриптиза.

«Амэ-но-удзумэ-но микото – Небесная Богиня Отважная, рукава подвязав лозой, с небесной горы Кагуяма, из небесной лозы Сасаки сетку кадзура сделав, листья Саса с небесной горы Кагуяма пучками связав, пустой котел у двери Небесного Скалистого Грота опрокинув, ногами [по нему] с грохотом колотя, в священную одержимость пришла и, груди вывалив, шнурки юбки до тайного места распустила».

Последовала естественная реакция: «Тут Равнина Высокого Неба ходуном заходила – все восемьсот мириад богов разразились хохотом. Тогда Великая Священная Богиня Ама-тэрасу-но оо-ми-ками, странным это сочтя, дверь Небесного Скалистого Грота чуть приоткрыла…»

Этого было достаточно, чтобы боги, караулившие Аматэрасу у входа в пещеру, не позволили ей снова уйти в тень: «И вот, когда Великая Священная Богиня Аматэрасу-но оо-ми-ками выйти [из грота] изволила, тут и Равнина Высокого Неба, и Тростниковая Равнина – Серединная Страна, сами собой, озарились светом».

Эту сцену, попавшую в фильм режиссера Инагаки Хироси под простым названием «Рождение Японии», считают классической иллюстрацией сексуально-магических верований всех древних людей, а отнюдь не только японцев. Считается, что элементы ритуального стриптиза были присущи многим племенам, населявшим когда-то землю, но все же именно у японцев в историко-литературном произведении запечатлелся социально-планетарный характер стриптиза, связанный с магией женского тела вообще и гениталий в частности. Некоторые историки даже имя богини, спасшей Землю, – Амэ-но удзумэ – переводят как «Жуткая небесная самка», что, возможно, несколько чересчур, но, так или иначе, популярности легенды отнюдь не умаляет, и каждый год в память о тех событиях в синтоистских храмах проходят празднования с ритуальными танцами кагура, хотя до стриптиза нынче дело уже не доходит. На несакральном уровне легенда об Амэ-но удзумэ тоже жива – сегодня ее отчасти воплощают традиционные эротические шоу токудаси. Вариант этого шоу попал в известный фильм «Шокирующая Азия», а вот как его описал исследователь Японии Ян Бурума: «Девушки подползают к самому краю сцены и, откинувшись назад, медленно раздвигают ноги перед возбужденными лицами зрителей. Публика, словно под гипнозом, наклоняется вперед, чтобы лучше рассмотреть этот магический орган во всем его мистическом великолепии. Женщины медленно ползают по сцене, стараясь подобраться к зрителям как можно ближе. Они раздают мужчинам увеличительные стекла и маленькие фонарики, которые передают из рук в руки. Все внимание сосредоточено в одной точке женского тела; на сцене настоящие богини, заворожившие публику»[6]. В современных порноклубах японских городов варианты этого действа могут разниться, но оно и поныне остается одной из высших точек шоу для взрослых.

Возникает закономерный вопрос: насколько то, что изложено в «Кодзики», «Нихонги» и других произведениях мифологического жанра, можно принимать на веру? Точнее, насколько эти легенды действительно древние – можно ли считать их хотя бы косвенными свидетельствами реально существовавших в глубокой древности на территории нынешней Японии шаманских культов, которые могли наложить заметный отпечаток на эротическое сознание современных японцев? Вопрос не праздный, совсем не простой, и вряд ли он имеет однозначный ответ. «Записки о деяниях древности» были составлены в 712 году н. э., а остальные памятники такого рода чуть позже, то есть во времена, когда японский народ уже существовал как вполне сложившийся этнос со своими поведенческими нюансами, и «священные писания» синто лишь констатировали актуальные на тот момент представления древних японцев о жизни. Но если с определением даты составления «Кодзики» и «Нихонги» проблем почти не возникает, то в истории их влияния на японское общество, в том числе на его сексуальную культуру, еще много темных пятен.

Исследователи считают, что примерно до начала XIV века текст этих памятников был практически неизвестен в самой Японии. Выдвигалась даже гипотеза о том, что, как это часто случается, «Кодзики» написаны позже, чем принято считать. Версия спорная, но в любом случае «Записи о деяниях древности» и «Анналы Японии» дают достоверную информацию о добуддийской Японии, ее политическом, общественном устройстве и, что нам особенно интересно, о гендерных взаимоотношениях древних японцев и довольно точно иллюстрируют наши представления обо всем этом.

С другой стороны, влияние этих текстов на последующие раннесредневековые традиции могло быть либо довольно незначительным, либо его не существовало совсем. Но что же тогда думали о любви и сексе японцы, жившие после эпохи легендарных императоров, описанной в «Кодзики» и «Нихонги», и до времен аскетичных и брутальных взглядов самураев, то есть в период с VII по XIII век? Прежде чем ответить на этот вопрос, ненадолго вернемся из раннего Средневековья в наши дни и отдохнем от сложных имен любвеобильных японских богов, их запутанной генеалогии, цитат и чудесных превращений. Обратимся к простым японским гражданам, гинекологии, а заодно к другим насущным потребностям и особенностям национального интимного общения.

Божественные корни

Каждый год в начале апреля многие тысячи людей, большей частью иностранцы, спешат в граничащий с Токио город Кавасаки, в храм Канаяма-дзиндзя[7] на «вынос члена» – так попросту можно окрестить дошедший до нас из глубины веков праздник, посвященный животворящему началу бога Идзанаги-но микото – тому началу, которое «росло-росло, да и выросло». Забавная игра слов: сей предмет мужской гордости японцы в разговоре зачастую называют просто «чин-пон» или «чин-чин», а потому нередко вздрагивают, когда впервые попавшие в Японию русские где-нибудь в ресторане вспоминают европейские традиции и в порыве пьяного красноречия провозглашают чисто японский, по их мнению, тост: «Чин-чин, банзай!»

Легенда гласит: много-много веков назад, в ту самую пору, о которой мы только что рассказывали, то есть когда еще духи жили вместе с людьми, с одной из синтоистских богинь случился жуткий конфуз – у нее выросли зубы в самом не подходящем для этого месте. Естественно, такое пренеприятное событие не могло не задеть за живое не только потенциально близких богине персонажей, но и весь народ Страны солнечного корня. Как вы помните, лишь боги, рожденные естественным для человека (!) путем, могли считаться нормальными, фактически здоровыми богами – кем бы они ни были в визуальном воплощении – людьми или островами. Страх перед возвратом к ненатуральному способу размножения заставил богов и людей обратиться к… кузнецу, что на первый взгляд выглядит довольно неожиданным поступком. С другой стороны, как и во многих странах, в древней Японии кузнецы считались тесно связанными с шаманскими культами, с колдовством – ведь только они умели укрощать огонь и металл. Можно предположить, что, обратившись предварительно к своим металлургическим духам, новоявленный кузнец-гинеколог рьяно принялся за дело и, хотя и не сразу, нашел решение проблемы. Он выковал огромный железный пенис – чудный фаллоимитатор, которым и обломал пациентке все лишние зубы, так некстати выросшие в «тайном месте». Получается, что мифы сохранили для нас и благоговение перед полумистической (не только для Японии) профессией кузнеца, творящего где-то между миром духов и миром людей, и страх перед демографической проблемой, и даже косвенное упоминание о том, что живая в современной Японии традиция использования разнообразных фаллоимитаторов имеет глубокие, поистине божественные корни.

Синтоистское святилище Канаяма-дзиндзя в Кавасаки – далеко не единственный храм такого рода в Японии, они разбросаны по всей стране, хотя далеко не все современные японцы знают о их существовании. А если и знают, то стесняются даже вспоминать о них, по крайней мере в присутствии иностранцев. Многие японские знакомые автора краснели при разговоре о том, что мы собираемся поехать на мацури (синтоистский праздник) в столь необычное место. Мужчины, но особенно, конечно, японские дамы закатывали глаза: «Какой ужас!» Потом, отведя в сторонку, просили привезти сувенир – хотя бы печенье с изображением одной из семидесяти классических японских поз[8]. Заинтригованные, мы даже предположили, что, кроме нас, там никого не будет, но, как оказалось, совершенно напрасно.

Выяснилось, что, несмотря на отсутствие храма на туристических картах, поклониться фаллосу сюда приходит довольно много людей. Это легко объяснить. Лингам – символ не только секса, но и – даже прежде всего – жизни. Большинство приходящих сюда японцев и японок просят богов о детях – они уверены, что молитва помогает избавиться от бесплодия. Весь храм увешан специальными дощечками-эма, на которых обычно пишут просьбы богам. Большинство эма храма Канаяма выглядят довольно забавно: на них изображен малыш, как бы «вылупляющийся» из яйца, – идея понятна. На территории храма стоят сразу несколько металлических наковален и изображений огромного фаллоса, которые полностью увешаны этими дощечками, что свидетельствует о том, что, несмотря на замалчивание, праздники наподобие Канаяма-мацури пользуются высокой, хотя и не афишируемой, популярностью в народе. Но самое, пожалуй, поразительное и показательное в Канаяма-дзиндзя для нас, неяпонцев, то, что территория храма со всей соответствующей атрибутикой служит игровой площадкой для находящегося тут же детского садика. Что может быть естественнее в половом воспитании, пожалуй, трудно себе даже представить.

Много выше по течению реки Тамагавы (храм Канаяма расположен в месте ее впадения в Токийский залив) находится еще одно известное своими необычными ритуалами синтоистское святилище. На праздник Хана-гакари туда даже в советские времена отважно наведывались наши ученые – уж очень хотелось увидеть современную интерпретацию божественных эротических плясок: «На площадку перед храмом вышла небольшая процессия. Впереди шли человек десять мужчин, игравших на свирелях. За ними двигались четыре молоденькие девушки в черных кимоно с очень странным головным убором: казалось, на головах у них корзины, над которыми высоко поднимались гирлянды искусственных цветов. Шествие замыкали несколько человек в львиных масках, бившие палочками в небольшие барабаны.

Когда все вышли на площадку, музыканты уселись перед храмом, девушки закрыли лица покрывалами из красной материи, львы-барабанщики надвинули маски. Танец начался. Сначала львы-барабанщики лишь ритмично двигались в такт звукам свирелей, а девушки вторили свирелям на весьма своеобразных инструментах: расщепленных стволах бамбука, по которым они водили смычками. Вдруг со стороны храмовых ворот появился еще один человек. Лицо у него было закрыто мужской маской, на затылке была прикреплена женская, а в руках он держал красную палку, имитировавшую фаллос. Человек начал бешено кружиться среди танцующих. Он то размахивал палкой, то подскакивал к девушкам, имитируя движения полового акта, то с дикими криками бросался на зрителей. Ритм танца ускорился, львы-барабанщики тоже начали носиться среди девушек, производя весьма неприличные телодвижения; чувствовалось, что танцующие пришли в экстаз. Человек с двумя масками исчез так же внезапно, как и появился. Вслед за ними ушли музыканты и танцоры.

Хана-гакари – очень древний обрядовый танец. В свое время он исполнялся людьми, молившимися о плодородии, о богатом урожае, ибо в своих представлениях они отождествляли процесс прорастания зерна с половым актом.

В Японии до сих пор сохранились синтоистские храмы (некоторые из них находятся недалеко от столицы), в которых объектом поклонения служат изображения фаллоса или вагины. В этих храмах в качестве талисманов можно приобрести предметы, за продажу которых любой мирянин был бы привлечен к ответственности как за распространение порнографии.

Сохранение таких необычных, странных обрядов в обстановке современной цивилизованной страны свидетельствует о том, что синто, несмотря на уверения его апологетов о его якобы гуманистическом содержании, продолжает оставаться религией, наиболее близкой к первобытному анимизму среди прочих религий современных цивилизованных народов»[9].

В большинстве подобных храмов не только в праздники, но и круглогодично можно купить оригинальные сувениры-обереги. Выбирать их во время мацури с удовольствием помогают местные трансвеститы, которых во время праздников тут человек пятьдесят (тех, кто рискнул прийти в карнавальных одеждах). Они веселятся на всю катушку, щеголяя своими роскошными нарядами и тяжеловесным макияжем, охотно позируют и фотографируются с иностранцами. Именно на хрупкие внешне, но по-прежнему мускулистые плечи трансвеститов в Каная-ма-дзиндзя ложится и основная ноша – под громкие ритмичные крики (что-то вроде «давай, давай!»), сопровождаемые огромной восторженной толпой, они носили по городским улицам о-микоси – носилки с гигантскими фаллосами. Самый большой из них, нежно-розового цвета, был подарен храму неким «Клубом Элизабет», и это вряд ли тот «клуб», что часто все еще ассоциируется у нас с советским Домом культуры.

Впрочем, теперь есть кому сменить японских травести и помочь им с носилками. Такое количество американцев, арабов, евреев, французов сразу в одном месте в Японии не так то просто увидеть. Многие – в основном мужчины – прорываются к о-микоси и таскают его вместе с японцами. Многие девушки седлают огромные бревноподобные «чин-чины» во дворе храма и с удовольствием фотографируются верхом. И те и другие с искренним любопытством осматривают ритуальную кузницу и выстраиваются в очередь, чтобы написать просьбу богам на тех самых дощечках-эма. Похоже, что простое отношение японцев к божественному сексу – это как раз то, чего многим из них не хватает.

Глава вторая

Высоты духа и низость нравов

Не вскрывать!

«Любовь – это вам не просто так. Любовью надо заниматься!» – глубокомысленно изрекал один хулиганский персонаж российского телевидения. Нет сомнений в том, что японцы во времена раннего Средневековья любовью занимались – ведь этот народ дожил до наших дней. Оставляя же шутки в стороне, обратимся к дошедшим до нас письменным свидетельствам о том, как они это делали, – не пренебрегая, с одной стороны, самыми практическими деталями проблемы и, с другой, обращаясь к высоким формам гендерных взаимоотношений, отраженным в литературе. Последним в те далекие времена уделялось куда больше внимания – по крайней мере, в дошедших до нас письменных источниках.

В VII веке в Японию через Китай и Корею проник и занял прочные позиции буддизм, на довольно продолжительное время став там официальной религией. В ближайшие после его укоренения на земле скалистых островов века наибольшую популярность и авторитет среди всех прочих разношерстных направлений набрали две школы эзотерического толка – Тэндай и Сингон.

Последняя, широко распространенная в Японии и сегодня, тесно связана с Ваджраяной – Алмазной колесницей спасения, наиболее сложной версией мистического, эзотерического буддизма, в учении которой немало общего с тибетской школой тантры. И Тэндай и Сингон оказались довольно сложны для понимания, изучения и практики, а потому особенным почетом пользовались в образованной среде, способной быстро воспринимать и «творчески переосмысливать» новые культы и все, что их сопровождало.

Считается, что одновременно с сутрами и трудами китайских мыслителей в Японию попали и классические труды по искусству любви (китайцы к тому времени уже были выдающимися мастерами в этом деле). По всей вероятности, именно эти практические наставления по занятиям любовью и превратились со временем в уже упоминавшиеся японские «сидзю хаттэ» – «48 поз», привнеся с собой в островной быт в том числе элементы технического оснащения секс-культуры, например, одно из самых популярных китайских достижений в этой области – искусственный фаллос. Изготовленный из дерева, рога или черепашьего панциря, лингам – харигата (хариката) скоро испытал на себе неудержимо мощную японскую тягу усовершенствовать все и вся. Тэнгу – мифологическое существо, человекообразный дух леса с красным лицом и огромным клювом – скоро стал изображаться (и часто изображается в таком виде по сей день) с длинным и прямым красным носом с утолщением на конце, отчетливо напоминающим стилизованный фаллос[10]. Обычный хариката использовался японками по прямому назначению, для мастурбации в отсутствие мужа или при его холодности к жене (видимо, эта насущная современная проблема уже тогда была актуальна в Японии). Часто на харигата даже писалось имя мужа – таким образом обозначалась духовная связь с ним, а мастурбация при помощи харигата возводилась в ранг супружеского полового акта. Использовалась ли для этого маска тэнгу? Мы не знаем, но фантазию давно живущего в Японии нашего соотечественника Игоря Курая она точно стимулировала: «Всеволод почувствовал, как упрямый язычок снизу вторгается в неподатливый сфинктер, вдруг ощущение легкой щекотки ушло, и в раздвинувшееся жерло вонзился закругленный пластиковый жезл в виде багрового носа тэнгу, которым первая девица только что помахивала.

– Харигата! Харигата! – пропела она тонким голоском»[11].

К поклонению любому божеству японцы подходят творчески. Так, образ Ганапати (Ганеши) на Островах раздвоился и превратился в двух обнимающихся, а то и совокупляющихся антропоморфных слонов. Само имя его – Канкитэн (Кангитэн) означает «бог радости» или «радостный бог». В Японии более 250 храмов, посвященных Ганапати, но изображения его можно увидеть далеко не в каждом. Они обычно находятся во внутренних помещениях храмов, поскольку относятся к категории скрытых (старейшее изваяние 1333 года хранится в храме Хокадзи в Камакуре). Но есть еще один символ «радостного бога» – фаллосообразная редька дайкон, и потому чаще всего изображение пары в соитии заменяется изображением двух корнеплодов дайкона, что для жителей Страны солнечного корня, чья кухня признана всемирным культурным наследием, даже логично[12].

Практичные и рациональные японцы – наследники божественных половых традиций Идзанаги и Идзанами, тэнгу и Амэ-но Удзумэ без малейшего ханжества относились к вопросам секса до тех самых пор, пока первые буддийские проповедники не умерили их пыл. До указанного времени половая любовь воспринималась как нормальная потребность здорового организма, а синто, религиозная основа древней Японии, не знало главного института буддизма – монашества. Вероятно, необходимость целибата стала для первых японцев-буддистов шоком, который, впрочем, довольно быстро прошел, и этому помогло весьма своеобразное качество японского менталитета.

Дело в том, что японцы ничего, в том числе и религию, не воспринимают системно, в целом. Сила этого народа состоит в умении творчески перерабатывать любую информацию, виртуозно переделывая ее, приспосабливая под себя. Сегодня они могут сделать это с достижениями ядерной физики, тысячу лет назад они поступили так с буддизмом. Синто не могло смириться с его идеалом безбрачия. К тому же почти одновременно появилось еще и конфуцианство со своим культом предков и строгими семейными ценностями. Для соответствия японской религиозной почве нужна была коренная реконструкция новой веры, и очень скоро буддизм испытал на себе мощь японской идеологической и психологической «мясорубки». Китайские варианты учения Будды адаптировались к особенному мышлению этого удивительного народа, а некоторые секты, попавшие в Японию из Китая, во всем мире сегодня и вовсе считаются истинно японскими, как это произошло, например, со школой Чань, ставшей повсеместно известным дзэн-буддизмом.

Многие, до сих пор совершенно иначе воспринимаемые на материке догмы буддизма в корне изменились под влиянием японских реалий вплоть до того, что нормальным для монахов стало принятие целибата только после создания крепких семей, обзаведения многочисленным потомством и полной реализации всех своих плотских возможностей. Буддийские святые ничего не имели против. Даже исключительно добродетельная и чрезвычайно почитаемая индийская бодхисатва Авалокитешвара, ставшая в Китае богиней милосердия Гуань-инь, а в Японии принявшая имя Каннон, – и та распахнула одежды в некоторых скульптурных и живописных изображениях, вроде известной композиции в храме Кансёдзи в городе Татэбаяси. Впрочем, в Китае Гуань-инь вообще поклонялись как покровительнице лесбийских сообществ – ведь она отвергла брак ради спасения всего живого. А русский японовед профессор Евгений Генрихович Спальвин в начале ХХ века описывал взаимопроникновение синтоистских и буддийских эротических элементов в празднике поминовения усопших – О-Бон: «…эта ночь свободна для совокуплений сельчан, – и если в эту ночь у девушки нет любовника, родители нанимают его, чтобы их дочь не была опозорена нелюбовью, – чтобы дочь их была благословлена любовью. И до сих пор сохранился в деревнях обычай общего обладания девушкой до брака, когда только после брака она переходит в единоличное обладание мужу, – причем она за это платит обществу “первой ночью”, в честь богини Каннон, богини милосердия»[13].

С буддизмом в Стране солнечного корня появились и интересные медицинские идеи. Помимо советов по использованию афродизиаков и о выборе сексуальной позиции, например, в трактате «Исинхо» (982 н. э.) содержались рекомендации, как избавить женщину от одержимости демонами. В этом случае надлежало в течение семи дней подолгу заниматься сексом с мужчиной, который при этом не должен был извергать семени. Назывался этот метод лечения «возгонка семени для питания мозга». Подобный подход к лечению истерии в Европе стал популярным только во второй половине XIX века. Кстати, в аналогичных произведениях можно было заодно прочитать и о том, как быстро и эффективно достичь оргазма. Женщинам нужно было смешать пепел листьев аниса с жжеными квасцами и слюной, а затем нанести это на половые органы. Мужчинам же для улучшения эрекции прописывали смазывать головку члена вымоченной в воде ламинарией (морской капустой)[14].

В Японии учение буддистской школы Сингон распространял и пропагандировал Великий учитель Кобо Дайси, или Кукай (774–835) – образованнейший человек, политик, философ, архитектор, поэт и каллиграф. Именно его также иногда называют первым проповедником однополой любви в Японии. Так это или нет, сказать сегодня уже совершенно невозможно. Однако склонность к гомосексуализму в замкнутых общинах буддийской монашеской братии явно имела место. Не случайно спустя столетия после смерти Великого учителя, в 1598 году появилась более чем откровенная «Книга Кобо Дайси», в которой упоминались способы соблазнения мужчин, во многом схожие с учением тантры, родственным Сингон, а также описывались замысловатые позы для анального секса типа «взлетающего жаворонка» или «перевернутых пяток».

Добавила скандальной известности секте Сингон и всему японскому буддизму громкая история, случившаяся еще в начале XII века и вошедшая в анналы японской любовной лирики. Настоятель монастыря Ниннадзи влюбился в молодого и талантливого юношу – певца и музыканта Сэндзю. Такое поведение буддийского монаха уже само по себе стоило бы назвать шокирующим, но настоятель продолжал проявлять излишнюю ветреность. Когда в монастыре появился еще более прекрасный, чем прежний, послушник Микава, настоятель воспылал чувствами и к нему. Сэндзю спел мастеру добродетели свои стихи, взывая к милосердию Будды, и тронутый ими, старый монах устыдился и отправил Микаву в отдаленный монастырь, после чего жил с Сэндзю долго и счастливо.

В некоторых случаях удавалось «списать» такое монашеское жизнелюбие на верность учению, способному и похоть сделать способом достижения нирваны: «Но пол всегда упирается в метафизику, и недавно еще кое-где в Японии, при храмах, – были жрицы – божественные проститутки, кадр этих женщин возникал и по призванию и по рождению, – через них люди прикасались к богу. Тай-ю – высший титул проститутки. Буддийский первосвященник, глава Хонгандзи, женатый на принцессе крови, имеющий титул Восседающего на Тигровой Шкуре, – имеет право на Тай-ю, – и в регламентные дни Тай-ю приезжает к Восседающему»[15].

Историями о жизнелюбах-монахах и затейниках-священниках переполнена более поздняя японская литература, но о некоторых примерах «святого» сладострастия японцы, как и любой другой народ, стараются рассказывать поменьше. Речь идет, прежде всего, о закрытых сектах, где практиковались разные варианты тантрического секса. Одной из них была полулегендарная Татикава, созданная монахом Нинканом в начале XI века по образцу и подобию тантрической вамамарги, в традиции которой существовала практика ритуальных половых актов, а также панчмакары – способа преодоления земных оков через обильные возлияния, обжорство, секс, в том числе групповой, и использование одурманивающих веществ. Известный востоковед Роберт ван Гулик писал об этой секте: «В текстах секты Татикава, написанных отчасти по-японски, а отчасти по-китайски, подробно изложены тантрические ритуалы и к ним даны иллюстрации. Упомяну цветные иллюстрации “сексуальной мандалы”, иначе называемой Махамудра (“Великая Мудра”), которая может считаться квинтэссенцией “двойной мандалы двух миров”. <…> На ней изображены мужчина и женщина, совершенно обнаженные, если не считать их ритуальных головных уборов, лежащие в сексуальном объятии на восьмилепестковом цветке лотоса. Женщина лежит на спине, а мужчина сверху, но повернут на 180 градусов в отличие от обычной позы, так что его голова находится между ног женщины, а ее голова – между его ногами. В месте соединения их гениталий стоит знак, обозначающий звук “а”, который в тантризме считается началом и концом всего сущего. <…> На других частях их тел также имеются магические знаки. <…>

Очень показательным является рисунок из текстов секты Татикава, который можно назвать “искрой жизни”. На нем изображен объятый пламенем круг, внутри которого помещены желтые символы луны и солнца и два санскритских знака “а”, обращенные лицом друг к другу, причем один из них белый, а другой красный. Очевидно, белый знак “а” символизирует семя, а красный – менструальную кровь. Солнце и луна свидетельствуют о духовном единении мужского и женского принципов в сознании адепта, а два знака “а” суть биологический аспект этого союза. Таким образом, рисунок удачно передает тантрические представления о психофизическом процессе, в основе которого лежит coitus reservatus»[16].

Секта Татикава никогда не существовала официально – строгие японские законы преследовали ее, она была уничтожена еще в 1689 году или (что вероятнее) с этого времени ушла в подполье, а на чудом сохранившихся свитках с подробным описанием идеологии секты и ее ритуалов до сих пор стоит неснимаемая печать с надписью «Акэ бэкарадзу!» – «Не вскрывать!». Мы и не будем…

Лунная страсть

При всех имевшихся, надо признать, относительно немногочисленных сексуальных отклонениях от общепринятой нормы, пришедший в Японию буддизм принес строгость нравов, высокую культуру, зрелую китайскую литературу, утонченное восприятие окружающего мира. В Стране корня солнца это умножилось на синтоистский культ природы и особое отношение к «амурным делам». Все это, конечно, стало продуктом потребления в первую очередь наиболее привилегированного сословия – киотоской аристократии кугэ и высшего слоя воинов-самураев. О любовных сочинениях, созданных в период Хэйан (с конца VIII до конца XII века), написано немало, в том числе и на русском языке. Памятуя, что наша тема, прежде всего, – сексуальная традиция, взгляд туда, куда смотреть не принято, а не романтическая лирика, мы коснемся этого периода лишь вскользь, но и полностью пройти мимо не можем.

Не можем тем более, потому что проза и поэзия Хэйан – памятники культуры всемирного значения, оказавшие весьма существенное влияние на любовные теории последующих веков. Поэзия тех времен, основанная на воспевании природы и любви, стала фундаментом для знаменитой и куда более популярной сегодня японской поэзии позднего Средневековья, признанной одним из эталонов этого жанра во всем мире. Еще интереснее получилось с прозой. Произведений натуралистичного характера придворные Хэйан не писали – новая мораль была еще слишком строга, а чувства слишком истончены. Любовные романы тех лет (кроме них в прозе писались только дневники) созданы женщинами. А женщины обычно склонны описывать именно чувства, а не «сам процесс».

Самое знаменитое произведение периода Хэйан – «Повесть о Гэндзи» (XI век) – написано женщиной, известной как Мурасаки Сикибу, и это вообще первый в мировой литературе роман. По яркости красок, глубине переживаний героев и запутанности коллизий он мог бы стать основой для сериала длиной в сотни серий, да вот только реалии древней Японии нам не слишком близки, в отличие от бесконечных латиноамериканских страстей в «роллс-ройсах» по дороге на фазенду, хотя сама суть этих страстей от географического положения не меняется (разве что японцы не знали об амнезии).

Но если прозу писали женщины, и писали ее по-японски, то признаком хорошего тона было написание стихов – по-китайски, и такой способ являлся прерогативой мужчин. Их стихотворения, еще более далекие от натурализма, чем проза женщин, оформлялись в объемные поэтические антологии, отличительной чертой которых служила взаимосвязанность стихов, расположенных по соседству. В лирике о природе было принято любоваться красотами окружающего мира в строгом сезонном порядке, и в стихах о любви мы можем проследить несложную динамику романтических отношений. Вот как это выглядело в глазах высокообразованной аристократии (номера соответствуют расположению строф в антологии «Старых и новых песен Японии» – «Кокинвакасю»)[17]:

750

Мне бы сердце найти,

чтобы так же меня полюбило,

как могу я любить!

Вот тогда и проверим вместе,

впрямь ли мир исполнен страданий…

Осикоти-но Мицунэ

751

Ведь обитель моя

не в горных заоблачных высях —

отчего же тогда

в отдаленьи тоскует милый,

не решаясь в любви признаться?..

Аривара-но Мотоката

752

Первой встречей пленен,

я вновь о свиданьи мечтаю,

но напрасно, увы, —

слишком страшно, должно быть, милой,

что ко мне привяжется сердцем…

Неизвестный автор

753

Ах, едва ли себя

сравню я с безоблачным утром!

Верно, так суждено,

что уйду из бренного мира

лишь от мук любви безответной…

Ки-но Томонори

754

Скольких женщин ты знал!

Как щели в плетеной корзине,

их исчислить нельзя —

и меня, увы, среди прочих

позабудешь, знаю, так скоро…

Неизвестный автор

755

Ах, нечасто рыбак

приходит на берег залива

за травою морской!

Так ко мне, объятой тоскою,

в кои веки заглянет милый…

Неизвестный автор

756

Лик вечерней луны

трепещет на влажном атласе,

и лоснится рукав —

будто слезы вместе со мною

льет луна в томленьи любовном…

Исэ

Логика событий здесь очевидна: герой (или героиня – принципиальной разницы нет) живет в ожидании любви («Мне бы сердце найти…»), готов к ее восприятию и начинает томиться («…отчего же тогда в отдаленьи / тоскует милый…»). Наконец встреча происходит, и влюбленный ждет взаимности («Первой встречей пленен, / я вновь о свиданьи мечтаю…»), после чего начинаются муки от неразделенной любви – она во все времена и во всех странах считалась самой искренней, самой истинной, но в Японии эти представления достигли своего зенита («…уйду из бренного мира / лишь от мук любви безответной…»). Вроде бы все развивается хорошо, и мы более подробно узнаём этот классический сюжет в прозе, но герой, тем паче героиня обязаны терзаться сомнениями («…и меня, увы, среди прочих / позабудешь, знаю, так скоро…»). Худшие ожидания сбываются, любовный жар спадает («Ах, нечасто рыбак / приходит на берег залива…»), после чего наступает охлаждение, немедленно перерастающее в ожидание новой любви («…слезы вместе со мною / льет луна в томленьи любовном…»).

Такой бесконечный «сериал» был очень популярен в древней Японии и, как ни странно, служил довольно точным слепком с реальных любовных отношений, царивших среди аристократии: «высокий штиль», никакой пошлости и лишь вечное ожидание чуда с твердой уверенностью, что оно произойдет, но обязательно будет скоротечным. При этом сами сексуальные отношения между мужчиной и женщиной были довольно свободными: они «приходили» друг к другу, в основном по ночам, занимались любовью, после чего отправляли друг другу письма, примерное содержание и стиль которых вы себе уже представляете по приведенным выше поэтическим образцам.

Начинались отношения тоже со стихов: хорошим тоном у мужчин считалось прислать понравившейся девушке, которая непременно должна быть искусной поэтессой, свое стихотворение с выражением нетерпения и предвкушения предстоящего свидания. Дальше вы легко можете продолжить сами: девушка в ответ присылала свои стихи, в которых сообщала, что не верит в искренность ветреного поклонника. Если стихи нравились «собеседникам», отношения могли продолжаться довольно долго. Если нет, это становилось достаточной причиной для охлаждения чувств. При благоприятном развитии событий влюбленные встречались… с ширмой. На первом свидании они не могли видеть друг друга, так как оказывались разделены перегородкой, и самым эротическим переживанием такой встречи был голос. Если этот «установочный контакт» протекал удачно, мужчина приходил к женщине ночью. Мы можем предположить, что вряд ли он читал всю ночь стихи. По крайней мере, автор знаменитых «Записок у изголовья» придворная фрейлина Сэй Сёнагон сетует: «Но самое ужасное, когда мужчина обольстит какую-нибудь придворную даму, у которой нет в жизни опоры, и после бросит ее, беременную, на произвол судьбы. Знать, мол, ничего не знаю»[18]. Практическая сторона любви должна была оставаться как можно более скрытой, и та же Сэй Сёнагон, наверное, немало шокировала своих современников, откровенно описав столь интимный, по представлениям XI века, момент, как расставание любовников после бурной ночи: «Когда ранним утром наступает пора расставанья, мужчина должен вести себя красиво. Полный сожаленья, он медлит подняться с любовного ложа. Дама торопит его уйти: “Уже белый день. Ах, нас увидят!” Мужчина тяжело вздыхает. О, как бы он был счастлив, если б утро никогда не пришло! Сидя на постели, он не спешит натянуть на себя шаровары, но, склонившись к своей подруге, шепчет ей на ушко то, что не успел сказать ночью… “Как томительно будет тянуться день!” – говорит он даме и тихо выскальзывает из дома, а она провожает его долгим взглядом, но даже самый миг разлуки останется у нее в сердце как чудесное воспоминание».

А посмотрите, как романтична отсылка к уже знакомым нам эпизодам из «Кодзики»: «Сношение мужчины и женщины символизирует единение богов во время создания мира. На ваше занятие любовью боги взирают с улыбкой и довольны вашими наслаждениями. По той причине муж с женой должны ублажать и удовлетворять друг друга».

Рискну предположить, что именно такие образцы великолепной прозы и поэзии, напрямую трактующие занятия любовью как богоугодное дело, отчасти и создали в мире образ японцев как идеальных любовников, тем более что продолжение романа должно было быть не менее красивым. Мужчине непременно надлежало отправить возлюбленной восхищенные стихи – его чувства наконец-то нашли подтверждение, и он снова готов прийти с ночным визитом. На третью ночь молодоженам готовили рисовые лепешки моти, и за торжественной трапезой жених знакомился с родителями невесты. На этом, собственно, официальная прелюдия семейной жизни заканчивалась – принц и принцесса нашли друг друга, никаких балов и белых скакунов. Муж мог жить у жены, а мог возвращаться к себе и лишь навещать свою возлюбленную. Случалось, он уходил навсегда. Так как свадеб не играли, развода тоже не требовалось – женщины были свободны, и поэтическое рондо закручивалось вновь. Да и не только поэтическое.

Как ни удивительно, но и в современной Японии можно найти рудименты тайных ночных свиданий хэйанской поры. В каком-то смысле о продолжении этой традиции писал Евгений Спальвин, рассказывая о ночи любви в праздник Танабата. Ее же можно проследить в почти отошедшем, но пока еще хорошо памятном японцам обычае с неблагозвучным названием ёбаи. Смысл и содержание его заключались в том, что посещение юношами девушек по ночам не особенно скрывалось. Да и сложно было бы что-то утаить в японском доме старого стиля, где вся семья нередко спала на матрасах-футонах, расстеленных на полу в одной комнате – у нас бы сказали «вповалку». И вся семья становилась молчаливым свидетелем того, что могло происходить на одном из футонов, если в доме была девушка на выданье. Если один и тот же юноша приходил к девушке несколько раз подряд, то ее родственниками-свидетелями это воспринималось как неформальное сватовство и, естественно, большая радость.

У этого обряда существовала и хулиганская форма в виде «воровства невесты». Если чужой мужчина узнавал, что муж приглянувшейся ему женщины по какой-то причине не ночует дома, он мог прокрасться во тьме на его ложе и добиться невозможного. Кричать в такой ситуации не было принято – виноватой в несанкционированных сексуальных контактах всегда считалась женщина, а раз так, то в ее интересах было промолчать, чем и пользовались злоумышленники. Поговаривают, что и в современной Японии случаются подобные инциденты – например, во время ночевок больших туристических групп в отелях японского стиля – рёканах. Туристы спят там так же, как это делали их предки – на полу, причем мужчины и женщины вместе. Конечно, овладеть в ночи кем-то из знакомых в присутствии других знакомых не только преступление, но и наглость. Но, как говорят злые языки, именно по этой причине профессия девушки-гида считается сопряженной с профзаболеванием – беременностью.

Говоря же о временах хэйанской любви, нам снова и снова приходится обращаться к целомудренной «Повести о Гэндзи». Это насыщенное сложнейшими перипетиями страсти произведение, где главное – любовь и ничего, кроме любви. Одна из важных сюжетных линий этого сериала начала прошлого тысячелетия (кстати, роман охватывает отрезок времени в 75 лет, и в нем действуют более трехсот героев, в том числе около сорока главных) заключается в том, что блистательный принц Гэндзи в возрасте восемнадцати лет становится любовником двадцатитрехлетней наложницы своего отца. Наложница рожает ребенка, похожего на Гэндзи, а много лет спустя жена Гэндзи рожает мальчика, как две капли воды похожего на друга мужа…

Средневековые критики, с укоризной замечая характерные для японских нравов тех лет эпизоды инцеста (в условиях изолированного общения в рамках узкой социальной прослойки это оказывалось неизбежно), упрекали «Повесть о Гэндзи» за распущенность, хотя, повторимся, вряд ли существует на свете более целомудренный любовный роман. Распущенностью считалось своеобразное поведение хэйанских аристократов, умевших на зависть органично сочетать возвышенные чувства со свободой нравов. Мужчины сходились и расходились с женами, женщины с нетерпением ждали очередного суженого, в чести было многоженство (жены при этом не всегда знали о существовании друг друга, поскольку жили в разных домах[19]). Аристократы в открытую заявляли, что одной даже самой хорошей жены настоящему мужчине недостаточно. При этом стиль поведения древних мачо сильно напоминал женский или, по крайней мере, унисексуальный, а женщины с успехом наслаждались любовью многих поклонников и, состязаясь в легкости пера, фиксировали в своих дневниках впечатления от них. В том числе и от тех, чьи мысли о собственной утонченности и женственности порой оказывались излишне навязчивы. Гомосексуализм был распространенным явлением, и это хотя и не поощрялось, но и не осуждалось открыто. И мужчины, и женщины понимали, что такой путь любви не самый удачный, а потому давали советы практического свойства (в тех же «Записках у изголовья») по удержанию мужчин, выказывающих слабость к мужеложству: «Молодая жена должна время от времени предлагать ему свой зад для подобного рода сношения. При этом она должна уделять особое внимание своей чистоте и тщательно смазывать себя кремами».

Для абсолютных гетеросексуалов хорошая жена, наоборот, должна была находить парочку ободряющих слов, адресуемых не только поэтическим талантам мужа, но и его физическим достоинствам: «Какой же ты мужественный! Какое счастье быть женой такого мужчины!» И еще конкретнее: «…какой он у тебя большой, мой милый! Он гораздо больше, чем у моего отца: я помню, видела его, когда он ходил купаться…»

Мужчины, в том числе буддийские монахи, такое обращение ценили и отдавали должное важности любовных отношений, формируя свои представления об идеальном герое-любовнике следующим образом: «Мужчина, который не знает толка в любви, будь он хоть семи пядей во лбу, – неполноценен и вызывает такое же чувство, как яшмовый кубок без дна. Это так интересно – бродить, не находя себе места, вымокнув от росы или инея, когда сердце твое, боясь родительских укоров и мирской хулы, не знает и минуты покоя, когда мысли мечутся то туда, то сюда; и за всем этим – спать в одиночестве и ни единой ночи не иметь спокойного сна! При этом, однако, нужно стремиться к тому, чтобы всерьез не потерять голову от любви, чтобы не давать женщине повода считать вас легкой добычей».

Эти слова принадлежат священнику и поэту Кэнко Хоси, автору «Записок от скуки». Его терзания настолько явны и трогательны, что мы и сегодня легко можем представить, каково было жить бонзам в стране божественной любви и секса:

«Ничто не приводит так в смятение людские сердца, как вожделение. Что за глупая штука – человеческое сердце! Вот хотя бы запах – уж на что вещь преходящая, и всем известно, что аромат – это нечто, ненадолго присущее одежде, но, несмотря на это, не что иное, как тончайшие благовония неизменно волнуют наши сердца».

«Отшельник Кумэ, узрев белизну ног стирающей женщины, лишился, как рассказывают, магической силы. Действительно, когда руки, ноги и нагое тело первозданно красивы своей полнотой, когда нет на них поддельных красок, может, пожалуй, случиться и так.

…Женщина, когда у нее красивы волосы, всегда, по-моему, привлекает взоры людей. Такие вещи, как характер и душевные качества, можно определить и на расстоянии – по одной только манере высказываться.

Иной раз, если представится случай, она может вскружить голову человеку даже каким-нибудь пустяком. Но вообще-то женщина только потому, что в мыслях ее одна лишь любовь, – и спать не спит как следует, и жалеть себя забудет, и даже то, что невозможно снести, переносит терпеливо.

Что же касается природы любовной страсти, поистине глубоки ее корни, далеки источники. Хотя и говорят, что изобилуют страстными желаниями шесть скверн, все их можно возненавидеть и отдалить от себя. Среди всех желаний трудно преодолеть одно только это заблуждение. Здесь, видно, недалеки друг от друга и старый, и молодой, и мудрый, и глупый.

Поэтому-то и говорится, что веревкой, свитой из женских волос, накрепко свяжешь большого слона, а свистком, вырезанным из подметок обуви, которую носит женщина, наверняка приманишь осеннего оленя.

То, чего следует остерегаться, питая страх, с чем следует быть осмотрительным, и есть это заблуждение»[20].

Легенды о чудесах

Жесткая социальная система древней Японии нередко заставляла людей искать себе пару внутри узкого сословного круга, который, в свою очередь, формировался по наследному принципу. Замкнутость японских деревень – рисоводческих общин, где люди были веками закреплены на одном и том же месте обязанностью поддержания сложного коммунального хозяйства, тоже не способствовала расширению сферы общения, знакомств, заключения семейных союзов и поиска сексуальных партнеров. Немудрено, что инцест стал в таких условиях довольно обычным делом. Эпизоды, связанные с любовью между родственниками, встречаются в написанной после «Гэндзи» «Повести о Нэдзамэ» и в замысловатой «Повести о втором советнике Хамамацу», где главный герой влюбляется в …мать своего умершего отца, реинкарнировавшегося в Китае в другой семье, то есть фактически в свою бабку! Тем не менее у них рождается ребенок – одновременно и сын, и дядя (или сводный отец?) героя. Но и это не предел изощренной фантазии японских писателей далеких времен. Один из шедевров позднехэйанской прозы – роман «Торикаэбая моногатари», название которого можно условно перевести как «Повесть о превращениях» или просто «Путаница». В нем рассказывается о том, как в семье одного аристократа росли двое детей, причем мальчик был явно с наклонностями девочки, а девочка соответственно – мальчика. Родители мечтали поменять их местами, но XII век не XXI, операций по смене пола тогда, разумеется, еще никто не делал, и родители, как могли, помогали скрывать противоестественное поведение детей, одевая мальчика «под девочку», а девочку «под мальчика». Желание спрятать от посторонних глаз ненормальное поведение завело в тупик: то, что сначала казалось забавной игрой, стало привычкой, а затем и естественным для героев стилем жизни (фрагмент подобной истории, хотя и возникшей по совершенно иным причинам, можно увидеть в блокбастере Китано Такэси «Дзатоити»). Не в силах бороться с жизненными обстоятельствами, девушка в мужском обличии поступает на государственную службу и даже делает успешную карьеру, женится (!), после чего происходит естественная развязка: вместе со своей женой героиня беременеет от одного и того же мужчины. Понятное дело, что ее брат, проходящий прямо противоположный жизненный путь, сталкивается с аналогичными проблемами, но как бы вывернутыми наизнанку.

«Торикаэбая моногатари» долгое время считался одним из самых непристойных сочинений своей эпохи, да и последующих нескольких сотен лет тоже. Буддийские представления о морали, о необходимости избегать всяческих вольностей, в том числе сексуальных, господствовали в обществе довольно долго (мы сейчас не имеем в виду те отклонения, которые проповедовались в упоминавшихся нами маргинальных сектах). Сочиненные примерно в то же время, что и «Повесть о Гэндзи», «Японские легенды о чудесах» («Нихон рёики») подчеркивали недопустимость потакания вожделению простолюдинов, оставляя чувственную сферу для переживаний узкого круга хэйанской аристократии. Буддийский монах Кёкай, составивший «Нихон рёики», просто и понятно – с помощью популярных в народе рассказов о невероятных чудесах – объяснял людям, что похоть – это плохо. Даже названия некоторых из этих легенд говорят сами за себя: «Слово о женщине, наказанной в этой жизни за похоть и за то, что она лишала детей материнской груди». Да и начало у легенды соответствующее: «Ёкоэ-но-оми-Наритодзимэ жила в округе Kara земли Этидзэн. С самого рождения она была похотлива и любила мужчин безо всякого разбору. Она умерла прежде времени»[21]. Четкий расчет на массовую аудиторию и простой пиар-прием не могли не оправдаться: сначала монах говорит имя женщины и ее адрес, что немедленно вызывает доверие слушателей, так как это конкретизирует предстоящий рассказ и автоматически переводит его в плоскость реальных событий. Тут же – гипербола: «Она была похотлива с самого рождения». На фоне только что проглоченной привязки к местности это явное преувеличение не замечается. Наконец, вбивается последний гвоздь: «умерла раньше времени». Причинно-следственная связь очевидна: была похотлива – умерла раньше времени. Выводы каждый из слушателей сделает сам, хотя предсказать их не будет сложной задачей.

Еще одна легенда, «Слово о похотливом переписчике “Сутры Лотоса”, наказанном внезапной и мучительной смертью», так же проста, но содержит более важную и адресную отсылку к буддийскому канону, следуя которому можно избавиться от вожделения: «Переписчик сутр Тадзихи был родом из округи Тадзихи земли Кавати. Его называли так, поскольку он происходил из рода Тадзихи. В округе стояла молельня Нонакадо. Некий муж принес обет переписать “Сутру Лотоса” и летом 2-го года эры Драгоценной Черепахи, в шестой луне года Свиньи, пригласил Тадзихи в молельню. Возле молельни собрались женщины, дабы совершить церемонию добавления в тушь освященной воды. Между часом Барана и часом Обезьяны небо покрылось тучами и пошел дождь. Чтобы укрыться от дождя, женщины зашли в молельню и уселись возле переписчика, ибо храм был тесен. Тадзихи сидел на корточках позади одной женщины. Его сердце наполнилось похотью. Но как только он поднял ее одежду и коснулся ее, они умерли, соединенные телами. Женщина умерла с пеной у рта.

Верно говорю – то было возмездие защитников Закона. Даже если пламень похоти и сжигает сердце, негоже пачкаться грязью. Домогания безумца – что мотылек, летящий в огонь. В заповедях говорится: “Скудоумная молодежь распаляется с легкостью, увидев женщину или же разговаривая о ней”. В “Сутре Нирваны” говорится об этом: “Если знать истинный смысл любования цветом, звуком, запахом, вкусом и прикосновением, не будешь рад наслаждениям. Трудно обуздать желания. Но предающийся им – что собака, вечно гложущая старую кость”».

Под самый конец эпохи Хэйан и в начале нового, самурайского времени, принесшего Японии отличное от старого понимание многих вещей, в том числе и половой любви, рассказы о чудесах стали чуточку откровеннее и брутальнее.

К таким относятся «Рассказы дайнагона из Удзи», где ясно чувствуется переход от старой – аристократической, хэйанской морали к новым веяниям:

«И вот дошел до них слух, что в доме одного богача имеется дочь на выданье, воспитанная с большой заботою, и что матушка ищет для нее пригожего жениха.

Родители игрока пустили слух, дескать, их сын, первейший красавец в Поднебесной, желает к ней посвататься.

Богач обрадовался: “Именно такой жених нам и надобен”. Вскоре был выбран счастливый день для заключения брачного союза.

Наступила ночь, когда жених должен был в первый раз появиться перед своей нареченной. Его облачили в приличествующие случаю одежды, взятые на время у знакомых, и хотя ярко светила луна, родители позаботились о том, чтобы лицо молодого человека не слишком бросалось в глаза. Сопровождать жениха вызвались приятели, такие же, как и он, игроки, так что с виду все выглядело весьма прилично, как у людей.

С тех пор жених каждую ночь навещал дочь богача, пока не наступило время, когда ему уже полагалось остаться в доме на правах зятя».

Здесь уже и герой – не сиятельный принц, и дальнейшие события, когда жених идет на хитрость, чтобы обмануть невесту, далеки от «высоких» отношений при дворе. И хотя позже еще появляются образцы прозы, в которых изображение сексуальных отношений напоминают «Повесть о Гэндзи», как это происходит, например, в «Непрошеной повести» – «Нидзё», женщина в них оказывается уже не так свободна и мужчина не так женствен: «В ту ночь государь был со мной очень груб, мои тонкие одежды совсем измялись, и в конце концов все свершилось по его воле. А меж тем постепенно стало светать, я смотрела с горечью даже на ясный месяц – мне хотелось бы спрятать луну за тучи! – но, увы, это тоже было не в моей власти…

Увы, против воли пришлось распустить мне шнурки исподнего платья – и каким повлечет потоком о бесчестье славу дурную?.. – неотступно думала я. Даже ныне я удивляюсь, что в такие минуты была способна так здраво мыслить… Государь всячески утешал меня.

– В нашем мире любовный союз складывается по-разному, – говорил он, – но наша с тобой связь никогда не прервется… Пусть мы не сможем все ночи проводить вместе, сердце мое все равно будет всегда принадлежать одной тебе безраздельно!

Ночь, короткая, как сон мимолетный, посветлела, ударил рассветный колокол.

– Скоро будет совсем светло… Не стоит смущать людей, оставаясь у тебя слишком долго… – сказал государь, встал и, выходя, промолвил: – Ты, конечно, не слишком опечалена расставанием, но все-таки встань, хотя бы проводи меня на прощание!..

Я и сама подумала, что и впрямь больше нельзя вести себя так неприветливо, встала и вышла, набросив только легкое одеяние поверх моего ночного платья, насквозь промокшего от слез, потому что я плакала всю ночь напролет.

Полная луна клонилась к западу, на восточной стороне неба протянулись полосками облака. Государь был в теплой одежде зеленого цвета на алой подкладке, в сасинуки с гербами, сверху он набросил светло-серое одеяние. Странное дело, в это утро его облик почему-то особенно ярко запечатлелся в моей памяти… “Так вот, стало быть, каков союз женщины и мужчины…” – думала я».

Что ж, время блистательных принцев и поэтесс-невест безвозвратно прошло. Наступило время суровых самураев и женщин, которые их покорно обслуживали, а следом и самое интересное – эпоха веселых горожан со звонкой монетой рё в кармане, вернее, в рукаве кимоно и профессиональных куртизанок, желающих переложить эту монету в свой рукав.

Глава третья

Нравы рыцарские и не очень

Строго или справедливо?

За первые несколько сотен лет существования японского государства в вопросах пола, брака, любовных отношений мужчины и женщины сложилась довольно цельная и весьма многоплановая картина. Свобода сексуальных отношений почти ничем не ограничивалась. Секс воспринимался как благодатное, богоугодное дело, но в высших слоях общества его старались еще и романтизировать. Однако в это же время духовной опорой пришедшего к власти самурайского сословия становится буддизм, и нравственный контроль во всех сферах жизни, в том числе – в сексуальной, постепенно усиливается.

В VIII–XII веках в Японии было создано множество произведений, донесших до нас аромат той эпохи и сохранивших не только затейливые любовные сюжеты из жизни высшей знати Киото, но и яркие картинки, сценки, эпизоды из жизни других, менее оторванных от простого народа слоев – монахов, стражников, чиновников. Эту палитру создавали настоящие мастера слова. Благодаря им сегодня мы можем хотя бы частично восстановить облик японского общества, где народ сеял рис, просо, ячмень, ведомый по жизни культами плодородия и поклонения всему, что может быть связано с природой, урожаем, сексом, родами, смертью – с круговоротом жизни. В это же самое время примерно десятитысячная армия аристократов доводила до неземного, эфемерного совершенства идеи высокой любви, зиждившейся на сексуальных отношениях, которые легко было завязать (было бы поэтическое образование) и легко расторгнуть (было бы желание).

Однако уже тогда существовало серьезное отличие «античной», если так можно выразиться, Японии от античной Европы, в которой тоже царили культы плодородия, любви, обнаженной натуры и соития как олицетворения бесконечности жизни. Древняя Япония – не Греция и не Рим. Здесь не строились статуи, не воспевалось ни мужское, ни женское тело. Телесная любовь на Божественных островах, оставаясь делом благородным, выглядела очень просто, напоминая упражнения по увеличению рождаемости или снятию стресса, и не ставилась во главу угла. Романтические связи оставались таковыми только для избранных, но секс – сексом – для всех. Японцы больше занимались им, чем говорили о нем, не видя в половых связях и шире – в эросе средства гармонизации личности и мира. Почему? Возможно, это как раз и объяснялось влиянием на общество сложного сочетания буддизма с синто, когда естественная, природная, физиологическая тяга к любви, поддержанная языческими культами, оказывалась скована и ограничена буддийской нравственностью. Она не запрещала, да и не могла запретить любви совсем, но выдавливала ее в физиологическую сферу, когда половой акт становился частью животной жизни наравне с добыванием пищи и отправлением естественных надобностей.

Столь замысловатое развитие любовно-сексуальных взаимоотношений скоро претерпело очередное эволюционное изменение, напрямую связанное с изменением социального устройства японского общества. Как и в Греции, в Риме и любом другом государстве, где единственной заботой аристократии постепенно становилась невыносимая роскошь бытия (пусть и в разном вещественном выражении) и духовная концентрация единственно на нежных чувствах, в древней Японии назрел социальный кризис. В отличие от Европы он разрешился не внешним воздействием, не завоеванием страны, а причиной внутреннего характера – выдвижением на первые политические роли военного сословия – самураев, подчинивших себе Японию и правивших ею около семисот лет.

Представить себе, что и как именно изменилось в эротической культуре страны с приходом к власти военных, несложно. Как и везде в мире, это означало утверждение превосходства мужчины, воина, в данном случае самурая, над выведенной на вторые роли женщиной. Романтические отношения хэйанской эпохи были если не быстро и окончательно забыты, то сохранились лишь в еще более оторванном от реальной жизни узком кругу аристократии, состав которой за несколько лет междоусобных войн, предательств отдельных людей и целых кланов, интриг и заговоров значительно изменился, подрастеряв на этом пути культуру древнего Киото.

Изящную литературу очень скоро сменил суровый самурайский эпос, авторами которого стали мужчины, и редкие исключения лишь подтверждали это правило. Женщина существовала только в двух ипостасях: как жена, хозяйка дома, или как проститутка, предмет физиологического влечения. Культы возвышенной любви и плодородия сменились торжеством любви телесной, простой, незамысловатой – победной любви мужчины с ощущением четкого доминирования одной стороны над другой.

Разумеется, это произошло не сразу – фрагменты трансформации мы уже рассматривали в предыдущей главе, и превращение это было не таким уж однозначным – влияние синто и культуры аристократии ослабевало медленно.

Яркий пример литературы этого «переходного периода» – «Повесть о доме Тайра». Мужественные самураи, во многом похожие на европейских рыцарей, сражаются за власть, а дома их ждут любимые и верные жены, готовые умереть вместе со своими мужьями еще не из чувства долга, а именно потому, что любят «искренне и глубоко». Почти все они следуют принципу: «Честная женщина двух мужей не имеет». Здесь царит буддийская мораль. Именно верности и ждали воины, все время пребывающие в сражениях, от своих жен. Никаким сексуальным сценам, конечно, нет места. И даже упоминаемые «девы веселья» вовсе не бесстыдные развратницы. Они описываются точно так же, как знатные дамы, и совершают высоконравственные поступки. Например, одна из них, устыдившись того, что ее предшественница оказалась в опале и бедности, уходит в монастырь.

С приходом к власти в самом начале XVII века правительства Токугава Иэясу, ставшего военным лидером страны – сёгуном, в вопрос о любви была внесена окончательная ясность. Женщина стала орудием в руках мужчины, и теперь даже рождение дочери рассматривалось как несчастье.

Строго говоря, в первое столетие правления династии Токугава, державшей в своих руках Японию с 1603 по 1868 год, самураям было явно не до деклараций о положении женщин. Оно, это положение, создавалось само собой – без пиар-поддержки тогдашних пропагандистов, принявшихся за дело лет на сто позже, когда на земле Ямато воцарился прочный мир, а огромное самурайское войско оказалось в положении чиновничьего аппарата с военно-бюрократическими функциями. В Эдо, нынешнем Токио, в то время уже были сконцентрированы сотни тысяч жителей, он стал одним из крупнейших городов Земли, каким остается и сейчас, и на нем не могла не отразиться эволюция в любовной сфере: здесь возникли первые публичные дома, а затем и «публичный город» Ёсивара.

Уже после создания Ёсивары и широкого распространения в мирной Японии книг и повсеместного образования, позволяющего эти книги читать, появились первые упоминания о своеобразном кодексе поведения японской женщины. Начали издаваться и печатались безостановочно вплоть до XX века в огромном количестве наставления для «благородных женщин из самурайских семейств». Обычно они, точно так же как и наставления самураям, часто именуемые у нас «кодексом Бусидо», после декларирования одной-двух «всеобъемлющих» истин типа «Нет мужчины, кроме хозяина» сразу переходили к обсуждению бытовых аспектов поведения женщины. Жизнь японки была строго расписана и регламентировалась не только в тех сферах, где ее могли видеть мужчины. Одно из таких наставлений настоятельно рекомендовало достойным дамам даже во сне выглядеть прилично – спать на спине с вытянутыми вдоль тела руками и выпрямленными ногами – то есть по стойке (или по лёжке?) «смирно». Для облегчения привыкания к такой позиции «новобранкам» рекомендовалось связывать ноги куском полотна: «Японская женщина не теряет своего достоинства даже во сне: скромная, благовоспитанная, она спит в красивой позе, лежа на спине со сложенными вместе ногами и вытянутыми вдоль тела руками». За пределами Японии такое средневеково-самурайское представление о достоинствах женщины и сегодня имеет успех в определенных кругах населения. Не иначе как «домостроевским мировоззрением» (не имеющим, кстати говоря, ничего общего с реальным «Домостроем») и его сходством с японскими средневековыми кодексами поведения женщин только и возможно объяснить взгляды отдельных групп наших соотечественников, которые, как и японские феодальные консерваторы, считают, что показателем достоинства и благовоспитанности женщины является ее положение во сне. Хорошо было бы, если бы они, как советский писатель Борис Пильняк, понимали, что это сугубо мужской взгляд на женщину: «Ярчайше выражен в Японии мир мужской половой культуры. Мораль и быт японского народа указывают, что женщина никогда не принадлежит себе: родившись, она есть собственность отца, потом мужа, потом старшего сына. И та женщина, судьба которой судила ей быть матерью, – есть только мать, ибо священнейшее у японского народа – дети. Она не должна крикнуть при родах, – на свадьбе родители ей дарят нож и икру, – икру, чтобы она плодилась, как рыба, – нож, чтобы она знала подчинение мужу, путь от которого – ножом – в смерть. А в те дни, когда она беременна, она ведет мужа в Иосивару»[22].

Однако даже подобные экзотические способы внешнего воздействия на «слабый пол» не идут ни в какое сравнение с методами воздействия морального. Женщина в самурайском обществе должна была быть вписана в него с четко определенной ролью, функцией и мотивацией отношений с ней. Поскольку основная женская роль в любом обществе – это любовь и деторождение, а самурайская идеология зиждилась на японской трактовке конфуцианских понятий верности господину, то и своих матерей, жен, сестер, дочерей, подруг и т. п. самураи втиснули в прокрустово ложе токугавских порядков. Даже в разделе «Проявление чувств» одной из главной книг той эпохи «Будо Сёсинсю» речь шла исключительно о проявлении чувств верности вассала к своему господину, а не о любви представителей разных полов. В другом, известном всему миру строкой «Я постиг, что Путь самурая – это смерть», трактате «Хагакурэ» давалось более подробное объяснение этому. Женщина вспоминается в «Хагакурэ» как пример – сначала ради того, чтобы посетовать на падающую мужественность самураев, а потом и вовсе в довольно запутанных рассуждениях о… гомосексуализме.

Между прочим, было бы в корне неправильно называть всех самураев гомосексуалистами, как делают это иной раз современные любители Японии. Воин в прошлом, ставший монахом автор «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо в своем труде лишь подчеркивает бисексуальную природу самурайской любви, которая, по Ямамото, делится на романтическую и физиологическую («истинная любовь») – к старшему наставнику и исключительно физиологическую (ради продолжения рода) – к собственной жене, спящей «смирно». Получается, что настоящая любовь лишь та, которая сочетает в себе целый ряд качеств, и важнейшее из них, по мнению самурайского идеолога, – верность. Когда верность объединяется с половым влечением, возникает любовь. К кому? К старшему самураю – больше просто не к кому. Сейчас, когда эпоха этих воинов безвозвратно канула в Лету, кого поставят японцы на их место? Никого! Было бы смешно и глупо призывать клерков японских компаний к романтическим чувствам в адрес их начальников отделов и президента фирмы, хотя и такие случаи мне известны. А вот аспект любви, связанный с выполнением долга в семье, и сегодня остался неизменным, и это принципиально важно для понимания сегодняшних семейных отношений японцев. Отголоски времен, когда половая любовь между супругами была в полном смысле этого слова лишь выполнением супружеского долга, все еще очень сильны в современной Японии.

