Сергей Майоров

Бизнесмен

Если долго всматриваться в пропасть,

то пропасть начнет всматриваться в тебя.

Ницше

Часть первая

Гнездо «глухарей»

Инспектор дорожно-патрульной службы Корягин и его напарник, прапорщик Белый, патрулировали Выборгское шоссе. До конца смены оставалось немного. У знакомого шашлычника в Сертолово они плотно перекусили, потом прошвырнулись до стационарного поста, потрепались с ребятами. Пришло сообщение о ДТП, и они отправились проверить заявку. Оказалось, ничего страшного. Пострадали только машины, и водители договорились между собой до приезда наряда. На обратном пути заметили голубую «копейку», шедшую со стороны Питера. Подрезав встречную фуру, она совершила левый поворот на дорогу на Каменку.

– Проверим? – Белый повернул вслед за ней и придавил педаль газа. Спидометр показал сотню. «Копейка» стала приближаться, но не так быстро, как можно было ожидать. Видимо, ее водитель тоже прибавил скорость. Кроме него в машине сидел один пассажир.

– Не нравятся они мне, – задумчиво сказал Белый.

Корягин кивнул. Они давно работали вместе, так что часто думали одинаково. Спроси их кто-нибудь, отчего замызганный драндулет показался им подозрительным – они бы не смогли объяснить. Просто интуиция подсказывала, что машину стоит проверить. Может, тачку угнали молодые оболтусы. А может, багажник забит краденым барахлом. В любом случае поинтересоваться не вредно. Инспекторы переглянулись, и Корягин расстегнул кобуру. Кто знает, чем все обернется. В этих глухих местах можно нарваться…

«Копейка» вдруг сбросила скорость, и патрульный автомобиль почти уперся ей в багажник. Прочитав номер, Корягин сказал по «матюгальнику»:

– Триста двадцать седьмой, приказываю остановиться…

«Копейка» послушно прижалась к обочине и замерла. Патрульный автомобиль, клюнув носом, перегородил ей дорогу. Перегородил чисто номинально: назад все равно можно было уехать. Белый остался сидеть, не выключая мотора, Корягин же вышел, держа руку у кобуры. В «копейке» находилось двое кавказцев, насколько разбирался инспектор – азербайджанцев. У водителя на шее висел дорогой сотовый телефон, у пассажира поверх футболки блестела толстая золотая цепочка. Не похожи они на безобидных работяг с продуктового рынка…

Водила выскочил из машины, протягивая документы:

– Добрый дэнь, командир!

– Добрый, добрый. – Корягин небрежно козырнул и, беря документы, строго спросил: – Почему нарушаем?

– Как нарушаем? – водитель развел руками.

– Встречного не пропустили. И скорость превысили! С какой скоростью ехали?

– Шестьдесят.

– Да? А сто двадцать не хочешь?

Корягин посмотрел права, свидетельство о регистрации автомобиля. Развернул доверенность. Она была рукописной, выданной полгода назад. Можно и не читать: чтобы там ни написали, а придраться почти невозможно.

– Техосмотр когда проходили?

– Вот, одноразовый! – Кавказец улыбнулся, и Корягин, опустив взгляд, увидел, что тот держит между пальцев сторублевую бумажку. Инспектор поднял голову…

…поднял голову и вздрогнул, чуть не выронив чужие документы. Стоявший перед ним кавказец сейчас меньше всего походил на рыночного торговца или хозяина магазинчика, привыкшего обжуливать покупателей, но традиционно заискивающего перед милицией. Скорее это был боевик, навострившийся резать глотки врагам в районе Нагорного Карабаха. Взглядом, который он устремил на инспектора, можно было прожечь броню танка. И хотя это длилось мгновение, Корягину стало не по себе. Он даже оглянулся на Белого. Тот выключил двигатель и стоял возле машины, облокотившись на крышу и открытую дверь.

– Виноват, да, – повторил кавказец и чуть поднял руку, чтобы сторублевка стала заметнее.

Корягин подумал, что надо взять деньги и отпустить черного с миром. Или денег не брать, а выписать штраф. В конце концов он не опер, чтобы подозревать всех подряд и ко всему цепляться. Его дело за дорогой следить, а преступления раскрывают и террористов отлавливают пускай те, кого этому обучали и кому за это платят особо.

Так он подумал, и тут же ему стало стыдно. Нашел, кого бояться! Этого чернота сюда кто-то звал? Сам приехал, потому что работы на родине нету? Все они так говорят! Раз сами приехали, то пусть и подчиняются нашим законам

– Значит, так, – произнес Корягин решительно. – По поводу отсутствия техосмотра будем составлять протокол. А сейчас ваш паспорт, пожалуйста.

– Нэт паспорта, – сторублевка исчезла, и голос кавказца чуть изменился, прибавилось металла.

– А у второго есть документы?

– Нэт! Зачем ему? Он ведь нэ за рулем.

– Затем, что паспорт с собой носить всегда надо. Регистрация в городе есть?

– Временная, как положено, да!

Корягин сунул документы водителя в карман и велел:

– Откройте багажник.

– Замок сломан, нэ открывается, – кавказец сокрушенно пожал плечами и продемонстрировал связку, на которой один из ключей действительно был обломан. – Никак починить нэ могу. Там и нэт ничего…

– Совсем нет? Я вот думаю по-другому. – Корягин покосился на Белого. Напарник безмятежно стоял в прежней позе и даже что-то насвистывал. Он, конечно, не заметил, как сверкал глазами этот черный, но мог бы вести себя осмотрительнее. – Значит, едем все вместе в сорок девятое отделение и там разбираемся. Личности ваши как следует установим, багажник откроем…

– Зачем, командыр? – тихо спросил кавказец, и взгляд его в очередной раз изменился. Того накала, который довелось видеть инспектору, он не достиг, но и от прежней покорности не осталось и следа.

– Зачем, говоришь? А за шкафом! – грубым тоном Корягин постарался как придать уверенности себе, так и привлечь внимание Белого. Получилось все сразу но, к сожалению, лишь отчасти.

– Всэгда можно договориться.

– Сегодня не выйдет!

Ругательство на незнакомом языке заставило инспектора вздрогнуть.

Неуловимым движением кавказец выдернул из рукава куртки нож с тонким лезвием. В следующую секунду клинок вошел Корягину под ребра, провернулся и вырвался на свободу, распоров брюшную полость и почти не испачкавшись в крови. Инспектор качнулся, стекленеющим взглядом посмотрел вниз, захрипел…

Кавказец крикнул что-то своему товарищу. Тот пулей вылетел из машины, на ходу выдирая из-под одежды «макаров». Только после этого Белый очнулся от столбняка. Непослушной рукой он лапал висящую на поясе кобуру, в то время как противник передернул затвор и вытянул руку с оружием в его сторону. Выстрелы грохнули дважды, и прапорщик полетел в дорожную пыль, чувствуя, как глаза заливает горячая кровь.

Тем не менее он был жив и даже ранение получил не слишком серьезное. Пуля прошла по касательной, скальпировав височную область. Пистолет оказался в руке, патрон был дослан в патронник перед началом дежурства, и оставалось только снять предохранитель. Свободной рукой протирая глаза, Белый сбил «флажок» в нижнее положение. Оставалось только прицелиться…

Кавказец с ножом наклонился и вытащил свои документы из кармана мертвого инспектора. Распрямляясь, крикнул товарищу:

– Добей второго.

– Он мертв.

– Сделай контрольный…

Лежа возле машины, прапорщик Белый слышал их голоса и пытался понять, о чем они говорят. Подняться сил не было. Он знал, что нужно вскочить и, прикрываясь капотом, открыть стрельбу. Но его этому никогда не учили. Последний раз он был в тире три года назад, отстрелялся по неподвижной мишени и получил свой зачет, набрав двадцать шесть очков из тридцати. Тогда инструктор его похвалил. Сейчас инструктора не было, как не было и безобидного бумажного силуэта, который можно дырявить до полного опупения без риска нарваться на ответный огонь. Было больно, был страх, была совершенно невозможная ситуация, о которой можно прочитать в сводках, но в которой нереально оказаться самому. Он оказался и чувствовал себя кем угодно, только не героем. Хотелось, чтобы все быстрее закончилось, чтобы все стало, как прежде. Но как прежде быть уже не могло…

– Сделай контрольный!

Усатый кавказец с «макаром» кивнул и стал подходить к патрульной машине. В тире он не бывал и «Упражнение № 1» на зачет не сдавал, но прошел несколько войн и с оружием обращаться умел. Он был уверен, что зацепил мента качественно, и тот если не сдох, то валяется без сознания и готовится отойти в мир иной.

Увидев ноги противника в пространстве между дорогой и патрульной машиной, Белый вытянул руку и, почти что не целясь, трижды надавил спуск. Раздался крик, и противник рухнул перед машиной. Дульный срез гаишного пистолета и голову азербайджанца теперь разделяло не больше двух метров. Прапорщик выстрелил, голова дернулась, из затылка выплеснулся черный фонтанчик. Не веря, что так легко убил человека, прапор палил еще и еще, пока патроны не кончились. Когда это произошло, он неожиданно ловко сменил магазин и, ошалевший и окрыленный успехом, вскочил.

Второй противник пытался вытащить пистолет из кобуры Корягина, но грузный инспектор придавил ее своим боком, и ничего не получалось.

Увидев неподвижное тело напарника, Белый заорал благим матом:

– Женька! Евгений!

Дрожащие руки никак не могли совместить мушку с целиком. Белый выстрелил, и пуля вонзилась в березу за спиной черномазого. Тот вначале присел на корточки, замер, а потом, на полусогнутых, ломанулся прочь от дороги, стремясь укрыться среди деревьев. Белый шмалял ему вслед, целя в мелькающую между ветвей и стволов светлую куртку, пока не израсходовал весь боезапас. Один раз вроде бы зацепил. Противник споткнулся, грохнулся наземь, но тут же проворно вскочил и, задрав зад и опустив голову, скрылся из вида.

Все было кончено. Непослушной рукой прапорщик запихал пистолет в кобуру. Подошел к Женьке Корягину, сел рядом, стал нащупывать пульс. Заметив, как в остекленевших глазах отражается солнце, оставил это занятие.

Он доложил по рации о случившемся, закурил и остался сидеть рядом с погибшим товарищем. Пороховой дым еще не развеялся, а по ветвям окружавших дорогу деревьев прыгали и перекликивались любопытные птицы.

Белый подошел к багажнику «копейки» и врезал каблуком по замку. Что-то сломалось, и крышка со скрипом приподнялась. Белый подцепил ее пальцами и открыл целиком.

В багажнике оказалось много тряпок и старых газет. Инспектор отбросил их и отшатнулся, увидев перед собой будто вмурованное в глыбу льда мертвое тело.

Молодую девушку с короткими черными волосами покрывало несколько слоев полиэтилена. Она была полностью обнаженной. Ноги были поджаты к груди, локти обнимали колени.

В диске запасного колеса Белый увидел ржавое зубило, и приподнял им пленку.

С момента смерти девушки прошло не менее суток.

И смерть ее не была легкой.

Глава первая

Труп старого друга

Я вышел во внутренний дворик особняка, в котором располагался мой офис, и остановился посмотреть, как рабочие заканчивают косметический ремонт здания.

Их бригадир, куривший в теньке под навесом для парковки машин, бросил сигарету и подбежал ко мне, грязными руками вытирая пот со лба и поправляя желтую каску:

– Идем с опережением графика, Константин Андреевич. К субботе закончим.

– Я вижу.

Я достал пачку «Мальборо-лайт». Бригадир торопливо поднес зажигалку. Я прикурил и кивнул в знак благодарности. Бригадир нерешительно остался стоять рядом со мной, наверное, ожидая вопросов.

Старинный особняк на Петроградской стороне мы получили в полную собственность месяц назад, и я сразу затеял ремонт, желая лишний раз показать, насколько успешно идут дела возглавляемого мною холдинга «Балтийская корпорация современной фармацевтики «Панацея». В свете запланированных на лето контрактов с новыми партнерами такой жест мне представлялся не лишним. Мишка Кушнер, мой лучший друг и заместитель по экономике, считал эту затею пустой тратой денег, но я к его мнению не прислушался. Он в последнее время стал скуповат и стремился экономить на любой мелочи.

С делами на сегодня было покончено. Не обращая внимания на бригадира строителей, я подошел к своей машине, спортивному «БМВ-Z3 купе» серебристого цвета. Она была куплена менее полугода назад и до сих пор радовала меня. Сесть за руль? Перспектива стояния в пробках не вдохновляла, и я бросил ключи старшему группы охраны:

– В Басков переулок.

Там я снимал квартиру для своей любовницы Карины.

БМВ, а вслед за ним джип с двумя охранниками выехали со двора. Я позвонил на «трубку» Инге:

– Привет. Чем занимаешься?

– Еду из солярия домой. Скоро Артем должен из школы приехать.

Артем – мой сын. А Инга, соответственно, жена. Скоро будет семнадцать лет, как мы расписались. Среди моих знакомых мало кто мог похвастаться таким длительным браком. Впрочем, я тоже не хвастался… Мы выглядели идеальной парой, но в наших отношениях давно что-то перегорело. Остались только привычка и взаимное уважение, воспитанные трудными годами, когда я полуинвалидом вернулся из армии и занялся тем, что сейчас принято называть «первоначальным накоплением капитала».

– …когда ты приедешь?

– Что? Извини, я отвлекся. Не знаю, малыш. Очень много работы.

Я выключил телефон и сказал старшему группы охраны:

– Скажи своим, пусть купят цветов.

Он позвонил по мобильнику, и джип куда-то свернул. Нагнал нас перед самым домом. Я вышел, и один из «телков» подбежал с огромным букетом белых роз. Прежде чем взять их, я наклонился в открытую дверь БМВ и приказал:

– Пусть кто-нибудь сгоняет тачку на мойку. А сам жди здесь. Я буду часа через два.

Ошибся! Покинуть квартиру Карины мне пришлось значительно раньше…

…Мы лежали, расслабленные, на огромной кровати, когда подал голос сотовый телефон. Для некоторых абонентов, наиболее важных, у меня выставлены индивидуальные мелодии. Сейчас проиграла мелодия из «Крестного отца», и я поспешил найти аппарат, зарытый в куче моей одежды на кресле

Черт, неужели что-то случилось?

Начальник службы безопасности нашего холдинга, бывший мент Лев Валентинович Цыганков всю текучку мог решить сам, и выходил на связь только в экстренных случаях.

– Константин Андреевич, убили Кушнера.

У меня перехватило дыхание. Начальник СБ выдержал паузу. Из трубки доносились посторонние шумы: видимо, он звонил из движущейся машины.

Приподнявшись на локте, Карина наблюдала за мной. Я вскочил, вышел в соседнюю комнату. Закрыл дверь и только после этого спросил:

– Кто?

Дурацкий вопрос! Будь это известно, Валентиныч не стал бы тянуть.

– Пока неясно.

– А что охрана?

– Проворонила.

– Козлы…

Я нашел сигареты, закурил и сел на холодный кожаный диван. Закрыл глаза. С Мишкой мы виделись утром. Поговорили, выпили кофе. Он выглядел, как обычно. Не был встревожен, не был напуган. Это что-нибудь значит? Может, и значит. А может, и нет. Будет ясно, когда отыщем убийц. Если отыщем…

– Где это случилось?

– В его подъезде.

– Я выезжаю!

* * *

Картина вырисовывалась простая и непонятная.

До часу он занимался делами, в час двадцать позвонил маме и сообщил, что приедет обедать. Кушнер до сих пор жил вместе с матушкой, в старой квартире на Хо Ши Мина, только сделал ремонт и прикупил однокомнатную на той же площадке, чтобы было, куда водить девушек…

Без четверти два он был у матери. Охрана – три тупых лба, осталась в машине около дома. Раньше один из них провожал Мишку до двери квартиры и ждал возле нее, сколько бы ни потребовалось, но потом, якобы по настоянию самого Кушнера, все упростили. Привезли к дому – дождались в машине – повезли дальше. Типа, Михаил был против жесткой опеки. Раздражало это его…

До трех охранники не волновались. Обычно Кушнер проводил дома не больше сорока минут, но всяко бывает… Вот они и не волновались. Расслабились, педерасты! А в три ноль пять услышали женские крики. Один поднялся по лестнице и на площадке около лифта, на восьмом этаже, где жил Кушнер, увидел труп и склонившуюся над ним женщину.

Мишина мама, проводив сына, устроилась у окна, чтобы посмотреть, как он сядет в машину. Когда минули все разумные сроки, она вышла и наткнулась на его мертвое тело.

Два выстрела из ТТ с самодельным глушителем. Пистолет бросили тут же. Один выстрел в спину, между лопаток, второй – в голову. Похищен портфель с документами. Киллера никто не заметил. Замок подвала сломан, так что он мог перебраться в соседний подъезд и выйти оттуда, не привлекая внимания. Это – если верить нашим охранникам, которые клялись, что в интересующий период времени из подъезда вообще никто не показывался. Но как им можно верить?

Вот уроды!

– Обоих в оборот. Делайте, Лев Валентинович, что хотите, но правду мы должны знать…

В ноябре девяносто восьмого Цыганков уволился из РУБОПа на пенсию и пришел в наш холдинг на официальную должность начальника Службы экономической безопасности. Мой выбор многим пришелся не по нутру. В особенности Рамису, которому пришлось умерить амбиции и довольствоваться креслом заместителя Цыганкова. Рамис происходил из наших, спортивных, кругов, не имел ни малейшего отношения к официальным структурам и нес бремя обеспечения этой самой экономической безопасности неформальными методами. Цыган и Татарин с трудом находили общий язык, и я мог быть почти уверен, за моей спиной они не сговорятся о подлости. Скорее глотки друг другу перегрызут.

– Второе: я должен быть в курсе всего, что делает уголовка.

– Пока что прокурор не дал санкции, но в ближайшие дни они завалятся в офис с обыском.

– Пусть заваливаются, нам скрывать нечего. Позаботьтесь, чтобы все прошло гладко. Третье: похороны – по высшему разряду. Вас это не напрямую касается, но примите участие, я очень прошу. В плане безопасности и прочего. Четвертое: его девушка, Ольга…

– Она ничего не знает.

– Да? – я поразился уверенности тона, с которым ответил Цыган.

– Так точно. Проверено. Он ее в дела не посвящал.

– Что ж, может быть…

В отношениях с бабами Кушнер постоянством не отличался. Менял их, словно перчатки. И только с Ольгой, которая появилась вскоре после Нового года, начало складываться что-то серьезное. По крайней мере мне так казалось. Но Цыганков вполне может быть прав. Что бы там ни планировалось в перспективе, пусть даже свадьба и дети, Михаил вряд ли стал бы с Ольгой обсуждать наши дела.

– Все равно, я хочу с ней увидеться…

* * *

Цыганкова я отпустил заниматься более важным, а к Ольге поехал на джипе охраны. Три «бодигарда» делали важные лица и вертели головами, как заведенные. Всем своим видом они старались продемонстрировать, что готовы меня защитить. Смотреть на это было противно, но я удержался от замечаний. Пусть работают.

Я знал, что лучше не пить. Что лучше дождаться вечера, решить все вопросы и расслабиться в домашних стенах. Знал, но не сдержался. Достал фляжку с виски, приложился раз-другой-третий. На душе будто бы полегчало. Держа в одной руке фляжку, я вытащил сотовый телефон и стал названивать всем подряд:

– Мишку убили!

Я думал: вдруг кто-нибудь отреагирует не так, проколется, ляпнет лишнее – и я пойму, что он при делах. Но никто не прокололся, все реагировали адекватно известию. Ругались, задавали вопросы, которые я и сам бы на их месте постарался задать, предлагали помочь. Я отказался от всех предложений:

– Спасибо, сами разберемся.

Ольга жила в точечном доме на улице Матроса Железняка. Номера квартиры я не знал, но рассчитывал сориентироваться по окнам – как-то зимой подвозил Михаила, и он их мне показал. Шестой этаж, кажется. Или седьмой? Черт, в темноте, да еще когда вокруг лежал снег, все выглядело по-другому.

Я взял телефон, чтобы позвонить Цыганкову – он-то должен был знать точный адрес, как вдруг Ольга вышла из подъезда. Худенькая, черненькая, с короткой прической, в коротком черном пальто… Что Мишка в ней нашел? У меня она никогда не вызывала симпатии. На внешность, понятно, у всех вкусы разные, и мой собственный тоже не идеал. Но Ольга прочно ассоциировалась у меня со сжатой пружиной, готовой в любой момент распрямиться. Любую невинную шутку она принимала в штыки, в каждой фразе искала подтекст. Такие, как Ольга, захомутав мужика, добровольно его не отпустят. И при этом постоянно будут капать на мозги: коллеги его недооценивают, друзья используют, а ведь именно он самый умный и самый хороший, но только она это видит…

Мысль о том, что она может «накручивать» Кушнера против нас, никогда раньше не приходила мне в голову. А ведь его поведение в последнее время изменилось. Мы даже разругались по одному денежному вопросу, чего никогда прежде не происходило – Мишка считал, что его доля в прибылях маловата…

Пока я все это думал и вспоминал, Ольга вышла на проезжую часть и тормознула «волжанку», двигавшуюся в сторону Новой Деревни. Быстро договорилась с водилой и устроилась на заднем сиденье. Ее маленькая птичья головка чернела в оконном проеме.

Мы двинулись следом.

«Волжанка» добралась до переезда и ловко ввинтилась в поток, движущийся направо, к метро. У нас так легко это не получилась. Пока не посигналили фарами и не погудели клаксоном, никто и не подумал уступить место грозному джипу. В результате между «Волгой» и нами набилось с десяток машин, в том числе один неторопливый грузовик, который так и норовил закрыть весь обзор.

– Не суетись, – сказал я водителю. – Главное – не засветиться. На Железняка и так им в затылок дышали…

Я вспомнил, как она оборачивалась, сидя в машине. Проверялась? Просто нервничала? Но ни я, ни Цыган о гибели Кушнера ей не сообщали, а больше никто из нашего круга не знал, как с ней связаться.

«Волга» проскочила на мигающий желтый, но грузовик остановился и тормознул за собой весь поток. Можно было бы попытаться проехать, но на перекрестке стоял милицейский УАЗ, возле которого прохаживались два автоматчика в касках и бронежилетах.

– Ловят кого-то, – вздохнул мой водила.

Напротив метро «Волга» остановилась, и Ольга выпорхнула из машины. Короткое пальтецо из ткани, похожей на каракуль, делало ее еще меньше. Оглядываясь, она перебежала дорогу и смешалась с толпой.

– Аллес! – водила бухнул кулаками по рулю.

– Заткнись! – осадил я. – Тормознешь в том же месте.

Как только он остановился, мы ломанулись через дорогу. На ходу я дал указания:

– Олег! Давай на ту сторону, к «Адаманту». А ты, Костя, прошвырнись вдоль ларьков…

Сам я ринулся к входу в метро, расталкивая прохожих. Подумал, что, кажется, перепутал имена своих «телков». Успел усмехнуться этому обстоятельству – и тут же заметил Ольгу.

Она была уже возле стеклянных дверей «Пионерской». Еще миг – и она исчезла внутри. Я энергичнее заработал локтями. Получил чувствительный тычок в спину, а какая-то женщина проехалась по моей ноге колесом хозяйственной тележки. Все стремились в метро, на ступенях возникла настоящая давка. Я даже растерялся слегка – давненько не бывал в такой сутолоке. Там что, наливают бесплатно? Или Аня Курникова в неглиже выступает?

Причина мне стала понятна, когда начали закрывать двери. Толпа загудела и поднатужилась, еще несколько человек успели проскочить внутрь. Я обломился, стеклянная дверь захлопнулась перед носом. Мент, поправляя фуражку, ушел в вестибюль, где змеились очереди к кассам и турникетам.

– «Пионерскую» по рабочим дням закрывают на вход, – сказал мне Олег (или Костя?).

– Зачем?

– Типа, много народу.

– А «Черную речку»?

– Не, та работает.

До метро «Черная речка» от дома Ольги было поближе, чем до «Пионерской». И никакого железнодорожного переезда, на котором можно застрять. Почему же она выбрала эту станцию? Успела просочиться в самый последний момент! Еще бы пару минут, и застряла бы, как я. Случайность? Или «рубка хвоста»? Но таким способом от слежки не избавляются. Впрочем, кто сказал, что не избавляются? У нее получилось!

– Ладно, куда она денется, – сказал я. – Пошли, у нас много дел…

…Поздно вечером позвонил Цыганков.

– В «Геобанке», на Петроградской, у Кушнера был абонирован сейф. Ольга успела перед самым закрытием. Выгребла все вчистую.

– Кто ей разрешил?

– Он оставлял в банке соответствующие распоряжения. Дома она до сих пор не объявилась. Мы аккуратно проверили хату.

– И что? Не тяни, блин, говори быстрее!

– Все очень странно. Ценные вещи и шмотки сложены в два чемодана, стоят посреди комнаты. Второстепенные документы собраны в одной папке. А главных нет…

– Без паспорта ее не пустили бы в банк! Она должна вернуться домой.

– Необязательно.

– Почему?

– Мы же не знаем, что Михаил держал в этом сейфе. Если там была нормальная сумма, то девчонка может плюнуть на свое барахло. Но я все равно оставил засаду. Будем ждать…

– Не только ждать!

– Искать тоже будем, Константин Андреевич. Задействуем все возможности. Только…

– Что – только?

– Нет, ничего…

Глава вторая

Измена!

Хоронили Мишку на Северном кладбище.

Его место оказалось в конце аллеи. С фотографий на дорогих памятниках на нас смотрели лица людей, застреленных или взорванных в первой половине девяностых. Я знал многих из них. Большинство не дожило до тридцати. Кушнер погиб в тридцать семь.

А я всегда был уверен, что он меня переживет…

Утро выдалось ветреным и холодным. На лакированной крышке дорогущего гроба дрожали капли дождя. Люди стояли под зонтиками, поднимали воротники. Собралось больше ста человек. Кое-кто мне был неизвестен совсем, а о многих я бы не вспомнил, не встреть их сейчас. Странно, но именно они говорили самые длинные, самые прочувствованные речи. А вот я сумел родить лишь несколько стандартных фраз.

Хотя должен был сказать больше других.

Я впервые увидел его, когда работал вышибалой в кабаке. Кушнер пришел вместе с приятелем и тремя девушками, среди которых была и моя будущая жена Инга. А потом он появился в моем спортзале, выряженный в дурацкое шелковое кимоно с иероглифами и драконами. Кушнер хотел научиться драться, но физический поединок не был его стихией. Зато у него отлично работала голова.

Я мог вспомнить, как Михаил вытащил меня из тюрьмы.

И как он вычислил, что на меня готовится покушение. Это было на заре становления нашего бизнеса. Мы успели принять кое-какие упреждающие меры и победили.

Именно он настоял на том, что пришло время легализовываться. Разработал концепцию нашего холдинга, завязал нужные связи, выстроил схемы. Он вполне мог справиться без меня. Нашел бы кого-то другого, чье имя служило бы гарантией безопасности предприятия.

Я же, если говорить честно, без его помощи так и остался бы спортсменом с невостребованным потенциалом и криминальным родом занятий.

Лишившись Кушнера, я лишился, по сути, своей головы…

Я вспомнил, как Михаил заставлял меня повышать уровень общей культуры.

Смешно звучит, правда? Он меня заставлял! Тем не менее они нашли с Ингой общий язык и насели вдвоем. Книги, английский язык, дурацкие правила этикета.

– Ты пойми, – настаивал Кушнер. – Мы теперь бизнесмены, и ты – глава корпорации, а не бригадир. Скоро зарубежные партнеры появятся. По тому, как ты выглядишь и как говоришь, они станут судить, можно ли иметь с нами дело.

– Они будут судить по финансовым документам.

– Финансовые документы я подготовлю. А ты над собой поработай. Забудь весь этот «стрелочный» жаргон, и поменьше матом ругайся.

– Ты еще в университет меня запиши!

– Кстати, а это идея! Надо будет подумать о твоем высшем образовании…

Я мог обо всем этом рассказать. Благодаря стараниям Кушнера я научился грамотно излагать свои мысли. Но я не рассказал. Постоял, глядя в землю, и отошел к Инге. Она взяла меня под руку:

– Кто это?

– Где?

– Рядом с матерью.

Высокого пожилого мужчину, седовласого, в расстегнутом черном пальто, я прежде не видел. Но слишком велико было его сходство с покойным, и я ответил уверенно:

– Мишкин отец. Прилетел из Израиля.

– Я думала, они не общаются.

– Теперь уже точно не смогут…

Инга пихнула меня локтем в бок: нельзя так шутить. Нельзя так нельзя – помолчу. Но ведь дело не в шутках, а в том, что внутри…

…Внутри у меня было прескверно. За три прошедших дня никакой ясности не прибавилось. Терять друзей мне приходилось и раньше, но при других обстоятельствах. Всегда была какая-то определенность. Пусть убийца уходил от ответа, но хоть было ясно, за что человека угробили. С Кушнером же получался полный туман. И как ни старался я гнать от себя эту мысль, периодически она возникала: втайне от нас он крутил какие-то свои махинации.

Появление Кушнера-старшего было для меня неожиданностью. Причем появился он только на кладбище, его не было в церкви. Кто ему сообщил о случившемся? Мать? Очень вряд ли. А из наших точно никто не звонил.

И еще один человек удивил меня своим появлением: Мастер. Я не видел его десять лет. Чем он сейчас занимается? В деловых кругах города он не был известен. А как-то раз я проезжал мимо здания, в котором некогда размещался наш спортивный зал, и увидел, что теперь там располагается сауна.

Расставили дюжину столиков с водкой и бутербродами. Когда налили по третьему разу, Мастер неожиданно оказался возле меня. Как из-под земли вынырнул. Только что был в стороне, а тут нарисовался бок о бок. Мы выпили, и он тихо сказал:

– Мои соболезнования, Константин Андреевич… И – можно вас на пару слов?

Мы отошли, я закурил. Он помог мне закрыть зажигалку от ветра. Его руки, в отличие от моих, не дрожали.

– Если человек умер, значит, он сделал все, что должен был сделать в этой жизни.

– Он не умер, его застрелили… Ты хотел мне сказать только это?

За прошедшие десять лет Мастер не изменился. То же угловатое, изрезанное морщинами лицо, те же глубоко посаженные голубые глаза.

– …только это хотел мне сказать?

– Нет. Ты же будешь искать, кто это сделал?

– Буду! Не только буду, но и найду. Никуда он не денется.

– Это был кто-то свой.

– Ну-ну, поясни!

– Не надо смотреть далеко. Враг рядом. – Мастер недвусмысленно кивнул на толпу, собравшуюся вокруг столиков. На ту часть толпы, где не было родственников и школьных друзей, а присутствовали только наши, из деловых. – И еще: как бы не получилось, что эта смерть – не конец, а начало…

– Не получится! – уверенно рубанул я.