Во Втором свитке «Хагакурэ» Ямамото Цунэтомо открыто рассуждает о другом важнейшем аспекте истинной, с его точки зрения, любви – о любви тайной, безотносительно того, кому она адресована – мужчине или женщине: «Я верю, что высшая любовь – это тайная любовь. Будучи однажды облеченной в слова, любовь теряет свое достоинство. Всю жизнь тосковать по возлюбленному и умереть от неразделенной любви, ни разу не произнеся его имени, – вот в чем подлинный смысл любви». Из этих слов бывшего самурая сочится причудливая смесь романтических представлений о любви хэйанских времен с молчаливой воинской эстетикой дзэн-буддизма. Любить и страдать, страдать и молчать, любить, молча и страдая, умереть, не открыв никому, прежде всего предмету своей любви, чувства, – вот высшая степень самурайской любви, ее идеал – и полная бессмыслица и выхолащивание отношений, с точки зрения современного европейца. И даже в традиции: у людей христианской морали такая любовь имеет право на существование, только если ее безмолвие и непроявление помогают избежать греха. Монах обращается к Господу с молитвами, чтобы забыть о возлюбленной (или уж совсем не дай бог – возлюбленном), или рыцарь, влюбленный в жену сюзерена, молча ждет, когда сможет быть ей полезен. У европейских трубадуров тоже Дама – это женщина, которая, как правило, никогда не станет ни женой, ни любовницей из-за разницы в общественном положении, тогда любовь к ней нужно держать в тайне, чтобы ее не скомпрометировать. Именно невысказанные, но глубоко переживаемые чувства стали одной из любимых тем трубадуров, да и «голубой отблеск» в их творчестве тоже встречается, пусть и не такой яркий. А ведь именно трубадуры были когда-то главными «законодателями» «веселой науки» в Европе, а Данте и Петрарка развили их литературное творчество, положив начало современной любовной лирике.

Даже если оставить в стороне гомосексуальный аспект проблемы, став жертвой такой «истинной любви», оба – и мужчина, и женщина – обречены на внешне холодные отношения в семье, создать которую велит долг, а не чувство, на ограниченное, формальное общение в ней или отсутствие этого общения совсем, на детей, которые будут воспитываться только из чувства долга, на неизбежные в такой ситуации измены – хотя бы для того, чтобы элементарно «выпустить пар». Но моральная оценка измен мужчин и женщин при этом дается диаметрально противоположная, что характерно и для христианского мира. Исходя из маскулинной самурайской логики, несложно понять, какая именно. Вот показательная история, рассказанная Ямамото:

«Один человек проходил через город Яэ, когда у него неожиданно заболел живот. Он остановился у дома в переулке и попросил разрешения воспользоваться уборной. В доме оказалась только молодая женщина, но она повела его во двор и показала, где находится туалет. Когда он снял хакама[23] и собирался оправиться, неожиданно вернулся муж молодой женщины и обвинил их в прелюбодеянии. В конце концов их дело рассматривалось в суде.

Господин Наосигэ услышал об этом и сказал:

– Даже если этот человек не думал о прелюбодеянии, он совершил не меньшее преступление, когда, не раздумывая, снял хакама в присутствии женщины. Женщина же совершила преступление, поскольку позволила незнакомцу раздеваться, когда в доме не было мужа. Говорят, что они оба были приговорены к смерти»[24].

Основы такого воспитания женщин закладывались с самого начала их жизни: «Главное в воспитании девочек – с детских лет прививать им целомудрие. Девочка не должна подходить в мужчине ближе чем на два метра, смотреть ему в глаза и брать вещи из его рук. Она не должна ходить на прогулки и посещать храмы. Если она получит строгое воспитание и будет много страдать в родительском доме, ей не на что будет жаловаться, когда она выйдет замуж». Вот так: страдать надо с детства, тогда не на что будет жаловаться – ни больше ни меньше.

Сокрытое в листве

По иронии судьбы существует странное для нас на фоне описанных только что представлений о любви объяснение названия труда Ямамото – «Хагакурэ». По-японски оно означит «Сокрытое в листве», и есть предположение, что фраза эта взята из стихотворения монаха Сайгё:

В нескольких дрожащих лепестках,

Сокрытых среди листьев,

Как сильно я чувствую

Присутствие той,

По ком втайне тоскую!

Если это так, то типичный образец романтической лирики подарил название образчику самурайского трактата о нравственных правилах, радикально отличающейся от морали аристократов древней Японии, хотя что-то общее между ними, конечно же, есть.

«Хагакурэ» написано примерно в 1710 году, во времена расцвета токугавской Японии – мощного и стройного государства, идеалы которого во многом легли в основу современной Страны восходящего солнца. В том числе и идеалы, связанные со сферой человеческих чувств и переживаний. Спустя 250 лет у Ямамото Цунэтомо, известного также под своим монашеским именем Дзёте, появился гениальный последователь, развивший и отшлифовавший его теорию до предела, поддержавший ее своей репутацией талантливого писателя, проживший и умерший в соответствии со своим представлением о «Хагакурэ». Речь идет о знаменитом писателе Мисима Юкио, ставшему чуть ли не культовым автором в постсоветской России с легкой руки Григория Чхартишвили, еще не превратившегося к тому времени в Бориса Акунина. Помимо собственных романов, пьес и эссе, Мисима написал еще обширные комментарии к своей любимой книге – «Хагакурэ», названные им «Хагакурэ Нюмон» – «Введение в Хагакурэ», ценные для нас тем, что противоречивые отношения любви, секса и страсти оцениваются там с точки зрения японца почти наших дней (Мисима погиб в 1970 году).

Писатель называл характеристику самурайской любви, данную Ямамото, «последовательной теорией романтической любви» и снова и снова возвращался к тезису о «тайной любви», которая теряет свою ценность, как только становится высказанной. Сознательно или нет, Мисима гиперболизировал даосские представления о сексуальной энергии, утверждая, что «любовный трепет угасает в момент [ее] передачи». По его мнению, эту энергию можно только накапливать в себе, но нельзя транслировать вовне. Логично, что высшим идеалом в таком случае является любовь, которую человек уносит с собой в могилу, и это полностью согласуется с теориями Ямамото. Пылкий консерватор, Мисима открыто выражал недовольство «распущенностью» молодежи, что сегодня звучит довольно забавно: сейчас молодежь середины XX века уже вовсе не представляется нам такой сексуально раскрепощенной, какой ее видел японский писатель. Но что самое удивительное, Мисима сетовал на то, что у этой «распущенной» молодежи в сердцах «не осталось больше места для того, что мы называем романтической любовью». Непонятно, кого имел в виду Мисима под местоимением «мы», но он явно считал, что современная прямолинейность в достижении своих целей в любви ведет к угасанию этого чувства и утрате самой способности любить. Оставим это мнение на совести классика японской литературы. Кажется, что и сам Мисима понимал, что тут что-то не так, и сетовал, как почитавшийся им старый монах, на современную молодежь, заявляя, что в былые времена люди умели находить «золотую середину» между «романтической любовью и сексуальным желанием»: «Молодые люди поступали в университет, и их друзья-старшекурсники вели их в публичный дом, где они учились удовлетворять вожделение. Но в то же время эти молодые люди не осмеливались прикоснуться к женщине, которую подлинно любили. Таким образом, любовь в довоенной Японии не исключала проституции, но в то же время сохраняла старые “пуританские” традиции. Как только мы признаем существование романтической любви, мы понимаем, что у мужчин должна быть возможность удовлетворять плотские желания. Без этого подлинная любовь невозможна. В этом трагическая сторона мужской физиологии».

Комментарий Мисимы к «Хагакурэ» становится гениальным в своей простоте объяснением современного сексуального поведения японских мужчин, и объяснением вполне достоверным, несмотря на то, что в завершение его Мисима, всю жизнь влекомый идеей смерти, резюмировал, привязываясь к своей любимой теме: «Романтическая любовь черпает свою силу из смерти. Человек должен умереть за свою любовь, и поэтому смерть очищает любовь и делает ее трепетной. “Хагакурэ” говорит, что это идеальная любовь». Интересно, что Мисима, взгляды которого можно с полным правом назвать националистическими, чтобы подтвердить свою теорию о смерти как высшей стадии любви, цитирует знаменитого американского японоведа Дональда Кина: «Когда влюбленные принимают решение стать на митиюки, на путь смерти, их слова начинают звучать яснее, и сами эти люди, кажется, становятся выше ростом».

Мисима рассуждает о романтической любви и, как многие японцы, увлеченные ортодоксальными самурайскими трактатами, но живущие в реальном современном обществе, сам себя загоняет в тупик, говоря о том, что любовники нынче утратили силу бороться с обстоятельствами. Но ведь если любовникам надо бороться за свою любовь, значит, они хотят ее как-то реализовать, высказать? Или они борются за то, чтобы молчать и ни в чем не сознаваться? Любовники путаются вслед за автором: «…юноша не находит радости в том, чтобы завоевать свою возлюбленную, и не грустит, если это ему не удалось. Это и не удивительно, ведь ему не доступен широкий спектр человеческих эмоций и способность идеализировать объект своей страсти. В результате объект тоже теряет достоинство. Любовь относительна, и, если достоинства одной личности умаляются, в равной мере умаляются и достоинства другой. По всему Токио в наши дни процветают любовные романы пигмеев». На просьбы автора нескольким современным японцам прокомментировать этот фрагмент те предложили поменьше размышлять и принимать все, как есть…

Еще одна ценность комментариев Мисимы к «Хагакурэ» применительно к теме нашей книги состоит в том, что он рассуждает о так называемой философии любви, довольно точно оформляя ее терминами и понятиями: «У японцев есть традиция романтической любви и специальное обозначение для этой любви (рэнъай). В старой Японии любовь (ай) была почти неизвестна. В те времена люди знали только страсть, в которой преобладали сексуальные устремления (кои).

На Западе же со времен Древней Греции принято проводить различие между эросом (сексуальной любовью) и агапе (божественной любовью). Эрос вначале рассматривался как плотское желание, но постепенно приобрел более широкое значение и вошел в сферу платоновских идей – то есть сущностей, постигаемых только разумом. Агапе – это духовная любовь, полностью отделенная от плотского желания. Именно агапе впоследствии стало основным источником христианской любви и сохраняло за собой такую роль на протяжении нескольких столетий.

В соответствии с традициями средневековой Европы эрос и агапе считались противоположными. Поклонение перед женщиной у средневекового рыцарства имело в своей основе культ Девы Марии (эрос), но верно также и то, что высший, пусть и недостижимый, идеал рыцарской любви – агапе и полная свобода от эроса.

Считается, что современный европейский идеал патриотизма также имеет в своей основе агапе. Между тем мы без преувеличения можем сказать, что в Японии не существовало такого понятия, как любовь к родине, равно как и не было такого понятия, как любовь к женщине. В основе духовного мира японцев эрос и агапе слиты воедино. Когда любовь к женщине или молодому человеку чиста и целомудренна, она ничем не отличается от преданности самурая его господину. Это представление о любви без различия между эросом и агапе в конце эпохи Токугава было названо “любовью к императорской семье” (рэнкэцу-но дзё) и положено в основу поклонения императору.

После войны императорская система правления отошла в прошлое, но это не означает, что вместе с ней из духовного мира японцев ушло представление о подлинной любви. Оно основывается на твердой убежденности, что все исходящее из глубины сердца образует идеал, к которому следует стремиться и за который, если потребуется, следует умереть. На этом основывается философия любви “Хагакурэ”. Дзёте приводит в качестве примера любовь мужчины к другому мужчине – любовь, которая раньше считалась более возвышенной и духовной, нежели любовь мужчины к женщине. Далее Дзёте утверждает, что эта самая подлинная и чистая разновидность любви у самурая перерастает в преданность господину и поклонение ему».

Прав или нет был Мисима, утверждая, что в Японии нет такого понятия, как «любовь к женщине», но согласитесь: такой взгляд на проблему – страшный шок для европейца, для которого любовь к женщине точно – есть.

Певец изменчивого мира

«…Прежде всего, возраст – от пятнадцати до восемнадцати. Лицо, как велит современный вкус, довольно округлое, нежно-розового цвета, подобного лепестку вишни. Черты лица без малейшего недостатка. Глаза с узким разрезом не годятся. Брови непременно густые. Переносице не следует быть слишком узкой, а линия носа должна повышаться плавно. Ротик маленький, зубы ровные, белые. Уши продолговатые, мочки тонкие, чтобы сквозили до самого корня и не прилегали плотно к голове. Очертания лба не должны быть искусственными, пусть волосы растут на нем так, как от природы положено. Шея стройная, и чтобы пряди из прически сзади не выбивались. Пальцы нежные длинные, ногти тонкие…

Большие пальцы на ногах должны отгибаться в сторону, кожа на пятках прозрачная. Талия длиннее обыкновенного, бедра крепкие, не мясистые, задок пухлый. Манеры грациозные, речь приятная. Должна уметь носить платье с изяществом, вид иметь благородный, нрав тихий. Сверх того, ей надлежит иметь познания во всех изящных искусствах, которые приличествуют даме. И чтоб на ее теле не было ни единого родимого пятнышка!..»[25]

Это классическое определение канонов красоты японской женщины дано в XVII веке главным глашатаем японского эротизма, писателем, новеллистом, знатоком женских достоинств и нравов «веселых кварталов», автором «Повести о Гэнгобэе, много любившем», «Повести о пяти женщинах, предавшихся любви» и «Истории любовных похождений одинокой женщины» Ихара Сайкаку. Крупнейший автор позднего японского Средневековья, Ихара писал на многие темы – его справедливо называют создателем неформальных учебников житейской мудрости для своих современников. Он немало занимался морализаторством, рассказывал простым и доступным языком о конфуцианских и буддийских канонах, но все же сказать, что только этим он сохранился в памяти народа, – сильно покривить душой. Это знали и современники писателя: спустя восемь лет после смерти Сайкаку появился роман Мияконо Нисики, в котором знаменитый новеллист попадал в буддийский ад: за «великий грех, что писал чудовищные небылицы про людей, с которыми не был знаком, так, будто это сущая правда». Ихара Сайкаку мастерски владел тем, что спустя триста лет российский писатель Борис Акунин назвал «главным фокусом» профессии литератора: «Как можно правдоподобнее врать о том, что могло бы случиться, но чего на самом деле не было». Что ж, попробуем разобраться, за что именно писателя поместили в ад его современники.

Ихара Сайкаку стал первым и самым известным «певцом изменчивого мира» – автором многочисленных рассказов (укиё дзоси) об этом самом мире (укиё), визуальным выражением которого стали появившиеся и мгновенно получившие широкое распространение гравюры укиё-э. Те самые гравюры, которые совершили переворот в середине XIX века в головах европейских художников и одной из главных тем которых стало отражение простой и незатейливой жизни простых горожан: ремесленников и купцов, небогатых самураев и ронинов[26], жаждавших не только, а может быть, и не столько достижения высот самосовершенствования, сколько незатейливых наслаждений и удовольствий. Само собой, что одно из главных таких удовольствий поджидало горожан в распространившихся по всей стране кварталах веселого времяпрепровождения с красивыми девушками – как их еще называли, «кварталах ив и цветов».

Ихара стал идеологом плотской любви средневековой Японии, его взгляды стали чем-то вроде незыблемых истин. Сегодня они служат основой для понимания основ гендерных отношений современной Японии. Удивление нынешних европейцев не идет ни в какое сравнение с тем, которое, наверное, испытали европейцы в XVII–XVIII веках: в стране, где у власти пребывало сословие самураев, иногда так похожих на уже забытых дома рыцарей, одним из популярнейших авторов был Ихара Сайкаку, горожанин по происхождению, можно сказать, буржуа. И вместо произведений, сходных с легендами о короле Артуре и сэре Ланселоте, в которых чуть ли не превыше всего ставится любовь к женщине и преклонение перед ней, они обнаружили, скорее, аналог «Декамерона». Когда читаешь его книги, помимо дополнительных, простодушно-цинично прописанных элементов красоты вроде Девяти достоинств женщины (красивые руки, ноги, глаза, рот, голова, хороший нрав, цвет лица, голос, фигура), напоминающих оценку лошади цыганом, – и даже хороший нрав точно так же учитывается, поражают то и дело проглядывающее презрение к женщине и страх перед ней. Вот в «Повести о Сэйдзиро из Химэдзи» проскальзывает «оговорка по Фрейду»: «…пряди черных волос свились в толстый жгут, которым можно укротить и ревнивую женщину[27]», а в «Повести о зеленщике, сгубившем ростки любви» Ихара эмоционально восклицает, отбрасывая сужающий эпитет «ревнивая»: «Поистине, нет на свете существа страшнее женщины! <…> Женщина не годится ни в оборотни, ни во вдовы – не выдержит до конца! И если мужчина даже троих или пятерых жен поубивал, а после этого опять взял себе новую – это не должно считаться преступлением!»

В творчестве Ихара Сайкаку, знаменитого певца «веселых кварталов», для европейского читателя совсем не много веселья. Его высказывания о женщине и любви сильно напоминают тезисы популярного в Японии средневекового китайского поэта Су Дун-по, говорившего, что «…плотская страсть между мужчиной и женщиной сводится к тому, чтобы обнимать безобразные тела друг друга». Согласитесь, как далеко это от возвышенной романтики женской прозы эпохи Хэйан, от свободных «ночных» отношений и романтического обмена изысканными стихами и как близко к нашей современности, выраженной словами Иосифа Бродского «Дева тешит до известного предела – / дальше локтя не пойдешь или колена…»!

В токугавской Японии Ихара как будто с маниакальным упорством снова и снова заклинал современников: «И на прекрасную женщину, и на прекрасный вид долго смотреть надоедает…» Шутил? Вполне возможно. Но в его «шутках» есть большая доля правды и результаты внимательного наблюдения за бытовой стороной жизни – презираемой ранее, но важной теперь: «Так и жена бывает хороша, пока она, еще смущаясь присутствием своего мужа, следит за своей наружностью… А уж когда родится ребенок, она и вовсе не думает о том, чтобы нравиться своему мужу. Да, скажешь невольно: женщина – пренеприятнейшее существо! Но без нее не проживешь на свете…»

Сохранилось ли такое восприятие женщины сейчас? Скорее нет, чем да. А вот среди наших соотечественников, если верить Интернету, такие настроения вполне распространены. Даже среди самих женщин, как ни странно. Психологическая готовность самих японцев перестраиваться в своих понятиях и воспринимать очень многие оттенки любви, интимной жизни и вообще отношения к слабому полу позволяет им сравнительно легко адаптироваться к самым разным взглядам на проблему. Современные образованные японцы клянутся в любви к русской литературе, а ведь в «Гранатовом браслете» русский классик писал о совершенно ином отношении к женщине: «Почти каждая женщина способна в любви на самый высокий героизм… Для нее, если она любит, любовь заключает весь смысл жизни – всю вселенную». Но разумеется, двести лет назад в Японии не было иных вариантов, кроме: «Нет существа более слабого душевно, чем женщина!» И наверняка русскую литературу XIX века средневековые японцы сочли бы извращенческой. Что еще раз напоминает нам о том, что многое в мире относительно…

Лишь одно привлекает героев Ихара в женщине – секс, плотская любовь. Вернее, их самих она, возможно, и отталкивает, но отрицать необходимость ее автор не в силах: «Трудно для женщины забыть о женской любви…» Естественно – ведь любовь и секс в Японии – это то, чему учились сами боги у трясогузок: «С самой древности, с века богов, птицы, познавшие тайны любви, учат науке страсти. Потому и нет конца проказам мужчин и женщин». Раз нет конца «проказам», нет конца и жизни. Ихара это прекрасно понимает, и, критикуя за распущенность буддийских монахов (их критиковали все и всегда), за легкомыслие неверных мужей, вынуждаемых на неверность неряшливыми и ревнивыми женами, он снова и снова описывает нравы «веселых кварталов», морализирует на тему неизбежности секса и необходимости при этом смотреть на женщину как на недостойное даже этого секса существо, как будто утверждая неотвратимость любви, доказывая ее бессмысленность и никчемность.

Для его современников, живших в военно-полицейском государстве периода становления династии Токугава, фактически в тоталитарной стране, проза Ихара Сайкаку тоже была шокирующей – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Неоконфуцианские нормы морали, мощная национальная идея, всеобъемлющий полицейский аппарат не способствовали слишком уж неприкрытому вербальному выражению плотских мечтаний и «материализации чувственных идей». Поэтому никакой вопиющей откровенности, никакой порнографии в книгах Ихара мы не найдем. Их там и не могло быть, достаточно того, что он вообще писал о «веселых кварталах» – о той сфере человеческой жизни, которая в любой другой стране с аналогичными исходными условиями могла бы существовать только в подполье. В любой – кроме Японии.

По масштабам всемирной истории описываемый период продолжался мгновение – около ста лет. Неизбежный откат к более мягким условиям существования, к более либеральным ценностям пришел очень скоро и был связан с укреплением экономической базы Японии (на осакской бирже в то время уже вовсю шли фьючерсные торги, а значит, существовали и богатые бездельники-буржуа!). Самураи все больше становились бюрократами, и книги вроде исследованного нами «Хагакурэ», взывая к примеру стойких воинов прошлого, подчеркивали опасность разрушения суровых морально-нравственных норм, характерных для основанного на дзэн-буддийском взгляде на мир менталитета военного сословия. Разрушение это было неизбежным и эволюционным. На смену минималистской военной культуре, от которой современная Япония приобрела чайную церемонию, некоторые, так называемые «старые» школы боевых искусств да элементы формирования национального мировоззрения, пришла новая городская культура, мостик от которой вторым концом упирался уже в Новое время – в XIX век.

Помимо новеллиста Ихара Сайкаку в Японии Нового времени появились и другие «столпы» культуры: драматург Тикамацу Мондзаэмон, романист Бакин, гении очаровавшей позже весь мир поэзии хайку Басё, Буссон и Исса, художники Хокусай, Хиросигэ, Утамаро. В японский быт начали входить предметы роскоши, недоступные в военные времена: дорогие ткани и наряды из шелка и парчи, косметика, цветы, керамика. И если самурай, в философском смысле сориентированный на идеи об иллюзорности мгновения, реинкарнации, бренности всего живого, должен был думать в первую очередь о смерти, то горожане, безусловно знакомые с теми же самыми заповедями, могли себе позволить воспринимать их с точностью до наоборот. Раз жизнь бренна и иллюзорна, значит, есть все резоны посвятить ее сиюминутным удовольствиям, едва ли не главное из которых – секс. Умрешь завтра? Люби сегодня! Этот «по-дзэнски» простой и логичный тезис средневековых японцев действует и сейчас в головах наших современников. Буржуазная идеология, которая начала складываться в токугавской Японии, дала ряд моральных принципов, сходных с нравственными положениями, господствовавшими в Европе в эпоху Возрождения, и с теми, что близки современным горожанам.

Благодаря такому посылу проза Ихара Сайкаку, как и драмы Тикамацу Мондзаэмона быстро стали популярными и породили множество подражаний, где японцы все чаще открыто высказывали свое вполне одобрительное мнение о пороках и излишествах, в корне расходящееся с официальной версией о их недопустимости. Все больше людей кисти – поэтов и художников – принимались за описание нравов «веселых кварталов» и их жителей, чаще – жительниц, делая себе на этом имя и деньги – произведения эти пользовались огромной популярностью в народе. Появились книги о быте куртизанок из эдоской Ёсивары и киотской Симабары, сборники песен жриц любви, начали создаваться гравюры укиё-э, где они были одними из главных действующих лиц наряду с героями прошлого, борцами сумо и такими порождениями городского быта, как актеры театра кабуки. Искусство всегда шло рука об руку с эротикой, черпая вдохновение в чувственных наслаждениях. Легкая кисть Ихара Сайкаку дала жизнь новому герою эпохи Эдо (1603–1868) – проститутке, а следом и гейше. О последних разговор еще впереди, а пока куртизанка из Ёсивары постепенно выходила из рамок образа «продажной женщины», заметно отличаясь при этом и от женщины-жены, и даже от романтической возлюбленной. Как ни парадоксально, но куртизанку, в отличие от них, почти не за что было упрекнуть – она, как и самурай, находилась на службе. Ее обязанности по сравнению с обязанностями жены оказались довольно узки и ограничены предоставлением мужчине сексуального наслаждения. Если при этом возникало высокое чувство, то отношения проститутки и клиента почти автоматически переводились в область романтики – в лучших традициях хорошо знакомой нам прозы Хэйан. Литература тех лет полнится драмами, повествующими о несчастной любви клиента к даме полусвета, о двойных самоубийствах на этой почве. Более того, подобные самоубийства, до сих пор случающиеся в Японии, в XVIII веке стали так популярны, что правительство сёгуна издало специальный декрет о их запрещении.

Ихара Сайкаку критиковал всех женщин, но он же и заметил, что те разделились на жен и куртизанок, и их судьбы стали в корне различны, а значит, кардинально разнилось и отношение к ним мужчин. Основные требования к жене при этом остались прежними, и секс – вне функции деторождения, как и раньше, – акцентированно не входил в сферу ее компетенции. Зато возникла отличная возможность удовлетворять свои инстинкты законным образом – в гостях у проститутки – юдзё или дзёро. Семейная жизнь и секс оказались разделены даже географически. Опасаясь разложения нравов и желая контролировать сексуальный бизнес (раз уж с ним бессмысленно было бороться), правительство официально оформило «веселые кварталы» и по возможности вынесло их за пределы центров городов, окружая заодно рвами с водой, ставя охрану и вывешивая график работы. Собственно, именно так и образовались два самых известных квартала куртизанок: Ёсивара в Эдо и Симабара в Киото.

Живший в XVIII веке талантливый и находившийся в весьма натянутых отношениях с властями сёгуната писатель и ученый Хирага Гэннай в книжечке с показательным, совсем не самурайским названием «Похождения весельчака Сидокэна» оставил нам краткий путеводитель по подобным кварталам, разбросанным по всей стране. Герой Хирага – типичный горожанин «весельчак Сидокэн» рассказывает о человеке по имени Асаносин, совершившем чудесное путешествие с помощью волшебного веера и увидевшем то, что остальным не увидеть и за всю жизнь. Описание его странствий изобилует двусмысленностями, которые можно понять, только глубоко зная исторический контекст и японский язык. Желая оградить нашего читателя от лишней и не столь важной для него информации, скажем только, что нижеследующий отрывок посвящен описаниям различных кварталов увеселений по всей Японии, и кто бы там ни упоминался – «горные кошки» или оборотни, – все это лишь разные названия местных «жриц любви», обилию способов привлечения клиентов и разнообразию привычек которых мы можем только удивляться сегодня. Здесь и «приходилки», и «девы с веслами», и те самые «горные кошки», промышлявшие в непосредственной близости от буддийских и синтоистских храмов, и те, кто «дают лежа или стоя в зависимости от оплаты». Впрочем, судите сами:

«После столь сумбурных и двусмысленных речей Асаносин осмотрелся вокруг и растерялся: соблазнительно зазывающие фонари, стук деревянных тэта, светильники за решетками ярче, чем днем, высвечивают вышитые узоры на платьях девушек; одни, вытянув пальчики к пепельницам, пускают клубы дыма в сторону своего ненаглядного, другие сочиняют любовные послания, причем беспорядочные пряди волос рассыпаются по белоснежным их воротникам, а невнятные речи, когда они перешептываются с соседками, очаровывают сердца. Привлекающие к себе сердца мужчин мелодии сямисэна, пусть порой и казались излишне шумными, поднимали настроение настолько, что переставали казаться причастными к миру людей. “Уж не небесные ли это девы, чьим облакам ветры заслонили путь?” – подумал он. Куда бы он ни обращал свой взор, ему не попадалось на глаза ничего безобразного, но когда ему хотелось на чем-то взгляд остановить, то ничему не мог отдать предпочтение. Устав бесцельно на все таращиться, он решил метнуть копье наугад. Чтобы внести в регистрационную книгу все союзы, что за одну ночь заключают эти девушки, даже богам из Идзумо пришлось бы как следует потрудиться!

Но все эти предварительные развлечения, забавы в спальных покоях, лукавые обманы, тайные планы, хитрые уловки известны с глубокой древности – о них не стоит даже говорить. Встретиться с девушкой во второй раз называется “восстановить первоначальную основу”: это выражение пришло из жаргона гончаров. “Сменить седло” означает “торговать своим телом в другом месте”, и, по-видимому, это выражение восходит к глубокой древности, поскольку очень уж напоминает высказывания Бо Ли, китайского оценщика лошадей. От второй встречи к третьей, от пятой – к седьмой, и с каждым разом становится все интереснее и интереснее. <…> Того же, кто проник в тайны веселых кварталов, называют “щеголем” или “знатоком”.

“Да, – подумал Асаносин, – до чего же прав был Тика-мацу: продажные девки и бамбуковые трубки особенно хороши, пока они зеленые!” Он перестал бывать в Ёсивара и, желая позабавиться с мальчиками, направился в квартал Сакаи. Это уже был совершенно иной мир, но обладающий своим особым изяществом. На фонарях, которые несут мальчики-служки, видны гербы знаменитых актеров, от дуновения любовного ветра колышутся широкие рукава хаори. Очаровательная фиолетовая шапочка-эбоси просвечивается сквозь плетеные корзины на головах: этот цвет свидетельствует о своеобразном праве выступать на сцене. Вкусы у людей столь же разные, как и их лица. Есть совсем юные, но есть и взрослые: и каждый может подыскать себе партнера по нраву. Некоторым уже за сорок, и на щеках их виден синеватый отблеск от сбритой щетины. Но они-то особенно и ценятся знатоками любовных дел: в них есть настоящая закваска, хотя зрелые бамбуковые стволы уступают по вкусу нежным молодым побегам!

…Можно еще отправиться к несравненному храму Хати-мана в Итигая, или сорвать рано распустившийся цветок сливы вблизи святилища Амамицугами, либо насладиться постелью в квартале Кодзимати. От моста Добаси, где не встретишь “привкуса земли”, – в Хитоцумэ. Там водятся одноглазые “горные кошки”, как часто называют оборотней.

…Но стоит свернуть в изящный район Синагава, и сразу покажется, что имеешь дело со стражниками на перекрестках Острова Женщин. А обманчивые вывески на побережье в Арисо… А своенравные кокетки из Фукагава после нескольких встреч становятся податливыми, как ячменные тянучки-амэ. Редька в квартале Дайконбатакэ – на Редьковом Поле – мягкая и не пристает к зубам, но тот, кто живет там долго, уже не ощущает возбуждающего действия пилюль дзио.

…В квартале Отоба разносятся пронзительные звуки сямисэна… Проведи в беседах всю ночь в квартале Бессонницы – Нэдзу, а когда заалеет восток, отправляйся из Акаги в чащу поблуждать во мраке, потом – в Такаинари, где громко раздаются шаги прихожан. Затем от лис Айкё-Инари – к оборотням в квартале Итибэй. От холодного неба над водами Ледяной Реки, дрожа, пройди до квартала Добо, потом загляни в Маруяма, где девушки спят не раздеваясь, пройдись к длинному-предлинному Новому Большому Мосту, тридцать три пролета которого напоминают о долгой страсти. А потом остановись в гостинице Наосукэ, полюбуйся отплывающими и приплывающими лодками в Ирибунэ— Квартале Приплывающих Лодок, послушай в Исиба мелодии “цукуда”; пообщайся с “неваляшками”, которые, упав, снова поднимаются, со знаменитыми “лысыми красотками”, что дают и стоя и лежа, в зависимости от оплаты. И хотя в “лодочных пампушках” не найдешь фасолевого мармелада, а у “ночных соколих” нет крыльев, но, подобно тому как “коршун стремится в небо, а рыба любит танцевать на глубине”, всякий отыщет то, что ему по вкусу.

Полностью обозрев все эти достопримечательные места Эдо, решил Асаносин поискать удовольствий в других провинциях. <…> Чтобы развеять дорожную грусть, прибегал к “траве забвения”: служанки-“приходилки” в тавернах, чьи закопченные лица покрыты белой мазью, на семь частей состоящей из порошка кудзу и лапши, наведенные румянами круги на щеках… А называют этих женщин из придорожных таверн “приходилками” по следующей причине: когда путник останавливается в таком доме и уже не в силах сдерживать тоску, он говорит: “Приходи сегодня вечером, составишь мне компанию!” – и они тайком приходят к нему в постель. Вот поэтому-то таких девушек и называют “приходилками”!

…Помимо Канагава, Оисо, Гою, Акасака, Окадзаки, Нитё-мати, Фуруити, Ямада он побывал в Урага, Симода, Тоба, Анори, Нагасима, Танабэ, ненадолго присел в Инами, задержался в Када, где у порогов дома стоят весла, и, наконец, прибыл в Симабара, самую знаменитую из многочисленных бухт любви в столице цветов, у входа в которую цветы сакуры смешиваются с листьями ивы. Затем вкусил в Гионе любовные ароматы в квартале Миягава, позволил опутать себя в Наватэ – квартале Опутывающих Рук, побывал в квартале Каменных Оград – Исигаки, где дают твердые, как камень, обещания встречи в очередной праздник, затем посетил новые кварталы Домашних Владений в Утино, где не чувствуешь себя как дома, направился к Семи Домам в Китано, куда входят с шумом, а потом в чаще устраивают тайные свидания в “светлячковых домиках”, где влюбляются без слез, а девичьи задницы обжигают, как огонь. Когда же начинало смеркаться, он отправлялся в Имадэгава или к чистейшим водам на холме Киёмидзу, гулял по Второй, Седьмой улицам, перед храмом Ясака, заходил поразвлечься в храм Кодайдзи, принимал ванны под ивами, склоняющимися под порывами ветра, побывал в Мибу, Тэнрюдзи, в храме Горе, а после того как изучил все до самой западной Каменной Стены, отправился в тростниковые заросли Нанива. Весна была там в полном разгаре, блистали и “сосны” и “сливы”, распространяя по улице Симмати соблазнительные ароматы. “Белые дамы” и “танцовщицы” с севера и с юга при помощи модных песенок наперебой предлагали свои прелести. Сцены ревности в Сонэдзаки и Симаноути, утомительные подъемы по склонам любви в Коиносакамати, чайные домики Ирохадзяя, где тайная любовь всегда становится явной и узнают даже гостей, скрывающихся под шляпами с широкими полями, – все перепробовал! А вот уже и Соляной Квартал, затем Нип-пори и Адзикава, перед очарованием которого невозможно устоять.

…Квартал Нодо огромный, но нужно сильно сжаться, чтобы пройти по Ивовому Переулку. А чем же можно заняться в домике под названием “Делать-то-что”? Дом с восьмью пролетами оказывается излишне просторным для семи прогулок! Не подойдет и новая гостиница в Намба. Рэйфу, “Монашеская Обитель”, Санадаяма – все это излюбленные места для тех, кто приходит, скрывая свое лицо. Неподалеку от этого отверстия – чайный домик “Пупок”, где можно получить удовольствие в домике свиданий за шестьдесят четыре монеты, а при храмах Дзёюдзи, Фукудзэндзи обитают ночные потаскушки.

…А далее – роскошные куртизанки из Миядзима в районе Аки, распустившие зонтики над головами, как павлины хвосты, и торжественно ступающие по мосту Камоносэки. Обжигающий огонь любви девушек, развлекающих гостей в бухте Цукуси, что в Хаката, Конский Приют в Наруко, квартал Маруяма, который утратил свою неотесанность оттого, что туда захаживают иностранцы, Тимпункан, где балабонят по-чужеземному, холодные края Микуни, Ниигата, Идзумосаки, Цуруга, Имамати и Канадзава, где одеяния девушек белее снега, а также высокое побережье Сака-та-Коё в провинции Дэва, квартал Ясуката в Аомори или Цугару, Мотомэя и Хаттюномэ в провинции Муцу и Эсасима в провинции Мацумаэ. И все эти места он посетил»[28].

Сегодня мы не можем посетить все те места, где побывал неунывающий и неутомимый Асаносин. Самому Гераклу этот подвиг мог бы оказаться не под силу. Хотя… кто знает? Ведь в каждом из этих кварталов, сколь коротко, столь же и емко описанных Хирага Гэннай, не мужчина старался ублажить женщину, а, наоборот, женщина делала все, чтобы мужчине было хорошо, – в этом заключалась генитальная простота японских гендерных отношений: мужчина брал, а женщина (или другой мужчина) безропотно отдавала. Так что Геракл не затратил бы сколько-нибудь значительных усилий для достижения своей цели, разве что на переезды по Японии понадобилось бы много времени. Перед нами такая проблема не стоит – столетия внесли свои коррективы, и большинство злачных мест, воспетых средневековым автором, сегодня представляют собой вполне пристойные деловые и спальные (в хорошем смысле слова) кварталы современных японских городов. Дольше всего держалась Ёсивара – самый старый, самый большой и самый прославленный из всех «веселых кварталов» Японии. Строго говоря, Ёсивара существует и сейчас – это район, примыкающий к любимому туристами кварталу Асакуса, где находятся храм Сэнсодзи и знаменитые ворота Грома – Каминаримон – редкий гость Японии не сфотографировался на их фоне. Но о современной Ёсиваре разговор еще впереди, а пока нас ждет экскурсия в историю – во времена, когда, как поется в японской народной песне, жена, отпуская мужа в Эдо, точно знала, как и с кем он проведет свободное время…

Муженек собрался в Эдо —

Меня покидает.

Пусть в погожий день шагает,

Устали не знает.

Только пусть без потаскушек

Ночлег выбирает![29]

Глава четвертая

Счастливое болото

Всех в одно место

Говоря о японской сексуальной традиции, совершенно невозможно избежать рассказа о нескольких основных понятиях, событиях, явлениях, которые во многом эту самую традицию сформировали. Да и нужно ли их избегать, тем более что многие из них вызывают живейший интерес и сегодня, особенно у тех, кто в Японии никогда не был? Безусловно, одно из основополагающих явлений подобного рода – Ёсивара. История ее неразрывно связана с историей Страны солнечного корня последних столетий, а мотивы возникновения и принципы существования могут многое прояснить во взглядах японцев на секс и на жизнь[30].

Временем основания Ёсивары считают 1612 год, хотя эта дата относительна – скорее, здесь можно говорить о моменте официальной фиксации давно существовавшей идеи, чем о начале ее практической реализации. За девять лет до этого полководец Токугава Иэясу расправился со своими врагами и стал авторитарным военным правителем Японии – сёгуном, основав династию, правившую страной до 1868 года. Токугава сделал своей ставкой Эдо – небольшую деревушку примерно в пятистах километрах к северо-востоку от императорской столицы Киото – и построил там замок. Опасаясь заговора со стороны владетельных князей – даймё, Токугава приказал им жить в течение года у себя «в гостях», а остальное время проводить в их феодах, оставляя в сёгунской столице семьи. Фактически это был институт централизованного заложничества, но для нас принципиально важным является другое. Даймё пришлось возводить в Эдо огромные дворцы для своего временного пребывания и для постоянного проживания своих семей. Естественно, вокруг этих дворцов вырастала необходимая и очень разветвленная инфраструктура: строились дома для челяди и охраны, рядом селились торговцы и ремесленники, обслуживавшие даймё и самураев, а для строительства со всей страны сходились тысячи и тысячи рабочих, многие из которых навсегда остались здесь жить. Их нравственные запросы удовлетворяли буддийские и синтоистские священники, а «безнравственные» (но оттого не менее важные) – многочисленные жрицы любви. Город, получивший полтора столетия спустя название «Восточной столицы» – Токио, рос не по дням, а по часам, и проститутки были среди его коренных обитательниц.

Очень скоро выяснилось, что их деятельность надо как-то регулировать, в противном случае масштабы хаотичной половой жизни обитателей новой японской столицы обещали превратить ее в бескрайний и буйный бордель, что никак не вязалось с представлениями самураев о морали и образе жизни в военном городе. Как раз в это нужное время в нужном месте и оказался благочестивый гражданин по имени Сёдзи Дзинъэмон (Дзингэмори). История сохранила о нем крайне скудные сведения, но они нам не особенно и нужны – он воздвиг себе поистине нерукотворный памятник, аккумулировав мысли всех, кого беспокоила сексуальная проблема в Эдо, – написал в адрес городских властей докладную записку:

«Дома с нехорошей славой, прибежища проституток, разбросаны по всему городу: тут, там, во всех направлениях! По вполне понятным причинам это вредит общественной морали и добропорядочности. При настоящем положении, когда некто посещает публичный дом, он может снять себе юдзё [проституток] и развлекаться с ними, как заблагорассудится, предав всего себя удовольствиям и плотским утехам до такой степени, что становится трудно определить его социальное положение и достаток или предотвратить забвение им своего положения и занятий. Он часто остается в доме на несколько дней, совершенно отдавшись похоти и наслаждениям. До тех пор пока у него не кончались деньги, владелец дома продолжает ублажать его как гостя. Соответственно это приводит к забвению долга в отношении вышестоящих, к растратам, воровству и вещам еще более опасным. Тем не менее владельцы публичных домов позволяют таковым оставаться у них и получать удовольствия, покуда те платят деньги.

Хотя законом запрещено похищение детей, все же даже в этом городе некоторые грязные и беспринципные мерзавцы похищают девочек и сманивают девушек из родительских домов под предлогом оказания помощи. Непреложный факт – что некоторые злонамеренные персоны сделали своим обычным занятием увод дочерей из бедных семей под тем предлогом, что принимают их как своих детей, однако когда девушки подрастают, их отсылают трудиться наложницами или проститутками, и таким образом “принявшие” их пожинают золотой урожай.

Если бы публичные дома были все собраны в одно место, то любое похищение детей и ложное принятие в семью можно было бы тщательно расследовать, и в случае, когда выявилось бы какое-либо преступное действие, информация об этом была бы немедленно передана властям.

Хотя состояние в стране умиротворенное, еще не так давно было осуществлено подчинение провинции Мино, вследствие чего повсюду бродят многочисленные ронины, ищущие возможности нарушить порядок.

Содержатели публичных домов обратят на это особое внимание и проведут специальное расследование в отношении лиц, которых, возможно, обнаружат слоняющимися без дела в квартале проституток. При появлении любого подозрительного лица они непременно донесут об этом властям. Если высочайшие повелители удовлетворят это прошение во всей полноте своей щедрой снисходительности, это предстанет для всех великим облегчением»[31].

Искренне или руководствуясь сугубо меркантильными соображениями, но Сёдзи справедливо указал правительству, что отсутствие контроля в сексуальном бизнесе недопустимо, кратко, но емко изложил все его пороки и недостатки, следуя в русле конфуцианских наставлений, близких самурайским идеалам, и, как сказали бы сегодня, «педалируя» темы, наиболее актуальные для молодого правительства сёгуна: вредность социальной анархии, разложение общественной морали, воровство, растраты и грабежи, возможность приюта ронинов, которые нередко были врагами режима Токугава и могли представлять для этого режима потенциальную опасность.

Власти вняли предостережениям Сёдзи Дзинъэмона и, окончательно победив своих противников в 1615 году, вскоре вернулись к вопросу о проститутках. Когда в 1616 году умер основатель династии Токугава Иэясу, стали известны строки из его «политического завещания», посвященные половому вопросу: «Добродетельные люди говорили – и стихами, и прозой, – что дома распущенности для женщин наслаждения и уличных гуляк являются для городов пятнами, изъеденными червями. Однако это – неизбежное зло; если его принудительно запретить, то люди неправедного поведения станут подобными растрепанной одежде». Термин «неизбежное зло» – «хицуёна аку» – еще один из важнейших моментов для понимания современной обстановки в Японии и ее сексуальной традиции. Именно на нем и ныне покоятся основы секс-индустрии этой страны, на нем, вероятно, будут строиться и дальнейшие институты регулируемого рынка «живого товара» Японии. Он не уникален – в Западной Европе отношение к секс-бизнесу похожее, – но исключительно удобен: вроде и зло, никто не спорит, – но такое неизбежное…

Еще через год, в 1617-м, было решено построить в Эдо специальный квартал, чтобы сконцентрировать в нем весь «водяной бизнес» (еще одно название проституции в Японии), за которым легко было бы следить чиновникам, которые специально назначались городскими властями, первым из них стал главный блюститель морали и нравственности – инициативный Сёдзи Дзинъэмон. Всех проституток решили собрать в определенном месте, ясно обозначив их социальную позицию в эдоском обществе (предписывалось, чтобы жилища проституток были скромны и опрятны), запретив им выход за пределы квартала и четко прописав правила поведения, экономическую базу и крайне актуальную для японских средневековых городов тему пожарной безопасности. А так как эпоха Токугава стала временем зарождения блестящей полицейской системы Японии, то задолго до европейских коллег японские блюстители порядка предусмотрели возможность появления в «веселых кварталах» лиц, неблагонадежных как в уголовном, так и в политическом отношении, предписав и самим проституткам, и чиновникам, ведавшим кварталом, немедленно ставить полицию в известность, как только таковые будут замечены: «Следует должным образом справляться относительно каждого посетителя, независимо от того, кто он – аристократ или обычный человек. В случае появления любого подозрительного субъекта следует немедленно сообщать в Департамент градоначальника».

Когда нормативные акты были расписаны и законодательная база приведена в порядок, власти приступили к строительству самого квартала, под который выделялось обширное тростниковое болото на окраине города. Государственной важности объект построили быстро: к 28 ноября 1626 года болото засыпали, окружили рвом с водой, а образовавшийся остров обнесли высокой деревянной стеной. Спустя четырнадцать лет после подачи первой петиции Сёдзи (срок по японским меркам небольшой) мечта блюстителя нравственности и правопорядка сбылась: гостеприимные ворота Ёсивары открылись для посетителей. Собственно, Ёсивара и есть по-японски «тростниковое болото», но в омонимичном японском языке возможны замены иероглифов и перемены смыслового значения при сохранении произношения, поэтому вскоре непритязательные знаки «подработали», подставив более благозвучные. Получилось «веселое болото», и Ёсивара стала знаменитым «веселым кварталом», оставшимся по сути своей болотом, засасывавшим в себя все новые и новые тысячи любителей самурайской «клубнички».

По дороге к храму

В 1657 году Ёсивара переехала в окрестности старейшего в Эдо буддийского храма Сэнсодзи и теперь находилась «на расстоянии броска чайной чашки до него» – не случайно одними из постоянных клиентов «веселого квартала» были буддийские монахи, приходившие на праздник плоти в тростниковых шляпах-корзинах, полностью скрывающих лицо.

«Я немало потешалась, наблюдая обычаи этого храма житейской суеты, – писала героиня повести Ихара Сайкаку о жизни с буддийским монахом. – К моему возлюбленному собирались только его старые приятели бонзы. Они не постились в дни поминовения Будды и святых вероучителей, а шесть постных дней в месяце блюли особым образом. В то время как в их уставе говорится: “…а в прочие дни, помимо этих, дозволено…” – они именно в запретные дни обжирались мясным и рыбным, а любители женщин особенно охотно распутничали в “Домике карпа” на Третьем проспекте и в других подобных заведениях. Невольно кажется, что раз все бонзы так ведут себя, то, может быть, сам Будда благословил их на такие дела, и нет им ни в чем запрета. Чем больше в наше время богатеют храмы, тем больше священники погрязают в распутстве. Днем они носят облачение священнослужителей, а ночью, как светские любезники, надевают хаори. В кельях своих устраивают тайники, где прячут женщин. Потайной ход ведет в погреб, а там узкое окошечко для света, сверху настлан плотный слой земли, стены толщиной в один сяку и более, чтобы ни один звук не проникал наружу. Днем бонзы скрывают своих наложниц в тайниках, а ночью ведут в свои спальни. Понятно, как тягостно такое заточение для женщины. И еще вдвойне более тягостно оттого, что она соглашается на него не ради любви, а только ради денег.

С тех пор как я вверилась мерзкому бонзе, он имел со мной дело и днем и ночью без отдыха и сроку. Скоро необыкновенность этой жизни мне прискучила, интерес новизны пропал, и я мало-помалу стала таять и сильно исхудала. Мой настоятель стал еще более безжалостен»[32].

Как мы помним, учение Будды в отличие от подлинно японского синто все-таки подразумевало понятие греха во внебрачных отношениях мужчины и женщины, и монахи по-человечески стеснялись, будучи не в силах подавить в себе плотские желания. Им приходилось еще более нелегко, оттого что соблазн оказывался непреодолимо велик и провокационно близок.

Для его удовлетворения на городские средства был отстроен новый, гораздо более впечатляющий, чем ранее, «город порока», призванный еще более на этом пороке сконцентрироваться: жителей Ёсивары освободили от общегородских обязанностей по тушению пожара, а по всему Эдо провели инспекции с целью выявить неподотчетные властям точки разврата типа общественных бань и чайных домиков. Всех грешников и грешниц, а таковых оказалось немало, велено было строго карать штрафом и переводить в Ёсивару, чтобы по должным тарифам обложить налогом и впредь тщательно контролировать, – город «зачищался» от проституток. Для того чтобы вместить всех «сотрудников», постоянно разрастающаяся, но ограниченная забором в пределах 325 метров с севера на юг и 215 метров с востока на запад Ёсивара была поделена на пять главных магистралей, плотно застроенных чайными домами, – одна из этих улиц красноречиво называлась Улицей пятидесяти домов. Передвижение по «проспектам красных фонарей» разрешалось исключительно пешее. В паланкине (что, в общем-то, тоже вариант пешей ходьбы – для носильщиков) дозволялось приезжать только врачам. Все посетители Ёсивары обязаны были оставлять свое оружие при входе. Считалось, и не без оснований, что, опьяненные страстью и саке, самураи могут воспользоваться своими мечами по назначению. Некоторые исследователи резонно замечают, что если бы меч оказался в руках «измученной тяжелой неволей» куртизанки, то она тоже нашла бы ему применение, сразу сведя счеты с невеселой жизнью на «веселом болоте». Не очень понятно, правда, как удавалось решать этот вопрос в те периоды, когда после случавшихся нередко пожаров все жители Ёсивары эвакуировались в другие кварталы города, наращивая свою «производственную» деятельность в не приспособленных для этого полевых условиях…

Комнатушки, где, бывало,

с кем-то ночевала,

снова в памяти всплывают,

лица оживают…

Но пожары затихали, и сразу после постройки новых домов и павильонов на месте сгоревших дамы «плавучего мира» снова садились в лодки и плыли на свой невеселый остров, чтобы встретить клиентов, жаждущих саке, и завести неторопливый разговор, предваряющий основную часть. Впрочем, в зависимости от ранга заведения этот разговор мог быть и торопливым (если услуги недороги), и вообще не быть (если клиент пришел в дешевое заведение последнего, пятого ранга). Выбрать же место по вкусу не представляло сложности: по традиции передняя стена домов свиданий строилась в форме открытой решетки, сквозь которую женщины были хорошо видны, – эта архитектурная схема сохранилась в Японии и сегодня, только решетку теперь заменяет полностью стеклянная стена со стеклянной же раздвижной дверью. И если сейчас в Японии на тротуаре часто бывают нарисованы две подошвы, чтобы пешеход точно знал, где ему остановиться перед светофором, то в те времена для бестолковых клиентов Ёсивары предусмотрительные власти по-разному располагали решетки: дорогие женщины сидели за вертикальными, дешевые – за горизонтальными. Самые лучшие куртизанки – ойран – были вообще скрыты от взоров посторонних, им хватало славы, гремевшей о них по всей столице.

Добраться до вожделенных «вольеров» удобнее всего было на лодке (Ёсивару окружало около пятидесяти причалов), где гостя встречали чаем, освежающим влажным полотенцем осибори и туалетными принадлежностями. Договорившись с лодочником о времени возвращения, клиент пешком подходил к главным воротам, слева от которых росла ива. На нее обязательно следовало оглянуться, покидая квартал, – символика этого печального жеста всем была понятна – никто не думал, что гость оглядывается, чтобы увидеть привратника, чья будка находилась напротив ивы и которого по традиции всегда, на протяжении веков, звали одинаково – Дзиробэй.

Посторонние женщины приходили в Ёсивару редко, все больше по служебной надобности – служанки да помощницы приказчиков, обзаведясь предварительно особым пропуском, и обычно они не были самыми любознательными посетителями (хотя в Ёсиваре работали и специально обученные девушки, способные удовлетворить самые нескромные желания клиенток). Мужчины же, которые допускались беспрепятственно, если только весь квартал не выкупался каким-нибудь богачом на сутки, предпочитали предварительно обзавестись путеводителем «Ёсивара сайкэн», который переиздавался каждое полугодие с целью уточнения сведений и рейтинга заведений Ёсивары.

После долгих метаний и тяжелого выбора, с кем именно стоило завязать по возможности долгосрочные отношения, начиналась сама процедура знакомства. Согласно японскому мировоззрению ни клиент, ни проститутка не должны были при этом потерять лица – именно для этого и придумали чайные домики – хики-тэ-дзяя. Разумеется, это правило действовало лишь для тех, кому еще оставалось что терять и кто не приходил в Ёсивару с последними грошами, ударяясь во все тяжкие. В приличных чайных домиках клиента в соответствии с традиционным, достаточно сложным ритуалом сводили с дорогой девушкой, знакомили так, чтобы не уронить достоинства ни одной из сторон. Кстати, бытующее у европейцев представление о чайных домах как о публичных домах не вполне соответствует действительности. В реальности существовали (и существуют) и обычные чайные домики, где можно просто попить чая, и «сексуальные» чайные домики, где можно было заняться именно тем, о чем большинство европейцев и думают, слыша выражение «чайный дом». При постепенном, неторопливом знакомстве клиента сначала встречали, всячески демонстрируя свою радость от его прихода, поили чаем, а затем и саке, подавали закуски, развлекали с помощью «скоморохов» тайко-моти и танцовщиц (эти функции со временем взяли на себя знаменитые гейши), постепенно расслабляя и погружая в атмосферу «веселого квартала». Вот как это описано в путеводителе авторства некоего Т. Фудзимото (1920-е годы): «Вскоре в комнате появляются певица, две танцовщицы и тайко-моти. Сперва вы наливаете по чашечке каждому из них, и после нескольких обменов чашечками певица берет свой сямисэн. Она играет, балагур поет, а две молодые танцовщицы ожидают рядом с вами. Если вы знаете какие-либо песни, то можете петь; затем танцовщицы начинают танцевать, а ваш весельчак наконец исполняет комические танцы, путаясь между двумя молодыми девушками.

Уже около 12 ночи; входит хозяйка и предупреждает о позднем часе. Затем вы, направляемый служанкой и сопровождаемый тремя девушками и тайко-моти, оставляете дом и направляетесь к основной цели вашего визита. Дом, в который вас приводят, – первого разряда, называющийся Кадоэби-ро. Он расположен на первом углу улицы Кё-мати; это четырехэтажное строение европейского вида, в котором, как говорят, более ста комнат. Там проживают более тридцати девушек, все молодые и красивые. К каждой из них прикреплены две помощницы и одна пожилая служанка, прислуживающие своей госпоже днем и ночью.

Войдя в дом, вы сперва попадаете в гостиную; она очень велика и роскошно декорирована. Вы присаживаетесь на большой креповый футон (подушку), а ваши спутники – певицы и тайко-моти – занимают места за вами. Поскольку девушка, которая в эту ночь станет вашей спутницей, заранее вами назначена или уже выбрана хозяйкой дома приглашений, сюда приходят две ее служанки, чтобы проводить вас в ее комнату.

Обиталище вашей подруги состоит из трех комнат на втором этаже; первая – гостиная, вторая – комната приемов и третья – спальня. Ведомый двумя служанками, вы входите во вторую комнату, куда вам приносят чай и сладости. Певица, танцовщицы и балагур, провожавшие вас до комнаты, теперь уходят; однако, если вы пожелаете выпить еще саке или чтобы они остались, они сделают это с удовольствием. Если вы – новый гость для девушки, она не появится до тех пор, пока вы не проследуете в спальню, – это общее правило для всех первоклассных домов; однако в том случае, если вы хотите увидеть ее и поговорить с ней в приемной, выпить с ней вместе саке, то [позднее] должны будете доплатить 5 иен, именуемых надзимикин (“интимными деньгами”). Она обязана выйти к вам, так как теперь с вами следует обращаться как с близким посетителем, несмотря на то, что вы этой ночью встречаете ее впервые. В час ночи гейша и тайко-моти оставляют комнату, и вы идете в постель. Покинете ли вы дом в 2 или в 3 часа или останетесь до утра – полностью зависит от вашего расположения»[33].

Расположение чаще всего зависело от кошелька. История сохранила для нас имя богача Бундзаэмона, в нарушение всех японских нравственных норм купившего за 23 тысячи иен (безумная по тем временам сумма!) Ёсивару на всю ночь – со всеми проститутками, служками и прислужницами, гейшами, носильщиками и перевозчиками-лодочниками. Понятно, что это был кутеж в купеческом (очень похоже на выходки русских купцов XVIII–XIX веков, не правда ли?) стиле, но, если бы Бундзаэмону потребовалась женщина именно для секса, он купил бы себе высококлассную ойран (тайю), оставив для своих менее обеспеченных друзей не столь дорогих юдзё и дзёро. Для тех же, кто жертвовал на похоть свои последние медяки, работали мисэ-дзёро, которые не тратили время на разговоры, а работали деловито и поспешно, разгораживая одну общую комнату бумажными перегородками, чтобы не мешать товаркам, так же дешево и сердито обслуживающим других клиентов. Трогательная деталь: «…жены настоящих знатоков нередко для поддержания их репутации экономили на домашнем хозяйстве, и даже продавали свою одежду, чтобы обеспечить мужьям возможность посещать этот квартал [Ёсивару]»[34] – и это, пожалуй, всё, что нам надо знать о традиционном воспитании японской жены.

Для тех, кто исполнен желания сопоставить свои сегодняшние возможности со средневековыми японскими запросами, российский исследователь Андрей Григорьевич Фесюн потрудился составить своеобразный прейскурант Ёсивары, проиндексировав при этом цены XVIII века в сегодняшние и переведя японскую валюту в привычные нам доллары. Благодаря ему мы можем сегодня сказать, что краса и гордость Ёсивары – ойран – стоили около 180 долларов, а дешевые уличные потаскушки обходились клиенту всего в 1,5 доллара. Такой широкий диапазон цен создавал отличные возможности для разных социальных слоев средневековой Японии в удовлетворении своих сексуальных потребностей. Правда, не стоит забывать, что помимо оплаты секса, по крайней мере в дорогом варианте, клиенту предстояло нести еще накладные расходы: оплачивать еду, питье, гейш, лодочников и т. д. – все это с высокой «ёсиварской» наценкой. Судя по всему, посетитель Ёсивары мог оставить в этом городе наслаждений в среднем около 350 долларов за вечер, что с учетом невысоких доходов изолированной от внешнего мира токугавской Японии было весьма значительной суммой.

Провести с тобою ночь

или денежки сберечь?

Ладно, отдаю пять тысяч,

пересплю с тобой!

На что клиент мог рассчитывать в ответ, выкладывая немалые или, наоборот, небольшие суммы на маленький столик цукуэ? Прежде всего, на придирчивую оценку своих возможностей: «Высыпает из кошелька, привешенного спереди на поясе, всего один бу и пригоршню мелочи, монеток тридцать с горошину величиной, и несколько раз пересчитывает напоказ. Невольно злость берет: какое ничтожество!»[35] А если уж мужчина был в состоянии позволить себе секс получше, чем короткий половой контакт с дешевой проституткой, то и перед партнершей он старался показать себя как можно более весомо. Конечно, на веселый разгул в приятной компании (приятность ее обеспечивалась собственной кредитоспособностью) это правило так же действует и сегодня:

В мире бренном ты живешь.

Пей-гуляй в гостях!

Завтра вспомнишь и вздохнешь

О минувших днях.

Разве кто-то на века

Жизнью овладел?

Вроде смертного пока

Ждет иной удел…

Я потешиться не прочь —

Заходи любой!

Всю сегодняшнюю ночь

Проведу с тобой.

Ничего, что допоздна

Ждет тебя жена, —

Пей вино, пока в бутыли

Не увидишь дна!

И наконец, никто не забывал о том, что в этой удивительной стране его место в обществе может если и не зависеть на самом деле, то способно выглядеть зависящим от того, насколько дорогую женщину из «веселого квартала» он содержит. Это правило отчасти существует в Японии и сегодня – в переложении для хостесс; нечто подобное действует и в других странах: очень часто мужчина выглядит именно на столько, на сколько выглядит его женщина. Попросту говоря, дама выступает в таких случаях, наравне с автомобилем и часами, показателем успешности кавалера. Но, пожалуй, только в Ёсиваре эта аксиома была доведена до рациональной рафинированности. Ихара Сайкаку подсчитал и, что называется, диву дался, когда узнал, во сколько обойдется содержащему ее мужчине дорогая ойран из Ёсивары: если переводить в современные цены – примерно 66 тысяч современных американских долларов, что (опять же, при тогдашнем уровне жизни) было доступно совсем немногим жителям Эдо.

Но экономия в злачном квартале всегда опасна, и Ёсивара здесь не исключение. Рассказывают о любопытных обычаях, с которыми сталкивались те, кто рисковал приходить в недорогие публичные дома на тростниковых болотах в надежде получить «халявную» любовь:

«Существовали также низкосортные заведения – бори-дзяя, – где деревенский житель мог напороться на угрозы, шантаж, жестокость и грабеж. Девки завлекали жертву внутрь сладкими обещаниями. Там ему начинали льстить; появлялись саке и еда (незаказанные), приходило много гейш (неприглашенных), которые принимались петь и танцевать. Чашки осушались, бутыли с саке наполнялись вновь.

Несчастная жертва не могла даже заплатить по счету и убежать. Никто не брал у него денег, но и не позволял уйти. А саке все прибывало и прибывало. День и ночь могли пройти в оргии, покуда несчастный наконец не проваливался в сон. После этого его карманы исследовались и, если он обладал достаточной суммой, танцы продолжались; в противном случае его, обобранного, выталкивали на улицу.

Если возможности гостя оказывались переоценены, к нему в дом отсылали крикливую бабу (цуки-ума), которая проживала с жертвой до тех пор, пока тот не расплатится; либо же деньги выбивали силой.

Множество посетителей Ёсивары приходили просто поглазеть: туристам и даже женщинам позволялось осматривать место. В билетных чайных домиках (киттэ-дзяя) выдавались пропуска. Были просто любопытные, не имевшие денег; они приходили поглазеть и пообсуждать женщин за решетками. Поскольку многие из них являлись бедными студентами юридического отделения (хорицу), зеваки в целом так и назывались – хорицу. Зачастую такой студент шантажировал хозяина борделя на предмет бесплатного визита, указывая ему на какое-либо отступление от принятых правил или на нарушение закона. В первоклассных домах обычно разговоров о деньгах не шло; даже наутро об этом не произносилось ни слова; и слуга провожал гостя в представивший его чайный домик. Здесь его ждал тяжелый удар: счет, включавший всё. Чайный домик получал деньги, хозяйка кланялась и получала свои чаевые, и за всё уплачивалось: за гейш, еду, выпивку, ночь любви – за всё разом. Истощенный гость, мучимый похмельем, не был в состоянии оценить замысловатый счет, поднесенный ему со многими поклонами.

Существовала даже кредитная система: хорошо известный, много тратящий гость мог приходить в долг на протяжении нескольких месяцев. Если он пытался скрыться, не заплатив, переведя свое внимание на другой чайный домик, система тайного оповещения вскоре раскрывала это, и кредитная линия для него в чайных и публичных домах закрывалась навсегда.

Страсть, говорили содержатели борделей, не яйцо, ее не удержишь»[36].

Зная подобные реалии Ёсивары, несложно понять, как важно было эдоским мужчинам правильно зарекомендовать себя в этом злачном месте, где можно возвыситься и даже стать героем безумно популярных пьес и баллад о жизни ойран, а можно расстаться с последними медяками и самой жизнью – все в зависимости от того, насколько ты был богат изначально – деньгами и сообразительностью. Естественно, многочисленные литературные памятники той эпохи сохранили до наших дней в основном трогательные истории. Хотя современники и считали их не очень приличными, так как главными героями там были куртизанки высокого ранга, их ученицы и гейши, на деле же всё «неприличие» как раз и ограничивалось недвусмысленным указанием профессии или места проживания героини или степенью ее финансовых связей с клиентом. Все остальное – сюжет и слог – больше всего напоминало уже хорошо знакомую нам аристократическую прозу эпохи Хэйан с ее романтическими героями-любовниками, стихотворными посланиями на рассвете и мокрыми от слез рукавами кимоно – просто кимоно были не аристократок из Киото, а проституток из Ёсивары. Поистине, ничто не в силах изменить человеческих чувств:

Ночь весенняя на ложе,

Твой горячий шепот…

Ах, любовь, утраты множа,

Умножает опыт.

Как тоскливо стало в спальне,

Пусто, одиноко.

Сон без милого печальней

Прошлого урока.

Я уткнулась в изголовье,

До зари проплачу:

Снова, снова мне с любовью

Не было удачи!..

Как и везде, дорога к храму любви с самурайской прямотой делилась на несколько тропинок, у начала каждой из которых внимательный любовник мог прочесть элементарные правила: «Есть деньги – плати, люби и страдай от любви. Нет – плати, занимайся любовью и отвечай за себя сам». При этом так же, как уровень клиента зависел от рейтинга куртизанки, так и ее реноме было напрямую связано с его платежеспособностью.

«Пока я была тайфу и тэндзин, я не горевала о том, что это ремесло так презренно, но с тех пор, как я стала только ничтожной какой, меня грызла печаль, оттого, должно быть, что жизнь моя так переменилась. Мужланы мне были противны, гости среднего состояния меня не приглашали. Если же в кои-то веки мне доставался изящный кавалер, то с первой же минуты встречи на ложе он, подлец, терял весь свой лоск и грубо кричал:

– Эй, дзёро, развязывай пояс!

– Что это вы! Разве это такое спешное дело? Как же вы ждали десять месяцев в утробе вашей матушки? – пробовала я осадить его.

А он, не дослушав, бросал в ответ:

– Столько времени гостить в утробе мне еще не приходилось. С века богов и поныне шлюха, которой любовь противна, ни к черту не годится. Если ты на это жалуешься, то в чем затруднение? Скажи, что не хочешь, и я приглашу другую.

Он так фыркал носом, что страх меня брал, но еще страшней было платить хозяину из своих кровных денег, если бы гость ушел.

Вспомнив, что он из хорошего общества, я старалась извиниться поучтивее:

– Прошу вас, простите меня, я сболтнула глупость! Уж очень я проста. Не знаю, как вы и оправдаетесь, если слух о нашей встрече дойдет до вашей постоянной тайфу.

Такого рода любезности постоянно на устах какой.

А если бы я начала говорить о тех гетерах, которые еще ниже, о хасицубонэ, то этому конца бы не было, да и слушать неинтересно»[37].

Процитированный отрывок – пример дешевой любви, и если с нею все более-менее понятно: наиболее важная для современников, она канула в Лету, то тропинка любви возвышенной чаще привлекает к себе пристальное внимание потомков.

Любовь по календарю

Через несколько десятилетий после основания Ёсивара настолько прочно вошла в жизнь японских горожан, а престиж отношений с дорогой проституткой стал столь высок и важен для мужчин, что все больше и больше гостей старались завязать связи с ойран не столько ради секса, хотя он тоже присутствовал, сколько ради красивой, романтической любви или хотя бы ее видимости. Часто такая любовь оказывалась несчастной – либо у гостя была жена, с которой он по понятным причинам не желал расставаться ради красотки из Ёсивары, либо у него просто не хватало крупной суммы, необходимой для выкупа девушки из неволи. Тупиковая жизненная ситуация оказалась как нельзя более подходящей для сюжетной основы многочисленных поэтических, прозаических, а позже – и драматургических произведений, живописующих безысходные муки целомудренной страсти между красавцем гостем и красавицей ойран из Ёсивары или какого-нибудь другого «веселого квартала», нередко оканчивавшиеся двойным самоубийством по упомянутым причинам. Как вы помните, истории эти стали столь популярны, а имидж неразделенной романтической любви, где влюбленных может соединить только смерть, столь привлекателен, что в конце XVIII века правительству сёгуна пришлось запретить двойные самоубийства любовников специальным указом. Несмотря на высокую законопослушность японцев, декрет оказался не самым удачным законодательным актом – число самоубийств хотя и снизилось, но полностью они не исчезли. И в наши дни находятся пары, которые верят, что смогут быть вместе только в мире ином. Самой красивой историей любви для них по-прежнему считается та, что оканчивается смертью во цвете лет, а не долгой и счастливой совместной жизнью. Классический русский вопрос «А как жили Иван-царевич и Василиса Прекрасная после свадьбы?» в Японии не имел бы смысла – им полагалось умереть до нее.

Нынче свяжет нас вино

клятвой роковой —

за любовь в грядущем мире

чарку подниму!

Разумеется, не все романтические истории имели трагичную развязку – были и такие сказки, которые заканчивались по-европейски счастливо. Самая известная из них – пьеса Тамэнага Сюнсуй «Сливовый календарь любви». Хотя написана она уже на исходе эпохи Токугава – в 1832 году, реалии, отображенные в ней, характерны и для более ранних времен: закрытость самурайского общества способствовала тому, что многие общественные явления прежней эпохи сохранялись в Японии, как сохраняются препараты патологоанатома в физрастворе. «Веселые кварталы», в которых происходит действие «Сливового календаря», описаны с ясностью и простотой человека, для которого они являются неотъемлемой частью повседневной жизни, как метро для москвичей. При этом пьеса уже лишена средневековой беспросветности, характерной для сочинений Ихара Сайкаку. И если Ихара описывает в основном жизнь Симабары и других «веселых кварталов» Киото и Осаки, то Тамэнага воспевает эдоские Ёсивару (легальный квартал куртизанок) и Фукагаву – один из самых известных, но полуофициальных районов развлечений, расположившийся недалеко от центра города вдоль реки Фука.

«Есть в глубине квартала

Тупичок укромный —

Когда засыплет землю снег,

Следы гостей

Укажут путь к нему.

Впервые чье-то имя услышишь здесь —

И пожелаешь вечно

Свиданье длить…

Не знаю, в этом самом доме

Или в другом мы оказались,

Но мы, конечно, в Фукагава.

Здесь половодье чувств

И гавань страсти,

В портовых складах вожделения запас,

А корабли нагружены любовью —

Она у гостя на борту и в лодке

Красавиц, что спешат ему навстречу.

С причалов слышно то и дело:

Пожаловал такой-то господин!

Всегда здесь песни, праздник, гул застолья…»[38]

Несмотря на значительно большее, чем у Сайкаку, внимание к романтической стороне отношений и пренебрежение интимными подробностями, «Сливовый календарь любви» стал одним из самых ярких, талантливых и… самых безнравственных, по оценке современников, произведений о «мире ив и цветов». Естественно, безнравственным его считали те идеологи самурайского общества, которым тезисы «Хагакурэ» были значительно ближе, чем мелодраматические сочинения, к разряду которых относилось творение Тамэнага Сюнсуй. Фактически гонения на подобную литературу явились одной из последних вспышек самурайской реакции перед подступавшей все ближе агонией эпохи владычества военного сословия. В начале ее власти были лояльнее и обращали меньше внимания на мастеров чувственного слога. Теперь же, когда общество быстро двигалось в направлении торжества буржуазной морали, и похотливая трясогузка казалась храбрым воинам хищным орлом.

Горожане, не разделявшие самурайского гнева, были в восторге, и неслучайно автор предисловия ко второй книге писал: «С весны мы узнали эти небольшие тетрадки, и вот уже дошло до третьей части, в повествовании определилось и начало, и конец, и в этой вязи листьев-слов рожденные игрою авторской кисти цветы полны жизни, но совсем не грубы. И хотя написано простым языком, есть места поистине великолепные. Можно лишь воскликнуть: “Замечательно! На редкость!” Это мое предисловие излишне, как излишне покрывать лаком жемчужину или золотить без того золотую монету…»

Тамэнага Сюнсуй самым талантливым образом использовал мотивы Ёсивары для того, чтобы вступить в идеологическое противостояние с властями Токугава – хотел он того или нет. На смену выверенным образам самураев, воплощающим идеалы конфуцианской морали, главным из которых является долг, одаренный беллетрист предложил образ романтических отношений продажной женщины и обычного горожанина или даже самурая, для которых главное – любовь. Он эстетизировал не самурайскую добродетель, а ниндзё – чувства обычных людей, горожан. Чуть позже, уже в другой книге, Тамэнага сам объяснил свое понимание ниндзё: «Что же называют словом “ниндзё”? Не только все то, что лежит на тропе любви. Человеком, познавшим ниндзё, следует назвать такого, чье сердце легко растрогать, кто доброжелательно и снисходительно относится к людским причудам и не высмеивает естественных между мужчиной и женщиной чувств, тщетной маеты сердечной, да и всех заблуждений людей этого мира». Это прямой отсыл к литературе Хэйан и к основному термину тех достопамятных веков – аварэ – «печальному очарованию», способности человека быть растроганным, а в более широком понимании вообще чувствовать, любить. Эротическая эстетика времен «Сливового календаря» закрыла страницу календаря незамысловатого самурайского секса – как весна сменяет зиму, сохраняя о ней память. Оказалось, что цикличность в культуре неизбежна, и Тамэнага сознательно проводил параллели между своим творчеством и гениальными произведениями древней Японии, часто цитируя их и сравнивая чувства своих героев с чувствами поэтов прошлого. Интересно, что роль условностей при этом, и без того немалая в любовном японском мире, еще более возросла, служа абсолютным выражением «истинной любви» в противоположность любви продажной – в полном соответствии с самурайскими понятиями о том, как следует выражать истинное чувство. Тамэнага вообще соблюдал целый ряд формальных правил, одновременно стараясь писать современную ему литературу – в «Сливовом календаре» прослеживаются линии популярных тогда самурайских пьес «о благородных семействах», что приветствовалось официальными властями. Но упор автора на чувственную сферу человеческих взаимоотношений был слишком силен, и Тамэнага долгое время оставался в опале, в чем-то повторяя судьбу почитаемых им женщин-писательниц прошлого, большинства имен которых история не сохранила, но чей стиль повествования наложил отпечаток на воспеваемые им отношения. Девушки из Ёсивары любили в те годы напевать песенку о «благородном любовнике», чувства к которому и чувства которого требуют выражения и в духе эпохи Хэйан, и в духе самурайских знаков верности:

Если ты и вправду любишь,

вырви ноготь с мясом,

а я себе готов отрезать

на руке все пальцы!

Это сегодня подобные резкие шаги принято считать жестами, присущими бандитам-якудза, а когда-то влюбленные девушки, и не только в Ёсиваре, но и вообще в Японии, выражали таким образом клятву в вечной любви – вырывая себе ногти или отрубая мизинец ударом своей деревянной подушки по ножу, приставленному к суставу. То же самое требовалось и от их возлюбленных – клятва-то обоюдная…

Герои Тамэнага, даже если они и самураи, все же стараются жить в мире, далеком от поисков упрощенных путей нравственного совершенствования. Да и по-настоящему главными героями становятся те, к кому приходят эти самураи, а не они сами.

Зайти в квартал веселья

чем не любо?

Все прелести изменчивого мира

За этими стенами собрались?

Каждая из девушек-героинь идет по жизни своим путем, но на самом деле это одна и та же дорога: дорога поиска единственного мужчины, романтические отношения с которым должны быть обеспечены материально. Прагматично, но другого способа избежать двойного самоубийства нет. Все герои Тамэнага Сюнсуй гипертрофированно чувствительны и искренни, что также вызывало недоумение у скептически настроенных современников, прежде всего самураев, считавших, что «легче найти квадратное яйцо, чем искреннюю куртизанку». Но народу нравилось, он подобное чтиво, каким бы «квадратным», по мнению самураев, оно ни было, проглатывал с легкостью, не жуя.

В этом смысле повесть-пьеса «Сливовый календарь любви» сильно напоминает не только древние японские романы, но и современную любовную прозу и сериалы, особенно если знать, что произведения Тамэнага издавались небольшими свитками – «сериями». Такая литература всегда была и будет востребована. Грустные истории, которыми часто оканчивались романы и повести о любви в Ёсиваре («Сливовый календарь» – исключение из правил), подтачивали боевой дух японских рыцарей, делая их все более чувствительными и восприимчивыми к песням девушек с «тростникового болота», даже если рыцари и приходили туда только для удовлетворения физиологических потребностей. Стало считаться хорошим тоном, если у благородного воина то и дело «капали слезы на копье», – а это прямой путь к разложению и забвению идеалов «Хагакурэ», с одной стороны. С другой – формировался новый тип отношений к любви во всех слоях общества, даже самых консервативных. Любовь – вечна. Самураи – нет.

Любовь вкушая вновь и вновь,

Я не заметила рассвет.

Близка разлука – слезы лью,

И рукава влажны.

Мне говорил он про любовь —

Да правда это или нет?

Случайно ль вымолвил: «Люблю» —

Иль я ему милей жены?

Ах, сердце некому открыть.

Хоть ты с собою позови —

О, как же грустно вечно жить

В квартале проданной любви!

Но любовь любовью, а что же секс? Нет, секса в «календарных» произведениях о любви в Ёсиваре практически не было. Чтобы найти его, придется снова перейти на другую «тропинку».

Высокая техника

«Сливовый календарь любви» – элегантная повесть об отношениях богатой проститутки-ойран с пламенным воздыхателем. Но не стоит забывать, что куртизанок столь высокого ранга в Ёсиваре всегда было не больше десятка. Для остальных же – «напитки покрепче, слова покороче». Тут уж, как ни крути, как ни изображай высокие чувства, а каждому из участников встречи было ясно, кто к кому и зачем пришел.

Ночью минувшей дождик окропил

Персика розовые цветы.

Много ли тратит румян и белил

Юная гейша в расцвете красоты?

Спустится вечером в залу на часок

И перед зеркалом, будто невзначай,

Спросит: «Милей тебе персика цветок

Или цветок любви? Ну-ка отвечай!»

Гость улыбнется: «Персиковый цвет

Равных себе не знает под луной».

В гневе красотка: «За такой ответ

С персиком и толкуй – только не со мной».

Если же вы насладиться хотите

Прелестью нежной живого цветка,

Не пропустите, к нам загляните!

Летняя ночка так коротка…

Дзёро – проститутки менее высокого статуса, чем ойран, – ожидали клиента, пока тот наслаждался песнями и танцами приглашенных гейш: «Если вы зашли в дома второго или третьего ранга, то процедура там совершенно иная и очень проста. Тем не менее, что очень важно для посетителей низкосортных домов: следует всегда быть крайне внимательным, иначе ваш кошелек немедленно окажется выжат слугами и служанками того места. Как они, так и девушки в таких заведениях не могут быть названы честными и добрыми, и если видят, что гость – провинциал или не знаком с этим кварталом, то их уловки для его соблазнения бывают настолько замысловатыми, что он, по крайней мере, будет вынужден потратить все наличные деньги.

Распутник, привычно посещающий этот квартал еженощно, приходит в знакомый дом, а на следующее утро у него в кармане ни гроша. Если девушка любит его, то может ссудить деньгами; если же нет, то отказывается платить по его счету»[39].

После того как денежные вопросы оказывались решены, можно было переходить в отдельные покои и… к предварительным ласкам. В Японии до сих пор поцелуй – естественная для европейцев форма выражения эротической симпатии к существу противоположного пола – является чем-то странным, предосудительным орудием женщин из Ёсивара, а не способом коммуникации влюбленных. Японцы целуются редко и делают это весьма своеобразно. Поцелуй тут явно относится к области интимных предварительных ласк, и японское издание индийской «Камасутры» примерно так поцелуй и «позиционирует», подразделяя его на несколько видов: «Поцелуй незначительный – когда девушка лишь касается рта возлюбленного своим ртом, но сама не делает ничего. Поцелуй трепещущий – когда девушка, оставив на время свою застенчивость, желает коснуться губы, вошедшей к ней в рот, и для этого двигает своей нижней, но не верхней губой. Касающийся поцелуй – когда девушка касается губы возлюбленного языком и, закрыв глаза, кладет свои руки на его. Прямой поцелуй – когда губы возлюбленных прямо соединяются. Изогнутый поцелуй – когда головы возлюбленных склоняются друг к другу с небольшого расстояния»[40].

Поцелуи, покусывания, легкие щипки и сдавливания шеи следовали в начале свидания, когда дзёро и гость оставались наедине со слегка распущенными поясами кимоно (поскольку эта одежда легко подразумевает такую степень обнажения) и возбужденные танцами и саке. При этом естественно, что японский мужчина обращает внимание в первую очередь на те признаки красоты и сексуальности женщины, которые уже знакомы вам по сочинениям Ихара Сайкаку: на ее обнаженную, выгнутую, часто подбеленную шею, голые пятки – венец эротизма и на главный признак бурного темперамента и высокой чувственности женщины – оттопыренные пальцы ног. Собственно, больше ничего из-под кимоно не видно.

Вероятно, в ласках этих немногих доступных мест японцы были мастера. Известно, что выпускались специальные наставления, руководства по воздействию на эрогенные точки на теле человека, которые изображались на специальных схемах. Ничего возвышенно-чувственного, однако, в таких наставлениях нет. Они скорее напоминают современные нам «инструкции по чистке яйца, сваренного вкрутую» или «Пособия по петтингу», какие ныне во множестве издаются в Японии. В таких наставлениях объясняются очевидные нам сегодня вещи, хотя, возможно, для своего времени это была очень «продвинутая» в сексуальном плане литература.

В описании интимных контактов во избежание оскорбления нравственности средневековые японцы прибегали к китайскому способу шифрования сексуальной техники цветистыми поэтическими терминами, не оставляющими, впрочем, своей прозрачностью сомнений в точности догадок. До нас дошли несколько подобных манускриптов, составленных завсегдатаями Ёсивары. Один из таких знатоков, некий Окада Сёги, в 1794 году описывал женскую грудь как «многообещающие цветы тела, на них следует дышать и касаться рукой и языком», предварительные ласки именует «дрожащим шелком», а половой акт «умащиванием птички в гнезде». В старой китайской традиции «кручением стебелька» назван оральный секс, а куннилингус – «поисками зернышка». Совокупление сзади ассоциировалось с «разрезанием дыни»; взаимная мастурбация наводила на мысли о «смешении росы»; эрекция была подобна «дереву плоти»; лобковые волосы – «черному мху». Конечная цель, то есть оргазм, называлась «лопающимся фруктом»[41].

Стоит заметить, что китайские трактаты о любви, как ранние, так и ровесники ёсиварских путеводителей, были значительно более подробны и поэтичны, а их иллюстрации, в отличие от японских гиперболизированных гравюр, рассказ о которых еще предстоит, действительно являлись иллюстрациями, исчерпывающе дополнявшими текст учебных пособий по изощренному (опять же в понятиях XVIII века) сексу. Тот век был горячим временем и в Европе – начиналась эпоха расцвета эротических талантов Казановы, маркиза де Сада и сотен тысяч их гораздо менее именитых последователей. Но если в Европе подобных «сексуальных активистов» ждала прочная, хотя и сомнительная слава (вспомним, что маркиз де Сад умер-таки в психиатрической лечебнице), то в Японии даже немногочисленные христиане были не прочь прикоснуться к таинствам божественной любви, не видя в этом никакого греха. С христианским подходом к роли женщины в сексе японцев роднило представление о том, что во время полового контакта партнерша должна была находиться или, по крайней мере, демонстрировать состояние полной внешней покорности, зависимости от мужчины, Разница только в том, что в европейском варианте женщина должна была «закрыть глаза и думать об Англии», а в японском – прикрыть глаза и делать вид, что думает о мужчине.

В трактате Окада есть описание предварительных ласк, в котором интереснее всего поведение партнерши-куртизанки: «Обязанность женщины – почтительно, с опущенными глазами, мягко искать центры удовольствия мужчины. Намеками, короткими жестами к различным частям его тела выяснять, что ему приятнее всего, и издавать негромкие восхищенные вскрики. Грациозно и очаровательно происходит касание его гениталий, затем – оральные манипуляции, в соответствии с описаниями в наставлениях о движениях губ и языка, силе и интенсивности нажимов. Если гость в возрасте, такая “шелковая дрожь” не должна продолжаться до излияния его жизненных соков; с молодыми же это наслаждение можно продолжать до полного потока. Пожилого гостя, явившегося с тщательно собранной на эту ночь потенцией, следует гладить, целовать, но не доводить слишком быстро до полного излияния, если только он не желает этого. <…> Умная девушка вместо этого станет воздвигать его ствол, покуда тот не наполнится, не станет твердым и плотным. Затем она спрашивает – каким способом гость желает достичь “лопания фрукта”»[42].

К грамотному обслуживанию гостя девушка готовилась с детства. В японской традиции существовали не только путеводители для мужских удовольствий, но и специальные книги-учебники для девушек. Считается, что классика японского секса предусматривала единение партнеров все в тех же знаменитых сорока восьми вариантах – это число стало общеизвестным и даже порой приводится в поговорках о «сорока восьми способах победить мужчину». Возможно, стародавние японские искусницы и искусники были даже не меньшими виртуозами, чем родоначальники «Камасутры» индийцы или авторы китайского «Дао любви» – нам трудно об этом судить, так как все, кто испытал мастерство жриц Ёсивары на себе, уже умерли. Для христианской Европы такая вариативность является безусловным символом разврата, для японцев же – не более чем техническими способами достижения удовольствия[43]. Специалисты вновь и вновь заявляют при этом, что большая часть указанных позиций подразумевала подчиненную роль женщины непосредственно при половом акте – с этим невозможно спорить. Действительно, существует множество вариантов подражания животному миру, в котором руководящая и направляющая роль априори принадлежит самцу, а не самке.

На случай же, если мужчина испытывал затруднения, даже «собрав потенцию на эту ночь», каждая уважающая себя проститутка должна была знать приемы, которыми можно было спасти положение: от оральных ласк и использования афродизиаков до таких экзотических, как эксплуатация «морских гадов», скручивавшихся вокруг «нефритового стержня» и «душивших» его.

Но, несмотря на многочисленные ухищрения, похоже, что самым главным оружием японской женщины был (и остается!) психологический подход. Образованной куртизанке приходилось освоить целый набор действий, которые традиционно возбуждают японского мужчину, демонстрируя ему его собственную значимость и констатируя приниженное положение женщины. Ей полагалось показывать мужчине, как ей «хорошо» – вскрикивая, учащенно дыша, разговаривать с клиентом, как бы задыхаясь в буре оргазма – сбивающимся, особенно тонким голосом, переходящим в писк и сопровождающим дрожание ее тела, якобы переживающее один оргазм за другим. Возможно, многие куртизанки действительно были гиперсексуальны – их высокая профессиональная подготовка и «занятия на тренажерах» этому способствовали. Что касается мужчин, то даже необразованный в сексе юноша-вакасю вел себя в предлагаемых обстоятельствах как самурай, овладевший добычей, хрипя, покусывая ее, действуя нарочито грубо – ломая наигранное сопротивление. Японская женщина давала мужчине полное ощущение победы над ней, иллюзию неограниченной власти, ощущение мужественности. Это то, что позже так потрясло воображение первых иностранцев, прибывших в Японию и рассказывавших потом у себя на родине о каких-то невообразимых чудесах, которые якобы «вытворяют» японки в постели, будучи не в силах при этом конкретно описать эти «чудеса». Немудрено – ощущения описывать сложно, особенно настигающие вас в момент оргазма, и тем более, когда партнерша умело имитирует свой.

Как в классическом, так и в «извращенном сексе» между европейской и японской традицией существовали заметные отличия, удивлявшие европейцев больше свободой рассуждений о них, чем реальной половой разнузданностью. Европейские эротические анекдоты и рассказы о похождениях «гигантов секса» не оставляют сомнений в том, что одним из самых распространенных удовольствий аристократов времен Французской революции являлся групповой секс, а смачные игры в «извращения» были в почете у многих поклонников де Сада. В Японии из-за отсутствия понятия греха и недозволенности это не осмыслялось как особая психологическая ступень в достижении невозможного, а потому не вызывало такого интереса к «запретному», как у европейцев.

Например, встречи в «коллективах единомышленников» происходили, но нельзя сказать, что это считалось популярным вариантом проведения времени в Ёсиваре. Останавливали высокие цены (надо было нанимать сразу несколько девиц с их штатом прислуги), неготовность клиентов к играм с командой профессионально подготовленных девушек, бóльшая скованность в поведении в коллективе, чем у европейцев, а тем более таких страстных поклонников групповухи, как китайцы или индийцы тех времен. Кого же после этого считать более «развратными» – японцев или европейцев?

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что японцы были (и остаются) большими охотниками до некоторых видов нестандартного секса. Речь идет, прежде всего, о различных вариантах вуайеризма, чрезвычайно распространенного в Японии с древних времен. Считается, что причиной такой любви к подглядыванию стали особенности «коммунального» проживания в домах, где капитальные стены заменялись легкими бумажными перегородками, а также отсутствие табуирования на прилюдное отправление естественных нужд – Япония всегда остро ощущала нехватку органических удобрений для сельского хозяйства[44]. Существовали и более глубокие причины, но, так или иначе, подглядывание было излюбленной игрой японских мужчин и женщин, и масса средневековых гравюр донесла до нас эту страсть японцев к вуайеризму. Ёсивара, конечно, не могла остаться в стороне и предлагала любителям совать свой нос в чужую спальню специальные дырочки для удовлетворения собственных потребностей. Не оставались без внимания фетишисты, гомосексуалисты, эксгибиционисты и садомазохисты, хотя никого из них особо не выделяли на «тростниковом болоте»: «У некоторых из гостей могут быть странные, экзотические привычки, но, если они не станут нарушать целостность кожи, милая девушка сможет ублажить и таких».

Сами по себе японские куртизанки вообще были способны на многое – возможно, за счет тяги японцев к дзэн-буддийскому самосовершенствованию, к работе над собой? Посетивший Японию уже на заре Эры модернизации Хэвлок Эллис побывал в японских лавках интимных принадлежностей и подтвердил, что известное нам о японских куртизанках сегодня знали и во времена Ёсивары: «Не будет преувеличением сказать, что японские женщины довели механическое искусство автоэротизма до высочайшей степени совершенства. Они использовали два пустотелых шарика размером с голубиное яйцо (иногда – только один), сделанные, в соответствии с описаниями Джоэста, Кристиана и других, из очень тонкого медного листа; один из них пуст, другой (называемый “маленьким человечком”) содержит небольшой и тяжелый металлический шарик либо некоторое количество ртути, а иногда – металлические язычки, вибрирующие при любом движении; таким образом, если держать два шарика вместе в руке, движение не прекращается. Сперва во влагалище вводится пустой и оставляется в соприкосновении с маткой, затем другой; малейшее движение органов побуждает металлический шарик (или ртуть) перекатываться, что производит приятное чувственное возбуждение, мягкое щекотание, похожее на слабый электрический разряд; шарики называются рин-но тама и удерживаются во влагалище специальным тампоном. Женщины, пользующиеся ими, любят качаться на качелях, в гамаках и креслах-качалках, при этом тонкая вибрация шариков производит высшую степень сексуального возбуждения. Джоэст замечает, что, хотя это приспособление хорошо известно по названию обычным девушкам, в основном оно используется самыми выдающимися гейшами и проститутками первого разряда. Его использование сейчас распространилось в Китай, Аннам и Индию. Говорят, что японские женщины часто пользуются искусственным пенисом из бумаги или глины, называемым энги».

Все эти «секретные» приспособления были в ходу и до Ёсивары и успешно применялись китайскими женщинами многие тысячелетия. Но умение доводить все до ума позволило японцам прослыть изобретателями изощренных сексуальных техник, способных принести невообразимое блаженство любому живому мужчине, как бы велики ни были его трудности с потенцией. И «рин-но тама» («звенящие яички»), и фаллоимитатор «энги» в ходу до сих пор, и, по признанию девушек, пользующихся ими, с помощью этих нехитрых приспособлений можно решить очень серьезные сексуальные проблемы как психологического, так и физиологического плана, они являются проверенными веками тренажерами для интимной жизни, только освоив которые приличная куртизанка могла переходить к реальной работе.

Не была новой и практика стриптиза, принятая в Ёсиваре, – вспомним богиню, развязавшую шнурки перед Аматэрасу. Разве что теперь богами стали мужчины, а если у них хватало денег, то стриптиз организовывали в составе «танцевального коллектива», как живописует безвестный посетитель Ёсивары трехсотлетней давности: «Вечеринка была организована во второразрядном чайном домике женщиной, звавшейся О-Кома (госпожа Лошадка). Это был обычный чайный домик с кланяющимися служанками, ритуалом снятия обуви, чистыми комнатами и раздвижными окнами, запахом пудры для тела, частной женской жизни и видом сырого садика за окнами.

Десять гостей были с поклонами препровождены в комнату и усажены за низким столом. Появилась еда, разлили чай, откупорили белые сосуды с саке. Гости предлагали тосты и громко разговаривали.

В комнате было жарко, но никто не открывал окон. За занавесом застучал барабан; гости принялись ритмично выкрикивать: “Тёнкина, тёнкина, хай!” Занавес распахнулся – за ним находилась госпожа Лошадка, стучащая в небольшой барабан. Одна из девушек пощипывала струны сямисэна. Музыка была пронзительная и пронизанная чувственностью.

Появились десять девушек, почти вкатившись в комнату своей семенящей походкой. Они были полностью облачены в церемониальные одежды, а их лица и шеи фарфорово отблескивали пудрой – спутником их профессии. Некоторым из гостей они вообще не показались женщинами; несопротивлявшаяся служанка игриво взвизгнула, когда один из гостей схватил ее.

Танцующие девушки двигались медленными, покачивающимися движениями, в которых, казалось, было больше усилий, чем страсти. Внезапно музыка прекратилась. Все девушки замерли, и лишь одна, замешкавшись, сделала небольшое движение. Все засмеялись; гости закричали. Не сумевшая вовремя остановиться девушка принялась развязывать пояс. Без малейшего выражения на лице она бросила его на пол. Музыка возобновилась; все ждали; она прекратилась вновь. Теперь другая замешкавшаяся сняла пояс. Одна из девушек лишилась кимоно, затем нижней накидки и стояла полуголой, глядя на мужчин. Комнату заполнило возбужденное дыхание, запах пролитого саке и разгоряченных танцующих тел. Кто-то немного приоткрыл раздвижное окно. Низкорослая девушка стягивала с себя нижние штаны, демонстрируя бедра, розовую плоть…

Танцовщицы уже не выглядели одинаковыми. Их тела, не покрытые пудрой, были желтыми и коричневыми, в родинках и со странно подбритыми лобковыми волосами. Между их грудей струился пот. Некоторые из них были еще молодые – лет десяти-двенадцати – и имели маленькие твердые груди. Другие были постарше, и их груди непристойно болтались. Игра продолжалась; гости хлопали друг друга через стол, били чашки из-под саке и кричали, подобно животным в гоне, обнажая зубы. Они отгребали падающие на глаза волосы жирными пальцами и издавали храпящие звуки.

Самая высокая девушка теперь была совершенно нагая. У нее были красивые ноги и тонкие руки; дышала она несколько с трудом. Девушка ростом поменьше становилась все возбужденнее, цепляясь за последний прикрывавший ее предмет одежды, но вскоре и он упал на пол. Женщины более не выглядели как куклы: кто-то был спокоен, кто-то забавлялся. Одну, казалось, опьянила музыка: она делала странные жесты и прыгала туда-сюда, широко раздвинув ноги, с большими бедрами и хлопающими по туловищу грудями, все ближе и ближе приближаясь к гостям.

Их жесты больше нельзя было назвать ни танцем, ни даже игрой; это было сумасшествие – соблазнительное, сексуальное и все же грациозное.

Гости, пошатываясь, вскакивали на ноги, присоединялись к танцующим, начинали освобождаться от своих мечей, сбрасывая с себя одежду. Широкогрудые, коротконогие, с мощными руками; лица ярко-красные, они терзали вскрикивавших возбужденных девушек. Барабан продолжал стучать не переставая. Некоторые лампы погасли.

Один из гостей попытался уйти, но две маленькие служанки повисли у него на руках: “Ия, ия!” (“Нет, нельзя!”), и саке выплескивалось из их маленьких опьяневших ротиков. Они перешагивали через пары, катавшиеся по циновкам в бесстыдном самозабвении. Оргия продолжалась при пьяных, протяжных криках»[45].

Ёсивара поддержала формирование многочисленных сексуальных направлений, позже создавших костяк национальной традиции Страны солнечного корня. Многие интимные техники получили свое официальное признание за стенами «веселых кварталов», а то, что в Европе называют «извращениями», было окончательно причислено к некоторым «своеобразным привычкам», на которые каждый мужчина имеет право. Куртизанки «веселых кварталов», впервые в Японии профессионально подошедшие к сексу и связанным с ним сферам человеческой жизни, стали первыми сексуальными психологами, сексологами и сексопатологами этой страны, а секс при них – важной частью национальной культуры.

Отблеск

Если бы современное японское кино, скажем, фильмы знаменитого Китано Такэси, могло быть известно широкому кругу российских зрителей лет эдак пятьдесят назад, его в традициях тех времен назвали бы «обличителем пороков японского общества». В картинах этого «японского Максима Горького» и в самом деле хватает мизераблей и всяческих добровольных изгоев, а уж пороки они демонстрируют – все, какие только можно придумать. Разумеется, не обходится и без самого любимого японцами – гомосексуализма, чего в пролетарских описаниях жизни бомжей не было – в России голубая традиция дожидалась Владимира Сорокина (и дождалась). Эпизоды блокбастера Китано «Дзатоити» («Затоичи», «Zatoichi»), ориентированного, прежде всего, на европейскую и американскую публику, брутальны и шокирующи. Напомним один из них: погибающий от голода маленький мальчик, чтобы прокормить себя и сестру, решается на проституцию. Он подходит на улице к прохожему и просто говорит: «Дядя, возьмите меня». И «дядя» берет… Отсутствие всяких витиеватостей и условностей не только придает художественную силу эпизоду, но и с самурайской прямотой заявляет, что такая атмосфера правдива, что она была обычна для самурайской Японии. То, что для нас – шок, для них считалось тяжелым, но не чрезмерно выходящим из ряда вон способом зарабатывания денег. У «дяди» не возникает и не может возникнуть мысль о том, что он педофил и гомосексуалист, он просто соглашается – после секундного колебания… Один из лучших фильмов другого знаменитого японца – «Табу» Осима Нагиса – довольно точно передает голубоватое свечение самурайских будней и отношение суровых воинов к этой слабости рода человеческого – одновременно укоризненное (это мешает службе) и снисходительное (если не сильно, то пусть мешает).

И в «Табу», и в «Дзатоити» изображена вторая половина эпохи Эдо, то есть XIX век. О том, что такое поведение не было результатом моральной деградации японского общества, а являлось следствием рассматриваемого нами простодушно-божественного отношения к плотской любви, свидетельствуют и упоминавшиеся уже памятники литературы, повествующие о более ранних временах, а главное, произведения, созданные современниками, а не описанные сегодняшними художниками – им хватит для вдохновения и реалий наших дней. Во все времена в Японии большинство посетителей публичных домов составляли монахи и военные. Некоторые из них искали не обычные женские, а менее распространенные, но и поныне существующие мужские публичные дома. Тем более что даже внешне отличить утонченного самурая от девушки бывало не так-то просто, особенно если учесть, что вполне открыто предающиеся голубой страсти воины нередко одевались по-женски, подражали женской походке и речи и отращивали длинные волосы.

Конец XVIII века стал в Японии временем расцвета гомосексуализма, когда оформились основные его эстетические обоснования, изложенные в трактатах известных самураев, ученых и, конечно, монахов. «Веселые кварталы» по всей стране откликнулись на эту популярность ростом предложений: десятки крупных «мужских домов» предлагали на любой вкус сотни объектов вожделения. Ёсивара, расположенная рядом с храмовым комплексом Сэнсодзи в Эдо, дала пример совмещения буддийской добродетели с однополой страстью, и многие «мужские дома» не просто соседствовали в Японии с храмами, а нередко использовали территорию святилищ в своих целях, как это было, например, в эдоском храме Юсима Тэндзин, ныне – месте паломничества тысяч студентов, в том числе из расположенного поблизости Токийского университета. Несмотря на мощную «теоретическую базу» гомосексуализма, созданную его апологетами, правительство сёгуната со временем пришло к выводу, что такая любовь все же является противоестественной, и к середине XIX века Эдо почти лишился гомосексуальных притонов, а следом железной рукой гетеросамураев был наведен порядок и в отдаленных провинциях. Однако это не значит, что гомосексуализм в Японии исчез, отнюдь нет.

«Вне стен публичных домов гомосексуалисты превратились в “продавцов благовоний”. Претенциозно и богато выряженные, эти женоподобные личности носили коробки из дерева кири с различными благовониями, завернутые в голубую материю; они стучались в двери лучших домов аристократов и военачальников, предлагая ароматные курения и себя самих».

Но откуда же взялась в японцах такая безусловно греховная для европейцев страсть? Я уже не раз упоминал, что еще в стародавние времена, в эпоху раннего японского Средневековья, японцы замечали склонность к однополой любви в тех, кому трудно было найти себе гетеросексуальное общество, главным образом в буддийских монахах. Стоит ли удивляться, что в буддийской стране, каковой, в сущности, являлась Япония до середины XIX века, такие взгляды на секс не подвергались острой критике? Разве что констатировались с легкой усмешкой теми, кто находился наиболее далеко от буддийской культуры, прежде всего горожанами. При этом нищие, набожные крестьяне не слишком глубоко задумывались об этом, для самураев же, этико-религиозной основой поведения которых стал дзэн-буддизм, подобное и вовсе выглядело вполне нормальным, тем более в походе. Гневно осуждать японских гомосексуалистов в то время могли только попавшие в Японию христиане, да и то между собой, как это делал, например, отец Франциско Ксавье в своем письме в штаб-квартиру ордена иезуитов от 5 ноября 1549 года: «Похоже, что миряне здесь совершают гораздо меньше грехов и больше слушают голос разума, чем те, кого они почитают за священников, которых они называют бонзами. Эти [бонзы] склонны к грехам, противным природе, и сами признают это. И совершаются они [эти грехи] публично и известны всем, мужчинам и женщинам, детям и взрослым, и, поскольку они очень распространены, здесь им не удивляются и [за них] не ненавидят.

Те, кто не являются бонзами, счастливы узнать от нас, что это есть мерзкий грех, и им кажется, что мы весьма правы, утверждая, что они [бонзы] порочны, и как оскорбительно для Бога совершение этого греха. Мы часто говорили бонзам, чтобы не совершали они этих ужасных грехов, но все, что мы им говорили, они принимали за шутку, и смеялись, и нисколько не стыдились, услышав о том, каким ужасным является этот грех.

В монастырях у бонз живет много детей знатных вельмож, которых они учат читать и писать, и с ними же они совершают свои злодеяния. Среди них есть такие, которые ведут себя как монахи, одеваются в темные одежды и ходят с бритыми головами, похоже, что каждые три-четыре дня они бреют всю голову, как бороду»[46].

И если до поры до времени гомосексуальные отношения и между монахами, и между воинами не осуждались, но и не особо афишировались, то в XVII–XVIII веках, когда создавались различные письменные «кодексы чести» и воинские «уставы», самурайские морализаторы расставили все точки над «i». Гомосексуализм между воинами был возведен в ранг если не добродетели, то, по крайней мере, вполне достойного занятия для мужчины – цитаты из популярных «кодексов бусидо» достаточно свидетельствуют об этом.

Приведем некоторые из них полностью, чтобы читатель сам мог разобраться в том, как относились к этому делу такие выдающиеся идеологи самурайства, как уже знакомый нам автор «Хагакурэ», бывший самурай Ямамото Цунэтомо, написавший книгу в бытность свою буддийским монахом:

«Если человек начинает заниматься мужеложством в молодости, он может опозорить себя на всю жизнь. Опасно не понимать этого. Таково было мнение Накано Сикибу.

Поскольку в наши дни никто не наставляет молодежь в этих делах, я здесь скажу кое-что от себя.

Следует понять, что женщина должна быть верна своему мужу. Но в этой жизни нам дано любить только одного человека. Если это не так, наши отношения ничем не лучше содомии или проституции. Это позор для воина. Ихара Сайкаку написал известные строки: “Подросток без старшего любовника – все равно, что женщина без мужа”.

Молодой человек должен проверять старшего в течение по крайней мере пяти лет. Если за это время он ни разу не усомнился в его хороших намерениях, тогда он может ответить ему взаимностью. С непостоянным человеком невозможно установить хорошие отношения, потому что он скоро изменит своему любовнику.

Если такие люди посвящают друг другу свои жизни, они пользуются взаимным доверием. Но если один человек непостоянен, другой должен заявить, что не может продолжать отношения с ним, и после этого решительно порвать с ним. Если первый спросит почему, второй должен ответить, что не скажет ему ни за что на свете. Если тот не унимается, нужно рассердиться; если он настаивает, нужно зарубить его на месте.

Кроме того, старший должен точно так же проверять подлинные намерения младшего. Если младший остается верным в течение пяти или шести лет, можно считать, что он оправдывает доверие.

Главное – не изменять своим принципам и быть безупречным на Пути Самурая».

Древние наставления непременно обращались к простым историям, несложным притчам для иллюстрации предлагаемых канонов поведения. Следует этому правилу и Ямамото:

«Мужеложство в нашей провинции ввел Хосино Рётэцу, и, хотя у него было много учеников, он наставлял каждого из них индивидуально. Эдаёси Сабуродзаэмон был человеком, который понял смысл мужеложства. Однажды, когда Сабуродзаэмон сопровождал своего учителя в Эдо, Рётэцу спросил его:

– Как ты понимаешь мужеложство?

– Это нечто одновременно приятное и неприятное, – ответил Сабуродзаэмон.

Рётэцу был доволен его ответом и сказал:

– Ты можешь сказать это, потому что иногда тебе приходилось сильно страдать.

Через несколько лет кто-то попросил Сабуродзаэмона объяснить ему смысл этих слов. Тот ответил: “Отдавать свою жизнь во имя другого человека – вот основной принцип мужеложства. Если он не соблюдается, это позорное занятие. Если же он соблюдается, у тебя не осталось того, чем бы ты не мог пожертвовать во имя своего господина. Поэтому говорят, что мужеложство – это нечто одновременно приятное и неприятное”»[47].

В самом начале своих рассуждений об однополой любви Ямамото сразу сослался на создателя жанра любовных повестей «Косёку-моно» Ихара Сайкаку. Среди его сочинений есть «Повесть о Гэнгобэе, много любившем» – откровенная и мудрая история гомосексуалиста из самурайского рода, которая начинается с порицания дурной наклонности героя: «Гэнгобэй предавался только любви к юношам, любви же к слабым длинноволосым существам не испробовал ни разу. А ведь шла ему уже двадцать шестая весна!» При этом в описании влечений Гэнгобэя автор умышленно или нет, но использует те же самые классические слова и выражения, что приличествуют обычно рассказу о возвышенной любви мужчины и женщины: «С самого начала любовь их была такова, что друг для друга они не пожалели бы отдать и жизнь», но все же оговаривается, что страсть Гэнгобэя к мальчику Хатидзюро «ненормальна». Ненормальна тем более потому, что вскоре следует «завязка», характерная скорее для традиционной японской «развязки», – Хатидзюро умирает прямо на любовном ложе. Гэнгобэй, подавленный горечью утраты, совершает логичный шаг – становится буддийским монахом. После трех лет молитв во искупление греха следует случайная встреча с пятнадцатилетним подростком, «красотой своей превосходящим Хатидзюро» и приглашающим монаха к себе на ночлег после того, как этот монах – Гэнгобэй – рассказал о причинах своего пострига. Результат предсказуем: «Утех этой ночи хватило бы на тысячу ночей!» В лучших традициях буддийской притчи Гэнгобэй понимает, что порочен (это понятие заменяло японцам христианскую концепцию греха), сразу после того, как вскоре его новый возлюбленный тоже отправляется в лучший из миров. Ихара замечает, что Гэнгобэй, преисполненный скорби по двум своим покойным возлюбленным юношам, достоин похвалы, поскольку даже убивший «троих или пятерых жен» мужчина не может считаться преступником, а пассивные гомосексуалисты приравниваются в таком случае к женщинам. Столкнуть же монаха с верного пути может только… настоящая женщина – влюбленная в него девушка, которой Гэнгобэй не уделяет никакого внимания – пока она не переодевается в мужское платье и не объясняется в любви монаху:

«– Да, я отшельник, но ведь любовь – это тот путь, с которого трудно сойти!

И он сразу же начал любовную игру с О-Ман. Не знал же он, что перед ним – женщина. Пожалуй, сам Будда должен простить это ему»[48].

Конечно, со временем все выясняется. Ихара устами своего героя делает иронический, а для западного читателя шокирующий вывод: «“А какая, в сущности, разница между любовью к юношам и любовью к женщинам?” Вот как уже перемешалось все в его легкомысленном сердце!»

Традиция голубой любви к подросткам-вакасю жива и в современной Японии, хотя среди ее певцов уже нет величин, равных Ихара Сайкаку или Ямамото Цунэтомо. Последний герой голубой луны – писатель, киноактер, философ и ультраправый националист Мисима Юкио (родом, кстати, из тех же мест, что и ихаровский Гэнгобэй) умер в 1970 году – от удара мечом своего возлюбленного. Мисима совершил сэппуку (харакири) после неудачной попытки правого мятежа, а молодой человек, находившийся рядом с ним, выполнял роль секунданта и должен был снести голову старшему товарищу, как только тот пронзит себе живот. Мисима Юкио оказался последним романтиком японского гомосексуализма, воспевшим его на страницах своих романов. У великого трагика Японии и преданного почитателя Ямамото Цунэтомо и маркиза де Сада хватило смелости шокировать весь мир, а главное – внешне уже вполне буржуазно-пристойную Японию середины XX века откровенными признаниями в своих гомомазохистских пристрастиях. И, о чудо, не только Япония, но и весь мир простили ему всё – за гениальность:

«Мне было двенадцать лет, и я вот уже целый год страдал, – как страдает ребенок, которому досталась удивительная и непонятная игрушка. Игрушка эта иногда вдруг набухала и всем своим видом намекала, что, если научиться с ней обращаться, возможны какие-то очень интересные игры. Но инструкции к ней не было, и всякий раз, когда игрушка выказывала желание вовлечь меня в свои забавы, я терялся. Иногда от унижения и нетерпения мне хотелось ее разломать. Но в конце концов я уступал этой своенравной мучительнице, в чьем облике таилась какая-то сладкая тайна, и просто пассивно наблюдал – что будет дальше. Со временем я стал прислушиваться к игрушке более спокойно, желая понять, куда она меня зовет. И тогда я обнаружил, что у нее есть свои определенные склонности, свое внутреннее устройство. Склонности эти постепенно выстраивались в единую цепочку; детские фантазии; загорелые тела юношей на пляже; пловец, которого я видел в бассейне; смуглый жених одной из моих кузин; мужественные герои приключенческих романов. Прежде я заблуждался, полагая, что мое влечение к подобным вещам имеет чисто поэтическую природу.

Кроме того, моя игрушка поднимала голову каждый раз, когда я представлял себе смерть, кровь и мускулистое тело. У паренька, прислуживавшего в нашем доме, я тайком брал иллюстрированные журналы, на красочных обложках которых были изображены кровавые поединки, молодые самураи, делающие харакири, и солдаты, падающие на бегу, прижав ладони к окровавленной груди. Встречались в журналах и фотографии молодых борцов сумо – неименитых и еще не успевших заплыть жиром… При виде подобных картинок игрушка немедленно оживлялась, проявляя все признаки любопытства. Возможно, точнее было бы назвать это не “любопытством”, а “любовью” или, скажем, “требовательностью”.

Когда связь этих событий стала мне ясна, я начал стремиться к наслаждению уже сознательно, намеренно. Возникла система отбора и подготовки. Если мне казалось, что картинка в журнале недостаточно красочна или выразительна, я брал цветные карандаши, перерисовывал ее на лист бумаги, а дальше уже подправлял как хотел. Так появились рисунки цирковых атлетов, корчащихся от удара штыком в грудь, и разбившихся канатоходцев с расколотым черепом и залитым кровью лицом. Свои “жестокие картинки” я прятал в самом дальнем углу книжного шкафа и, помню, иногда, сидя в школе на уроке, переставал слышать учителя и замирал от ужаса при одной мысли, что кто-то из домашних найдет мой тайник. Однако уничтожить их не решался – слишком уж привязалась к ним моя игрушка.

Так и жил я со своей капризной игрушкой день за днем, месяц за месяцем, не имея представления не то что о главном предназначении этого инструмента, но даже о вспомогательной его функции, которую со временем я стал называть своей “дурной привычкой”»[49].

«Дурные привычки» заразительны…

Жизнь за решеткой…

Я плотвичка-невеличка

в тинистом пруду —

сом противный, сом усатый,

отпусти меня![50]

Истории о любовных похождениях пленительных обитательниц Ёсивары и утонченных самураях, об искусных гейшах и щедрых купцах, даже если они и оканчивались трогательным актом двойного самоубийства – дзюнси, так вскружили голову горожанам, что реальная жизнь «веселых кварталов» стала казаться несколько призрачной. Завеса романтики усилилась с прибытием в Японию первых иностранцев. Они сразу же поняли по эстетически утонченной и по-деловому продуманной организации любовного дела, что перед ними самая прогрессивная в этом смысле страна в мире. Как чаще всего и бывает в таких случаях, созданный образ начал быстро вытеснять в сознании современников реальность. С годами стало казаться, что жизнь в Ёсиваре – и для девушек, и для их поклонников – была нескончаемой чередой плотских удовольствий, интеллектуальных игр, тонких драматических переживаний и эстетических наслаждений, воспетых в театре и литературе, да еще с материальной выгодой для семей участников. Борис Пильняк писал об этом: «Все народное творчество имеет сюжеты, связанные с Йосиварой, – нет спектакля в классическом театре, где не было бы эпизода из бытия Йосивары. Каждый дом в Йосиваре имеет длинную свою и почтенную историю, свои исторические анналы. Город Фукаока[51] гордится собою – тем, что в нем появилась первая проститутка, она была самурайкой, могила ее чтится, и на могиле ее каждый год бывают торжества. Спрашивают девочку: “Кем ты хочешь быть?” – и девочка отвечает: “Женщиной из Йосивары!” – Если бы я узнал, что я существую за счет сестры-проститутки, – если бы я не застрелился, то наверняка много бы мучился этим; если бы я был японцем, я мог бы быть этим горд. Часть женщин в Йосивару идет по призванию, по склонности, других туда продают отцы и мужья: потом, выйдя из Йосивары, эти женщины или выходят замуж, или возвращаются к своим мужьям. Это никак не позор – быть женщиной из Йосивары. Проституция очень часто бывает товаром, которым торгуют для поправления бюджета.

Нация позаботилась, чтобы дело проституции было в хорошем состоянии, – частной проституции – нет, проституция огосударствлена, в коридорах висят, в абсолютном порядке, кружки с марганцево-кислым калием, выставлены катетеры, половые органы из папье-маше, проверенные медицинским надзором и полицией, – частнопрактикующим проституткам лицензий на проституцию не выдается, проститутки собраны в Йосиваре…»[52]

Естественно, на самом деле все обстояло совсем не так безоблачно – жизнь в Ёсиваре была крайне тяжела и быстротечна. Как и во всем мире, в Японии биография среднестатистической средневековой проститутки ограничивалась двадцатью пятью – двадцатью восемью годами. Даже дорогие и изнеженные ойран редко доживали до старости, которая у них наступала очень быстро – физиологические излишества, ночной график работы, нервные стрессы, связанные с необходимостью удовлетворять клиентов, порой весьма далеких от идеалов книжных героинь, прочие «производственные неурядицы» и, конечно, венерические и сопутствующие им заболевания не шли на пользу женскому организму. Что уж тут говорить о куртизанках менее высокого ранга – вынужденных сидеть за решеткой в ожидании благосклонного взора клиента, как правило, не обремененного деньгами, интеллектом и далеко не всегда приверженного строгим правилам гигиены?

Жизнь за решеткой протекала в условиях замкнутого, очень узкого мирка, почти все население которого составляли женщины. При этом большая их часть оказывались одновременно и подругами, и конкурентками. От их внимательного взгляда некуда было спрятаться, с ними нельзя было поделиться сокровенными мыслями, но и кроме них некому было поплакаться в жилетку. Сегодня мужчины, шутя, называют даже небольшие женские коллективы «серпентариями», что же говорить в таком случае о Ёсиваре и других «веселых кварталах»? Женщины Ёсивары фактически являлись заключенными, а учитывая неизбежно возникавшую в описанных условиях атмосферу истерии, ревности, интриг и лукавства, их скорее можно было бы назвать обитательницами сумасшедшего дома, героинями сериала с плохим концом.

Гравюры, сохранившие до сего дня «серии» этой своеобразной картины, сначала захватывают наше воображение экзотикой с флером разврата, но скоро приедаются, и становится понятно, что на них изображено почти одно и то же. Иначе и быть не могло – жизнь Ёсивары вообще не блистала разнообразием. Из-за отсутствия широкого круга общения среди людей многие куртизанки старались завести себе преданного и молчаливого друга – домашнего питомца. В зависимости от ранга и соответственно финансовых возможностей девушка могла держать у себя от маленького сверчка до целой своры домашних собачек, которые составляли самую преданную ей группу почитателей. В обучении питомцев различным играм и трюкам легче короталось свободное время, им можно было доверить тайны, не опасаясь, что они достигнут ушей тех, кому не предназначены.

Исследователи часто описывают распространенную среди японок, заключенных в стены «веселых кварталов», страсть к гаданию, предсказаниям и ворожбе. Например: «Слово тя (“чай”) таило в себе неприятности; предполагалось, что можно самой быть растертой в пыль, или потерять работу, поэтому его никогда не произносили.

Сидеть на ступенях было плохим признаком: можно было лишиться клиентов.

Никакое маленькое животное – птица, кошка или собака – не могло пересечь комнату; их следовало немедленно изловить и отправить обратно по их же следам, приговаривая: “Гомэн кудасай” (“Прошу прощения”).

Чихание было признаком многого: один раз – кто-то говорит о тебе хорошо; два раза – говорит плохо; три раза – кто-то в тебя влюбился; четыре раза – ты простудилась.

Поставить корзину на голову – стать ниже; наступить на свежий лошадиный навоз – выше.

Ребенок, нечувствительный к щекотке, вырастет глупым.

Очистить пупок от ниток и ваты – простудиться.

Воск в ушах улучшает память (вероятно, потому, что слышишь меньше того, что надо запоминать).

Кудрявые женщины развратны сверх всякой пристойности (и очень редки в Японии). (Как тут не вспомнить неприличную русскую частушку: «Кудри вьются, кудри вьются, кудри вьются у б…й. Почему они не вьются у порядочных людей?» – А. К.)

Гриб, помещенный на пупок, излечивает от морской болезни.

Если выпустить ветры, на какое-то время язык пожелтеет.

Плюнуть в туалет – стать слепой (туалет вообще считался и считается в Японии местом отнюдь не отхожим, а важным, а в старых синтоистских верованиях и вовсе святым. – А. К.).

Тот, кто мочится на земляного червя, рискует получить распухший пенис.

Люди со сросшимися бровями долго не живут.

Чтобы охладить все тело, обмахни веером ладони рук.

Непочтительное поведение вызовет появление заусениц.

В Ёсиваре к нежелательным посетителям применяли определенное колдовство (по крайней мере, девушки клялись, что нижеследующее было действенно):

Взять коёри (скрученную бумагу, использовавшуюся в качестве лучины) и из нее свернуть фигурку собаки. Положить ее на шкаф или подставку для зеркала в комнате, смежной с той, где находится посетитель, повернув к нему морду животного. Шепотом спросить животное, чтобы то дало быстрый ответ: уйдет гость или останется.

Если кончики завязок поясной материи или накидки (коси-маки) окажутся завязанными в узел, гость уйдет немедленно.

Завернуть небольшое количество теплого пепла в кусок бумаги и поместить пакетик под ночные одежды гостя ближе к его ногам. Он уйдет немедленно.

Поставить веник в конце комнаты рядом с комнатой гостя и, положив рядом с ним сандалии, сказать шепотом: “Вот; пожалуйста, уходите быстрее”. Он тут же уйдет»[53].

Главной причиной подобной страсти к мистике и колдовству была основная цель нахождения девушек в Ёсиваре. Все они мечтали о счастливом случае, который позволит им сократить время своего добровольного или невольного заточения и вернуться в мир богатыми и счастливыми. К сожалению, для подавляющего большинства из них все это так и осталось несбыточной грезой, ставшей лишь основой для сюжетов романтических произведений драматургов, поэтов и художников.

В реальности девушек поджидали психические заболевания, тяжелый женский алкоголизм, характерный для Дальнего Востока полиневрит «бери-бери», вызванный нехваткой витаминов, эпидемии чахотки и холеры и, конечно, венерические заболевания, выкашивавшие целые заведения после проникновения в Японию иностранных моряков. Проститутки, потерявшие ценность на «дневном рынке», не умея делать ничего другого, чтобы получить средства к существованию, переходили в «ночную смену» (в Ёсиваре – после десяти часов вечера), продолжая обслуживать клиентов за гроши в темноте, и здесь уже не было места никакой романтике и утонченным наслаждениям. Здесь не требовались дорогие наряды, долгие разговоры и танцы девушек-гейш. Клиенты приходили и быстро получали то, что им нужно, а часто и сверх того – профзаболевания, которыми к концу карьеры не страдала редкая куртизанка.

Русский путешественник Григорий де Волан, побывавший в Ёсиваре в последние годы ее существования, поражался здешним нравам: «Все чайные дома (некоторые в пять этажей), гостиницы и другие здания были освещены разными лампочками и фонарями, со всех сторон слышно было пение и японская музыка. Во многих из этих домов за решетками, точно птицы в клетках, сидели разодетые, сильно нарумяненные и набеленные, неподвижные женские фигуры. При виде веселой толпы мужчин и женщин и даже детей, осматривающих этих женщин с любопытством, никто не подумал бы, что это неприличный квартал, так все здесь прилично и только изредка видишь в воротах темную фигуру хозяина этого живого товара, расхваливающего его достоинства и торгующегося с покупателем.