Этим разговор и закончился. Некоторые уже двинулись к выходу, и Мастер к ним присоединился. Я долго смотрел ему в спину. Он шел, выделяясь из массы. Такой прямой, такой мудрый, что я ощутил раздражение.

…Для поминок сняли кабак. Людей собралось даже больше, чем было на кладбище. И некоторые пришли изрядно поддатые. Перепутали, видать, поминки с гулянкой. Атмосфера была напряженной.

– Такое ощущение, что все сейчас передерутся, – шепнула мне Инга.

– Не болтай глупостей! – осадил я ее, хотя в душе готов был согласиться. Что-то в воздухе такое витало.

Впрочем, не передрались, хотя поводы к тому были. И поводы эти давали в основном люди из числа родственников Михаила. Среди них оказалось неожиданно много ребят, молодых и базар не фильтрующих. В другой ситуации за некоторые высказывания им пришлось бы серьезно ответить. Всякое прозвучало. От довольно конкретного: вы сами его застрелили, чтобы заграбастать деньжищи, до размытого: не фиг ему было с вами якшаться. В лицо, правда, такие обвинения не высказывались. Просто мой напряженный слух выхватывал куски фраз из общего диалога. Фрагменты, которые не удавалось расслышать, я просто домысливал. Но думаю, что достаточно точно.

Я вливал в себя рюмку за рюмкой, не чувствуя опьянения.

– Закусывай, – сказала жена.

Я отмахнулся.

Мишкин отец сидел рядом с матерью. Если они и общались между собой, то я этого не заметил. А вот на меня он поглядывал часто. Часто и пристально. В конце концов он подошел ко мне и сказал почти то же самое, что и Мастер:

– Константин Андреевич? Можно вас на несколько слов?..

Мы вышли из зала. В вестибюле сидели охранники, мимо них вышагивал, заложив руки за спину, мрачный Лев Валентинович. Выправка, что говорить, у него была офицерская. Настоящий, бляха-муха, полковник! Увидев меня, встрепенулся, хотел подойти. Я дал понять жестом: не надо.

– Может, на улицу? – предложил Мишкин отец.

Я кивнул.

Вышли, пошли вдоль ряда сверкающих тачек, на которых прибыли гости. Кушнер-старший был выше меня почти на голову. Его седые длинные волосы были всклокочены, на лице проступала щетина. Я молчал. Он представился:

– Меня зовут Моисей Соломонович.

Я кивнул:

– Как зовут меня, вы уже знаете.

– Да, я давно заочно с вами знаком. – Кушнер говорил с акцентом, который со временем приобретают все эмигранты. – И отдал бы все ради того, чтобы наше очное знакомство состоялось при других обстоятельствах. Константин Андреевич, вам не представить, как тяжело отцу хоронить сына!

– У вас больше нет детей?

– Три дочери. Они родились уже там, в Тель-Авиве. А у вас?

– У меня сын.

– Наверное, совсем маленький?

– Взрослый. Семнадцатый год пацану.

– Тогда вы меня в какой-то степени понимаете. И дай Бог, чтобы вам не пришлось понять меня полностью!

Пройдя сотню метров, мы остановились на перекрестке. Прохожие обтекали нас с двух сторон. Мы им явно мешали, но ни одного ругательства не прозвучало. Никто даже не оглянулся. Чувствовали, наверное, что повод для разговора у нас не обыденный.

– О своем отцовстве вы, Моисей Соломонович, не вспоминали лет двадцать пять.

Он ответил не сразу. Я подумал, что он либо не услышал меня, погруженный в тягостные раздумья, либо упрек проглотил и оправдываться не собирается.

Но затем его слова меня удивили:

– Мы общались все эти годы. Не знали? Никто об этом не знал. Хотя некоторые догадывались. Михаил значил для меня очень многое. Я возлагал на него большие надежды. Мы скрывали наши отношения, потому что так было удобнее. Для нас обоих удобнее. Я уехал в семьдесят восьмом. Вы же помните те времена: КГБ, «холодная война», диссидентство… Если бы мог, я бы взял Мишку с собой еще тогда. Но не сложилось… Потом эпоха сменилась, но мы решили, что еще не пришло время афишировать наши связи. У меня тут остались не только друзья. Некоторые враги добились высоких чинов. И не все забыли обиды. Так что сюда я не приезжал. Но в Прибалтике, в Калининградской области, в Белоруссии, по делам бывал достаточно часто. Там в основном мы и виделись…

– Что и говорить, конспирация глубочайшая! Если даже я ни о чем не догадывался…

– У нашего народа это в крови, Константин Андреич. И не обижайтесь на нас. Михаил считал вас лучшим другом. Ему было тяжело от вас что-то скрывать.

– Я этого не заметил.

– Поверьте мне, тяжело… Как я понимаю, вы не оставите этого дела?

– В каком смысле?

– В смысле возмездия.

– Не оставлю. А что? Вам это чем-то не нравится?

– Ну, почему? Святое дело не может не нравиться. Просто… Просто я не вижу в этом особого смысла. Какая разница, кто жал курок? Фамилия ничего не изменит. И какая бы участь ни была уготована киллеру, Михаила это не воскресит. Кроме того, для меня вопрос в достаточной мере исчерпан.

– Поясните, пожалуйста.

– Поясню! Мы сами все – кузнецы своей смерти. Каждый умирает, как живет. У Мишки была теория… Достаточно вредная, на мой взгляд, теория. Вы должны быть с ней знакомы. В двух словах: хватай, пока молодой. Пока есть силы и зубы. Потому что пока ты будешь церемониться со стариками, ждать и оказывать почести, подрастет и окрепнет следующее поколение. А уж оно с тобой цацкаться точно не будет! Я много беседовал с ним по этому поводу, объяснял, что все не так просто. Кажется, это подействовало. Но слишком поздно. Поэтому вопрос об убийце для меня не стоит так остро, как для вас. Иванов, Петров, Сидоров, Финкельштейн – да какая в конце концов разница?! Мишку убила не пуля, его убила вся его жизнь.

– У меня другой взгляд на проблему.

– Поэтому вы с ним и были друзьями. Я помню, как он мне рассказывал о вашем знакомстве. Кажется, только вчера это было. А прошла целая жизнь! Его жизнь…

Он опять замолчал. Мимо нас проносились машины. Когда мне надоело их разглядывать, я сказал:

– Уверен, Моисей Соломонович, что вы хотели со мной побеседовать не только об этом. Времени у нас, конечно, достаточно. Но обидно терять его попусту. Я найду убийц друга, чего бы мне это ни стоило. Обещаю, найду! И буду очень признателен, если вы мне поможете. У вас ведь имеются какие-то соображения…

– Не больше, чем у вас, Константин Андреевич. Хотя в дела сына я был посвящен хорошо. Не удивляйтесь, он со мной постоянно советовался. В последние годы мы созванивались почти ежедневно, не говоря уже о регулярных встречах в Прибалтике. И часть проектов, которые вы реализовывали, были придуманы мной. Я проанализировал все, что мне известно по этим вопросам, и не нашел причин для убийства. То есть не смог выделить кого-то конкретного, кто был бы в смерти Миши кровно заинтересован, кто мог бы получить от его смерти реальные дивиденды. Подозревать можно всех, но ровно в той степени, в какой можно и не подозревать никого. Вы меня понимаете?

Я кивнул, хотя услышанное показалось мне слишком заумным. Философия всегда вредит практике. Для меня вопрос стоял предельно конкретно: «Кто и почему?» Даже без «Почему?», просто «Кто?». Соломоныч же мне втирал, что Михаил жил неправильно, и в этом, дескать, все дело.

Я кивнул:

– Понимаю.

– Поэтому единственное, чем я могу вам помочь, заключается в следующем… – Моисей Соломонович опустил седовласую голову, и я почувствовал, что ему очень не хочется говорить то, что он собрался сказать. – Михаил хотел отойти от дел. Он собирался приехать ко мне… Переехать на ПМЖ. Почти все бумаги были оформлены, и мы планировали, что уже в мае он переберется.

– Он мне ничего не говорил… – Еще неделю назад я бы голову отдал на отсечение, что Мишка будет со мной до конца. А он, оказывается, собрался линять. И думал сделать это втихаря.

– Знаю. Поверьте, молчание давалось ему тяжело. Он понимал, что поступает не очень порядочно. Но сделанного не вернешь…

– Какие еще сюрпризы у вас припасены?

– Никаких. Кроме одного. У него ведь пропал портфель с документами. Не знаю, какие бумаги там были еще, но могу сказать точно: там было все для выезда в Тель-Авив.

Я вспомнил, как мне докладывал Цыганков: ничего ценного не похищено. Ничего такого, что могло бы затруднить нашу работу своим исчезновением, или принести неприятности, попади оно в посторонние руки. Похищать портфель смысла не было. Но про израильские документы Лев Валентинович осведомлен не был. А они, значит, пропали… Что это меняет? На первый взгляд ничего. Для кого-то могло иметь смысл украсть бумаги, чтобы затруднить процедуру отъезда. Но если Кушнер мертв – какой смысл в его анкетах и загранпаспорте?

– Он мне ничего не говорил, – повторил я. – Его отъезд стал бы для меня серьезным ударом. В нашем кругу так не делается.

– Знаю, – кивнул Мишкин отец. – Но он был не совсем из вашего круга…

Я внимательно посмотрел на собеседника:

– Если бы мне стало известно об отъезде, я бы с Мишкой поговорил, очень серьезно поговорил! Может, мы бы поссорились до конца жизни. Но убивать его я бы не стал. Тем более, подсылать киллера.

– Я пришел к такому же выводу…

Медленно, вдоль ряда машин, на которых приехали гости, мы двинулись к кабаку, на крыльце которого стоял Цыганков, обеспокоенный моим долгим отсутствием.

– Кто вам сообщил об убийстве?

– У меня тут остались друзья.

– Они же и про портфель рассказали?

– Конечно. Я знаком со всеми материалами следствия. С некоторых документов мне даже ксерокопии сняли.

– Понятно… Где сейчас Ольга?

– Ольга? Не имею понятия!

– Да?

– Я удивился, что ее нет на похоронах.

– Стало быть, вы с ней знакомы. Она исчезла, – сказал я, внимательно наблюдая за лицом старого Кушнера. – Ушла из дому – и с концами. Более того, прихватила Мишкины деньги.

Кушнер кивнул:

– Да, он сделал так, чтобы она могла распоряжаться какой-то частью его средств. О размере суммы я имею только общее представление. Думаю, не больше пятидесяти тысяч долларов. А основные деньги он давно перевел за границу. Как и вы, Константин Андреевич… Честно сказать, мне эта Оля не нравилась. Я бы предпочел, чтобы он женился на еврейской девушке. И женился там, в Израиле. Но повлиять на его выбор я не смог. В этом вопросе он был непреклонен.

– Вы виделись с ней?

– В феврале он приезжал с ней в Австрию, на горнолыжный курорт. Я прожил с ними три дня. Она мне не понравилась. Я честно ему об этом сказал, но Михаил остался при своем мнении. Он был уверен, что лучшей ему не найти.

– Чем же она вам не понравилась?

– Сложно сказать. Во-первых, я был сильно удивлен. Для вас, наверное, не секрет, что в юности он был влюблен в Ингу… Простите, забыл ее отчество. Когда она стала вашей женой, для него это было сильным ударом.

– Вот как?

– Он старался не показывать вида, и уж тем более, не имел к вам претензий. Он объяснил себе, что его любимая девушка выбрала из вас двоих лучшего и что это было ее полным правом. Я был уверен, что все эти годы он ищет кого-то, похожего на вашу жену. И тут Ольга! Это во-первых. А во-вторых, мне кажется, она на него плохо влияла. Понимаете, при всей своей прагматичности, Миша в душе был романтик. Дела, с которых вы начинали, были для него своего рода игрой, такой вольной интерпретацией баллады о Робин Гуде. Защитить девушку, отобрать у богатых, бросить вызов соперникам… А Ольга – сплошной прагматизм. Как мне представляется, она просто увидела тугой кошелек и вцепилась в него всеми руками. А вся эта болтовня о любви – просто антураж для изымания денег. Хотя, надо признать, получалось у нее убедительно! Значит, вам неизвестно, где она сейчас? Что ж, не вижу ничего удивительного. Прикарманила то, до чего могла дотянуться, и смылась. Теперь ищет, к кому упасть в объятия…

– За пятьдесят тысяч можно нанять толкового киллера, – сказал я. – И кое-что даже останется. Хватит на первое время, чтобы есть булку с маслом.

– Она потеряла значительно больше, чем эти гипотетические пятьдесят тысяч.

– Как раз потеряла она – гипотетические, а вот сперла вполне реальные деньги. Может, они собирались расстаться!

– Последний раз я созванивался с Михаилом за два дня до его смерти. Расставаться они не собирались. Можно предположить, что после моего звонка они разругались, и он указал ей на дверь. Но я отказываюсь поверить, что ей хватило двух дней, чтобы составить план и подыскать исполнителя. Не знаю, как у вас в России, но у нас такие люди в газетах объявления не печатают и визитные карточки первым встречным не раздают.

– Исполнителем мог быть ее прежний любовник.

– Вам карты в руки, проверяйте.

Мы дошли до крыльца, и Моисей Соломонович остановился:

– Мне нет смысла туда возвращаться.

Рукопожатие у него было неожиданно крепким. Очень крепким для пожилого и внешне не слишком здорового человека, к тому же, потерявшего сына.

– Если узнаете что-нибудь новое, – сказал я, – звоните мне в любое время.

Он кивнул. Я расценил это так: если у него появится информация, он десять раз подумает, прежде чем позвонить, тем более «в любое время».

– Моисей Соломоныч! Забыл спросить одну вещь: завязать с делами Михаил решил под вашим давлением?

– При всем желании я не мог оказать на сына давления такой силы. Решение он принял самостоятельно. Я не хотел этого говорить, но вы все равно догадаетесь, или узнаете от кого-то другого… Дело в том, что за последнее время он многое переосмыслил и пришел к выводу, что сделал ряд серьезных ошибок… – Мишкин отец замолчал, и я закончил фразу за него:

– …Самая большая из которых – это я?

– Он очень высоко ценил вашу дружбу, – сказал Моисей Соломонович с таким видом, будто не слыхал моих слов.

Его ожидала машина. Пыльный «мерс» стоял недалеко от крыльца, в кабине скучали двое парней в кожаных куртках. Когда Моисей Соломонович подошел, тот, что не был водителем, вылез и распахнул заднюю дверь. Придерживая ее, пока Кушнер садился, парень смотрел на меня, перекатывая во рту жвачку. Его лунообразное лицо, лишенное всякого выражения, показалось мне смутно знакомым. Но вспомнить, встречались ли мы, я не смог.

«Мерседес» резко выкатил на середину дороги и умчался, взвизгнув покрышками. Я обратил внимание, что на машине были московские номера.

Мой начальник службы безопасности стоял у двери кабака. Я спросил у него, стараясь, чтобы голос звучал безразлично:

– Ты в курсе, что Михаил собирался нас здорово кинуть?

Глава третья

Человек с портфелем

Я проснулся с больной головой. Инга хлопотала на кухне. Гремела посуда, работал маленький телевизор, пахло яичницей. Я отправился в душ и четверть часа стоял, чередуя горячую воду с очень холодной. Когда закрыл кран, услышал звонок телефона. Инга ответила:

– Он сейчас занят, вы не могли бы перезвонить? Хорошо, я позову…

Она постучала в дверь, открыла ее и молча протянула мне трубку.

Звонил Цыганков:

– У нас новости.

– Нашлась Ольга?

– Нет, пока не нашлась. Нам предложили выкупить бумаги Кушнера.

– Отправь машину за мной.

– Уже едет…

Мы собрались в кабинете Цыгана. Он, я, Рамис. По их виду было заметно, что до моего приезда они успели повздорить.

– Ну, выкладывайте! – поторопил я.

Вскоре после начала рабочего дня в офис позвонил неизвестный. Он сказал, что нашел портфель с важными документами, касающимися деятельности нашей фирмы, и предложил его выкупить за три тысячи долларов. В противном случае бумаги будут проданы конкурентам. Встреча должна состояться в двенадцать часов у «Василеостровской». Наш человек должен стоять на выходе из метро и держать прошлогодний «Плэйбой» с портретом Тиа Карреры. Деньги должны быть в журнале.

– Почему прошлогодний? Где мы его сейчас найдем?

– Уже приготовили, – ответил мне Цыганков. – Наверное, он боится спутать нашего гонца с обычным прохожим, который купил свежий номер в киоске.

– Или эта Карьера ему очень нравится, – ухмыльнулся Рамис. – Что плохо – на «Василеостровской» всегда тесно и полно народу. Тяжело будет его там крутить.

– Его нельзя трогать! – возразил Цыганков.

– Не трогать? А что ты предлагаешь? Расцеловать в задницу?

– Проследить, установить личность, навести справки…

– Да пошел ты со своими ментовскими штучками! Вот делать-то нам больше нечего, как таскаться за ним! Возьмем и спросим. Как спросим, так и ответит. И нечего разводить церемонии.

– Да что ты понимаешь?! «Спросим»! Спрашивать с умом надо, а ты всего наскоком хочешь добиться…

Я следил за их перепалкой, не вмешиваясь. Следил и думал: могу ли я им доверять? Прежде я был уверен, что они никогда не сговорятся за моей спиной, а если кто-то один замыслит недоброе, то второй его быстро разоблачит. Я отдавал должное профессионализму Льва Валентиновича, но всегда помнил старую истину: предавший однажды предаст и вторично. А его работу на нас иначе, как предательством по отношению к бывшим коллегам, назвать было нельзя. И сколь бы много мы от такого предательства ни поимели, сути поступка это не меняло. Рамис же имел безупречную репутацию. Бывший спортсмен, начинал, как и все, с малого рэкета. Трижды его пытались судить, брались серьезно, но он не поддался. И товарищей уберег, и сам от камеры отвертелся. Что плохо – амбиции. И амбиции неутоленные. Кажется ему, что его «задвигают», что заслуживает он большего, чем имеет. Если будет возможность, он Цыгана сожрет с потрохами. Но тот пока возможности не представляет и, в свою очередь, тихонько под Рамиса копает. Не так давно, например, доложил мне, что расходы Татарина не соответствуют его «официальным» доходам. Самую малость, но не совпадают. Машину после Нового года сменил, купил квартиру подруге. За одну ночь в казино просадил почти десять тысяч зеленых. И все это – втихаря. Я бы и не узнал ничего, если бы Лев Валентиныч не подсуетился.

…Я наблюдал за их перепалкой и вспоминал слова Мастера: «Враг где-то рядом».

Когда это мне надоело, я приказал:

– Короче, будем решать по ситуации. Может, вообще никто не придет. Сколько времени? Ого! Как раз до «Василеостровской» доехать.

– Я уже отправил двоих на метро, – поспешил сказать Лев Валентинович. – С минуты на минуту будут на месте. Осмотрятся и сразу нам сообщат.

– Отлично. Нам тоже пора выдвигаться. Большую толпу брать не надо, справимся малыми силами.

– Я возьму двоих, – сказал Рамис.

– И я одного.

– Три, пять, шесть, – подсчитал я. – И двое твоих разведчиков. Получается даже с избытком. Ну, по коням!

Выехали на трех машинах. Я сел к Цыганкову, в неприметную «дэу-нексия» белого цвета. Бригада Рамиса, во главе с ним самим, разместилась в джипе и потрепанном таксомоторе, который был хорош тем, что мог стоять где угодно и сколько угодно, не привлекая внимания. Вот только водилу бы еще заменить, а то Рамис посадил за баранку амбала с таким свирепым лицом, что ни один пассажир не рискнул бы воспользоваться его услугами.

А вот наш водитель был сама незаметность. Худенький, невысокий, с аккуратной прической. В очках, в костюме, при галстуке. Типичный менеджер из конторы средней руки. Его звали Глеб, и он считался одним из лучших сотрудников Цыганкова. Как мне помнилось, Лев Валентиныч переманил его из милиции. Ему и предстояло встретиться с шантажистом.

До места мы добрались в срок. Я прихлебывал купленный по дороге «джин-тоник» и смотрел, как Глеб встал у таксофонов, висевших на стенке справа от выхода из метро. В очередной раз на связь вышли наши разведчики: вокруг все спокойно, нет ни малейших признаков засады.

– Да какая, на фиг, засада! – поморщился я.

– Надо учитывать все варианты, – поджал губы Лев Валентиныч.

– Ну-ну… – Я всматривался в толпу, бурлящую вокруг «Василеостровской»: студенты, бомжи, торгаши, спешащие по делам люди неопределенного рода занятий, менты… Ментов было много. Молодые, в плохо подогнанной серой форме, они стояли и ходили по двое, периодически останавливая кого-нибудь для проверки документов.

– «Голубая дивизия»[1], – пояснил Цыганков.

– Только их не хватало. Сколько времени?

– Пять минут первого.

– Ждем…

В засадах я принимал участие часто. И ситуаций, когда я выступал в роли охотника, было примерно столько же, сколько моих выступлений в качестве жертвы. Сколько раз менты в разных районах города ждали случая, чтобы меня подловить? Сколько раз я обламывал их ожидания? И сколько раз попадался…

– Есть контакт! – Цыганков оборвал мои воспоминания.

Я присмотрелся. К Глебу подошел парень. Высокий, тощий, нечесаный. В короткой куртке и с шарфом, трижды обернутым вокруг длинной шеи. В руке парень держал пакет, в котором мог уместиться портфель.

– Откуда он появился? – спросил я Цыганкова.

– Из метро вышел.

– Не похож на крутого.

– Наркот он, сразу заметно!

– Ваше мнение, Лев Валентинович?

– Нельзя его здесь хватать. Проводим до дома, там видно будет.

– Упустить не боитесь?

Сжав зубы, он промолчал.

Состоялся обмен. Глеб отдал журнал, в который были вложены деньги, парень достал из пакета портфель, в котором я сразу признал вещь, принадлежавшую Кушнеру. Отдавать пакет парень пожадился. Сложил его несколько раз, убрал в карман куртки. На прощание протянул Глебу руку. Я представил, каких усилий тому стоило наступить на горло брезгливости и не заехать наглецу в рожу. Ничего, еще будет возможность!

Расстались. Парень нырнул в метро, Глеб не спеша закурил, начал спускаться по ступеням. В кармане Цыгана пискнула рация: разведчики доложили, что приняли парня под наблюдение.

– Они не упустят, – заверил меня Лев Валентиныч.

Неожиданно возле машины появился Рамис. Распахнув дверь, плюхнулся на сиденье рядом со мной. Я видел, что он с трудом сдерживает раздражение:

– Ну что, решили с мальчиком поиграться? Давайте неделю за этим обсосом ходить! Узнаем много полезного. Например, у кого он «герыч» берет. Вы видели его харю? А я близко подходил, видел! Там «двести двадцать восьмая» поперек лба написана![2] Готов спорить, что к Мишкиному убийству он никаким боком…

Разведчики доложили, что находятся на станции «Гостиный Двор», переходят на Московско-Петроградскую линию. После этого связь прервалась.

– Поехали потихоньку, – приказал я. – Вот будет прикол, если он выйдет на «Пионерской».

Он вышел станцией раньше, на «Черной речке». Мы с Цыганковым обменялись взглядами: «Неужели он как-то связан с Ольгой?»

– Ленинград – город маленький, – вздохнул Цыганков. – Давай, Глеб, рули на Торжковскую.

По дороге я тщательно осмотрел Мишкин портфель. Он был полон бумаг. Часть их действительно касалась отъезда в Израиль. Другие относились к деятельности нашего холдинга, но никакого интереса для конкурентов не имели. Определить, все ли на месте, не представлялось возможным. Замки были вскрыты самым варварским способом – их просто вырвали с мясом из крышки, и они болтались теперь на тонких лоскутах кожи.

Разведка снова вышла на связь. Парень вошел в высотный дом недалеко от метро. Они проследили его до квартиры и теперь спрашивали, что делать дальше.

– Ждите, – приказал Цыганков, пряча рацию.

Мы заехали во двор дома и остановились. Чуть позже рядом с «нексией» затормозил джип. Такси осталось на улице. Рамис сел в нашу машину, рядом со мной, и велел Глебу:

– Иди покури.

Глеб вылез. Цыганков, лихорадочно что-то обдумав, выскочил следом за ним. Рамис, глядя на это, язвительно усмехнулся, но промолчал. Сквозь тонированное стекло мы наблюдали, как Цыганков инструктирует помощника. Кое-что я расслышал: Лев Валентинович приказал поговорить с соседями парня, осторожненько выяснить, что он собой представляет. Глеб кивнул, проверил что-то во внутреннем кармане пиджака и вошел в дом. Цыганков вернулся к нам.

– Ну, господин генерал, что будем делать? – спросил его Рамис. – Предлагаю брать прямо сейчас. А то он на радостях так наширяется, что мы и денег своих не вернем, и информацию не получим. У меня есть один парень, он любую дверь вполтычка вскроет.

– Не гоношись, – я бросил окурок в пустую банку из-под «джин-тоника», – пять минут ничего не решают.

Ждать пришлось не пять минут, а значительно больше. Наконец Глеб вернулся. Устроившись за рулем, он толково и кратко изложил добытые сведения.

Их было немного. Интересующего человека звали Артемом, как и моего сына. Два года назад он вернулся из армии. Жил один – квартира досталась по наследству от умершей бабки. Раньше где-то работал и получал приличные деньги, даже машину купил. Но уже довольно давно остался без постоянных средств к существованию, перебивался случайными заработками. Продал машину, распродал все ценное, что имелось в квартире. Некогда хорошо одевался, следил за собой. Теперь донашивал обноски и месяцами не стригся. В лучшие времена у него регулярно собирались компании, но вот уже несколько месяцев, как гости появляются крайне редко.

– Все ясно! – Рамис хлопнул кулаком в свою раскрытую ладонь. – Надо брать!

Цыганков, подумав, кивнул. Я видел, как ему не хочется участвовать в остром мероприятии. Остатки милицейской морали? Скорее обычная трусость. Если я прикажу, то он, конечно, пойдет и выполнит все, что потребуется.

– Оставайся в машине, – сказал я. – Будешь со своими бойцами нас прикрывать.

– Подальше от передовой, поближе к кухне, – глядя в пространство, заметил Рамис.

– Пошли. – Я хлопнул его по плечу и первым покинул тесную «нексию».

Пока поднимались в лифте, я думал, что во всей этой истории мне не нравится совпадение адресов. Между домами Артема и Ольги от силы полтора километра. Она исчезла, а он, наоборот, объявился с пропавшими документами…

Разведчиков, которые за Артемом следили, я отправил во двор, помогать Цыганкову. Когда они уехали, нас осталось четверо: я, Рамис и двое бойцов, одинаковых, как борцовские манекены. Трудно было представить, что кто-то из них владеет отмычками или иным деликатным способом может вскрыть дверь. Разве что вынести ее вместе со стенкой – на это бы у них сноровки хватило.

– Ну, кто тут специалист? – спросил я.

Один из двоих с серьезным видом кивнул и надавил кнопку звонка. Из-за железной двери донеслась звонкая трель. Еще и еще. Наконец мы услышали голос:

– Кто?

– Телеграмма!

Я бы ни за что не открыл. И ни один нормальный человек, по-моему, не открыл бы.

Но Артем крикнул: «Счас!» – и скрежетнул ригель замка.

Я ощутил знакомый мандраж, который охватывает перед боем.

Что-то должно было случиться…

Глава четвёртая

Ценный свидетель

Вблизи Артем выглядел не таким дохлым, каким показался мне возле метро. Рост больше ста восьмидесяти, вес килограммов семьдесят пять. Наверняка когда-то он был еще массивнее, но наркотики сделали свое дело.

– Поговорить надо! – Мы ввалились в квартиру.

И началось…

Первый, который был спецом по открыванию дверей, получил ногой в поддыхало, хрюкнул и сполз по стенке. В ближайшее время можно было не рассчитывать на его помощь. Второго гоблина Артем уложил выпадом в шею. Удар был хороший, внезапный и точный, как укол шпагой. Бычок и понять не успел, отчего вдруг стало темно, а пол встал на дыбы и шмякнул по темечку.

Рамис успел среагировать, но был недостаточно проворным. Нырнул под летящий кулак, но тут же пропустил пинок в нижнюю часть живота. Выпучив глаза, попытался уйти в глухую защиту. Ему бы хватило минуты, чтоб отдышаться, но Артем врезал Татарину по бедру, схватил за воротник и швырнул на пол.

В течение двадцати секунд мое войско было разгромлено.

Я отбил прямой в голову, сделал финт и, прорвавшись мимо Артема, занял позицию на входе в комнату. Мельком глянул через плечо: за спиной никого не было. Никого и практически ничего, только драный ковер на полу, развалюха-диван и прикроватная тумбочка, на которой громоздились две стопки книг и пылился голубой десантный берет.

Вот, значит, где он так научился махаться!

Артем стал наступать. Я пятился, выбирая момент для нанесения удара. Ввязываться в мясорубку мне не хотелось. Я намеревался покончить дело одним разом и теперь присматривался к противнику, выявляя его слабые точки.

Их оказалось много. Техника его не блистала разнообразием, хотя и отличалась от той, которую, по моим представлениям, должны были преподавать в десантных войсках. Сильные прямолинейные выпады он неожиданно чередовал с волнообразными перемещениями, низкими стойками и круговыми ударами в стиле у-шу. Одним из подобных ударов он чуть не расквасил мне нос. Я разозлился и провел контратаку, несколько раз хорошо достав его в корпус. Подействовало! Артем сбавил темп, удары стали размазанными. Еще пара минут – и он сдох бы сам, без моей помощи. Но тут вмешался Рамис.

Он достал пистолет, щелкнул курком, поднялся с пола и тихо, но очень внятно сказал:

– А ну-ка стоять! Ты, ублюдок! Дернешься – я прострелю тебе задницу, понял?!

Мне показалось, что механический звук приведенного в действие механизма подействовал на Артема больше, чем сказанные Рамисом слова. Тот еще продолжал говорить, когда Артем замер на месте, сначала – в боевой стойке, напоминающей «позу кошки» из китайских единоборств, а потом опустив руки и распрямив ноги.

– Вот и славненько. – Я смахнул со лба пот.

Зашевелились и наши сподвижники. Первый гоблин принял вертикальное положение и с ненавистью смотрел на Артема. Второй тоже поднялся, но пока что глядел на окружающих с видом: «Где я? И что со мной было?»

– Повернись спиной, руки за голову, – командовал Рамис, и Артем с промедлением, но беспрекословно подчинился. – На колени!