Большинство этих женщин (жоро) не считают постыдным свое ремесло. Отец не считает предосудительным отдать свою дочь с двенадцати лет в дом разврата и готовить из нее жоро или гейшу. Контракты заключаются на три, пять, семь лет, и плата отцу бывает от двухсот до двух тысяч иен или рублей, с обещанием содержать девицу и дать ей артистическое образование.

Есть отцы, которые не стыдятся того, что отдали дочь в такое хорошее место, очень часто посещают ее и мирно беседуют с ней, когда она сидит за решеткой, а когда она возвращается в отчий дом, накопив приданое, она может сделать хорошую партию.

Правда, японцы старого режима приходят в эти места, тщательно закрыв лицо, так как порядочному человеку неприлично показаться с открытым лицом в таких местах, где бывает всякий сброд. Изредка увидишь полицейского, который следит за благопристойностью публики, но это совершенно напрасно, так как самая неприличная японская публика всегда прилична в высшей степени. Как ни смотрите, вы нигде не увидите пьяных, циничных женщин, как в разных вертепах Европы. Везде тишина и образцовый порядок. Это довольно странно, потому что очень хорошо знаешь, что в этом квартале шатается много всякого сброда.

Известное дело, что если японец совершил какую-нибудь крупную кражу, то он первым делом идет в квартал куртизанок и несколько дней проводит в кутеже. Полиция это очень хорошо знает, и если виновник какого-нибудь преступления еще не отыскан, то сыщик направляется первым делом в Ёсивару, Нигонь-ге или Маруяма и там обыкновенно находит то, что нужно»[54].

Со временем девушкам из Ёсивары были сделаны послабления, они получили возможность покидать свой остров и присутствовать на городских праздниках, особенно частых в Японии летом. Это хоть как-то уравнивало их в правах с многочисленными нелегальными проститутками, живущими в городе и платящими за свою относительную свободу другую цену – безвестность и презрение. Горожане по-прежнему выделяли и боготворили только ойран из Ёсивары, а не безымянных потаскушек, промышляющих у соседнего храма, хотя охотно пользовались их услугами при отсутствии нужной для посещения «веселого болота» суммы. В Японии до сих пор сохранился красивый обычай любования распустившимися цветами сакуры в начале весны – ханами. В старые времена это была неделя счастья для куртизанок «веселых кварталов», так как на это время они на законных основаниях отправлялись в город, где в окружении богатых клиентов могли насладиться красотой цветущей вишни, блеснуть мастерством в сложении стихов на поэтических турнирах, богатством и изяществом кимоно, да и просто отдохнуть. С давних времен цветение сакуры принято встречать с чашкой саке в руках, и пить в этот день следует столько, сколько хочется (и сегодня каждый сезон цветения сакуры уносит жизни иных японцев, не выдержавших алкогольного напряжения). Выпив же, не возбраняется веселиться, петь и танцевать. Понятно, что равных в этом мастерстве гейшам и куртизанкам в средневековой Японии не было, а потому до сих пор праздник цветения сакуры ассоциируется у многих японцев с некоторым разгулом и вольностями.

Помимо участия в праздниках, девушка могла покинуть Ёсивару для лечения у врача или для молитвы в соответствующем храме, но с таким расчетом, чтобы вернуться на остров к половине шестого вечера. Впрочем, это дозволялось богатым ойран или куртизанкам, у которых уже был более или менее богатый данна-покровитель. В противном случае лечение организовывали по известному не только в Японии принципу: «Помрет ли, выздоровеет – на все Божья воля». Умирающих отправляли к родителям или тем, кто продал девушку в «веселый квартал»: Ёсивара – не самое удачное место для расставания с миром. Если же девушка умирала и никто не забирал тело, ее хоронили на специальном кладбище для нищих и бродяг – Дотэцу. И, как пелось в старой песенке, «о ней, может, поплачет хоть одна молодая служанка».

Неудивительно, что для многих девушек, понявших, что надежда поймать свою мечту за хвост слишком слаба и впереди их не ждет ничего хорошего, единственным способом выживания становился побег.

Вообще побег в Японии – островной стране, большую площадь которой составляют горы, в те времена еще покрытые непроходимыми лесами, стране с мононациональным населением, опутанным плотной полицейской паутиной, стране, строжайшим образом изолированной от всякого общения с заграницей, считался средством крайним и, мягко говоря, не самым эффективным. Решиться на него могла только девушка, которой, как ей казалось, нечего было терять, – как правило, молодая, романтически настроенная и не на шутку влюбленная. Разумеется, бежали и по более прозаическим причинам: оказавшись в долговой пропасти, запутавшись в интригах, связанных обычно с материальными выгодами, совершив преступление, наконец. Однако такие побеги были сопряжены не только с опасностью поимки, но, что для японцев гораздо более значимо, с опасностью полного отторжения беглянки от общества, независимо от результатов ее поиска. Бежать из Ёсивары очень часто значило нарушить свой долг по отношению к родителям, родственникам, нарушить сложную систему взаимоотношений и общественных противовесов, столь характерную для феодальной Японии. Единственным, пусть и частичным, извинением для беглянки могла быть романтическая любовь – обычный сюжет на протяжении целого тысячелетия японской жизни, но и то – в идеале такой сюжет завершался запланированной развязкой – смертью обоих главных участников драмы. Так что деваться пленницам было особо некуда, а бывшие хозяева немедленно обращались в полицию, которая прилагала все усилия для поиска и задержания нарушительницы спокойствия. Система поголовной слежки и оповещения властей обычно срабатывала безупречно, и беглянку чаще всего возвращали в публичный дом, где к сумме ее долга (за обучение, кимоно, еду и прочие расходы) добавлялась сумма, затраченная на ее поимку, – точь-в-точь как к сроку бежавшего заключенного добавляется новый срок за побег. Да фактически так и было – долг приходилось отдавать дольше, а значит, и заключение на острове Ёсивара продлялось – нередко до конца жизни.

Для самых несдержанных и неукротимых существовал свой вариант штрафного изолятора – курагаэ, или «смена седла». Совершившую несколько побегов девушку обычно продавали в публичный дом вне стен Ёсивары, где условия жизни и надсмотр за ней были несравненно грубее и жестче – настолько, насколько это возможно, чтобы не испортить товар окончательно. Неудивительно поэтому, что красивое, романтическое и возвышенное расставание с жизнью, которое, возможно, станет поводом для создания художественного произведения, и это принесет любовникам хотя бы после смерти славу и почитание («на миру и смерть красна»), часто было совсем не самым мрачным выбором для девушки из Ёсивары.

Известный европейский японовед и неутомимый пропагандист японской культуры и японского духа, оставшийся жить в Японии и умерший там, Лафкадио Хёрн писал о такой грустной стороне трагической любви: «Любовь с первого взгляда реже встречается в Японии, чем на Западе, частично из-за особенностей общественных отношений на Востоке, а частично из-за того, что очень много грустных моментов избегаются ранним браком, устроенным родителями. С другой стороны, самоубийства от любви достаточно часты, однако их особенность в том, что они почти всегда двойные. Более того, в подавляющем большинстве случаев их следует считать результатом неверно выстроенных отношений. Тем не менее есть исключения, выделяющиеся своей храбростью и честностью; обычно такое происходит в крестьянских районах. Любовь в такой трагедии может возникнуть совершенно внезапно из самых невинных и естественных отношений между мальчиком и девочкой или может начаться еще в детстве с жертв. Однако даже тогда сохраняется весьма определенная разница между западным двойным самоубийством из-за любви и японским дзёси. Восточное самоубийство не есть результат слепого, мгновенного решения избавиться от боли. Оно не только холодное и методичное, оно сакраментальное. Собственно, это – брак, свидетельством которого является смерть. Они дают друг другу обет любви в присутствии богов, пишут прощальные письма и умирают.

Никакой обет не может быть более глубоким и священным, чем этот. Поэтому, если случится, что посредством какого-то внезапного внешнего вмешательства или усилиями медицины один из них оказывается выхвачен из объятий смерти, он становится связанным самыми серьезными обязательствами любви и чести, требующими от него уйти из этой жизни при малейшей представившейся возможности. Разумеется, если спасают обоих, все может закончиться хорошо. Однако лучше совершить любое жесточайшее преступление, караемое пятьюдесятью годами заключения, чем стать человеком, который, поклявшись умереть с девушкой, отправил ее в Светлую Землю одну. Женщину, уклонившуюся от исполнения своей клятвы, могут частично простить, однако мужчина, выживший в дзёси из-за внешнего вмешательства и позволивший себе продолжить жить далее, не повторяя попытки, до конца своих дней будет считаться предателем, убийцей, животным трусом и позором для всей человеческой природы»[55].

Современные европейцы и американцы хорошо знают, что такое синдзю, по знаменитой пьесе японского драматурга XVII–XVIII веков Тикамацу Мондзаэмон «Самоубийство влюбленных в Сонэдзаки» – очень популярному сочинению в Японии со времени своего появления в начале XVIII века и до наших дней. В ее основу положена реальная история самурая и проститутки, покончивших с собой в квартале Сонэдзаки. При этом самоубийство могло совершаться как сугубо «самурайским способом», то есть мечом (для мужчин путем рассекания живота – харакири, для женщин – разрезания горла), так и «общегражданским» способом. Чаще всего влюбленные прыгали вниз с моста или какого-нибудь обрыва – на камни или в воду. Особенно романтичным считалось падение в кратер священной горы Фудзи или какого-нибудь другого вулкана, но и на обычное синдзю, например на прыжок с нынешней туристической Мекки, великолепной террасы храма Киёмидзу в Киото, японцы всегда смотрели с большим уважением и даже пиететом. Не случайно консультировавшийся с японистами советский писатель Валентин Пикуль оборвал жизнь своих героев в романе «Три возраста Окини-сан» именно броском со скалы в бушующее море. Можно сказать, что культ жертвенного самоубийства уже был в это время неразрывно связан с духом японского народа, в том числе и японских женщин. В конце XIX века доктор Нитобэ Инадзо, крупнейший японский пропагандист, автор книги «Бусидо, дух Японии», в главе «Воспитание и положение женщины» одобрял готовность самурайских жен и дочерей к смерти: «Девушкам, достигшим поры расцвета женственности, дарили кинжалы (кайкэн, карманные ножи), которые можно было бы направить в грудь нападавшему или, если иного выхода не было, – в собственное сердце. Последнее случалось достаточно часто, и все же я не могу жестоко осуждать это. Даже христианская совесть, с ее отвращением к самоуничтожению, не относится к таким вещам сурово, принимая во внимание случаи самоубийства Пелагии и Доминины, канонизированных за свою чистоту и святость. Когда целомудрие японской Виргинии подвергалось опасности, она не дожидалась, пока в ход пойдет кинжал отца, – на ее груди всегда покоилось собственное оружие. Не найти способа совершить самоубийство было для нее позором. К примеру, несмотря на скудные познания в анатомии, она должна была точно знать то место, где следует перерезать горло; она должна была знать также, как именно нужно перевязывать нижние конечности поясом, чтобы, независимо от силы предсмертной агонии, ее тело предстало перед глазами посторонних в предельной скромности, с надлежащим образом подобранными ногами.

…Молодая женщина, оказавшаяся в заточении и под угрозой насилия со стороны грубых солдат, заявила, что предоставит себя их удовольствию, если ей позволят написать пару строк своим сестрам, которых война рассеяла по разным частям страны. Когда послание были завершено, она подбежала к ближайшему колодцу и спасла свою честь, утопившись»[56].

По меткому замечанию Андрея Фесюна, доктора Нитобэ Инадзо можно упрекнуть только в недооценке знаний анатомии со стороны японских куртизанок. В остальном же все верно – при распространенном культе самоубийств и трепетном отношении к ним со стороны общества в них только и мог видеться средневековым беглянкам из «островного рая» Ёсивары единственный выход из «мира страданий» – кугай.

Впрочем, находились и те, кому удавалось бежать, часто в одиночку, из этого мира, но что ждало этих девушек дальше? Безрадостная старость для тех, кому удалось до этой старости дожить, неприятная и тяжелая работа в качестве «женщины тьмы» – проститутки низшего ранга, «уличной», а потом, как писал Ихара Сайкаку:

«Одинокая старуха возвращается в столицу

и, сделавшись монахиней, рассказывает юношам

греховную повесть своей жизни»[57].

Жизнь за решеткой оказывалась непроста и противоречива, наполнена мечтами и надеждами, разочарованиями и горестями. В конце концов те, о ком совсем недавно в народе слагали завистливые стихи и песни, воспевая красоту и утонченность манер, становились «непригляднейшими существами» и пели песни сами о себе:

Хороши порой осенней пурпурные склоны,

где сквозь дымку на закате

проступают клены.

Радуга мостом прозрачным

тянется за горы,

и спешит к мосту добраться

молодая дзёро.

Поздние побеги риса

полегли под градом.

Сотрясают ураганы

мыс Касивадзаки…

Долго ль тешиться сравненьем

цветов запоздалых?

Долго ли с Восточным краем

сравнивать столицу?

Я в скитаньях бесконечных

до смерти устала.

Ах, куда бы мне прибиться,

где остановиться?

Та, что украшеньем Тика

столько лет считалась,

ныне странствует по свету

перекати-полем,

позабыта, одинока —

как судьба жестока!

Вот бреду неверным шагом

к придорожной чайной.

«Эй, ворота отворите,

странницу впустите!

На минутку подойдите,

в оконце взгляните!..»

Прибежал на зов хозяин,

халат поправляет.

Видит, что явилась дзёро —

сразу уговоры…

С ним ли на ночлег остаться,

с жизнью ли расстаться?

Может, лучше заколоться,

чем ему отдаться?

Ах, не знаю, то ль заплакать,

то ли рассмеяться…

Перелом

В середине XIX века Япония, прежде строго-настрого закрытая для иностранцев, наконец-то распахнула свои двери для европейско-американской цивилизации. Вряд ли японская сексуальная культура испытывала до этого столь же серьезные потрясения. Знакомство японцев с европейским сексом стало для них тяжелым ударом, обернулось психологическим кризисом, продолжающимся по сей день. Для европейцев же одной из тщательно замалчиваемых, но оттого не менее значительных черт образа Японии стала «женская Япония» с ее гейшами, «временными женами» и, конечно, с Ёсиварой. Как ни парадоксально, но разлагающейся, умирающей, чтобы возродиться в новом качестве, Ёсиварой.

Свой конец японская столица секса встретила не в одиночестве. В одном только Токио (такое название получил Эдо после 1868 года) помимо Ёсивары, как говорится, во все лопатки трудились еще несколько «веселых кварталов»: Синагава, Синдзюку и др. В районе Фукагава по-прежнему процветали лодочные домики «фунаядо», проститутки из которых в подражание мужчинам-артистам кабуки и для привлечения самураев-бисексуалов носили широкоплечие накидки хаори. Однако с развитием нового, капиталистического стиля жизни кварталам увеселений пришлось потесниться, уступая место более насущным потребностям с энтузиазмом взявшейся за новую жизнь Японии. В страну, прежде всего в Токио, начали приезжать иностранцы. Сперва немного, со страхом и любопытством, а со временем – широким потоком специалистов различных областей науки, техники, образования, военного дела. Те из них, кто уже слышал что-то о Японии, не могли не знать о загадочной Ёсиваре. Слухи эти облекались в таинственную и романтическую форму – под стать сочинениям придворных дам X века, но в дополнение к таким письменным «свидетельствам», как «Мадам Хризантема» или «Мадам Слива» популярных авторов типа Пьера Лоти, существовали устные рассказы моряков, столкнувшихся с непонятным отношением к любви со стороны портовых девушек Йокогамы и Нагасаки, и совсем уж загадочные и будоражащие воображения повествования первых «хэнна гайдзинов» – «странных иностранцев» вроде Лафкадио Хёрна, осевших в Японии и много знавших о Ёсиваре. К концу XIX века в Европе уже рассказали бывшим соотечественникам об особом взгляде японцев на мир, о дзэн-буддизме, бусидо и различных «джитсу»[58] – искусствах, в которых японцы оказались непревзойденными и загадочными мастерами. Странное отношение к сексу, в котором иностранцы сразу отметили особый японский подход – строгую регламентацию отношений, наличие непостижимой для них внутренней иерархии куртизанок и соответственно гостей, специфический даже для японцев язык кварталов, устоявшиеся приемы любовных игр, включая и описание пресловутых сорока восьми поз, виртуозное владение своим мастерством японских профессионалок – подсознательно относило японский интим к разряду многочисленных и непонятных японских искусств. Сто лет спустя это умело обыграл в своем романе «Алмазная колесница» Борис Акунин, написавший о «женском искусстве» – «дзё-дзюцу», – которое вполне имело право на существование, но которого на самом деле не было.

Популярность Ёсивары среди иностранцев оказалась чрезвычайно высока. Более того, в какой-то момент казалось, что японские кварталы любви едва ли не полностью переключатся на обслуживание клиентов из числа гостей страны, чего, конечно, не случилось, но к чему японцы уже были готовы. В начале XX века стали публиковаться путеводители по Ёсиваре для иностранцев. Вот выдержка одного из них, уже упомянутого путеводителя Т. Фудзимото: «Зайдя в ворота, вы попадаете на широкую улицу, по обеим сторонам которой правильными рядами выстроились двухэтажные строения. Улица называется Нака-но тё (“Срединная”), а домики с обеих сторон – Хикитэ-тяя (путеводными домами для посетителей). Нежные звуки сямисэн и барабанов доносятся из некоторых помещений на втором этаже.

Вы идете по одной стороне улицы и видите много домов, чей фасад представляет собой большую комнату, со стороны улицы загороженную деревянной решеткой; ее можно назвать “витриной”. В комнате девушки, одетые в красное и пурпурное, сидят в ряд, демонстрируя свои раскрашенные лица зрителям, заглядывающим за деревянную решетку, и бесстыдно покуривая свои длинные бамбуковые трубки.

Двое молодых людей, похожих на студентов, подходят к заведению с “витриной”. К ним из комнаты выходит девушка, называет одного из них по имени, и те приближаются к решетке. Две девушки, явно находящиеся с молодыми людьми в романтических отношениях, подходят к решетке и приглашают их зайти в дом. Юноши выкуривают трубки, поднесенные им возлюбленными, и, наконец, принимают предложение. Они подходят ко входу и исчезают; одновременно из комнаты выходят две другие девушки, чтобы встретить их спутников.

Вы следуете далее и попадаете на другую улицу, Кёмати. Это здесь – самая процветающая и шумная улица; красивые девушки собраны в домах второго ранга. Вы видите, как в переполненных ресторанах мальчики носят коробки с блюдами, а служанки спешат с бутылками саке. Так, заглядывая в лавки и обсуждая девушек, вы доходите кругом до другого конца Нака-но тё.

Весенние и летние ночи – периоды наибольшей активности в Ёсиваре за весь год. Весной несколько сотен вишен сажаются на улице Нака-но тё, и все ветви освещаются тысячами маленьких электрических лампочек. У подножий деревьев зажигаются бумажные фонарики, каждый из которых установлен на ножке около метра в длину, что образует правильную линию, похожую на штакетник, окружающую вишневые деревья. Когда ночной ветер сдувает лепестки, чудесен вид, когда они, подобно белоснежным снежинкам, падают на фонари.

К началу вечера мужчины и женщины, возвращающиеся с пикника в Уэно или Мукодзима (два места, знаменитых вишневыми деревьями), заглядывают сюда, чтобы полюбоваться ночными лепестками вишни в Ёсиваре. Жены и молодые девушки в особенности любят посещать Ёсивару в это время, так как для них это наилучшая возможность подробно рассмотреть “веселые дома” и женщин легкого поведения, поскольку они могут ходить по улицам публичных домов вместе со своими мужьями»[59].

Сравните теперь этот фрагмент с описанием Ёсивары посетившего ее в 1926 году, через три года после страшного землетрясения Канто, уничтожившего весь Токио, Бориса Пильняка: «…я был в Йосиваре, в районе токийских публичных домов. Йосивара – точный перевод – счастливое поле.

И никогда ничто меня так не ошарашивало, как Йосивара, – совершенной для меня непонятностью. В этом районе все было залито светом, в тесноте улиц шли дети, школьники, что-то покупали и мирно разговаривали, проходили матери, под вишневыми деревьями в шалашиках торговали продавцы, шли с работы и на работу мужчины. Было совершенно обыкновенно, только больше чем следует свету, только чуть-чуть теснее. И у домов, около хибати, выставленного наружу, грея руки и не спеша, сидели мужчины, посвистывая и пошипывая, те мужчины, у которых можно посмотреть фотографии ойран, проституток. Мы входили во многие дома; без водки, в тишине, предложив нам разуться (с европейцами, которые часто попадают в Йосивару пьяными, случается часто, что, чтобы не переобуваться каждый раз, они так и шлендрят из одного дома в другой в одних чулках!), – мы разувались, нам в ноги кланялась пожилая женщина, в тишине дома мы проходили в комнату, нам приносили чай, мы садились на пол, – и тогда проходили дзйоро, ойран, абсолютно вежливые, как все японки, совершенно трезвые, тихие, ласковые, улыбающиеся, здоровые.

И вот то, что на улице совершенно обыкновенно ходят дети и торгуют торговцы, что эти женщины не пьяны, нормальны, вежливо-приветливы и здоровы, – это и было окончательно ошарашивающим, вселяющим в мои мозги нечто такое, что мне, европейцу, указывало большую нормальность в смирнских тартушах и берлинских нахтлокалах, чем в Йосиваре.

Только после землетрясения 23 года упразднены празднества Йосивара, когда в Йосивару стекались тысячи людей, женщины из Йосивары, украшенные вишневыми цветами, шли процессией, и всенародно здесь избиралась красивейшая ойран. Но первая лицензия, данная на постройку домов после этого землетрясения, дана была – Йосиваре: тогда шумелось в газетах, и установлено было, что Йосивара – общественно необходима для здоровья нации и для сохранения устоев семьи в первую очередь. Лицензии, выдаваемые государством на право проституции, есть статья государственного дохода, никак не аморальная».

Борис Пильняк – единственный из наших соотечественников, кто осмелился описать Ёсивару и через нее всю японскую эротическую традицию с тем прекраснодушным восхищением, с которым обычно наши авторы рассказывают о секрете японского «экономического чуда», чайной церемонии или «высотах самурайского духа». Но он и один из последних советских людей, видевший живую Ёсивару. Несмотря на то, что внешне она пока еще оставалась такой, какой ее наблюдали сами японцы на протяжении последних двух сотен лет, внутри уже начались необратимые трансформации, со временем ставшие заметными и снаружи. Из-за изменения клиентуры японцам поневоле пришлось подстраиваться под европейский стиль – точь-в-точь как это делают сейчас рестораны японской кухни, когда в комнате с покрытием из татами, на котором принято сидеть на коленях или скрестив ноги, под столом вырезают специальную нишу для ног и европейцы с их нескладными длинными конечностями не испытывают неудобства от посадки по-японски, в публичных же домах прогресс пошел еще дальше. На татами начали ставить западные кровати – непривычно высокие и мягкие для японок, привыкших заниматься сексом на жестком полу, с которого к тому же некуда было падать. Меблировка таких комнат производилась по рекомендациям европейских посетителей, а иногда и по западным каталогам и путеводителям, из которых японцы с удивлением узнали о том, что в европейских гостиницах под кроватью помещается еще и ночная ваза. Такие вазы появились и в Ёсиваре, хотя японки ими и не пользовались, так как туалетная культура – не менее древняя и интересная, чем сексуальная, предусматривала совершенно иной стиль удовлетворения естественных надобностей организма. Кстати, аналогичное непонимание назначения некоторых предметов произошло и на кухне. В Ёсиваре клиентам по-прежнему не разрешалось пользоваться холодным оружием, к которым были причислены столовые ножи, а за компанию с ними и вилки, но европейскую посуду уже завезли. Поэтому пищу с европейского фарфора приходилось поглощать палочками. Отчасти эта мода сохранилась и сейчас, и она уже не выглядит для японцев противоестественной. Например, русский борщ, по мнению японских гурманов, вполне нормально есть палочками, а затем выпивать оставшийся бульон через край.

Подобные восточные тонкости не могли не восхищать заезжих путешественников, в восторге делившихся ими с благодарными слушателями в Европе и Америке, увеличивая тем самым легендарную популярность Ёсивары. Действовал и обратный процесс: иностранцы рассказали Ёсиваре о западном стиле публичных домов и о модах проституток других частей света. Как естественная реакция на это среди дзёро и гейш возникла тенденция подражания европейским женщинам в одежде, прическах, макияже, стиле поведения. Все это смотрелось довольно нелепо и смешно – и для европейцев, и для японцев, но мода часто пренебрегает такими условностями, видя в смешном передовое! Если на улицах японки щеголяли в европейских платьях с декольте и шляпках с перьями, то почему в Ёсиваре девушки не могли надеть чулки с подвязками и накраситься в стиле марсельских кокоток?

Со временем одежда и европейский интерьер – надо заметить, в соответствии с модными японскими тенденциями того времени – потребовали подчинения общему стилю всего и вся. Дома и целые улицы в Ёсиваре и других «веселых кварталах» начали перестраивать на европейский манер. Трудно сказать – к счастью или к сожалению, сейчас об этом можно только вспоминать и гадать – могла ли Ёсивара выглядеть как средний европейский квартал проституток с восточным колоритом? Страшный пожар после Великого землетрясения Канто 1923 года уничтожил Токио вместе с его «кварталами ив и цветов», которые так и не отстроились в прежнем виде уже никогда, несмотря на упомянутые Пильняком усилия властей. Начавшаяся милитаризация страны, войны, разруха и голод тоже не способствовали процветанию «островов удовольствий», равно как и взятый после Второй мировой войны курс на либерально-демократические ценности по американскому образцу. В 1957 году проституция в Японии была официально запрещена. Ёсивара умерла. Но… не совсем.

И сегодня недалеко от места паломничества иностранных туристов – знаменитого храма Сэнсодзи в Асакусе – живет своей жизнью куда менее заметный и выглядящий вполне пристойно район, возникший на месте легендарной Ёсивары. Жилые дома, магазинчики, школы и даже вездесущие тренировочные площадки для бейсбола. На первый взгляд ничто не напоминает здесь о былом величии сексуальной Мекки Дальнего Востока. И только вечером, когда зажигаются фонари, замечаешь, что у некоторых зданий, выстроенных в нехарактерном для современной Японии вычурно-восточном стиле, стоят крепкие японские парни в черных костюмах и галстуках, как бы невзначай прикрывая широкими плечами невесть откуда появившиеся вывески на японском языке с рекламой девушек – «хранительниц традиций» великой Ёсивары. Практически на всех таких рекламках стоит штамп: «Только для японцев». Ёсивары осталось мало, и на всех ее уже не хватает. Впрочем, богатые русские нефтяники с помощью ушлых соотечественников-эмигрантов все же преодолевают запреты, чтобы потом сказать только одно: «Дорого. Но… круто!»

Тем, кому финансовые возможности не позволят на практике узнать, что такое Ёсивара, приходится довольствоваться разглядыванием многочисленных визуальных свидетельств былого величия этого района – «сюнга».

Глава пятая

Весенние картинки

Истина внутри

Японская классическая гравюра укиё-э («картины плывущего мира») покорила Европу в середине XIX века. Это произошло по инициативе японского правительства, устроившего выставки доселе практически неизвестного европейцам искусства с целью популяризации Японии, собирающейся встать на западный путь развития. Своеобразие и завершенность стиля привлекли внимание лучших европейских и американских мастеров. Ван Гог, Моне, Климт, Гонкур и многие другие художники Старого Света оказались очарованы японской живописью и даже пытались использовать ее приемы в своем творчестве. Со временем уважение к укиё-э, переходящее в безусловное почитание этого жанра во всем мире, только росло, но однажды шило выскочило из мешка, возбудив мировую художественную общественность и заставив густо покраснеть самих японцев. Оказалось, что некоторые картины укиё-э совсем не так романтичны и невинны, как это представлялось поначалу большинству поклонников «живописной Японии», и в недрах этого жанра скрывается целое направление, посвященное воспеванию интимных сторон жизни японского общества. Попросту говоря – классическая японская порнография.

На самом деле о том, что обычные укиё-э частенько бывают посвящены жизни японских «веселых кварталов», прежде всего знаменитой Ёсивары, некоторым иностранцам было известно с самого начала знакомства. Но принятая манера портретного изображения тайю и дзёро – холодновато-отчужденная, как будто слегка одеревеневшая, не позволяла наивным европейцам даже в бурных фантазиях вообразить, на что способны японцы, если дать им волю.

Гравюры укиё-э воспевают «плывущий», то есть бренный, мир со всеми его слабостями, грехами, увеселениями и развлечениями. На многих картинах, помимо портретов борцов сумо, актеров кабуки и продажных красавиц, изображалась жизнь в Ёсиваре, бытовые сценки, незатейливые и вполне целомудренные развлечения. Но оказывается, помимо этих более или менее пристойных картин, в недрах укиё-э своей, особой жизнью жил тщательно скрываемый от европейцев жанр под названием «сюнга», что значит «весенние картинки». Да не просто жил, а как чаще всего и бывает в нашем бренном мире, служил двигателем торговли и способом поддержания ремесла на плаву, так как до признания укиё-э на Западе именно доходы от продажи сюнга служили основным средством существования и для авторов, и для издателей и продавцов порнографии. Что же представляют собой сюнга?

По своей структуре эти картинки ничем принципиально не отличаются от гравюр укиё-э. Вполне понятное изображение обычно занимает основную часть листа и сопровождается небольшим пояснительным текстом. Чаще всего сюнга издавались комплектом из нескольких связанных между собой по смыслу гравюр (обычно из двенадцати листов), представляя, по сути, первый, средневековый вариант столь популярных сегодня порнографических комиксов. Да и цель была примерно та же: сексуальное образование, развлечение, возбуждение и побуждение потенциальных клиентов (целевой аудитории – купцов, ремесленников, самураев) к посещению места воспроизводимых событий – «веселых кварталов». Первая и четвертая стороны обложки (то есть лицевые) сюнга, как правило, не имели эротического содержания. На первой стороне, как бы задавая тему альбому, традиционно изображалась вполне целомудренная любовная сцена. Следующие листы обычно рассказывали о путешествии влюбленных в мир наслаждений, а четвертая сторона обложки повествовала о их возвращении в обычную жизнь. Открывая или закрывая книгу и глядя на этих невинных героев, трудно вообразить, какое путешествие они совершили, – суть скрывалась внутри.

Существуют множество гравюр, как бы предваряющих сюнга и самих по себе являющихся произведениями искусства. Одна из самых известных называется «Почему недоволен кот». На первый взгляд это всего лишь милая ксилография, изображающая сидящего на окне и отвернувшегося от зрителя домашнего любимца. Однако специалисты могут понять по многочисленным, но совершенно непонятным нам деталям (вид из окна, направление полета птиц, решетка на окне и тому подобным признакам), что хозяйка кота – обитательница Ёсивары. Она выставила его на окно («Уйди, не до тебя сейчас»), и, если бы кот обернулся, он увидел бы ровно то, что можно было изобразить только в жанре сюнга: то, чем занимается проститутка с клиентом. Но это уже только если вы купите и развернете книгу.

Как и другие аналогичные жанры, процветавшие помимо Японии во многих странах мира, сюнга (особенно ранние издания) нередко исполнялись с невысоким качеством печати, грубоватым рисунком, на дешевой, второсортной бумаге. Зато печатались они огромными тиражами. Точной статистики нет, но по некоторым оценкам, до половины всей печатной продукции средневековой Японии носило откровенно сексуальный характер – невиданный в мире показатель! К тому же такие сборники стоили недорого и моментально раскупались, принося высокие прибыли издателям. Первые сюнга, появившиеся еще в XVII веке, были черно-белыми, но по мере развития техники печати, снижения себестоимости и с применением достижения передовых полиграфических технологий они скоро начали радовать горожан многоцветием и именами признанных авторов укиё-э. Существуют даже списки японских художников, обессмертивших свое имя эротическими лубками, но и без его цитирования можно сказать, что в реестре значатся практически все мэтры: от Моронобу Хисикава (1618–1694) до Куниёси Итиюсай (1797–1861), включая такие привычные для западного читателя имена, как Харунобу, Киёнага, Утамаро, Тоёкуни, Сяраку (впрочем, есть версия, что как раз Сяраку да еще Эйси Хосода были двумя мастерами, никогда не рисовавшими сюнга, а их именами подписывались «пираты», но конечной ясности в этом вопросе пока нет) и, наконец, Хиросигэ.

Разумеется, все они были подлинными энтузиастами Ёсивары и других аналогичных кварталов Японии, их обитательниц и посетителей, сами нередко бывали там, и именно благодаря их мастерству, таланту и их именам сюнга из дешевой порнографии смогли стать непревзойденными памятниками не только истории, но и изобразительного искусства. Дело в том, что дешевизна сюнга сыграла с гравюрами злую шутку и многие из них не сохранились до нашего времени. В свою очередь, западные нравы, усердно внедряемые в Японии с середины позапрошлого века и до сих пор, заставляют хранителей сюнга не распространяться о своих коллекциях, и многие из них до сих пор находятся в запасниках музейных или частных собраний. Любопытное в этом отношении свидетельство приводила российский исследователь профессор Эльгена Васильевна Молодякова, поинтересовавшаяся когда-то наличием сюнга в крупнейшем в Японии собрании укиё-э в музее Ота в Токио: «На мой вопрос, есть ли в коллекции “сюнга”, служитель музея как-то поспешно ответил, что, конечно, нет. Я продолжала расспрашивать: “Где же можно увидеть ‘весенние картинки’ в Токио или хотя бы получить материал о них?” Просмотрев какие-то книги и каталоги, служитель сказал, что, пожалуй, нигде. Это лишь подтвердило мое убеждение, что они скрыты от глаз современного зрителя как недостойные и оскорбительные образцы всемирно известных японских гравюр»[60]. Сегодня ситуация изменилась: рост интереса к Японии вообще и к японскому искусству в частности, потрясающий рост турпотока в Страну солнечного корня заставил и японские музеи, и магазины, в том числе крупные книжные, откликнуться на запросы любителей эротической культуры. Купить сюнга в Японии сегодня можно с легкостью, а на многочисленных блошиных рынках в Токио и вовсе есть шанс приобрести что-нибудь эксклюзивное и по вполне приемлемым ценам. Условие одно – надо знать, чего вы хотите, а выбор есть.

Существует мнение, что при наличии целого ряда шедевров в этой области в массе своей сюнга остаются не более чем дешевой (в переносном смысле) порнографией, чье мнимое величие во многом покоится на репутации мастеров укиё-э и раздуто опытными пиарщиками-коллекционерами, умеющими из всего извлекать материальную прибыль. Безусловно, это вопрос вкуса. Но если это и так, то в этом смысле сюнга напоминают другой очень популярный, в том числе в России, жанр современной массовой японской рисованной эротики – хэнтай, одним из прообразов которого сюнга, несомненно, и являются. Представление о том, что сюнга «передают самую сокровенную суть укиё-э», возникло во многом из-за их недоступности, но у тех, кто видел много сюнга, первоначальное очарование неофита нередко быстро сменяется разочарованием или безразличием. Впрочем, так происходит не только с любителями. Крупнейший знаток и коллекционер японских гравюр Джеймс Элберт Мичинер, изучив значительное число наиболее известных коллекций, авторитетно заявляет, что из ста эротических книг, выбранных наугад, по крайней мере, девяносто – «чистый хлам», не имеющий художественной ценности, даже если на них и стоят имена Киёнаги, Сюнсо или Утамаро. Понимая, что создавались они ради денег, а также признавая определенную смелость в их изготовлении (поскольку гравюры нередко подвергались цензурному запрету со стороны властей, а их авторы преследовались) и даже отдавая им дань как своеобразной форме социального протеста против строгой регламентации всех сторон жизни средневековой Японии, Мичинер полагает, что потеря от недоступности 90 процентов сюнга для людских глаз невелика[61]. Конечно, ответ на вопрос: «Являются ли все сюнга художественным шедевром?» – вероятно, всегда будет поводом для дискуссий: кому-то нравится, кому-то нет, но вот важность сюнга для японской сексуальной культуры – факт, кажется, бесспорный, а потому стоит подробнее рассказать, как возникли эти гравюры и во что они превратились.

Откуда «растут ноги»

Мы знаем, что традиция издания своеобразных «эротических пособий» для молодежи существовала в Японии задолго до появления сюнга – примерно с IX–X веков, когда появились «книжки у изголовья» – макура-э. Какая-то, вероятно, весьма значительная часть из них носила эротический характер и соответствующим образом иллюстрировалась. Учитывая особенности древнего японского общества, такие свитки были в ходу прежде всего в аристократических или, по крайней мере, богатых семействах и нередко передавались по наследству. Благодаря этому часть из них дошла до нашего времени и оказалась доступна для изучения специалистами, которые из всего массива старинных эротических изданий особо выделяют «великие сексуальные панорамы» школы Тоса. Это возникшее в XIV веке течение – нечто среднее между древней японской живописью ямато-э и средневековыми сюнга. Только его исследователи характеризуют как одновременно «откровенное, человечное и органичное» искусство.

Уже в то время японцы, верные своей привычке, принялись переосмысливать индийские и китайские трактаты о любви, и это выразилось в знакомой нам по прозе и поэзии форме. Жители Страны солнечного корня редко воспевали эротическую любовь, предпочитая в своих произведениях обучать ей, в том числе посредством иллюстрированных картинок. Китайские многоплановые эротические повествования уступили место незамысловатым и коротким историям об амурных приключениях, созданных с сугубо японским откровенным отношением к сексу.

Настоящий же расцвет японского эротического искусства, связанный с появлением сюнга, начался, когда на карте Эдо возникла Ёсивара и проституция стала официально признанным бизнесом. Хотя японское правительство не раз приходило в ужас от содержания гравюр, отражающих жизнь Ёсивары и время от времени запрещало сюнга, эротическое книгоиздание стремительно набирало обороты, расширяя свой рынок. Тем более что правительство не было так уж против сюжетов. Как полагает искусствовед Анна Эдуардовна Пушакова, «скорее, их целью было предотвратить изображение представителей правящего класса в неподобающем контексте»[62]. Надо отметить, что население Эдо в то время перевалило за полмиллиона человек, да и Осака быстро его догоняла – это значило, что читателей у сюнга становилось все больше, причем как мужчин, так и женщин. Специальные «коробейники» разносили запрещенную литературу по домам, где ее с энтузиазмом покупали стеснительные дамы и девушки, а мужчины сами приходили в книжные лавки, где, как они точно знали, всегда можно приобрести вожделенные «веселые картинки».

Любопытно, что один из нынешних главных способов повышения рейтинга в средствах массовой информации активно использовался столетия назад в Японии – в сюнга в том числе. Если сейчас любой журнал или тем паче телеканал просто обязан почаще показывать лица звезд, эксплуатируя их в самых разных жизненных эпизодах, в том числе скандальных, то средневековые авторы и издатели сюнга, чтобы выпустить и продать как можно больше своих произведений, договаривались о том же самом с актерами кабуки. Многие герои сюнга наделены лицами и гербами «медийных персон» тех времен и предстают перед нами в самых фривольных позах. Это не вызывало у их прототипов никакого стеснения или возмущения, но зато вело к росту популярности и изданий и звезд, а следовательно, и их доходов.

При том что главными персонажами сюнга чаще всего становились ойран и актеры кабуки (думается, здесь основную роль играли маркетинговые причины: интерес к тому, что делают звезды за ширмой, когда их никто не видит – отличный стимул продаж), существовали и определенные ролевые клише для остальных героев «драмы».

Таковыми являлись супруг-рогоносец, старый муж, выживший из ума или вечно отсутствующий, молодая жена и ее любовник. При начисто лишенном всякого намека на целомудрие рисунке пояснительные тексты, наоборот, были вполне пристойны и нередко насыщены своеобразным японским юмором[63]. Более того, на многих сюнга присутствуют дети, что потрясает европейского зрителя, но легко объясняется уже не раз упоминавшимся нами своеобразным отношением японцев к сексуальной традиции.

Рука мастера

Основоположником жанра сюнга обычно называют Моронобу Хисикава – просто потому, что он считается одним из отцов-основателей всего направления укиё-э. Но есть и еще один повод – около двух третей его работ – сюнга, то есть посвящены именно сексуальной теме. Интересно, что рисунки Моронобу считают наиболее лиричными в этом жанре, а его герой – молодой человек, развлекающийся в саду среди изысканных цветов с еще более изысканными дамами. Это немедленно наводит на мысли о продолжении романтической линии в любовной литературе эпохи Хэйан и живописи ямато-э.

Последователем Моронобу стал Киёнобу Тории (1686–1764), чьи гравюры отличаются тонко продуманным сюжетом, а обложки книг, отделенные от содержательной части, проданы в лучшие музеи мира как шедевры ксилографии. Живший одновременно с ним Сукэнобу Нисикава (1671–1751) снискал славу деликатного художника, но именно его произведения впервые были запрещены правительством в 1722 году. Хотя Сукэнобу получил персональный запрет на рисование сюнга, он не оставил своего искусства и обрел вполне заслуженную известность как художник и новатор-полиграфист, чье видение эротики в живописи было близко европейскому восприятию.

Понравились иностранцам и работы Харунобу Судзуки (1725–1770), несмотря на то что особенностью гравюр этого мастера было практически полное отсутствие индивидуальных черт его героев. Предельная стилизация не помешала ему создать крайне неприличные по содержанию художественные эпизоды, которые шокировали европейцев и японцев и одновременно обессмертили имя автора. Харунобу, как и его предшественник Сукэнобу, использовал прием доводки обычных укиё-э до уровня порнографии. Он попросту брал готовые сцены из своих уже известных и популярных гравюр и перерисовывал их в сюнга. Сюжет тот же, но «хулиганский» прием позволял достичь противоположного эффекта: казалось, что одни и те же персонажи проживают разные жизни или живут одной, но чрезвычайно наполненной. Такую жизнь вел и сам Харунобу.

Харунобу был постоянным клиентом Ёсивары и любимцем многих тамошних девушек. Глубокое знание предмета, талант и любовь к своему делу позволили ему создать уникальную серию «Красивейшие женщины Ёсивары» – галерею 116 самых выдающихся куртизанок. На эту работу ушли годы, и пока он выполнял ее, некоторые из героинь повзрослели, но остались прекрасны, а другие, наоборот, вошли в преклонный по меркам той эпохи возраст. Но на гравюрах Харунобу все они выглядят одинаково очаровательными, милыми, нежными и бесконечно юными – такова привилегия художественного воображения. Свою последнюю любовь – Хинадзуру – Харунобу тоже изобразил похожей на всех других красавиц, прежде всего на О-сэн. К тому же Харунобу первым начал печатать сюнга многокрасочными и с нескольких досок, что позволило сделать их особенно яркими и тонкими.

Эльгена Молодякова писала о его работах: «Широко известны многие из замечательных листов, на которых в весьма идеализированном виде разворачивается романтическая история его любви к молоденькой служанке по имени О-сэн. Проданная в храм Касамори, О-сэн появляется первоначально на более чем пятнадцати гравюрах Харунобу. Девушка была такой неземной красоты, что в Эдо сложилась легенда о ее явлении на землю прямо из рая, откуда она спустилась на облаке. Харунобу увековечил это предание на одном из листов. В то же время он нередко изображал хрупкую О-сэн на своих гравюрах в обнаженном виде – во время купания в японской бане, выходящей из нее, делал героиней фривольных, а иногда и откровенно грубых “сюнга”. Именно такие работы очень хорошо раскупались. Известна и другая его эротическая книжка о мальчике Ёносукэ, который поклонялся О-сэн в храме Касамори. Она явилась ему в виде божества и выполнила просьбу сделать его мальчиком-с-пальчик, чтобы он смог проникнуть во все скрытые места Японии и рассказать о том, чему был свидетелем. Например, в соответствии с его рассказами показано, чем занимался учитель рисования со своей хорошенькой ученицей или что происходило в доме благородного самурая»[64].

Друг и ученик Харунобу Корюсай Исода (1735— ок. 1790) создавал в своих картинках еще более личностную, узнаваемую атмосферу, избегая высокого уровня стилизации, характерного для его учителя. Таким образом удовлетворялась присущая японцам склонность к вуайеризму – сексуальному выражению одной из основных черт японского характера – любопытства. Еще один нюанс «необычного» поведения японских мужчин Корюсай навсегда запечатлел для нас на своих гравюрах, отразив свой любимый сюжет: любовь взрослых мужчин к старлеткам, а то и просто к девочкам. Впрочем, японцы предпочитают не фиксировать на этом внимание исследователей, тем более что имена этих авторов остались в тени мирового интереса к сюнга, сосредоточенного на других мэтрах, первым из которых можно назвать Утамаро Китагаву (1753–1806).

Утамаро был большим поклонником театра кабуки и любил рисовать портреты его актеров и сцены из спектаклей. Художнику удалось быстро обрести славу на этом поприще и заработать приличные деньги, но вскоре он оставил хлебную тему и стал новым мастером сюнга, прославившим этот жанр на весь мир. Утамаро ввел в композицию рисунка новый оригинальный прием: женское лицо изображалось почти во весь лист или через вуаль, или в зеркале, а совокупляющаяся пара – за… москитной сеткой.

Особенно любил Утамаро рисовать Ёсивару – ее девушек, служанок и слуг, клиентов и просто гуляк. Знатоки его творчества считают, что двенадцать одиночных листов, повествующих о фантастическом пребывании особенно почитаемой японцами и жившей в эпоху Хэйан поэтессы Оно-но Комати в современном художнику Эдо, стали проявлением его любви к «веселому кварталу» и одновременно подчеркнули преемственность времен, столь важную для дальневосточного менталитета.

Утамаро не случайно избрал Оно-но Комати для своих сюнга. Именно этот мотив – немеркнущая в веках красота – помог ему одновременно выразить вечную тему плотской любви и добиться редких слов признания в адрес запрещенного жанра. Известно мнение одного весьма рассудительного японского критика, который, увидев листы Утамаро, посвященные Оно-но Комати, сказал: «Это сокровище из сокровищ, с чувственной красотой, элегантностью и эротизмом. Они среди высшего класса невыставлявшихся работ Утамаро».

Интересно, что сегодня имя Утамаро широко используется в довольно специфическом контексте – им называют дома свиданий и массажные кабинеты. Скорее всего, это вызвано тем, что многие сюнга Утамаро – а сделал он их великое множество – явно «недотягивают» до изысканных похвал, но точно обозначают цель интереса мужчин к женщинам.

Одновременно с Утамаро покорил Европу Кацусика Хокусаи (1760–1849), более известный как автор пейзажных гравюр, ставших настоящими символами Японии. За свою долгую и беспокойную жизнь (за девяносто лет он сменил девяносто три жилья) Хокусаи создал огромное количество самых разнообразных по темам и сюжетам гравюр, главным героем которых выступал, как правило, обычный человек. Художник демонстрировал великолепное знание характеров, мимики, жестов, анатомии. Настоящий мудрец, он любил рисовать действенных, активных, полных неистощимой энергии, улыбающихся простых горожан. Именно о них повествует сборник его рисунков под знаковым для современного читателя названием – «Манга».

Значительное число его сюнга рассказывает не о романтической изящной любовной игре, а о темных сторонах Эроса и одновременно о естественном фоне жизни в Ёсиваре – о ненависти, ревности, жестокости, отчаянии, разочаровании. Уже не раз упоминавшийся Джеймс Мичинер считает, что по силе производимого впечатления такие сюнга Хокусаи можно сравнивать с безумными видениями Иеронима Босха.

Утагава Куниёси (1797–1861) и Утагава Кунисада (1786–1864) называют «декадентами» сюнга. С их именами связан последний период истории жанра, откуда полностью ушли веселье и радость. Работы Куниёси, для которых сюжетами служили скандальные любовные истории известных актеров кабуки со знатными дамами, насыщены предчувствием несчастий, пропитаны атмосферой болезненности. В своих работах Кунисада часто обращался к теме секса, связанного с насилием и садизмом. Смерть кажется незримым, но главным героем его эротических книг. Наибольшей популярностью пользовалась фантасмагорическая гравюра Кунисада, посвященная эпизоду из чрезвычайно любимой японцами старинной китайской повести «Пионовый фонарь», в которой чудесным образом совмещаются и пересекаются два мира – воображаемый и реальный. Героя повести навещает его возлюбленная, умершая некоторое время тому назад, и Кунисада с присущим ему мастерством изображает жутковатую, но, по мнению некоторых критиков, не лишенную пленительности любовную сцену юноши с трупом. Надо ли говорить, что эти темы стали наиболее популярными в современной Японии…

Но все же самой известной гравюрой сюнга, наверное, стоит считать одиночный лист работы Хокусаи, где запечатлена охваченная экстазом женщина в объятиях скользкого осьминога, который в художественной традиции сюнга считался метафорой женского оргазма.

Объятия стыда

Японские власти неоднократно пытались определить свое отношение к сюнга с самого их появления на свет. При всей широте традиционного взгляда на секс и его отображение в искусстве было ясно, что какие-то приличия все же должны соблюдаться. Однако извечная дискуссия с цензурой на тему «что есть эротика, а что есть порнография», как сегодня, так и в XVIII веке, не могла привести к сколько-нибудь четкому ответу. Поэтому сюнга периодически запрещали, но обычно – частично, как в случае с Сукэнобу. Перелом произошел после «открытия» Японии европейцами в середине XIX века, когда вместе с новыми технологиями в Страну солнечного корня пришли нормы христианской морали. Строго говоря, христианство в Японии существовало с XVI века, но сначала влияние его было крайне незначительным, а как только оно начало расти, то эта религия тут же попала под запрет. Теперь же все изменилось – Япония встала на западный путь развития и оптом поглощала ценности западной цивилизации, в том числе культуру стыда.

Европейцев и американцев откровенно шокировала манера японцев без стеснения дарить сюнга. Известно, что в 1854 году такой подарок был вручен Мэтью Перри: «Среди подарков, полученных коммодором Пери, была коробка непристойных живописных изображений обнаженных мужчин и женщин: еще одно доказательство непотребства этого уникального народа»[65].

Отношение к сюнга как к части укиё-э, прославивших Японию за рубежом, еще некоторое время оставалось сложным, но к началу XX века западная мораль победила в японской столице: в 1900 году на Токийской осенней художественной выставке полиция закрыла тканью изображения совокупляющихся фигур – инцидент, получивший название «Дела с набедренными повязками». Изображение наготы во всех видах стало запрещенным, и, несмотря на позднейшие послабления, позволившие подарить миру высокие шедевры эротического мастерства японских художников и фотографов, сюнга до сих пор остается «персоной нон грата» в японском изобразительном мире. За что же так преследовали сюнга?

Рассказывать об изобразительном искусстве – дело неблагодарное. Здесь лучше сто раз увидеть, чем один раз услышать. Хотя в случае с сюнга, возможно, ста раз и не понадобится. Многочисленные альбомы, посвященные этому жанру на Западе, обладают одним и тем же эффектом: если взять такой альбом в руки за корешок и быстро-быстро перелистать одной рукой, создается полное впечатление движущихся фигур – анимации, первоначального варианта порнографического мультика, где герои выполняют несложные движения, а их непропорциональные части тела не выглядят такими уж уродливыми, как при статичном разглядывании, – скорее, это кажется смешным.

Техника выполнения подлинников таких гравюр не позволяла перелистывать их в быстром темпе, но японцы находили прелестным и возбуждающим и неторопливое разглядывание сложных картинок, во многом льстящих мужскому самолюбию – ведь основными покупателями были мужчины. Сцены брутальных половых актов особенно нравились военным. Им запрещалось посещение лавок с сюнга, но они тайно были постоянными клиентами этих злачных мест. Домохозяйки, ремесленники, купцы находили в сюнга отражение своих представлений о радостях секса. Говорят, большинству из них не нравились только гравюры Сяраку (1770–1825), в которых их отталкивали непропорционально большие головы персонажей, неестественно изогнувшиеся в ходе драматического действия тела, крайне непристойные даже для японского общества сцены с участием актеров-гомосексуалистов, исполнявших женские роли в мужском японском театре. Массы предпочитали более традиционные вещи: классические половые акты в классическом же изображении Харунобу, Утамаро, Моронобу и многих других.

Но даже классика не была зарисовкой с натуры в европейском понимании. Большинство сюнга отображает сексуальные контакты полуодетых партнеров, чьи анатомические особенности далеки от реальности. Полураспахнутые полы кимоно открывают нам огромные половые органы – самую характерную черту сюнга, вызвавшую на Западе насмешливое прозвище «несбывшаяся мечта японского мужчины», непонятно откуда растущие веером лобковые волосы (хотя есть сюнга, где запечатлены моменты эпиляции в лобковой области), резиново вывернутые руки, ноги, позвоночники, искаженные судорогой оргазма лица, потоки спермы, наконец, сцены, явно относящиеся, по европейским представлениям, к сексуальным перверсиям. Это не картина с натуры – это скорее стилизованное в рамках своего жанра изображение мечты или гипертрофированные воспоминания о прошлом, знаки, а не портреты.

О гипертрофированных размерах изображаемых на гравюрах гениталий вопросы возникали еще как минимум в XIII веке. В сборнике «Кокон Тёмондзю» («Собрание историй, написанных и услышанных в старые и новые времена») ученик автора сюнга, монаха Тоба Содзё рассуждал так: «Посмотрите на эротические картины, созданные старыми мастерами. Они изображают размер этой вещи слишком большим. Разве она могла быть такой на самом деле? Если бы эта вещь была изображена в натуральную величину, в ней не было бы ничего интересного. Не по этой ли причине мы говорим “Искусство – это фантазия”?»[66]

В этом смысле «Осьминог» Хокусаи по праву считается олицетворением всего жанра сюнга. Спрут фигурирует во многих японских легендах, особенно в тех, чьи сюжеты связаны с жизнью ныряльщиц-ама. Для женщин, нередко живущих без мужа, чей промысел напрямую связан с «поголовьем» этих умнейших, загадочных и удивительных морских существ, то есть с «плодородием моря», осьминог с его огромными глазами, мягкой, фаллособразной головой и непрерывно извивающимися щупальцами не мог не быть предметом фаллического культа. Спрут – морской секс-символ Японии. Мечта рыбачки или ныряльщицы – неутомимый, восьмичленный монстр с мудрыми глазами, которого, покончив с удовольствиями сексуальными, можно еще и съесть.

Существует легенда о некой гейше Нарухико, которая во время шумных банкетов своему возлюбленному как знак готовности к слиянию с ним подавала блюдо из осьминога. Так или иначе, сырой или жареный спрут действительно стал обозначать нечто интимное в этикете японцев. Разумеется, только в том случае, если этому соответствовала обстановка. Например, гость общался с гейшей или во время любовного свидания возникала эротическая тема. Глупо было бы думать, что, поедая осьминога в ресторане или на улице, где полно небольших лотков, продающих спрутов в разных видах, вы намекаете окружающим на свое неуемное либидо. Кстати, даже принимая осьминога в соответствующем контексте, мужчина мог вежливо отказать женщине, если брал продукт руками, а не предложенными соискательницей палочками. Жив ли этот обычай сейчас? О нем знают, но пользуются очень редко.

При том что спрут на гравюре удовлетворяет женщину повсюду, ее фигура все же обнажена не полностью. Японские художники хорошо знали, что полуприкрытое тело возбуждает больше, чем открытое. С другой стороны, обнаженная женская грудь не считалась в японском средневековом обществе остросексуальным элементом, а одежда, как мундир, рассказывала о статусе модели. Гораздо важнее было то, что японка могла показать, будучи одета в кимоно: уши (чем более они оттопырены – тем более сексуальна их обладательница), шея (не случайно именно ее обнажает воротник кимоно гейши и сегодня), ступни (приличным женщинам полагалось носить носки-таби, а куртизанкам следовало выставлять свои ступни напоказ). Здесь сексуальность женщины подчеркивал оттопыренный большой палец – японки и сегодня, щеголяя в европейских босоножках, за большим пальцем ухаживают особенно тщательно, отращивая на нем ноготь до размеров гитарного медиатора. На сюнга пальцы ног нередко «ведут» себя отдельно от безучастных лиц любовников, сжимаются и наоборот – комично торчат веером, демонстрируя таким образом огонь страсти, опаляющий героев.

На многих сюнга различить – особенно европейцу – где мужчина, а где женщина, нелегко: одежда очень похожа, и определить расположение любовников относительно друг друга можно только по их гениталиям (иногда с удивлением обнаруживаешь, что любовники однополы).

Однако даже полураспущенное кимоно или халат с задранными полами должны были подробно и анатомически точно – со всеми сосудами, складками кожи, волосами и прочими физиологическими подробностями – показывать половые признаки главных персонажей сюнга, как правило, преувеличивая их размеры до грандиозных пропорций. Если изображалась финальная фаза свидания, на переднем плане мог возвышаться немного не доходящий до размеров своего обладателя фаллос, из которого мощным потоком изливалась сперма – чем больше, тем более мужественным был герой картины. Это же могли подчеркивать многочисленные листки специальной впитывающей бумаги, во множестве разбросанные вокруг любовников.

Вообще внимание к второстепенным деталям – отличительная черта сюнга. На первый взгляд шокирующие картинки довольно скоро убеждают в небольшом выборе основных сюжетов, хотя есть и совсем необычные, любовно запечатлевающие, например, акт дефекации, а вот детали, фон происходящего, не знают себе равных по богатству выбора. Здесь и романтические пейзажи, которыми по традиции любуются печальные любовники в момент неспешного соития, и классические сцены из жизни Ёсивары – от обычного свидания до внезапной страсти во время пьяной драки, и многочисленные варианты вуайеризма, начиная с нескромного взора ребенка, обращенного на оттопыренный палец на ноге взрослой женщины, и заканчивая оргазмирующими партнерами, наблюдающими за соитием кошачьей пары прямо перед ними. Есть наполненные юмором сценки, когда, например, мужчина входит в лоно массажистки, делающей в это время прижигания на спине клиентки, или когда семья «фермеров» обсуждает происходящее на их глазах изнасилование. Вообще на гравюре обычно присутствуют несколько действующих лиц, хотя сцены группового секса крайне редки – как и в жизни, когда в и без того сложные отношения между партнерами приходится вмешивать еще и запутанные нюансы коллективной иерархии. Здесь снова можно вспомнить о сюрреалистичном осьминоге, в одиночку выполняющем работу, для которой в немецком порно потребовалась бы целая труппа актеров.

Среди сюжетов сюнга присутствуют картинки, показывающие связь японок с иностранцами, есть обучающие девушек почти медицинские пособия, изображающие развитие женского организма до самой старости – нередко в действии присутствует врач с соответствующим гинекологическим инструментом, наблюдающий пациентку и вступающий после наблюдения в связь с ней. Немало гравюр посвящено использованию девушками из Ёсивары заменителей мужчин – различных фаллоимитаторов – харигата, энги, включая сюда маску длинноносого и краснолицего тэнгу. Сюнга запечатлели для нас и скопированные с китайских оригиналов упражнения с харигата в одиночку, когда женщина управляет искусственным стволом, продев в дырочку у основания фаллоимитатора шнурок, один конец которого привязывается к ноге, а второй, как поводья, берется в руку, и тренировки с шариками рин-но тама, и многое другое, о чем лучше пока умолчать – дабы окончательно не шокировать читателей…

Но тем и необычна японская цивилизация, что даже такому предмету, как сюнга, с, казалось бы, явным назначением, нашлось еще множество применений. Есть сведения, что «весенние картинки» использовались… как оберег в бою. Правда, обычай прижился уже когда самураям стало не с кем воевать, в XVIII веке, но сохранялся и в XX веке: «японцы активно использовали эротические гравюры для защиты на поле боя во время сражений с Китаем и Русско-японской войны»[67]. Зная это, по-особому воспринимаешь строки К. Д. Бальмонта, посетившего в 1916 году Японию и воспевшего в одном из своих стихотворений… рукоять самурайского меча:

…А в рукоятке вырезной —

Картины малой талисман,

Картина страсти, сон хмельной,

И ты виденьем страсти пьян.

В бою, почуяв слабость рук,

Усталость в сердце ощутив,

В лик страсти глянешь ты, и вдруг

Ты силен, молод и красив.

Любовь и жизнь. Горяч пожар!

Сполна твой пламень разожжен,

И Солнца ярко-алый шар

На зыби всех твоих знамен!

Глава шестая

Гейши – девочки, малютки…

По голливудскому счету

Гейша, пожалуй, самый известный сексуальный символ Японии и один из самых загадочных. Однако при всей их необычной красоте, таинственности, экзотичности нарядов приходится признать, что главным вопросом, в первую очередь тревожащим европейских мужчин в связи с упоминанием о гейшах, остается банальный: «Все-таки они проститутки или нет?»

Еще совсем недавно гейши воспринимались нами без всяких экивоков: «Японские гетеры, которые умеют такое и эдакое, что вы и представить себе не можете!» Время идет, работают, не выключая компьютеров, пиарщики от межкультурных коммуникаций, и нам упорно пытаются объяснить, как не правы мы в своих убеждениях, но и сегодня для неискушенного западного человека гейша – это лишь экзотическая японская куртизанка высшей квалификации, «госпожа Бабочка», хотя в самой Японии все не так… ну или не совсем так.

Безусловно, гейша – феноменальное явление эротической традиции Страны солнечного корня. Она одна из вершин любовного треугольника японского мужчины: «жена – проститутка – гейша». Впрочем, когда-то, видимо, не только японского. Демосфену приписывают фразу: «Гетеры нам даны для удовольствия, наложницы для повседневных нужд и жены, чтобы давать нам законных детей и присматривать за хозяйством». Похоже, что и у европейцев в Античности было нечто похожее, существовали аналогичные институты, но вместе с Античностью же и исчезли. Вот и у японцев до гейш все было банально и просто – как у всех. Мужчина имел жену и имел любовницу, позже – проститутку-дзёро. Такой дуализм естествен для многих мировых культур, и японцы отличались от остальных разве что несколько более прохладным отношением к эротическому общению с женами, нажимая на ту чашу весов, которая склонялась на сторону профессионалок. Гейши сломали разом и надолго, если не навсегда, эту схему, поставив жирную точку в формировании уникального характера японских мужчин. Они дали возможность мужчинам более утилитарно подходить к реализации своих желаний, став, прежде всего, психологическими «клапанами» для вечно озадаченного на службе и подавленного дома мужчины. Появление института гейш значительно ускорило созревание некоторых характерных черт менталитета и общества Страны восходящего солнца в целом. Благодаря им сложилась незыблемая сегодня схема, когда японская женщина для японского мужчины существует в трех основных ипостасях: жена, которой он отдает свой кошелек и которая рожает, воспитывает детей и ведет хозяйство; проститутка – когда-то юдзё и ойран, а сейчас чаще всего филиппинская или китайская «массажистка»; и наконец, женщина, с которой мужчина может поговорить, которой может раскрыть все свои тайны и с которой может поделиться самыми сокровенными эротическими фантазиями, облеченными, в зависимости от ранга собеседницы, в изысканную или самую грубую форму. Последняя ипостась – еще и своеобразный «способ вложения капитала»: у представительных мужчин гейши подороже. Женщина как престижный психоаналитик – неподражаемое явление японской эротической традиции, перед которым преклоняются и японцы, и иностранцы.

В 1926 году Борис Пильняк писал о гейшах: «…У мужчины есть потребность в прекрасном, в вечной женственности, в общении с умной женщиной, с другом-женщиной, товарищем-женщиной, советником, поучителем: тогда он идет к гейше. Института, аналогичного институту гейш, нет в западной культуре. Там, в чайном домике, мужчину встретят прекрасные женщины, они поклонятся ему так, как требует этого большое искусство, они проведут с ним чайную церемонию, они будут с ним весело, беззаботно, остроумно и умно беседовать, – они споют ему старинную песенку, протанцуют тихий и прекрасный танец, они сыграют ему на сямисэне и кото. На пороге чайного домика насыпана горка белой соли – символ чистоты и целомудрия. Веселые, улыбающиеся, нежные, они нальют и вновь подольют мужчине саке, – всяческой грацией уклонившись от своей чашечки.

…Гейша – это идеальная женщина, женщина мира искусств и красоты и ума, – к гейшам надо идти, чтобы касаться прекрасного. Не менее прекрасны тайны пола, – но это уже не гейши: тогда, после гейш, надо ехать к ойран. И было: мы были у гейш, с нами была моя жена, мы очень веселились; мы пели вместе с гейшами, писатели плясали старинные танцы самураев и читали старинные баллады, – и тогда сказали мне, чтоб в следующий раз я не брал жену, ибо такой прекрасный вечер преступно не кончить ойран, старые писатели недовольны.

Быть гейшей – это призвание, и это – на всю жизнь. Быть гейшей – честь, и для того, чтобы быть гейшей, надо учиться с малых лет. Гейша должна иметь не ниже среднего общее образование.

…Веснами, в дни цветения вишни, этого национального цветка Японии, символа весны и мужской доблести, гейши объезжают все города, знаменитейшие гейши, корпорациями в несколько сот человек, и в этих городах, в лучших театрах ломятся двери от тех, кто хочет посмотреть на действо гейш. О гейшах пишут в газетах. Их имена славны. Великие, знаменитейшие гейши влияют на государственную политику. На интимные банкеты государственных деятелей – приглашается не жена, а любимая гейша того, в честь кого дается банкет. Гейша – точный перевод: посвященный искусству.

Многие гейши выходят в замужество, например, государственный деятель эпохи Мэйдзи (1868–1912), принц Ито, был женат на гейше. Иные, кроме патента на гейшество, берут патент на ойран, – тогда до конца дней они остаются в почетной свободной любви, эти единственные свободные женщины, – и в этой свободной любви остаются, главным образом, талантливые гейши, как и у нас – талантливые актрисы. Институт гейш – очень древен, – и слово гэися – новое слово, ибо оно существует только с токугавской эпохи, ибо раньше гейши назывались сирабьоси, что значит – белый, чистый тон…»[68]

Однако советский писатель Пильняк и представить себе не мог масштабов популярности, которую завоюют гейши менее чем через сто лет вследствие интернационализации и развития средств массовой информации. Сегодня гейши не просто знамениты. Благодаря всемирному издательскому бизнесу, Голливуду и Интернету они получили конкретный облик и имена. Среди них появились настоящие звезды мирового масштаба, о чем раньше нельзя было и помыслить. Правда, пока основа их славы – не профессиональное мастерство, а их собственные рассказы о нем. Ярчайший пример такой известности – история Ивасаки Минэко, «гейши Саюри».

Весной 2001 года мировые СМИ облетело сенсационное сообщение: «Одна из самых знаменитых гейш Японии Ивасаки Минэко подала в суд на американского писателя Артура Голдена, обвинив его в клевете». Обычное дело: Ивасаки-сан действительно стала очень известным человеком и в самой Японии, и за ее пределами, но не столько благодаря гейшевским талантам, сколько с помощью своего «обидчика» Артура Голдена, создавшего бестселлер «Воспоминания одной гейши» (в русском переводе – «Мемуары гейши»), на основе которого в 2005 году был снят не менее известный голливудский фильм. Однако если так, то в чем же заключалась причина недовольства новой суперзвезды? Разгневанная японка утверждала, что американский литератор заработал 10 миллионов долларов на эксплуатации ложной версии биографии гейши и нарушил клятву не разглашать секретов личной жизни Ивасаки. Якобы американец узнал интимные подробности из мира гейш и не только не сохранил имя Минэко в тайне, но и извратил в книге многие факты из жизни главной героини. Гейша Ивасаки объявила: клятвопреступник должен заплатить ей по суду за нанесенный моральный ущерб, а затем, в соответствии с древней самурайской традицией, она смоет позор с помощью сэппуку (харакири). Для японца такая угроза не шутка. В старые времена в случае, если кто-то считал себя оскорбленным, позор смывался не кровью обидчика, а своей собственной. Достаточно было указать, по чьей вине было совершенно самоубийство, и на голову врага падал позор клеветника, а мстительные духи онрё могли добавить к моральным мукам вполне ощутимые физические, поразив его какой-нибудь страшной болезнью. Именно такие кары и предусмотрела на Артура Голдена мадам Иваски, но… на практике она все же поступила совсем иначе, не по-японски, а по-голливудски. Одновременно с выходом в мировой прокат фильма в мировое же книгоиздание попала книга с незатейливым названием «Настоящие мемуары гейши» и фамилиями сразу двух авторов на обложке: Минэко Ивасаки и Рэнд Браун. В предисловии к книге ставшая еще более знаменитой гейша написала: «Слишком много тайн окутывает понятие “гейша”, слишком многие не понимают, что значит быть гейшей или, как в моем случае, гэйко. Надеюсь, моя история объяснит, чем в действительности является эта профессия, и, кроме того, познакомит читателей со многими уникальными моментами культурного наследия и национальными традициями Японии»[69]. Что ж, попробуем и мы понять, что такое гейша, докопаться до корней иных развесистых сакур, но, объективности ради, сделаем это не только с помощью госпожи Ивасаки.

Под сакурой в цвету

Наиболее популярная, можно даже сказать, официальная версия с японской тщательностью запротоколировала сведения о точном времени появления профессии гейш. Считается, что четверть тысячелетия назад – в 1751 году – некая женщина впервые взяла на себя роль шута-барабанщика, развлекающего клиентов одного из борделей района куртизанок Симабара в Киото. Вроде как до этого публику и проституток-юдзё имели право веселить только мужчины. Но у этой версии есть немало противников, в том числе в стане самих гейш, которые уверены, что их ремесло куда более древнее, и начало его истории вообще сокрыто от глаз современников во тьме веков. Сторонники и противники официальной датировки сходятся в одном: проститутки появились раньше, и, скорее всего, первые гейши начали свою трудовую деятельность чуть позже возникновения в крупных японских городах «веселых кварталов». Тому есть некоторые документальные подтверждения. Среди самых авторитетных – свидетельство все того же Ихара Сайкаку: еще в 1658–1661 годах «некий слепец по имени Сюраку» обучал девушек развлечению гостей с помощью любовных песен и плясок.

После Первой мировой войны в Японии появился буклет о гейшах, написанный на английском языке журналистом Акияма Аисабуро: «Перелистывая записи событий древности, мы можем проследить косвенное происхождение гейш от женщин, которые вели богемное существование в период Нара (710–794 годы), перемещавшихся между прибрежными городами с целью даровать приятные часы провинциальным аристократам и путешествовавшим по государственным делам. Находясь далеко от столицы, в местах с весьма ограниченным комфортом, эти чиновники чувствовали себя одинокими и печальными, а потому находили большое утешение в этих женщинах, явно имевших небольшое знание поэзии, а также обученных пению и танцу. <…>

Исходно и мужчины, и женщины, профессионально существовавшие на подобные легкие доходы, назывались гейшами, только мужчин определяли, как отоко-гэйся, а женщин – как онна-гэйся (мужчина-гейша и женщина-гейша. – А. К.). Понемногу приставка “онна” отпала, и женщин стали называть просто гэйся; название же отоко-гэйся исчезло вовсе, и вместо него появилось слово “хокан” – “жиголо”.

Нечего и говорить, что почти все гейши прекрасно осведомлены в том, что именуется мужской психологией, поэтому они чрезвычайно искусны в ублажении мужчин с различными характерами, мыслями и темпераментами, вне зависимости от их возраста и социального положения. Вполне можно сказать, что зрелая гейша могла бы работать квалифицированным преподавателем социологии – разумеется, для мужской аудитории.

Рассмотренная в этом ракурсе, гейша была практически принуждаема совершать духовное самоубийство, предавая себя океану отчаяния и постепенно превращаясь в лодку без руля, бесцельно дрейфующую по океану существования. Если в первой половине жизни их не брали в законные жены, то жизнь им приходилось оканчивать непривлекательными старыми “мисс”.

Гейши чрезвычайно суеверны и странно религиозны; они верят во всевозможных богов и будд, в честь которых устанавливают небольшие алтари в своих домах. Несмотря на любовь поспать, они иногда и летом, и зимой подымаются очень рано, чтобы посетить свои излюбленные храмы, причем не по чисто религиозным мотивам, но лишь из стремления заручиться божественной поддержкой и обрести важного покровителя, чьи карманы полны золота»[70].

Как говорится, комментарии излишни. Добавлю только, что учениц, которых описывали и Ихара Сайкаку, и Акияма Айсабуро, приглашали на один вечер, их внешний вид отличался от облика юдзё, а называли их майко.

Это название до сих пор в ходу, но сейчас так зовут только молодых гейш-«стажерок», не менее популярных, а на взгляд иностранца, значительно более эротичных и красивых, чем их старшие, а то и попросту престарелые наставницы. Слово же «гэйко», как в Киото и по сей день частенько именуют гейш, появилось позже, возможно, как раз в 1750-х годах, когда представительниц этой профессии начали официально регистрировать как специалистов в области развлечений – «массовиков-затейников». В этом смысле официальные сведения верны.

Действительно, до самого конца XVIII века профессия гейши не была исключительно женской, и это еще одно косвенное подтверждение того, что между гейшей (будем для легкости восприятия называть гэйко привычным нам европейским термином) и проституткой с самого начала пролегала некая граница. Последний мужчина официально оставил эту профессию в 1800 году, и с тех пор гейша стала олицетворением истинной женственности, сексуальности, утонченной красоты. Особенно – для японских мужчин. Привыкший к безмолвной и покорной жене-домохозяйке, состоятельный муж готов был отдать все за общение с ее противоположностью – раскованной, остроумной, интеллектуальной красавицей гэйко. Именно эта особенность гейш стала залогом их выживания и предопределила вековой конфликт с большей частью японских жен.

Еще один секрет выживания – искусство. Привычное нашему уху слово «гейша» – искаженный вариант от японского «гэйся», то есть «человек искусства», «мастерица», «артистка», – указывает на основную характеристику профессии: это женщины, в совершенстве умеющие развлекать публику с помощью тех приемов, которые были в ходу в XVIII–XIX столетиях, – танцем, пением, шутками, в том числе с выраженным эротическим подтекстом. В ходе веселого застолья гейши, в отличие от скромных японских жен (их обычно туда и не приглашают, а вот иностранки присутствовать могут), не дают спуску в остротах подвыпившим мужчинам, подчас заставляя их краснеть. Подчеркнутый эротизм вкупе с косвенной принадлежностью к «веселым кварталам» и статусом «вечной невесты» (замужних гейш не бывает) породили полумифические догадки о легкой доступности. Сами гейши считают сегодня отождествление их с проститутками если не оскорблением, то, по меньшей мере, грубой ошибкой и бурно протестуют против этого. «Чайная церемония, а не секс, непринужденный разговор, а не знание “Сидзю хаттэ” – вот зачем идут к гейше, но только те, кто готов воспринимать гейш как неотъемлемую часть японской культуры. Мы не проститутки»[71], – с гневом говорят сегодняшние гейши, и им почти удалось убедить в этом слушателей. Тем более что сегодня, когда гейш осталось не так уж и много, а их услуги стоят по-прежнему исключительно дорого, по-иному относиться к ним стало трудно – это элитарный отдых для тех, кто знает в нем толк, но вот раньше…

Японский язык сохранил множество поговорок, связанных с сексуальным восприятием гейш японскими мужчинами. Одна из самых распространенных переводится на русский язык примерно так: «Пусть сначала раздвинет ноги, а потом послушаем, как она поет». Дело в том, что даже в японских правилах случаются исключения, а уж когда речь идет о столь тонких материях, как отношения мужчины и женщины, бывает совсем нелегко разобраться – где, собственно, правило, а где исключение.

То, что сексуальное положение гейш всегда было несколько туманным, иллюстрирует тот факт, что еще в 1779 году специальным распоряжением тем гейшам, которые работали в «веселых кварталах», запрещалось спать с клиентами проституток, а для контроля за деятельностью гейш работало специальное управление – кэнбан. Значит, все-таки спали? Да, спали – в этом не может быть никаких сомнений, многочисленные литературные памятники той эпохи подтверждают это со всей ясностью.

При этом существовало несколько разновидностей, своеобразных специализаций гейш. Были упоминавшиеся Пильняком сиро-гэйко – «белые», или «чистые», гейши, которые только пели или танцевали перед изысканной публикой. Пользовались спросом гейши-скоморохи – короби, а вот дзёро-гэйся – «шлюха-актриса» развивала в себе совсем иные способности, снова и снова запутывая современников и потомков в вопросе о том, чем же все-таки можно и чем нельзя заниматься гейше. Русский поэт Константин Бальмонт, посетивший Японию весной 1916 года и без устали восхищавшийся ее красотами, особо выделяя привлекательность японских дам, не смог пройти мимо знаменитых гейш. Его лира воспела остроэротический образ, который, судя по дневнику его путешествия, Константин Дмитриевич сам себе и надумал:

Гейши, девочки, малютки,

Вы четырнадцати лет,

Ваши маленькие грудки

Нежнорозовый расцвет.

Ах, зачем, когда я с вами

Видел цвет, который ал,

Ах, зачем я вас губами

До конца не целовал.

Я всего до нежной ручки

Прикоснул мое хочу,

Вы растаяли, как тучки

Встречу лунному лучу.

Вы мне пели, стан был гибок,

Ветер мог бы вас склонить,

В танце вы ловили рыбок,

Рвали цвет и ткали нить.

Нет, вы нежный цвет не рвали,

Но певучею рукой

Вы печали расцвечали,

Цвет свевали над рекой.

Сами были вы, как волны

Убегающей реки.

И на вас, хотя безмолвны,

Пели в лентах огоньки.

И одна мне приглянулась

Больше всех других мусмэ.

Вплоть ко мне, как лист, качнулась,

Водный стебель в полутьме.

Все, мерцая, промелькнули,

Словно волны за волной.

Слышу смехи в дальнем гуле,

Синий цвет владеет мной.

Ах, зачем, когда я с вами

Праздник знал, который ал.

Ах, зачем я вас, как в храме,

Всех, вас всех не целовал.

Это как раз тот, чрезвычайно распространенный, случай: заезжий глоубтроттер, возбужденный во многом такими же буйно фантазирующими туристами, сделал вид, что вкусил запретного гейшевского плода, и воспел мнимый опыт в своих отчетах о путешествии. Отличие Бальмонта от других состоит только в одном – он сумел сделать это талантливо.

Считается, что окончательную точку в скользком вопросе о степени развратности гейш поставило японское правительство в 1957 году, запретив проституцию. К гейшам этот указ никакого отношения не имел, что вроде бы еще раз подтвердило их особый, не совместимый с продажной любовью статус.

С другой стороны, в Японии до сих пор существует важная для сознания обывателя квартальная система устройства больших городов, когда в определенных местах жители занимаются определенным делом. Сегодня в Токио в районе Канда покупают книги, на Сибуе отдыхает молодежь, в Роппонги – иностранцы, в Кабуки-тё снимают проституток обоих полов. В средневековой Японии такая градация была еще более жесткой, а гейши работали и жили там же, где и юдзё, – в случае с Токио (Эдо) речь идет о квартале Ёсивара. Родина и столица гейш Киото долгое время считалась оплотом этой профессии. Еще в начале XIX века там было уже пять районов увеселений, где работали гейши. Сейчас их шесть: элитарный и известный на весь мир Гион, воспетый в «Мемуарах гейши», менее престижный, но более демократичный Понто-тё и малоизвестные Хигаси-синти, Мияга-ва-тё, Камиситикэн. В альма-матер первых гейш – квартале киотских проституток Симабара – дела сейчас настолько плохи, что, скорее всего, рассказы о его «мастерицах» в ближайшем будущем отойдут в область преданий, но недавно гейши жили и там, путая непосвященным их нравственные ориентиры.

Известная исследовательница истории и сегодняшнего дня гейш американка Лайза Дэлби сама некоторое время работала гейшей в квартале Понто в Киото, знакомясь с подноготной этой профессии методом включенного наблюдения. Она рассказывает, что в Понто-тё хранятся предания о том, как в 1770 году в этом небольшом районе появился новый вид бизнеса: предоставление сомнительных услуг в чайных домиках, где до этого действительно только пили чай. Очень скоро чайные домики распространились по нескольким районам Киото, бизнес в них становился все более сомнительным, и в 1813 году четыре квартала получили лицензии на открытие борделей – вслед за Симабарой[72]. Во всех злачных заведениях этих районов, а гейшевский Понто-тё стал одним из самых «веселых» среди них, разрешалась работа гейш, что еще более усилило путаницу между ними и проститутками и поставило гейш на грань исчезновения из-за непонятного и нечеткого статуса.

Вообще вся история гейш – сплошная летопись небывалых взлетов и падений, едва не стиравших их с лица земли. Впервые киотские «цветочные кварталы» – ханамати – оказались на грани жестокого кризиса после переноса столицы из Киото в Токио в 70-х годах XIX века. Вместе с основными клиентами – членами правительства, крупными чиновниками и высшим офицерством – туда переместилась и большая часть доходов. Опасность была столь велика, что, оставшись без серьезного источника пополнения бюджета, мэр Киото решил провести в 1875 году специальный праздник – фестиваль гейш. По этому поводу даже издали брошюру на практически неизвестном тогда в Японии английском языке. Идея оказалась настолько удачной, что фестиваль провели еще несколько раз, а с 1952 года и по сей день он проходит дважды в год и стал своеобразной визитной карточкой Киото, вернув ему славу «гейшевской столицы» Японии.

Прямая и явная угроза

Период на стыке XIX и XX столетий сегодня называют «золотым веком» гейш – престиж профессии был тогда велик как никогда. «Мастериц» насчитывалось в Японии более 25 тысяч, и на поднимающейся волне национализма их объявили символом ушедшей эпохи, носительницами рыцарского духа великой Японии. Любовниками гейш не стыдились становиться виднейшие политики, включая премьер-министров, а обнародование таких связей добавляло популярности обеим сторонам (хотя бывало и наоборот). Апофеозом развития патриотических чувств «цветочных дам» стало создание во время Русско-японской войны (1904–1905) Национальной конфедерации домов гейш. Члены этого «гейшевского профсоюза» ради помощи фронту даже отказались на время от обычая надевать три кимоно сразу, сэкономив на нижнем. Сорок лет спустя гейши снова пожертвовали фронту свои одежды. Японцы шутят, что немалое количество парашютистов разбилось, заглядевшись на свои купола, пошитые из нижних кимоно непорочных майко.

Но одновременно это был и самый трудный период в истории гейш – по многим причинам. В 20—30-х годах XX века профессия вновь оказалась на грани исчезновения: проблема скрывалась в повальной моде на всё западное. Даже создание женщинами конфедерации гейш (тоже западный шаг!) не помогло избежать угрозы прекращения традиции. Япония в то время всё активнее открывалась миру, и в новой стране гейши с их допотопной манерой пения, древним музыкальным инструментом сямисэном и набеленными лицами казались сущими динозаврами. Именно тогда появились альтернативные гейши, одевавшиеся в европейское платье и отплясывавшие с клиентами чарльстон. Карюкаи, «мир ив и цветов», как часто называют особую социальную прослойку «мастериц», раскололся надвое и одновременно достиг предела численности – в конце 1930-х годов гэйко и майко было свыше 80 тысяч.

Но существовала и еще одна опасность, гораздо более щепетильного характера. Европейская психология, несмотря на традиционный уклад и даже официальные заслоны[73], поставленные на ее пути, проникала в японские умы. Европейцы и американцы, не знакомые с традицией гейш и не понимавшие тройственной природы сексуальных отношений в Японии, причесали всех японок в кимоно под одну гребенку. Все «мадам Хризантемы» или «Чио-Чио-сан» казались им просто яркими, как бабочки, экзотическими шлюшками. Такой эмоциональный заряд, подкрепленный шоком перед уровнем развития западной цивилизации и уважением к ней, болезненно воздействовал на японских мужчин. Да и сами гейши не случайно начали танцевать чарльстон – от них ждали всего западного, в том числе и поведения. Гейши по молчаливому согласию и в самом деле могли вот-вот окончательно превратиться в тех, кем их считали.

Исторический фон и аромат «мира ив и цветов» тех лет передал нам писатель Нагаи Кафу, долгие годы запрещенный в Японии. Как и Ихара Сайкаку или Тамэнага Сюнсуй, он был завсегдатаем и знатоком этого женского мира, прекрасно владел материалом, любил женщин и много писал о них. Самый знаменитый его роман «Соперницы» посвящен борьбе двух гейш. Одна из них – продолжательница классических традиций квартала Симбаси в Токио. Вторая – гейша, пока еще работающая в кимоно, но уже ведущая себя как западные девушки. Перед каждой из них стоит проблема выбора – кем стать и с кем спать? Но не только перед ними. Те же самые вопросы пытаются решить для себя и мужчины – их клиенты и возлюбленные. Книги Нагаи Кафу, и прежде всего «Соперницы», – это то, чего не могут оспорить сегодняшние гейши и чего они предпочитают не замечать, практически документальное повествование о том, что главное в мире гейш – деньги. И если финансовая ситуация складывается так, что гейше нужно спать с клиентом, она будет с ним спать. Иногда, как это случается с главной героиней «Соперниц», с тремя разными клиентами за ночь: «До сих пор ни одному клиенту, кроме Ёсиоки, она не согласилась прислуживать у изголовья. Ханаскэ же судила об этом со своей точки зрения, и ее мнение было таково: не извлечь выгоды теперь означает нанести себе урон в будущем».

Такое поведение причиняло душевные страдания самой героине, но не вызывало осуждения окружающих. Ее возлюбленный ревновал, но сам рассуждал уже совершенно по-западному: «Он вел тихую и обыкновенную жизнь, в которой не было ничего достойного упоминания. Вернувшись с работы домой, он сразу ложился спать, а по воскресеньям вел жену и детей, к примеру, в зоопарк и при этом не считал такую упорядоченную жизнь ни пустой, ни скучной, как, впрочем, не считал ее веселой и интересной, просто жил и жил день за днем как в забытьи. <…>

В ходе развития цивилизации, с возникновением общественных институтов, жизненная энергия людей стала проявляться в погоне за богатством, властью и наслаждениями или же в азартных усилиях преуспеть в бизнесе. Слава, богатство и женщины – эта триада составляет основу существования современного человека. Тот, кто сознательно это презирает, ненавидит или же боится этого, – попросту слабак, не имеющий воли бороться, или же неудачник, отворачивающийся от истины»[74].

Немудрено, что мужчина с такими нравственными установками искал женщину западного типа, хотя по традиции шел к гейше. Но и сами гейши знали, зачем теперь приходят к ним такие клиенты. Среди девушек всегда находились те, кого в Ёсиваре причислили бы к дзёро, но сейчас они считались просто развратными «иностранками»: «Такие женщины бывают только на Западе. Чем-то Кикутиё в точности напоминала западных проституток из тех, что ночь напролет веселятся, сидя нагими на коленях у мужчин с бокалом шампанского в руках.

Если взяться за перечисление особых достоинств Кикутиё, то первым будет белизна кожи. Среди японок это редкость, и лишь у таких вот белокожих все тело может залить ни с чем не сравнимый нежно-розовый румянец.

Ну а вторым достоинством Кикутиё была ее полнота. В просторечии ее назвали бы “сбитой пампушкой” – ни слишком рыхлая, ни слишком плотная, как раз в меру. Ее нежное полное тело обладало удивительной упругостью, а в любовных объятиях оно словно само скользило в руки мужчины и притягивалось к нему, не оставляя ни малейшей щелочки. <…> На самом деле Кикутиё, когда ее обнимали, от удовольствия непрестанно извивалась всем своим небольшим телом. И каждый миг мужчина испытывал новые ощущения, как будто каждое следующее мгновенье с ним была совсем другая женщина.

Манера держаться была третьим достоинством Кикутиё. Она была необычная гейша, и, будь то дневной свет или свет фонаря, она не пугалась и не смущалась, как все японские женщины. Если мужчина искал близости с ней еще прежде, чем была приготовлена постель, она вела себя столь же бесстыдно, как если бы стояла глубокая ночь и все вокруг уже уснули. Постельные принадлежности, а тем более ночная одежда служили, в представлении Кикутиё, лишь для защиты от холода, но отнюдь не для прикрытия наготы. <…>

Четвертой особенностью, отличавшей Кикутиё от остальных гейш, была ее речь – разговоры, которые она вела в постели, порой вступая с гостем в перепалку. <…>

Она вела оживленные беседы лишь о себе самой. Правда, ни одной складной истории от нее никто не слышал. Все рассказы всегда сводились к мужчинам, к тому, как они с ней забавлялись»[75].

В этом описании заметна причудливая смесь западных и восточных нравов, которые, кажется, тогда еще не имели таких границ, как сегодня. Японская гейша шокирует клиента по-западному откровенной своей наготой, но он готов атаковать ее, по-западному же доказывая сам себе свою силу и смелость. Ее первым достоинством автор называет цвет кожи – то же самое, что и во времена Сайкаку, но теперь это считается признаком не японского, а европейского благородства. И сами гейши все чаще поглядывают через плечо своих мужчин на Запад, с трудом удерживаясь, чтобы не облизать острым язычком ярко накрашенные губы.

Как стать принцессой

Любая гейша всегда мечтала о богатстве и о возлюбленном. Собственно, возлюбленный и должен был это богатство предоставить, чтобы выкупить гейшу из дома, которому она принадлежала. То есть каждая гейша по сути своей – Золушка, с той лишь разницей, что Золушка умела выполнять только черную работу по дому, а гейши – прекрасно образованные в самых разных областях, умные, воспитанные девушки с навыками профессиональных психологов. Разве этим они заслужили счастье меньше, чем сказочная героиня?

Сегодня мир знает больше всего о счастье гейши Саюри – той самой «мемуарной» Ивасаки Минэко, но гейшам везло и до нее. А с началом XX века начались и первые случаи отъезда гейш за границу – их возлюбленными становились богатые и знатные иностранцы. Самая яркая история произошла с гейшей О-Юми из киотского квартала Гион. Представитель семьи американских олигархов Морганов Джордж Морган познакомился с ней в 1902 году на фестивале «Мияко Одори» в Театре гейш в Киото и сразу влюбился в нее. О-Юми имела совершенно иные планы, да и внешне белые гайдзины тогда еще не считались привлекательными для японских девушек, и она вежливо, но решительно отказала Моргану. Американец принялся настойчиво ухаживать и даже взялся за японский язык, но гейша была непреклонна. Более того, ходили слухи, что ее любовный роман с одним студентом близится к тому, чтобы завершиться двойным самоубийством. Парень нуждался в деньгах, он не мог выкупить О-Юми, и терраса Храма Киёмидзу уже поджидала их, чтобы направить молодые тела вниз.

Однако не зря говорят, что японские женщины стократ хитрее мужчин, да и в любви куда искушеннее. О-Юми решила принять предложение Моргана и стала его официальной любовницей, передав все деньги, полученные за согласие, своему возлюбленному студенту. Спустя год спасенный любовник успешно окончил университет и… уехал из Киото, даже не попрощавшись с О-Юми.

После того как несчастная девушка пришла в себя, она по-новому взглянула на всю эту историю и на самого Моргана. После некоторых раздумий она приняла его предложение руки и сердца. Чтобы сочетаться законным браком с любимой, Морган выкупил ее у хозяйки за громадную сумму – 40 тысяч иен, но и О-Юми вынуждена была отказаться от японского гражданства – общество презирало ее за то, что она стала женой «белого варвара».

Морган и О-Юми поженились в начале 1904 года, в разгар милитаристских настроений в Японии, и предпочли сразу уехать в Нью-Йорк. Но тут уже клан Морганов, а также их «коллеги-миллионеры» встретили молодоженов холодным презрением и подвергли обструкции. Не нашедшие понимания ни в Киото, ни в Нью-Йорке, Джордж и О-Юми вынуждены были уехать в Париж, где они наконец обрели свое счастье – на девять лет. С началом мировой войны Моргану пришлось вернуться в Нью-Йорк. Он рвался обратно, к О-Юми, но так и не смог до нее добраться – умер от инфаркта по дороге к жене.

О-Юми стала наследницей состояния Морганов и переехала в Нью-Йорк. Как ни странно, разыгравшаяся драма подействовала на воображение высшего американского света, и жизнь бывшей гейши протекала теперь вполне спокойно. Она занималась своим домом, много играла на фортепьяно, которое сопровождало ее в долгих переездах по всему миру, покровительствовала выставкам японского искусства в Америке. О-Юми пережила и Вторую мировую войну, в которой новая ее родина победила старую, сбросив на ту сотни тысяч обычных бомб и две атомные, добилась возвращения ей японского гражданства и вернулась в Киото, чтобы умереть на родине.

Почти одновременно с О-Юми скончалась еще одна великая гейша современности – О-Кои. Будущая звезда родилась в 1870 году и была отдана в чайный дом в возрасте четырех лет – ее семья очень нуждалась и не могла прокормить малышку. Когда О-Кои исполнилось тринадцать, она стала токийской гейшей из района Симбаси и вскоре завоевала признание как красивая, тактичная, умная и веселая «искусница».

Еще через пять лет О-Кои по собственному желанию стала наложницей немолодого завсегдатая чайного дома Омудзи, где она тогда работала. Теперь она превратилась в хозяйку собственного дома и даже смогла выкупить долги своих приемных родителей, которые к тому времени разорились. Слава О-Кои росла с каждым днем – она была лучшей, самой эротичной и самой недоступной гейшей Симбаси.

По существовавшей тогда традиции почитатели таланта О-Кои предложили ей «закрутить роман» с популярнейшим актером театра кабуки Итимура Удзаэмон – самым известным любовником Токио тех времен. И… О-Кои согласилась. Это был «роман по сговору» – в Японии случается и такое. А его спонсором и даже организатором свадьбы двух знаменитостей стал «данна» – любовник О-Кои, который только таким образом и смог оставить свое имя в истории: его звали Ядзима.

Однако дальше все развивалось совсем не так романтично. После свадьбы О-Кои приняла свое детское имя Тэру и перешла жить в дом супруга, где попала фактически в услужение к одной из самых злобных и привередливых свекровей на свете. О-Кои стала Золушкой – обычная история для молодых японских девушек, не только гейш. На мужа рассчитывать ей не приходилось: перестав быть гейшей и став законной женой, О-Кои перестала и существовать для него. Через два кошмарных года О-Кои попросила развода.

Получив свободу и взяв денег взаймы, она открыла новый чайный домик, снова став королевой ночного Токио. Вскоре за ее руку и сердце сошлись в поединке два гиганта – борцы сумо Араива и Хитатияма. Бой выиграл Араива. Он отдал гейше призовые деньги и предложил выйти за него замуж, но О-Кои это было уже не интересно. Тем более что Араива, мягко говоря, не блистал интеллектом, а у О-Кои только что появился новый любовник (да еще какой!) – премьер-министр Японии Кацура Таро. Они любили друг друга и встречались около десяти лет – до смерти Кацура в 1913 году.

Но и в их жизнь вмешалась политика. Хотя, в отличие от О-Юми, О-Кои не была замужем за иностранцем, Русско-японская война попортила ей немало нервов. Население Японии не одобряло подписанный после войны Портсмутский мирный договор и винило в неудаче премьер-министра, а заодно ненавидело и О-Кои. Националисты объявили любовников предателями родины. На них было совершено несколько нападений, и дом О-Кои пришлось охранять солдатам. Чтобы спасти и себя, и ее, Кацура ушел в отставку, официально объявив, что отныне порывает и всякие контакты с О-Кои. Однако со временем негодование правых утихло, и любовники опять стали встречаться, а Кацура даже вновь занял кресло премьер-министра.

После его смерти О-Кои провела несколько лет в одиночестве, но потом вернулась в Токио и в полном соответствии с духом времени открыла один из первых баров в западном стиле на Гиндзе – в самом центре японской столицы в двух шагах от ее родного квартала Симбаси. Последним ударом для нее стало Великое землетрясение Канто в 1923 году, которое уничтожило Токио вместе с ее баром. О-Кои уже не смогла оправиться от потрясений и после череды новых злоключений стала в 1938 году буддийской монахиней, чтобы завершить свою жизнь в чтении сутр и размышлениях о бренности мира, превратностях судьбы и способах совершенствования кармы.

Легендарное…

К 30-м годам прошлого века мода в Японии на чарльстон закончилась, и вместе с ней исчезли гейши-модернистки. Оказалось, что японскому обществу важнее сохранить традицию, чем ломать ее в угоду прогрессу. Сегодняшние гейши, которых осталось около тысячи, внешне выглядят точно так же, как их предшественницы двухсотлетней давности. Гейш по-прежнему приглашают на дзасики – банкеты в чайных домах, где они по предварительной договоренности определенное время развлекают гостей: поют, танцуют, шутят, наливают сакэ – в общем, делают то, что обычно называется «скрашиванием досуга». Это умение стоит даже по японским меркам чрезвычайно дорого (счет идет на тысячи долларов), и приглашений год от года становится все меньше. Сегодня позволить себе посиделки-дзасики с участием таких танцовщиц могут либо чрезвычайно богатые люди (их в Японии не так уж много), либо крупные фирмы, в бюджетах которых специально предусматриваются расходы «на гейш» – это очень престижно и совсем не зазорно. Помимо установленной платы, которая перечисляется на счета домов, содержащих «мастериц», сами гейши могут получить наличными чаевые, а могут и не получить – все зависит от клиента, и обычная во многих современных клубах консумация здесь неуместна.

В культурном контексте гейши ценны для Японии тем, что сейчас они одни остаются носителями духа старины: только они умеют носить кимоно именно так, как надо, и только у них и осталось такое их количество, которое когда-то должна была иметь всякая уважающая себя японская женщина. На наряды уходит большая часть немалых заработков современной гейши, и это такая же необходимость, как хождение в гэта и окубо – деревянных сандалиях-скамейках, высота которых зависит от статуса гейши и которые дали толчок неоднократно охватывавшей весь мир моде на туфли «с платформой».

Ныне только гейши и майко специально обучаются чайной церемонии и по-настоящему искусны в исполнении песенок-коута и игре на сямисэне, а увидеть их традиционные танцы могут все желающие на майских фестивалях в Киото – таких же, как и в 1902 году, когда Морган встретил свою О-Юми. Кстати, только в Киото гейши по-прежнему живут в кварталах-ханамати. Токийские «служительницы муз» предпочитают приезжать на работу на такси, а «онсэн-гейши», то есть работающие в курортных городках близ горячих источников онсэнов, и вовсе ходят пешком и носят лишь одно кимоно. Кстати, именно онсэн-гейши пользуются наиболее громкой славой по части сексуальной осведомленности, хотя и тут ожидать от них знания «Камасутры» не следует. Это объяснимо: в отличие от столицы или Киото, где в кварталах гейш складывается постоянная клиентура, на курортах гости все время меняются, и все они хотят как можно больше расслабиться и получить от гейш «по полной». Лайза Дэлби побывала в качестве гейши в одном из самых знаменитых курортных городов Японии – Атами, который славится своими онсэнами и располагает собственной, хотя и очень небольшой, общиной гейш, и сделала любопытное наблюдение: «На банкетах с гейшами в Атами витает дух похотливости. Администрация отелей часто вывешивает в банкетных залах такой плакат: “Дорогие гости, наши гейши – это актрисы”, хотя в то же время поощряет самые дикие выходки своих гостей. В одном из отелей я видела брошюру “Введение в гейшелогию”, специально изданную для туристов, не знакомых с искусством гейш, с тем чтобы проинструктировать гостей, как вести себя с гейшами[76]. Там приведен такой разговор между гейшами:

“Гейша Д. Когда мы были в ученицах, нам приходилось на банкетах играть “Мелкую речку”. А там нужно задирать подол все выше и выше.

Гейша А. Из-за этой “Мелкой речки”, когда я была еще молодая, я ревела.

Гейша Г. Сямисэн все играл и играл, а мы поднимали подол все выше и выше. Сначала сямисэн играл медленно, потом темп ускорялся, и мелодия звучала все выше и выше.

Гейша Б. Гости следили с ухмылкой и все приговаривали: “Покажи волосики, покажи волосики!”

Гейша А. Им надо увидеть это место, они все пили и хохотали.

Клиент. А вы что, без трусов были?

Гейша Г. Конечно, мы же танцовщицы. Трусы видны сквозь кимоно, так нам нельзя.

Гейша Б. Когда меня заставляли танцевать “Мелкую речку”, я сгорала от стыда, убегала в слезах и запиралась в ванной.

Клиент. Но вы показывали?

Гейша Б. Иначе нельзя. Ведь сямисэн играет не останавливаясь.

Гейша Г. Бедные девчушки, у некоторых даже еще пушка там не было.

Клиент. Ну и что же они делали?

Гейша Г. Перед началом банкета брали кисть и тушь и рисовали себе растительность под животом»[77].

Та же Лайза Дэлби впервые откровенно, но без предвзятостей рассказала неяпонцам об одной из самых загадочных сторон жизни гейш, во многом из-за которой и возникла сначала популярность книги Артура Голдена, а затем и его конфликт с Ивасаки Минэко. Речь идет о церемонии лишения гейш, а вернее, майко девственности – традиции мидзу-агэ. Вот как в изложении Артура Голдена узнала об этом молодая гейша Саюри:

«– Что называется мидзу-агэ?

– Когда женскую пещеру впервые посещает угорь. Вот что мы называем мидзу-агэ.

“Мидзу” означает “вода”, а “агэ“– “поднять” или “поместить”, поэтому дословно термин мидзу-агэ означает “поднимающаяся вода” или “поместить что-то на воду”. Если вы спросите у трех гейш, откуда взялся этот термин, никто из них не ответит на вопрос.

– Думаю, ты догадываешься, почему Доктор любит бывать в Гионе, – продолжала Мамеха. – Он получает очень много денег от своего госпиталя. Часть денег он тратит на содержание своей семьи, а остальные – на поиски мидзу-агэ. Думаю, тебе будет интересно узнать, что ты как раз тот тип молодой девочки, который ему нравится больше всего. Я это точно знаю, потому что сама оказалась одной из них.

Как я позже узнала, за год или за два до моего приезда в Гион Доктор Краб заплатил рекордную сумму денег за мидзу-агэ Мамехи – 7 или 8 тысяч иен. Сейчас эта сумма не кажется такой огромной, но в то время даже Мама, все мысли которой поглощали деньги или то, как бы заработать их побольше, только раз или два в своей жизни видела такие деньги. <…>

В конце концов, Доктор Краб согласился заплатить 11 тысяч 500 иен за мое мидзу-агэ. До настоящего времени это самая высокая цена за мидзу-агэ в Гионе, а возможно, и во всех районах гейш в Японии. Имейте в виду, что в те дни один час времени гейши стоил около 4 иен, а экстравагантное кимоно могло продаваться за 1 тысячу 500 иен. Может, это покажется небольшой суммой, но она гораздо выше, чем, скажем, рабочий зарабатывал за год.

Должна признаться, я не очень умею считать деньги. Многие гейши гордятся отсутствием наличных денег. Даже здесь, в Нью-Йорке, я живу так же. Хожу в магазины, в которых меня знают, где продавцы записывают все мои покупки, а когда в конце месяца приходит счет, я прошу своего помощника оплатить его. Так что вы видите, я до сих пор не могу сказать, сколько денег трачу или на сколько флакон духов стоит дороже, чем журнал. Поэтому мне меньше всего приходится рассуждать о деньгах. Тем не менее хочу сослаться на слова своего близкого друга, сказавшего мне – а он знал, о чем говорил, потому что был министром финансов Японии в 1960-е годы, – деньги дешевеют с каждым годом, поэтому мидзу-агэ Мамехи в 1929 году стоило гораздо больше, чем мой в 1935-м, хотя цена за мой и составила 11 тысяч 500 иен, а мидзу-агэ Мамехи – 7 или 8 тысяч иен. <…>

Наконец бездомный угорь пометил свою территорию, и Доктор лег всей своей тяжестью на меня, влажный и потный. Мне совсем не нравилась такая близость с Доктором, поэтому я сделала вид, что мне тяжело дышать, в надежде, что он слезет с меня. Долгое время он вообще не шевелился, но затем резко встал на колени и стал опять очень деловым. Я не смотрела на него, но краем глаза заметила, что он вытирается одним из полотенец, бывших подо мной. Он завязал пояс своей пижамы и надел очки, не заметив маленького кровяного пятна на линзе. Затем начал вытирать у меня между ног, используя полотенце и ватные тампоны, словно мы находились в палате госпиталя. К этому времени я почувствовала себя комфортнее. Доктор же достал деревянный ящик и вытащил ножницы. Он вырезал кусочек кровавого полотенца, лежащего подо мной, и вложил его в стеклянную пробирку с моим неправильно написанным именем на ней. Затем официально поклонился мне и сказал:

– Спасибо тебе большое»[78].

Неудивительно, что подобное изложение исключительно интимных сторон ее жизни вызвало такое возмущение у Ивасаки Минэко. Тем более что ее весьма аккуратная по части сексуальных откровений книга вообще старательно обходит тему мидзу-агэ, хотя этот термин в ней и упоминается, но исключительно как целомудренно-независимая цирюльная церемония взросления: «После того как я больше двух лет пробыла майко, пришло время для моего мидзу-агэ – церемонии, отмечающей повышение этого статуса. Майко пять раз меняет свою прическу, символизирующую каждый шаг, ведущий к становлению гэйко. На церемонии мидзу-агэ пучок волос на макушке символически стригут, чтобы более взрослой прической обозначить переход от девочки к молодой женщине.

Я спросила маму Масако, надо ли мне просить своих клиентов оплатить стоимость мидзу-агэ.

– О чем ты говоришь? – рассмеялась она. – Я растила тебя независимой женщиной. Нам не нужна в этом помощь мужчин. Окия прекрасно может обо всем позаботиться. <…>

– А что мне тогда делать? – спросила я.

– Не так уж много. Тебе нужно сделать новую прическу. После я проведу церемонию сакадзуки, чтобы отметить это событие и подарить подарки всем, кому следует, включая и те маленькие сладости, которые так расстроили тебя в четырнадцать лет.

Моя церемония мизу-агэ состоялась в октябре 1967 года, когда мне исполнилось семнадцать лет. Мы нанесли традиционные визиты, чтобы сообщить об этом и подарить подарки всем, с кем имели связи в Гион Кобу.

Я распрощалась с прической варэсинобу, которую носила последние два года, и стала носить прическу в стиле офуку, как положено взрослой майко».

Конечно, это мидзу-агэ разительно отличается от того, которое описывает Артур Голден, и от того, о котором с большой иронией рассказывает Лайза Дэлби:

«Мужчина предлагает майко лечь; тут он разбивает яйца, желток проглатывает, а белком смазывает ей заветное место, говоря: “Это мидзу-агэ. Покойной ночи, дорогая”. Затем гасит свет и выходит. На следующий день все готовится точно так же, он разбивает яйца, проглатывает желток, а белком смазывает у девушки между ног. “Это мидзу-агэ. Приятных сновидений, дорогая”. И так каждый вечер, день за днем. Но каждый раз он своими пальцами, смоченными в белке, углубляется все дальше и дальше. К концу недели майко привыкает к этой короткой процедуре и чувствует себя совершенно свободно. В этот момент мужчина, который, как понимаете, хорошо укрепил себя съеденными яйцами, легко совершает мидзу-агэ».

Живущей в Америке гейше подобный рассказ наверняка показался бы оскорбительным, но зато Ивасаки Минэко в своей книге немало места отводит борьбе за свою сексуальную независимость, то и дело рисуя неприглядные картинки, явно указывающие на неоднозначное понимание сексуальных функций гейш. Вот как она описывает свою реакцию на грубые приставания клиента:

«…Когда я поклонилась в знак приветствия, один из гостей, притворяясь пьяным, толкнул меня на пол. Я упала на спину и уже собиралась вскочить, когда он дернул меня за полы моего кимоно и задрал мне юбку, обнажая ноги и нижнее белье. Затем схватил меня за ногу и потащил по полу, как тряпичную куклу. Все смеялись, даже другие майко и гэйко, присутствовавшие в комнате.

Я была ошарашена, но в душе росла ярость. Я мертвенно побледнела. Найдя в себе силы высвободиться, я вскочила на ноги, одернула юбку и побежала прямо в кухню. Выхватив у одной из служанок нож для сасими, я положила его на поднос и вернулась в банкетную комнату.

– Значит, так, слушайте меня все, – сказала я. – Никому не двигаться!

– Успокойся, Минэ-тян! Я же пошутил. Я не хотел сделать ничего плохого.

Вслед за мной прибежала окаасан.

– Я собираюсь ранить этого джентльмена, могу даже убить. Я хочу, чтобы вы все поняли, как глубоко я оскорблена.

Подойдя к своему противнику, я приставила нож к его горлу.

– Нанеси удар – и он заживет, но потревожь сердце, и рана останется на всю жизнь. Ты ранил мое достоинство, я никогда не испытывала большего позора. Я не забуду того, что здесь сегодня произошло, никогда. Ты не заслуживаешь того, чтобы из-за тебя я села в тюрьму, поэтому отпущу тебя. На этот раз. Не вздумай никогда делать что-то подобное.

С этими словами я бросила нож на татами рядом с тем, на котором сидел гость, и, держа голову прямо, вышла из комнаты».

Если верить гейше Ивасаки, сексуальные домогательства ожидают ее коллег не только на работе, прямо подразумевающей по уже известным причинам такой риск, но даже на улицах спокойных японских городов, хотя в современных полицейских сводках описанные ниже нападения большая редкость:

«Однажды я возвращалась от святыни Симогамо, где выступала с новогодними танцами. Было пятое января. Я несла “стрелу демона”, талисман, который продают у синтоистских святынь, чтобы отгонять злых духов. Джентльмен средних лет шел прямо на меня. Проходя рядом со мной, он вдруг повернулся, схватил меня и начал лапать.

Я вытащила бамбуковую стрелу и вонзила ее в запястье мужчины. Я воткнула ее так сильно, как только могла. Нахал попытался высвободить руку, но я держала ее изо всех сил, вгоняя стрелу все глубже. Я холодно посмотрела на него и сказала:

– Вот что, уважаемый, у нас есть два выхода. Мы можем пойти в полицию, или прямо здесь вы поклянетесь, что никогда в жизни ни с кем вы так не поступите. Это зависит от вас. Ну, так что будем делать?

Он ответил немедленно, голос его звучал плаксиво:

– Я обещаю: больше никогда так не сделаю. Пожалуйста, отпустите меня.

– Я хочу, чтобы вы смотрели на шрам каждый раз, когда захотите причинить кому-нибудь вред, и останавливались.

В другой раз мы с Юрико прогуливались по улице Хана-ми-кодзи. Краем глаза я заметила троих мужчин, приближающихся к нам. Они выглядели пьяными. У меня появилось плохое предчувствие, но, прежде чем я что-либо предприняла, один из них схватил меня и закрутил мне руки за спину. Двое других стали приближаться к Юрико, и я крикнула ей, чтобы та убегала. Подруга увернулась и скрылась за поворотом.

В это время парень, который держал меня, наклонился и стал лизать мне шею. Это было отвратительно.

– Что за глупости! Разве не знаешь, какие теперь женщины? Ты бы поостерегся, – сказала я и приготовилась бежать. Он расслабился, а я схватила его левую руку и впилась в нее зубами. Насильник закричал и отскочил от меня. Из руки сочилась кровь. Двое других смотрели на меня полными удивления глазами. Наглецы сбежали.

Мои губы были покрыты кровью. Я была в двух шагах от окия, когда группа самодовольных молодых людей, явно пытающихся произвести впечатление на своих спутниц, обступила меня. Они искоса смотрели на меня и хихикали. А потом начали прикасаться ко мне. Один из прутьев корзинки, которую я несла, был сломан, и я выломала его до конца. Держа его перед собой в свободной руке, я направила его на атакующих.

– Думаете, вы крутые, да? – закричала я. – Грязные недоноски!

Потом я стала тыкать острым концом прута, целясь в лицо самому агрессивному. Они отступили и забежали в какой-то дом»[79].

Так или иначе, но все это бесконечно далеко от рекламных статеек в российской прессе, увлеченно повествующих о совершенно бредовых вещах: «Гейша – подруга, психоаналитик, собеседник, источник наслаждений и еще много-много всего, чему, кстати, девочки учатся с шести до шестнадцати лет. То, что гейши услаждают душу, вовсе не означает, что при этом тело отдыхает. Оно тоже наслаждается, да еще как! Просто секс с гейшей совсем не такой, как с женой или проституткой. “Главное мое отличие от проститутки, – рассказывает известная гейша Сакава Эси, – в том, что основное удовольствие от продажной женщины, пусть самой дорогой и умелой, клиент получает в постели. Я же обучена таким движениям, которые заставляют клиента испытать оргазм еще во время самого танца. Но это первый оргазм. Затем я восстанавливаю мужскую силу при помощи рук, губ и волос – этими легкими прикосновениями вновь заставляю его испытать второй оргазм, и только третий оргазм достигается в постели”. Это, так сказать, минимальный норматив для гейши, которая не может по японским традициям уделять клиенту больше двух часов».

Нам так и не удалось установить, кто такая Сакава Эси, но трогательная рекламная история о стахановских «трех оргазмах от гейши» в сжатые сроки явно не имеет никакой связи с реальной жизнью, где все значительно проще, хотя и сексу здесь всегда есть место. В мифические «сексуальные секреты гейш» тем более трудно поверить, что Япония – слишком бурно развивающаяся страна для того, чтобы в ней оставался хотя бы один небольшой незаполненный участок. Закрытый прежде мир ханамати впустил за свои стены журналисток: после того как Артур Голден сделал Ивасаки Минэко известной на весь мир, а она, отвечая на его вызов, сама стала автором бестселлера, после того как Лайза Дэлби написала интереснейшую книгу о своей «стажировке» в квартале Понто-тё, прославившаяся своими сексуальными похождениями в горячих точках русская «дрянная девчонка» Даша Асламова при помощи русских и японских друзей изведала все прелести дзасики в другом знаменитом квартале, Гионе, и на личном опыте убедилась в том, что, хотя профессия эта не из легких, сегодня никто уже не продает своих дочерей в ханамати, чтобы заработать на кусок хлеба, – теперь это предания далекого прошлого Японии: «В старые добрые времена перед мидзу-агэ онэ-сан рассказывали юным майко историю о бездомном угре. У мужчин, говорили они, между ног есть “бездомный угорь”, который всю жизнь пытается найти себе дом. А у женщин внутри есть маленькие пещеры, где так любит жить угорь-странник. Попав в пещерку, он недолго осваивает территорию, а потом метит ее своим плевком. Всю свою жизнь угорь ищет дом для постоянного проживания, но особенно он любит пещеры, в которых до него никто не бывал. О квартале чайных домиков Понто-тё говорят, что он “узкий, как ложе угря”, – если переводить на обычный язык, “узкий, как влагалище”.

Теория “бездомного угря” до сих пор популярна в Японии. Хиромацу тоже пытался выяснить, нельзя ли пристроить ко мне для временного проживания его угорь. “У меня внутри не просто дом для одинокого странника, а целый отель уровня “Хилтона”, – объяснила я Хиромацу. – Но… отель, к сожалению, переполнен. Мест нет”. – “Но я зарезервировал номер заранее, – вскричал Хиромацу. – Я звонил, я помню. Проверьте свой компьютер”. – “Компьютер завис”, – ответила я, и мы оба рассмеялись. Вот вам типичный разговор между гейшей и ее клиентом, состоящий из двусмысленностей, обиняков и искусно зашифрованных вольностей.

Или еще: мы с Хиромацу сидим за стойкой бара. Хиромацу флиртует со случайной соседкой, сидящей по его правую руку. Я устраиваю ему притворную сцену ревности. “Настоящий самурай никогда не покажет, что голоден, – объясняет мне Хиромацу. – Он будет ковыряться зубочисткой в зубах, хотя, может быть, он готов съесть свою зубочистку. Так же поступаю и я. Я ужасно голоден до тебя, но делаю вид, что меня интересует соседка”.

Японцы любят обо всем говорить метафорами. Если правильно прочесть их старинные легенды, то выяснится, что Японские острова – это застывшая сперма. Бог и богиня – Идзанаги и Идзанами – родили все живое на земле. В процессе создания жизни они так неистово занимались любовью, что капельки божественной жидкости вытекли из богини и упали прямо в море. Вот так появились на свет Японские острова. Теперь ясно, почему японцы так любят разговоры о сексе и зачем они ходят к гейшам…

“Для меня общение с гейшей – это возможность пройти весь путь любви с незнакомой женщиной и остановиться у самого порога, потому что там горит ‘стоп-сигнал’ ”, – объяснял мне Хиромацу. “То есть замахиваться на все и не рисковать ничем. Но ты можешь сделать то же самое с любой женщиной”, – возражала я. “Нет, потому что с обычной женщиной я могу переступить через порог, это зависит от ее желания. А с гейшей ясно, что секса не будет. Есть упоительная игра, в которой важен сам процесс игры”»[80].

Эти правила в современной Японии постигает новое поколение юных майко-сан, которых когда-то готовили с семи лет, теперь с пятнадцати – иначе будет нарушен закон об обязательном образовании. Сами майко научились разбираться в трудовом законодательстве, и бывает, что слишком уж рьяно берущиеся за обучение наставницы получают в ответ судебный иск за нарушение трудовых прав. В 1995 году даже имело место массовое выступление девушек-стажерок против условий труда, практически не оставляющих времени для личной жизни. О том, что когда-то девственность майко выставлялась на своеобразный аукцион между наиболее уважаемыми клиентами, а сам ритуал ее лишения мог продолжаться пять дней, ныне помнят лишь гэйко-ветеранки. По-прежнему острые на язык, они говорят, что никогда не справились бы с этим делом на заднем сиденье автомобиля, как это принято у современной молодежи. Свой же творческий опыт они передают тем нынешним майко, которые еще верят в романтический флер, окружающий профессию. Около половины из них – сами дочери гейш, рожденные вне брака, и живут надеждой, что смогут найти богатого клиента, который станет их покровителем – данна, обеспечит им безбедную жизнь и когда-нибудь, если уж очень повезет, возьмет их замуж. Сказка о Золушке популярна в «мире ив и цветов» как нигде. Наверное, потому, что здесь она хотя бы иногда становится реальностью.

Так или иначе, гейши существуют, и без них Япония потеряла бы значительную долю своего очарования и привлекательности. Бесполезно спорить о том, нужны ли они и сохранится ли традиция дальше. Один японский журналист очень верно назвал гейш «пупком японского общества». Подобно этой части тела, они не выполняют какой-то заметной роли в жизни организма, но так же, как невозможно представить тело без пупка, нельзя себе представить и Японию без гейш.

Глава седьмая

Островные неэксклюзивы

Любопытство – не порок

Размышляя о разных этапах становления японской сексуальной культуры, мы незаметно добрались до самого сложного момента – до наших дней. Почему этот момент сложный? Как и наши предшественники, мы тщетно пытаемся охватить взглядом всю радугу современных проявлений японской эротической культуры, и тут нам значительно сложнее становится сохранять нравственное самообладание и признавать отношение современных японцев к сексу и разного рода проявлениям эротизма нормальным просто потому, что для них – японцев – в них нет ничего шокирующего, ненормального. Нам кажется – пусть: что было, то прошло, но сейчас же всё должно быть иначе, и они должны стать такими же, как мы. Но… нет, не должны. То, что нам в их действиях «за ширмой» что-то кажется необычным или неожиданным – наша проблема, ведь «ширма»-то – их. Но о чем конкретно идет речь, о каких таких странностях в японском сексуальном поведении любят поговорить журналисты и туристы, попадающие в Японию? Список длинный. В него попадает любовь японцев, проявляемая проще и ярче, чем у нас, к тому, что у среднестатистического европейца считается – в той или иной степени – извращениями: вуайеризм, страстная любовь к белым женщинам, к женщинам в разного вида униформах, к связанным женщинам и, наконец, к несовершеннолетним девушкам.

Начать разговор о японских «странностях» стоит, пожалуй, с истории вуайеризма. Особенности традиционного местного общежития, повлиявшие на все проявления сексуальной культуры островитян, в том числе на сюнга, созерцанию которых мы недавно предавались (что само по себе можно считать предосудительным), дают нам тут обильную пищу для размышлений.

Вуайеризм, или попросту страсть к подглядыванию, классической европейской наукой все еще трактуется как вид сексуальной девиации, то есть как поведение, не соответствующее общепринятым нормам, в некоторых случаях требующее лечения. В случае с японским вуайеризмом это не совсем корректное определение, поскольку для японца подглядывание – составная часть всеохватного любопытства, которое, в свою очередь, является одной из самых заметных черт японского менталитета, давно подмеченных иностранцами. Первые путешественники и ученые склоняли головы перед любознательностью и готовностью японцев перенимать все новое. Когда Япония стала частью большого мира, вошла в процессы интернационализации и глобализации, эти же качества стали изображаться с легкой, подчас даже карикатурной, насмешкой. В самом деле, кто из нас не видел фильмов, прежде всего голливудских и французских, в которых японцы изображаются как люди, непрерывно щелкающие затворами фотокамер? Они фотографируют все, всегда и везде, они очень любопытны и очень наблюдательны, и вряд ли кому-то придет в голову относиться к этому любопытству как к болезни, требующей врачебного вмешательства. Разумеется, как любая черта национального характера, повальное и столь веселящее американцев и европейцев японское любопытство имеет свои, если угодно, исторические корни.

В течение двух с лишним тысячелетий Страна солнечного корня формировалась как довольно закрытое, гомогенное государство, почти не знавшее внешних этнических вливаний. Или, по крайней мере, эти вливания были настолько небольшими (и продолжают оставаться такими сейчас), что мы можем игнорировать их без ущерба данному утверждению. Почти на всем протяжении долгой японской истории главным культурным и технологическим донором для Японии оставался Китай, но самими японцами их национальная культура, жизненный уклад, основные ценности осмыслялись как самостоятельные и уникальные. Да и сегодня гордость за свою страну и ее неповторимую культуру – одно из основных качеств, которые мы могли бы перенять у этого народа. Соседний Китай при этом помещал и помещает себя в центр схемы мироздания, а вот японцам, кажется, вполне достаточно было осознавать себя на ее периферии. Вроде и уникальные, сильные и замечательные, высококультурные и целеустремленные, они оказались как будто дистанцированы от излишне бурной истории материковой Азии. В результате проходили века, а японцы словно наблюдали за всем происходящим в мире через моря и океаны – с безопасного для себя расстояния, и не стремясь особенно сильно вмешиваться в мировые процессы. В свое время Григорий Чхартишвили охарактеризовал такое положение вещей как «взгляд из аквариума», и это выражение, кажется, в полной мере описывает отношение жителей Японии к внешнему миру.