Когда Артем выполнил последнее приказание, Рамис долбанул его рукояткой пистолета по затылку. Артем рухнул на пол, Рамис бухнулся сверху, заломил руки и ловко стянул запястья одноразовыми наручниками. После этого убрал пистолет, встал и заметил:

– Чуть не облажались.

Я усмехнулся:

– А по-моему, лажанулись по полной программе. Как ты его называл? Обсосом? Так этот обсос вас троих положил! Кто-то, мне помнится, возле метро его брать собирался. У «Василеостровской», где ментов больше, чем грязи. Представляю, какая бы получилась картинка!

– Шеф! – соискатель на звание евнуха приложил руку к сердцу и кивнул на берет с десантной кокардой. – Мы же не знали, что он из спецназа!

– А-а-а, тогда ладно! Тогда все нормально! А если б он был из стройбата, то что? Нас бы всех здесь закопали? Короче, топайте на кухню и сидите там, не отсвечивайте. Да, входную дверь запереть не забудьте!

Когда они вышли, я посмотрел на Рамиса:

– Мне это все очень не нравится.

– Я понимаю…

– Если бы ты понимал, мне бы не пришлось этого говорить. Что за херня?! Я за что вам, придуркам, деньги плачу? Твои уроды имеют в месяц по штукарю баксов, а падают от первого же удара! И они – лучшее, что у нас есть?

Опустив голову, Рамис молча слушал разнос. Я кипятился несколько минут, а остыл так же резко, как и завелся:

– Ладно, всем все понятно. Давай делом займемся.

Мы подвергли комнату тщательному осмотру. Это было несложно, поскольку осматривать было практически нечего. Но в диване нас ждал сюрприз. Среди всякого тряпья и разного хлама отыскался, завернутый в простыню, обрез помпового ружья 12-го калибра.

– Ого! – Рамис схватил его в руки.

Ружье было заряжено одним патроном. Мы понюхали ствол. Я ничего не почувствовал, а Рамис, которому в молодости меньше доставалось по носу, заметил:

– Стреляли, однако. Но давно.

– Как давно?

– Откуда я знаю? Я не эксперт. Может, месяц назад. Может, поменьше.

– А штучка-то дорогая…

– Не из самых. Но ему явно не по карману. Что новая, что обпиленная… Интересно, где он ее взял?

«Плэйбой» валялся под диваном. Денег в журнале не было. Мы с Рамисом дважды его тщательно пролистали прежде, чем сообразили, в чем дело. Естественно, Артем убрал деньги в карман, а не тащил между страниц через полгорода. Там, в кармане, они и нашлись. Все тридцать купюр. Пересчитав. Рамис убрал их к себе.

– Теперь можно и поговорить, – он вопросительно посмотрел на меня, я кивнул, и он крикнул одному из своих гоблинов: – Принеси из джипа аптечку! И порезвее! Шевели поршнями, а то тащишься, как беременный таракан!

Хлопнула дверь. Рамис, опустившись на корточки, растолкал парня. Хоть у того и были скованы руки, Рамис действовал осторожно. Я сел на диван и закурил. После третьей затяжки раскашлялся. Вытирая слезы, подумал: а когда я последний раз тренировался по-настоящему? Даже не вспомнить! По вторникам и пятницам я заглядывал в зал, работал на тренажерах. Но это была только видимость тренировки. Пик моей спортивной формы остался далеко в прошлом. В те времена я бы разделал четверых таких, как Артем, и не сильно бы запыхался. Сейчас же, стыдно сказать, этот «обсос» заставил меня поволноваться. Конечно, я бы его уронил. Но сколько бы времени длился наш бой? Вот они, последствия сытой жизни. Обленился, расслабился. Еще чуть – и дворовая шантрапа станет выворачивать мне карманы.

Я усмехнулся, потирая скулу, по которой пришелся удар.

Рамис вел допрос:

– У тебя нет выбора. Или ты добровольно отвечаешь на наши вопросы, или все равно отвечаешь, но с большими проблемами для здоровья.

– Для чьего здоровья?

– Не остри, остряк! – Рамис ткнул его кулаком в бок. – Я тоже могу пошутить. Если будешь упорствовать, на твоей могиле напишут: «Он ушел за “Клинским”»…

– Очень смешно!

– …только могилку никто не увидит. Ноги в бочку с цементом – и в Финский залив. Знаешь, скольких я там утопил? Некоторых – живьем… Откуда взял портфель, падла?

– Нашел.

– Где?

– На Просвещения.

– Когда?

– Я помню?! На прошлой неделе.

– Что, так вот шел и нашел?

– Ну…

– Гну, баран ты нестриженый!

– Я к приятелю ездил.

– За героином?

Артем запнулся. Рамис наотмашь врезал ему по лицу:

– Быстрее отвечай! Понял ведь уже, что мы не из ментовки. Твои наркотские дела нам до лампочки. Но за нашего друга мы любому пасть разорвем! Ты меня понял, обдолбыш?!

Вряд ли Артем много понял. Но заговорил побыстрее:

– На Просвете у меня кореш один живет. Мы до армии «рукопашкой» с ним занимались. Я поехал к нему, дозу взял… Зашел кольнуться в один парадняк, а там портфель этот валяется. Ну, я и взял, конечно! Хотел прямо там посмотреть, но замок не открыть было. Пришлось сюда притащить. Здесь открыл кое-как, посмотрел: сплошные бумаги. Чуть не выбросил! А потом решил: может быть, там что-то ценное. Ну и начал звонить…

– Долго же ты начинал!

– Страшно было… Так это, значит, ваш портфель? Вот, блин, попал!

– Ты еще не представляешь, как ты попал! – многообещающе произнес Рамис, искоса поглядывая на меня.

Я чуть заметно пожал плечами. Услышанное не вызвало у меня однозначной реакции отторжения. В жизни случаются всякие глупости, но тяжело было представить, что Артем, застрелив Мишку, взял с собой улику и вознамерился нам ее втюхать. В то же время и верить в услышанное мне не хотелось. Как минимум, парень утаил какие-то детали.

Я показал на обрез, лежащий рядом со мной на диване:

– Это откуда? Тоже нашел?

Он хотел что-то сказать, но под взглядом Рамиса осекся и молча кивнул.

– Какой ты везучий! – я усмехнулся.

– Ничего, везение – штука обманчивая. Рано или поздно кончается. И твое везение кончилось… – пообещал Рамис.

И в подтверждение его слов появился гоблин с аптечкой из джипа.

– Вот, шеф, как просили!

– Спасибо, свободен. – Рамис взял черный пластмассовый ящичек, не торопясь, с улыбкой, открыл, стал копаться внутри, держа его так, чтобы Артем не мог ничего видеть, а лишь слышал шуршание упаковок и легкое звяканье склянок.

Среди безобидных лекарств, какие найдутся в каждой автоаптечке, имелось несколько ампул с препаратами, развязывающими языки. Рамис любил повторять, что на дворе третье тысячелетие и времена паяльника и утюга безвозвратно прошли.

– Ты ведь любишь уколы? – осведомился он, сдирая обертку со шприца. – Сейчас я его тебе сделаю. Будет небольно – вначале…

Он продолжал болтать что-то еще, я не слушал. Неожиданно мне стало противно. Настолько противно, что это чувство даже пересилило жажду мести. Бывало, что Рамис и раньше меня раздражал, но я впервые заметил, что для него процесс важнее результата. Ему не правду надо было узнать, а покуражиться, продемонстрировать силу. И отомстить за унижение, которое он испытал, брякнувшись в коридоре.

Рамис вколол наркоману небольшую дозу пентотала. Инъекция затянулась на три минуты – препарат требуется вводить с мизерной скоростью. Я думал, что Артем попробует вырваться, но он лежал тихо. Упаковав в мешочек использованный «баян» и пустую ампулу, Рамис стянул резиновые перчатки:

– Сейчас ты почувствуешь себя хорошо…

Нам пришлось ждать четверть часа, прежде чем у Артема начал развязываться язык. Процесс шел не быстро. Есть препараты, после использования которых у допрашиваемого начинается словесный понос, и он без всяких понуканий выбалтывает секреты, упрятанные в самые далекие лабиринты сознания. При введении же пентотала человек теряет осторожность и не может врать, но потребности в общении не испытывает, и его надо расспрашивать, чтобы выяснить интересующие факты. Мало того, через какое-то время, индивидуальное для каждого организма, допрашиваемый начинает засыпать, так что следует поторопиться, чтобы успеть задать все вопросы.

«Разговорная стадия» Артема продолжалась минут пять или семь, а потом он отключился, свесив голову и пустив зеленую соплю до колен. Триста секунд – малый срок, но Артем в них уложился, осветив почти все моменты, которые нас волновали.

Я сидел с задумчивым видом. Татарин расхаживал по комнате из угла в угол.

Вырисовывалась картина, несколько отличающаяся о той, которую десантник Артем изобразил до укола.

Недалеко от пересечения Хо Ши Мина и Просвещения у него действительно обитал кореш, который торговал дурью. Артему, как постоянному клиенту, он предоставлял солидные скидки, а иногда и отпускал в долг. В день убийства Кушнера Артем отправился к другу за очередной дозой. Взял, ширнулся, стало хорошо. На обратном пути, шлепая дворами к метро, засек пацаненка, который сунул в мусорный бачок какой-то любопытный предмет и свинтил, нервно оглядываясь по сторонам. Когда он скрылся из вида, Артем поковырялся в бачке и нашел кушнеровский портфель. Приволок его домой в надежде поживиться и долго набирался храбрости, чтобы звякнуть в наш офис, телефон которого значился на бумагах…

Обрез же появился у него после того, как он сдавал свою хату каким-то черным. В феврале они съехали, не заплатив и бросив чемоданы со шмотьем – видать, кто-то здорово наступал им на пятки. Среди тряпок Артем и нашел обрезанную помповуху. Остальное барахло ушло знакомым барыгам, а ружьишко он придержал. Сначала – на случай, если черные возвратятся и предъявят претензии по поводу шмоток. Потом – из осторожности, вызванной пониманием факта, что в его окружении множество стукачей, и начни он выставлять на продажу оружие, ментам это мигом станет известно.

Рамис спросил его, использовалось ли оружие, и Артем подтвердил, что в марте месяце таскался с ним в Удельный парк, стрелял по банкам для пробы.

После этого мы снова вернулись к кушнеровской теме, и здесь меня ждал сюрприз. Описывая «пацаненка», который выбросил портфель, Артем заявил, что тот был лет шестнадцати или чуть старше.

К сожалению, почти сразу после этого утверждения он погрузился в глубокий наркотический сон…

Перестав мерить шагами ширину комнаты, Рамис остановился и посмотрел на меня:

– Надо поговорить с этим челом, к которому он за «герой» мотался.

– Поговори, кто мешает?!

– А с этим что делать?

– Есть предложения?

– Кубик воздуха в вену.

– А если он нам снова понадобится? Мертвые не потеют…

Словно услышав наш разговор, Артем хрюкнул и, не открывая глаз, пошевелил головой.

Я глядел на него и думал, что он – тезка моего сына. И всего-то на пять лет старше. Не дай бог моему Теме повторить такой путь! Одно утешает, если это можно назвать утешением. Мой сынок слишком малохольный и домашний, чтобы свернуть на извилистую тропинку. Его ничего не волнует, кроме компьютера. Для него Интернет значит то же самое, что для меня, в его возрасте, значил спорт. Лазает по сайтам и общается в чатах больше времени, чем я проводил на тренировках. Пришлось даже выделенную линию домой провести, в качестве подарка к его последнему дню рождения. Все интересы сосредоточены в виртуальном пространстве. Еще год-два такой жизни, и он будет бояться выйти на улицу, как крот боится днем покинуть свое подземелье.

– Он нам не понадобится, – сказал Рамис. – А лучшие свидетели – это свидетели дохлые. Они не наглеют.

Я представил, как Артем приходит в себя после инъекции пентотала. Его нутро отравлено «герычем», так что неизвестно, каковым окажется пробуждение. Может, он ничего и не вспомнит. А если вспомнит? Если восстановит произошедшее в подробных деталях? Подастся в бега? Так ему бежать некуда! В лучшем случае, несколько дней поошивается у знакомых, но потом вернется домой и будет, с наркоманским фатализмом, надеяться, что все худшее позади. К ментам не пойдет, и реальных знакомых, которые могли бы устроить нам неприятности, у него нет. Так что…

– Пусть живет, – сказал я, поднимаясь. – А ты скатайся по-быстрому к этому барыге на Хо Ши Мина. Надеюсь, управитесь без меня? Буду в офисе ждать.

Рамис заверил меня, что все сделает в лучшем виде, но такой уж был сегодня день, гладко не получилось.

Как всегда, Татарин хотел решить проблему наскоком. Но взять барыгу за жабры не удалось. Почуяв неладное, он успел позвонить своей «крыше», и те объявились через десять секунд. Прикатили на тачке с синими ментовскими номерами, сверкнули казенными ксивами. Вели себя так, словно бояться им нечего. Скрипя зубами, Рамис пошел на переговоры. Устроились в баре, в торговом центре «Шувалово». Ментов было двое. Суммарный их возраст вряд ли превышал сорок пять лет. Коротко стриженные, спортивные, с золотыми цепурами и несмолкающими мобильными телефонами последних моделей. Рамис объяснил, по какому поводу ему надо переговорить с их подопечным. Менты переглянулись, синхронно кивнули и разрешили допрос. Барыга, до тех пор тосковавший за отдельным столиком, был приглашен за общий стол. Волнуясь и то и дело поглядывая на свою «крышу», он рассказал, что Артем действительно является его постоянным клиентом, и в тот день, в интересующее нас время, брал товар. Расплатился наличными и ушел. О том, что в соседнем доме кого-то пришили, барыга узнал только через несколько дней. Кого именно, кто конкретно и за что непосредственно – без понятия. Одно достоверно: к его бизнесу эта мокруха отношения не имеет.

– Ты доволен? – усмехаясь, спросил Рамиса мент, который выглядел постарше.

Рамис не стал настаивать на употреблении пентотала. Расстался с ментами, лыбясь и пожимая руки. Потом через прикормленного полковника из ГУВД навел справки и узнал, что сладкая парочка, с которой он перетирал тему, служит в Комитете по контролю за оборотом наркотиков. С тем и пришел ко мне.

– Ты ему веришь? – спросил я, имея в виду барыгу.

– Похоже на правду.

– Ну и?..

Татарин раздраженно передернул плечами.

Мы сидели в моем кабинете в головном офисе. Я, Рамис и Цыган. На столе, перед каждым из нас, дымилась чашка кофе. К крепким напиткам, предусмотрительно выставленным секретаршей, никто не притрагивался.

Цыганков отхлебнул кофе:

– Артем достал из помойки портфель. Но он не может утверждать, что видел, как именно малолетка положил портфель туда.

– То есть?

– То есть пацаненок сунул в бачок одну вещь, похожую на портфель, а Артем достал совершенно другую, но посчитал, что это именно она. Добросовестное заблуждение!

– Тебе, начальник, только улики разваливать! – оскалился Рамис. – Привык в своей ментовке людей на хер посылать, вот и здесь роешь яму там, где ничего нет. Они что, шпионы какие-то? Один оставил, другой взял, и оба ошиблись?! Тьфу, бля, не бывает такого!

Цыганков поджал губы:

– Хорошо! Можно, конечно, предположить, что Кушнер был извращенцем и трахал мальчишек из Катькиного сада. И один из них решил ему отомстить. Достал пушку, вычислил адрес, застрелил и унес портфель, чтобы мы головы поломали. Унес и выбросил на помойку.

– Сам ты извращенец! – Рамис громыхнул кулаками по столу так, что подпрыгнули кофейные чашки.

Цыган невозмутимо продолжил:

– Или же мы имеем дело с группой киллеров-малолеток. Но я о такой даже краем уха не слыхивал. И сомневаюсь, что она может существовать. У нас все-таки не Италия.

– Надо же, какой ты информированный! – усмехнулся Рамис. – А мне вот, например, давали один телефончик, через который сопляка с волыной можно нанять.

– Тихо! – Я жестом призвал их к спокойствию. – Во-первых, пацан, которого видел Артем, портфель тоже мог просто где-то найти. Посмотрел, решил, что ничего интересного, и выбросил на хрен. Во-вторых, Рамис, займись-ка прямо сейчас этим телефонным номерком, который тебе кто-то давал. А в-третьих, Лев Валентинович, отправляйтесь вы завтра в Прибалтику и узнайте мне о делах Мишки Кушнера и о бизнесе его бати…

Глава пятая

Удар лошади

Расследованием убийства занималась прокуратура района. Обыск в нашем офисе так и не провели, но на допрос меня дернули. Я приехал минута в минуту и полчаса парился в коридоре перед закрытой дверью кабинета. На двери была пришпилена бумажка: «Прошу подождать».

Когда я готов был плюнуть и смыться, появилась следачка.

– Константин Андреевич?

– Он самый.

– Давно ждете?

Ей было лет двадцать. Невысокая, светловолосая, в блузке навыпуск и голубых джинсах, с ладной фигуркой и голоском одновременно задорным и тихим. В одной руке она держала красную кружку от «Нескафе», в другой – большую связку ключей, среди которых выделялся брелок в виде пистолетного патрона.

– Давно. – Я поднялся с банкетки. – Но это не важно. Главное, что вы успели кофе попить.

Она распахнула дверь и первой вошла в кабинет. Я последовал за ней, оценивая вид со спины. Впечатление было благоприятным. Она устроилась за столом, махнула мне на стул у стены и потянулась к раскрытому сейфу, чтобы достать папку с бумагами. Блузка приподнялась, обнажая загорелый животик. Я разглядел небольшое колечко, вставленное в пупок.

– Меня зовут Алина Евгеньевна, – представилась девушка, бухая на стол перед собой объемистый скоросшиватель.

– Очень приятно, – кивнул я.

Алина принялась листать документы, от которых поднялась бумажная пыль. Странно: делу всего несколько дней, а оно уже выглядит, как архивное. Впрочем, чему удивляться? Невозможно было представить, чтобы куколка с накладными ногтями и кольцом в животе сумела раскрыть тайну гибели Кушнера. Такой на дискотеке отплясывать, а не допросы вести и убийц арестовывать. В тесном прокуренном кабинете, по углам которого громоздились пакеты с каким-то непонятным шмотьем, а полки шкафа прогибались под тяжестью толстых папок, Алина Евгеньевна производила впечатление инородного предмета.

Не отрываясь от чтения, Алина нашарила на столе пачку дамских сигарет и принялась искать зажигалку. Я приподнялся со стула и щелкнул своей. Алина стрельнула в меня быстрым взглядом и прикурила, придержав мою руку прохладной ладонью. Не спрашивая разрешения, я тоже закурил. Пепельница была только одна, и стояла она от меня далеко. Я взял со стола лист чистой бумаги и свернул кулек.

– Бумага у нас дефицит. – Алина оторвалась от чтения.

– Я вам пришлю пачку.

– Лучше сразу коробку.

– Как скажете!

Я подумал, что при других обстоятельствах не упустил бы возможности сойтись с девчонкой поближе. Но сейчас подбивать клинья я посчитал неуместным, ведь мы встретились в связи с убийством моего лучшего друга. Мне даже стало чуточку стыдно за свои похотливые мысли. А вот Рамис бы случая не упустил. Хотя бы лишь для того, чтобы иметь лазейку в районную прокуратуру. Поматросил бы и бросил, но так, чтобы обошлось без обид, чтобы потом еще долго можно было обращаться за консультацией или услугой. А в том, что Алина, хм, Евгеньевна повелась бы на мои «приставания», я лишний раз убедился, когда она, изучая мой паспорт, уделила внимание графам «Семейное положение» и «Дети». Как ни пыталась она это скрыть, но вид штампа о регистрации брака и запись о рождении сына вызвали у нее разочарование. Кольцо-то я не ношу, вот она, видать, и понадеялась поначалу, что встретила мужчинку не только интересного, но и свободного.

Может, насчет притягательности своей персоны я и здорово заблуждаюсь, и не такой уж я тип, чтобы заставить о себе грезить с первой минуты знакомства, но поведение девочки после изучения паспорта изменилось. Сухим голосом она задала формальные вопросы, а я столь же формально ответил. Все это заняло минут двадцать.

– Вы никого не подозреваете в убийстве? – спросила она напоследок.

– Увы! – развел я руками, а потом позволил себе маленькую шпильку: – Если бы я заподозрил, вы бы узнали об этом первой, не сомневайтесь.

– Я и не сомневаюсь. – Алина Евгеньевна достала сигарету, но моя помощь в прикуривании не потребовалась: волшебным образом зажигалка нашлась, и прежде, чем я успел дернуться, девушка уже выпустила клуб дыма.

А потом начала составлять протокол, и последней фразой, которую она произнесла до того, как все началось, было:

– Странно, что вы пришли без адвоката, Константин Андреевич! Надо же, такие люди – и без защиты.

Зазвонил мой телефон. На дисплее высветился незнакомый номер. Длинный, так называемый «федеральный». Начинался с «911» – значит, МТС. Я ответил:

– Алло!

Никогда не начинал разговор с такого приветствия, а тут взял и сказал.

Послышался женский голос. Неприятный, гнусавый. Очень, я бы сказал, характерный. Мне сразу представилась нечесаная «лошадь» с исколотыми руками, выстаивающая свою вахту на трассе, чтобы купить очередную порцию ширева. Этакая достойная подружка наркомана Артема…

Она сказала:

– Твой недоносок у нас.

Она сказала «Твой недоносок у нас» и замолчала, а я не врубился, кого она имеет в виду, только прижал трубку к уху, чтобы навострившая уши Алина не уловила ни слова, и брезгливо переспросил:

– Чего?

Получилось в лучших братковских традициях, смачно и коротко: «Чо?» И «лошадь» блеснула реакцией:

– Хрен в очо! Твой недоносок у нас. Если хочешь его увидеть живым, готовь сто тысяч баксов. К завтрашнему утру. Я еще позвоню. И не ходи в ментовку, коз-зел!

– Да ты…

Меня прошиб пот. Из трубки понеслись гудки отбоя. Я лихорадочно посмотрел на часы: половина четвертого. Артем – не наркоман-десантник, а мой сын, как раз должен возвращаться из школы. Что это было? Дурацкая шутка? Пасть порву за такие приколы! А если нет, если никто и не думал шутить, а моего отпрыска действительно захватили с целью получения выкупа?

Алина продолжала писать. Если она что-то и слышала, то виду не подала. Я встал, направился к двери. Она подняла голову:

– Вы куда, Константин Андреевич? Мы еще не закончили…

– Сейчас приду.

Я вышел в коридор. Слава богу, он был пуст. Быстрым шагом двинувшись к лестнице, я набрал «эмтээсовский» номер, с которого звонила лошадиха. Как и следовало ожидать, механический голос оповестил меня, что ее аппарат выключен. Я тут же перезвонил Рамису и, сдерживая эмоции, рассказал о звонке.

Он тоже продемонстрировал выдержку.

– Сейчас все узнаю. И пробью номерок. Девятьсот одиннадцать, как там дальше?..

Я назвал цифры, которые, несмотря на их неудобное сочетание, намертво врезались в память, и мы разъединились.

Внутри у меня все кипело. Я прислонился к стене, приспустил узел галстука, ослабил воротник. Сунул в рот сигарету, похлопал по карманам в поисках зажигалки. Куда же она провалилась? Неужели в кабинете оставил?

– Слышь, друг! Угости сигареткой!

Не сразу дошло, что обращаются ко мне. Я повернулся на голос. По лестнице, держась за перила, поднимался незнакомый мне черт в истасканных шмотках. Еще один достойный кандидат в компанию наркомана-десантника.

Не вынимая рук из карманов, я шагнул парню навстречу и впаял пяткой в «солнце». Он сложился и пересчитал спиной ступени. Замер у стены сломанной куклой, и прошло немало времени, прежде чем он пошевелился.

– Хорош притворяться, – крикнул я сверху, испытывая внутреннее облегчение и одновременно сожалея, что так сильно ударил. Может, вообще не стоило его трогать? – Встань, кому говорят! Ну! А то сейчас добавлю, коз-зел!

Последнее слово я произнес с той интонацией, с какой его мне адресовали по телефону. Так сказать, вернул подачу. Только не по назначению.

Трясущимися руками отталкиваясь от стены и от пола, он попытался принять вертикальное положение. Не получилось. Охнув, он скрючился, обхватил живот руками. На меня не смотрел.

Я швырнул ему сигарету:

– На! И следи в следующий раз за базаром! Думай, кого можно называть другом…

Сигарета шлепнулась рядом с ним. Наверное, курить ему уже не хотелось. Но и проигнорировать мою доброту он не рискнул.

За моей спиной скрипнула дверь. Я обернулся. Из коридора высунулась Алина:

– Вот вы где! А я уже… – заметив поверженного мною противника, она замолчала.

– Он упал, – пояснил я. – Лестницы у вас скользкие, надо ковер постелить. Но он претензий не имеет. А ковер, если хотите, могу прислать вместе с бумагой. Персидский устроит?

Я говорил зло и весело. Нервы шалили. В том числе и по причине осознания собственной неправоты.

– Молодой человек! – крикнула вниз Алина.

Он поднял голову. Выражение лица было у него, мягко говоря, страдальческим.

– Все в порядке, – прохрипел он, и прилипшая к нижней губе сигарета смешно трепыхалась при этом.

Алина посмотрела на меня. Я мог представить, что она думает. Приперся бычара в прокуратуру…

Желания оправдываться у меня не было.

– Вы все написали? Тогда пойдемте, я подпишу!

Я пробежал глазами неполную страницу рукописного текста и поставил роспись в нескольких местах, отмеченных галочками:

– Могу быть свободным?

– Можете. Но если что-нибудь мне пона…

– Примчусь в ту же минуту, не сомневайтесь!

Наркомана на лестнице уже не было. Там, где он корчился у стены, валялась пуговица от рубашки. Я поддал ей ногой, и она запрыгала по ступеням, пока не свалилась в пролет между маршами…

* * *

Элитная школа, в которой учился Артем, тоже находилась на Петроградской, только в противоположном от моего офиса конце этого района. На занятия его привозили, а после занятий забирали, естественно, на машине. На черной «Ауди-А4» из гаража холдинга: скромно, но не хуже других. Водитель был постоянным, закрепленным за этой машиной, охранники же чередовались. Посылали одного их тех, кто был свободен в данный момент. Конечно, такая практика представляла существенный прокол в системе общей безопасности, но даже смерть Кушнера не заставила пересмотреть устоявшиеся традиции.

Был период, когда Артемка роптал по поводу такого жесткого сопровождения. Многих детей привозили сами родители, многих – отцовские шоферы, а кто-то и вовсе добирался на метро и маршрутках, причем зачастую это объяснялось принятой в их семьях системой воспитания, а не скаредностью или плохими финансовыми возможностями родителей. «Под конвоем» же, несмотря на всю крутизну и элитность учебного заведения, приезжали немногие, и Артему это не нравилось. Как всегда, разумных доводов в обоснование своей позиции он привести был не в состоянии, и я охрану оставил. Артем еще какое-то время покуксился, но в конце концов вопрос отпал.

Сегодня занятия закончились в два сорок пять. Машина прибыла вовремя. В три часа Артем не появился, тогда как почти все его одноклассники уже разъехались – охранник обладал хорошей памятью и, не первый раз встречая моего сына, многих запомнил. В три десять он позвонил Артему на трубку – оказалось, что она выключена. Тогда он вошел в школу, переговорил с местным секъюрити, а потом отыскал классную руководительницу.

В три двадцать пять они начали осматривать помещения. В три тридцать мне позвонила скрипучая лошадь…

Перепуганная училка намеревалась без промедления вызвать милицию. Только телефонный звонок, а потом и появление Рамиса удержали ее от этого. Татарин взял ситуацию под контроль, заверив преподавателей, что имеют место шалости переходного возраста, а отнюдь не тяжкое преступление.

Преподаватели восприняли его заверения с облегчением.

Рамис выложил на стол пуговицу, которую подобрал во дворе, ползая в поисках вещественных доказательств. Она была от ученического пиджака – в школе обязывали носить специальную форму. Чистенькая, не поцарапанная, какой должна была бы стать, если б валялась несколько дней. Вырванная из пиджака, что называется, с мясом.

Пока я пялился на находку и пытался заставить соображалку работать, один из помощников Татарина отзвонился и сообщил, что надыбал свидетеля. Мы подорвались из офиса и прилетели к школе за пятнадцать минут. Не осталось ни одного пункта правил движения, которого бы мы не нарушили…

Свидетель был ценным.

Восемнадцатилетний парень по имени Саша ждал свою девушку. Подруга, как водится, опаздывала. Скучая, Саша глазел по сторонам и потому обратил внимание на непримечательную, в общем-то, сцену. Из двора, того самого двора, двое взрослых мужчин вывели и усадили в машину пацана, одетого в малиновый пиджак и черные брюки. Один из мужчин крепко держал парня за локоть, хотя пацан как будто не сопротивлялся и не предпринимал попыток бежать. Сев в машину, стоявшую с заведенным движком, они укатили.

На машине были номера синего цвета.

А один из мужчин был одет в зеленый камуфляж, вроде того, в каких раньше ходили омоновцы, и черный берет.

Я показал фотку Артема.

Саша кивнул:

– Точно, он!

– Расскажи-ка все заново…

Противоречий не выявилось. И сам Александр производил благоприятное впечатление. Невозмутимый, не по годам рассудительный. И, что не могло мне не импонировать, спортивный. Весом под центнер, с характерно набитыми кулаками. Обдумывая услышанное, я машинально спросил:

– Тренируешься?

– Ага. Русский стиль…

– Вот что, Санек. Об увиденном – никому ни слова. Усек? А если встретишь где-нибудь тех двоих, которые пацаненка вели, позвони по этим вот телефонам. Договорились?

Кроме бумажки с номерами мобил, своей и Рамиса я дал ему триста долларов и пообещал заплатить в несколько раз больше в случае положительного результата. Саша солидно кивнул и убрал баксы в бумажник:

– У бабы моей день рождения скоро. Теперь есть, на что погулять…

– Какого числа?

– А зачем вам?

– Получишь подарок от фирмы.

Саша сказал. Рамис, который, как и я, помнил фразу из одного отличного фильма про важность правильной работы со свидетелем, демонстративно записал это в свою книжку, после чего мы пожали пацану руки и покинули кафетерий, в котором проходила беседа.

Тут же у меня зазвонил телефон. На дисплее высвечивался знакомый «эмтээсовский» номер. Прочистив горло, я сказал «Алло», как будто это стало моим паролем при общении с похитителями.

– Алло!

– Это ты, коз-зел? Слушай сюда! Бабки готовишь? Сто косарей должны быть к утру, иначе с твоим недоноском получится то же, что с Кушнером получилось. Ты меня понял?

Глава шестая

Первый контакт

Я сидел в комнате сына, тяжело облокотившись на компьютерный стол.