История доказала обоснованность японского подхода к любопытству. Страну не затронули тяжелейшие катастрофы материковой Азии в древние времена, и даже самая страшная из них – орда Чингисхана – не дошла до Японских островов, поглощенная волнами тайфунов-камикадзе. Когда же у самих японцев возникало желание поучаствовать в материковых делах, ничем хорошим это не кончалось – ни в эпоху легендарных императоров и императриц, когда государство Ямато впервые решило завоевать территорию Корейского полуострова, ни в Средние века, когда те же земли манили к себе самураев, ни в Новейшее время, когда Япония чудом спаслась от полной катастрофы в результате инициированной ею же Тихоокеанской войны. Поневоле после этого начнешь верить, что самими богами японцам предначертано лишь наблюдать за всем происходящим в мире из прекрасного далёка. Ничто так не провоцирует любопытство, как возможность следить за чем бы то ни было, одновременно ощущая легкую отстраненность и собственную безопасность. А если так, то почему секс должен быть исключением? В сознании народа возник и навсегда остался своеобразный островной вуайеризм, влияние которого не могло не сказаться и на отношении к интимным сферам жизни. Японцы всегда с интересом наблюдали события за пределами своего «аквариума», будь то воображаемые стены, окружавшие их страну, или вполне осязаемые, но полупрозрачные и легко раздвигающиеся перегородки в традиционном японском доме.

Эротические гравюры сюнга стали визуальным подтверждением того, что японцы всегда любили подглядывать за любовниками, да и просто за хорошенькими девушками, испытывая от этого совершенно особое, не совсем понятное европейцам, эстетическое и сексуальное наслаждение. Такая, вполне эротическая в основе своей, любовь к наблюдениям сохранилась и по сей день. Не случайно в списке эротических развлекательных программ японского платного телевидения вы обязательно найдете шоу, основанные на вуайеризме. В них ведущие занимаются элементарным подглядыванием за девушками, качающимися на качелях, переодевающимися в кабинках на пляже, выходящими из туалета, прыгающими через скакалку, и в самых разных иных ситуациях. Интересно, что далеко не всегда для этого применяется скрытая камера, хотя такие съемки – тосацу – тоже очень популярны в Японии благодаря великолепной электронике и постоянному спросу вуайеристов. Но, во-первых, применение техники слежения может быть наказуемым, а во-вторых, участницы, героини подобных шоу вполне нормально относятся и к нескрываемому вниманию к собственным персонам. Они видят камеру и понимают, для чего она тут. То есть шоу эти постановочные, но с непрофессиональными актрисами, которые стесняются лишь напоказ, оживленно обсуждая после съемки, например, детали своего нижнего белья с профессионально развязными ведущими. Может ли быть иначе? Ведь если бы не существовало эксгибиционистов, вряд ли так процветал бы вуайеризм, хотя, разумеется, до подглядывания за половым актом на открытых каналах пока дело не доходит. Любопытно, что часть иностранок, долго живущих в Японии и с пониманием относящихся к особенностям японского сексуального мировоззрения, соглашаются на участие в таких шоу, выступая в роли «приглашенных звезд» – ведь «это нормально». Нормально или ненормально – каждый решает сам, но к порнографии такие шоу в Японии не относятся, проституцией не являются, а что кому смотреть и с каким удовольствием – личное дело каждого. К тому же у вуайеризма есть немалое достоинство.

Сексуальная разновидность вуайеризма неразрывно связана с мастурбацией и, как следствие, с отсутствием прямого контакта с партнером. Это именно то, что привлекает в этом «извращении» все больше и больше японцев и японок. Обычный секс для них плох тем, что с ним надо «заморачиваться». Даже в самом элементарном варианте, то есть при пользовании нелегальными услугами проституток, все равно требуются минимальные усилия на дорогу, поиск соответствующего района, хотя бы короткий контакт с женщинами – чаще всего выходцами из других стран Азии и с сутенерами. К тому же сам контакт может не оправдать ожиданий и даже нанести психологическую травму тем из клиентов, кто излишне брезглив или психологически неустойчив. Если секс по любви или по взаимному желанию – все еще сложнее. С партнером (партнершей) надо познакомиться, что само по себе весьма хлопотно и для многих попросту непреодолимо, затем провести несколько вечеров в ресторане или кафе, а потом, предварительно еще приложив усилия для соблазнения, искать лавотель, чтобы заняться делом. Причем финал может оказаться тем же: взаимная или односторонняя неудовлетворенность.

Другое дело – вуайеризм, одним из ярких проявлений которого является просмотр порнографии. Никаких хлопот для этого, кроме использования Интернета, платных каналов телевидения и поездки в секс-шоп с целью закупки специальных приспособлений для мастурбации не требуется. К слову, уровень технического совершенствования и разнообразия данной продукции японской промышленности соответствует общему уровню развития японской экономики, то есть чрезвычайно высок. Продукция фирмы «Тэнга» в индустрии приспособлений для интимных развлечений по уровню репутации соответствует всем известной «Тойоте» (может быть, потому что основатель «Тэнга» когда-то был автомехаником?). Проблем же при таком подходе к делу – практически никаких. Не случайно, по данным Японской ассоциации полового воспитания, ведущей свои наблюдения с 1974 года, резкое падение интереса к обычному сексу отмечено с 1999 года[81], то есть со времени расцвета индустрии товаров интимного потребления.

Автору удалось побеседовать с довольно большим количеством японок и даже русских жен японских мужей, многие из которых отметили страсть своих избранников к вуайеризму. Нередко она даже затмевает естественное либидо – мужья уже вполне привычно довольствуются просмотром порнофильмов, избегая полового контакта со своими женами, кем бы те ни были, и сублимируя половой акт впечатлениями от наблюдения за голубым экраном. «Секс – это просто путь к большим проблемам. До тех пор, пока у меня есть секс-игрушки, мне не нужны женщины. Я не могу кончить при сексе, к тому же с женщинами приходится тратить столько эмоций. Самоудовлетворение – это куда менее требовательное занятие, нежели адские попытки понравится кому-то ещё», – признается в интервью еженедельнику «Сюкан Асахи» 35-летний мужчина, никогда не испытывавший близости с женщиной, но регулярно мастурбирующий с девятнадцати лет, а сексолог Акаэдо Цунэо констатирует: «Некоторые мастурбируют до такой степени, что это просто невероятно. Ребята к этому привыкают и в итоге не могут получить необходимое удовлетворение от влагалища, чтобы кончить».

Может показаться, что такая проблема актуальна только для мужчин, но это не так или, во всяком случае, не совсем так. Японские женщины несколько ущемлены в своих правах по пользованию секс-игрушками (например, при посещении известного многим туристам пятиэтажного секс-шопа в токийском районе Акихабара, им запрещен вход на три верхних этажа, где продаются товары только для мужчин), но вряд ли настолько, чтобы им можно было посочувствовать. Другое дело, что женщины значительно более романтичны, и часто им требуется не совсем то, что нужно мужчинам. По данным все той же Ассоциации полового воспитания, женщинам особенно нравятся отомэ-игры – компьютерные программы, получившие название «визуальных романов» или «симуляторов свиданий», позволяющие конструировать образ полового партнера (или партнерши) и развлекаться с ним в своих фантазиях. Отомэигры начали производить в 1994 году, а в середине 2000-х годов их популярность оказалась столь высока, что они занимали до семи из двадцати ведущих позиций в общем рынке развлекательных компьютерных игры Японии. Сегодня на смену им пришли мобильные приложения, что не меняет сути, но затрудняет получение статистических данных.

Возвращаясь же к чистому, «классическому» вуайеризму, остается только вспомнить, как многие знакомые автора – русские девушки, вышедшие замуж за японцев, рассказывали то о забавных, то о шокирующих инцидентах, когда они обнаруживали, что за ними подглядывают в подзорную трубу или бинокль из квартир, расположенных в домах напротив (нередко это организовывают хозяева квартир, которые снимают эмигранты, а иной раз и сами мужья иностранок). Иногда, вывесив после стирки нижнее белье на балкон, утром они его не обнаруживали на привычном месте. Уровень материальной обеспеченности в Японии не позволяет ни на секунду предположить, что трусики или бюстгальтеры были похищены с целью наживы. Видимо, дело совсем в другом. А однажды автор, живший в то время в Токио, узнал, что из окон напротив за ним наблюдает в телескоп японская пенсионерка…

Форменное извращение

Строго говоря, похищение (что редкость) или покупка чужого женского белья (что совершенно обычно) относятся не к вуайеризму, а к другой не вполне нравственно легитимной для нас, но вполне обычной для Японии форме эротической культуры – фетишизму. «Фетишизм – половое извращение, при котором объект, вызывающий половое влечение, – неодушевленные предметы (например, волосы или детали туалета женщины)». Этому энциклопедическому определению нет места в Стране солнечного корня, не говоря уж о том, что волосы порой бывает сложно назвать неодушевленным предметом (особенно подпитанные какими-нибудь живыми керамидами или липидами, как учит нас реклама), а ступни, которые точно живее живых любой шевелюры, к объектам фетишизма отнесли уже давно. При том что фетишисты, вероятно, существуют во всех странах мира, на Божественных островах у них особый уровень развития и особые пристрастия. Совсем не секрет, например, что некоторая часть японских мужчин с необычной страстью относится к девушкам в униформе. О том, насколько велика эта часть, нам сложно судить из-за отсутствия статистических данных, но по законам политической экономии об известной взаимосвязи спроса и предложения эта прослойка должна быть довольно велика.

Японская реклама немыслима без участия девушек в форменной одежде, чаще всего несуществующей, придуманной. Японское телевидение обязательно держит в секторе развлекательных программ для взрослых шоу, посвященные квазисексуальным забавам, связанным с удовлетворением интереса мужчин к девушкам, также одетым в различную униформу – от школьной до полицейской. Сюжет таких передач обычно столь же незатейлив, как и многих их конкурентов, – чем проще шоу, чем ниже планка, тем легче оно «переваривается» наибольшим количеством зрителей – уставших после трудового дня клерков-сарариманов, студентов, рабочих. Организуется посторонняя сюжетная канва, основу которой может составлять всё что угодно. Например, катание на сноуборде с горы, в котором принимает участие группа девушек, чаще всего обычных студенток или молоденьких домохозяек, желающих подзаработать, покрасоваться перед камерой, повеселиться и раскрепоститься – все те же непрофессиональные актрисы, с которыми мы уже знакомы. Нередко в подобных шоу участвуют многочисленные в Японии «девчачьи» музыкальные группы, ищущие пути для дополнительной раскрутки на телевидении. Их переодевают в униформу, стилизованную, например, под военную, но гораздо более красивую, блестящую (часто для этого используют латекс) и, главное, очень сексуальную – с коротенькими юбочками, глубоким декольте и тому подобными сексапильными хитростями. Далее действие развивается по уже знакомому плану: катание с визгом и как бы случайным обнажением различных частей тела, «подглядывающие» камеры, незатейливый разговор на тему нижнего белья: «Какого цвета у тебя трусики? А ты можешь их показать? А посмотри, как он хочет их увидеть!» и т. д. Возможны варианты: ведущие шоу подходят на улице к девушкам в униформе, напоминающей полицейскую, и просят забрать себя в участок, чтобы подвергнуться «суровому наказанию». Далее все следуют в студию, часть которой оформлена как «полицейское учреждение», и с шутками-прибаутками начинается все тот же разговор с демонстрацией якобы высокой сексуальной озабоченности униформенных девушек. Разумеется, чаще всего переодеваются в медсестру или горничную отеля. Профессиональная принадлежность здесь видна довольно ярко, а сюжетные коллизии при не самом богатом выборе позволяют создавать наиболее впечатляющие, хотя и классические, эпизоды – например у врача-стоматолога или с горничной, убирающей в отеле номер ведущего.

Любое современное телевидение, в том числе японское, является коммерческой структурой, выживание которой и жизнеспособность ее продукции проверяются единственным мерилом – наличием спроса. Судя по тому, что подобные передачи, незначительно меняясь по оформлению, но сохраняя смысловую канву, идут по телевидению годами, спрос на них существует достаточно высокий, у них хорошие рейтинги. Это неудивительно – стабильный интерес подогревают особенности повседневной японской жизни и столь непривычной для нас национальной сексуальной культуры. Поговорим сначала о первых.

Традиционные места раскрепощенного вечернего отдыха коренных жителей и иностранцев в Японии сохранились с давних времен. Автору удалось побывать в некоторых из них: в Саппоро (квартал Хосуй Сусукино), Хиросиме (Эбисукино), в некоторых расположенных в районе Кэйхин (Токио – Кавасаки – Иокогама). В японской столице, помимо официально запрещенной Ёсивары и пришедшего ей на смену Сэндзоку, ночная жизнь с ее сексуальными атрибутами кипит в знаменитом Синдзюку, где многонациональный женский бизнес сконцентрирован главным образом в квартале Кабуки-тё и где работает специальное «справочное бюро по удовлетворению», ориентирующее отдыхающих, где и как именно они могут получить удовольствие, а неподалеку оттуда, у парка Окубо, мы разговаривали с местными гомосексуалистами. Менее раскованная (или просто более гетеросексуальная?) и более молодая часть населения Токио предпочитает встречаться в демократичной Сибуе, а увеселения для англоязычных иностранцев сконцентрированы в «дипломатическом» районе Роппонги (для совсем уж недипломатических развлечений многие отправляются в районы Эбису, известный своими китаянками). Время от времени полиция наводит порядок, приводящий в упадок бизнес то в одном, то в другом квартале. В памяти остались кварталы, следы которых сегодня уже сложно отыскать: Фудзими в Кавасаки и Исэдзаки-тё в Иокогаме, хранившие традиции Ёсивары (девушки там по-прежнему сидели в витринах, но уже не решетчатых, разумеется, а в стеклянных). Но в каком бы районе развлечений вы ни были, вы обязательно найдете девушек в униформе «горничных» (не путать с девушками из мэйдо-кафе в районе Акихабара – они не относятся к нашей теме!), красоток в медицинских халатах или просто девиц, одетых непонятно во что, но во что-то форменное. Многие из них, как те же представительницы мэйдо-индустрии, раздают флаеры с рекламой массажных салонов, «клубов по интересам», секс-шопов, частных клиник, конечно же, «рабу хотэру» – отелей любви, и не имеют никакого отношения к эротическому бизнесу, но их притягательность для местных мужчин связана именно с униформой. Спецодежда стала отчетливым символом секса, эротическим клише, понятным японцам и вызывающим у них соответствующую реакцию. Им это нравится, их это возбуждает, и обращение девушек в форме к мужской аудитории всегда оказывается высокоэффективным. Почему?

По всей вероятности, объяснение этого феномена следует искать в истории становления японского общества – чрезвычайно зажатого, иерархичного, четко поделенного по вертикали и горизонтали на общественно значимые ячейки, в каждой из которых размещается и осознает свое место любой японец. В целом японский социум на протяжении как минимум тысячи лет был ориентирован исключительно на верховенство мужчин, но после буржуазной революции 1868 года, а затем после окончании Второй мировой войны начал медленно и неохотно, но все же уже заметно менять гендерную систему ценностей, и процесс этой ломки продолжается и сегодня. При этом, как мы помним, еще в средневековой Японии некоторая женственность части мужского населения и ее нестандартные влечения были не то чтобы серьезной проблемой, но все-таки замечались и отмечались обществом – как мы читали об этом в сочинениях самурайских классиков. То есть, в ряде случаев не таких уж и малочисленных, чтобы считать их недостойными внимания исключениями, мужчины в сексуальных отношениях вынужденно брали на себя женскую, подчиненную по отношению к доминанту, роль. Женщины – в традиции – и раньше старались показать в сексе превосходство мужчины методом самоуничижения – вспомните простые, но действенные приемы куртизанок из Ёсивары.

Сегодня проблема классического гендерного соответствия стала острее и заметнее. Многие мужчины чувствуют дискомфорт из-за того, что их основополагающее значение в семье, шире – в обществе, на глазах утрачивается, а они не могут ничего с этим поделать. Это происходит не только потому, что у них нет на это сил, но и в связи с тем, что такая тенденция является модной, она становится естественной для современной Японии. Модно – быть унисексуалом, даже с некоторым уклоном в би-, женственным юношей, покорным сотрудником, мягким, как сейчас говорят в Японии – «травоядным» мужчиной. Однако человеческая природа пока не может перестраиваться так же быстро, как общественное сознание и тем более мода. В самых интимных уголках души многие мужчины хотят первенства, превосходства, главенства над женщиной, зримого, визуального и аудиального воплощения своей способности обладать ею, как в сексуальном, так и в психологическом контексте. Мужчины часто стремятся быть «хищниками», даже если они не вполне способны на это. Лучшего решения этой проблемы, чем обладание (или хотя бы намек на него) женщиной в униформе, пожалуй, не найти.

В традиционном, бюрократичном, жестко регламентированном обществе для человека очень важно, что, надевая униформу, он обретает четко обозначенную общественную функцию. Он теряет часть собственной индивидуальности, но автоматически как бы немного возвышается над тем, кто в этот момент такой формы не имеет. В обычных условиях это никак не выражается, и, конечно, не стоит думать, что настоящий японский полицейский, к примеру, надев мундир, упивается своей властью. Но дополнительная степень уважения или интереса, возникающая в подсознании большинства по отношению к человеку в спецодежде, – безусловная реальность. Даже горничная в отеле, соответствующим образом одетая, может вызвать вожделение у мужчины, испытывающего комплекс неполноценности, так как, принуждая ее к сексу, он понимает, что заставляет уклоняться ее от выполнения важных служебных обязанностей, и его маскулинное самосознание в этот момент чувствует удовлетворение охотника. Он не только сильнее, чем она, ему кажется, что он сильнее общества, а это дорогого стоит. И наоборот: уступающая, но сопротивляющаяся женщина выказывает таким образом уважение даже к самому вялому мужчине. В голливудском блокбастере «Трудности перевода» есть показательный фрагмент: к знаменитому американскому актеру, приехавшему в Токио на съемки рекламного клипа, в номер приходит женщина, предлагающая себя в игровой форме изнасиловать и наглядно показывающая, как это надо сделать («мните, мните на мне колготки!»). Когда актер отказывается, она сама падает на пол и, обнажаясь, кричит: «Не надо, не надо!» Остается загадкой – прислали ее к гостю радушные хозяева или она пришла сама, но, так или иначе, с японской точки зрения она изо всех сил демонстрировала высшее расположение к мужчине. Ее поведение показывает: «Я сопротивлялась, но он оказался сильнее. Он настоящий самец!»

В Японии к тому же вплоть до ХХ века чрезвычайно важную роль играло наличие одежды на человеке, ее количество и качество. Не вдаваясь в подробности этой интереснейшей темы, досконально изученной российским японоведом Александром Николаевичем Мещеряковым[82], стоит отметить только, что в этой стране и встречали, и провожали всегда по одежке или по ее отсутствию. Если кратко: чем больше одежды, тем ее «носитель» богаче, авторитетнее, уважаемее. Важная особенность: количество, качество, цвета и фасоны одежды на протяжении столетий регламентировались в Японии правительственными указами. Правительство же в этой стране было, по сути своей, военным – самурайским. Неудивительно поэтому, что особое уважение живущие во времена диктатуры обязаны были оказывать носителям определенных знаков отличия, а впоследствии, после отмены кимоно как официальной формы одежды, и мундира в современном его понимании. Возможно, сексуальное доминирование над человеком в форме подсознательно рассматривается склонными к таким фантазиям мужчинами как компенсация их неуспешности не только в постели, но и в жизни, как реакция на подавление чувственности «самурайским» обществом. Поэтому специально обученные девушки в эротическом «обмундировании», которые позволяют мужчинам легко достичь желаемого – очень удобный и необходимый для строго регламентированной японской жизни «сексуальный клапан», как, впрочем, и многие другие разновидности японских «извращений». Но есть среди них и те, о которых приходится говорить всерьёз, без кавычек и надеяться, что скоро они исчезнут из нашей памяти.

«Помощники»

Из всех вариантов японских сексуальных девиаций в 1990-е годы иностранцев больше всего шокировала школьная псевдопроституция «эндзё косай», также во многом основанная на эффекте клапана, как и местный вуайеризм и фетишизм.

Смысл эндзё косай (энко) следует из самого названия – «свидания для помощи». В данном случае формально в помощи «нуждаются» тинейджерки в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет, а оказывают ее, естественно, мужчины от сорока до шестидесяти лет – самая активная в смысле поиска сексуальных приключений часть японского общества. Некоторые из таких встреч, хотя и далеко не все, заканчиваются сексом, а это означает, что школьницы фактически занимаются проституцией, но не все так просто. С формальной точки зрения большинство из них отговариваются тем, что это «встречи по любви» с бойфрендами, а то, что те в разы превосходят своих любовниц по возрасту, так ведь любовь зла… По этой причине расследования по фактам проституции эндзё косай проводятся относительно редко – несколько сотен случаев в год. Какая это часть от общей массы, легко может понять каждый, кто знает о традиционных, опять же, – формально тайных – местах встреч девушек со взрослыми «бойфрендами» в районах Сибуя и Харадзюку и может своими глазами наблюдать «парады» эндзё косай. Правда, в значительной степени под давлением мирового общественного мнения, специальных организаций, занимающихся подобными вопросами, вроде ECPAT International, в 1999 году энко были выведены в разряд сексуальных правонарушений, но доказать сам факт преступления остается довольно сложно, да и японское общество, в отличие от западных наблюдателей, не так широко открывает глаза на устоявшуюся практику.

Материальная подоплека таких свиданий всем хорошо известна. При том что подавляющее большинство девушек принадлежат к «среднему классу» и их никак не назовешь обездоленными жертвами гнусного обмана, вынужденными торговать собой ради лекарств для больной мамы, девушки именно торгуют собой и именно ради денег или дорогих подарков: сумочек (лучше всего от Луи Вютона), косметики (говорят, школьницы предпочитают «Палома Пикассо»), одежды («Гуччи» и любые французские бренды в Японии в большом авторитете). Понятно, что заработать на такие вещи, которые в Японии недешевы, школьницы не способны, но правило неукоснительного следования моде в Японии нарушать тоже не принято, и не менее 70 процентов девушек, идущих на эндзё косай, делают это из элементарных корыстных соображений. Каждая встреча стоит в среднем около 20 тысяч иен (около 200 долларов), а это немалые деньги для подростков.

По данным Ассоциации сексуального образования, мода на эндзё косай существенно изменила отношение девочек-подростков к сексу. На ее пике – в 2007 году рекордное количество – 68 процентов старшеклассниц японской столицы (а энко, конечно, «фишка», прежде всего, токийская) жили половой жизнью, имея от пяти до тридцати семи партнеров. Что особенно прискорбно, 5,8 процента из них страдали различными венерическими заболеваниями. Однако уже к концу 2000-х годов интерес к сексу среди школьниц резко пошел на спад, и это отразилось и на эндзё косай. Мода на встречи клерков, одетых в одинаковые черные костюмы, с девушками, одетыми в школьную форму, постепенно начала уходить в прошлое несмотря на то, что с развитием Интернета появились новые формы такого рода проституции.

Существует, например, широко известная на Западе «индивидуально-обезличенная» форма эндзё косай, когда школьницы не встречаются с клиентами, а продают через специализированные магазины свое поношенное нижнее белье. Герметично упакованное, в комплекте с фотографией и звуковым носителем с записью звуковых эффектов – ее «сексуальных» стонов, всхлипываний, криков «больно, больно!», оно пользуется большим спросом у фетишистов. В Интернете без труда можно найти сайты, занимающиеся продажей поношенных трусиков энко. На некоторые из них заходит около 100 тысяч посетителей ежедневно. Поначалу даже опасались войны между традиционными – магазинными – продавцами грязного белья – бурусэра – и их онлайн-конкурентами, но похоже, что на рынке современной Японии потребителей хватило на всех.

Вообще говоря, образ школьницы в форме и – шире – девочки-подростка, «Лолиты», является одним из древних и одновременно наиболее популярных и энергично эксплуатируемых сексуальных образов эпохи. Не случайно даже девушки студенческого возраста, а порой и еще старше, уже замужние дамы, охотно надевают на себя этот наряд, чтобы завлечь в свои сети потенциального клиента. Школьница в синей юбочке и с воротником-матроской – один из главных секс-символов Японии, уже знакомый нам по мультфильмам-аниме. Их изображения встречают вас в Японии повсюду: на рекламе все тех же массажных салонов и эротических шоу, кинотеатров и магазинов, игровых залов патинко, едва ли не в каждом вагоне метро, и так далее, и так далее…

Японские психиатры и социологи знают об этом эффекте, но пока могут только констатировать его: да, японские мужчины ищут применения своим силам с помощью образа неопытных девочек, а те, в свою очередь, вполне сознательно торгуют собой, пользуясь этим имиджем. Безусловно, знают об этом и мужчины, которые таким образом оправдывают свои педофильские устремления: раз девочка уже совсем не такая неопытная, как она старается выглядеть, так чего стесняться? Проблема заключается еще и в том, что до середины 2014 года педофилия, хранение и распространение детской порнографии вообще не считались в Японии преступлением и, при всей толерантности к особенностям островного быта, это вряд ли можно считать нормальным.

Понимают это и сами японцы – чем дальше, тем яснее. Психиатр Фукуи Хироки, специализирующийся на лечении педофилов, утверждает, что в Японии уровень понимания необходимости защиты детей от потенциальных сексуальных угроз чрезвычайно низок. «Мы должны осознать, что ситуация в данной сфере в Японии совершенно ненормальна», – говорит он, а Фудзивара Сихоко, представитель неправительственной организации, помогающей жертвам торговли людьми и сексуального насилия, предупреждает об опасности сложившегося ментального стереотипа в отношении школьниц. «Общество, способствующее появлению у детей столь извращенного мнения о себе, никогда не сможет защитить их», – считает она[83].

То, что такие опасения не беспочвенны, подтверждает неутешительная статистика. В 2013 году перед принятием закона против педофилии полиция зафиксировала заметный рост преступлений сексуального характера против детей младше тринадцати лет: на 1327 случаев по сравнению с предыдущим годом. В том числе количество случаев похищения и насильственного удержания детей возросло до 103. По меткому выражению авторов пропагандистского сайта nippon.com, «в безопасной Японии в опасности оказалась самая незащищенная категория населения – дети». Остается только надеяться, что тенденция будет переломлена, но для этого японскому обществу придется серьезно пересмотреть многие свои увлечения в области общественных проявлений эротизма.

Бес-путные?

Японские анимационные фильмы (аниме) – передовой отряд современной японской культуры, который давно уже шествует по миру впереди икебаны, карате и чайной церемонии. Аниме приобщает к японским ценностям, создавая образ «клевой Японии» (Сool Japan) в воображении молодежи всей планеты. Такая роль отведена аниме в рамках культурной дипломатии Японии, и она с потрясающим с успехом исполняется на мировой сцене. К сожалению, приходится признать, что в тени аниме так же быстро, активно и почти незаметно для официальных властей действует еще более передовой отряд – хэнтай.

Японские специалисты, отслеживающие, как меняются представления о их стране за рубежом, уже давно замечают, что одним из мифологизированных стереотипов Японии (наряду с сакурой и горячими источниками – онсэнами) стало обилие порнографии. Наиболее распространен этот стереотип среди китайцев, что неудивительно, поскольку именно граждане Поднебесной составляют львиную долю туристов в Японии. Тут, правда, возникает вопрос, насколько речь идет именно о мифе, ибо туристы видят то, что находится у них перед глазами. Да и не только туристы. Уже упоминавшийся сайт nippon.com приводит такой эпизод: «Инженер из Ухани (31 год) на вопрос, с чем у него ассоциируется Япония, тут же отвечает: “Порнография”. Он приезжал в Японию на трехмесячную стажировку, по-японски практически не говорит, и рассказывает, что когда ехал в Японию, то представлял, что улицы там заполнены порнографией»[84].

При том что на улицах японских городов действительно несложно найти магазины с видеопродукцией «только для взрослых», их немного, и они так не бросаются в глаза, как ярко оформленные, порой и с музыкальным сопровождением, магазинчики по продаже аниме, в том числе хэнтай, признанными центрами этой торговли стали токийские районы Акихабара и Накано. Но что же такое – этот самый пресловутый хэнтай?

Один из множества вариантов перевода этого слова с японского языка – «половое отклонение, извращение». Несмотря на такую весьма откровенную трактовку, хэнтай – порнографический поджанр комиксов манга и мультипликации, уже стал очень популярной, развитой и многогранной субкультурой, а его будущее видится в еще более розовых и голубых тонах.

Само по себе всеобщее, генеральное, не порнографическое аниме – осваивает новые территории быстро и напористо. Даже в Рунете многие сайты о Японии либо отводят ему значительные информационные площади, либо целиком посвящены этому искусству, как основной составляющей образа Страны солнечного корня, а уж остальная Япония идет, как и задумано, – «прицепом». Строгие по части порнографии законы многих стран не позволяют так же активно пропагандировать и хэнтай, но в нашей стране это «извращение» каждый день завоевывает все новых поклонников. На одном из сайтов, посвященных аниме, мне попалось даже такое высказывание: «Для многих из тех, кто начал знакомиться с аниме и мангой через электронные сети, именно хэнтай стал их визитной карточкой». Даже если это преувеличение и «для многих» надо читать как «для некоторых», все равно это трудно назвать обнадеживающим началом знакомства с великой и разнообразной японской культурой.

Аниме – вид мультипликации, произошедший из взаимодействия мультипликации американской, европейской (советской в том числе) с традиционными японскими комиксами манга. Манга же на протяжении веков содержали (и содержат сегодня) важную эротическую составляющую, берущую начало от «весенних картинок». Даже внешне современные японские манга, в том числе эротические, чем-то напоминают старые книжки: двухцветная печать, плохая бумага, огромные тиражи. Только формат да толщина изменились – это как раз тот случай, когда можно было бы сказать, что современные люди стали больше читать, но на самом деле лишь больше перелистывать. При том что существуют настоящие шедевры японской мультипликации, признанные во всем мире всеми поколениями (кто не знает сегодня имя Миядзаки Хаяо и кто не слышал о музее Гибли в Токио?), в тени гениев прячутся демоны. К сожалению, очень часто оба этих продукта – и манга, и аниме – в своем дешевом, массовом варианте довольно примитивны с точки зрения вербальной культуры – их тексты не просто лаконичны, они элементарны. Нередко, и это особенно характерно для хэнтай – идиотичны. Самое удивительное, что они никак не меняются в зависимости от возрастной группы, на которую нацелен данный продукт – взрослую, подростковую или детскую. Но поскольку тема нашего исследования связана с теми манга и аниме, что смотрят, укрывшись за ширмой, попробуем хотя бы поверхностно разобраться с тем, что такое хэнтай.

Широкое проникновение аниме на рынок начинается, как правило, с продукции, адресованной детям, и, конечно, ни в ней, ни в самом процессе нет ничего предосудительного. Затем, как правило, популярность завоевывают фильмы, ориентированные на молодежь – сёнэн. В этом разделе речь не идет о сексе, но подспудная эротическая составляющая присутствует практически всегда, а подача материала в подобных фильмах и сериалах нередко выглядит несколько странной. Главные герои сёнэн-аниме – школьники и студенты, переживающие подростковые проблемы, основная из которых – отношения с противоположным полом. При этом начисто забывается, что аниме – сугубо японский продукт и естественно, что показ этих проблем выполнен в соответствии с уже знакомыми нам японскими реалиями и с японским видением мира. Одна из этих особенностей такова: сексуальная жизнь и сексуальная культура современного японского общества определяются его постоянно возрастающей феминизацией. И здесь речь далеко не только о повышении социального статуса женщин, но и о их отделении от мужчин и замыкании тех и других в пределах собственного пола, о заметной волатильности сексуальной ориентации. По мнению рядового молодого японца, которому адресованы подобные фильмы и для которого такое поведение превращается в стереотип, это – каваий (в нашем произношении – «кавай»), то есть «миленько», «красиво», «симпатично». Феминизация и бисексуальность становятся повседневной реальностью для «травоядных» японских мужчин, которые все чаще отпускают длинные волосы, красят их, вставляют цветные линзы, худеют, отбеливают лица, носят серьги, украшения и одежду экзотических цветов, так что издалека не всегда можно верно определить их половую принадлежность (это особенно заметно, когда смотришь на пары). Не только хэнтай, но и часть обычного, не так ярко и заметно эротически окрашенного аниме нередко адресованы таким унисексуальным индивидам, парам со смешанной ориентацией и просто сексуальным меньшинствам.

Наиболее сильно подверженными сексуально-пропагандистскому эффекту хэнтай оказались девушки. Среди них порой проявляется культ экзальтированной маскулинизации, склонности к бисексуальности и лесбийской любви, срисованный с поведенческих манер популярных героев. Часто «анимешницы», косплейщицы, как и девушки-ролевики в целом, не замечают смещения гендерных (именно их, а не сексуальных) стереотипов. Они больше рассчитывают на себя и подруг, а не на мужчин, смещаясь в сторону би- или асексуальности. Сюжеты, построенные на лесбийской любви, называются «юри». Среди самых известных – популярный сериал «Утэна». Но и в культовом «Сэйлормун» есть юри-линия: любовь Харуки и Митиро. Совсем как в Ёсиваре. Кстати, есть исторические аниме на эту тему, например «Ханамати» – «Цветочный квартал». Трогательная история девочки-рабыни, которая на себе испытала самые изощренные извращения взрослых садистов…

Однополая мужская любовь – «яой» – еще одна из распространенных тем хэнтай. Настолько, что просочилась и в сериал «Сэйлормун», в общем-то целомудренный (по-японски, конечно) и предназначенный для младших подростков. Американцев когда-то это настолько шокировало, что они были вынуждены сделать одного из героев сериала – Дзойсайт – девушкой (на самом деле, по яой-классификации Дзойсайт – «укэ», то есть пассивный гомосексуалист). Типаж такого героя – светловолосый и изящный, слегка манерный и изнеженный, похожий на девушку юноша. Яой-пару дополняет его сильный и темноволосый старший «товарищ». Если девушка влюбляется в одного из них, ей приходится переодеваться мальчиком.

Следующий распространенный вариант – любовь ангелов и демонов, и там определить пол совсем уж тяжело. Зато в яой-стиле «сётакон» (от сочетания распространенного имени Сётаро и слова «комплекс» – по аналогии с «рорикон» – «комплекс Лолиты», «Рориты» в японском произношении) всё понятнее: главный персонаж там маленький мальчик… Ничего запретного в таких фильмах нет: инцест, различные формы садомазохизма – все в подробностях и самых шокирующих ракурсах.

Большинство авторов яой – женщины, а среди потребителей сего «продукта» немало молоденьких девушек, фанатеющих от «бисён» – смазливых женоподобных мальчиков. В продолжение средневековых традиций конец для любовных историй в яой должен быть трагическим – лучше всего смерть героев. Юные максималисты с подвижной психикой подсаживаются на такие фильмы как на наркотик. Да, они и без этого, примеряя на себя взрослый мир, как бы «пробуют на вкус» такие атрибуты «взрослой жизни», как любовь, и смерть. Но поскольку они еще не совсем расстались с детским мировосприятием, для них жизнь все еще кажется игрой, где нельзя совершить фатальных ошибок, можно любой эпизод «отыграть назад». И отождествление себя с героем мультфильма, тем более мультсериала для них такая же игра. Но примеры и поведение для подражания – не всегда достойны этого.

Ценители «взрослого» хэнтай не особенно любят сложные сюжеты. По признанию самих «анимешников», этот уровень не несет вообще никаких идей, не обсуждает проблем. Его главная цель, нашедшая полное понимание и у российской, не озадаченной интеллектуальными проблемами аудитории, – доставить зрителю максимальное сексуальное удовольствие с помощью простейших сюжетных поворотов и грандиозных сексуальных сцен, часто с такой степенью извращений (по меркам любых цивилизаций), какие только может воспроизвести не всегда здоровая фантазия авторов. Впрочем, учитывая, что большинство хэнтай-фильмов также производится в Японии, перечень «сексуальных приманок» в них нам уже почти полностью известен: педофилия, садомазохизм, фетишизм (прежде всего униформа), изнасилования, однополая любовь, групповой секс (обычно несколько мужчин и одна женщина) и, наконец, связывания. Но и в далеком от хэнтай «Сэйлормун» главная героиня, не в силах сделать выбор, периодически мечтает о свадьбе сразу с двумя юношами.

Тесные связи

В одном из крупных книжных магазинов Токио я увидел однажды еще одно подтверждение гипотезы о потребности японского общества в сексуальных клапанах и о их ограниченном ассортименте. На стенде эротической литературы на глаза мне попалась книжка, повествующая об искусстве связывания. Среди многочисленных иллюстраций различных способов опутывания сексуальной жертвы веревками, цепями, лентами и даже колючей проволокой выделялась картинка, судя по манере написания – очень старая, изображающая явного европейца – в мундире, в сапогах, с усами, но с вывернутыми и замысловато связанными сзади руками. Лицо европейца, несмотря на характерную японскую манеру рисования, показалось знакомым. Прочитал подпись к картинке. Так и есть: русский капитан Василий Головнин, взятый в плен береговой охраной острова Хоккайдо в 1811 году.

Искусство связывания – ходзё-дзюцу – одно из старейших в арсенале японских единоборств. Мастера ходзё-дзюцу, существующие и поныне, могут быстро и эффективно связать противника так, что он не то что не сможет освободиться, но и каждое лишнее движение будет причинять ему боль, а то и вовсе приближать к смерти. Первый русский, оставивший воспоминания о таком связывании – тот самый капитан Головнин, писал: «…нас… поставили на колени и начали вязать веревками, в палец толщины, самым ужасным образом, а потом еще таким же образом связали тоненькими веревочками, гораздо мучительнее. Японцы в этом деле весьма искусны, и надобно думать, что у них законом поставлено, как вязать, потому что нас всех вязали разные люди, но совершенно одинаково: одно число петель, узлов, в одинаковом расстоянии и пр. Кругом груди и около шеи вдеты были петли, локти почти сходились, и кисти рук связаны были вместе; от них шла длинная веревка, за конец которой держал человек таким образом, что при малейшем покушении бежать, если б он дернул веревку, руки в локтях стали бы ломаться с ужасной болью, а петля около шеи совершенно бы ее затянула. Сверх того, связали они у нас и ноги в двух местах – выше колен и под икрами; потом продели веревки от шеи через матицы и вытянули их так, что мы не могли пошевельнуться, а после того, обыскав наши карманы и вынув все, что в них только могли найти, начали спокойно курить табак». С определенной натяжкой, но можно считать эти строки первым известным нам описанием иностранцем популярнейшего японского способа сексуального удовлетворения с помощью связывания жертвы – кимбаку – ближайшего и самого интимного родственника ходзё-дзюцу.

Если попытаться классифицировать это японское увлечение, оно, конечно же, попадет в раздел очередной перверсии – садомазохизма. С консервативной точки зрения – даже садизма. Ведь мало кто у нас готов поверить, что удовлетворение путем причинения страданий здесь получает не только мужчина, но и женщина, выполняя свою характерную для японской сексуальной культуры роль жертвы, может получать законную (и немалую) долю удовольствия. Если вы признаетесь европейскому доктору в такого рода сексуальном пристрастии, вас, скорее всего, все же попытаются лечить. У японцев все сложнее. Попробуем же понять суть происходящего и важность этого «извращения» для их традиционной культуры.

Первые известные автору упоминания о связывании именно как о способе полового удовлетворения относятся к эпохе сексуального расцвета и сексуального перелома японского общества – второй половине XIX века. Некоторые мастера сюнга уже тогда отображали эту разновидность садомазохизма как вариант тончайшей услады для пресыщенных прелестями Ёсивары ее постоянных клиентов. Встречается изображение связанных женщин и в контексте… ниндзя: «…имевшие возможность бесшумно проникать в помещения, они были частыми героями эротических книг. Ниндзя связывали мужчин, овладевая женами прямо на глазах у мужей… Ниндзя связывали своих жертв с помощью ткани и веревок – в искусных узлах и переплетениях угадывается форма современного искусства сибари: японской версии бондажа. Стоит, однако, отметить, что концепция эстетического связывания появилась в Японии только в ХХ веке. В эротических книгах периода Эдо изображается военное искусство связывания ходзёдзюцу, которое широко практиковалось самураями… Пеньковая веревка – асанава – иногда появляется в эротической гравюре как символ сексуального доминирования»[85].

Но если в те времена к этому пристрастию и в самой Японии, возможно, относились как к некоей причуде, действительно извращению, то в наши дни ситуация несколько поменялась.

Пытаясь избавиться от уже упоминавшегося нами комплекса «подкаблучника», японские мужчины ищут изощренных наслаждений, в которых женщина будет не просто выступать в роли объекта их сексуального интереса, но сможет еще нагляднее выражать свою подчиненную по отношению к мужчине роль. Более того, женщина должна страдать – так, чтобы мужчина это видел, осознавал и получал от этого удовлетворение (и не обязательно женщина – Мисима писал о возбуждении, которое охватывало его при виде изображения связанного святого Себастьяна). Излишне говорить, что о жестком садомазохизме, точнее, БДСМ (бондаж – доминирование – садомазохизм) речь здесь чаще всего не идет: в современной Японии существует вполне достаточное количество возможностей для мужчин «выпустить пар» тем способом, какой им больше нравится, с помощью профессионально подготовленных девушек. Тем более что искусством связывания по-настоящему владеют совсем немногие и для того, чтобы связать «жертву» так, как это сделали самураи с русскими моряками, нужны годы подготовки. Понятно, что и далеко не все женщины чувствуют при этом настоящее унижение или какие-то другие волнительные эмоции за исключением неудобства. Но помимо профессиональных «моделей», которые таким образом зарабатывают на хлеб, есть и девушки, которым это просто нравится. Почему? В ответе на этот вопрос нет ничего нового: давно известно, что большинство женщин условно можно разделить на два основных типа: женщин-дочерей и женщин-матерей. В интимной жизни первые подсознательно ищут в любовнике отца, который будет заботиться о ней, баловать и наказывать. Второй тип – женщины-матери, независимо от возраста воплощающие собой материнскую грудь, к которой готов припасть мужчина, в глубине своего «я» ощущающий себя ребенком. Если происходит несовпадение типов, к примеру, мужчина-ребенок живет с женщиной-дочерью, то последняя психологически готова к своей подчиненной роли в сексе, хотя и сама далеко не всегда знает об этом. Это сложнейшая и очень тяжело решаемая по причине глубокой интимности проблема, из-за которой распадается множество браков: женщине, может быть, и хотелось бы подчиниться, да некому. В Японии – есть кому, и существует немало мужчин, которые ищут таких женщин.

В Токио и других городах этой страны процветают клубы связывания, придя в которые желающие за деньги могут сами научиться вязать хитроумные сексуальные узлы или пообщаться с девушкой, уже опутанной специальным образом и готовой оказать разного рода услуги прямо в таком виде. По мере того как продвигается феминизация японского общества, все большее число мужчин пытается найти для себя самые разные формы психической компенсации этого процесса, и кризис таким клубам в ближайшее время не грозит. Одновременно все большее количество женщин ищет различные способы раскрепощения и самоутверждения (в том числе через самоуничижение ради снятия психологических оков), приходя подчас к самым неожиданным решениям. Вероятно, поэтому-то, что европейцы все еще решительно относят к садомазохистским перверсиям, в Японии давно лишь вариант получения сексуального удовлетворения, если угодно, способ успокоения. В европейской сексуальной традиции садомазохисты нередко видят свою цель в достижении критической точки боли, когда богатство сексуальных переживаний гарантируется форсированной выработкой в организме естественного наркотика – бета-эндорфина (неслучайно в Средние века знахарки специально собирали травы на местах казни – сопротивляющиеся организмы повешенных выбрасывали такое количество энергии, что казненные испытывали оргазм и эякуляцию). В Японии поклонники такого жесткого садомазо тоже есть – достаточно вспомнить нашумевший и до недавнего времени запрещенный фильм Осима Нагисы «Империя чувств», где герои ради бурного оргазма то и дело душат друг друга во время бесконечных половых актов, а на исходе сексуального марафона героиня отрезает любовнику гениталии. Но обычно и японцы, и неяпонцы связывают человека лишь для того, чтобы его раскрепостить, чтобы он (точнее, она) потерял контроль над собой и расслабился. Этой же цели служат и выполняемые попутно ласки: массаж, петтинг, римминг и прочие малоизвестные обычным людям развлечения, а также дополнительные технические приспособления. Связанная «жертва» нередко подвешивается к потолку через систему блоков и полиспастов (в европейской традиции чаще растягивается на кровати, но это не дает такого ощущения «отрыва от реальности», как в случае с подвешиванием, полностью нейтрализующим партнершу).

Иногда такие люди находят друг друга в клубах любителей кимбаку, где могут встречаться наедине один мужчина и одна женщина, а может и одна профессионалка оказывать услуги целой группе клиентов. Самое интересное в этом то, что до сексуального контакта между мужчиной и женщиной дело доходит довольно редко – мужчине достаточно видеть женщину в веревках, осознавать, что цель достигнута, а все остальное – дело его собственных рук, что вообще характерно и для современных японских традиций, и для все более популярной в Европе японской линии БДСМ. Но чаще всего из-за того, что искусство кимбаку довольно сложное, к одному мастеру приходят и клиенты, и клиентки. На базе подобных клубов снимается множество эротических и порнографических фильмов, показывающих секс или просто «мучения» связанных женщин. Среди большого количества любительниц адреналина находятся даже беременные.

Обычных, или, как выражаются поклонники БДСМ, «ванильных», европейцев это неизменно потрясает – трудно увидеть прелесть в том, как подвешенную к потолку, перевязанную, как колбасу, девушку с заклеенным ртом стегают специальной плеткой, не оставляющей следов. Известная в России как «дрянная девчонка» журналистка Дарья Асламова на себе испытала элементы кимбаку. Ей казалось, что она была готова к испытанию, а жизненный и профессиональный опыт научил ее ничего не бояться, она была шокирована даже просмотром фотоальбома одного из токийских салонов: «Меня бросает в жар, когда я вижу молодых, причудливо связанных женщин, закапанных воском, с прищепками на груди, которых разнообразно насилуют. В некоторых из них я узнаю девушек, сидящих на полу. На фотографиях – молящие лица и губы в трагическом изломе. Рабы, опьяненные своим рабством, от души благодарные палачу за пытки».

«Благодарных рабов» – девушек – сюда приходит действительно немало, они вообще в Японии раскрепощеннее мужчин. По крайней мере, их сексуальные интересы чаще имеют реалистическую направленность. Та же Асламова описывала разговор с любительницей кимбаку. На фоне бойфренда-некрофила ее увлечение связыванием и поркой выглядело поистине детскими шалостями и, в отличие от его желаний, ее устремления реализовать было куда проще и безопаснее.

На самом же деле БДСМ, в том числе кимбаку, оказывается страшным и опасным только в случае, если им занимаются непрофессионально, бездумно, не понимая, что и для чего делают, если нарушают главные правила: например, связываемая жертва не должна действительно испытывать сильной боли, категорически недопустимы травмы, ничего нельзя делать против желания и т. д. При условии выполнения этих и других заповедей БДСМ перестает быть страшилкой и становится лишь весьма своеобразным видом сексуального удовлетворения, то есть тем, чем он и является в современной Японии.

На случай же, если японский мужчина хочет испытать элементы садомазохизма со своей женой или просто подругой, не заходя в клуб кимбаку, в японских магазинах (и далеко не только в секс-шопах, но и в обычных «универмагах»), а также в уличных автоматах можно легко купить наборы для связывания (около пяти тысяч иен за штуку), в которых специальные конопляные веревки, не оставляющие следов, или цепи уже особым образом соединены, имитируя хитроумные узлы и не доставляя никаких дополнительных хлопот любовникам. Более современным и не менее популярным развитием этой темы являются также постоянно имеющиеся в ассортименте таких крупных сетевых универсальных магазинов, как, например, «Дон Кихот», обшитые розовой пушистой тканью наручники (специалисты их не хвалят, предпочитая настоящие) или кожаные кляпы в рот – спрос на подобную атрибутику все время растет. «Кто сказал, что мы ненормальные? – говорила девушка в салоне кимбаку. – О’кей, я садистка, но я никому не причиняю вреда. Я не тушу сигареты о мужчин – от этого остаются шрамы. Я люблю поджигать волосы на груди у партнера просто потому, что мне нравится запах паленых волос. Но после этого не остается следов»[86]. Главное правило – не мешать своими «извращениями» обществу – эти люди стараются выполнять неукоснительно.

Командный дух

Если связывание или любовь к девушкам в униформе – общепризнанные японские сексуальные ценности, то есть и почти неизвестные стороны жизни мужчин и женщин этой страны. По ряду причин ранее эти разновидности перверсий здесь никогда широко не практиковались, да и сейчас продолжают оставаться для многих значительно бóльшим извращением, чем вуайеризм или садомазохизм. Таков, к примеру, свинг – широко распространенная, в отличие от Японии, в Америке и Европе практика обмена сексуальными партнерами.

До самого последнего времени японцы не могли даже вообразить, что у них когда-то появится такой сложный вариант удовлетворения изысканных сексуальных интересов, как свинг. От Средневековья ими была унаследована слишком сложная система общественных и семейных отношений. Сохранились своеобразные феодальные взгляды на моральные ценности в рамках «японского треугольника». Да и на Западе, откуда этот вид половой активности попал в Японию, он возник, судя по всему, относительно недавно – в середине XX века, на общей волне либерализации общественных ценностей и сексуальной революции. Не случайно среди японских свингеров сегодня немало иностранцев (говорят, есть даже русские, живущие в Японии). Это естественно: как и в любом деле, в свинге требуются наставники, уже опробовавшие новинку на себе и обладающие как теоретическими знаниями, так и практическими навыками. Японцы «зажаты» и с трудом осваиваются за границей. Им было бы трудно, даже в своей стране, освоить эти опыт и знания без прибывавших в их страну значительно более раскрепощенных американцев и европейцев. Именно они рассказали гражданам Страны солнечного корня о новом способе снятия сексуального напряжения и внесения свежей струи в семейные отношения. Дело в том, что свинг предполагает участие в групповом сексе, а это специфический вариант группового секса именно семейных пар, представители которых по обоюдному согласию обмениваются сексуальными партнерами в той или иной пропорции. Для японцев это оказалось не слишком актуально, так как в отличие от ориентированных на незыблемость семейных ценностей европейцев и особенно американцев, готовых на свинг только в составе «команды» – семейной пары, японские мужчины и женщины традиционно более свободны во взглядах именно на внесемейную половую жизнь. То есть если для американца или американки свинг сегодня может оказаться способом разнообразить свою сексуальную жизнь, не нарушая семейных уз (ведь партнер согласен и, как правило, участвует сам), то японцу проще, сохраняя вековые традиции, отправиться к проститутке или гейше или же выбрать какой-нибудь необычный клуб, исходя из своих тайных пристрастий и не ставя супруга (супругу) в известность. Однако внимание ко всему американскому здесь тоже традиционно, и свинг в Японии все-таки есть.

По свидетельству активных свингеров, это течение находится в Японии пока в зачаточном состоянии, недотягивая до европейского или американского размаха (интересно, что о свинге в других азиатских странах – со сходной с Японией системой мироощущения и семейных ценностей – вообще почти ничего не известно). Сам термин для обозначения межсемейного секса в Японии пришел из Америки: «суваппингу» (от англ. swapping – обмен). По этому поводу русско-японские свингеры со свойственным им великодержавным юмором шутят, что свинг в Азии развит только в двух странах – России и Японии, и это может послужить основой для укрепления двусторонних взаимоотношений на приватном – семейном – уровне. При этом, как и целом ряде других случаев, в Японии такой вид сексуальной активности фактически находится под запретом: формально в этой стране «нельзя заниматься сексом и обнажать гениталии в любом публичном месте, пусть даже и в закрытом клубе». Точно так же как и в других случаях, владельцы клубов, их посетители и власти находят компромисс, стараясь не докучать друг другу. Один из активистов движения выразился по этому поводу следующим образом: «Свинг-клубы в Японии – яркий пример философского подхода к жизни: знаем, что придет полиция, все закроет, все порушит. Ну а что делать? Не бросать же из-за этого свинга!»

Эти клубы («кафе для пар» – «каппуру-кисса») соблюдают элементарные нормы конспирации и открыты только для постоянных клиентов. Впрочем, стать таковым весьма просто, если знаешь, где расположен клуб, – достаточно прийти туда и заплатить членский взнос (обычно от 7 до 10 тысяч иен). Обычно столько же стоит вечер в этом клубе для пары, да и почти любой вечер в другом секс-клубе или же час встречи с проституткой в каком-нибудь среднем «массажном салоне». После этого вам выдадут членскую карту свингера. Впрочем, что это за карточка, знают только посвященные: для соблюдения конспирации она оформляется нейтрально – например, как талон на прием к зубному врачу или карточка видеосалона.

Как и большинство японских секс-клубов, каппуру-кисса обычно очень небольшие по площади и часто даже не имеют душа, так как располагаются в коммерческих зданиях, где души не предусматриваются при строительстве. Так же как и в других клубах, мебель обычно ограничивается очень скромными «кафешными» диванчиками без спинок, несколькими стульями или креслами, подушками для сидения на полу. Со времен Ёсивары в таких заведениях предусмотрено обеспечение «джентльменским набором»: презервативами, салфетками, пепельницами. В некоторых клубах, позиционирующихся как «универсальные», на потолке может быть крюк для тех, кто хочет разнообразить свои ощущения легкими садомазохистскими играми – связыванием и подвешиваниями.

Если в Европе и Америке распространен «квартирный свинг», когда пары приезжают друг к другу в гости, то в Японии ходить в гости не принято в принципе. Но «квартирный свинг» все же существует. Отличие в том, что используется квартира не реальной пары – участника событий, а арендованная – так даже лучше: больше удобств и есть душ. Для тех, кто пришел в клуб ради секса (а присутствовать, не участвуя в процессе, не принято), это важно: секс – занятие физическое, вызывающее потоотделение и требующее последующего восстановления чистоты и сил организма.

Говорят, что таких клубов в Токио всего-навсего около пятнадцати, в каждый приходит от двух-трех до десяти-двенадцати пар за вечер. Многие из таких пар смешанные, чаще всего американо-японские, знакомящиеся друг с другом по объявлениям в англоязычном еженедельнике «Tokyo Classified» или через один-два сайта в японском Интернете. Несмотря на малый размах, у токийских свингеров есть свой рассылаемый по подписке гламурный журнал «Ноmе Talk», в котором в соответствии с общепринятой мировой практикой печатаются объявления от пар, большинство из которых среднего возраста и с достатком, статьи о свинге, многочисленные описания своего первого свинг-опыта, полезные советы, в том числе по лечению венерических заболеваний, и другие подобные сведения. Но этот журнал – пока единственный, и найти информацию о свинге в Японии еще непросто – возможно, это одно из самых редких сексуальных отклонений в Стране солнечного корня.

Глава восьмая

Семь самураев и одна девушка

Курсы любви

С ростом интернационализации и глобализации японская сексуальная культура ощущала и продолжает испытывать на себе неослабевающее давление Запада, давление сексуальной революции. Это специфическое иностранное влияние можно при желании углядеть в самых разных интимных уголках японской семейной и внесемейной жизни, но, возможно, один из самых ярких примеров – уважительно-обожательное отношение японских мужчин к блондинкам.

Многие девушки, европейки и американки, независимо от точного национального происхождения, а порой и от цвета волос, не раз испытывали на себе восхищенные взгляды токийских мужчин и сдавленные от экстатического восторга восклицания «Мэрилин Монро!». И совсем не важно, что внешностью вы на нее не очень похожи, а возрастом и тем более. Общая миловидность, желательно – светлые волосы, длинные прямые ноги, и всё – вы красавица японской электрички «номер один»!

Надо иметь в виду, что точно так же как европейцы без привычки с трудом различают азиатские лица, так и для японцев все европейцы и американцы кажутся на первый взгляд очень похожими. Как не вспомнить в связи с этим исторический анекдот о том, как то ли в изначальном варианте сценария, то ли на съемках фильма «Мимино» в гостинице «Россия» группа японцев, оказавшаяся в лифте вместе с актерами Фрунзиком Мкртчяном и Вахтангом Кикабидзе, обсуждала их внешность: «Посмотрите, эти русские все на одно лицо». В стандартном японском представлении закрепился установленный образ европейской девушки, хорошо знакомый и островитянам, и даже нам по аниме: высокая, стройная, с длинными ногами, в короткой юбке, из-под которой постоянно выглядывает узкая белая полоска трусов, с упругим бюстом и огромными глазами, желательно синими, голубыми или зелеными. Это может показаться смешным, но многих европеек японцы видят именно такими героинями аниме, манга (а некоторые – хэнтай). Это очень простое и привлекательное клише, и оно распространяется не менее, а может быть, даже более интенсивно, чем любой другой секс-символ современной Японии.

Естественно, что растущая интернационализация дает больше возможностей для выезда за рубеж и постоянно увеличивается приток иностранцев в Японию. Расширяются и контакты между европейскими (естественно, включая в эту категорию и белых американок) женщинами и японскими мужчинами. Отдельно стоит отметить, что в Японии по-прежнему находится огромный контингент американских войск – десятки тысяч здоровенных, так не похожих на изнеженных молодых токийцев, загорелых парней, в массе своей неженатых, не обремененных сложной японской моралью и не знающих, куда деть свою энергию во время увольнений. Японские женщины при этом также имеют свой клишированный образ европейского мужчины, только здесь строится на основе облика американского, голливудского героя, который оказывается вполне достижимым в японской реальности. Японка, конечно же, не вскрикнет радостно при виде американского мужчины, но зовущие томные взгляды из-под длинных черных ресниц на заполненных японскими девушками пляжах Йокосуки и Окинавы американские морпехи ловят часто.

Чаще же всего объектом интереса оказывается не военный, а гражданский специалист. Например, преподаватель английского языка, коих в Японии сейчас тоже немало, априори достоин воспевания японкой. Японская пресса утверждает, что ни одно из многочисленных обществ английского языка (Эйкайва), а их по всей стране тысячи, не обошла история любви японки и европейца. «Европейские мужчины обладают тонким и чутким сердцем, чего вы не встретите у японских парней. Когда женщина о чем-нибудь говорит, они внимательно слушают» – так охарактеризовала причины своей страсти одна из японок, влюбленная в своего преподавателя английского. При всей романтичности подобных настроений понятно, что нельзя полностью полагаться на сформированный кем-то образ и любить его, а не реального человека. К сожалению, порой влюбленные довольно поздно, только по мере изучения языка и культуры, начинают понимать, что они по-разному воспринимают мир. Иногда это превращается в серьезную проблему, особенно если пара уже решила узаконить свои отношения и тем более если речь успела зайти о детях. Чтобы предотвратить подобные инциденты, многие курсы иностранных языков даже выпустили внутренние правила, определяющие границы общения между преподавателем и слушателями. Некоторые учебные заведения временного посещения даже запретили преподавателям иметь контакты с учащимися вне занятий.

Первыми такое правило еще в 2004 году установили курсы иностранных языков «Nova» в Осаке, филиалы которых находятся во всех регионах страны. Предполагалось, что теперь, когда иностранцы будут подписывать трудовые соглашения с «Nova», то поклянутся никогда не вступать в личные контакты с учащимися[87]. Но разве можно подобным путем остановить крепнущие теплые чувства к иностранцам? Ассоциация юристов Осаки очень скоро обратилась к курсам «Nova», где преподают шесть тысяч иностранцев, с рекомендацией отменить этот пункт трудового соглашения, назвав его «чрезмерным и оскорбляющим общественную мораль и порядок». Большинство других аналогичных курсов заранее приняли более взвешенные решения. Например, курсы «Geos» не разрешают преподавателям-иностранцам встречаться с учащимися только в том случае, если учащиеся младше их по возрасту, а курсы «Berlitz» советуют преподавателям не забывать о их «статусе старших», когда они входят в контакт с учащимися.

Создается полное впечатление, что курсисты и курсистки – японцы и японки – хотят следовать современным, прежде всего, американским понятиям свободы в вопросах любви и секса. Однако, судя по всему, это впечатление не вполне верно. Как часто бывает в нашем мире, в любовную коллизию оказываются вовлечены и скрытые экономические мотивы. «Истинная причина этих запретов заключается в том, что курсы не хотят, чтобы учащиеся брали дополнительные частные уроки у зарубежных преподавателей. Если иностранный язык начнут изучать при личном контакте с преподавателем, курсы от этого только проиграют и потерпят убытки, – говорил сотрудник японского профсоюза, представлявший интересы большинства иностранцев, работающих в Японии, в разгар обсуждений запретной любви с белыми преподавателями. – Я думаю, что аргумент о предотвращении пикантных инцидентов приводится только для вида»[88].

В любом случае, пока официальные организации размышляют о способах упорядочения общения преподавателей и студенток (или студентов и преподавательниц – это уж где как), и те и другие ищут друг друга вне уроков и в частном порядке. Иногда это выглядит довольно забавно. Так, на одном из форумов в Интернете, где обсуждалась тема знакомства белых гайдзинов с японками, полушутя-полусерьезно выведены краткие рекомендации для выходцев из Советского Союза, желающих добиться успеха у японских женщин. Вот они, в слегка отредактированном виде:

«Как легче всего познакомиться с японкой?

• Стать преподавателем английского языка в какой-нибудь языковой школе, где учатся японские девушки.

• Сказать, что вы джазовый музыкант. Лучше всего, если вы – черный.

• Сказать, что вы брат знаменитого голливудского актера или известный французский писатель (французскую прозу в Японии знают не очень хорошо, но каждой девушке известно, что писатели во Франции есть, и это “каваий”, что в данном случае можно перевести как “гламурно”).

• Внешне быть похожим на англичанина или ирландца (то есть быть высоким, худым и можно рыжим). Носить кроссовки огромного размера, длинные шорты, теплую куртку с капюшоном и большой рюкзак.

• Вести себя как джентльмен – в представлении японских красавиц.

Что нельзя говорить девушке ни в коем случае, если вы хотите ее очаровать

• Нельзя говорить по-японски!

• Нельзя проявлять интерес к японской культуре!

• Нельзя говорить, что вы из Восточной Европы! (Не все даже знают, где это.)

• Не следует одеваться как житель Советского Союза: в двубортные костюмы коричневого цвета, короткие брюки, стоптанные ботинки и т. д.

• Нельзя быть националистом в японском понятии, то есть говорить, что Россия – великая страна, а русские – самые лучшие люди на всем свете!

• Ни в коем случае нельзя говорить, что Америка – плохая страна и угрожает Японии. Американцы – высшие существа для японцев, стоящие вне всякой критики, чего бы она ни касалась, а их голливудские звезды – просто боги (см. выше)».

Пока что молодым преподавателям-иностранцам приходится делать суровое лицо, когда они замечают завороженный взгляд своих японских поклонниц. В этом, пожалуй, нет никакой особости Японии, ведь строгие правила отношений этих двух категорий действуют во всем мире. Полное расслабление возможно лишь в частной обстановке – на дискотеке или в баре, как правило, в таких районах, как токийский Роппонги. Там все, кажется, подчинено сексуальной интернационализации – мужчины и женщины со всех сторон света представлены в изобилии, общий язык – смесь японского с английским, обстановка копирует американские бары и дискотеки, и именно там европейцы и японки чувствуют себя наиболее комфортно. Было время, когда и русские девчонки «зажигали» там – в «Гаспаниках», «Уолл-стритах» и других «натанцованных» местечках.

Наши пошли! …и ушли

Глядя сегодня на некоторых представительниц русской диаспоры в Японии, озабоченных устройством детей в университет, радующихся появившимся внукам или озадаченным оформлением японской пенсии, непросто бывает поверить, что они были свидетельницами или активными фигурантами моды на русских красавиц, охватившей Японию в 90-х годах прошлого века. Многие из них – так называемые японские жены, то есть иностранные жены японских мужей, или бывшие хостес – «хозяюшки» – представительницы профессии, ставшей закономерной преемницей – многовековой традиции гейш, искаженной интернационализацией. Их было не так уж много в общей массе прибывавших и прибывающих в Японию иностранок, но сколько точно, неизвестно. Официальная статистика по данному вопросу крайне противоречива и входит в конфронтацию с полуофициальными сведениями и совсем уж неофициальными легендами и преданиями о начале в Японии «русского бума». Понятно, что россиянки лишь подхватили пальму первенства в негласном соревновании по популярности среди белых женщин, которую много десятилетий удерживали американки и европейки. Не стоит забывать, что тип девушки из аниме рожден именно Голливудом, да и белокурых россиянок в порыве восторга окликают на улицах как Мэрилин Монро, а не бондовскую Катю Иванову. И хотя поток наших на этом фоне и без того был не самым впечатляющим, а теперь и вовсе почти иссяк, но, поскольку речь идет о наших соотечественницах, остановимся на этом вопросе чуть подробнее.

«Работа на хостесе», как это называлось в те годы, стала, возможно, одним из самых скандально известных для граждан постсоветского пространства понятий из области фантазий о современной Японии. Причина непонимания кроется в слабой информированности о реалиях этой страны. Как и их прообраз – гейши, хостес (а заодно и все русские жены японских мужей) четко ассоциировались в России 1990—2000-х годов с проститутками (особую ненависть эта профессия вызывала почему-то у части отечественных японоведов и дипломатов, но этот вопрос не имеет прямого отношения к теме книги, а потому оставим его в стороне). Заинтригованный тогда многочисленными рассказами о «русских проститутках», якобы заполонивших японские притоны и методично роняющих там имидж России, автор несколько раз отправлялся с друзьями на поиски этих падших женщин – очень хотелось увидеть их живьем, чтобы убедиться в том, что они вообще существуют. Очень скоро расспросы «крышующих» квартал Кабуки-тё в Синдзюку якудза заставили меня усомниться не только в реальности существования какой-то организованной русской проституции, но и вообще в том, что русские девушки способны на такое в массовом порядке. Понимая, что наши японские знакомые из уважения к нам могут излишне корректно отозваться о находящемся в их ведении женском бизнесе, мы отправились в пригороды – Кавасаки и Иокогаму, чтобы уже частным образом найти там русских проституток. Возможно, этот способ покажется кому-то наивным, но мы поступили именно так: подходили к ярко освещенным стеклянным витринам, за которыми сидели одетые в откровенные купальники китаянки, «рассортированные» по сексуальным пристрастиям – с большим бюстом, брюнетки, крашенные в рыжий цвет, в возрасте, «лолитки» и прочие сексуальные приманки, – и, вызвав одну из них, запрашивали себе русскую. В двух местах – один раз в Иокогаме и один раз в Кавасаки – нам повезло: девушки сказали, что у них есть русские «сотрудницы», и попытались их найти. Представшие в конце концов перед нашими истомленными очами девушки оказались: одна – обесцвеченной филиппинкой, другая – полькой. Да, вполне возможно, что русские проститутки в Японии все-таки есть или, что еще вероятнее, были. Однако теперь мы смеем утверждать, что явление это отнюдь не массовое, а скорее, наоборот, единичное и редкое.

О ком же в таком случае с возмущением говорят некоторые «официальные» русские? Да все о тех же хостес – девушках из хостес-баров, обязанности которых состоят в посильном развлечении клиента с целью «раскрутить» его на выпивку и на регулярное посещение бара, а в свободное время на дополнительные подарки и материальное вспомоществование его «возлюбленной» – хостес.

Считается, что первые русские хостес появились в Японии примерно в 1991 году, когда в районе Роппонги открылся бар «Тамбурин». Его хозяин рассказывал, что первопроходицами стали семь бывших гимнасток и танцовщиц (поговаривают, что в этой сфере подрабатывали и некоторые балерины из Большого театра). Загадочные женщины из страшного Советского Союза пользовались огромной популярностью, и, по меткому выражению русского журналиста Сергея Бунина, жившего тогда в Токио, «на них ходили смотреть, как на живые полотна». Общая японская нелюбовь к России, казалось, совершенно не распространялась на русских красавиц, завораживавших сердца японских клерков, и громадный спрос повлек за собой соответствующее предложение. Сегодня в редком японском городе нет хостес-бара с русскими девушками. Справедливости ради надо отметить, что, как и в случае с русскими женами, значительная часть «русских» хостес – представительницы ближнего зарубежья России. Гостей с Украины так много, что в замечательной повести Вадима Смоленского «Киевское динамо», посвященной проблеме хостес, есть такая фраза: «Скоро на Украине не останется ни одной девушки, которая не побывала бы в Японии». Большинство зачинательниц дела хостес из Японии давно уехали – кто в Америку или Австралию, кто домой. Некоторые из них время от времени возвращаются в Токио – у них остались связи и японский язык.

Работа хостес незамысловата, но требует элементарного умения общаться с людьми и минимального дара психолога.

Вот как сами хостес описывают свои главные задачи. «Если хочешь хорошо заработать, сверх контрактных и при этом минуя постель, самое сложное – лавировать между клиентами, чувствовать грань, держать дистанцию, – говорит Алена Ш., которая вышла замуж за бывшего клиента, японца, и живет в Токио с ним и с ребенком от первого брака. – Если у тебя приличные внешние данные, то тебя приглашают за столики наперебой. Чем больше “риквестов” – приглашений, – тем больше премия в конце месяца. Где “риквесты”, там и “дринки”: клиенту виски, себе сок. С “дринков” тоже идет навар. Один “дринк” – 500 иен (четыре с половиной доллара). Один “риквест” – 2000. Но этим дело не ограничивается. В клубах действует еще система зарабатывания очков, “дохан”. Очки начисляются за каждый повторный приход “твоего” клиента в клуб. “Дохан” – это своего рода план, и если он не выполняется, то следуют штрафы. А перевыполняется – премии. Так что часто приходится упрашивать клиента прийти снова в клуб. А тот после этого считает, что ты ему обязана. Начинаются приглашения на море, в горы, подарки – от часов и музыкальных центров до драгоценностей и автомобилей… Крутить амуры можно одновременно со многими, но рано или поздно наступает та самая грань, которую так важно не перейти. <…>

Существуют и правила трудовой этики, весьма, впрочем, незамысловатые: при себе нужно иметь сумочку, в которой обязательно должны быть визитка с клубным именем, платок, ручка и зажигалка; юбка должна быть как можно короче, а каблуки – как можно выше, никаких свитеров и джинсов; за столиками с подружками не переговариваться; жвачку не жевать; при появлении новых посетителей хором приветствовать вошедших “Иррассяимасэ!” – “Добро пожаловать!”; своих гостей провожать до выхода и, кланяясь, благодарить: “Домо аригато годзаимасу!”»[89].

«Не перейти грани» – самое сложное в работе хостес. За это их ненавидят и презирают те, кто не верит, что грань можно не переходить. На самом же деле, помимо нравственных устоев, переступать черту ни в коем случае нельзя исходя из соображений бизнеса. Если клиент начал ухаживать за хостес, принялся дарить ей вещи и давать деньги, значит, он включился в сложную игру подарков, где его роль имеет мазохистский оттенок. Клиент прекрасно понимает, что из него, словно насосом, выкачивают деньги, но это доставляет ему удовольствие, почти сексуальное наслаждение. Ведь чем больше девушка отказывает ему в близости, полностью не порывая контакта с ним, тем больше она от него зависит, оставаясь при этом все такой же возвышенной и недоступной! Они нужны друг другу, и в их обоюдных интересах как можно дольше тянуть эту игру. Основная инициатива при этом исходит от партнерши. Если девушка скажет клиенту «да», наиболее вероятными становятся два варианта развития событий. Первый – оптимистичный: они просто полюбили друг друга, и все их дальнейшие отношения будут строиться исходя из этого. Бывает, что хостес и клиент становятся женой и мужем, и мы знаем такие по-настоящему счастливые семейные пары. Если же любви не было, вся сложная система взаимоотношений «хостес – клиент» рушится, и реализуется второй вариант: он, подвыпив, рассказывает друзьям, что она проститутка, и ей приходится либо уходить из этого бара, либо уступать и дальше… Такое не устроит ни ее, ни хозяев бара, не желающих терять деньги и осложнять отношения с полицией. Бывают и срывы: известны случаи, когда клиенты не выдерживали игры, теряли разум от ревности, насиловали и даже убивали девушек.

Хостес или танцовщица может отказаться от свиданий и бонусов, сославшись на условия контракта. Тогда она будет зарабатывать от 600 до 1000 долларов в месяц, в зависимости от своих профессиональных навыков и условий договора, но тех, кто приехал в Японию за большими деньгами – 20–30 тысяч долларов за полгода работы, – всегда больше. Жить в таком напряжении невыносимо тяжело, если думать хотя бы о чем-то еще, кроме денег. Но с деньгами в России хуже, чем в Японии, и большинство девушек считают, что готовы ради них на всё. Многие хостес выходили замуж за японцев. Многие из них – фиктивно. Бывало, что, приходя в консульство Российской Федерации в Японии за получением «Справки об отсутствии препятствий к заключению брака», они были не в состоянии вспомнить фамилии своих «избранников». Но им и не надо, их все устраивает: Япония – великая страна, здесь уютно и комфортно жить, если, кроме денег и спокойствия, ничего не требуется. Этим девушкам повезло – они нашли свой земной рай, а что касается сексуальной жизни, то они строят ее по своему усмотрению, точно так же как их мужья продолжают следовать своим устоявшимся традициям. Ничего личного – только бизнес! Те же, кто так и не смог привыкнуть к такому способу существования, пишут вот такие письма (орфография и стиль автора сохранены):

«Здравствуй мама!

Сегодня 5.9.05[90] – это у нас, там, где я стою в Японии, за кулисами у самого Дракона. Здесь всё в этом мире перевернуто и не так, как у нас на Земле. А у Вас сегодня – это просто 5 сентября 1993 г.

…Мама, мы всякое видали, но такой молодежи, как в Японии – этого еще не видывали ни звёзды небесные, ни звёзды морские! Детишки здешние, лет с 14 уже гомосексуалисты или лесби, смотря по полу. Виски пьют – курят, на мотоциклах по ночам. Гульбища такие строят, что вся японская полиция не в силах одолеть это дикое побоище…

В 40 лет женщина здесь никто, ничто и звать ее никак. Ну да, плавает на поверхности пару Акул, это сотрудницы фирм, телекомпаний, прессы и религиозных обществ. В низах – тьма в сердцах людских и тьма в бытие человеческом. Ах, мама, ну их всех на… зае…сь я стоять промеж них и кровью своей разрежать и освежать, освящать и благословлять…

Это не та Япония, где стоит наше Посольство, это совсем иная Япония, где стоит возле моего дома храм синтоический. Храм буддизма, пару кладбищ и горы, горы, горы покрытые зеленью, а выше Небо. Ну да, оно красивое, голубого цвета. А на небе Солнце. Но все это Чужое. Воздух здесь чужой, речь чужая и я мама, если умру, то мне будет легче, ибо жить промеж… этих у меня нет более ни сил, ни желания, ни воли в груди.

…Ах, мама! Пусть бы я лучше тихо сидела где-то в Шепетовке, чем в угоду ихнему императору стою на этих островах… Ах, мама…»

Письмецо как с фронта, на одном листке, сложенном треугольником, без конверта. Адрес: «Дипкорпус России в Токио» и подпись: «Надя из Нагоя»[91].

Из огня да в полымя

Считается, что невест из Америки в Японию каждый год приезжает больше, чем откуда бы то ни было (азиатские страны не в счет): 1,7 процента от общего количества по данным за 2016 год (американских женихов на порядок больше – 16,7 процента)[92]. Это значит, что каждый год приблизительно 250 японских мужчин становятся обладателями своей мечты – американки. Еще несколько сотен человек осчастливливают бразильянки, перуанки (в этой стране большая японская колония, а потому можно говорить о реэмиграции) и англичанки. Едут в Токио и немки, и француженки, и даже (очень медленно и по чуть-чуть) шведки, финки и эстонки. Цифры эти нестатичны: за время ведения исследований – с постолимпийского 1965 года до наших дней число браков с иностранцами и иностранками в Японии колебалось весьма значительно. Начиналось все со скромных 4156 интернациональных браков, дошло до апогея в 2006 году, когда таких союзов было зафиксировано 44 701, после чего мода перешла в пике, упершись в скромные примерно 20 тысяч случаев в 2017-м[93].

Впрочем, о роли моды здесь говорить не вполне корректно, поскольку главная причина заключения международных браков в Японии все-таки экономическая. Нельзя забывать, что более 37 процентов невест и 12 процентов женихов дает Японии Китай, почти 14 процентов девушек и 26 процентов юношей – Корея, и еще почти 23 процента красоток прибывают для вступления в брак с солнечных Филиппин. Ни для кого не секрет, что многие из этих браков фиктивные, и начинается все не со знакомства с милым в ресторане, на дискотеке или хотя бы на соответствующем сайте, а с хостес-клуба или бара. Большинство филиппинских, китайских, корейских, а в прошлом и наших – российских невест приезжали сюда по краткосрочным визам и в общую статистику не попадали. Филиппинки, разузнавшие легкую дорожку в Токио еще в 1980-х годах, расширили ее до почтового тракта в 2004-м, когда по временным визам сюда прибыли более 82 тысяч смуглых красавиц, желающих подзаработать в качестве хостес. И без того популярные «филиппинские бары» с этого времени росли как на дрожжах, пока в ситуацию не вмешались американцы, пригрозившие японскому правительству пальчиком в ежегодном докладе Государственного департамента о мировой ситуации с торговлей людьми в 2004 году. Сразу после этого система выдачи виз «для занятий сценическим искусством» – классический предлог для устройства на работу в качестве хостес – была изменена и сеть подобных баров схлопнулась[94].

Выжившие в визовых тисках менеджеры (их обычно называют брокерами) обратились за помощью к практике фиктивных браков, и те из женщин, кому повезло заключить подобный, одновременно подписывают контракт с клубом, как правило, на срок от трех до пяти лет с выплатой от 600 долларов в месяц по прогрессирующей шкале (с каждым месяцем все больше – ведь в профессии необходим профессиональный рост, не так ли?). Понятное дело, что условия труда и жизни таких женщин действительно заставляют вспомнить о сексуальном рабстве, но что они теряют? Их жизнь на Филиппинах, как правило, ничем не лучше – иначе они не пытались бы в таком количестве прорваться в Японию. Многим из тех, кто ходит сегодня по торговым улочкам японских городов, с любопытством и завистью разглядывая витрины, на Филиппинах приходилось буквально ютиться в разваливающихся лачугах без туалета и минимальных удобств, питаться один раз в день и прилагать огромные усилия, чтобы снискать и этот хлеб насущный. От всего этого не так уж сложно отказаться, когда тебе предлагают главное: шанс и надежду если не на богатство, то хотя бы на вполне достойную жизнь, пусть и не сразу.

Японская журналистка, беседовавшая с такими девушками, рассказывает о их несложной логике: «Поездка в Японию – это шанс, отказ от которого означает, что другого может и не быть. Пусть условия контракта тяжелы и свободы нет – у них нет другого пути в Японию, а после окончания срока контракта они освобождаются. Когда контракт заканчивается, как “свободные” они уже могут зарабатывать приличные деньги, за счет которых их братья и сестры могут пойти в школу, а семья – нанять прислугу, построить большой дом».

К тому же «их жизнь в Японии состоит не только из одних неприятных моментов. Здесь они могут купить себе косметику и одежду, которые их порадуют, впервые полюбоваться снегом, которого они никогда не видели на Филиппинах, завести себе парня и тайком убегать к нему из дома, чтобы брокер не заметил. Если с брокером сложились доверительные отношения, то можно получить и бóльшую свободу».

И, наконец, самое главное: «…женщина говорила мне, что ей не хотелось бы, чтобы ее жалели – в Японию она приехала по собственному выбору, и брокеры – не все сплошь плохие люди. Так получается, что на Филиппинах кроме брокеров никто больше не дает этим женщинам шанса выбраться из бедности. Кроме того, всё больше филиппинских женщин по окончании контракта выходят замуж за японцев, которых встретили здесь, рожают детей и решают остаться жить в Японии»[95].

Усилия, принятые в середине 2000-х годов японским правительством, сократили количество заключаемых фиктивных браков с филиппинками на 72 процента: с 12 150 случаев в 2006 году до 3370 в 2016 году. Подобным образом развивается ситуация и в отношении «липовых» браков японских мужей и китайских жён (сокращение более чем наполовину: с 12 131 до 5526 случаев), и во всех остальных азиатских направлениях. Но желание достойно жить в Японии если не самим, то хотя гарантировать такую возможность своим детям слишком сильное, чтобы от него можно было отказаться.

Хафу или дабуру?

Резкий рост популярности иностранных браков в Японии, совпавший по времени с началом глобализации и крушением Советского Союза, привел к главному и неизбежному последствию: такому резкому росту количества детей, родившихся в смешанных союзах, полукровок, которых в Японии принято называть хафу (от англ. half – половина).

Разумеется, это не было новым явлением для Страны солнечного корня. В более или менее заметных масштабах Японии пришлось столкнуться с этой проблемой после Второй мировой войны. Обилие американских офицеров и солдат не могло не отразиться на чистоте японской крови, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что произошло в Японии после Олимпиады 1964 года. Страна стала очень популярной из-за сладчайших мифов о дзэн-буддизме, легенд о чайной церемонии, моде на японские боевые искусства. Невероятно вырос и въездной туризм. Японцы и японки все чаще вступают в браки с иностранцами, все чаще и чаще у них рождаются дети-хафу и все большему количеству из них приходится сталкиваться с серьезнейшими проблемами, если они остаются жить в Японии. Вопрос о дискриминации хафу стал сегодня одним из самых важных в социальной жизни Японии. Газеты, журналы, телевидение регулярно обсуждают эту тему, то и дело транслируя отзывы самих хафу о своих проблемах. Причем это касается и тех, кто внешне неотличим от японца, и тех, кто совершенно на японцев не похож. Один из журналистов-хафу – Симодзи Лоренс Ёситака собрал высказывания «полукровок» об отношении к ним в обществе:

«Нагата Такаси (50 лет, отец американец). Я устанавливаю кондиционеры и налаживаю электропроводку, и клиенты часто принимают меня за иностранца… Некоторые не любят иностранцев и жалуются в компанию, что им прислали такого работника. Они не желают слышать о том, что я японец».

Нельсон Луис Тэй (20 лет, работник сетевого суси-ресторана, отец – выходец из Ганы). Проблема дискриминации детей от смешанных браков при приеме на работу – одна из самых острых.

Миллер Итан Сэки (20 лет, отец американец). Получив известие о собеседовании, я пришел в назначенное время, но меня встретили удивленными взглядами… “Хорошо, на этом всё. У нас много кандидатов”, – сообщили мне. Выходя из кабинета, я присел на корточки, чтобы завязать шнурок, и услышал, как мои собеседники, думая, что меня уже нет в комнате, обмениваются фразами: “Это был иностранец”; “Да, ему у нас не место”. Я потихоньку открыл дверь и вышел.

Танака Томас (30 лет, мать – выходец из Ганы). …На собеседовании я услышал: “Негров в охранники не берем. Извини, но это невозможно. Клиенты будут удивляться, что мы нанимаем иностранцев”. Они считают, что работающий охранником негр может отрицательно повлиять на репутацию компании»[96].

Этот же исследователь чрезвычайно чутко относится к самому термину, которым называют в Японии детей от смешанных браков. Он отмечает, что «в зависимости от контекста это слово может обладать положительным оттенком или расцениваться как проявление дискриминации» – и надо признать, преобладает второе значение. «Когда я спросил одну мою токийскую знакомую – даму зрелых лет (дочь русской женщины и японца, которая когда-то работала фотомоделью, а позже стала преподавателем русского и английского языков, вышла замуж за японца, дослужившегося до поста заместителя министра иностранных дел), хафу ли она, дама с гордостью ответила: “Нет, я не половинка. Я – двойная, я – дабуру”, подчеркнув тем самым свое превосходство по отношению к “унитарным” и русским, и японцам». Такая позиция вызывает уважение и, возможно, это единственно верная парадигма существования в японском обществе. Симодзи Лоренс Ёситака при этом замечает, что самим японцам такое превосходство явно не нравится, и приводит еще несколько вариантов обозначения необычных детей: кокусайдзи, хапа, миккусу, квота («четвертинки» – потомки хафу) и так далее[97]. Здесь так и хочется сказать: называйте как хотите, только общайтесь уважительно.

Надо признать: в последнее десятилетие отношение к хафу действительно стало меняться к лучшему. Во всяком случае, на уровне обращения к этой теме средств массовой информации. Прорывом в сознании многих японцев стала премьера документального фильма «Хафу» в 2013 году, снятого двумя «полукровками» – режиссером японо-американского происхождения Нисикура Мэгуми и ее помощницей происхождения японо-испанского Такаги Ларой.

Интересно, что, несмотря на естественное сосредоточение сюжета на проблемах национального неравноправия, Нисикура и Такаги замечают еще одну деталь: из-за популярности хафу на телевидении и в модельном бизнесе японцы видят «идеальную картинку того, что все “хафы” непременно красавцы и в совершенстве владеют двумя языками. Однако такие люди составляют лишь небольшой процент всех полуяпонцев. И несмотря на то, что знаменитые “хафы” регулярно появляются в эфире, много ли вы слышали от них, каково им приходилось в детстве?»[98].

Одна знакомая автора в Токио рассказывала, как горько плакала в молодости, услышав от своей дочери, рожденной от японского мужа, категорическое требование перекраситься из блондинки в брюнетку – «чтобы как все». Если кто-то отказывается, японцы могут перекрасить и сами. 22 января 2019 года газета «Нью-Йорк таймс» сообщила, что компания «Ниссин» в электронном письме извинилась за то, что в ее анимационной рекламе теннисистка Осака Наоми оказалась более светлокожей, чем в действительности. Онлайн-издание американской газеты сообщило, что реклама с изображением Осаки, хафу, родившейся у японской женщины от гаитянско-американского отца, подверглась в Японии критике за «обеление». Представитель подразделения «Ниссин» признал, что они были недостаточно чувствительны к этой теме, не пояснив, однако, что именно он имел в виду. Осака Наоми – звезда мирового уровня. Для обычных людей, как правило, хватает и обычного нажима – на работе, в университете, или, что особенно противно и действенно – нажима на детей, требующих потом в истерике, чтобы мама перекрасила свои белые или рыжие кудри и стала «как все».

Глава девятая

Открытые клапаны

Прыжок за канат

Итак, за тысячу с лишним лет развития японской сексуальной культуры она стала одним из самых удивительных феноменов в этой области человеческой жизнедеятельности. Как и многие другие сферы японской жизни, эта культура смогла сохранить древнейшие синтоистские традиции, впитать в себя экзотические буддийские нововведения, усложнить все конфуцианской этикой и подвергнуть получившееся суровому анализу при осуществлении вестернизации. Японский взгляд на соблюдение правовых норм позволил сохранить сюнга, совместное купание в банях и проституцию даже после многократного их запрещения как своими, так и оккупационными властями. Тройственная система удовлетворения мужского влечения к женщине («жена – проститутка – гейша») никуда при этом не делась, и все запреты свелись к тому, что японцы начали очень стесняться говорить о своей сексуальности – как с иностранцами, так и между собой. Стало ли от этого меньше проблем? Вряд ли. Но в целом ряде случаев они решаются просто и иногда даже смешно. Если проституция запрещена, то «массажные салоны» – нет. Мужчинам и женщинам нельзя вместе купаться в горячих источниках онсэнах, но если очень хочется и никто не видит, то можно. А даже если и видят, то кое-где нашлось такое решение проблемы: открытый бассейн с горячей минеральной водой делится пополам соломенной веревкой, разграничивая мужскую и женскую половины. После этого ванну можно принимать вместе, достаточно не заходить на чужую сторону. Разглядывать – не воспрещается. Соломенная веревка, кстати, атрибут синтоистского культа, напоминание о священном союзе Идзанаги и Идзанами. Но кое-где на курортах в такие бассейны приезжают американские солдаты, которые о синто ничего не знают, а натянутая веревка только разжигает их любопытство. Играя в волейбол, они как бы ненароком стараются ее перепрыгнуть. Впрочем, их соседкам это, кажется, нравится еще больше…

Загадочные японские женщины по-прежнему хладнокровно борются с проблемами интимного характера. Вслед за американскими феминистками они решительно выступили против «сэкухара» – сексуальных домогательств на работе, а пуще того – в общественном транспорте. Двадцать лет назад линии, где ходят специальные поезда с выделенными в часы пик «only for women» последними двумя-тремя вагонами, были экзотикой. Тогда даже на эту часть платформы японскому мужику было не проникнуть, ибо она охранялась… другими мужчинами – в форме и со свистком. Сегодня вагоны «только для женщин» стали обыденностью, а за посадкой в них давно никто не следит: мужчины привыкли и не суются туда, где их не ждут.

Женщин можно понять – маньяки, воображающие себя осьминогами, в японском общественном транспорте отнюдь не редкость. Полновластные хозяйки дома, японки рано утром отправляют мужей на работу, отсчитав им деньги на вечернюю выпивку, детей – в школу, а сами в переполненных электричках торопятся на свою службу. В страшной давке их щупают, залезают туда, куда вход воспрещен, и вообще всячески досаждают. Японкам это не нравится, и вагоны «только для женщин» – один из выходов из этой ситуации. Другой выход – методом «выпускания пара» – показан в известном фильме «Шокирующая Азия»: в публичном доме оборудован специальный кабинет, стилизованный под вагон общественного транспорта. Проститутка изображает из себя жертву, маньяк – маньяка. Очень похоже на действительность, только в вагоне никого, кроме них, нет, и все можно. Кстати, такая же проблема связана с переполненными лифтами, а потому неудивительно, что появились и лифты только для женщин. Ничего не поделаешь, говорят японки, кругом маньяки.

Нам стоит знать, что последние годы стали временем ожесточенной борьбы японских женщин против сексуальных домогательств, где бы они ни совершались, но особенно – на работе. Обличающие кампании в прессе, демонстрации на улицах в поддержку жертв сэкухара – сексуальных домогательств, конференции и, как результат, жесткое давление на тех, кого в таких домогательствах могут обвинить. Извиняющиеся депутаты, отстраненные от должностей за непродуманные высказывания в адрес женщин чиновники – все это суровые реалии сегодняшней Японии. В апреле 2018 года из-за аналогичных обвинений ушел в отставку со своего поста даже заместитель министра финансов этой страны (чрезвычайно важный в стране пост, куда важнее многих депутатских кресел!) Фукуда Дзюнъити. Пик обращений женщин в различные консультативные организации с жалобами на сэкухара пришелся на 2007 год, когда их было зафиксировано чуть менее 17 тысяч, и с тех пор их число постоянно падает. Это происходит в первую очередь потому, что начата упорядоченная и методичная борьба с домогательствами.

Признаком системного подхода в этой борьбе можно считать появление ряда терминов, производных от «сэкухара» (от англ. sexual harassment – домогательство, притеснение): павахара (притеснение с использованием служебного положения на работе), акахара (академическое насилие, то есть попросту то же самое, но в учебных заведениях), морахара (психологическое насилие) и т. д. Самое неожиданное в этом списке: матахара – дискриминация беременных женщин на работе, например, принудительные увольнения после объявления о беременности. Согласитесь, никакому начальнику не захочется уволить беременную женщину, если он будет знать, что прослывет за это сексуальным маньяком…[99]

Интересно, что при всем этом маньячном разгуле уровень изнасилований в Японии чрезвычайно низкий – менее двух тысяч случаев в год. О всякого рода извращенцах – вуайеристах, эксгибиционистах, трансвеститах и прочих – японская пресса пишет постоянно, объединяя их общим термином «тикан» – маньяк. Да, на входах в некоторые японские парки, большие и микроскопические, на многих кладбищах, где всегда малолюдно и пустынно, установлены предупреждающие указатели «Осторожно – маньяки!», но изнасилование, по счастью, все еще остается чрезвычайным происшествием. Это действительно серьезное преступление, на которое местным любителям «клубнички» решиться не просто. Говорят, что многие отводят душу там, где нравы попроще, чем на Божественных островах, и где при наличии определенной суммы ничто не будет считаться изнасилованием.

Активность японских туристов в секс-турах в Юго-Восточной Азии начала расти в 1970-х годах вместе с резким подъемом японской экономики и увеличением реальных доходов населения. Меккой такого рода путешествий вполне предсказуемо стал толерантный Таиланд, и до 90 процентов приезжающих в него из Японии составляли мужчины (при примерно равном соотношении мужчин и женщин среди туристов из других стран). Дошло до того, что некоторые частные компании стали выдавать своим сотрудникам путевки в Таиланд в качестве поощрения за хорошую работу, предлагая расслабиться за морем так, как это невозможно сделать в Японии. Даже несмотря на крах японской «экономики мыльного пузыря» в 1991 году и погружение страны сначала в кризис, а потом в длительную рецессию, популярность секс-туров за рубеж сократилась совсем не так значительно, как этого можно было ожидать.

Уже в 2006 году национальная газета «Майнити» опубликовала резонансную статью под заголовком «Публичные дома в Таиланде процветают за счет японских клиентов», дав старт кампании осуждения подобного отдыха. Речь в ней шла о том, что организованные из Японии секс-туры основательно поддерживают публичные дома Юго-Восточной Азии, а в токийских книжных магазинах мгновенно раскупаются огромные тиражи путеводителей по борделям Бангкока. В Таиланде на японском языке тиражом восемь тысяч экземпляров начал издаваться предназначенный для японских мужчин ежемесячный журнал под названием «Дневник госпожи G.», содержание которого сводится к дотошному описанию «веселых кварталов» этой сексуальной столицы Юго-Восточной Азии, сведениям о борделях, рекламе «массажных салонов» и всяческих необычных заведений вроде салонов трансвеститов. Ныне этот путеводитель продается в нескольких сотнях книжных магазинах Японии (цена стандартная – 680 иен), и в нем появляются все новые рассказы побывавших в Таиланде туристов, их сексуальные истории и приключения, значительная часть которых, судя по нюансам, является плодом фантазии. Издатели журнала признаются, что хотели сделать его ежемесячником, пишущим о путешествиях, но скоро стало ясно, что финансовый успех лежит в иной плоскости. Восьми тысяч экземпляров уже не хватает, и это неудивительно – ежегодно в Таиланд приезжают более миллиона отдыхающих из Японии. Большая часть из них мужчины, готовые «перепрыгнуть веревку», изможденные работой и регламентированной жизнью в своей стране, где при всем богатстве «сексуальных клапанов» им все же не хватает свободы. Особенно интересно, что при всем этом таиландские, вьетнамские, китайские, корейские, филиппинские и даже русские проститутки (не там, а здесь, в России) нередко называют попавших к ним в руки японских туристов лучшими клиентами – по счетам платят, а вот воспользоваться оплаченными услугами оказываются не всегда в состоянии. Срабатывает домашняя привычка: просто смотреть ведь тоже интересно. Было бы где…

Счастливый номер

Японцы практически не ходят в гости – этот обычай никогда не был там распространен, а с ростом цивилизационной мизантропии уже и не будет. Раньше считалось, что причина тому – скученность японского, в буквальном смысле, общежития в традиционном доме, где всегда вместе сосуществовали несколько поколений. Потом стали говорить, что корень кроется в неприлично малой площади жилья, которое американцы прозвали «кроличьими норами» и которое не позволяет с комфортом принять ни друзей, ни возлюбленную (что же тут кроличьего?). Но в таком случае возникает закономерный вопрос: а где же, собственно, крутить романы? Да, хорошо мужчине, если он может отправиться в «массажный салон» или другое подобное заведение с неоднозначной репутацией, но ведь далеко не всегда отношения между мужчиной и женщиной бывают так прямолинейны и циничны.

В Японии, как и в большинстве других стран, мужчины и женщины встречаются, влюбляются, флиртуют – все это происходит обычно в кафе и ресторанах, которых в стране несколько миллионов и которые вполне для этого подходят, но дальше? А что делать сотням тысяч «тансин фунин» – сотрудникам компаний, надолго (иногда на годы) откомандированным к временному месту работы без семьи, что в Японии практикуется очень и очень часто? Многие из тысяч «временно холостых» мужчин ищут менее дорогого и более стабильного интимного отдыха, чем поход к проститутке или пьяный вечер в хостес-клубе. Где встретиться с девушкой подальше от любопытных глаз? Не снимать же номер в отеле стоимостью около 100 долларов в сутки! Снимать, но… не в обычном отеле и не за такие деньги.

Почти в каждом квартале Токио, да и почти во всех японских городах есть неприметные, на первый взгляд не отличающиеся от обычных домов здания практически без окон, но нередко с какими-то вычурными украшениями, иногда даже со статуями на крыше: в пригороде Токио, Кавасаки, крышу одного такого отеля венчает огромная статуя Свободы. Это отели любви – «рабу хотэру» (от англ. love hotel). Они-то и предназначены специально для того, чтобы дать приют влюбленным, молодым супругам без жилья, бодрым командированным, живущим в общежитиях или в одном номере с беспокойным соседом, и всем, кто еще нуждается в комнате, оборудованной для комфортных занятий сексом.

В «джентльменский набор» подобного отеля входят уютный небольшой номер с просторной кроватью, кондиционер, холодильник, короткие (видимо, эротичные) халаты, душ. Могут быть и недвусмысленные «дополнения»: один советский журналист вспоминал, как по незнанию снял номер в таком отеле: «Беру телефон и звоню в “рум сервис” с просьбой принести чего-нибудь выпить, а сам забираюсь под накрахмаленные простыни. Через несколько минут появляется девушка с подносом, ставит дюжину бутылок “коки” на стол и продолжает стоять. Чаевые в японских гостиницах давать не принято, и поэтому ситуация довольно странная. Смотрю на девушку и замечаю, что на ней чересчур короткое и откровенное то ли платьице, то ли фартучек. “Уважаемому гостю больше ничего не надо?” – спрашивает она с легким удивлением и удаляется, получив отрицательный ответ. Включаю телевизор, надеясь узнать новости дня, но вижу разгар какой-то любовной сцены. Переключаюсь на другой канал – то же самое, только еще круче. На седьмой или восьмой кнопке до меня доходит не только факт отсутствия “нормальных” телепрограмм, но и то, что я очутился в самом настоящем love hotel!»

Вряд ли гостю из СССР в рабу хотэру удивились. Разве что приняли за какого-нибудь одиночку-извращенца. И тогда, а сейчас и подавно номера в таких «гнездышках любви» может снять кто угодно и в каком угодно составе – один, одна, двое мужчин, двое женщин, веселая компания… Обычно в каждом отеле существует несколько вариантов «кроватных развлечений»: в одном номере может быть водяная кровать, в другом всё в розовом цвете – специально для молодоженов, в третьем сымитирован салон самолета, в четвертом – любимый вагон электрички, а уж зеркальный номер есть обязательно.

Рядом с некоторыми рабу хотэру (теми, что подальше от широких и многолюдных улиц) телефоны-автоматы, столбы, иногда даже стены наглухо заклеены цветными стикерами с секс-предложениями на любой вкус: одетая в траурное кимоно женщина с надписью «Она только что стала вдовой», дама в строгом деловом костюме – «На работе она борется против сэкухара», смущенная девчушка в школьной форме или целая стайка кокетливо смеющихся нимфеток – «Мы хотим больше узнать о мужчинах»… Под фото расценки: номер мобильного телефона, цена встреч – от 18 до 23 тысяч иен (это 170–210 долларов), стандартное время на любовь – 90 минут. Иногда особая приманка: на это время разрешается «неоднократный подход» или сервис «все девушки ваши» – риска ведь при этом почти никакого – как при просмотре порнографии.

Как и очень многое в Японии, «ноги» рабу хотэру растут из позднего японского Средневековья, из эпохи Эдо. Тогда в «веселых кварталах» типа Ёсивары или Симабары существовали специальные «номера», куда жрицы любви могли привести своих клиентов за отдельную плату. Выведение же таких приютов любви в город и предоставление возможности встречи в них обычным парам, в том числе семейным, произошло много позже – в 20—30-х годах ХХ века. Пальму первенства в строительстве ухватил и не отдавал Токио. Сгоревшую в 1923 году после опустошительного землетрясения столицу приехали восстанавливать крестьяне из окрестных деревень, желавшие, подзаработав денег, познакомиться поближе и с местными красотками. Новоявленный токийский девелопмент среагировал на запросы клиентов молниеносно, предоставив новый вид услуг для кратковременных встреч. Назывались поначалу такие гостиницы «энсюку» – «ночлег за одну иену». Конечно, инфляция всё сильно изменила, но и сейчас несложно понять, что одна йена, к примеру, в 1930 году – это немного. Такую же сумму составлял начальный тариф поездки на такси, которое, конечно же, называлось «энся» – «машина за одну иену». Придерживаясь такой, далеко не самой точной, тарификации, можно считать, что одна иена в те времена стоила примерно тысячу нынешних, или около десяти долларов.

Шли времена, росли цены, пришла и прошла война, унеся с собой всё живое и жилое. На послевоенное восстановление в город снова ринулись свежие силы молодых и здоровых людей из деревнь, и потребность любить друг друга в комфортных условиях многократно возросла. Как и раньше, отельчики на час оказались именно тем, что было нужно молодым токийцам, и строительство приютов любви развернулось с утроенным размахом. Стоили они, конечно, уже не одну иену, а значительно больше, отчего получили обтекаемое название «цурэкоми ядо» – «гостиницы, куда приводят с собой [подругу]». К 1961 году количество таких отелей достигло 2700 только в Токио, чему способствовали и запрет проституции в 1957 году, и подготовка к Олимпийским играм в 1964-м.

Превращение цурэкоми ядо в рабу хотэру произошло на волне все того же небывалого экономического роста страны в 1970-х годах, совпавшего с началом процесса интернационализации. В нашем случае он отразился в названии, а на смену татами и футонам пришли кровати и матрасы, со временем к ним добавились презервативы и секс-игрушки. Изменение интерьеров повлекло за собой перестройку и самих зданий. В токийском районе Мэгуро появился величественный рабу хотэру по имени «Мэгуро эмпэра» – «Император Мэгуро», стилизованный под замок из сказок о европейских рыцарях, королях и прекрасных принцессах. Причина вычурности постройки оказалась банальна и проста: в условиях, когда нельзя рекламировать продаваемые услуги обычным способом из-за законодательных ограничений, можно делать это, привлекая внимание внешним видом самого места, где они предоставляются. Такой подход во многом сохранился до наших дней, но, конечно, не без изменений, внесенных из-за кризиса. В 1989 году «Мэгуро эмпэра» закрылся, а внешний вид рабу хотэру начал понемногу упрощаться. Это позволяло сократить расходы, уменьшить размер оплаты, и популярность «домов свиданий» поднялась как на дрожжах.

Растет она и сегодня. С появлением кассовых автоматов вместо кассиров, ростом возможностей электронного обслуживания, разнообразия предоставляемых услуг и столь же неумолимо растущим дефицитом мест в обычных недорогих отелях рабу хотэру снова на взлете. Иностранцы все чаще выбирают их в качестве места для ночлега при поездке в страну, даже если прибывают в одиночку или не имеют тайных умыслов по злоупотреблению сексуальным гостеприимством Страны солнечного корня. Им просто интересно: рабу хотэру – как это? А впереди – токийская олимпиада 2020. Добро пожаловать!

Мозаика вместо ширмы

Мир японского порно так же овеян мифами и легендами за пределами Японии, как и японская эротика и семейная жизнь в целом. Рационально-совершенствующий подход японцев ко всему, что хоть как-то можно считать индустрией, сыграл с ними злую шутку. Порнография, безусловно, индустрия, а раз так, то японцы и здесь должны быть впереди планеты всей. Мы помним, что представление о Японии как о стране порнографии стало одним из китайских стереотипов о ней, но не только. Интернет в соответствующих своих сегментах пестрит предложениями японской порнографии, за которыми нередко скрываются работы немецких или американских умельцев с азиатскими актрисами в ролях, но можно увидеть и подлинно японский товар. Понятно, что внимание этой области человеческой жизнедеятельности было предопределено заранее. Образ японок как невероятно сексуальных девушек сформировался в мире задолго до появления первых порнофильмов, чему поспособствовало и увлечение сюнга, и прорывающиеся к европейским и американским потребителям слухи и мифы о необыкновенной раскрепощенности и, одновременно, чувственности японок. Именно благодаря этим легендам существует отрасль поддельного японского порно, ибо настоящая японская порнография ничего, кроме расстройства гневно осуждающим «извращения» европейским и американским любителям крутого видеосекса доставить не может.

Национальный порнобизнес существует в Стране солнечного корня вполне легально – кассеты и диски с соответствующим содержанием в изобилии представлены в видеосалонах, продаются в обычных магазинах, рекламируются в журналах. Для себя японцы решили проблему идентификации «что такое порнография, а что такое эротика?» весьма оригинальным способом. Вместо полного запрета они обязали производителей самих обозначать на экране ту степень показа полового акта и гениталий, после которой эротика становится порнографией, закрашивая цифровой мозаикой недопустимые элементы. С 1964 года в Японии существуют специальные комиссии, собирающиеся раз в месяц по предложению делегатов женского и молодежного отделов муниципалитетов для изучения рынка порнопродукции и ужесточения, в случае необходимости контроля над ним. Результат налицо: японский порнофильм выглядит почти как настоящий, вот только самые интимные места надежно спрятаны под расплывчатыми квадратиками – пиксельной цензурой. Помимо этого, в Японии, как во всякой нормальной, цивилизованной стране, запрещены съемки в порно лиц, не достигших восемнадцати лет, притом что совершеннолетие в этой стране наступает на два года позже.

Разумеется, способы обходить законы уже найдены. Как всегда, среди них есть довольно комичные. Например, в некоторых случаях (в печати в том числе) положено закрашивать мужской член черной краской. Намерение похвально – уж за черной краской, должно быть, нельзя ничего разглядеть. Но японские мастера «фотошопа» умудряются выполнять эту операцию так искусно, что фаллос выглядит «как живой» – только черный, как у… афрояпонца. В этом, безусловно, есть некоторое внутреннее противоречие. Как мы уже поняли, здесь таким вещам лучше не удивляться. В стране сюнга в период Мэйдзи узнали, что европейцы целуют друг друга в губы и от этого испытывают сексуальное возбуждение. Японцы были в шоке – таком же, как и от лицезрения обнимающихся обнаженных фигур в европейской скульптуре (и долгое время на выставках в Японии образцы европейского античного искусства тщательно драпировали). Что говорить о начале ХХ века, если еще в 1957 году – том самом, когда законодательно были запрещены и проституция, и порнография, непристойной признали вполне «ванильную» книгу Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей».

Вся японская порнография делится на «коммерческую» и «любительскую». В первой снимаются культовые эротические модели, а секс во время съемок часто умело имитируется. Когда-то, вплоть до 1970-х годов это было общим правилом по, опять же, экономическим и техническим причинам. Фильмы смотрели только в кинотеатрах, а потому и контролировать изображаемое на экране было значительно проще и легче. С появлением в 1980-х годах видеомагнитофонов и видеокассет формата VHS, процесс вышел из-под контроля. Старые эротические фильмы еще оставались популярны, но пришло время жесткого секса на экране и поисков способов ограничения просмотров подобных зрелищ. Как раз тогда они и были найдены в виде накладывания «мозаики» на определенные места в кадре.

Тогда же началось размывание границы между любительским и профессиональным, коммерческим порно. Если в 1980-х годах режиссеры в поте лица своего искали актрис для такого кино, то десятилетие спустя на кастинги стояли очереди из желающих (сейчас, говорят, тенденция становится обратной)[100]. В порнографии «любительской» снимаются, в соответствии с названием, любительницы. Делают они это очень профессионально и, можно сказать, с душой. Девушки идут на это с теми же целями, что и во многих других случаях, – ради денег на косметику, сумочки, украшения. Еще один стимул – повеселиться, расслабиться, «качнуть» адреналина.

Естественно, «любительские» фильмы редко выходят на большой экран: опасность быть узнанными заставляет актрис противодействовать рекламе и широкому прокату картин. Профессиональное же кино показывается в кинотеатрах, в том числе в открытом недавно специализированном 96-местном «Симбаси Романитику» в центре Токио. Обычно такие кинотеатры редко заполняются более чем наполовину, но новый «храм софт-искусства» полон, а зрители – настоящие фанаты японского софт-порно, или, как его еще называют, «романтического порно». Такими же были когда-то постоянные посетители Ёсивары или гости гейш, только стоит это значительно дешевле: за 1300 иен любой желающий может увидеть в «Симбаси Романитику» (или бесплатно скачать в Интернете) три старых «романтик порно», которые до сих пор вызывают по всей Японии волну возбуждения, или более новые фильмы. Менеджеры кинотеатра говорят, что подавляющее большинство зрителей – мужчины предпенсионного возраста, что отчасти объясняется и ностальгией по молодости: первое «романтик порно» в Японии сняли в 1971 году на киностудии «Никкацу». Приход в жанр популярных певиц Маюцуми Дзюн и Сацуки Мидори обеспечил его грандиозный успех. Это было время кризиса молодежного движения в Японии, и считалось, что софткор в эротических картинах выражал «свободу, непринужденность и возбуждение» – понятия, ставшие сущностью «романтик порно». До 1988 года, когда наблюдался бум жанра, одна только компания «Никкацу» сняла около 110 порнолент. Сейчас в год производится всего около девяноста картин, но зато качество исполнения стало гораздо выше, а спектр предлагаемых фантазий несравнимо шире, хотя и направлен по-прежнему в основном на удовлетворение мужских, а не женских заявок.

Офисные самураи могут найти себе фильмы с актрисами широкого ассортимента: тут есть и имитирующие нимфеток миниатюрные девушки, есть обладательницы силиконовых бюстов, женщины в возрасте, беременные, специалистки по связыванию и подвешиванию – все, кого только может придумать мужская фантазия. Всё, о чем написано в этой книге, в изобилии представлено в японском порнокинобизнесе. Здесь разыгрывают псевдосамурайские драмы в Ёсиваре, изображают любовь между американцами и японскими гейшами, показывают, чем должны кончаться встречи эндзё косай, здесь много униформы, хлыстов, силикона, кимоно, пива и онсэнов.

Многие в Японии считают, что доступность такого софт-порно и культивирование различного рода извращений негативно сказываются на общем уровне воспитания и образования молодежи, а также стимулируют сексуальную преступность. Однако либеральные настроения в стране очень сильны, и советы типа «собрать все это и сжечь» в Японии не проходят. Относительно жесткие (очень относительно) меры, касающиеся порноизданий и вообще «женского» бизнеса, приняты даже не во всей Японии. В префектуре Нагано и Токийское губернаторство значительно более вольно трактуется то, что является порнографией, а конфискация подобной продукции разрешена только в Осаке и Киото – старых «гейшевских столицах» Японии.

Либерализации процесса и все большему размыванию границ между профессиональным и любительским порно способствуют новые возможности цифровой техники и, соответственно, снижение расходов на производство кино. В январе 2006 года в Токио всего за одну ночь команда из десяти человек, включая режиссера, сняла новый софткор с бюджетом всего в пять миллионов иен (около 45 тысяч долларов). Главную роль в нем сыграла тридцатилетняя Асада Маю. В интервью новоиспеченная звезда сообщила, что до этого считала порнофильмы «грязными и ужасными», пока бойфренд не пригласил ее в кинотеатр. Потрясение было столь велико, что с тех пор она снялась еще в семи таких картинах и призывает женщин чаще смотреть порно: «Бояться тут нечего!» Неизвестно, какими резонами руководствовалась при этом Асада-сан, но фактически это была попытка вербовки девушек в порноиндустрию. Между тем все чаще становятся известны случаи насильственного принуждения актрис к таким съемкам. Так, весной 2016 года кабинет министров Японии был вынужден обратиться к этой теме на заседаниях по проблемам гендерного равенства после соответствующего заявления группы правозащитников. В результате в июле 2016 года бывший директор крупной порнокомпании и еще два человека были арестованы по подозрению в нарушении статьи 58 Закона о назначении работникам трудовых обязанностей «Обязанности, наносящие ущерб общественной морали». Наказание за это преступление предусматривает до десяти лет принудительных работ, но в данном случае обвиняемые отделались крупным штрафом.

Тем не менее общественное мнение оказалось взбудоражено настолько, что пришлось создать специальную комиссию по реформированию порноиндустрии (при ее фактическом запрете!), в которую вошли легальные производители порнографической продукции, а также компании, связанные с распространением информации, продажей и предоставлением такой продукции в аренду, Японская ассоциация продюсеров (JPG) и Ассоциация порноактрис (!). Комиссия выделила несколько злободневных для индустрии проблем, над решением которой сейчас и работает. Среди них:

создание единого общенационального контракта для порноактрис, позволяющего, помимо всего прочего, отказаться от съемок в последний момент без угрозы вымогательства, мотивируемого возмещением расходов на подготовку к съемкам;

прекращение распространения фильмов после того, как получит отправленное по почте заявление, посредством которого можно установить личность актрисы. Эти меры направлены на то, чтобы фильмы, начавшие продаваться пять или более лет назад, не препятствовали нынешней жизни актеров;

проблема реакции общества на стремление части японских женщин демонстрировать сексуальные действия на экране как выражение эмансипации;

защита прав актрис, являющихся матерями-одиночками, которых становится в индустрии всё больше.

проблема регулирования доходов порноактрис, которые ценятся тем ниже, чем больше опыт получают в съемках, и в чем назойливо слышны отголоски средневековых традиций продажи девственности[101].

В общем, тут есть, над чем задуматься японцам, и не только…

Глава десятая

Необходимое зло

Если нельзя, но очень хочется…

Всё, о чем говорилось выше, может показаться нашему читателю какой-то фантасмагорией и вызвать избитое сравнение: «Япония – другая планета, страна будущего» и т. д. Нет, Япония существует здесь и сейчас, а то, что нам кажется чересчур необычным, на деле является лишь результатом развития несколько своеобразной психологии этого замечательного народа. Психология, в свою очередь, не может оставаться закостенелой, не может не меняться под воздействием различных внешних факторов. Это в полной мере касается Страны солнечного корня, в том числе в тех сферах ее жизни, что скрыты от нас за ширмой.

Да, современная Япония, как и большинство развитых государств мира с широко декларируемыми либеральными ценностями, официально отрицает наличие и необходимость легальной проституции. Понятно, что так было не всегда – традиции Ёсивары и Симабары не могли умереть в одночасье. Этого и не произошло. Как мы помним, японцы относятся к проституции как к «необходимому злу»: «Да, это плохо, но ведь деться от этого все равно некуда. Так что пусть уж это будет, но мы не станем об этом говорить». Признаемся, это не самая уникальная позиция, и держав, закрывающих глаза на многочисленные «клапаны», через которые усталый народ может выпустить психологический «пар», не так уж и мало. Но Япония не была бы Японией, если бы не подошла к такой позиции с дотошным обоснованием ее необходимости.

Впервые важность проституции в качестве «необходимого зла» была убедительно доказана в начале эпохи Эдо, в XVII веке. Далее, несмотря на возникающее время от времени желание властей избавиться от «веселых кварталов», идея продолжала крепнуть в сознании народа в качестве одного из незыблемых постулатов достижения и сохранения психологического и физиологического здоровья (если не считать неизбежной функции этих самых кварталов как рассадников венерических заболеваний). Как мы видим, она и сегодня вполне успешно работает: коренным образом изменились внешние атрибуты, но фундаментальные ценности остались незыблемыми. Казалось, что системе «неизбежного зла» будет нанесен сокрушительный удар сразу после окончания Второй мировой войны, когда фактическую власть в Японии получила американская военная администрация, изначально настроенная столь решительно, сколь и пуритански, но… Уже первые месяцы американского хозяйничанья на Островах заставили победителей столкнуться с удивительным феноменом мгновенной перестройки японского сознания и способности совершать самопожертвование в самых, казалось бы, необычных ситуациях.

До капитуляции Японии 15 августа 1945 года американская армия изображалась в воюющей Японии как страшное, смертельно опасное сборище огромных диких варваров, отбросов цивилизации, в том числе в сексуальном смысле. Грядущая оккупация империи четко ассоциировалась у ее жителей с сексуальным рабством женщин, что для самих японцев не просто понятно, а вполне естественно: Китай и Корея до сих пор предъявляют претензии Стране солнечного корня за преступления сексуального характера, совершенные японской армией в этих странах, например многолетнюю половую эксплуатацию китайских и корейских женщин японскими военными – по сути, массовые изнасилования и принуждение к проституции. Но, если японцам несложно было вообразить, чего именно им следовало ожидать в случае оккупации Островов американцами, то оккупанты никак не могли себе представить, какие против них будут предприняты встречные меры.

Не в силах противостоять ожидаемым массовым изнасилованиям, японское правительство решило хотя бы перевести этот процесс в более или менее управляемую форму. С этой целью сразу же после окончания войны министерство внутренних дел Японии обратилось к соотечественницам с призывом спасти нацию от половых преступлений путем добровольного удовлетворения сексуального голода американских солдат. Немедленно была создана организация под нейтральным названием «Ассоциация отдыха и развлечений», которая тут же занялась организацией публичных домов казарменного типа для обслуживания солдат и офицеров оккупационных сил союзников в четко определенных местах. В Токио, например, таким местом стал тихий спальный район Омори, где по иронии судьбы автору этой книги довелось жить десятилетия спустя. Американцы были поражены, узнав, что в ассоциацию действительно добровольно, без всякого к тому принуждения, вступили тысячи женщин, в том числе замужних, и вдов солдат, павших на войне. Понять, что руководило ими – желание таким образом отомстить за погибших мужей и братьев или страстный порыв к защите страны, нам довольно сложно, и этот вывод каждый может сделать для себя сам. Важно другое: так или иначе, эти японки приняли на себя удар десятков тысяч изголодавшихся по половой любви американских солдат, которых обслуживали за очень скромные деньги или недорогие, но важные для голодной и нищей послевоенной Японии подарки – пачку сигарет или упаковку чулок. Многие работали едва ли не круглосуточно, принимая в дни солдатских увольнений десятки черных и белых морских пехотинцев в бараках, где комнаты лишь обозначались развешанными простынями.

Презервативы были редкостью и роскошью, поэтому неудивительно, что вскоре значительная часть американской армии в Японии оказалась инфицирована самыми разнообразными венерическими заболеваниями. Ассоциацию пришлось упразднить, бараки разрушить, а на проблему проституции в этой загадочной стране взглянуть с особым вниманием. В следующем после победы, 1946 году Верховный командующий союзными войсками генерал Дуглас Макартур своим решением запретил существовавшую ранее систему лицензированной проституции. В 1947 году его решение было подтверждено императорским указом № 9, согласно которому вовлечение женщин в занятия ею считалось преступлением и подвергалось наказанию, но при этом сама проституция продолжала оставаться легальной (примерно так же запретили тогда и японские боевые искусства вроде дзюдо или кэндо: заниматься можно, преподавать – нет).

С окончанием в 1952–1953 годах оккупации Японии и корейской войны, во время которой Япония использовалась как перевалочная база для отправки в Корею новых частей и место для отдыха и разноплановой реабилитации участников боевых действий, отношение к проституции еще раз пересмотрели. К тому времени Япония и ее вольные и невольные гости уже начали привыкать к тому, что эта профессия – неотъемлемая часть мирной жизни. Появилась даже своеобразная женская субкультура «панпан», напоминающая более поздних советских стиляг, но значительно более тесно связанная и с «водяным бизнесом», и с американским теневым импортом товаров ширпотреба, и даже с эстетикой пин-ап. И все же… «высшее общество» планеты, куда Япония после войны стремилась попасть с неменьшим рвением, чем в конце XIX века, теперь диктовало свои – новые и неожиданные для Токио условия. Вариантов выбора для японцев не было, и 24 мая 1956 года был принят закон о проституции № 118, формально поставивший «водяной бизнес» вне закона раз и навсегда. Правда, как это обычно и бывает, не все формулировки оказались достаточно однозначными.

Например, статья 3 закона гласит: «Никто не может заниматься проституцией или становиться клиентом проституток». Однако сам закон не предусматривает наказания за нарушение этого положения. Ответственность полагается лишь за конкретные преступления в этой области, более относящиеся к функции посредничества, то есть сутенерства, а именно:

вымогательство в целях проституции;

сводничество – поиск и приведение клиентов;

принуждение к занятию проституцией;

получение денежных средств за предоставление сексуальных услуг другими лицами;

принуждение к занятию проституцией посредством выплаты «аванса»;

предоставление места для занятия проституцией;

участие в бизнесе по вовлечению в проституцию;

предоставление различных средств для занятия проституцией.

К тому же само по себе определение проституции ограничивается «совокуплением за деньги или подарки», что формально выводит оральный или анальный секс из-под удара закона, не говоря уже о многочисленных и традиционно популярных японских «неизвращениях». Таким образом, японцы сами создали ситуацию, когда де-юре проституции в стране нет, но де-факто она есть, потому что без нее жителям этой страны просто не жить – «необходимое зло» давно стало неотъемлемой частью эротической культуры Страны солнечного корня и, как мы видим, временами даже пыталось выступать в роли «спасительницы нации».

Выпить и повеселиться

Один из способов избежать вообще какого бы то ни было упоминания о проституции – явлении, говорить о котором в приличном обществе вообще не принято – это широко распространенная в Японии практика эвфемизмов. Например, долгое время под «турецкими банями» – торуко фуро – японцы понимали примерно то, что в других странах называют публичными домами. Так продолжалось до тех пор, пока в 1980-х годах по инициативе одного турецкого студента, находившегося в Японии на стажировке и возмутившегося подобным унижением своей родины, правительство Турции в самых решительных выражениях не выразило свой протест правительству японскому. Реакция последовала незамедлительно, и теперь использовать бренд «турецкие бани» в отношении «водяного бизнеса» категорически запрещено. Это, кстати, могло бы стать (но не стало) прецедентом для кое-кого из моих знакомых русофилов, которые недоумевают, почему российские власти столь же решительно не протестуют против того, что едва ли не любых иностранок в хостес-бизнесе называют русскими, что, несомненно, негативно сказывается на репутации России, как и «турецкие бани» наносили урон имиджу Турции.