За окном было темно.

Сколько раз я здесь бывал? Заходил почти ежедневно и знал, казалось бы, каждую мелочь.

Теперь я смотрел на все другими глазами. Мне думалось, что где-нибудь здесь может быть нечто, в какой-то степени объясняющее происшедшее. Почему его похитили? Только из-за того, что я в состоянии выложить приличный выкуп? Или имелась другая причина, по которой выбрали конкретно его, а не другого ученика элитной школы? Ведь если оценивать родителей учеников, то я отнюдь не самый богатый. Множество пап, в плане богатства, значительно круче меня. Для меня сотня тысяч – почти предельная сумма, которую я могу собрать в установленный срок. Заломи они больше, и мне пришлось бы серьезно одалживаться, или вытаскивать деньги из-за границы, или вспоминать прошлое, когда проблема отсутствия свободной наличности решалась при помощи утюга и паяльника. Но они назначили ровно столько, сколько я был в состоянии выложить без серьезных напрягов. Что это, очередное совпадение? Или трезвый расчет, основанный на осведомленности о моем финансовом положении? И еще: я был не только не самым богатым, но и отнюдь не самым беззащитным среди отцов гимназистов. Казалось, логичнее, с точки зрения собственной безопасности, наехать на папу, за которым нет такой силы и такого авторитета, которым обладаю я. Не могут ведь они не понимать, что передачей выкупа история не закончится! Значит, уверены в своей безопасности? Или это просто бараны, вписавшиеся в блудняк без анализа ситуации и последствий?

Два часа назад состоялся еще один разговор. Позвонила та же «лошадка»:

– Собрал бабки?

– Собрал… – Я как раз сидел в офисе и наблюдал, как Рамис снимает ксерокопии купюр. – Ты за ними приедешь?

– Что? У тебя острый язык? А у меня жопа небритая, понял? Короче, на…

Из трубки донеслись шуршание и какие-то стуки, а потом я услышал голос Артема:

– Папа!

– С тобой все нормально?

– Только били немного…

– Держись, я тебя выручу! Завтра ты будешь дома. Делай все, что они говорят, хорошо? Главное – вернуться домой. Мы с мамой тебя очень любим.

«Лошадь» отобрала у него телефон и рявкнула так, что у меня чуть не вылетела барабанная перепонка:

– Достаточно!

– Послушай меня. – Я постарался говорить спокойно и твердо. – Не трогайте его больше. Что было, то было, но больше не надо, договорились? Если я получу его целым, то искать вас не стану. Но если…

– Ты условия ставишь, коз-зел?! Да ты у меня лизать будешь, если я прикажу, понял? Молчи в промокашку, урод! И помни о Кушнере. Чао!

О Кушнере я и не забывал. Но увязать его смерть с похищением сына удавалось с трудом. Находилось только одно объяснение: некая группа, состоящая из отморозков, не признающих понятий, получила заказ меня опустить. Это могло быть связано только с бизнесом. Некто, командующий отморозками, рассчитывал отобрать мое дело, лишив меня помощи аналитика-финансиста и организовав проблемы в личной жизни, которые я буду вынужден решать, позабыв о работе.

Я осматривал комнату сына…

Можно сказать, кроме дивана, так и оставшегося неприбранным с момента ухода Артема в школу, и компьютера с принтером, сканером и чем-то еще, расползшегося, точно спрут, по большому специальному столу, ничего больше в комнате не было. Одинокая стопка книг – тех, что требовалось читать по учебной программе, была задвинута в самый угол.

Беременность Инги спланирована не была, просто не оказалось в нужный момент под рукой «изделия № 2». А после травм, полученных мной в армии, детей у нас больше быть не могло. Все это наложило свой отпечаток на мое отношение к сыну. Слишком многого я от него ждал, и слишком слабо оправдались мои ожидания.

Весь в делах и проблемах, я уделял сыну мало внимания. Груз воспитания волокла Инга, я же сосредоточился на построении материальной базы. Нельзя сказать, что у меня все шло гладко. До середины девяностых мыкались по съемным хибарам. С деньгами было то густо, то пусто. Несколько раз мне приходилось всерьез шхериться от ментов, и Инга терпеливо сносила ночные обыски и длительные допросы, на которых от нее тщетно пытались добиться сведений о месте моего пребывания. Дважды меня основательно продырявили, и уж не помню, сколько раз я отлеживался, харкая кровью, после неудачных разборок с чужими бойцами. Но когда Артему стукнуло восемь лет, наша жизнь слегка устаканилась, и я начал с ним заниматься. Приучил к ежедневной зарядке, стал таскать в спортивные секции, отдавая предпочтение близким мне единоборствам. Ничего не получалось! Если я не стоял над душой, то он игнорировал утренние упражнения. В школе, успевая в точных науках, он имел железобетонный «трояк» по физре; тренеры же спортсекций в один голос твердили, что задатков у него нет и, что хуже того, нет никакого желания заниматься. Я нервничал, злился. Каюсь, я, бывало, распускал руки, пытаясь наставить сынулю на путь истинный, но все было напрасно. Последней попыткой был теннис. Когда стало очевидным, что и здесь от Артема проку не будет, я сдался.

Нельзя сказать, что я поставил на Артеме крест. Ну, не вышло из парня спортсмена – бывает! В конце концов многие ни разу в жизни не надевали боксерских перчаток и не знали худшего наказания, чем игра в волейбол. Если бы дело ограничивалось только неприятием спорта, я бы пережил. Но у Артема начисто отсутствовал интерес к жизни! Казалось, оставь его одного – и не в тайге, а на улице города, – и он умрет с голода, даже не попытавшись раздобыть кусок хлеба!

Инга его защищала. Твердила, что всему виной мое воспитание. Что если бы он рос в нормальных условиях, то не было бы и половины проблем. Слова про условия меня раздражали. Я начинал заводиться и говорить, что миллионы парней живут в миллион раз хуже нашего сына, но она вздыхала: «Я не про деньги». «А про что? – кричал я. – Про что? Чего ему не хватает? Надо было его в Суворовское училище сдать, там бы научился драться и бороться за жизнь! Подрастет – от армии отмазывать не буду!» – «Ты хочешь, чтобы его убили в Чечне?» – «Мой сын так просто не дастся!» – «Ты же видишь, как он на тебя не похож…»

Когда я, тщательно подбирая слова, объяснил, что его похитили и требуют выкуп, реакция Инги была моментальной:

– Это все из-за твоих дел.

– Ясен пень, что не из-за твоих! Ты бы предпочла, чтобы я работал на заводе? Или тренером в школе? Поверь, у них еще больше проблем, чем у нас. И значительно меньше способов с проблемами справиться…

Посидев молча какое-то время, она слегка успокоилась.

– Ты им заплатишь?

– Придется.

– И ты уверен, что после этого Тема вернется домой?

Я встал, подошел к ней, обнял за плечи. Она прижалась ко мне. Гладя жену по голове, я сказал:

– Ты пойми, это просто группа уродов, которые позарились на наши деньги. Сами заработать не могут, вот и придумали способ. Но я их предупредил: если с сыном что-то случится, достану из-под земли!

– Думаешь, испугаются?

– Малыш, в этом городе со мной пока что считаются!

– Хотелось бы верить… Господи, сначала Миша, теперь Артем. Да что ж такое творится?

– Что-то ты очень сильно по поводу Кушнера убиваешься.

– Да как ты можешь так говорить? Он ведь был нашим другом!

Я смотрел на нее и чувствовал давно забытую ревность, столь неуместную в нынешней ситуации. Инга всегда меня уверяла, что между ней и Кушнером ничего не было. Сперва я ей верил, потом засомневался. Потом снова поверил. Во всяком случае, если что-то и было, то очень давно, до моего с ней знакомства.

А если…

Сначала Кушнер, теперь Артем. Как сказал Мишкин отец, он всегда любил Ингу и не женился, потому что не мог найти девушку, похожую на него.

У Кушнера-старшего какие-то дела в Прибалтике.

Что объединяет Мишку, Ингу и Прибалтику?

Лет десять назад у нашей «бригады» были там определенные интересы, но тема быстро закрылась.

Инга родилась и окончила в Латвии школу. Там до сих пор живет ее отец, после смерти матери создавший новую семью и практически оборвавший все связи как с дочерью, так и с другими родственниками.

Мишку, Ингу и Латвию объединяют Холоновский и Муса.

Неужели нынешние события – продолжение той давней истории?

Я не мог в это поверить.

Я не видел Холоновского и Мусу с той нашей единственной встречи в конце апреля восемьдесят седьмого года. Вернее, не видел вживую. Оба промелькнули на экранах телевизоров. Холоновский – как один из активных участников избирательной кампании Ельцина в девяносто шестом. Ельцин совершал предвыборное турне и в каком-то городе, сняв пиджак, пошел отплясывать по открытой сцене. Телекамера на мгновение зафиксировала Холоновского, выглядывающего из-за кулис, а в следующем сюжете он дал короткое интервью, закончившееся призывом: «Голосуй, или проиграешь!»

А Мусу я с удивлением узнал, когда двумя месяцами позже смотрел репортаж о подписании Хасавюртовских соглашений. Отпустивший усы и бороду Муса, в каракулевой папахе и камуфляже, стоял среди чеченских полевых командиров, сопровождавших Масхадова. Его окликнули, он отвернулся и отошел, а потом мелькнул на заднем плане, разговаривающий по спутниковому телефону.

Я попытался навести о них справки и выяснил, что Холоновский считается преуспевающим столичным политтехнологом, консультирующим многих известных политиков и бизнесменов.

А вот про Мусу ничего конкретного узнать не получилось. Во всяком случае, в Питере его сто лет никто не видел. А в Москве, где он пользовался серьезным авторитетом в чеченской диаспоре, последние упоминания о нем относились году к двухтысячному. Может, он вообще погиб во второй чеченской войне…

Я не мог поверить, что спустя семнадцать лет они вспомнили обо мне и взялись отомстить за мелкие неприятности, которые я когда-то им причинил. Хотя один сумасшедший, с которым я разговаривал в декабре девяносто первого в тюремной больнице и предупреждал, что через десять лет они до меня доберутся…

Инга ушла в спальню, я же пробрался в комнату сына. Сидел, смотрел на экран монитора. Потом включил компьютер. Если существует подсказка, которая поможет вычислить похитителей, то она непременно содержится в «компе». Может, у Артема в последнее время появились какие-то подозрительные знакомые…

Я просмотрел все файлы, которые смог открыть, и ничего любопытного не нашел. Разве что обилие порнухи. Похоже, сыночек был частым посетителем запретных сайтов и перекачивал с них понравившиеся картинки. Следовало отметить, что его вкус в отношении женщин с моим совпадал. Только я в его возрасте давно не был девственником и имел теток покруче тех, что красовались на интернетовских фотках. Он же, как мне представлялось, до сих пор вряд ли даже целовался по-настоящему. Только открытки разглядывал, да шмыгал носом перед дыркой в стене женского туалета.

Мое занятие было прервано звонком сотового телефона. На дисплее вытянулся номер Рамиса, и я нарочито спокойно сказал:

– Слушаю. Какие-то новости?

– Мы пробили трубочку, с которой тебе эта шмара звонила.

– Что так долго?

– Быстрее не вышло. Номер зарегистрирован месяц назад, по левому паспорту: хозяин его давно умер. Поговорили с девчонкой из «эмтээса», которая регистрацию оформляла, но она ни хера вспомнить не может. Говорит, каждый день по десятку клиентов… Но якобы, если бы было явное несоответствие между паспортом и тем, кто его предъявил, она бы это заметила и регистрировать бы не стала.

– Ты ей веришь? Может, с ней по-другому поговорить, не так ласково? Если ей сунули денежку, чтобы она в документы туфту написала, то должна помнить, кто и когда ей совал…

– Понимаешь, она с одним пацанчиком живет, которого я знаю немного. Он клянется, что она не врет.

– А ему ты веришь?

– Он на правильных понятиях стоит. И нет ему резона воду мутить, помог бы нам, если б был в состоянии.

– Ну, как знаешь. Все?

– Еще не все! С трубочки этой за месяц было несколько звонков сделано. В основном тоже на трубки. Мы сейчас проверяем. Вот только…

– Ну что еще? Да не тяни ты, блин, время!

– Я думаю, они что, совсем на голову контуженые? Почему не выключили определитель? Боюсь, телефон давно хозяина поменял, и нынешний, который звонит тебе, с прежним никаким боком не связан…

* * *

Инструкции поступили в половине восьмого утра.

– Выспался?

Я промолчал. «Лошадь» скрипуче заржала.

– Давай ближе к теме, – поторопил я.

– Может, и дам, если попросишь как следует! – она перевела дыхание. – Бабки готовы?

– Готовы.

– Хорошо! Сам их нам привезешь.

– Привезу. Куда везти?

– Не суетись под клиентом. Приедешь один, на красном запоре…

Я не понял:

– Чего?

– Машинка такая есть, иностранная. Называется «запорожец». Усек? Вот на нем и поедешь. На красном, чтоб мы видели издалека.

– Да где ж я его возьму?

– Где хочешь. Времени тебе – три часа. В одиннадцать ты должен стоять у «Лесной». Найди место поближе к остановке восьмидесятого автобуса. Я позвоню. И чтобы никого с собой не брал!

Она отключилась.

…Машину купили по газетному объявлению. Дедок, который ее продавал, обалдел дважды. Вначале, когда мы подкатили к его дому на двух внедорожниках. И потом, когда выложили пятьсот баксов и за полчаса сначала отметились у гаишников, а потом оформили сделку у прикормленного нотариуса. Связавшись с нами, дед был уверен, что его неминуемо кинут, и хорошо, если обойдется без ударов по голове, одними угрозами. Только ощутив в руке тощую пачку банкнот, он начал возвращаться к жизни. Я заметил в его глазах слезы, когда он прощался с машиной. И хотя стоило думать о своих неприятностях, я представил, как он покупал это чудо советского автопрома четверть века назад и с гордостью катил на нем на дачу, набив салон родственниками и помидорной рассадой.

– Подожди, отец. – Он уже развернулся, чтобы уйти, когда я тронул его за плечо.

Порывшись в бумажнике, я достал тысячерублевку и сотню:

– Это тебе на такси, чтоб до дома доехал быстрее. А это…. – сказать слово «поминки» язык мой не повернулся. – А это – отметить продажу.

– Спасибо.

Если доллары он убрал чуть ли не куда-то под рубашку, то рубли положил в нагрудный карман заношенного пиджака. Я поправил зеленую тысячу так, чтобы уголок не торчал над кармашком и протянул для пожатия руку:

– Счастливо, отец!

Он ушел. Пока я занимался благотворительностью, Рамис забрался в кабину «запора» и, чертыхаясь, осваивал управление. Я посмотрел на часы: времени оставалось в обрез, только-только до «Лесной» добраться.

– Вылазь, Татарин! – Я хлопнул по крыше «запора».

Он выбрался из непривычной машины, сунул руки в карманы. Прищурившись, посмотрел вслед уходящему старику. Тот не воспользовался моим предложением добраться быстрее и чапал к остановке трамвая.

Рамис достал сигареты, предложил мне. Я отказался. Он тоже не стал закуривать и убрал пачку в карман. Зачем тогда вынимал?

– Почти как с завода, – он кивнул на «жопарик». – Идеальное состояние. Как будто не ездили.

– Сколько там на спидометре?

– Двадцать пять тысяч.

– Вряд ли он скручивал. И похоже, ни одного «мерседеса» на клык не насадил…

Я сел за руль. Машинально хотел отрегулировать кресло и рулевую колонку… Ругнулся и повернул ключ в замке зажигания. Мотор бодро заверещал.

Татарин принес из джипа спортивную сумку. В ней, на дне, под грудой старого шмотья, лежали деньги в целлофановом пакете. Я бросил сумку на заднее сиденье и хлопнул дверью.

У Рамиса зазвонил телефон. Он выслушал, угрюмо буркнул «Давай!» и пояснил мне:

– Цыган объявился. Он уже в «Пулково», несется сюда.

– Куда именно?

Рамис пожал плечами, а лицом выразил пренебрежительное отношение к Цыганкову. Дескать, я всегда предупреждал, что от бывшего опера проку не будет, он только и может, что суету разводить.

– Вовремя он… Кстати, а почему он позвонил тебе, а не мне?

Рамис опять пожал плечами. Понравился ему в последнее время этот жест. Прежде за ним такого не замечалось, он всегда отличался конкретикой. Даже когда не знал, что ответить, всегда что-нибудь говорил.

Я придавил педаль газа, и тарахтящий мотор натяжно взвизгнул на высоких нотах.

– Все-таки я не врубаюсь, на фига они эту байду с тачкой придумали. – Татарин поморщился от непривычного неблагородного звука.

– Чтоб издалека меня видеть и слышать. И чтоб я никого не смог догнать.

– А по-моему, они над нами просто издеваются.

Я оценил ненавязчивое «над нами».

– Посмотрим. Хорошо издевается тот, кто смеется последним. Давай!

Махнув рукой, я поехал.

Ощущения были незабываемые. Сначала я, забыв, на чем еду, пытался нестись в общем потоке. Но меня быстренько обломали, энергично вытеснив в правый ряд. Когда впереди оказывалась припаркованная машина, объехать ее мне никто не давал, и приходилось подолгу выстаивать, мигая левым поворотником.

Наконец я увидел свободное место и рванул, объезжая вставший грузовик. Не рассчитал: летевший сзади БМВ успел мигнуть ксеноновым светом, но даже не попытался затормозить и влепился мне в крыло.

Я приложился грудью о баранку. «Жопарик» дернулся и заглох. От удара что-то переклинило в его электричестве, и перед моими глазами, пока я медленно отваливался от руля на сиденье, замельтешили дворники, размазывая по стеклу сухую грязь.

Шумно пульсировала кровь в висках. Во рту пересохло. «Как глупо!» – думал я, выбираясь наружу. Боли в груди я не чувствовал – она проявилась потом, когда напряжение спало.

Машины, которых только что было вокруг великое множество, куда-то все испарились. Стоял у обочины грузовик – виновник аварии, вспыхивали аварийные огни «бээмвухи». А больше никого не было. Даже Рамиса, чей джип я лицезрел в зеркале буквально минуту назад.

От столкновения «жопарик» пострадал мало. Скособочился бампер, да фонарь рассекла трещина. Сверкающая БМВ выглядела похуже. Помимо битых фар и облицовки пострадало крыло – над передним правым колесом шла глубокая борозда. Вроде бы моему «запорожцу» прорисовать ее было нечем…

В «бомбе» оказалось шесть человек. Три пацана и три лярвы. Вылезли все, и водила сказал хрестоматийную фразу:

– Ну, мужик, ты попал!

Говоруну было лет двадцать, не больше. Тощий, в костюмчике и в очках, с блестящей прической волосок к волоску. Туалетной водой от него пахло так, словно он не брызгался ею, а принимал ванну. Даже я, своим трижды ломаным носом, это почувствовал. Будь он один – наверняка бы не выступал. Не та у него была масса, чтобы разборки чинить. Будь он один – заперся бы в кабине и верещал бы в мобильник, вызывая подмогу. Но за его спиной высились два амбала, и он чувствовал себя сильным.

Они стояли молча, перекатывая челюстями жвачку. Чувствовалось, что это не «анаболики», тупо нарастившие мышцы, чтобы покрасоваться на пляже, а вполне реальные бойцы, имеющие за плечами неплохой список побед. Они не намерены разговаривать, они постараются отбуцкать меня, а потом стрясти деньги. По одиночке я бы смог уделать каждого из них, но обоих сразу одолеть не получится…

Пистолета у меня с собой не было. Рамис предлагал взять, а я отказался. Конечно, «запорожцы» ДПС тормозит редко, но я решил подстраховаться.

Теперь пожалел…

В моем кармане завибрировал сотовый телефон. Наверняка Татарин проявился, будь он неладен! Ответить я уже не мог, началась потасовка.

Я не ошибся в прогнозах. Амбалы тренировались не понапрасну. Атаковали слаженно и мощно. Как будто готовились к нашей встрече и знали, чем меня можно поддеть.

При первом натиске я устоял. Разорвал дистанцию, сплюнул выбитый зуб. Голова гудела, как чугунный котел. Еще один приличный удар – и я потеряю ориентацию. Даже если не упаду, проку от меня будет немного. Превращусь, на потеху ребятам, в живую «грушу» для тренировок. Мельком подумал: каково было бы прежнему хозяину «запорожца», окажись он на моем месте.

И еще я подумал: бабы должны были бы голосить. Или подбадривать своих пацанов, или, наоборот, останавливать их, нервно оглядываясь по сторонам. Но бабы вели себя атипично. Стояли и внимательно смотрели, как меня бьют. Словно готовились встать на замену амбалам, если я окажусь половчее. И очкарик-водила молчал…

Одного я все-таки уронил. Провел серию в корпус, а потом саданул крюком в челюсть. Мою руку до самого локтя пронзила боль, и я понял, что в ближайшее время она не боеспособна и рассчитывать можно только на левую, которая у меня заметно слабее, и на ноги, от ударов которыми оба противника защищались очень эффективно…

Одного я уронил, а вслед за ним уронили меня. Я видел удар, но не мог уже ничего сделать. Только подумал: «Где этот чертов Татарин?».

И отключился, когда в голове взорвалась бомба.

Глава седьмая

Разбор полетов

Сумки с деньгами в «жопарике» не было.

Как не было и БМВ.

В отключке я валялся минут пять. Когда оторвал голову от асфальта, то сразу увидел внедорожник Рамиса, несущийся ко мне на всех парах.

Поднялся, доковылял до машины, через окно заглянул внутрь.

Сумки с деньгами в «жопарике» не было…

Меня вырвало. Досталось и «запорожцу», и пыльному грузовику, так неудачно вставшему на прикол. Неудачно?! Или все было подстроено?

Тошнота и рвота – верные признаки сотрясения головного мозга. Вот только рановато они у меня проявились. Обычно бывало попозже. Старею, наверное…

Татарин выпрыгнул из джипа, подбежал.

Я посмотрел на него так, что он подавился словами. Хотел, наверное, спросить, что случилось. Не спросил. Протянул мне платок, чтобы я вытер морду. Я вытер и бросил платок в лужу рвоты. Спросил, присаживаясь на капот «запорожца»:

– Где ты был, урод? Пиво пил?

Рамис захлопал глазами. Я подумал, что если он сейчас пожмет плечами, то я ему врежу. Сначала засажу в кривой тонкий нос, а потом схвачу за волосы и буду колотить его тупорылую башку о капот до тех пор, пока она не расколется.

Где он был, падла?!

– У нас колесо взорвалось, – сказал он, отступая от меня на полтора шага. – Переднее правое.

– Да? – Весь мой запал угас. Словно из шарика стравили воздух. – Ну хорошо, хоть не запаска рванула! Все целы? Не ушиблись? Ну и славненько!

– Колесо взорвалось. Такого никогда не было…

– Не было? Ну, какая херня! Все когда-то бывает впервые.

– А у тебя что случилось?

Я рассказал. Не дослушав, Татарин бросился в «запорожец» и, словно лох, у которого умыкнули борсетку, перевернул весь салон. Сумки, естественно, не нашлось, и тогда Рамис испустил долгое проклятье на родном языке.

– Что будем делать?

Он промолчал. Я достал сотовый телефон… Попутно проверил карманы: все было на месте, и бумажник с деньгами, и бумажник с водительскими документами, и ключи всякие, и зажигалка «Зиппо» в позолоченном корпусе. Я нашел в памяти «трубки» номер «лошади», нажал кнопку набора. Вытянув шею, Рамис ждал с таким напряжением, что мне стало смешно.

Аппарат «лошади» был отключен. С тем же результатом я перезвонил. И опять спросил у Рамиса:

– Что делать?

– Надо ехать на место, к «Лесной».

– И что?

– Ждать. Должна же она позвонить!

– Сомневаюсь…

Все-таки мы поехали. Я просидел в «запорожце» тридцать минут. На связь со мной никто не вышел.

* * *

Цыганков прохаживался по кабинету, и весь его вид говорил: «Ну и напороли вы тут без меня!»

Я сидел в кресле, вытянув ноги. Болела голова, болела грудина. Саднило правую голень – по ней пришлось несколько сильных ударов. На столике, в пределах досягаемости руки, призывно блестело спиртное, торопливо организованное секретаршей. Сто граммов «Чиваса ригал» я принял и на этом успокоился. Виски немного притупило ощущение боли.

Рамис сидел перед столом на неудобном жестком стуле. Мусолил в руках сигареты, но не курил. Ему отводилась роль проштрафившегося школяра, и он ее терпеливо играл. Рассчитывая, наверное, в глубине души, что пройдет какое-то время, и он поменяется с Цыганом местами.

А Цыганков был на коне. В Прибалтику он слетал не напрасно, раздобыл кое-чего, но убийство Кушнера отодвинулось на второй план под напором сегодняшних бед. И Лев Валентинович анализировал их:

– Существуют всего два варианта. Вариант первый: в БМВ были люди случайные, и ДТП получилось случайно. После драки они сунули нос в «запорожец» и нашли в сумке деньги. Естественно, прихватили и смылись. Вариант второй – все это было инсценировано похитителями. Казалось бы, слишком сложная схема. Ан нет! Ведь сработало! Имел место эффект неожиданности. Вы ожидали чего угодно, но только не этого. Получили инструкции и расслабились, пребывая в уверенности, что до «Лесной» ничего случиться не может. Для этого, кстати, им и потребовался «запорожец». Чтобы не ошибиться и чтобы проще было организовать ДТП.

– Почему взорвалось колесо? – перебил я.

– Скоро узнаем. Я отдал его специалистам, ответ будет завтра к обеду. Самый подробный.

– Хорошо, подождем до обеда. Тебе лично какой вариант нравится больше?

– Мне лично они оба не нравятся. Но я склоняюсь к первому варианту.

– То есть случайность? Тогда почему же они больше не вышли на связь?

– Может быть, у них так было с самого начала задумано. Сегодня нас продинамить, а, например, завтра или же ночью устроить реальную встречу. А может, они издалека следили за твоим «запорожцем» и видели все в деталях.

Я пораскинул мозгами. Соображалка работала туго. Что и говорить, досталось ей крепко. Сколько уже лет меня не метелили так конкретно? Года с девяносто пятого, если не больше. Последний раз меня так увесисто отоварили на «стрелке» с чеченами. Обработали меня бейсбольной битой. Руку сломали, пальцы, внутренности кое-какие поотбивали, черепушку пробили. Две недели в реанимации парился. Сейчас, что и говорить, досталось на порядок слабее, так ведь и времена нынче не те…

Совещание зашло в тупик, и я отпустил Рамиса и Льва Валентиновича. Только они вышли, позвонила Карина:

– У тебя все нормально?

– А почему у меня должно быть не нормально?

О похищении сына я ей не говорил.

– Просто мне такой сон приснился…

– Долго же ты ждала! Или только проснулась?

– Боялась тебе помешать. Думала: а вдруг у тебя именно сейчас что-то важное, а я так не вовремя?

– Молодец.

– Ты ко мне приедешь сегодня? Я так соскучилась!

Вопрос вызвал у меня затруднения.

Бывало, я ночевал у Карины. Не часто, в среднем раз в три недели. Инга вопросов не задавала, хотя и догадывалась, наверное, что во время отлучек я занимаюсь не фармацевтикой. Можно было бы зависнуть у любовницы и сегодня. Не столько ради постельных утех, сколько ради того, чтобы не объясняться с женой по поводу сына. По телефону я ей сообщил, что встреча с похитителями сорвалась по форс-мажорным причинам, но на судьбе Темы это не отразится, через день или два он будет дома. Уверенность, которую мне удалось разыграть, подействовала на жену. Но надолго ли? Так что хотелось мне смалодушничать и от разговоров тяжелых уйти. Использовать ночь для восстановления сил, а не тратить ее на бесполезные споры с супругой. С другой стороны, оставить ее в такой момент одну, как мне казалось, было бы совсем непорядочно. Хотя – как посмотреть. Если считать, что верхняя цель – возвращение сына, то я должен прикладывать все усилия для ее достижения, а не успокаивать Ингу. Привезу Артема – она сама успокоится. Тогда и поговорим.

– Нет, не приеду, – наконец решил я. – Много дел. Завтра перезвоню.

Я положил трубку и набулькал в широкий стакан граммов семьдесят «Чиваса». Разбавил чуть меньше, чем наполовину, бросил три кубика льда. Встал, пошел к окну. Ушибленная нога подвернулась, и я непроизвольно охнул, плесканув из стакана на ковролин. Может, именно это и обусловило мой отказ поехать к Карине? Попросту не хотелось, чтобы она видела меня в таком виде?

Я встал у окна и поглядел вниз, во двор. К арке прилепилась будка охранника, полосатый шлагбаум был опущен. Часть парковочных мест была занята. Одиноко стояла черная «ауди», на которой возили Артема. Стоял джип, у которого так не вовремя взорвалось колесо. Вплотную к нему притерлась тачка одного нашего менеджера. А дальше, на одной из самых козырных делянок, с которых было удобнее всего выезжать, разместился «глазастый мерин» Цыгана.

Значит, он еще в офисе. И, если я не ошибся в своих предположениях, задержался он специально, чтобы переговорить со мной с глазу на глаз.

И поговорить отнюдь не об удачной поездке в Прибалтику…

* * *

Я приехал домой ровно в полночь и, входя в подъезд, услышал, как в одной из квартир радио транслирует гимн.

Охранник сопроводил меня на этаж и деликатно отошел в сторону, когда услышал, как открывается дверь. В квартире кроме Инги находился его коллега. Убедившись, что пришел именно я и мне в спину никто не упирается стволом автомата, он торопливо протиснулся мне навстречу, пробормотал приветствие и начал спускаться по лестнице. Теоретически, охрана должна была убраться на базу и дежурить там в ожидании утренней смены, но я не сомневался, что Цыганков провел инструктаж, и они останутся в машине поблизости от моего дома. Смена прибудет сюда же, и один из охранников будет до вечера сопровождать Ингу, а два других отвезут меня на работу.

Инга вышла в коридор. Я улыбнулся, позабыв про выбитый зуб. Она беззвучно охнула и привалилась к стене. Я поспешил разуться и подойти к ней. Обнял, прижал. Нарочито бодро сказал:

– Все нормально.

– Тебя били?

– Меня невозможно побить. Просто не повезло.

Она зарыдала. Такое было чуть ли не впервые на моей памяти. Наверное, без рыданий не обходилось в девяносто первом, когда меня посадили, и в девяносто четвертом, когда я валялся в реанимации «Третьей истребительной» на Вавилова, – но тогда я этого видеть не мог.

Я гладил ее по голове, а она сотрясалась всем худеньким телом и, казалось, это никогда не закончится. Представив, что мог сегодня валяться на шелковых простынях в квартире Карины, я почувствовал себя, мягко говоря, некомфортно. Неожиданно пришло понимание одной вещи, которая была настолько проста, что из-за этого она всегда ускользала от моего внимания: ведь, кроме меня и Артема, у Инги никого нет. У меня есть работа, друзья. У Артема – будущее, которое он сможет раскрасить по своему усмотрению. А она целиком отдала себя нам.

Словно услышав мои мысли, Инга сказала:

– Зачем это все?

– Ты о чем?

– Ты понимаешь! Деньги не защитили Артема и не уберегли сегодня тебя. Что будет дальше?

– Артем вернется домой, а я вставлю золотой зуб.

– Мне сегодня приснилось, как я прихожу на ваши могилы…

Господи, они что, сговорились с Кариной? Или им сны одинаковые транслируют?

– Если не хочется, можешь не приходить, – остроумно пошутил я, и супруга зарыдала еще пуще.

Кое-как мне удалось ее успокоить…

Инга уснула, отвернувшись от меня, что для нее было вовсе не характерно. А я лежал и смотрел в потолок, по которому периодически проплывали полосы света от фар проезжавших машин. Щупал языком дыру на месте, где еще утром был зуб, и вспоминал вечерний разговор с Цыганковым.

Он сразу взял быка за рога:

– Колесо джипа взорвали. Никакой экспертизы не требуется, специалисты сразу нашли частички тротила. Мини-заряд с дистанционным управлением.

– Значит, кто-то их пас…

– Необязательно. Заряд могли инициировать и из самой машины. Если расстояние маленькое, то дистанционный пульт – меньше пейджера. Кнопку можно нажать, не вынимая руки из кармана. Вы помните, Константин Андреич, когда у них покрышка рванула? Как только они отъехали от светофора! То есть скорость была черепашьей; гарантировано, что никаких серьезных последствий. Остановились, и все. Еще один момент, Константин Андреич! Рамис вам сколько раз звонил, чтобы предупредить о задержке?

– Говорит, два. Я слышал только один, когда уже карусель началась. Но в телефоне отмечено «два звонка без ответа». Так что, скорее всего, я просто прослушал.

– Два раза… А должен был трезвонить, не переставая! И потом, что значит – не слышали? Может, он просто дал полгудка, чисто чтобы отметиться, и отрубился? А почему в сопровождении шла только одна машина?

– Вторая ждала на «Лесной». Рамис сказал, так будет незаметнее.

– Херню он сказал, Константин Андреич. Хер-ню! Если по уму делать, то в эскорте должно было быть три машины идти. Одна впереди, одна сзади, и одна – совсем сзади. И еще три на «Лесной» стоять, в разных местах.

Подозрения Цыганкова упали на благодатную почву. Я сам давно пришел к выводу, что ДТП не было случайностью, и уж тем более, неслучайно похитили сумку. Знали, где лежит и что брать. За ней и охотились. Не подставься я, неудачно сунувшись из ряда – они бы меня внагляк поцарапали и заставили остановиться. Случайность… Допустим, ничего подстроено не было. Я вылез, он не успел затормозить. Выпендриваясь перед бабами, эти амбалы меня оттоптали. Как они должны были поступить дальше, следуя нормальной уличной логике? Или привести меня в чувство и начать трясти деньги и разводить на квартиру, или по-быстрому опорожнить карманы и смыться. Могли и «жопарик» перетряхнуть, но кто бы стал вдумчиво ковырять содержимое непрезентабельной сумки, если на три четверти сверху и снизу она забита потным шмотьем и рваниной, а компактно упакованная валюта лежала аккурат посередине? Просто дернули сумку, не вдаваясь в подробности? Сумку грязную взяли, а карманы мои, в которых было, чем поживиться, оставили целыми? Я в это не верил.

Вот только, кто их навел? И кто, как теперь выясняется, заминировал джип? На своих я пока не грешил, но подозрения Цыганкова…

– Константин Андреич!

– Ау!

– Вы действительно не запомнили номер «бээмвухи»? Или просто при Рамисе говорить не хотели?

– Действительно не запомнил.

– Как же вы так?..

– А вот так! – Я широко развел руками. – Не до того было. Обычный номер, не из блатных. Кажется, единица и трешка там где-то были.

– А буквы? – Цыганков с надеждой подался вперед, налегая на стол.

– Может, потом как-нибудь вспомню. – Я потер затылок.

Вспомнился Мастер. Как он говорил во время нашей встречи на кладбище? Не надо смотреть далеко, враг где-то рядом? Похоже, он не просто рядом. Он уже затесался в наши ряды.

Я оценивающе посмотрел на Цыгана. Какое-то время он мой взгляд выдерживал, потом начал моргать и отвернулся.

– Расскажи-ка о своей поездке подробнее. А то я впопыхах половины не понял.

Цыганков рассказал. Картина вырисовывалась малоприятная. Одно утешало: следов Холоновского там не наблюдалось.

Мой лучший друг Миша Кушнер давно строил бизнес в Прибалтийских странах, Белоруссии и Калининграде. На пару с батяней, которого там помнили еще с советских времен. Занимался, как и здесь, торговлей лекарствами. И занимался успешно. В ущерб интересам нашего холдинга. По бумагам, которые раздобыл Цыганков, выходило, что Кушнеры перехватили несколько крайне выгодных контрактов, которые мы могли бы заполучить. Их фирма действовала не только за границей, но и в Питере, и на всем северо-западе. Название я слышал давно, вот только мне в голову не приходило связать вывеску с именем ближайшего друга.

Ну и дружок…

Фирма Кушнеров вела себя агрессивно, стараясь потеснить конкурентов. Так что неудивительно, что для Михаила наняли киллера. Удивительно, что его папа до сих пор жив. И куда пропала эта сучка по имени Ольга? Впрочем, она-то, скорее всего, не при делах…

Чем больше я думал, тем больше мне вспоминалось нюансов, которым я прежде внимания не придавал, но которые теперь, в новом контексте, приобретали неожиданное значение. Мозаика складывалась без изъянов. Только не совсем ясно, зачем Кушнер-старший так много мне рассказал на поминках. И каким боком весь этот фармацевтический беспредел может быть связан с похищением моего сына?

– Хорошо, – сказал я. – Хорошо! Что будет дальше? Ответь мне, как профи…

– Они позвонят, – уверенно произнес Цыганков. – И назначат новую встречу.

Глава восьмая

Обмен

Они действительно позвонили.

Не они, а она. Девушка-«лошадь».

Я проспал меньше часа, когда подал голос сотовый телефон. Разглядев на дисплее «эмтээсовский» номер, я вскочил и на цыпочках вышел из спальни.

– Алло!

– Как настроение? – ехидно поинтересовалась она.

– Почему сорвалась встреча?

– Сам знаешь!

– Не знаю.

– Короче, наши условия прежние. На том же месте в тот же час. Сто тысяч зеленых.

Разговор прервался, как будто ей зажали рот. Чуть позже зазвучали гудки. Я почесал голову. Профи Цыганков не ошибся в предположениях, на связь они вышли… Что будет дальше?

Я принял душ и попробовал бриться. Ушибленная клешня плохо держала станок, и я дважды порезался, да и челюсть неожиданно стала болеть от прикосновения лезвия, так что утренний туалет я завершил в сжатом темпе. Выпил чашку черного кофе, выкурил сигарету и позвонил Цыганкову. Он ответил мгновенно. Выслушав, уточнил:

– Встречаемся в офисе?

– Да. Свяжись с Татарином. И пусть моя охрана подтягивается…

– Сейчас будут, Константин Андреевич!

Через пять минут у моего подъезда затормозил джип. Один «телок» выскочил и метнулся в подъезд, второй прошелся вдоль дома, приглядываясь к запаркованным вдоль газона тачкам.

Инга спала, когда я уходил.

В офисе меня уже ждал Цыганков. В свежем костюме, бодрый, сосредоточенный. Как всегда бывало в кризисные минуты, его офицерская выправка особенно бросалась в глаза. Вскоре подтянулся Рамис. Помятый, всклокоченный, с запахом алкоголя. Настоящий спортивный костюм, который он нацепил, смотрелся турецкой подделкой. Контраст был не в его пользу, и Лев Валентинович, чувствуя мое настроение, приосанился еще больше.

Вопрос о ста тысячах был злободневным. Вчера я лишился почти всей свободной налички. Конечно, кое-какие меры были предприняты, и не стоило сомневаться, что к нужному сроку деньги у меня будут, но это требовало определенных усилий и нервных затрат. А Татарин неожиданно заявил:

– Есть барыга один, он мне обязан… Короче, он ждет звонка. В течение часа подвезет деньги, куда я скажу.

Стоило видеть, как напрягся Лев Валентинович! Все его подозрения, как высказанные, так и скрытые, отпечатались на лице. Хорошо, Рамис сидел к нему спиной. А то бы дошло до дуэли.

Я закурил и посмотрел на Рамиса сквозь дым:

– А нас в ментовку не привлекут за вымогалово?

Он криво усмехнулся и покачал головой: не привлекут.

Предложение Рамиса решало некоторые проблемы, и я распорядился:

– Звони!

Он достал сотовый телефон, не задумываясь, набрал номер:

– Алло, Петь, ты? Значит, давай через полчаса на Рубинштейна. Там, где пивнуха ирландская…

Цыганков молчал, поджав губы. И не проронил ни единого слова, пока Татарин не отбыл на встречу. Потом выразительно посмотрел на меня. Я упредил готовый прозвучать вопрос:

– Я знаю этого Петю, не напрягайся.

– Интересное все-таки совпадение…

– Говорю же, расслабься! Татарин просто выслужиться хочет. Тем более, знает прекрасно, что я – не казино, от меня деньги вернутся. Сейчас главное – вытащить сына. Разбираться будем потом. Как, по-твоему, сегодня получится? Прорвемся?

– Я подготовил расстановку сил и средств…

… Дорога до «Лесной» заняла у меня сорок минут. ДТП больше не было. Был гаишник. По какому принципу он меня тормознул, сказать не могу. Во всяком случае, я не нарушал правил.

Выходить из машины не стал. Опустил стекло и небрежно сунул инспектору «бумажник водителя». Представил себе, как навострился Цыган, лично возглавивший группу прикрытия. Вдруг это очередной трюк, и гаишник – не представитель племени честных взяточников, а оборотень из МУРа, сотрудничающий с похитителями ребенка?

В моем бумажнике было много всякого, но не было документов на «запорожец». Инспектор оказался с чувством юмора. Разглядывая ламинированную карточку с данными «БМВ-Z3», постучал жезлом по заднему боковому окну:

– Новая модель? Воздушное охлаждение, как у «порше»?

Чертыхаясь, я вытащил из-под солнцезащитного козырька нужные бумаги.

Возвращая их, гаишник с доброжелательным интересом спросил:

– Если не секрет, зачем это надо? В гонках участвовать?

– В гонках, так точно. На выживание.

– Я слышал, крышу срезают и гоняют по пляжу.

Сказав про гонки по пляжу, он напомнил мне историю десятилетней давности.

Летом девяносто четвертого Плакса снял домишко под Зеленогорском. Это была совершенно конкретная развалюха, но – в ста метрах от побережья. Ездили туда отдыхать. Шашлычки, водка с пивом, девчонки. Мне-то выбраться удавалось не часто, а вот Леха и Плакса там регулярно бывали. Плакса тогда со своей первой женой познакомился.

Однажды в лесу, довольно далеко от трассы, Пучковский нашел «запорожец». Без номеров и без одного колеса. Кабина не заперта, ключи – в замке зажигания. Как он там оказался? Никто так никогда и не узнал. Грибник какой-то заехал? Угонщики спрятали? Плакса шутил, что это не машина, а замаскированный инопланетный корабль. Зеленые человечки на нем прилетели и бросили.

«Запорожец» простоял еще несколько дней, прежде чем Пучковский прикрутил запаску и перегнал его во двор нашего дома. Постепенно машиной начали пользоваться. Сначала просто гоняли в магазин за водкой, прикалываясь над несоответствием тачки нашему, так сказать, внешнему облику. А потом Берестнев как дипломированный автослесарь и Леха в качестве подсобного рабочего взялись за усовершенствование конструкции. Срезали крышу, сварили из труб каркас безопасности, как на спортивных автомобилях, навесили «кенгурятник», всякие фары, отражатели, псевдоантенны, лобовое стекло затонировали настолько, что даже в солнечный день ни шиша не было видно. И до самого октября, пока не стало окончательно холодно, с ревом рыскали по окрестностям, пугая баб и приводя в недоумение отдыхающих бизнесменов. Берестнев, наигравшись, быстро угомонился, а вот Пучковский прилип к игрушке настолько, что даже подумывал, как забрать ее в Питер.

Куда «запорожец» делся – не помню. Наверное, так и бросили под Зеленогорском. Но прошло несколько лет, и появилась мода на такие переделанные машинки. Пучковский как-то заметил: приятно быть основателем нового направления в организации отдыха.

– Ага, по пляжу… – сказал я гаишнику. – А еще можно на мобилах гоняться.

– Как это?

– Включаешь виброрежим, кладешь трубку на стол и звонишь себе. У кого раньше со стола упадет, тот и выиграл.

Гаишник хохотнул. Отпускать меня ему не хотелось, я это видел. Он обладал немалым опытом дорожно-патрульной работы и чувствовал, что со мной что-то не так. Выделялся я из общей массы, которую он ежедневно пропускал мимо себя. Несоответствие моей личности и машины его настораживало. Он думал, какую бы проверку еще учинить и чем подобная инициатива может для него обернуться. На досмотр салона он не решился. Хотя сумку, брошенную на заднее сиденье, заметил и чуть не прожег взглядом в ее боковине дыру.

Возвращая документы, с деланой небрежностью кивнул на крыло:

– Стуканулись? Свеженькая-то царапина…

– Ага. «Шестисотый» на светофоре воткнулся.

– Счастливого пути!

Пожелание осуществилось, и к станции метро «Лесная» я добрался без приключений. Только выключил двигатель, как зазвонил телефон. «Лошадь» была деловита и лишних слов не использовала. Инструкции звучали понятно. Я подтвердил, что запомнил, и «лошадь» попрощалась самым неожиданным образом:

– Если все будет нормально, ты больше меня не услышишь.

«Зато, надеюсь, увижу», – подумал я, бросая трубку на сиденье.

Вокруг было много девушек. Спешили в метро, ждали автобусов, торговали. Пили пиво с парнями, одиноко курили, трепались с подругами. Где-то среди них должна была быть и «лошадь». Таких, чья внешность соответствовала ее голосу, оказалось неожиданно много. И все вели себя подозрительно. Одна так и вовсе открыто пялилась на мой лимузин, теребя висящий на груди мобильник. А другая, стоя с открытой бутылкой «девятки», за пять минут так ни разу к ней и не прикоснулась. И ни разу не повернулась лицом. Смотрела куда угодно, но только не в мою сторону. Даже со спины было видно, что она сильно нервничает.

В толпе были заметны и люди Цыгана. Сначала я срисовал Глеба, а потом вычислил и остальных. Куда их столько нагнали? Получалась слишком густая концентрация наших людей на один метр тротуара. Оставалось надеяться, что противники не столь глазасты, как я, и проморгают подставу. Они могут ожидать двух-трех топтунов, но не дюжину же!

А может, тот же трюк они применили и сами? Выпустили целый табун «лошадей», вот я и запутался?

Ладно, хорош расслабляться! Пора дело делать. Сыщик из меня никудышний, так что нечего забивать голову тем, в чем не смыслю. Цыган разберется, кто тут «лошадь», а кто – безобидная пони. Все-таки он – настоящий полковник. Да и «лошади», если ориентироваться по прозвищу, – его прерогатива.

Звонить ему я не стал. Он должен был контролировать эфир сканером и засечь наш с девушкой диалог. Вырулил со стоянки и, тарахтя немощным силовым агрегатом «жопарика», взял курс в сторону Мурино, к выезду из города через Токсовское шоссе.

Я проехал Токсово насквозь, на одной из развилок повернул направо и через пару километров сбавил скорость, выискивая место, о котором говорила Лошадь. Моя машина была не только видна, но и слышна издалека. Бригаде прикрытия, возглавляемой Цыганковым, давно пришлось остановиться и довольствоваться пеленгацией радиосигнала с «маячка», вмонтированного в задний фонарь «запорожца».

Я повернул на грунтовку, которая привела меня на площадку, где были разложены автопокрышки и какие-то ящики – очевидно, для отработки навыков маневрирования учениками. Судя по многочисленным отпечаткам протекторов, место пользовалось успехом. Но сейчас здесь никого не было. Я миновал площадку и вскоре заметил обвязанную вокруг дерева белую ленту. Не будь этого знака, о котором предупреждала девушка-лошадь и я бы прозевал поворот.

За помеченным деревом в сторону от грунтовки отходила даже не дорога, а какая-то просека. Скорость, и без того невысокую, пришлось сбросить до минимума. По боковым стеклам «жопарика» скребли ветки, о днище шваркали камни. Попадались и лужи, в которых машина, окунаясь по самые ступицы и возмущенно стрекоча двигателем, месила жидкую грязь.

Через три километра просека начала расширяться. Кое-где из-под земли проглядывали островки бетонового покрытия, а за деревьями мелькали покосившиеся столбы и остатки провисшей «колючки».

Наконец я остановился.

Я подумал, что это бывший режимный объект, за одно приближение к которому меня в прежние времена отправили бы на лесоповал.

Ворота еще сохранились, но вокруг них никакого ограждения не наблюдалось. Железные створки с облупившимися звездами по центру были распахнуты и намертво вросли в землю. На том месте, где, по логике, должна была располагаться будка охраны, чернела язва пожара.

Я въехал на территорию. Растрескавшийся асфальт покрывал многолетний ковер сгнивших листьев. В тени зданий еще сохранились островки почерневшего снега.

Я увидел котельную с очень высокой трубой и от удивления вдавил педаль тормоза.

Я узнал это место!

Я здесь был!

Я смотрел и не верил.

Я был здесь в декабре девяносто первого, когда нас задержали какие-то «карликовые» спецназовцы. Они доставили нас сюда, а потом передали милиции. Только в тот раз мы заезжали не через просеку, а в другие ворота, вот я сразу и не признал место.

Территория объекта занимала в длину почти километр. Я медленно поехал. Все правильно, вот та самая котельная, вот дом, в который нас завели, вот здесь стояли шестьдесят шестые «газоны», с одного из которых водитель, чье лицо навсегда врезалось в мою, память, снимал табличку «Люди»… А вот и вторые ворота, через которые нас тогда завезли.

Я остановился и вышел из «запорожца». Створки ворот были закрыты и крепко заварены. Кирпичная стена вокруг них сохранилась. С кронштейнов свисали обрывки колючей проволоки. На стене было укреплено несколько фонарей, наклоненных наружу, чтобы освещать прилегающую территорию. Когда-то лес вокруг объекта был вырублен метров на сто от ограды, но сейчас кое-где вытянулись молодые деревья. Услышав гудение, я поднял голову и удивленно отметил, что один фонарь горит. Если к объекту до сих пор подведено электропитание, значит, он как-то используется?

Я нервно оглянулся, вглядываясь в зияющие окна строений и грязные стены. Полное ощущение, что военные как ушли отсюда лет десять назад, так и не возвращались.

Кто же назначил мне встречу? Те самые злобные «карлики»? Через тринадцать лет отыскали меня и решили слегка пощипать? Или выбор места встречи – совпадение, просто вымогателям оно по каким-то причинам оказалось удобным, а о той истории из моего прошлого они ни малейшего представления не имеют?

Я подошел к воротам. Вместо дороги от ворот в лес протянулся широкий ров, заполненный талой водой. Из нее торчала автомобильная покрышка, плавали, касаясь друг друга горлышками, две пластиковые бутылки, пивная и лимонадная. Я так пристально вглядывался в их выцветшие этикетки, словно они могли что-то мне подсказать. На склонах земля перемешалась с комками асфальта, как будто ров не копали, а проложили направленным взрывом. Что здесь было? Уничтожали подъездную дорогу? Или хотели поднять на воздух целый объект, но основной заряд не сдетонировал? В полусотне метров от меня поперек рва лежали несколько поваленных деревьев. На одном из них что-то блестело, пуская зайчик мне прямо в глаза…

Металлическая дверь котельной – или что там располагалось в домике с высокой белой трубой? – оказалась заварена наглухо, как и ворота. Стоя перед ней, я вспомнил книжку «Аквариум», которую читал в камере. В книге предателей советской военной разведки живьем сжигали в печи, а ролик об этом демонстрировали курсантам, чтоб они знали, чем грозит отступление от присяги. А еще я припомнил свои ощущения, когда меня вели от фургончика в дом. Столько лет минуло, и ситуации бывали похуже, чем с теми спецназовцами, но память донесла всю остроту переживаний. Надо же…

Вот только теперь высота кирпичной трубы не казалась мне чем-то многозначительным, а закрытое помещение, крышу которого она венчала, больше всего походило на самую заурядную кочегарку. Только зачем дверь заварили? Что, там такое ценное оборудование? Или секретная документация, которую не успели спалить перед эвакуацией части?

Я прошел в дом. Широкий коридор сохранился, но металлические пеналы вывезли. Остался только один. По-моему, именно тот, в котором я провел неприятнейший час в ожидании решения своей участи. Вместо навесного замка в петли был вставлен болт. Я с трудом открутил заржавевшую гайку. Что там, внутри? Скелет неудачника, который, как и мы, загремел под карликовую раздачу и которого забыли освободить, когда базу бросали?

Внутри оказалась окаменевшая кучка дерьма и стеклянная банка с окурками. «Беломор» чередовался с дамскими сигаретами, сохранившими пятна помады на тонких белых фильтрах. Или это не помада, а кровь?..

Я стоял и смотрел на эту банку, когда зазвонил телефон. Номер не определился. Голос был мужской, незнакомый:

– На второй этаж поднимайся.

Я вернулся из коридора в просторный вестибюль. Напротив входа располагался лифт. Раздвижные двери были плотно сомкнуты, и на них, наискосок, кто-то синей краской вывел обычные нецензурные надписи. Они выглядели совсем свежими.

Здравый смысл подсказывал, что лифт работать не мог, но я почему-то нажал черную рифленую кнопочку. Случилось невероятное: в шахте заскрежетало, завыло, громыхнули какие-то железяки, и что-то начало двигаться, преодолевая, судя по звукам, жуткое сопротивление. Но я даже не успел как следует удивиться. Движение прекратилось, я услышал замедляющееся трение железного о железное, а потом в шахте что-то обрушилось, и от удара весь дом сотрясся до основания. На меня сверху посыпалась штукатурка, а со стены брякнулся какой-то стенд в деревянной лакированной раме.

Эксперимент не удался, чуда не получилось. Отряхивая волосы и чихая от пыли, я отыскал лестницу. Не требовалось быть следопытом, чтобы определить: по ней недавно ходили. Как вверх, так и вниз. Четко различались следы нескольких пар ботинок. Я не был твердо уверен, но одна из цепочек – та, которая тянулась только наверх, – принадлежала Артему…

В коридоре на втором этаже царил мрак. Ни одна лампочка не горела, а окон здесь не было. Я осторожно двинулся налево, и тут же, пока глаза не успели еще адаптироваться, нашел коленом острый металлический угол. Шипя от боли, я ощупал препятствие. Оно не поддалось мануальной идентификации. Уже позже, при свете, я рассмотрел, что это было. Нечто вроде больничной каталки для транспортировки больных, только на сдвоенных широких колесах и с рамой, усиленной многочисленными железными уголками, наваренными вертикально и горизонтально. А там, где у человека, положенного на эту каталку, должны были находиться запястья, щиколотки и шея, имелись оплетенные кожей металлические хомуты, наподобие монтажных, предназначенных для обжима трубок и шлангов. Вот только размер у этих каталочных хомутов был просто гигантским. Они и Терминатору были бы велики; у меня же все четыре конечности, да и голову тоже, получилось бы заправить под один зажим, и то пришлось бы еще «барашек» крутить, чтобы убрать слабину…

Выставив перед собой свободную руку, я медленно продвигался по коридору. Выяснилось, что в стене справа чередуются деревянные двери, наглухо запертые, и металлические решетки, которые начинали открываться с душераздирающим скрипом, стоило их коснуться.

Так я и крался, ощупывая дорогу, пока не поступила очередная команда:

– Видишь свет? Туда заходи.

Убрав телефон, я пригляделся и только после этого различил желтеющую полоску в конце левой стены. Дверь была так плотно пригнана, что щель оставалась только внизу и составляла всего несколько миллиметров. Сильно выдохнув, я повернул холодную ручку и вошел в комнату.

Оценить размер комнаты было нельзя. Освещалась она только слабенькой лампой, закрепленной над притолокой, так что дальние от меня стены терялись в непроглядной темноте. Ноздреватые бетонные стены, на которых темнели какие-то пятна, нагоняли тоску. Мебели я не видел – и, как потом выяснилось, ее там и не было.

Я сделал два-три шага и остановился. Сказал громко:

– Я тут!

Нет ответа. Тишина полная.

– Эй, есть кто-нибудь?

Я скорее почувствовал, чем услышал, движение за спиной слева. Надо было прыгнуть вперед и пригнуться, но я, стоя вертикальной мишенью, начал разворачиваться, причем не как-нибудь, а самым длинным путем, вокруг правого плеча.

На мою голову обрушился удар такой силы, какого она не испытывала со времен приснопамятной стрелки с чеченами.

Я вырубился моментально.

И очухался только в больнице.

Глава девятая

Возвращение воспоминаний

История повторилась – меня ухайдокали бейсбольной битой.

Пока я валялся в беспамятстве, Цыган, по моему молчанию догадавшийся, что случилось ЧП, окружил загадочный объект и прошерстил его, сколько мог. Нашел меня, нашел Артема. Не отыскал только сумки с деньгами и похитителей. Что и неудивительно, под домом оказались настоящие катакомбы, и он не рискнул исследовать их слишком настойчиво. Прошлись по нескольким коридорам, убедились, что заблудиться в них проще, чем выбраться на поверхность, и повернули обратно. Понятно, что тот, кто отоварил меня по загривку, а потом спер сумку с деньгами, путь отхода наметил заранее и давно уже поднялся на поверхность в безопасном месте.

Артема отыскали на третьем этаже, в одной из комнат, где дверь заменяла металлическая решетка. Он сидел, прикованный наручниками к отопительной батарее. Глаза и рот были заклеены скотчем. Нижняя губа у него была разбита, и на подбородке обнаружилась ссадина, но больше никаких следов побоев специалисты не усмотрели. Меня это не удивило: моему малохольному сыну хватило и двух тумаков, чтобы перестать брыкаться. Но когда Цыган доложил мне дальнейшие результаты медицинского освидетельствования, я подумал, что лучше б они его били.

И еще подумал, как буду их дуплить я, когда мы снова пересечемся…

Ему кололи какую-то гадость, которая повлияла на память. Он не забыл свою фамилию и адрес, но не мог даже приблизительно вспомнить, как переместился из школы на военную базу. Этот отрезок жизни из его мозгов просто вырезали, как вырезают из фотопленки забракованные негативы. Он даже не помнил, как мы с ним разговаривали по телефону.

На его локтях виднелись следы от уколов, но анализ крови результатов не дал. Или эксперты не обладали должной квалификацией, или Артему ввели препарат, быстро распадающийся на безобидные составляющие.

Я сперва не поверил, когда это услышал. Какие-то следы всегда должны оставаться! И потом, против нас что, закордонная разведка играла или родной ГРУ погеройствовал? Откуда у простых уголовников такие сложные препараты и где они насобачились их использовать? В моем представлении, бейсбольная бита, наркотка по телефону и тонкости химии как-то не сочетались. Обычно бывает что-то одно. Но Цыган меня уболтал. Притащил какие-то справочники по фармацевтике, научные журналы по химии, еще какую-то лабуду, вроде рукописных конспектов с грифами «Совсекретно». Долго ездил мне по ушам. Я и пятой части услышанного не понял, но в конце концов согласился, что в отшибании памяти ничего технически сложного нет. Какие-то навыки плюс везение – и результат налицо. Тем более что Артем – не разведчик, которого обучали методикам противодействия и который до последнего боролся за то, чтобы сохранить свою память. Обычный пацан, трудностей жизни не видевший, в меру избалованный и не в меру напуганный. Он бы и так, без всяких инъекций, мог забыть все, о чем бы его попросили.

– Память к нему может вернуться?

Цыган кивнул:

– Вполне вероятно.

– А сроки?

– Все очень индивидуально.

– Ну все-таки?

– Вряд ли через неделю. И даже через полгода – сомнительно. А вот через год, через три или пять…

– Мне нужно быстрее. Что для этого надо?

– Никто не даст однозначных советов. Слишком тонкие материи затронуты. Один из вариантов – сменить обстановку. Переехать туда, где он будет чувствовать себя в безопасности…

Отправить его за границу? Мне эта идея понравилась. И его отправить, и Ингу. Пусть поживут какое-то время, а я тут подчищу хвосты и расквитаюсь с долгами. Сам я пока не готов на постоянку осесть за бугром – кому я там нужен? Но в перспективе, поближе к обеспеченной старости…

Сын наотрез отказался куда-либо переезжать. Проявил мой характер, чему я страшно обрадовался. И проявил рассудительность, которой я, честно сказать, от него не ожидал. Он сказал, что нельзя все время бежать. Он сказал, что здесь ему будет легче забыть происшедшее, тогда как там он будет все время ощущать себя трусом. Сказал, что случившееся послужит ему уроком. Он уже сделал определенные выводы. В частности, самый главный: я учил его быть настоящим бойцом, а он предпочел легкий путь и спрятался за компьютером, заменил настоящую жизнь виртуальной и, естественно, оказался не готов к передрягам. А ведь ничего страшного по большому счету с ним не случилось. Жив, ноги-руки на месте. Многим доставалось значительно крепче, но они не позволяли себе раскисать. Почему же он должен признать себя слабаком? Слабый – не тот, кого бьют, а тот, кто боится быть битым.

Конечно, все это было сказано не так гладко. По-детски многословно и непоследовательно, но оттого более трогательно. У меня комок в горле застрял и сердце заколотилось, когда Артем закончил свой монолог. Все-таки гены есть гены, и если отец был солдатом, из сына не получится пацифист. При должном, естественно, воспитании. А с воспитанием, как я только что убедился, все обстояло нормально, несмотря на допущенные в силу моей занятости огрехи.

Я обнял сына и пообещал, что мы останемся вместе и что обязательно разыщем тех дядек, которые нам сделали плохо:

– Они пожалеют о том, что их мамы аборт не сделали вовремя!

Наверное, для детского уха фраза была грубовата. Но я умышленно ее произнес, чтобы подчеркнуть степень доверия, которая нас теперь связывает. Артем оценил это, я заметил.

– Пройдет время, и ты вспомнишь все, что произошло. Обещай мне сразу все рассказать. Хорошо?