Строго говоря, со сменой вывески сами по себе бани никуда не делись, но то, что в них происходит и то, как банщицы-авадзё обслуживают своих клиентов, формально с проституцией никак не связано. Все определяется только взаимным сговором владельца бань, авадзё и их клиентов. «С юридической точки зрения закон о бизнесе, затрагивающий общественную нравственность, определяет “бани” как “места, в которых представители обоих полов могут собраться для встречи”, в то время как “оздоровительные учреждения” в нем определяются, как “учреждения, в которых представители обоих полов вступают в контакт и приводят клиента к сексуальной разрядке”, – говорит специализирующийся на подобных проблемах адвокат Ямасита Юкио. – Теоретически для предоставления сексуальных услуг закон дает больше возможностей “оздоровительным учреждениям”. На практике же позиция владельцев “бань” заключается в том, что они сдают комнаты авадзё и понятия не имеют о том, что они там делают дальше. Все, что происходит внутри, происходит по обоюдному согласию между авадзё и клиентом и является их частным делом. Если владелец вмешивается в эту сделку, значит, он поощряет проституцию и подлежит наказанию в соответствии с законом. Такие специфические “бани” взимают плату только за вход, а деньги за сексуальные услуги идут непосредственно авадзё». Женщины также оплачивают напитки и лубриканты, что позволяет владельцам делать вид, что они никак не участвуют в сделке. Более того, учитывая рост в Японии так называемой любительской проституции, когда этим бизнесом девушки занимаются не профессионально, а время от времени, чтобы подработать, владельцы «бань» нередко оформляют по просьбе авадзё фальшивые документы, свидетельствующие, что они работали во вполне приличных заведениях, например в кафе. Разумеется, попасть в такие «бани» просто так, с улицы, особенно иностранцу, довольно непросто – иначе их можно было бы перепутать с обычными, добропорядочными заведениями. Подобные развлечения надо искать, и японцы их находят. И не только в «банях».

На территории крупнейшего в Японии злачного квартала Кабуки-тё в Токио расположено более 3500 «объектов специального назначения»: стриптизбары, магазины порно, караоке-бары, клубы и т. п. Все их условно можно поделить на два типа: фудзоку и мидзусёбай, и такое деление применимо не только к токийским заведениям, но и ко всей Японии. К первому разряду – фудзоку – как раз относятся бывшие торуко фуро, ставшие ныне соупурэндо (от англ. soapland).

Соупурэндо – один из самых «жестких» вариантов предоставления сексуальных услуг в этой стране. Сюда идут именно за сексом, и, любопытная деталь, клиентам здесь разрешено за один сеанс испытывать оргазм дважды, что для японских заведений вообще нехарактерно. Это логично: заплатил один раз, столько же и получи удовольствие. Так что в соупурэндо любят проводить время те, кто хочет и, что немаловажно, может получить удовлетворения от «бани» с бонусом. Авадзё, в свою очередь, предоставляют клиентам широкий набор услуг: от петтинга и орального секса до массажа телом, намазанным специальным гелем, включая, конечно, и обычный секс. Продолжительность сеансов и их оплата стандартны: от 15 тысяч иен за 45 минут в дешевых заведениях до 60–80 тысяч за два часа в дорогих. Причем, чтобы не нарушать закона, клиент при входе платит заведению за пользование услугами несексуального характера (той же сауной), а с авадзё расплачивается отдельно, что законом не запрещено – ведь посредника (сутенера) как бы нет.

Чтобы разобраться, где именно что находится и что сколько стоит, японцы пользуются Интернетом и многочисленной довольно навязчивой рекламой, которую можно найти в магазинах, в собственных почтовых ящиках и даже в телефонных будках. В крупных городах издаются и свободно продаются в круглосуточных магазинах рекламные дайджесты, где собрана информация о злачных местах. Самый известный такой «путеводитель» – «Мандзоку» («Удовлетворение»), продающийся по всей Японии и имеющий приложения по излюбленным местам секс-туризма: Таиланду, Гонконгу и Макао. При пользовании рекламой можно получить скидку: многие сайты предлагают распечатать дисконтные флаеры, а фудзоку распространяют их на улицах через нанятых девушек, как правило, не работающих в самих заведениях. Эти скидочные купоны позволяют сэкономить две-три тысячи иен, что прижимистым японцам всегда очень приятно.

Помимо соупурэндо существуют и другие категории фудзоку, например хэрусу (от англ. health club), где гостям предлагаются оральный секс, хэндджоббинг и сумата – вариант массажа телом. Как и во многих других местах, услуги в прейскуранте разделены на базовые и дополнительные. К первым могут относиться поцелуи (как вы помните, для японцев это почти особый вид секса) или поза «69». К дополнительным – фото, использование технических игрушек, переодевание, анальный секс и другие развлечения, которые выводят хэрусу на одну ступень с фэсён хэрусу (fashion health) – чуть более дорогим и разнообразным борделем. Так называемые корейские хэрусу еще дороже: иногда там действительно работают кореянки, но часто также китаянки и японки со стройными ногами и большими бюстами, что обходится клиентам примерно от 50 тысяч иен за сеанс.

Неизбежно все большую популярность у занятых клерков завоевывает вариант дэрихэру (от англ. delivery health), когда девушку и лав-отель можно выбрать и заказать по Интернету, а потом отъехать с ней на часик-другой отвести душу (как правило, в базовый прайс входит только оральный секс). Времени нет, и приходится экономить на всем, в том числе на потакании собственным слабостям.

Еще более мягкий вариант – мэндзу эстэ (от англ. men’s esthetic salon), или массажные салоны. В комплекте с массажем здесь может продаваться только хэндджоббинг, и даже на оральный секс клиент рассчитывать не вправе. Для этого лучше пойти в пинку (pink salon), где в полумраке вышедшие на заслуженный отдых в дорогих салонах женщины нальют уставшему японскому мужчине выпить и удовлетворят его. Есть, правда, еще более дешевые места, но вряд ли их стоит описывать в этой книге, ограничившись упоминанием онани курабу (onani club), название которых говорит само за себя.

Что же касается мидзу сёбай – собственно, «водяного бизнеса», это еще более сложная и популярная в Японии система, отличающаяся от фудзоку тем, что внимание здесь может фокусироваться не на сексе, а на общении с эротическим уклоном. Тысячи заведений мидзу сёбай – коюо курабу, снакку, ню курабу – разбросаны по всей Японии, по всем кварталам ее крупных городов, и рады и мужчинам и женщинам (их обслуживают парни-хосты). Именно к этой области относятся хостес-клубы, и поэтому весьма печально, что этот бизнес ассоциируется у многих японцев с русскими девушками.

Проституция ли все перечисленное? Японцы предпочитают не отвечать на этот вопрос. Безусловно одно: система таких своеобразных клапанов для выпуска сексуального пара необходима в стране, родившейся в результате соития, и эта система успешно работает.

Глава одиннадцатая

Что происходит с японцами

Оценка «неудовлетворительно»

Помимо нравственно-правовых проблем, японское общество, как мы видим, внешне кажущееся сексуально озабоченным, оказалось стоящим лицом к лицу с целым рядом психологических и демографических (а значит, и физиологических) проблем. Красивые сказки о повышенной – самурайской маскулинности японских мужчин и необыкновенной сексуальности женщин («как, разве не все они гейши?») не выдерживают критики японских же социологов и сексологов. Как бы часто ни ездили японцы в Таиланд и сколько бы денег они ни оставляли бы в карманах у хостес, «в японском сексуальном королевстве» отнюдь не все ладно. Прежде всего из-за проблем с японской молодежью. Не случайно рабу хотэру все чаще и чаще бронируют иностранцы: японские парни не знают, для чего нужен такой вид уединения, или, выражаясь языком сексопатологов, «молодые японцы не получают удовольствия от секса».

Мнение о том, что «занятия сексом являются лишь пустой тратой времени и ничего не дают», становится все более популярным среди японских двадцатилетних. Они ставят секс на одно из последних мест в числе жизненных приоритетов, отдавая пальму первенства кино, музыке, учебе, зарабатыванию денег и встречам с друзьями. Нынешняя японская молодежь с детства привыкла к навязчивому сексуальному спаму, к рекламе секс-продукции в электричках и в журналах. Содержание кинофильмов и телешоу компонуется исключительно таким образом, чтобы щекотать чувственное воображение японцев, но на этом всё и заканчивается. Переизбыток рекламы уже давно вызывает отторжение, и это самое воображение теперь волнуют совсем иные вещи. Молодые японцы все больше начинают испытывать отвращение к сексу, и первыми падение спроса на секс заметили те, кто помогает его удовлетворять – бизнесмены. В стране долгое время были запрещены оральные контрацептивы, а значит, изучая статистику продаж презервативов до 2005 года, можно довольно точно представить себе, чем дышали, оставшись наедине за ширмой, японские мужчины и женщины.

Около пятнадцати лет неуклонно падает объем продаж кондомов, выпускаемых компанией «Сагами», вторым по величине изготовителем этих резиновых изделий в Японии. Никакие рекламные ходы, снижения цен и специальные акции не помогают – презервативы становятся ненужными. Это же подтверждает крупнейшая в этой области фирма «Окамото», расположенная неподалеку от Токийского университета. Ее представитель говорит, что идея о том, что изделия подобного рода всегда будут пользоваться спросом, поскольку секс – это основа жизни и один из главных инстинктов человека, изжила себя по самой невероятной причине – японцы просто стали меньше им заниматься. Им это неинтересно.

В целом, по данным министерства здравоохранения, труда и соцобеспечения, устойчивый спад объема продаж презервативов наблюдается еще с 1998 года. Причем спад этот катастрофический. В 2002 году их удалось продать 420 миллионов штук, что на 40 процентов меньше, чем в 1993 году, – тогда было продано 680 миллионов презервативов, и этот год считается лучшим по объему продаж данной продукции за последние 20 лет. И дальше – все хуже и хуже. Один из крупнейших в мире производителей – торговая марка «Contex» – провел свое статистическое исследование, но уже во всем мире. Его данные подтверждают холодность японцев: они занимают одно из последних мест по частоте сексуальных контактов на планете – в среднем 37 раз в год, при средней частоте около ста раз (самыми активными признаны два племени из экваториальной Африки – их представители занимаются сексом около 400 раз в год).

Клиника Японской ассоциации планирования семьи совместно с крупнейшей вещательной корпорацией NHK регулярно проводит опросы молодежи относительно ее полового влечения. Они показывают, что количество молодых людей в возрасте двадцати лет, «имевших половые связи в течение года», постоянно снижается – примерно на три процента в год среди юношей и на пять-шесть процентов среди девушек. «Сексуальное поведение молодежи существенно меняется. Некоторые молодые люди ведут активную половую жизнь и имеют более одного партнера, однако в последнее время увеличивается количество молодых людей, не желающих вообще заниматься любовью», – констатирует директор клиники знаменитый сексолог Китамура Кунио.

Кроме того, в последнее время участились жалобы молодых людей на то, что они не только не хотят, но и не могут заниматься сексом, а японские медики подтверждают распространенность эректильной дисфункции среди молодых. Сираи Масафуми, профессор медицины из университета Тохо, наблюдал пациентов одной из токийских клиник, которые имели эти проблемы на протяжении десяти лет. «У людей среднего и старшего возраста это заболевание развивается в результате злоупотребления препаратом “Виагра”. Однако самое большое количество моих пациентов составили молодые люди в возрасте от двадцати до тридцати лет. Почти во всех случаях у молодежи это заболевание вызвано причинами психологического характера», – говорит он[102]. Среди 126-миллионного населения Японии (в котором преобладают женщины среднего и старшего возраста) число страдающих психогенной эректильной дисфункцией и обратившихся в связи с этим за помощью к врачу, не связанной ни с другим заболеванием, ни со старением, превысило один миллион человек, и среди них больше всего молодых людей в возрасте двадцати лет. Японские журналисты описывают типичные примеры возникновения такого заболевания: «Эрекционная (здесь и далее так в тексте. – А. К.) дисфункция – главная проблема 27-летнего служащего компании ценных бумаг. Еще будучи студентом Токийского университета, однажды на вечеринке он познакомился с симпатичной девушкой и пригласил ее в гостиницу. Они занимались любовью, а после этого девушка спросила: “Скажи, а твоя подруга действительно получает удовольствие от близости с тобой?” Этот вопрос поверг молодого человека в шок. Когда он учился в средней школе, он был целиком погружен в занятия и не имел подружки. Первый половой контакт произошел у него в возрасте двадцати лет, когда он уже учился в университете. Вопрос девушки сильно подействовал на неопытного и не уверенного в себе юношу, и с тех пор он постоянно стал думать о том, что “справляется с этим не очень хорошо”. Разумеется, чем больше он по этому поводу волновался, тем хуже становилась ситуация. Он принимал значительное количество цинковых и других предполагаемых лекарственных препаратов, однако ничего не помогало. Через год он расстался со своей подругой, окончательно утратив способность к сексуальной близости. Еще через год он начал встречаться с другой женщиной и рассказал ей о своей проблеме. И хотя он говорит, что эта беседа помогла ему почувствовать себя более уверенным, он до сих пор боится вступать в половые контакты. “Я боюсь вновь потерпеть неудачу, и это опасение усугубляет мою проблему. Это стало порочным кругом”, – говорит он»[103].

По данным японских медицинских учреждений, с 1997 года постоянно увеличивается количество мужчин, испытывающих неприязнь к сексу, и растет число тех, кто успешно занимается мастурбацией, но не способен вступать в половые контакты и не испытывает желания делать это. Медики считают, что главной причиной появления подобных недугов и изменений полового поведения молодежи является усиленная пропаганда секса, которая порождает различного рода отклонения и «странности».

Речь при этом идет не только о мужчинах, ведь японки тоже высказываются о сексе несколько странно. В проведенном еженедельником «WaiWai» опросе приняли участие 973 японские женщины, которые заявили, что в среднем за всю жизнь у них было от 2,9 партнера (девушки в возрасте от двадцати до двадцати девяти лет) до 4,5 (от двадцати пяти до двадцати девяти лет), а у женщин от тридцати до тридцати четырех лет в среднем было 4,2 мужчины. Почти половина опрошенных японок рассказали, что предпочитают заниматься сексом в течение недели, а не в выходные дни, тогда как 33 процента предаются плотской любви лишь раз в две недели, а 23 процента – два раза в те же две недели. Многие социологи и сексологи считают, что эти цифры сознательно завышены женщинами, но в любом случае в их ответах заметны неудовлетворенность и откровенное разочарование в мужчинах. Одна из респонденток, например, рассказала, что когда она «занималась с ним оральным сексом, то посмотрела вверх. Каково же было мое разочарование, когда я увидела, что он заснул».

Другая женщина, 21-летняя студентка, рассказала, что ее выводит из себя, когда ее парень «надевает на себя мой бюстгальтер, а свои трусы себе на голову и хочет, чтобы мы в таком виде занимались сексом». Некоторые женщины признались, что чаще всего настроение для занятий любовью у них появляется, когда они чувствуют себя одинокими, тогда как у других любимое время для секса наступает непосредственно перед менструацией, после тяжелой работы или во время просмотра мелодрам.

Около 70 процентов опрошенных японок испытывают оргазм, однако 27 процентов во время стимуляции не чувствуют разрядки, а потому не стремятся к знакомству с молодыми людьми, предпочитая во всем полагаться на себя. Мужчины же не знают, как знакомиться с девушками, и если среди первых модно стало выглядеть и слыть «травоядными» (в 2009 году это выражение («сосёку данси») вошло в топ-10 наиболее употребляемых молодежью новых фразеологических оборотов), то среди вторых повальным увлечением становится имитация «снулых рыбин» – женщин, безразличных к любым проявлениям секса и сексуальности. И если бы только имитация…

Студенческие годы, когда половая активность молодежи, в том числе девушек, наиболее высока, для многих японок становятся временем разочарования в сексе. По данным очередного блока исследований, пиковый показатель наблюдался в 2005 году – 62,2 процента опрошенных имели разнохарактерный (включая поцелуи) половой опыт, после чего наблюдается снижение этого показателя до 55 процентов (имеющий непосредственно сексуальный опыт – до 35 процентов). Интересно, что при ответе на вопрос, почему этого опыта нет, юноши чаще всего отвечали «не с кем», а девушки – «неинтересно» и «лень»[104].

Патовую ситуацию пытаются разрешить психологи. Они даже придумали самую эффективную фразу для первого знакомства: «Райнэн-но коно хи мо иссё-ни вараттэ иё», что значит «В будущем году посмеемся вместе в этот же день». Согласно результатам дотошного психологического и социологического исследования, именно она будет стимулировать желание одиноких людей продолжать активный поиск партнера и завязывать новые знакомства. При этом магическое притяжение этой фразе придают три мощных «спусковых механизма», которые оказывают воздействие на человека на подсознательном уровне и заставляют его упорно идти к цели, даже с дрожью в коленях. Каждое слово в этой фразе хорошо само по себе, а вместе они просто непобедимы.

Специалисты из Токийского университета, разработавшие чудо-фразу, считают, что словосочетание «в этот же день в будущем году» притягивает участника диалога, постоянное общение с данным партнером его начинает интересовать намного больше, чем мимолетная беседа, он подсознательно настраивается на возможность длительных романтических отношений.

Слово «вместе» предполагает, что даже через год партнеры будут испытывать радость от взаимного общения, которое не утратит для них новизны. Слово «посмеемся», с одной стороны, умело смягчает остроту фразы и приводит в действие спусковой механизм «взаимного счастья», а с другой стороны, устраняет робость, создавая атмосферу юмора и общей легкости сердца.

Второе «секретное оружие» этой фразы заключается в том, в ней отсутствует аморальный оттенок, поэтому, как считают ее изобретатели, на нее очень трудно ответить в манере резкой отповеди. Она ни на чем не настаивает и ни к чему не принуждает собеседника. Поэтому с нее легко может начаться непринужденная беседа. Кроме того, ее простота придаст смелости и поможет развязать язык даже самому застенчивому Ромео. Эффект фразы позволяет сразу установить контакт с другим человеком и продолжить с ним беседу на любую тему, создавая для этого все необходимые условия. Например, эта фраза позволит вам вступить в контакт с понравившимся вам человеком, которого вы видите в офисе, но не решаетесь с ним заговорить. К продолжению беседы хорошо располагает атмосфера тихих кафе и значительно меньше – шумных баров.

Есть, конечно, пути попроще: недавно японскими учеными были придуманы даже искусственные дети. Компания, которая производила до некоторого времени всемирно известные куклы-трансформеры (у нас в стране они стали популярны после японских мультфильмов), теперь создает говорящих кукол-роботов. Достойное продолжение рода для резиновых женщин.

Живым женщинам (да и мужчинам), так и не отважившимся на встречу – хотя бы чтобы посмеяться над этим через годик-другой, сексуальная индустрия предлагает обслуживание на дому. Согласно полицейскому обзору зарегистрированного секс-бизнеса в Японии, все крупные фирмы секс-услуг отдают предпочтение этому новому направлению – юноши и девушки по вызову. Количество таких фирм за два года выросло с 3775 до 10 544. Подавляющее большинство из них – заведения, предоставляющие девушек по вызову. В своих объявлениях они предлагают услуги массажа и косметики для мужчин, не нарушая, таким образом, японского закона о борьбе с проституцией. А сфера действия этих фирм распространяется далеко за пределы места регистрации: девушки едут в любой город – только плати. Но даже это уже – мэндокусай, то есть лень…

А как же в семье?

Контракт на счастье

Похоже, что тоже не очень здорово. Об этом говорит название еще одного исследования на нашу тему (само их количество тоже заставляет задуматься о насущности проблемы для самих японцев): «Асексуальные браки в Японии: результаты исследования 2016 года»[105]. Ставшее восьмым, проводившимся Японской ассоциацией планирования семьи, по одинаковым правилам, оно охватило три тысячи человек в возрасте от шестнадцати до пятидесяти лет и дало неутешительные результаты: количество семейных пар, не занимавшихся сексом в течение месяца, поставило рекорд – 47,2 процента. Это больше аналогичного показателя 2014 году на 2,6 процента, а на момент первого исследования, которое проводилось в 2004 году, таких пар было на 15,3 процента меньше.

Данные опроса не стали откровением. То, что падение сексуальной активности налицо, знают уже во всем мире, но ассоциация попыталась найти ответ на вопрос «почему это происходит?» у своих респондентов. Ответы оказались и ожидаемыми, и неожиданными одновременно. К числу первых и, если так можно выразиться, интернациональных стоит отнести мужской вариант «устаю на работе» (более 35 процентов) и женский «некогда» (более 22 процентов). Вполне японский, но тоже ожидаемый – «после родов как-то не складывается» выбрали 12 процентов мужчин и более 20 процентов женщин. К числу же неожиданных препятствий следует, пожалуй, отнести трогательное признание почти 13 процентов японских мужчин в том, что они воспринимают своих жен как кровных родственников и не способны на «инцест». Причем эта причина, как и «усталость после работы» показали рост за последние шесть лет, а наименьшая частота занятий сексом отмечена в парах с самым высоким доходом, что тоже вполне интернационально.

Что же касается не пар, а одиночек, то подавляющее большинство из них (84 процента) вроде бы планируют в будущем зажить семейной жизнью, но при этом в среднем около 40 процентов опрошенных (в возрасте до тридцати пяти лет) до сих пор вообще не имели никакого сексуального опыта. И чем дальше, тем выше шансы того, что этим людям так и не удастся связать себя семейными узами. Еще полвека назад количество одиночек пятидесятилетнего возраста колебалось в районе одного процента, а по данным переписи 2015 года, мужчин, никогда не вступавших в брак, уже почти четверть населения страны[106]. Как им найти свою половину, а дамам свою? Да и надо ли?

Представитель одного из агентств, специализирующихся на консультациях по вопросам семьи и брака Уэкуса Миюки рассказывает: «…среди людей, как мужчин, так и женщин, которые обращаются за консультацией, очень многие вели беззаботную жизнь в родительском доме и сами не заметили, как дожили до середины четвертого десятка лет. Кроме того, женщины всё более активно участвуют в жизни общества. В эпоху Сёва (1926–1989), повзрослев и начав зарабатывать сама, девушка стремилась быстро найти мужчину и завести свое хозяйство. Сейчас женщинам живется веселее – отучившись, к тридцати годам они уже имеют полноценную работу, общаются в женских сообществах, где поддерживают друг друга. Они уже не ощущают большой необходимости в том, чтобы непременно завязать любовные отношения с мужчиной и выйти замуж. В таких условиях, если они и задумываются о браке, партнера у них нет. Опыт любовного общения тоже небогатый. Поэтому так популярны семинары по любовным отношениям, на которых проводят лекции о том, как наладить общение с представителем противоположного пола»[107].

Причины вступления в брак тоже понятны, хотя и носят некоторый сугубо японский – рационалистический оттенок: «Почти ни у кого из женщин на первом месте не находится защита и любовь со стороны мужчины. Часто встречаются такие мотивы – все подруги уже замужем, и девушка не хочет выделяться или же хочет завести детей. Некоторые женщины, работающие по контракту или на условиях частичной занятости, не могут сами себя обеспечить, и это толкает их к вступлению в брак. При этом мне уже больно слышать, как даже женщины, имеющие в данный момент приличный доход, беспокоятся о том, что ждет их в будущем, что делать, когда родителям понадобится уход в старости, смогут ли они работать еще двадцать с лишним лет до пенсии, как сейчас… В наше время каждый второй японец в течение жизни заболевает раком, так что есть и опасения за свое здоровье. Если есть партнер, можно объединять доходы и поддерживать друг друга, обеспечив себе стабильность в жизни. В нашем консультационном центре мы обращаем внимание людей на этот аспект и предлагаем подумать о своих планах на будущее».

С нашей точки зрения, такие представления о семейном счастье напоминают брак по контракту и вызывают какое-то внутреннее нравственное неприятие. Но думается, японцы и в этом случае следуют своим особенным путем, который можно понять, хотя принять оказывается намного сложнее. Типичный пример – телесериал «Убегать стыдно, но может оказаться полезно», транслировавшийся в 2017 году по японскому общенациональному каналу TBS. 25-летняя главная героиня драмы, психолог по образованию, не может найти работу и волею судеб оказывается домохозяйкой, живущей в квартире 36-летнего девственника-холостяка – типичного японского клерка с минимумом эмоций. На протяжении фильма между ними складываются и развиваются довольно странные отношения, которые и можно назвать «браком по контракту по-японски». Она выполняет все обязанности жены, а он мужа, за исключением секса, который им обоим неинтересен, и «муж» платит «жене» за то, что она поддерживает его дом в порядке.

Автор идеи сериала художница Умино Цунами считает, что фильм пользовался огромным зрительским успехом из-за точного попадания в ожидания зрителей и отображения реальностей японской жизни: «Мне показалось, что брак работал бы лучше, если бы к нему относились как к работе, а не любовным отношениям. В любовных отношениях люди имеют определенные ожидания друг от друга и неосознанно следуют ролям, которые предписывает общество. Вам приходится быть своего рода телепатом и узнавать, чего от вас ожидают, без слов – и при этом не переусердствовать, чтобы не быть обвиненным в нарушении границ. Вы попадаете в эту колею и слишком боитесь высказать недовольство. В результате вы не говорите о делах подробно.

Однако если вы воспринимаете брак как работу, вы можете применять методы, используемые в бизнесе. Людей заставили поверить в брак в качестве романтических и исполненных любви отношений, но я не вполне в этом уверена. Представьте себе, к примеру, вашего лучшего друга – может быть, который сидел рядом с вами за школьной партой. Вы подружились, и дружба продолжается 30 лет. Почему брак не может быть таким же? Вы встретились, понравились друг другу, начинаете жить вместе, и со временем между вами вырастает любовь. Такой подход предоставляет столько дополнительных возможностей! …множество людей говорили, что как раз такого брака им и хотелось»[108].

Автор не просто точно угадала ожидания зрителей. Были показаны не просто мысли современных жителей Страны солнечного корня, в такой традиционалистской стране подобные рациональные браки – не новость, они существовали всегда. В сериале о них лишь рассказали новыми словами и с использованием достижений современного искусства. Собственно, и на эту работу героиню фильма устраивает ее отец, что полностью соответствует нормам поведения в старом японском обществе. Разница только в том (и это тоже четко подметили зрители), что раньше жена не получала за свою работу денег… забирая их у мужа сама. Героиня же фильма честно зарабатывает браком.

Как туда попасть

На протяжении столетий процесс сватовства в Японии, называемый омиаи, был ясен, понятен и никогда не менялся. Будущие муж и жена находили друг друга либо при помощи профессиональной свахи, либо через добровольного помощника, которым мог стать любой общий знакомый семей их родителей. Несмотря на обилие формальностей и некоторую ритуализацию, молодым иногда (чем ближе к нашим дням, тем чаще) давали возможность увидеть друг друга, познакомиться и даже пообщаться, чтобы понять, насколько они друг другу могут подойти. Еще во второй половине ушедшего ХХ века около половины браков в Японии заключались через посредство омиаи.

Сегодня этот ритуал принято считать устаревшим – на его долю ныне приходится лишь около пяти процентов свадеб, а процесс поиска жениха (невесты) гораздо современнее будет называть конкацу – это сокращение от термина «интенсивный подбор партнера для брака», и у японцев он ассоциируется со столь же энергичным поиском… работы. В конкацу сегодня вовлечены крупные фирмы, заботящиеся о семейной жизни своих сотрудников, буддийские секты, пекущиеся о их нравственности, и политические партии, как обычно, думающие прежде всего о своем пиаре. Они проводят массовые мероприятия конкацу, собирая в храмах, конференц-залах и на стадионах порой до нескольких тысяч взаимно ищущих друг друга мужчин и женщин. Тем не менее понятно, что, несмотря на постоянный рост популярности конкацу, эта разновидность поиска партнера по счастью не может быть принята всеми и всем помочь. Проблема действительно становится национальной.

По данным министерства экономики, торговли и промышленности, в 2006 году население Японии достигло своего максимума, после чего началось его быстрое уменьшение. К 2050 году японцев станет 100 миллионов – на 26 миллионов меньше, чем сейчас. Снижение рождаемости представляет для демографического состояния страны большую опасность, в связи с чем министерство даже намерено обратиться в парламент с инициативой отменить запрет на демонстрацию в телевизионных программах предложений бюро знакомств. В настоящее время они размещают свои объявления исключительно в газетах, журналах и специальных бюллетенях. Теперь к сватовству подключились и местные органы самоуправления.

Центр брачной поддержки города Мацуяма префектуры Эхимэ на депрессивном в экономическом отношении острове Сикоку начал работать в 2011 году и не достиг каких-то сногсшибательных показателей. За семь лет работы системы она помогла найти свое счастье лишь в 435 случаях[109]. Внимание других заинтересованных организаций привлечено к Сикоку не абсолютными цифрами, а стремительно растущей динамикой успеха и надежностью «муниципальной свахи». Дело в том, что в Эхимэ действует специальная компьютерная программа, способная найти наиболее подходящую кандидатуру ищущему на основе big data – базы «больших данных», составленной в муниципалитете и включающей около полутора миллионов различных фактов о примерно 14 тысячах кандидатов на знакомство. Соискателю, приходящему в офис, надо задать самые важные для себя параметры поиска и ознакомиться с результатом, включая фотографию избранника (избранницы). И здесь обоих кандидатов может ждать разочарование, отказ.

Директор центра Ивамару Хиротакэ говорит, что в умелом использовании даже отрицательной информации и состоит секрет успеха действия его системы: «Обычно, если человек выражает желание встретиться и получает отказ, на этом дело и заканчивается. Для нашей же системы такой отказ – только начало, причем чем больше набирается отказов, тем вернее мы можем предложить следующую кандидатуру для нашего соискателя или соискательницы». Фактически, программа накапливает и учитывает не только и не столько положительные пожелания кандидатов по системе «я хочу…», сколько их реальные ожидания, образованные по принципу «меня не устраивает…», а такие оказываются и более многочисленными и разнообразными, что и позволяет гораздо точнее подбирать кандидатуры в дальнейшем. Причем это сравнение и учет огромного массива данных идет одновременно. Встречным поиском и по базе женщин, и по базе мужчин – кандидаты и кандидатки автоматически ищут друг друга и подбором, и методом исключения. «Частные брачные консультации видят свое предназначение в том, чтобы найти пару, наилучшим образом соответствующую условиям, которые задал соискатель. Это повышает их репутацию и позволяет получать больше прибыли. Значимость используемых нами больших данных состоит в том, что у нас не исключена возможность построить отношения с кем-то из тех, кто не попал в заданные условия поиска. В этом самое большое отличие от частных учреждений. “А как насчет вот этой кандидатуры? Пусть этот вариант не вполне соответствует заданным условиям, но, может быть, это тоже ваш тип?” – так большие данные выполняют роль доброго приятеля, который может дать совет», – отмечает Ивамару.

Конечно, у этой системы есть свои недостатки, которые с японской же тщательностью и скрупулезностью изучаются специалистами. Это, в свою очередь, одно из ее достоинств: она способна к совершенствованию. Не случайно «метод Эхимэ» уже внедряется еще в четырнадцати префектурах страны и анализируется в Китае и Вьетнаме. И, конечно, все понимают, что даже при самых высоких показателях успеха он не может соперничать с сайтами знакомств, многие из которых сегодня можно установить в качестве приложения на смартфон. Самые популярные у японцев: Pairs, которое вышло в 2012 году и которым пользуется уже восемь миллионов человек, Omiai (знакомое название, не правда ли?), With и некоторые другие, не считая запрещенного в РФ и самого популярного в Японии мессенджера LINE, где существует масса соответствующих сообществ и посредством которого там общается практически вся страна.

Все эти приложения, как и японские сайты знакомств, работают в жестких условиях ограничений, установленных законами 2002 и 2008 годов о пресечении случаев детской проституции и прочих сексуальных преступлений. Их основное отличие от сайтов заключается в технической (адаптация под мобильные устройства, позволяющее наиболее точно определять владельца и блокировать, например, несовершеннолетних) и экономической составляющей. Как правило, общение на сайтах платное, в приложениях – либо полностью бесплатное, либо частично. Разумеется, там действует огромное количество сообществ типа «Пью и курю», «Предпочитаю высоких», благодаря которым ищущие могут точнее фокусировать свои интересы и соответствие им второй стороны (в системе Эхимэ, как мы помним, этим занимается компьютер). Разумеется, для того чтобы использовать все преимущества приложений, требуется некоторая сетевая грамотность, способность общаться с множеством людей одновременно, а также четкое представление о всех сторонах будущего брака. Все приложения, кстати, просят своих клиентов об обратной связи, и в случае с Pairs, например, известно, что за время его работы сложилось около 150 тысяч пар[110]. Неизвестно, правда, насколько они постоянны и вообще – семейные ли они, но так или иначе это определенный успех.

Приложения хороши еще и тем, что позволяют кандидатам на счастливую семейную жизнь тут же, сразу на месте, или позже – в мессенджере обсудить взаимные ожидания от брака. Сколько денег каждый из них готов выделять на хозяйство (очень часто в Японии у супругов раздельные бюджеты даже на обучение детей, не говоря уж обо всем прочем), кто и какими именно готов или не готов заниматься домашними делами, наконец, хотят ли они детей – все это чрезвычайно важно обсудить заранее, «на берегу», и это тоже одно из главных отличий заключения брака от привычного нам «люблю его (ее) – нет сил, а с остальным разберемся». Японцы и, как говорят, особенно японки прекрасно умеют считать. В том числе деньги, в том числе и чужие. Ибо очень сложно назвать такого партнера по браку – любимым.

Было бы странно, если бы не задались вопросом: а только ли в Японии так? Если читать русскоязычные дамские форумы, можно увидеть вполне схожую картину. Очень и очень многие из соискательниц ждут от мужчин не любви («само потом придет, а не придет, так и…»), а экономической поддержки и выбирают мужа, руководствуясь этими ожиданиями. Другое дело, что потеря способности содержать семью – внезапная потеря работы, болезнь и прочие жизненные несчастья не обязательно в таком случае должны закончиться разводом. То есть наши женщины считают, что тот, кому они разрешат о себе заботиться, будет еще и эмоционально им приятен. Кроме этого, пока есть желание вступить в брак, а конкретного кандидата нет, естественны рассуждения об идеальном браке, как части идеальной жизни, а в ней материальная составляющая важна – никто же не хочет жить нищим. Внутренний диссонанс этой, в общем-то, вполне логичной стратегии появляется, когда на смену мечтам приходит конкретный человек. Тогда все вышеприведенные рассуждения могут быть легко отодвинуты уверенной женской рукой: «люблю – не могу, с остальным разберемся».

Что дальше?

Сегодняшние проблемы японского семейного быта тесно связаны с тем, как государство решает экономические (в том числе и демографические) задачи. Япония, бывшая еще недавно второй, а ныне ставшая третьей экономикой мира, помимо собственной воли показывает пример того, как будут развиваться гендерные отношения в странах, пытающихся как можно скорее повысить свой уровень развития. Привычное до конца ХХ века разделение ролей в семье на женскую – домохозяйка и мать – и мужскую – кормилец, на глазах исчерпывает себя. Процесс сопровождается ростом феминистских настроений и сложным вариантом сексуального раскрепощения молодежи, при котором «всё можно, но ничего не хочется».

Японские женщины всё активнее пытаются завоевать места не только (и уже не столько) у домашнего очага, но и в общественной жизни, отчасти на государственной службе и в политике, и, в очень слабой пока степени, в бизнесе. Японские мужчины всё с большими усилиями и потерями пока этому противятся. Две трети работающих замужних японок лишь внешне имеют финансовую независимость, поскольку трудятся на условиях временного найма и де-факто остаются финансово зависимы от мужа.

Молодежь отрицает старые формы вступления в брак и существования в нем, искренне, но крайне неумело пытаясь совместить романтические идеалы семейного счастья с рационалистическим подходом к браку, как к совместной работе на благо общей цели. Причем цель каждый определяет сам, и все чаще и чаще это отнюдь не рождение детей. Да и вообще – секс не главное. При, опять же, внешней раскрепощенности японок «доля внебрачных рождений в 2014 году составила 2,4 процента, что крайне мало по сравнению с Европой и Америкой. Вместо этого доля браков, заключаемых во время беременности невесты, выросла до 20 процентов, что почти в десять раз больше количества внебрачных рождений. Это говорит о том, что добрачные сексуальные отношения стали свободнее, но традиционная модель семьи, при которой детей воспитывают, вступив в брак, остается в силе»[111]. Как бы ни развивалось и ни пыталось соответствовать глобализационным представлениям о семье и сексе японское общество, оно пока по-прежнему ориентировано на систему, в которой царит образ семьи с гендерным разделением ролей, где муж должен быть ведущим, а жена ведомой. И если этот муж – «травоядный», то нередко и жена у него оказывается «снулой рыбой». Если же у супругов живы родители, то на семейные отношения оказывается давление «сверху», со стороны старших, что, с одной стороны, соответствует конфуцианским принципам уважения старших, а с другой – вторую их часть – помощь младшим – возводит до степени содержания детей за счет родителей. Если же это содержание распространяется на холостых отпрысков, то, по мнению специалистов, оно самым действенным образом подавляет желание не только иметь семью, но даже заводить сексуального партнера.

Один из самых последних трендов Японии в сложившихся условиях – создание так называемой «виртуальной семьи». К числу членов этой «семьи» могут относиться «друзья» по социальным сетям, с которыми, как правило, в реальном мире человек встречается крайне редко, домашние животные, получающие гипердозы внимания, одеваемые как дети и заменяющие их для хозяина, и даже поп-идолы.

Чувственное и сексуальное влечения одиночки (прежде всего, конечно, мужчины) удовлетворяют посредством общения и с иными симулякрами полноценного партнера: хостес, мэйдо, энко – в первом случае, сексуальными игрушками и Интернетом – во втором. Разумеется, все это было и раньше: и домашние животные, и ночные клубы, и однополая любовь, и даже нос тэнгу в роли хариката, но все это существовало в рамках или параллельно с нормальной семьей. Проблема теперь заключается не только в том, что такой образ жизни становится модой, трендом, а в том, что из этого многоугольника ныне исключена функция создания семьи и продолжения рода. Японские же специалисты при этом замечают: «Такое “оборудование”, предоставляющее услуги виртуальной семьи и виртуальной любви, экспортируется и в разные страны мира, в первую очередь Азии. Так называемые нэко-кафе (кафе, где можно погладить кошек) распространились по всему миру. Кроме того, преимущественно в азиатских странах, где увлекаются японскими аниме, поп-идолами, появляются мэйдо-кафе, которые выполняют свою роль в политике распространения японской культуры Cool Japan»[112].

Получается, что пока сексологи и демографы бьют тревогу, обычные японцы, верные многовековой традиции, активно поддерживают в прессе и в повседневном общении миф о своей высокой сексуальной привлекательности. Для нормальных японских мужчин секс – одна из самых распространенных тем разговора, что-то вроде беседы рыбаков, когда мысли выражаются на особом сленге с использованием жестов, а фантазии не нуждаются в подтверждениях.

На телевидении крутятся бесчисленные самурайские драмы с участием утонченных гейш, страстных дзёро и пылких самураев. Количество современных гейш сокращается, но их «упрощенный вариант» – хостес – популярности своей пока не теряет. Они тоже стали своеобразным рейтингом успешности японских мужчин. Редкий японец удержится от того, чтобы не прихвастнуть: «Вот когда я был молодым, я каждый вечер бывал в нескольких клубах на Гиндзе…» – и в доказательство достанет визитные карточки мама-сан этих клубов. Посещение хостес-клубов на Гиндзе, как рейтинг журнала «Форбс», показывает, что человек добился серьезных успехов в жизни и может себе многое позволить, в том числе потратить за вечер несколько тысяч долларов. Они и тратят, в бесплодной надежде на секс и… на то, что его не будет.

Средневековые «веселые картинки» сюнга уступили место порнокомиксам и аниме, но от этого интерес к такой продукции только увеличился. Разве что место нереально огромных гениталий заняли «мозаичные картины» современных мастеров. Героиня многих манга и аниме (если брать среднестатистические образцы, а не шедевры Миядзаки и ему подобных) – европеизированная блондинка с упругой, округлой грудью, короткой юбочкой, из-под которой виднеются трусики, и с огромными синими глазами. Если предметов для обсуждения не хватает дома, отправляются за границу. Там они могут позволить себе нечто большее, но шокируют обычно лишь странным выбором пристрастий.

Огромное количество интимных историй, которые автору пришлось выслушать от японских друзей и знакомых, сводится к одному: японская «гиперсексуальность» никак не проявляется в семейной жизни японцев и нередко улетучивается, если японец женится на иностранке. Исключения есть, но они только подтверждают правило.

Что в сухом остатке? Идеальная страна. Мужья блефуют в семьях, ходят по барам и общаются с хостес, а потом, если, конечно, захотят, могут снять проститутку и заняться с ней сексом. Их жены в это время уже пресытились жизнью и сидят дома, посещают курсы икебаны, районные собрания домохозяек или мужские хостес-клубы. Японки говорят: «Если муж здоров, дома может и не быть». Дети в это время продают ношеные трусики пенсионерам и смотрят хэнтай с большеглазыми блондинками и уверяют мир в своей сексуальности. Раз в несколько десятилетий принимаются законы, ужесточающие борьбу против тех или иных видов проституции и порнографии, после чего дело как-то улаживается само собой: Страна корня солнца, Страна солнечного корня, Страна сексуального блефа…

Путь японского национального секса начинается из святилищ – синтоистских и буддийских. Куда ведет дорога из храма, петляющая в хитросплетениях культов языческого плодородия, тайных экзистенциальных трактатов ваджраяны, сетей христианских ограничений, дорога, выбегающая ныне на просторы сексуальной революции с их многочисленными ловушками и капканами, где никто никого не спасет – только сами себя? Кто знает…

Литература

Книги и статьи

Michiner J. A. The Floating World. New York: Random Hause, [1954].

«Little idols»: Japan’s dark obsession with young girls // Japan Today. 2018, Jan. 28 10:28 am JST.

Арутюнов С. А., Светлов Г. Е. Старые и новые боги Японии. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1968.

Асламова Д. М. Как я в Японии металась от садистов к мазохистам // Комсомольская правда. 2003. 12 июля.

Асламова Д. М. Сладкая жизнь. М.: ЭКСМО, 2002.

Бекер де Дж. Гейши: История, традиции, тайны. М.: Центрполиграф, 2013.

Бунин С. В. Японское счастье Нади из Шепетовки // Совершенно секретно. 2003. 1 декабря. № 12/175.

Волан де Г. В Стране восходящего солнца // Книга японских обыкновений / Сост. А. Н. Meщеряков. М.: Наталис, 1999.

Голден А. Мемуары гейши. М.: Контора Домби, 2001.

Григорьева Т. П. Красотой Японии рожденный. М.: Искусство, 1993.

Данн Ч. Повседневная жизнь в старой Японии. М.: Муравей, 1997.

Дэлби Л. Гейша. М.: КРОН-ПРЕСС, 1999.

Ивасаки Минеко, Браун Р. Настоящие мемуары гейши. СПб.: RedFish, 2006.

Ихара Сайкаку. История любовных похождений одинокой женщины. СПб.: Азбука-классика, 2006.

Книга японских обыкновений / Сост. А. Н. Meщеряков. М.: Наталис, 1999.

Кодзики: Записи о деяниях древности: В 2 т. / Пер. с яп. и коммент. Е. М. Пинус, Л. М. Ермаковой, А. Н. Мещерякова. СПб.: Шар, 1994.

Кокинвакасю: Собрание старых и новых песен Японии: В 3 т. / Транслитерация, вступ. ст. и коммент. А. Долина. М.: Радуга, 1995.

Курай И. Японские ночи. СПб.: Symposium, 2005.

Мещеряков А. Н. Стать японцем: Топография тела и его приключения. М.: Наталис, 2014.

Мисима Юкио. Исповедь маски / Пер. с яп. и коммент. Г. Ш. Чхартишвили. СПб.: Symposium, 1998.

Молодякова Э. В. Весенние картинки // Знакомьтесь – Япония. 1995. № 11.

Нагаи Кафу. Соперницы. СПб.: Азбука-классика, 2005.

Неаполитанский С. М., Матвеев С. А. Энциклопедия тантры. М.: Амрита, 1997.

Нитобэ Инадзо. Бусидо / Пер. с яп. А. Зайцева. М.: София, 1997.

Нихон сёки: Анналы Японии: В 2 т. / Пер. с яп. А. Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 1997. Т. 1.

Пильняк Б. А. Корни японского солнца. М.: Три квадрата, 2004.

Пушакова А. Э. Сюнга: Откровенное искусство Японии. М.: РИП-холдинг, 2016.

Тамэнага Сюнсуй. Сливовый календарь любви / Пер. с яп., предисл., прим. и указ. И. В. Мельниковой. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение».

Тысяча журавлей: Антология японской классической литературы VIII–XIX веков / Сост. Т. П. Редько; пер. с яп. А. Е. Глускиной [и др.]. СПб.: Азбука-классика, 2004.

Фесюн А. Г. Ёсивара. – https://docplayer.ru/26208694-Yosivara-andrey-fesyun.html.

Хирага Гэннай. Похождения весельчака Сидокэна / Вступ. ст., пер. с яп. и коммент. А. М. Кабанова. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение», 1998.

Цунэтомо Ямамото; Мисима Юкио. Хагакурэ: Книга самурая; Хагакурэ Нюмон: Введение в Хагакурэ / Пер. с яп. А. А. Мищенко, Р. В. Котенко. СПб.: Евразия, 1996.

Интернет-сайты

https://docplayer.ru

https://mainichi.jp/english/

http://www.heiho.ru

http://www.inopressa.ru

https://www.litmir.me

https://www.nippon.com

http://www.pinegin.com

Примечания

1

Пильняк Б. А. Корни японского солнца. М.: Три квадрата, 2004. С. 45.

2

Здесь и далее «Кодзики» и комментарии к ним цит. по: Кодзики: Записи о деяниях древности: В 2 т. / Пер. с яп. и коммент. Е. М. Пинус, Л. М. Ермаковой, А. Н. Мещерякова. СПб.: Шар, 1994.

3

Для языческой культуры вообще, как правило, нет ничего запретного в инцесте, во всяком случае, в сексуальной связи с сестрами. В Древнем Египте Исида, жена Осириса, одновременно – его сестра, этому примеру следовали многие фараоны, да и у древних греков Зевс женат на своей сестре Гере.

4

Нихон сёки: Анналы Японии: В 2 т / Пер. с яп. А. Н. Мещерякова. СПб.: Гиперион, 1997. Т. 1. С. 213.

5

Кстати говоря, в Третьем свитке «Кодзики» содержится и первое в истории упоминание о двойном самоубийстве влюбленных, ставшем весьма популярным в Японии в Средние века.

6

Цит. по: Неаполитанский С. М., Матвеев С. А. Энциклопедия Тантры. М.: Амрита, 1997. С. 37.

7

Другое название – Канамара-дзиндзя.

8

Принято считать, что таких поз 48 – по числу изображенных на средневековых гравюрах. Однако в Канаяма-дзиндзя действительно продавались платки, на которых мы насчитали ровно 70 неповторяющихся оригинальных сексуальных позиций.

9

Арутюнов С. А., Светлов Г. Е. Старые и новые боги Японии. М.: Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1968. С. 22–28.

10

Процессию на празднике Канаяма-мацури, о котором рассказывалось в предыдущей главе, по многовековой традиции возглавляет синтоистский священник как раз в маске тэнгу.

11

Курай И. Японские ночи. СПб.: Symposium, 2005. С. 117.

12

http://www.heiho.ru/index.php?id=91&fbclid=IwAR2NxrMLEtacckvnsiexdQoLNKoEiBf7Rd6ZMLjmmiP527sBXQUrDvDYEo8. Дата обращения 02.02.2019.

13

Пильняк Б. А. Указ. соч. С. 44.

14

Пушакова А. Э. Сюнга: Откровенное искусство Японии. М.: РИП-холдинг, 2016. С. 148.

15

Пильняк Б. А. Указ. соч. С. 39.

16

https://www.litmir.me/br/?b=152517&p=106. Дата обращения: 30.01.2019.

17

Стихи в переводе А. А. Долина цит. по: Кокинвакасю. Собрание старых и новых песен Японии: В 3 т. М., 1995.

18

Здесь и далее цит. по: Тысяча журавлей: Антология японской классической литературы VIII–XIX веков / Сост. Т. П. Редько; пер. с яп. А. Е. Глускиной [и др.]. СПб.: Азбука-классика, 2004.

19

Книга японских обыкновений / Сост. А. Н. Meщеряков. М.: Наталис, 1999. С. 284.

20

Кэнко-хоси (Записки от скуки) / Пер. с яп. В. Н. Горегляда // Григорьева Т. П. Красотой Японии рожденный. М.: Искусство, 1993. С. 68.

21

Пер. с яп. А. Н. Мещерякова.

22

Пильняк Б. А. Указ. соч. С. 40.

23

Широкие штаны, внешне напоминающие юбку.

24

http://www.pinegin.com/texts/hagakure.html Дата обращения: 20.02.2019.

25

Ихара Сайкаку. История любовных похождений одинокой женщины. СПб.: Азбука-классика, 2006. С. 78—102.

26

Ронин – самурай, оставшийся без хозяина, «перекати-поле».

27

Олицетворением ревнивой женщины в японской традиции являются рога. В ревности женщина напоминает разгневанного рогатого демона Хання, а во время свадебной церемонии японской невесте набрасывают на небольшие рожки, венчающие прическу, специальный белый «колпак, скрывающий рога» – цунокакуси.

28

Хирага Гэннай. Похождения весельчака Сидокэна / Вступ. ст., пер. с яп. и коммент. А. М. Кабанова. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение», 1998.

29

Здесь и далее песни гейш (коуто) приведены в переводе с японского А. А. Долина.

30

История квартала Ёсивара подробно изложена в солидном труде Джозефа де Бекера «The Nightless City: Geisha and Courtesan Life in Old Tokyo», получившем в русском переводе нейтральное и не имеющее никакого отношения к Ёсиваре название «Гейши: История, традиции, тайны» (Бекер де Дж. Гейши: История, традиции, тайны. М.: Центрполиграф, 2013).

31

Здесь и далее цит. по: Фесюн А. Г. Ёсивара. – https://docplayer.ru/26208694-Yosivara-andrey-fesyun.html. Дата обращения: 17.01.2019.

32

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 87.

33

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 87.

34

Данн Ч. Повседневная жизнь в старой Японии. М.: Муравей, 1997. С. 261.

35

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 87.

36

Фесюн А. Г. Указ. соч.

37

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 94.

38

Здесь и далее цит. по: Тамэнага Сюнсуй. Сливовый календарь любви / Пер. с яп., предисл., прим. и указ. И. В. Мельниковой. СПб.: Центр «Петербургское востоковедение».

39

Фесюн А. Г. Указ. соч.

40

Фесюн А. Г. Указ. соч.

41

Фесюн А. Г. Указ. соч.

42

Фесюн А. Г. Указ. соч.

43

Заметим, что, судя по всему, не менее изощренные в искусстве любви китаянки и индианки так и не снискали себе в западном мире славы настоящих «развратниц». Японцам с их синтетическим отношением к сексу и с их любовью к самопиару в этом смысле повезло больше.

44

И сегодня в этой стране пока еще можно встретить общественные туалеты смешанного типа, где мужчины и женщины отправляют свои надобности вместе.

45

Фесюн А. Г. Указ. соч.

46

Мещеряков А. Н. Указ. соч. С. 92.

47

Цунэтомо Ямамото; Мисима Юкио. Хагакурэ: Книга самурая; Хагакурэ Нюмон: Введение в Хагакурэ / Пер. с яп. А. А. Мищенко, Р. В. Котенко. СПб.: Евразия, 1996. С. 78.

48

Цит. по: Ихара Сайкаку. Указ. соч.

49

Мисима Юкио. Исповедь маски / Пер. с яп. Г. Ш. Чхартишвили. СПб., 1998. С. 28–30.

50

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 96.

51

Вероятно, Фукуока.

52

Пильняк Б. А. Указ. соч. С. 28.

53

Фесюн А. Г. Указ. соч.

54

Волан де Г. В Стране восходящего солнца // Книга японских обыкновений / Сост. А. Н. Meщеряков. М.: Наталис, 1999. С. 134.

55

Волан де Г. Указ. соч. С. 135.

56

Нитобэ Инадзо. Бусидо. М.: София, 1997. С. 85.

57

Ихара Сайкаку. Указ. соч. С. 215.

58

От яп. дзюцу – искусство, мастерство. Например, сё-дзюцу – искусство каллиграфии.

59

Фесюн А. Г. Указ. соч.

60

Молодякова Э. В. Весенние картинки // Знакомьтесь – Япония. 1995. № 11. С. 80.

61

См.: Michiner J. A. The Floating World. New York: Random Hause, [1954].

62

Пушакова А. Э. Указ. соч. С. 14.

63

Пример такого текста – классический анекдот: «Старая бабка и молодая девушка поспорили – мужской член с костями или без? Девушка говорила, что с костями, а бабка – что без. Решили проверить, позвали в гости соседа и начали щупать его член. Бабка скоро убедилась, что костей нет, а девушка сказала, что кости, без сомнения, есть! Так ни о чем и не договорились…»

64

Молодякова Э. В. Указ. соч. С. 82.

65

Пушакова А. Э. Указ. соч. С. 17.

66

Фесюн А. Г. Указ. соч. С. 12–13.

67

Фесюн А. Г. Указ. соч. С. 13.

68

Пильняк Б. А. Указ. соч. С. 40–43.

69

Ивасаки Минеко, Браун Р. Настоящие мемуары гейши. СПб.: RedFish, 2006. С. 5.

70

Фесюн А. Г. Указ. соч.

71

Фесюн А. Г. Указ. соч.

72

Дэлби Л. Гейша. М.: КРОН-ПРЕСС, 1999. С. 72–78.

73

В конце XIX века японским правительством был объявлен лозунг «перестройки»: «Западная техника – японский дух!»

74

Нагаи Кафу. Соперницы. СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 105.

75

Нагаи Кафу. Указ. соч. С. 147–148.

76

Японцы вообще любят инструктировать путешественников. Одна девушка рассказывала нам, как во время странствий по Японии остановилась на ночлег в буддийском храме. В ее комнате оказались две книги на английском языке: Библия и «Камасутра».

77

Дэлби Л. Указ. соч. С. 274.

78

Голден А. Мемуары гейши. М.: Контора Домби, 2001. С. 147.

79

Ивасаки Минеко, Браун Р. Указ. соч. С. 112.

80

Асламова Д. М. Сладкая жизнь. М.: ЭКСМО, 2002. С. 72.

81

The Mainichi. 2008. March 04.

82

Мещеряков А. Н. Стать японцем: Топография тела и его приключения. М.: Наталис, 2014.

83

«Little idols»: Japan’s dark obsession with young girls // Japan Today. 2018, Jan. 28 10:28 am JST.

84

Накадзима Кэй. Сакуры, онсэны и порнография: Стереотипы о Японии в Китае // https://www.nippon.com/ru/column/g00274/. Дата обращения: 22.01.2019.

85

Пушакова А. Э. Указ. соч. С. 234–235.

86

Асламова Д. М. Как я в Японии металась от садистов к мазохистам // Комсомольская правда. 2003. 12 июля.

87

Japan Times. 2004.04.02.

88

Japan Times. 2004.04.02.

89

Бунин С. В. Японское счастье Нади из Шепетовки // Совершенно секретно. 2003. 1 декабря. № 12 (175).

90

По японскому летосчислению – Пятый год эпохи Хэйсэй; соответствует 1993 году.

91

Цит. по: Бунин С. В. Указ. соч.

92

По данным демографического исследования министерства здравоохранения, труда и благосостояния Японии. – https://www.nippon.com/ru/features/h00174/. Дата обращения: 26.01.2019.

93

Количество международных браков в Японии продолжает уменьшаться. 12.04.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/h00173/. Дата обращения: 26.01.2019.

94

Накасима Косё. Фиктивные браки и проблемы «филиппинских баров» в Японии. – https://www.nippon.com/ru/simpleview/?post_id=30097. 30.03.2018. Дата обращения: 26.01.2019.

95

Накасима Косё. Фиктивные браки и проблемы «филиппинских баров» в Японии. – https://www.nippon.com/ru/simpleview/?post_id=30097. 30.03.2018. Дата обращения: 26.01.2019.

96

Симодзи Лоренс Ёситака. Хафу и японцы: истории из повседневной жизни. 21.12.2018. – https://www.nippon.com/ru/currents/d00444/. Дата обращения: 26.01.2019.

97

Симодзи Лоренс Ёситака. Хафу и японцы: истории из повседневной жизни. 21.12.2018. – https://www.nippon.com/ru/currents/d00444/. Дата обращения: 26.01.2019.

98

Как живется «наполовину японцам» в Японии: интервью с создателем нашумевшего фильма «Хафу». – https://www.nippon.com/ru/people/e00052/. Дата обращения: 26.01.2019.

99

Мута Кадзуэ. Сексуальные домогательства: бесчувственность мужчин и нерешительность женщин. https://www.nippon.com/ru/currents/d00171/?pnum=1. Дата обращения: 28.01.2019.

100

Каваи Микио. Что происходит в мире японского порнобизнеса: движение в защиту прав порноактрис. 9.04.2018. – https://www.nippon.com/ru/currents/d00399/. Дата обращения: 29.01.2019.

101

Каваи Микио. Что происходит в мире японского порнобизнеса: движение в защиту прав порноактрис. 9.04.2018. – https://www.nippon.com/ru/currents/d00399/. Дата обращения: 29.01.2019.

102

Утияма Хироки. Почему молодые японцы не получают удовольствия от секса? – https://www.inopressa.ru/article/18Jun2004/asahi/japan.html. Дата обращения: 01.02.2019.

103

Утияма Хироки. Почему молодые японцы не получают удовольствия от секса? – https://www.inopressa.ru/article/18Jun2004/asahi/japan.html. Дата обращения: 01.02.2019.

104

Падение интереса к сексу у японских студенток: количество имеющих сексуальный опыт девушек снижается с 2005 года. 12.12.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/h00354/?fbclid=IwAR1dufAgDimcw8YxVpNLqib0b6GSIH3tYUEl4dwFGtQHFkenS53dJJe3pqs Дата обращения: 01.02.2019.

105

Исии Масато. – https://www.nippon.com/ru/features/h00161/. Дата обращения: 01.02.2019.

106

В Японии всё меньше людей вступает в брак: четверть японских мужчин не женятся. – https://www.nippon.com/ru/features/h00182/. Дата обращения: 01.02.2019.

107

Устаревшие представления о браке – одна из причин демографических проблем. 17.10.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/c05601/. Дата обращения: 01.02.2019.

108

Художница Умино Цунами в комиксе-манга «Нигэхадзи» изобразила брак как работу по контракту. 13.12.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/c05603/?pnum=1. Дата обращения: 01.02.2019.

109

Поиски партнера для брака в Японии и «большие данные»: что такое «метод Эхимэ»? 21.05.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/c04603/?pnum=1. Дата обращения: 01.02.2019.

110

Анраку Юкико. Приложения для знакомств в Японии: как повысить вероятность успеха в браке? 30.10.2018. – https://www.nippon.com/ru/features/c05602/?pnum=1. Дата обращения: 01.02.2019.

111

Ямада Масахиро. Что ждет японскую семью – разнообразие форм или виртуализация? 31.03.2016. – https://www.nippon.com/ru/column/g00347/?pnum=1. Дата обращения: 01.02.2019.

112

Ямада Масахиро. Что ждет японскую семью – разнообразие форм или виртуализация? 31.03.2016. – https://www.nippon.com/ru/column/g00347/?pnum=1. Дата обращения: 01.02.2019.

Content

Александр Куланов
Повседневная жизнь японцев. Взгляд за ширму

Предисловие

Глава первая Сакральные начала

Верный путь

Высший уровень стриптиза

Божественные корни

Глава вторая Высоты духа и низость нравов

Не вскрывать!

Лунная страсть

Легенды о чудесах

Глава третья Нравы рыцарские и не очень

Строго или справедливо?

Сокрытое в листве

Певец изменчивого мира

Глава четвертая Счастливое болото

Всех в одно место

По дороге к храму

Любовь по календарю

Высокая техника

Отблеск

Жизнь за решеткой…

Перелом

Глава пятая Весенние картинки

Истина внутри

Откуда «растут ноги»

Рука мастера

Объятия стыда

Глава шестая Гейши – девочки, малютки…

По голливудскому счету

Под сакурой в цвету

Прямая и явная угроза

Как стать принцессой

Легендарное…

Глава седьмая Островные неэксклюзивы

Любопытство – не порок

Форменное извращение

«Помощники»

Бес-путные?

Тесные связи

Командный дух

Глава восьмая Семь самураев и одна девушка

Курсы любви

Наши пошли! …и ушли

Из огня да в полымя

Хафу или дабуру?

Глава девятая Открытые клапаны

Прыжок за канат

Счастливый номер

Мозаика вместо ширмы

Глава десятая Необходимое зло

Если нельзя, но очень хочется…

Выпить и повеселиться

Глава одиннадцатая Что происходит с японцами

Оценка «неудовлетворительно»

Контракт на счастье

Как туда попасть

Что дальше?

Литература

Примечания