– Обещаю!

…А вот Инга настаивала на отъезде. Хотя бы временном. И хотела, чтобы ехали мы втроем:

– Понимаешь, ты сейчас Артему, как никогда, нужен!

– Понимаю.

– И что?

– Мы с ним все решили. Он меня понял.

– Да как он может тебя понять, если я тебя не всегда понимаю? Ему же всего…

– Он уже взрослый.

– Может быть, тебе просто жалко денег?

– Чего?

Вопрос не то чтобы попал в точку – но и не попал в молоко. Финансовая проблема имела место быть. Потеря двухсот тысяч баксов, пусть даже половину из них предоставил Рамис, пробила брешь в моем бюджете. Конечно, я мог бы обеспечить семье достойную жизнь за границей, и не в каком-нибудь захолустье, а в нормальной европейской стране, но для этого пришлось бы выдирать деньги из бизнеса, а его и так, после гибели Кушнера, слегка лихорадило. Вот был бы у меня лишний чемодан зелени – как бы я поступил? Так, как сейчас? Или, ни с кем не советуясь, взял бы домашних в охапку и рванул на Елисейские Поля? Хотелось надеяться, что денежная составляющая в моем выборе не явилась решающей. Но червячок сомнения мою душу точил, и супруга, даром, что ли, столько лет прожили вместе, это заметила.

– Я не поеду, не раздав долгов. Когда все закончится, тогда и посмотрим.

– Но ведь твой сын…

Я хлопнул дверью и отправился на работу.

Из машины связался с Цыганом:

– Мне тут пришло в голову… Короче, верните «жопарик» хозяину. Надеюсь, он больше нам не понадобится. Оформите все, как положено. Да хер с ними, с деньгами, ничего с него не берите…

Смешно, но этот скромный акт благотворительности поднял мне настроение, изрядно упавшее после стычки с женой. Я энергично провел совещание, а после него строго спросил у Цыганкова, как продвигается его следствие. Он разглагольствовал долго, однако объем полезной информации явно не соответствовал потраченному времени, на что я не преминул ему указать. И добавил:

– Фактически, Лев Валентиныч, за все время впервые потребовались ваши профессиональные навыки. И что? Результат не соответствует ожиданиям!

Рамис, которого я специально оставил присутствовать при разносе, осклабился. Я строго посмотрел на него и продолжил:

– Может быть, вы просто потеряли квалификацию?

– Если бы в ОРД все было так просто…

– Где было?

– В оперативно-розыскной деятельности.

Цыган фразу не завершил, но этого и не требовалось. По тому, как напрягся Татарин, я понял, что и он расслышал несказанное: «…все было так просто, то вы давно бы сидели». Что ж, доля правды, и довольно увесистая, в этом утверждении была. Я ослабил поводья:

– Когда, Лев Валентинович, вы нас порадуете результатом?

– Ведется работа. Ускорить ее технологически невозможно. Но в следующий понедельник я буду готов доложить промежуточный результат.

– В понедельник? – я демонстративно сделал пометку на перекидном календаре. – Что ж, подождем до понедельника. Как с «запорожцем»? Вернули?

– Я отправил Глеба. Он пока не отзванивался.

– Надеюсь, это задание не вызовет сложностей.

Мне показалось, что Татарин нахмурился, услышав про многострадальный «жопарик». Поджал губы, изогнул брови… Для себя, что ли, надумал приспособить старую таратайку? При его прижимистости это неудивительно…

– Вы свободны, Лев Валентинович. И не забывайте: я жду результат. Очень жду.

Цыганков кивнул и вышел из кабинета. Шаг у него был почти строевым.

Вообще-то мое «Вы свободны» относилось и к Татарину тоже. Но он остался сидеть, и, когда я на него посмотрел, многозначительно предложил:

– А не выпить ли нам кофе? Давай только не здесь, надоело мне бурду хлебать, которую Юлька готовит. Спустимся к итальянцам…

Часть помещений в своем особняке мы сдавали в аренду. Кроме нескольких коммерческих фирм у нас обосновались два кафе и суши-бар с прикольным названием «Суши вёсла». Когда мне хотелось перекусить, не слишком далеко удаляясь от кабинета, я пользовался услугами последнего заведения. А Татарин почему-то всей душой прикипел к «Колизею». На мой взгляд, кофе там подавали не лучше, чем варила наша красавица секретарша, а порции горячих блюд отличались микроскопическими размерами. Скорее всего, Рамис шлялся туда из-за обслуживающего персонала, состоящего из черноволосых красоток в символических юбках. Через годик-другой там не получится позавтракать спокойно, со всех сторон Татарина станут атаковывать дети: «Наш папа пришел!» Или как там это звучит по-итальянски?

В «Колизее» была прохладно и пусто. Мы заняли столик, и к нам сразу же подскочила официантка. На меня она обращала мало внимания, зато Рамиса просто пожирала глазами. А позам, которые она принимала, раскладывая перед ним папку с перечнем блюд, позавидовала бы и профессиональная стриптизерша. Интересно, что Татарин ей наобещал?

– Зайчик, нам просто два кофе, – утомленно распорядился Рамис. – Два кофе, и все. Договорились?

Официантка взяла папку под мышку и удалилась. Рамис проводил ее взглядом, вздохнул и повернулся ко мне:

– Я не совсем деревянный.

– Заметно!

– Я не про баб, я про дело. Я знаю, что джип был заминирован. Цыган мне какую-то лажу прогнал, но у меня тоже соображалка имеется. Не хуже, чем у него. Ты когда-нибудь слышал, чтоб минировали колесо? Я понимаю – две шашки тротила под днище. Но одно колесо?.. Это что, гномы баловались?

– Карликовые спецназовцы.

– Что?

– Гномы не гномы, но ведь сработало. И ты прозевал это.

– Я прозевал, потому что был не готов. Но теперь я сложил кое-что, и любопытная фигня получается. Микродоза взрывчатки – это почерк спецслужб. Артема увели от школы менты и увезли на ментовской машине. А эта база, где тебе стрелку забили? Кто мог про нее знать кроме ментов и военных?

– Местные жители.

– Местных там мало, и среди них нет таких, которые не побоялись бы на тебя замахнуться.

Я недоверчиво хмыкнул.

Рамис налег локтями на стол:

– Я проверял! Думаешь, я все это время без дела сидел?

Официантка принесла кофе, и Татарин замолчал. Улыбнулся ей, мягко шлепнул пониже спины, пообещал вечером позвонить. Она ушла, окрыленная. Пока шла до стойки, дважды обернулась. Рамис помахал ей рукой и продолжил:

– Эта база была филиалом одного военного института. Ее забросили лет десять назад, но местные, по старой памяти, еще долго обходили ее стороной. Потом осмелели и стали лазать за металлоломом. Много там уже было не взять, но по мелочи тырили. Лет пять назад бросили: осталось только такое, что руками не унесешь. Но мелкотня и бомжи разные продолжали ползать туда до последнего времени: в подвалах еще находилось всякое барахло. Нормальные люди стремались соваться, а этим – по барабану.

Две недели назад на объекте появились солдаты. На них бомжи напоролись. Приперлись, ничего не боясь, а их уже ждут. Сначала в камеру посадили – там, на втором этаже, таких много. Продержали до ночи, а потом как следует отмудохали и выкинули за ворота. Сказали, что на первый раз прощают, но если еще кто завалится – к стенке поставят без церемоний. Типа, особо секретный объект, его восстанавливать собираются, и во всей округе наведут порядок. Сказали: так своим и передайте, со следующего, кто попадется, три шкуры спустят.

– Бред какой-то! – усмехнулся я. Когда сидишь в белоснежном кафе, где на стенах висят кондиционеры и пейзажи Италии, а перед стойкой улыбаются и болтают друг с другом загорелые официантки, слабо верится в существование заброшенных военных баз, на которых хранятся секреты советской империи. – Какие там, на хрен, солдаты?

– Камуфляжная форма, у старшего – лычки сержанта. Все – молодые, явные срочники. Они еще сказали этим бомжам: повезло вам, что сегодня нет лейтенанта, а то бы не отделались так легко.

– Бред какой-то! – повторил я. – Померещилось твоим бомжам с пьяных глаз. Денатурата нажрешься – и не такое покажется. Солдаты хоть по-русски говорили? Не американский десант? А то, может, еще немцы недобитые шляются?

– Через три дня, – прихлебывая кофе, ровным голосом продолжил Рамис, – на базу забрались дети. Нарвались на часового.

– И что? В этот раз лейтенант был, и детей высекли плеткой?

– Они успели удрать…

– Послушай, Рамис, ты сам в это веришь? Какие сержанты, какой лейтенант? Где они были, когда… – Я умолк, заметив ошибочность своих заключений.

Одно дело, если предположить, что базу взялись восстанавливать. В этом случае концы с концами не клеились. Разве что версия про тех самых спецназовцев, решивших меня подоить, как-то укладывалась… И спецназовцы, и Холоновский со своим Черным Орденом – все про меня через полтора десятка лет вспомнили! Не верю. Но совсем другой коленкор, если кто-то подготавливал место для содержания пленника и беспроблемного изъятия выкупа, который за пленника должны были принести. В этом случае мозаика складывалась. Бомжей отфигачили, потому что они в ментовку жаловаться не пойдут, но о случившемся растреплют на каждом углу в приукрашенном виде. А малолеток не тронули, лишь шуганули, потому как за них могли вписаться родители, дойти с жалобами и до отделения, и до военного комиссара. Именно об этом и талдычил Татарин, я же погорячился и неправильно понял.

– Хорошо! – Я залпом осушил крошечную чашку. – Ну и что ты думаешь?

Я задал вопрос, прекрасно зная, что у Татарина на уме. Мне было интересно, озвучит он свои соображения или ограничится только намеками.

Он откинулся на спинку стула, руки скрестил на груди. На меня не смотрел. Сперва покосился на стайку официанток, громко обсуждавших, как можно заново оформить шенгенскую визу, если раньше имелись нарушения въездного режима, потом сосредоточил взгляд на столе, как будто намеревался силой мысли подвинуть кофейную чашку.

Чашка, естественно, не подвинулась. И подозрениями своими он не поделился. Прозвучало вот что:

– Цыган ничего не найдет. Год проковыряется, а на выходе – ноль. Мне нужно твое разрешение заняться всем этим по-настоящему. Копать буду сам, со своими ребятами, которым полностью доверяю. Но и они не будут знать всей делянки. А отвечать буду только перед тобой.

– Добро!

* * *

Цыганков пришел в кабинет вместе с Глебом и расположился на диване у стены. Помощник остался стоять перед столом, держа блокнот, нужную страницу в котором он заложил пальцем. Я жестом предложил сесть, но Глеб этого не заметил, или же, в силу своих представлений о субординации, счел мое предложение неприемлемым. Так и докладывал, стоя. Записями в блокноте воспользовался всего один раз. И неоднократно поправлял очки, что свидетельствовало о волнении.

По приказу Цыгана Глеб отправился возвращать «запорожец» и выяснил, что в тот день, когда мы оформили куплю-продажу, вечером, на бывшего хозяина было совершено нападение. Трое в масках ворвались в квартиру, связали мужика и жену и, угрожая утюгом, потребовали денег. Вели себя так, точно знали наверняка: деньги имеются. Мужик заупрямился, и его отпинали. Утюг, слава богу, не стали использовать. Очухавшись, мужик стал сговорчивее. Особенно после того, как ему пообещали заняться женой, если он продолжит жмотиться и не поделится с реальными пацанами. Общий улов нападавших составил тысячу долларов: деньги, полученные за продажу машины, и семейные сбережения. На хозяйкино золотишко они не позарились, телевизор «Фунай» – подарок старшего сына, – не взяли. Но перед тем, как уйти, избили обоих супругов. Избили так основательно, что те прописались в хирургии больницы на Авангардной и вряд ли покинут ее в ближайшие полтора месяца. Ментам мужик заявил, что связывает нападение с продажей своего «запорожца».

– При чем тут машина? Надо было не трепаться о деньгах кому попало! – заметил я, как только Глеб замолчал.

Помощник Цыгана отрицательно покачал головой:

– Он утверждает, что никому о них не рассказывал. Только жене. Даже дети не знали.

– Да он теперь все, что угодно утверждать будет, чтобы дураком не казаться. А у самого банкноты из карманов свисали, когда от нас уходил.

«Жопарик» оформляли, естественно, не на меня, а на одного нашего человека.

– Его уже трогали?

– Нет.

– Почему?

– Наверное, найти не смогли. Он ведь в коммуналке прописан, а живет в доме под Сестрорецком.

– Пусть в отпуск уедет. Желательно, за границу. На месяц.

– За границу нельзя, – вступил в разговор Лев Валентинович. – Если его подали в розыск, то на таможне повяжут.

– Значит, пусть валит в Сибирь. Или еще куда-нибудь, но чтобы здесь он не отсвечивал. Ясно? С больницей надо уладить. Пусть лечат, как следует. Заплатите врачам, сколько потребуют. И проследите, чтобы на совесть работали. И с ментами надо решить.

– Лучше, если терпила показания поменяет, – подсказал Лев Валентинович.

– Как лучше, так и работайте. Не мне вас учить. Мы к этой истории не имеем ни малейшего отношения, но она может выйти нам боком. Особенно сейчас…

Я поймал себя на том, что будто оправдываюсь перед Глебом. Доказываю ему, что не верблюд, что не позарился на тонну бакинских и не отправил мордоворотов потрошить старика.

– Тысяча – это по триста тридцать на рыло, – сказал я, зачем-то взяв калькулятор. – Или по двести пятьдесят, если еще один ждал в машине. По таким расценкам только молокососы работают.

– Они не тронули вещи, а это почерк…

– Сейчас все книжки читают и кино смотрят, так что у всех одинаковый почерк. А за три «франклина», я повторяю, только пробитый наркот может на дело пойти.

– Они могли думать, что улов будет больше. – Глеб сверкнул стеклами очков без оправы.

Он был мне симпатичен, этот помощник Цыгана. Из него мог выйти толк. Я даже подумывал как-то, не получится ли из него, со временем, замена Льву Валентинычу. Но решил – не получится. Излишняя щепетильность мешает. Из-за нее, из-за щепетильности этой, он иной раз начинает тупить.

– Если все началось с продажи машины, то и тысяча долларов – это больше того, на что они могли бы претендовать. К тому же прошел почти целый день. За это время старик мог деньги положить на сберкнижку, мог потратить их на лекарства или просто пропить…

Отправив Глеба разбираться с больницей, мы остались с Цыганковым одни. Он сел ближе к столу. Я велел секретарше принести кофе. Пока Юля нас не обслужила, мы больше молчали. Когда она вышла, Цыганков взял в руки чашку, принюхался и сказал:

– Лучше бы прогулялись куда-нибудь. А то у меня изжога от ее варева.

Я чуть не рассмеялся. Он посмотрел вопросительно.

– В «Колизей», к девочкам? – спросил я. – Прослушки боишься? Или сам этим балуешься?

– Кабинет сегодня утром проверяли, все чисто.

– Такую поговорку слыхал: что охраняю, то и имею? Ладно, не бери в голову. Настроение просто такое. А кофе действительно стал поганым. Где она его покупает?

– Я выясню…

– Чего выяснять-то, я и сам ее могу спросить! Давай ближе к телу. Что думаешь?

Цыган откинулся на спинку, руки скрестил на затылке:

– На первый взгляд кажется, что нападение на квартиру – звено в общей цепи. Убийство Кушнера – похищение Артема – ДТП с ограблением – разбой – выкуп. Но! Похитители могли знать старого хозяина «запорожца» только в том случае, если следили за вами все утро и зафиксировали операцию купли-продажи. В этом я сомневаюсь. А потом они видели «запорожец» уже с новым номером. Как я понял, переоформление проводилось по обычному ускоренному каналу, через наших людей. Предположим, у похитителей есть доступ к картотеке ГАИ, и, увидев твой «жопарик», они сразу же послали запрос, на ком он числится и на ком числился раньше. Так вот: в картотеке просто еще не могло быть таких сведений. На внесение изменений требуется несколько дней. Значит, они были просто технически не в состоянии установить старика и организовать нападение. Разве что имело место случайное совпадение: кто-то из похитителей является соседом старика и опознал машину визуально.

– Есть еще одно соображение, – теперь я, передразнивая Цыганкова, выставил перед лицом оттопыренный указательный палец. – На хера им жалкая пятисотка, если они уже поимели с меня сотню тысяч?

Цыганков кивнул с таким видом, словно я его слегка опередил, но вообще-то он сам собирался это сказать. И продолжил без паузы:

– Адрес старика знали нотариус и гаишник, но их, я думаю, можно исключить из круга подозреваемых. А еще знали те, кто присутствовал утром при купле-продаже.

– То есть Рамис?

– В первую очередь он.

– А ему нужна эта тысяча? Притом что на следующий день он выложил сто не моргнув глазом?

– Он весь в долгах. Он мог просто дать наводку своим кредиторам.

– Он кредитуется у наркотов, которые готовы обменять триста долларов на восемь лет заключения?

– У него могла быть какая-то мотивация, которая нам пока не известна. Я считаю перспективным поработать по этому направлению.

Я вспомнил странную реакцию Татарина, когда он утром услышал мое распоряжение вернуть «запорожец».

– Что ж, Лев Валентинович, поработайте. Но не забывайте, что для нас главное – убийство Кушнера и похищение моего сына, а разбой интересует постольку, поскольку может помочь в достижении главного…

* * *

Миновала неделя, в течение которой важных событий не произошло. Цыган и Татарин поливали друг друга грязью, но все это было бездоказательно, хотя и в достаточной степени любопытно. Убийство Кушнера повисло «глухарем» не только у ментов, но и у нас. То же касалось и похищения. Я ежедневно слушал доклады и не мог не отметить, что хотя работа ведется, мы все так же далеки от разгадки, как и в самом начале.

Я много времени проводил с сыном. Артем меня радовал. Казалось, что после тяжелого приключения он изменился в лучшую сторону.

В тот день, а это было в субботу, произошло два события.

Ближе к вечеру мне сообщили, что наконец обнаружена Ольга – пропавшая подружка Кушнера.

А часа за три до этого, во время прогулки по Александровскому парку, куда мы выбрались, пользуясь хорошей погодой, Артем мне сказал:

– Папа, я кое-что вспомнил. Только мне страшно…

– Не бойся, сынок. Страшное позади.

Он молчал, опустив голову.

– Говори, и мы вместе придумаем, как поступить. Что ты вспомнил?

– Я вспомнил их разговоры. Это все сделал один из тех, кого ты называешь друзьями…

Часть вторая

Небоевые потери

Глава десятая

Морг

Позвонил Степа Саратов.

Выслушав его, я решительно заявил, что хочу все увидеть своими глазами. Он ответил, что понимает, и мы договорились встретиться через час.

Была суббота. Недавно мы вернулись с Артемом с прогулки. Той самой, во время которой он сделал неожиданное признание: «Папа, я вспомнил… Это был кто-то из тех, кого ты называешь своими друзьями».

Неожиданное? Оказалось, внутренне я был готов такое услышать. А может, готов был и сам это сказать.

Я долго расспрашивал сына, допытываясь, на основании каких именно фактов он выступил с таким заявлением. Что ж, следовало признать: его вывод имел полное право на существование.

Несколько разъяснилась и загадка со способом похищения. Признаться, я предполагал нечто подобное и в глубине души, был доволен, что мои умозаключения оказались достаточно близки к истине. Тогда как профессионал Цыганков, при всех его стараниях, так и не сумел выдать что-либо достоверное.

А так ли он старался на самом-то деле, хотелось спросить мне теперь. Или просто изображал кипучую деятельность? Если верно второе, то в чем причины? Просто выдохся, утратил профессиональные навыки? Или руководствовался какими-то соображениями, которые мне не известны?

Я не стал ему звонить, прослушав сообщение Степы. И Рамису не позвонил. Решил, сначала надо посмотреть самому. Себе-то я могу доверять, как и прежде…

Так вот, касательно похищения. В тот роковой день Артем прогулял последний урок. Предмет был из числа его нелюбимых, он и раньше старался его пропускать. А тут – и карты в руки, заболела постоянная преподавательница, а молодая училка, которую поставили замещать, класса не знала и доверила делать отметки в журнале отличнице-старосте. Человек пять отсутствовали, разбежавшись в соответствии с интересами. Но всем, за исключением одного, который имел официальную причину отсутствия, проставили в соответствующих клеточках плюсики.

Я сперва удивился, как это Цыганков, беседуя с одноклассниками Артема, не дознался до правды. Но позже сообразил: мы сами не афишировали случившегося, не поднимали тревогу. И администрации школы наврали, почему Артем пропустил несколько дней. Если бы стало известно, что Артема похитили, то дети, наверное, сказали бы все, как было. Но они не догадывались об этом и потому считали для себя делом чести прикрыть его перед родителями. То же – и с преподавателями. Училку же никто не пытал, пересчитывала ли она детей по головам, не просил нарисовать схему, кто где сидел, не напрягал вспомнить, кого она вызывала к доске и кому делала замечания за шумное поведение. Как спросили – так она и ответила. Иногда изощренная конспирация только вредит…

Но ведь Цыганков-то должен был это знать!

Это мне простительно лопухнуться в тактике опроса свидетелей. А он – он же все зубы съел на розыскных мероприятиях, нутром должен чуять, с кем следует говорить в лоб, а кому лапшу можно на уши вешать. Получилось, что развесил он всем. И нам самим – в первую очередь.

Вместо скучного изучения химии Артем порулил в компьютерный магазин. Он так делал всегда, когда удавалось закосить школу. Остальные прогульщики, которых не встречала охрана и которым, соответственно, не было нужды к концу занятий возвращаться в школу, разбежались кто куда.

В магазине Артем проторчал минут тридцать пять, выбирая новые игрушки и программы. И пошел обратно, но около школы был остановлен двумя мужиками, один из которых показал ему какую-то ксиву и представился оперуполномоченным, а второй ничего не показывал, так как был одет в форму, но тоже представился – участковым. Они сообщили, что он похож по приметам на подростка, который вырвал у женщины сумку. Наскоро обыскали его, а потом заявили, что необходимо осмотреть содержимое рюкзака, но сделать это можно только в отделении, так как необходимо присутствие понятых, а детский инспектор должен написать протокол, тогда как они писать такие бумаги не имеют права по причине его малолетнего возраста.

Артем говорил, что эти двое показались ему настоящими милиционерами, а потому он их совсем не испугался. Неприятная конечно же ситуация, но не сказать, чтобы жуткая. «Менты» обещали, что если в рюкзаке не окажется запрещенных предметов, то через двадцать минут они привезут Артема обратно. Отделение в двух шагах от школы и машина у них наготове.

Стоит отметить, что я никогда не воспитывал в Артеме ненависти к милиции. К тому времени, когда он достаточно вырос, чтобы воспринимать серьезные разговоры о жизни, представители органов мне уже не досаждали. Мелкие трения, которые иной раз случались, были именно трениями, и не больше. Так что с чего бы мне было наследника против дядей в погонах накручивать? В память о прошлом? Но и в прошлом я, нарушая закон, всегда был готов понести наказание. Только пусть докажут сперва, я-то ведь буду обороняться всеми доступными способами… И, соответственно, по отношению к честным сотрудникам у меня неприязни никогда не было. Я мог делать им гадости и подкидывать неприятности – так это у игры под названием «жизнь» такие установлены правила. Они – по одну сторону черты ходят, я – по другую. А вместе мы делаем одно общее дело…

Так что мой сын ментов не боялся. Более того, испытывал к ним определенное уважение. Как и все, смотрел сериалы по телевизору, а однажды, на полном серьезе, взял да заявил, что хочет в милицейскую академию поступить. Правда, потом таких заявлений он больше не делал. Но, повторюсь, относился он к людям со звездочками нормально, и в ситуации, когда ему предложили проехать, испугался не возможной провокации с подбрасыванием в рюкзак героина (как подумал бы, наверное, более искушенный в уличной жизни пацан), а того, что может вскрыться его отсутствие на последнем уроке.

Его посадили в машину, которая стояла неподалеку. Только сел – брызнули в лицо из баллончика, закрыли нос и рот тряпкой, и он лишился сознания. Очнулся в той комнате, где его потом и нашли. В этом помещении он содержался все время плена. Глаза были постоянно завязанными, даже есть приходилось на ощупь. Но уши ему никто не затыкал. Он слушал и старался запомнить. В последний день перед освобождением похитители много разговаривали между собой, и за базаром, что называется, не следили. На отдельных их репликах и основывался озвученный сыном неприятный для меня вывод.

Вывод, к которому я уже был морально готов.

…Час пролетел незаметно.

– Я во дворе, – сообщил Степа.

Он припарковался недалеко от джипа с моей охраной. Когда я вышел из дома, старший группы охраны поспешно выскочил мне навстречу, а двое других высунулись из приоткрытых дверей внедорожника.

– Оставайтесь здесь, смотрите за квартирой, – приказал я. – Скоро приеду. И никому ничего не докладывать. Ясно?

Старший похлопал глазами:

– А если Лев Валентинович будет звонить?

– Кто тебе платит, я или Лев Валентинович?

Я пошел к Степе. Подумал, что старшой наверняка отсемафорит Цыганкову. Для того личность Степы секрета не представляет, и он сильно удивится нашему вечернему рандеву. Пусть помучается: звонить мне на трубку или изобразить, что ему ничего не известно… Последний раз мы со Степой виделись на похоронах Кушнера, а перед этим, наверное, год назад. На юбилее одного из общих знакомых. Виделись, но не разговаривали, только руки друг другу пожали: Степа основательно отдалился от нашей тусовки.

Задние фонари машины Степана светились красными огоньками. От фонаря к фонарю протянулась надпись крупными серебристыми буквами: «TOYOTA». Даже в выборе тачки Степан проявил свою непохожесть на остальных, купив огромный джип-пикап со сдвоенной четырехдверной кабиной. В городе таких машин мало: те, кому требуется перевозить тяжелые крупногабаритные грузы, выбирают колеса дешевле. Предпочтение же Степана было вызвано, как я думал, в первую очередь его желанием выпендриться. Отгородиться в какой-то степени от нас, нынешних. Много воды утекло с тех времен, когда мы были вместе. Врагами не стали, но дороги наши разошлись. Образно говоря, мы не теряли из виду приотставшего Степу; иногда махали ему руками через кусты и из-за деревьев, предупреждали о каких-то колдобинах, которых он пока что не замечал, а мы уже успешно миновали. Мне бы хотелось, чтобы он нас догнал. Я был бы рад чувствовать рядом его локоть и вести с ним дела. Но ему этого не хотелось ничуть. Он довольствовался своим положением аутсайдера и вовсе не собирался делать рывок, чтобы приблизиться к лидерам. Пройдет года три, и мы перестанем видеться даже на похоронах. Я уж не вспоминаю про юбилеи. Хотя, иногда думал я, на мои похороны он придет. Как и я – на его…

Степан был одет в рваные джинсы серого цвета, легкие «казаки» с блестящими пряжками и клетчатую красно-черную рубаху навыпуск. Пуговицы он расстегнул с ворота и до двух нижних, и в широкий разрез выступало мощное брюхо – Степан давно прекратил тренировки. Поверх черной футболки «харлей-дэвидсон», которую он натянул под рубаху, был выпущен амулет – что-то из обожженного дерева и из кожи, напоминающее заснувшего осьминога. Для полноты образа не хватало «банданы», косички и серьги – прическу Степан сохранил старую, так называемую «французскую», и если мог иногда накрутить косынку на голову, то украшать уши считал привилегией женщин и педиков.

– Ну, привет!

Он кивнул. Мы обменялись рукопожатиями.

Ехали молча. У меня на языке вертелись вопросы, но я считал преждевременным их задавать. Основное он рассказал по телефону. Если ошибся – то и перетирать нечего. А если я самолично, своими глазами увижу, что все именно так, – тогда и обсудим ситуацию неторопливо, с максимально возможным вниманием.

На Пискаревском проспекте оказалось неожиданно оживленно. Степа вел пикап так, словно сдавал экзамен в ГАИ. Кажется, нас не обогнал только троллейбус.

Наконец мы повернули. Дорога была пуста, но мы тащились, как на телеге. Хотелось высказаться по этому поводу. Пучковский, например, обязательно бы это сделал. И Юрка-Плакса не удержался бы от едкого комментария. Только Берестнев, наверное, промолчал бы, как и я. Хотя в той давней истории с цыганкой принимали участие все…

В морге мне бывать приходилось, но исключительно в той его части, где проходили прощания. Последний раз – когда забирали труп Кушнера. Но мы проехали знакомую мне парковочную площадку, поколесили по темным дорожкам и остановились в самом темном углу. Выключив двигатель, Степа оставил гореть габаритные огоньки. Мы вышли. Я остановился, щурясь, и не видя ничего, кроме ровной светлой стены. В окно, что ли, полезем?

Оказалось, в стене была-таки дверь. Без ручки и без скважины для ключа, но с «глазком» и незаметной кнопкой звонка. Степа нажал ее несколько раз, подавая условный сигнал, и нас пропустили. Крепкий парень в белом халате, очевидно, знал Степу, или же был предупрежден о нашем визите, потому что молча посторонился, давая пройти, и лязгнул за нашими спинами крепким запором.

По мере того как мы шли коридорами, углубляясь во чрево хранилища мертвых тел, тошнотворный запах усиливался. Даже я, со своим полуотшибленным обонянием, его чувствовал. Но Степа уверенно топал по гулкому кафелю, сверкая пряжками на «казаках». Я видел трупы, много трупов. Я не боялся крови, ни своей, ни чужой. Но эта вонь! Казалось, я мгновенно и полностью ей пропитался. Я подумал, что придется выбросить всю одежду, которая была на мне сейчас, и сутки не вылазить из бани, выпаривая въевшуюся в кожу и волосы смесь разложения и медикаментов.

Потом мы прошли по короткому коридору, вдоль стен которого стояли каталки с мертвецами. Некоторые были накрыты простынями или непрозрачным полиэтиленом, другие лежали, ничем не прикрытые. Я старался не смотреть по сторонам, но краем глаза все равно ухватывал довольно мрачные картинки. Одни покойники были одеты, и разнообразие шмоток поражало: здесь было все – от обносков бомжа до вечерних костюмов. Другие, раздетые, уже подверглись исследованиям, и на животе, от паха до груди, у них пузырились шрамы, широкие и бугристые, как якорные канаты.

Я представил себя…

Я не хотел себя представлять, но мое воображение, обычно не столь своевольное и подчиняющееся приказам, на этот раз кратковременно вышло из повиновения.

Я представил себя на такой вот холодной каталке. Голым, с написанным на стопе номерком. С распоротым и выпотрошенным животом. Чтобы он сохранял форму, в него после вскрытия напихают газет и тряпья, а потом бухой санитар, насвистывая «Я шоколадный заяц, я лясковый мерзавец…», заштопает разрез специальной иголкой с нервущейся хирургической ниткой.

Мы повернули в короткий тупик, где на потолке горела только одна жужжащая лампа, и остановились перед белой крашеной дверью. На ручке, повернутой вертикально вниз, висела красная гостиничная картонка «Прошу не беспокоить». Хмыкнув, Степан перевесил ее другой стороной: «Пожалуйста, уберите мой номер». Потом постучал и, не дожидаясь ответа, вошел.

Комната была небольшой и ярко освещенной. Напротив двери располагалось окно, завешанное синей портьерой, напоминающей солдатское одеяло. Перед окном стоял желтый полированный стол, у правой стены – пустой книжный шкаф и шикарный диван черной кожи, вписывающийся в интерьер так же, как коньяк «Хеннесси» – в ящик пива «Красная Бавария».

Сравнение с коньяком пришло мне на ум неслучайно. Место в середине стола занимала бутылка именно с такой этикеткой, опорожненная на треть. Играли грани хрустальных стаканчиков, желтели лимон и сыр на тарелке, высилась пирамидка суджука, нарубленного кирпичиками.

В кресле за столом расположились два человека. Мужчина сидел, вытянув ноги, а девушка в белом халатике расположилась на подлокотнике, вполоборота к двери. Кажется, они не услышали, как постучал Степа. Или не сочли нужным прерваться. Халат на девушке был расстегнут. Откинув голову, она разметала по плечам роскошные черные волосы, а мужчина самозабвенно целовал ее голую грудь, сильными руками так стискивая пышные бедра партнерши, словно хотел их разорвать.

– Мы пришли, – сказал Степа, и только после этого сладкая парочка на мгновение замерла, а потом нехотя расстыковалась.

Девушка спрыгнула на пол, а мужчина первым делом поднял левую руку и посмотрел на часы, при этом он повернулся к источнику света, так что я видел только его плечо и затылок, а потому и узнал сначала только по голосу.

Узнав, не поверил.

Это был мой давний коллега по спорту, прозванный Серым. Мы не виделись с черт знает какого года. Давным-давно он работал тренером, как и я, а потом подался в похоронный бизнес. Лет пять назад прошел слух, что его застрелили. Значит, он выжил, и теперь работает тут. Или я вижу зомби?..

Серый восседал к кресле с видом что ни на есть самым хозяйским.

Он практически не изменился за годы, что мы не встречались. Только прибавилось морщин в нижней части лица, отчего его привычная нагловатая ухмылка стала еще более выразительной.

– Я ждал вас попозже. – Серый привстал нам навстречу, небрежно протянул руку.

При пожатии он смотрел вниз, на стол, как чиновник, который, чтобы подчеркнуть свою значимость, делает вид, что не может оторваться от документов.

На шее Серого, буквально подпирая снизу кадык, висел золотой крест размером чуть меньше спичечного коробка. Сколько я помнил, никогда раньше в склонностях к повышенной религиозности Серый не был замечен. Наоборот, давным-давно, в нашем старом спортзале, мы как-то спорили о религии, и Серый меня поддержал. Мы оба сходились во мнении, что «там, наверху, что-то есть», но отказывались слепо придерживаться установленных обычаев и канонов. В отличие, скажем, от Берестнева, который не забывал перед каждым нашим значительным делом заскочить в церковь.

Серый плюхнулся в кресло, нам сесть не предложил. Многозначительно посмотрел на подругу, которая неторопливо застегивала халат. Она намек не восприняла. Серый нахмурился:

– Жанна, погуляй где-нибудь. Не видишь, мне с ребятами потолковать надо?!

Лениво виляя бедрами, чтобы продемонстрировать свое презрение, девушка вышла за дверь. В кабинет, где мое обоняние почти успокоилось от приятной смеси духов, коньяка и сигаретного дыма, хлынула коридорная вонь.

Голова сразу настроилась на деловой лад.

– Хорошая баба. Но дура безумная! – вздохнул Серый, озабоченно постукивая кулаками по подлокотникам.

Степан остался стоять, я же пересек кабинет и сел на диван. Он оказался неожиданно мягким, так что я провалился задницей почти до самого пола. Из такого положения быстро не встать…

Серый, перестав сжимать кулаки, поглаживал подлокотники своего кресла и внимательно смотрел на меня.

– Как дела? – спросил я.

– Лучше всех. – Серый ухмыльнулся. – Про твои не спрашиваю, наслышан… На самом деле я не вижу большого смысла смотреть на покойницу.

– Почему?

– Видишь ли, дорогой… Она тут поистаскалась немного за последнее время. – Морщины вокруг его рта обозначились резче.

Поскольку я промолчал, не выказывая желания отменить опознание, он дернул правым плечом и, перестав ласкать подлокотники, решительно облокотился на стол:

– Хозяин – барин! Только не говори потом, что я не предупредил…

– Не скажу.

Он посмотрел на «Хеннесси»:

– По рюмочке?

– Позже.

– Как знаешь. Может, оно так и правильнее. Некоторые вещи лучше делать на чистый желудок. Пошли!

Степан пока так и не сказал ни единого слова.

В коридоре выяснилось, что я уже спокойнее отношусь к запаху. Шли мы недолго. Через два поворота Серый предложил подождать, а сам исчез за дверью темного помещения, из которого нас окатила волна зимнего холода.

Я посмотрел на Степана:

– Ты знал, что здесь Серый?

Степа кивнул.

– Чего не предупредил?

– А вы что, на ножах?

– Нет, конечно!

Конечно же, нет, не на ножах и даже не в контрах, но я бы на месте Степана непременно предупредил, с кем предстоит иметь дело.

– Кем он здесь?

– А хер его знает! Но вес имеет, и его кое-кто слушается.

Серый отсутствовал пару минут. Потом дверь резко распахнулась, и он выкатил тележку, на которой покоилось нечто, напоминающее кокон.

Нечто – потому что я понимал, что вижу перед собой труп, труп молодой девушки, упакованный в специальный мешок с вертикальной молнией от края до края, но очертаниями положенное в мешок меньше всего напоминало человеческое тело. Это было именно нечто, веретенообразное и по плотности напоминающее желе. Я это чувствовал, хотя не притрагивался к мешку. И, наверное, не было в мире силы, которая заставила бы меня притронуться.

Ударом ноги Серый захлопнул за собой дверь и подкатил тележку к нам. Ухмылка на его лице застыла, словно морщины намазали клеем. Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом вжикнул молнией непромокаемого мешка.

У меня в желудке образовался комок, который моментально рванул вверх, и лишь отчаянным усилием воли мне удалось остановить его взлет где-то на подступах к ротовой полости. Я стоял, стиснув челюсти, боясь пошевелиться, вдохнуть и даже моргнуть, и надеялся, что никто не замечает моего состояния.

Потом, много позже, я понял, что, Серый конечно же видел, как меня замутило. Видел, но не подколол в тот критический момент и не напомнил, когда прошло время. Он ведь и сам, несмотря на привычку, чувствовал себя неуютно над останками некогда известного нам человека.

А вот Степан начисто выпал из моей памяти. Как будто его там и не было. Как будто он спрятался, пропустив самое жуткое, и пристроился к нам, когда мы уже шли обратно.

– У нас на прошлой неделе холодильник накрылся. – Теперь лицо Серого блестело, словно его действительно обработали клейстером.

Я стоял, не в силах оторвать глаз, и последними усилиями сдерживал в горле готовый вырваться наружу комок.

Мягкие ткани трупа превратились в зловонное кашеобразное месиво. Кое-где наружу проступали кости. Обнажилась половина ребер. Череп лежал, повернутый набок, и поверх покрывающей его жуткой слизи вытянулся короткий локон тонких иссиня-черных волос.

А еще я видел глаз. Он уцелел, только находился совсем не на месте, а где-то в районе скулы. Мне показалось, что он слегка подрагивает. И больше всего он напоминал сырой желток в яичнице-глазунье.

Вот тут-то, когда я об этом подумал, меня и прорвало.

Отскочив от каталки, я блеванул на стену, а потом, не останавливаясь, выпростал содержимое желудка себе прямо под ноги. Из меня било, как из пожарного шланга, срез брандспойта которого пытаются перекрыть пальцами. Вылетело, кажется, все, что я жрал не только сегодня, но и в течение недели. Воздуха не хватало, глаза застилали слезы, навернувшиеся в три ряда. Согнувшись, я цеплялся за стену и скорее почувствовал, чем увидел, как Серый торопливо закрывает мешок и загоняет каталку в холодильную камеру.

Сознания я не потерял, но какая-то часть событий начисто стерлась из памяти.

Мы шли по коридору, и Серый поддерживал меня под локоть. Я оттолкнул его. Наверное, это было проделано грубо, но он не обиделся. И сказал какую-то глупость:

– Не переживай, Жанка все приберет.

Можно подумать, меня в первую очередь сейчас волновало, не вляпается ли кто в мою рвоту!

Сзади размеренно топал Степан. Я оглянулся. Мог бы и предупредить, сучий потрох! Пошутить, что ли, хотел? Ну, я ему пошучу! Такой анекдот забабахаю, что он до смерти будет помнить!

На повернутой вниз ручке кабинетной двери покачивалась зеленая карточка «Пожалуйста, уберите мой номер». Серый отпер замок, пропустил нас, а сам отлучился на десять минут.

Я прошел прямо к столу, налил рюмку до краев и выпил, не предлагая Степану. Ставя посуду на стол, заметил отпечаток яркой помады и шваркнул рюмаху об пол. Вытер рот и вторую порцию принял прямо из горлышка, жмурясь, когда почувствовал, как коньяк побежал струйками по подбородку, по шее и под рубаху.

Потом я плюхнулся на диван, вытянул ноги и закурил.

Степан стоял возле стола, но к «Хеннесси» не прикасался.

– Ну, чего скажешь?

Он обернулся:

– Я был здесь три дня назад. Тогда Ольга выглядела нормально…

– Нормально? Поясни-ка мне, это как? Живая была? Разговаривала? Отдаться, случайно, не предлагала?!

– Ты же слышал, у них холодильник позже сломался.

– Что же пять дней сопли жевал?

– Я просто думал.

– О чем?

– О тебе.

– ?!!

– Я ведь тогда еще всего не знал. Думал, может, это ты ее первый нашел. Помнишь, как грозился на похоронах?

Я не помнил. Возможно, грозился. Даже наверняка. Ну и что?

Впрочем…

Я неожиданно успокоился. Может, «Хеннесси» благотворно подействовал. А может, организм сам себя сбалансировал и заставил включиться в работу.

Что ж, следовало признать, что Степан имел основания грешить на меня. Дескать, отыскал я беглую подружку мертвого кореша и спросил с нее по всей строгости. Так зачем ему мне говорить, что он знает, где труп?

Но что же его заставило изменить свое мнение?

– Сейчас все узнаешь, – словно прочитав мои мысли, пояснил Степа. – Серый пусть сам расскажет. У него это складней выйдет.

Если Степан читал мои мысли, то Серый, видимо, подслушивал под дверью. Только Степан замолчал, как он возник на пороге, окинул мизансцену стремительным взглядом и деловито двинулся к столу. Когда под ногой хрустнули осколки разбитой мной рюмки, он посмотрел вниз, но шаг не замедлил, энергично опустился в свое кресло и поднял бутылку:

– Ну что, господа? Думаю, сейчас это никому не повредит. Костя, ты уже причастился, как я понимаю? Подходи, еще хряпнешь полтинник!

Мы выпили, и я вернулся на диван. Серый завернул брусочек суджука в тонкий ломтик сыра, закусил. Взял со столешницы пачку «Парламента», но она оказалась пустой.

– Есть у кого-нибудь?..

Вопрос адресовался непосредственно мне, Степан не курил. Я точным броском отправил Серому пачку «Мальборо-лайт». Он закурил, кивнул в знак благодарности и таким же манером вернул сигареты обратно.

Неторопливо достал из кармана связку ключей, выбрал один, самый маленький, и отпер верхний ящик стола. С моего места не было видно, что там лежит. Но что-то определенно лежало. Серый передвинул несколько тяжелых предметов, из которых по крайней мере один, судя по звуку, мог оказаться оружием, и достал пластиковую папку черного цвета. Положил ее перед собой и повторил процедуру в обратном порядке – передвинул тяжелое, закрыл ящик, щелкнул ненадежным замочком. Потом встал, взял черную папку, пересек кабинет, еще раз хрустнув осколками рюмки, и сел на диван рядом со мной.

– Вот, смотри… Здесь Ольгу опознать можно, как ты считаешь?

Он достал пачку фотографий, но держал их лицевой стороной вниз, а мне протянул только две, которые были сверху.

Черно-белые, форматом 9 × 12 сантиметров. Сомневаться не приходилось, на них запечатлели труп Ольги. До той стадии разложения, которую я наблюдал четверть часа назад, было еще далеко. Но какое-то время с момента смерти прошло, это мог сказать даже я.

– Она?

Я кивнул.

– Хорошо. Но это еще не самое интересное. Могу дать почитать милицейскую сводку, но на словах, наверное, будет понятнее. Труп Ольги пытались вывезти в Каменку двое черных. Их тормознули гаишники. Слово за слово, стрельба началась. Одного мента завалили. И одного зверя. Второго подранили, но ушел. Фамилия его уже известна, так что ищут вовсю. Но вряд ли найдут. Разве что водолазы в Финском заливе. Или «черные следопыты» в лесу. Лесов у нас мно-о-го… А дохлого сюда привезли. Вот его фотки. Не узнаешь?

Я пригляделся:

– Не узнаю. Что, должен знать?

– Может, видел когда. Физули Мамедович Гасанов, семьдесят четвертого года рождения. Не говорит ничего?

– Я с гасанами как-то не очень.

– Понятно. Тогда смотри дальше!

Серый протянул мне еще одну пачку фотографий. Эти были цветными, «кодаковскими», стандартного формата 10 × 15.

Гасанов за рулем навороченной «девяносто девятой».

Гасанов на пляже. Втянул живот, бицепсы напружинил, зад зачем-то отклячил.

На шашлыках. В каждой руке по четыре шампура, и еще один зажат в зубах. Не страшно было, что подпалит усы?

С бабой. Блондинка в обтягивающем бархатном платье. С такой фигурой только метанием молота заниматься. Смотрит на него с обожанием. Небось и ребенка от него прижила. Помимо хламидий и прочего трихомоноза, которыми он ее наверняка наградил.

А вот и самое интересное…

У меня перехватило дыхание.

На одном снимке Гасанов горделиво стоял на широких ступенях ресторана «Сладкая Жизнь».

А на двух последних застенчиво улыбался в компании владельцев этого ресторана.

Моих друзей Пучковского и Плаксы.

Глава одиннадцатая

Подробности

Серый мне так и не объяснил, какое он имеет отношение к моргу.

Но рассказал много всякого куда более интересного.

Труп Ольги до сих пор числился как неопознанный. Мне это представлялось загадочным, но факт остался фактом: как свидетеля по делу об убийстве Кушнера менты ее в розыск не объявляли. А родственники об исчезновении заявить не могли, она давно порвала всякие связи с родителями и жила собственной жизнью.

Серый сам ее опознал, когда-то ему довелось видеть Кушнера с Ольгой. И решил поковыряться в этой истории.

Менты обыскали квартиру, в которой был прописан Гасанов, но вычислить адрес подружки – той самой, что на фотографии, не смогли. Это сделал Серый по своим каналам. Как выяснилось, Гасанов в основном у нее дох, а домой, к законной жене-мусульманке и трем дочерям, наведывался только время от времени, белье в стирку отдать и денег на хозяйство подкинуть.

Я оказался прав в предположениях. Пышнотелая блондинка тоже имела ребенка от Физули, мальчика полутора лет. Нигде не работала. Смогла это себе позволить, когда Физули связался с «серьезными пацанами» и стал приносить реальные деньги.

Телку взяли за вымя, и она вспомнила то, чего поначалу якобы не знала. В частности, вспомнила, что «пацаны», которые предоставили заработок ее благоверному, имеют несколько кабаков. Продиктовала номера некоторых их телефонов и выдала фотографии, с гордостью пояснив, что ходила со своим кавалером в «Сладкую Жизнь» и видела, как с ним там все здороваются, и лично хозяин не побрезговал руку пожать, даже бутылку шампанского на их столик заслал.

Однажды Физули, переночевав у любовницы, ушел и не вернулся. Собираясь, вел себя нервно, ругался не по-русски и говорил, что предстоит важное дело. С тех пор она его не видала. Звонила на трубку – постоянно отключено. Проливала горячие слезы, думала, что милый ее бросил, и надеялась, что он непременно вернется.

Номера телефонов, которые она выдала, соответствовали конспиративным номерам Плаксина и Пучковского. Конспиративным – потому что зарегистрированы они были на подставных лиц и использовались для ведения переговоров по нехорошим делам, не имеющим ничего общего с их официальным родом занятий. Периодически сим-карты менялись, и нужным лицам сообщались новые номера. Исходя из того, что блондинка смогла продиктовать по три пары таких номеров, сотрудничество Физули с моими друзьями началось по крайней мере до Нового года.

Помимо ресторана «Сладкая Жизнь», имевшего репутацию заведения почти респектабельного, предназначенного для людей с кошельком, Пучковский и Плакса владели клубом, основной контингент посетителей которого составляли студенты и работающая молодежь. Соответственно, без наркотиков там было не обойтись. Как выяснил Серый, Физули занимал в иерархии этой системы пост одного из менеджеров среднего звена по героину и «коке». Его подельник, которого ранил мент, – некто Асад Зия-оглы Аскеров – имел должность пониже, но в той же опере.

Странно, конечно, что две столь невеликие сошки имели прямой выход на Плаксу с Пучковским, но и ничего сверхъестественного в этом не было. Существовало не меньше десятка причин, которые могли обусловить подобное развитие отношений, и зацикливаться на них я смысла не видел.

В отличие от Гасанова Аскеров не был женат, постоянной любовницы не имел и жил в строительном общежитии, откуда все интересное менты выгребли задолго до появления Серого, да еще и засаду там оставили.

По слухам, Аскеров, с пулей в плече, доложил боссам, что «все пропало, гипс снимают, клиент уезжает!», после чего был пущен в расход, как слабое звено. Подтвердить достоверность услышанного Серый не брался, но с точки зрения логики подобный исход представлялся естественным.

Ольгу убили ножом под лопатку. Один удар, сделанный профи. Перед смертью били и связывали – на запястьях и щиколотках сохранились следы от веревок, – и заклеивали скотчем рот и глаза. После убийства минимум двое суток труп где-то лежал, причем процесс разложения уже тогда шел активно. Ну а авария с холодильником окончательно все испортила…

– Надо было сразу фотки смотреть, – вздохнул Серый, завершая рассказ. – Держи, это тебе!

Он передал мне весь комплект фотографий и вдобавок набранную на компьютере справку по личностям Гасанова и Аскерова. Среди прочих подвигов у последнего в послужном списке значились две судимости. Одна – по азербайджанскому кодексу, три года за кражу, и одна – уже наша, два года условно за хранение наркоты.

– Спасибо! – Я принял подарок. – Только…

– Удивляешься, с чего бы это я стал тебе помогать?

– Удивляюсь.

– В память о старой дружбе. Тем более, для меня это было нетрудно, а обстановочка вокруг тебя сложилась хреновая…

Еще раз просмотрев фотографии, я спросил про негативы. Серый вздохнул: в квартире любовницы Физули пленок не было. Может, их забрали менты? Кто его знает, что они там на обыске накопали…

Я почувствовал фальш. Скорее всего, негативы нашли, но Серый решил их попридержать. Чем все обернется? Лучше иметь что-то в загашнике. Я его понимал…

Мы распрощались. Серый не стал нас провожать, остался в кабинете. По дороге встретилась Жанна. Вид у нее был неприветливый. Пролетела мимо, чуть не раздавив. С уборки, что ли, спешила? Я подумал, не дать ли ей сколько-то денег за эти труды, но отвлек телефонный звонок.

– Константин Андреич! – я услышал взволнованный голос Цыгана. – У вас все в порядке?

– У нас все в порядке. А у вас как с порядком? Нормально? Ну, тогда спите. Гуд бай!

За дверью на улицу никто не присматривал. Степа отодвинул засов, и мы вышли. Пусть закрываются, как хотят.

– Ты домой? – Он отключил сигнализацию джипа.

Я с задумчивым видом погладил себя по голове «против шерсти»:

– Давай в баню завалимся?

– В баню?

– Вот именно, в сауну. Или в русскую, мне до балды. Заодно и помоемся. Не чувствуешь, как мы шмоним?

– Ладно, поехали…

Нам повезло, по пути подвернулся магазин, в котором мы прикупили два спортивных костюма, дерьмового качества, но неплохо сидящих и, главное, чистых, без запаха мертвечины, которым, как мне казалось, пропитан весь сегодняшний вечер. Купили кроссовки, купили белье и банные причиндалы, а буквально через квартал увидели маленькую сауну, в которой нашлось свободное место.

– На два часа. – Я отстегнул деньги, жестом предлагая Степану не суетиться, но он все-таки запихал мне в карман свою долю.

Банщик деликатно заикнулся о девочках, которых он мог бы нам предложить. Я перебил его:

– В другой раз. А сейчас принеси нам бутылку «Рэд лэйбл», ноль пять. Четыре стаканчика одноразовых. «Пепси» большую.

– Апельсиновый сок, – подсказал Степа.

Парень, с трудом скрывая недовольство – наш отказ от услуг проституток оставил его без процента за сводничество, – пообещал доставить заказ через пару минут.

Мы со Степаном пошли по коридору, в конце которого, с правой стороны, находилась дверь в наши апартаменты. Напротив нее, по левую от нас руку, располагался еще один люкс, и в нем зажигали по полной программе. Мы слышали женские визги, шлепки рук по воде, скрежет стульев по кафелю пола, пьяную ругань мужчин.

– Не боишься, что нас за голубых примут? – слегка усмехнулся Степан.

– Пусть принимают, будет повод подраться.

В раздевалке мы с облегчением избавились от грязных вещей, а потом полчаса усиленно парились и купались, вытравливая из памяти запахи морга. В перерывах между забегами в сауну я прикладывался к бутылке, так что, в очередной раз повалившись в шезлонг, почувствовал, что алкоголь бодро ударил по голове, а сердцу, так сказать, стало тревожно в груди. Настолько тревожно, что оно, то и гляди, выскочить может.

Я налил полный стакан холодного сока, которым баловался трезвый Степан, выпил его мелкими глотками и взял сигареты.

Степан выбрался из бассейна и, похлопывая себя по вислому животу, скрылся в душевой.

Я отметил, что его разнесло больше, чем я предполагал. Не будь мы половину жизни знакомы и не приведись мне столько раз наблюдать его в деле, я мог бы подумать, что он никогда спортом не занимался.

Все началось с той цыганки…

Нет, его не сглазили, и не напророчили ему раннюю смерть от неизлечимой болезни.

Получилось наоборот.

Признайтесь, вы не испытывали желания, хотя бы раз в жизни, пристрелить этих гадалок?

У Степана тогда в очередной раз было обострение отношений с его супругой-гимнасткой. Ну, той самой, которую чуть зверье в общежитии Лесгафта не изнасиловало. Когда такое случалось, он обращался не к нам, а перся в питейное заведение, желательно подальше от дома и незнакомое, и набирался там в одиночестве. Мог девочку какую-нибудь подцепить, но до интима, как мне представляется, ни разу не доходило. Верность супруге Степан хранил свято, и большее, на что он был способен, – это излить случайной подруге обиду и просадить на нее все карманные деньги. Мы за Степаном такую особенность знали и, когда успевали, перехватывали его, увозили в надежное место.

Однако успевали мы не всегда…

Они снимали квартиру на Комендантском, а занесло его на Ветеранов. Кабак рано закрылся, часов, что ли, в десять, и Степан, разумеется, потопал искать продолжения. Чтобы не умереть в дороге от жажды, взял в ларьке пива. Одну бутылочку сразу выпил, не отходя от окошка, вторую с собой прихватил. Шел дворами, никого не трогал.

Тут к нему и подвалила цыганка.

Чего она там ошивалась одна в полумраке дворов спального микрорайона? Я всегда думал, что цыганки работают в людных местах численностью не менее взвода и сворачивают свой бизнес с наступлением сумерек…

Хрен знает, чего она говорила! Степа помнил урывками. Сначала как будто бы ничего обидного не звучало. Обычное ихнее приставалово. Даже прикольно было послушать. Но потом Степа заметил, что на спине у нее не ребенок висит, а муляж, причем свернутый возмутительно грубо. Как будто она слепых собралась разводить! Это открытие его так разозлило, что он оттолкнул побирушку и вознамерился гордо уйти. Не тут-то и было! За руку она его не схватила, предпочла словами воздействовать.

И добилась своего, ведьма чертова!

Выпад про молодого, но жадного можно было стерпеть. Плюнул он и на прогноз о пребывании в доме казенном, которого не избежать. И на обещание бедности лишь усмехнулся. Но когда она поклялась, что детей у них с женой родиться не сможет, а жена его бросит, как только он загремит за решетку, Степа вернулся и врезал ей по лбу.

Она заткнулась и отлетела назад. Будь на дворе лето – может быть, устояла бы. Хотя вряд ли. Но под ногами был голый лед, и она грохнулась навзничь, приложившись затылком об высокий поребрик. Фальшивый ребенок на спине не помог…

Он наклонился, хотел ее растормошить и поднять, но испачкался в крови, которая вытекала из раны. Сомнений не оставалось, ведьма была мертва. Во времена инквизиции его ждала бы награда. Сейчас же по всему выходило, что начинают сбываться обещанные проклятия. Только не совсем в том порядке, как их перед смертью озвучила камикадзе-гадалка…

Впервые в жизни Степан врезал женщине. И сразу убил наповал.

Свидетелей вроде бы не было. Степан рванул прочь, и, только отмахав несколько километров, сообразил, что оставил около трупа пивную бутылку, сверху донизу залапанную его пальцами.

Позвонил нам. Плакса и Берестнев рванули на Ветеранов, мы же с Пучковским выловили Степана и отвезли в надежное место за город.

До утра втроем пили водку, ждали новостей от товарищей. Степа переживал. Я успокаивал его, как мог. Но Степан все больше погружался в себя. Я не ожидал, что он может так скоро размякнуть. Будто и не было в его жизни тюрьмы, словно не приходилось ему участвовать в наших разборках.

Новости поступили хорошие. Настолько хорошие, что поверить им было трудно.

Они нашли труп в том же виде, в каком его оставил Степан. Бутылки поблизости не было. Или прихватил случайный прохожий с железными нервами, или Степа все перепутал и избавился от нее много позже, когда нарезал круги по району, заметая следы.

Берестнев с Плаксой погрузили тело в багажник и вывезли за город, где и бросили на второстепенной неосвещенной дороге. Может, менты спишут труп на дорожно-транспортное происшествие со смертельным исходом. А может быть, кто-нибудь, наскочив на него в темноте колесами своей тачки, испугается и поспешит опустить тело в прорубь, сжечь или закопать на обочине.

Все вроде бы кончилось хорошо, но на Степана эта история оказала самое пагубное воздействие. Иногда мне начинало казаться, что цыганка его все-таки сглазила. И без того державшийся в нашей команде особняком, он отдалился от всех еще больше. Забросил тренировки, забросил дела. Бизнес, который он вел отдельно от нас, пришлось забрать в, так сказать, доверительное управление – иначе бы все развалилось. С гимнасткой у него начался полный раздрай, и нам всем пришлось приложить немало усилий, чтобы их помирить. Когда это почти получилось, он примазался к какой-то новоявленной секте, и они высосали из него кучу денег быстрее, чем мы прочухали ситуацию и разнесли к чертовой матери их богадельню.

Прошло несколько лет, и все вроде бы устаканилось. Семья сохранилась, хотя с детьми дело не ладилось, и никакие врачи помочь не могли, только деньги вытягивали, которых у Степана и без того было негусто. Отлученный от прямого участия в бизнесе, он получал от Пучковского с Плаксиным нечто вроде ежемесячной ренты в размере трех – восьми тысяч зеленых. Для работника бюджетного предприятия деньги немыслимые, но мы, то есть все остальные, с кем он начинал, эту сумму давно не считали серьезной. Тем более, что она постепенно снижалась: Юрка и Леха, занятые развитием своего успешного дела, на бизнес Степана обращали все меньше внимания. Я как-то предложил вернуть его в работу, но они только с досадой морщились:

– Да он все испортит! Кость, ты разве не замечаешь, что у него крыша уехала?

– По-моему, не хуже, чем была.

– Ты с ним мало общаешься.

– А вы что, много?

– Уж побольше тебя. Ладно, вот у нас наклевывается один мелкий проектик, можно будет попробовать его к делу пристроить. Если справится – хорошо, а завалит – невелики убытки, покроем с его отчислений…

Последняя фраза мне не понравилась, и Пучковский, заметив мою реакцию, поспешил рассмеяться, типа, это он так пошутил…

Степа вышел из душевой. Подхватил с вешалки на стене полотенце, обернул его вокруг бедер. Сел к столу напротив меня, взял стакан сока.

– Я тут выпил немного. – Я потряс полупустой коробкой. – Заказать еще?

– Не надо, мне хватит.

Я принял порцию виски. Посидел, опустив голову. Хрустнул пальцами, закурил и спросил, разглядывая столешницу, покрытую многочисленными пятнами от пролитых напитков и оброненной еды:

– Как у тебя с женой?

– Все нормально сейчас. Она в одной фирме директорствует, и я там тоже вроде как при деле. Продаем спортивные тренажеры.

– Ну и чудненько! – Я посмотрел Степану в глаза. – Расскажи мне, пожалуйста, как все было на самом деле.

Он отозвался после долгой заминки:

– Ты про что это?

– Я – про это. Ты понимаешь. Никто не мог найти Ольгу, а ты взял и нашел. Как это так?

– Потому что искал.

– Ну, опиши технологию поиска! Мне интересно. Вдруг пригодится когда? И специалистов своих научу, они уже месяц сопли жуют, завтраками меня пичкают.

Степа кивнул, но говорить не спешил. Цедил сквозь зубы апельсиновый сок, часто моргал, переводил взгляд с меня на свои лопатообразные клешни.

Наконец он заговорил:

– Я сидел дома в тот день, когда Кушнера застрелили. Ольга мне позвонила…

– Тебе? Почему – тебе?

– А кому она еще могла позвонить? – Степан пожал плечами и, странное дело, меня такой неконкретный ответ вполне устроил.

Действительно, а кому еще она могла позвонить? Среди нас, друзей Михаила, не было никого, с кем она могла быть откровенной. Мы все относились к ней в большей или меньшей степени отрицательно. Она всем нам не нравилась и терпели мы ее лишь потому, что наш друг в ней что-то нашел. Боюсь, что если бы они успели расстаться до смерти Михаила, на следующий день никто бы из нас с ней и не поздоровался.

Что касается подруг и всех прочих, то Лев Валентинович меня уверял, что она ни с кем не поддерживала доверительных отношений. Целиком сконцентрировалась на Мишке, всю себя посвятила ему.

Может, именно это качество и привлекло Кушнера к ней?

Так что ее звонок Степе мне представлялся логичным. Он был единственным из нашего круга, кто относился к ней нейтрально-доброжелательно. И кто остановил бы машину, чтобы выйти и разобраться, если б увидел, как на следующий день после расставания с Кушнером к ней пристает хулиган на автобусной остановке.

Впрочем, я бы тоже остановился и вышел…

– Она рассказала мне про странный звонок, – продолжал Степа. – Молодой мужской голос. Он не представился. Сообщил, что Кушнера застрелили. Сообщил где и когда. Насколько я понимаю, перечислил ей те подробности, которые мог знать только стрелок. Сообщил, что это сделали мы…

– Мы?!

– Он сказал – коллеги по бизнесу. И предупредил, что она будет следующей.

Я сидел, переваривая услышанное. Пожалуй, эта новость была не слабее, чем фотография черномазого с Юркой и Лехой.

Впрочем, фотография могла быть поддельной, а Степан… Можно ли ему верить?

Я налил себе добрую дозу «Рэд лэйбла». Выпил, взял сигарету. В голове уже ощутимо шумело, но пока что я мог воспринимать ситуацию адекватно.

– Она спросила у меня: это правда?

– Ты сказал «Да»?

– Я сказал, что не знаю. Пообещал разузнать. Сначала позвонил Мишке на трубку, она была выключена…

Я кивнул. Телефон Кушнера, видимо, отрубился при падении тела.

– …Потом – ему домой. Мать все рассказала.

Наверное, в дальнейшем Мишкина мать от стресса забыла про этот звонок, потому что ничего о нем не рассказывала ни Цыганкову, ни мне. Или намеренно утаила? Я вдруг припомнил, что из всей нашей бригады она особо выделяла меня и Степана. Мы ей нравились больше других. И, скорее всего, Степа ей импонировал больше, чем я. Может быть, из-за того, что он не был начальником ее сына. Или же видела в нем нечто такое, что мужской глаз пропускает. Ведь и Инге моей Степа нравился больше, чем Пучковский, Плакса и Берестнев вместе взятые. Можно и Ольгу, с ее последним звонком, сюда приплести. Может, это просто вечная бабская жалость ко всем аутсайдерам? Надо будет Карину спросить, как ей нравится Степа. Или они ни разу не виделись? Черт, голова поплыла…

Я взял себя в руки:

– Ты перезвонил Ольге?

– Она сама позвонила, как только я положил трубку.

– И ты ей все рассказал?

– Сказал, что его застрелили на лестнице.

– А она?

– Спросила меня: «Это точно?» Я ответил, что точней не бывает. Тогда она бросила трубку.

– И ты с ней больше не разговаривал?

– Нет.

Очередная порция виски стимулировала мое воображение.

…Маленькая женщина мечется в пустой квартире. То, что недавно представлялось ей крепостью, теперь видится западней. Она боролась за свое счастье и почти добилась его. Не хватило немного, чтобы любимый мужчина бросил ради нее все дела и улетел с ней в другую страну, где деньги, солнце и доброжелательное окружение помогут начать новую жизнь. Арабские террористы пугали ее куда меньше, чем друзья Михаила. Она всегда им не верила. И они отвечали ей взаимностью.

Наверное, друзья что-то пронюхали об их планах. Может быть, сам Михаил рассказал. Он ведь всегда был доверчивым, всегда превратно понимал чувство дружбы! Они выезжали на нем, смеясь за спиной. Если б не его финансовый гений – кем бы они были? Третьеразрядными рэкетирами, которых, к концу девяностых, почти всех пересажали-перестреляли. Он оттащил их от края обрыва, они же, неблагодарные, продолжали эксплуатировать Мишку, набивая карманы за его счет и живя в свое удовольствие.

Он дал им все, а взамен не получил ничего.

Все должно было перемениться.

Все должно было скоро перемениться, но они что-то пронюхали – может, Кушнер сам проболтался, а может, следили, – и решили поставить точку в сотрудничестве путем контрольного выстрела.

Наверное, испугались, что он слишком много знает про них. Или просто не могли допустить, чтобы он начал жить отдельно от них, поскольку привыкли считать его своей собственностью. Рабом. Курицей, несущей золотые слитки.

Его застрелили, а скоро придут и за ней. Они надеются загрести все. Но Михаил успел вовремя вывести свои основные средства за границу. Остались карманные деньги – вот они, лежат в потайном отделении «стенки», – и небольшая заначка в индивидуальной ячейке «Банка геологического развития» на Петроградской. Михаил выбрал этот банк неслучайно. В правлении у него есть несколько старых знакомых, а через кредитный отдел под его руководством прокручивались финансовые махинации. В «Геобанке» считаются с ним. Арендованная ячейка всегда будет в полной сохранности, и о надвигающихся катаклизмах предупредят заблаговременно.

Выход один. Добиваться здесь справедливости – бесполезно. Пока не пришли, надо мчаться на Петроградскую и забирать деньги из сейфа. Там хватит, чтобы обустроиться на новом месте. Пройдет время, и так называемые друзья Кушнера о ней позабудут. Погрязнут в текущих делах, а то и перегрызут глотки друг другу…

…Я очень четко представил эту картину.

Но что же случилось потом? В банк она добралась, это известно. И сейф свой открыла. Либо в нем ничего не было, либо она выгребла все подчистую. Скорее второе. Как выяснил Цыганков, в банке она провела почти час. Заминка была вызвана какими-то техническими причинами. Непосредственно в хранилище провела минут пять. Как раз достаточно времени, чтобы убедиться, что сейф пуст, или распихать его содержимое по карманам и сумкам. Но если б в сейфе не было денег или брильянтов, – или что они там хранили? – она бы устроила в банке скандал. Этого не произошло. Следовательно, из банка, – кстати, уже после его официального закрытия, – она вышла удовлетворенная.

Что же случилось потом?

– Между прочим, – Степа сжал хрустнувший пластиковый стаканчик, – через «Геологический» Юрок с Алексеем прокручивали операции по обналичке. Их к этой схеме Кушнер пристроил. Поначалу имел с этих денег процент, а потом они сами скорешились с кем надо и работали без него.

Я кивнул. Все в жилу! Если Плакса с Пучковским обзавелись связями в банке, то им могли цинкануть, когда Ольга прибежала за бабками. К этому времени они уже знали о гибели Кушнера. Вот и решили прибрать к рукам чужое наследство. Потому-то Ольга и проторчала в банке так долго – ее специально задерживали, ожидая, пока подтянутся Гасанов со вторым азером, или кто там непосредственно исполнял похищение…

Я представил ужас маленькой женщины, которую насильно усаживают в машину. Куда ее запихнули, на заднее сиденье или в багажник? Ударили по голове или просто воспользовались физическим преимуществом, не обращая внимания на сопротивление, которое она пыталась им оказать?

Что она могла сделать? Расцарапать лицо похитителю, да звать на помощь прохожих, которые испугаются не только вступиться, но хотя бы пригрозить, что запомнят номер машины! Это может остановить уличного наглеца или начинающего маньяка, но не двух обезьян, которые получили четкие указания и знают, каковым окажется наказание, если они провалят мероприятие.

Итак, Ольгу запихнули в машину. Я представил, как она смотрит в тонированное окно и понимает, что лучшее, во что она может верить, это групповое изнасилование со всеми извращенными формами.

Я вдруг осознал, что рассуждаю, как мент. Не в плане реконструкции событий, а в плане своего отношения к ним. Нападающие – вонючие обезьяны, свидетели – ссунки без гражданской позиции и пролетарского самосознания. Раздражает меня, видите ли, что они номер машины боятся запомнить! А сколько раз я сам этим пользовался и благодарил небо, что люди нелюбопытны и безынициативны?

Я осознал это, но отторжения такая позиция не вызвала. Рассуждаю, как мент? Что ж, пусть как мент! Мое отношение к происшедшему соответствует ситуации и моим личным понятиям, и мне абсолютно по барабану, понравится это окружающим или нет. Кто выкажет недовольство – тот в грызло получит!

В квадратной бутылке осталось не более трети. Это сколько же я вылил в себя? Сразу и не подсчитать! Ладно, еще чуточку не помешает. Я нетрезв в самую меру, так что рюмка-другая вполне допустимы.

Я набулькал половину пластмассового стаканчика и проглотил одним махом. Кажется, Степан посмотрел на меня осуждающе. Наплевать! Тоже мне, ревнитель морали! Лучше бы со своими цыганками вовремя разбирался и трупы их не разбрасывал, где попало.

При мыслях о гадалке я слегка отрезвел и перестал улыбаться. Может?.. Нет, нельзя сейчас говорить. Если это и делать, то только по трезвости. Так что пропустим…

В следующий момент мои мысли приняли другое направление. Я чуть не застонал от собственной глупости. И, с ненавистью посмотрев на бутылку, смахнул ее стола. Это все она, проклятущая! Затуманила мне все мозги – вот я и не разглядел лес за деревьями…

– Успокойся, Костя!

– Помолчи!

Раньше я думал, что расстрел Кушнера, исчезновение Ольги и похищение сына – это звенья общей цепочки. Но в ходе общения с Серым я, незаметно для себя, начал считать, что Ольга выпадает из этого ряда. Застрелили Мишку и украли Артема – одни, а расправились с девушкой и прикарманили деньги – другие, то есть Пучковский и Плакса. Просто воспользовались ситуацией и поправили свое финансовое положение. Они всегда были ушлыми и отличались хорошей реакцией, и эти качества увеличились многократно, когда наша бригада потихонечку рассосалась, а они стали ближайшими компаньонами. Возможности они не упустят, это все знали. И – не люблю эту поговорку, но в данном случае она верная – пальца им в рот не клади, оттяпают до каблуков, только заколку от галстука выплюнут.

Ольгу они всегда не любили, так что ничего удивительного, что они решили наложить лапу на деньги и избавиться от девчонки. Наверняка в сейфе хранилось не менее тридцати тысяч. Этого более чем хватало, чтобы закончить строительство второго крыла ресторана, или открыть третий этаж в их молодежном гадюшнике.

Я задумчиво посмотрел на Степана. Он не такой простачок, каким мы его привыкли воспринимать после истории с мертвой цыганкой. Вся волна вокруг Пучковского и Плаксы пошла с его подачи. А он имел все основания их ненавидеть. Дружба – дружбой, но с бизнесом они его по большому счету прокинули. Как только у них заработали собственные проекты, они забросили его дело, взятое в «доверительное управление», и сейчас оно хиреет день ото дня. Вряд ли его можно реанимировать, поздно уже, поезд ушел. И Степан, наверное, это понимает. Не такой уж он простачок…

– Почему ты мне в первый же день не сказал про звонок Ольги?

– Сам догадайся! Что я должен был думать, когда она потерялась?

– И что же ты думал, философ?

Оскорблять Степу я не собирался, «философ» соскочило с языка непреднамеренно, сам не пойму, с чего я решил его так обозвать. Но слово – не воробей, вылетело, и надо жить дальше. Повисла тяжелая пауза. Потом Степа поскреб щетинистый подбородок и закончил все очень быстро.

– Я подумал, что или она смоталась с деньгами, или вы ее грохнули. Если грохнули, то труп или окажется в морге, или его не найдут никогда. Вот и начал проверять морги по мере возможности. Повезло, что Серый там отирается. Он со мной и связался, рассказал все, что выяснил.

– Ты ему веришь?

Степа неопределенно качнул головой:

– Сам решай, кому можно верить…

После этого мы еще посидели, думая каждый о своем, и начали собираться. Вонючую одежду я решил бросить. Штаны было жаль, они еще и месяца не прослужили, да черт с ними. А Степа свое барахло тщательно упаковал в мешок, за которым не поленился прогуляться в машину. Хорошо еще, что положил его не в кабину «тойоты», а на открытую грузовую площадку.

– Тебя подбросить куда?

– Не надо, сам доберусь. – Я внезапно решил, что не поеду домой. – Созвонимся.

– Давай…

Пока зеленый пикап не скрылся за поворотом, я стоял и курил. Думал, что сказать Инге. Раньше подобных вопросов не возникало. Если мне требовалось провести где-то ночь, а то и несколько дней, я просто ставил ее об этом в известность. Теперь же мне почему-то было неловко. Определенно, со мной что-то происходит. Рассуждаю, как мент, и переживаю, как примерный семьянин.

Я позвонил ей и сказал нарочито грубо:

– Привет, это я! Приду завтра днем.

– Ты где?

– По делам.

– Тебе все звонили.

– Кому надо, найдут.

– Я еще не ложилась…

– Ложись!

– Ты не хочешь знать, как у нас дела?

– Ну и как ваши дела?

– Артем тебя ждет.

– Передай ему, что папа занят работой. Пока!

Инга замешкалась с ответом, и я дал отбой.

Я и предположить не мог, что она уже знает про мои встречи с Кариной…

Глава двенадцатая

Друзья и коллеги

Я вернулся в сауну и купил две бутылки пива. Пока ловил частника, одну полностью выхлебал. Отбрасывая ее на газон, с усмешкой подумал: «Ну, где тут цыганки?»

Гадалок поблизости не оказалось, а вот три какие-то личности, перешептываясь, следили за мной из-под козырька автобусной остановки. Не иначе, как легенды местного гоп-стопа. Подслушали мой разговор с Ингой и посчитали, что выследили бухого денежного бобра. Вышел из бани и собрался продолжить гулянку – значит, найдется, чем поживиться.

Я ободрился, заметив их интерес. Ну, пусть подвалят, козлы! Я чувствовал в себе достаточно силы, чтобы вколотить в асфальт не только этих троих, но и всех их знакомых и родственников до седьмого колена. Ждать, пока попросят лопатник, не буду. Ударю, как только первый из них окажется на расстоянии выпада. Так хотелось подраться, что кулаки буквально зачесались.

Они уловили мое настроение и не сунулись. Я ощутил, что их внимание к моей персоне ослабло, а чуть позже увидел, как криминальное трио покинуло место засады. Удалилось, шаркая и раскачиваясь, в поисках новой жертвы. Я им искренне пожелал нарваться на кого-нибудь вроде меня или на милицейского опера.

Наконец остановилась машина, и я договорился о проезде до Баскова переулка. Уже когда подъезжали, я спохватился: а вдруг ее нету дома? И, хотя такая вероятность была крайне мала, по нашей договоренности она должна была предупреждать меня об основных своих перемещениях, я позвонил.

Мой номер определился на ее телефоне, и она назвала меня сразу по имени:

– Здравствуй, Костенька! Что так поздно?

– Дела!

– Заедешь ко мне, дорогой?

– Уже рядом.

– Здорово как! Ты голодный? Что-нибудь приготовить?

– Себя.

У подъезда Карины стояла с включенными габаритными фонарями какая-то тачка. «Шестерка», у меня такая когда-то была. Может быть, именно моя и стояла. Я как-то засек ее в городе и удивился, что старушка жива… Пока я расплачивался с водилой, из подъезда выбежал парень. Прыгнул на переднее пассажирское место «шахи», и машина, взвизгнув резиной, умчалась. Интересно, что их так подстегнуло? Хату чью-то поставили?

Водила мерзко захихикал:

– Видать, настроился дамочку оприходовать, да муж позвонил, что скоро приедет!

Кажется, он намекал на меня.

Я врезал ему нечто вроде пощечины. Наружной стороной ладони, по левой скуле, и сильнее, чем это делали белогвардейские офицеры, когда им хотелось дать повод стреляться.

Водила окаменел. Одна рука напряглась на баранке, другая – на рычаге передач. Он был тяжелее меня килограммов на тридцать, и драться, наверное, ему приходилось не раз. Но сейчас он не рыпнулся. Только желваками заиграл, и глаза сверкнули.

Я бросил деньги, на пятьдесят рублей больше, чем договаривались, ему на колени и хлопнул дверью. Интересно, он попытался бы меня задавить, если бы мне нужно было идти до подъезда по дорожке перед машиной?

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал, что своим дурацким предположением он основательно испортил мне настроение. Обычная плоская шутка, привычная в мужских кругах, ничего чисто конкретного; анекдоты ведь про неверных жен и ловких любовников все рассказывают, и ничего, веселятся, когда смешно, даже самые отпетые рогоносцы не принимают их на свой счет так буквально, как принял я. В чем же дело?

С Кариной я познакомился в августе прошлого года. Она занималась теннисом на тех же кортах, что и Артем. Я записал его на тренировки, когда стало окончательно ясно, что он не добьется успеха ни в единоборствах, ни в командных играх или легкой атлетике. Когда выдавалось свободное время, я забирал его после занятий, и мы ехали куда-нибудь перекусить или ходили в кино.

Я приехал за десять минут до конца тренировки. Я хотел посмотреть на игру сына, но Артем, как только увидел меня, покраснел и пропустил мяч. Зажав ракетку под мышкой, он подошел ко мне. Я строго спросил:

– Ты чего партию бросил?

– Все равно проиграл.

– Если будешь все время смущаться, то никогда и не выиграешь. Какой счет?

Он покраснел еще больше.

– Понятно! Ладно, иди мойся, после поговорим.

– Пап! Посмотри, какая классная тёлка!

Сначала я посмотрел на него. До сих пор с таким восхищением он говорил только о новых компьютерных программах и фильмах. Да, растут дети! А мы и не замечаем… Глядишь, где-нибудь через месяцок он мне признается, что эта «тёлка» беременна от него…

– Ее Кариной зовут, – подал голос Артем.

– Вы уже познакомились?

– Я случайно услышал.

– Молодец!

Внешне Карина напоминала Оксану Ярыгу – ту самую, которая принесла мне столько бед в прошлом и о которой я до сих пор, спустя одиннадцать лет после нашей последней встречи, вспоминал с такими странными чувствами.

Играла Карина с ошибками, но задорно. Желтый мячик перелетал через сетку, а крошечная юбка Карины так и норовила задраться.

Артем ушел в душевую, а я остался стоять около корта. Обычно я всегда чувствую, свободна женщина, или у нее кто-то есть. Карина казалась свободной. Познакомиться? Я испытывал какую-то неуверенность, что мне вообще-то не свойственно. В конце концов я решил не торопиться. Не последний раз сюда приезжаю, и она, надо полагать, еще будет играть. Так что представится случай…

Однако случай представился прямо сейчас. Артем застрял в душевой, а потом сказал, что у него разболелся живот, и засел в туалете. Пока он отсутствовал, Карина прекратила игру и пошла в раздевалку. Перед дверью остановилась, посмотрела на меня и улыбнулась. Я ответил вежливой нейтральной улыбкой.

Наконец Артем появился, и мы пошли на автостоянку. Там я снова увидел Карину. Оказалось, я поставил свой БМВ бок о бок с ее «восьмеркой», а джип с моими охранниками, которому не нашлось свободного места, вообще припарковался так, что перегородил ей выезд. Когда мы с сыном подошли, она просила моих «бодигардов» отъехать, а они, опустив тонированные стекла, лениво отшучивались. При моем появлении все замолчали. Я знаком приказал охранникам освободить дорогу, сына отправил садиться в машину, а сам подошел к девушке.

– Спасибо, – сказала она.

– Пожалуйста. Я могу помочь еще чем-нибудь? Кстати, вам очень идет ваше имя, Карина.

– Да? Если бы меня звали Марусей, вы сказали бы то же самое?

Я оценивающе посмотрел на «восьмерку». Чистенькая, но откровенно заезженная. Тысячи полторы стоит, не больше. Красивая девушка должна пользоваться нормальной машиной…

Она выключила сигнализацию и стала открывать дверь. Ключ повернулся свободно, но дальше что-то заклинило. Сумка со спортивными принадлежностями, висевшая на плече Карины, ей мешала.

– Давайте я помогу… – Я дернул за ручку, и дверь распахнулась.

– Еще раз спасибо!

Я коснулся ее пальцев своими, и по моему телу будто пробежала искра.

Через три недели мы стали любовниками. Можно было и раньше, но я изменил своей излюбленной тактике и не торопил события. Почему? Бог его знает! Просто чувствовал, что так будет лучше. И не разочаровался в предчувствиях.

Еще до того, как мы в первый раз переспали, Карина бросила теннис.

– Артема стесняешься? Хочешь, я тебя пристрою на другой корт?

– Я бы предпочла абонемент в хороший фитнес-клуб.

Этот абонемент был единственной вещью, которую она позволила себе у меня попросить. Все остальные подарки я делал исключительно по собственной инициативе. Поменял убитую «восьмерку» на приличный «гольф» третьего поколения. Перевез из Рыбацкого, где она жила в однокомнатной квартире с родителями, в хорошую «двушку» на Басковом переулке. Естественно, подбрасывал деньги на жизнь и дарил небольшие подарки.

По мере развития отношений, она напоминала мне Оксану все больше и больше. Помимо внешности – они были похожи, как сестры, – своим отношением к жизни. Ни малейшей романтики, сплошной прагматизм и цинизм.

Меня это устраивало. Мы не клялись друг другу в вечной любви. Я ее почти сразу предупредил, что Ингу бросать не собираюсь. А если уж брошу, то не из-за того, чтобы переметнуться к Карине.

А Карина, ничуть не стесняясь, выложила мне свою жизненную программу. Первым мужчинойдолжен быть тот, кого действительно любишь. Не важно, произойдет это в седьмом классе или уже в институте. Важно, чтобы чувства пылали. Чтобы потом до конца жизни его вспоминать.

Такая любовь почти у всех заканчивается расставанием. И после этого девушка должна как следует нагуляться, наразвлекаться и приобрести некоторый опыт. В этот период чувства фальшивы и кратковременны, зато эмоции отличаются яркостью и глубиной.

А потом наступает новый этап. Обычно это бывает вскоре после окончания института или на старших курсах. Девушке следует пожить какое-то время на содержании опытного и состоявшегося мужчины. Состоявшегося как личность, но при этом еще, желательно состоятельного. Подарить ему встречу с молодостью, продлить его, так сказать, бабье лето. Опыта разного поднабраться для будущей супружеской жизни. Заложить себе какую-то материальную базу.

Ну а потом уже встретить того, с кем предстоит строить семейный очаг и встречать старость.

Образование у нее было высшее педагогическое, но в школе она никогда не работала. Занималась модельным бизнесом, из которого ушла по собственной воле, потом работала в каких-то конторах. Я не слишком лез в ее прошлое. Кто из нас без греха, кто не делал ошибки? Главное, чтоб из прошлого в настоящее не протянулось никаких грязных щупалец. Поручил Цыгану проверить, не слишком углубляясь в детали, и он доложил, что все чисто. Чтобы сделать такой вывод, Цыганков прослушивал телефонные разговоры Карины, вел слежку и даже устроил одну несложную провокацию. Карину «случайно» познакомили с одним солидным мужчиной, и тот попытался ее обольстить. В ход пошло все, от стихов до чековой книжки. Карина сразу известила меня о нахале…

Таких «долгоиграющих» любовниц у меня отродясь не бывало. Иногда это даже пугало, и я прекращал с ней общаться. Проходила неделя, максимум – три, и встречи возобновлялись.

Только однажды Карина спросила, не хочу ли я развестись.

Я ответил категорическим отказом и пригрозил навсегда оборвать нашу связь, если она еще раз затронет деликатную тему.

– Извини, дорогой. Больше не буду…

Карина ждала меня на пороге. Дверь была легкомысленно распахнута.

– Я в окошко смотрела, видела, как ты подъехал!

Она бросилась мне на шею. Я целовал ее, гладил тело под шелковым кимоно и вспоминал слова водителя про вернувшегося домой мужа…

Позднее, когда мы расслабленно лежали в спальне с зеркальным потолком, я спросил:

– Это к тебе приезжали?

– Кто?

– На «шестерке».

– Из мужчин ко мне только ты приезжаешь…

– Я не говорил, что в машине были мужчины.

– Я сама знаю. Вишневая такая «шаха», вся побитая – ты про эту?

– Может, еще назовешь номер?

– Четыреста пятьдесят шесть, – не задумываясь, оттарабанила Карина. – Это на последнем этаже живет девочка, и к ней парни катаются. Когда родителей дома нет.

– Какая ты у меня наблюдательная!

– Ты же сам меня научил…

Карина встала с кровати и, не одеваясь, ушла на кухню. Вернулась с двумя коктейлями в широких низких стаканах. Намешала она туда черт знает чего. Наверное, в том числе и клофелин – я чуть не вырубился, сделав глоток. Но пойло получилось отменным. Вот только для моего пустого, истерзанного коньяком, виски и пивом желудка эта порция оказалась избыточной. Я совсем окосел. Еще странно, что продержался так долго. Наверное, прибавил сил пережитый в морге стресс.

Я лежал рядом с Кариной, но вместо того, чтобы думать о ней, вспоминал, как Серый привычным движением расстегнул «молнию» на мешке с трупом Ольги. Одним движением руки он открыл не только мешок. Он открыл дверь в другой мир, параллельный. И выпустил оттуда параллельного меня. Который все больше и больше теснил меня настоящего, навязывая свои суждения и поступки. Ни расстрел Кушнера, ни похищение сына не произвели на меня, оказывается, такого переломного впечатления, как содержимое зеленоватого непромокаемого мешка, похожего на кокон.

– Тебе нравится Степа? Ах да, ты ведь не знаешь его!

– Не видела. Но ты мне рассказывал.

– Что я рассказывал?

– Что вы раньше были друзьями.

– Почему были? Как были, так и остались! Если только он согласится назвать меня другом.

– Ты его обманул?

– Он думает, что убил цыганку. Но когда Юрка с Лехой приехали, трупа не было. Понимаешь? Они все наврали! Они даже мне все наврали, и так до сих пор не признались. Ничего там не было. Может, пиво осталось. Небось сами его и допили, с них станется. Она очухалась и ушла. Или Будулай какой-нибудь ее в табор унес. А они рассказали, что геройски вывезли труп. Понимаешь? Я сам долго верил. А потом догадался. Но они не признаются. Только если иголки под ногти загнать…

– А зачем им это надо?

– Ну как ты не понимаешь! Чтобы Степа был шелковым. Он всегда выступал против них. Всегда был при своем мнении… Мы начинали все вместе, а потом как-то так получилось, что у каждого свой бизнес открылся. Где-то пришли на готовенькое, а где-то с нуля создавали. И у Степы дело было доходнее, чем у них. Понимаешь? Вот они и завидовали. Я так думаю…

Карина провела пальчиком по морщинам на моем лбу. Поочередно по всем.

– Ты мне уже рассказывал эту историю.

– Я?! Не рассказывал ничего!

– Просто не помнишь. Ты тогда тоже выпил…

– Что я, алкоголик какой-нибудь?

Я извернулся, чтобы посмотреть ей в лицо. И, заодно, отхлебнуть из стакана. Черт, ну и крепкая же отрава!

Карина пожала плечами:

– Значит, мне так показалось. Хочешь, анекдот расскажу? Значит, так:

Приходит мужчина в бар, садится у стойки. И видит, что недалеко от него сидит красивая девушка. Только он начинает думать, как лучше с ней познакомиться, как она поворачивается к нему и говорит:

– Угостите меня «мартини».

Он радостно угощает. Думает: во повезло, сама напрашивается!

– А теперь пригласите меня танцевать.

– Приглашаю!

– Только, знаете ли, мужчина, у меня ножек нет.

Он смотрит – и впрямь, она инвалид.

– Не получится у нас танцевать.

– Да, не получится, – соглашается девушка. – Тогда отнесите меня домой. Да вы не бойтесь, я легенькая и живу совсем рядом, тут всего ничего, через парк только пройти…

Стало мужику жалко ее. Взял на руки, понес через парк. Когда прошли половину, она говорит:

– Мужчина, я вас хочу!

– Как же мы это сделаем? Ни одной скамейки кругом, на земле грязно, а стоя у нас не получится.

– У меня в спине крючок маленький есть. Вы меня этим крючком зацепите за дерево…

Мужчина подвесил ее на крепкий сук, и все у них получилось. Несет ее дальше. Она в восторге вздыхает:

– Вы у меня первый…

– Что, первый мужчина?

– Нет, первый, кто после этого с дерева снял!

– Смешно. – Я уже засыпал.

– И со смыслом. – Карина осторожно вытащила из моей руки стакан, поставила его на пол. Наклонилась, крепко поцеловала. – Спи, дорогой!

А дальше – не знаю, приснилось мне это, или она действительно спросила:

– Ты все-таки не хочешь жениться на мне?

* * *

Я проснулся рано и чувствовал себя удивительно хорошо. Как будто и не пил ничего. Ночь сдавалась рассвету, на улице было тихо, только где-то далеко завывала автомобильная сигнализация. Карина спала, отодвинувшись от меня и повернувшись спиной. Мне хотелось встать и срочно начать что-нибудь делать. Например, поехать и учинить спрос Пучковскому с Плаксой. Сунуть каждому из них в нос фотографию, а потом зарядить кулаком промеж глаз. И послушать, что они станут блеять в ответ. Такой способ значительно эффективнее, чем проведение экспертиз фотоснимка, прослушивание телефонов и допросы с участием адвоката.

Я лежал и думал об этом, но приступать к осуществлению планов почему-то не торопился. С тем и заснул, под мерное гудение появившихся за окном поливальных машин.

А когда я проснулся во второй раз, все изменилось. Яркое солнце слепило, часы показывали четверть второго, и разрывался от звонков сотовый телефон. Я насчитал их три штуки, пока выкарабкивался из-под одеяла и шлепал к трюмо, на котором оставил лежать свой мобильник.

Звонил Цыганков:

– У вас все нормально, Константин Андреевич?

– Клиент скорее жив, чем мертв.

– Как?..

– Сколько времени?

– Тринадцать двадцать одна.

– Ах да, точно… Лев Валентиныч, встречаемся в половине третьего… Нет, лучше в три! Встречаемся в три часа, помните то кафе недалеко от «Владимирской»?

– Да. – Цыганкову потребовалось время, чтобы вспомнить, какое заведение я имею в виду. – Куда за вами заехать?

– Не надо, сам доберусь.

– У меня есть очень интересные новости…

Я велел Карине приготовить завтрак, а сам проглотил две таблетки от головной боли и встал под душ. Когда я спустя двадцать минут выключал воду, то чувствовал себя заметно посвежевшим. Когда занялись кофе, Карина спросила:

– Вы были такими друзьями, все время вместе – почему же расстались?

– Ты про кого? Про Степана? – Я вспомнил, как ночью рассказывал ей то, чего рассказывать не следовало.

– Про вас всех. Степан, Юрий, Вадим, Алексей. И ты. Вы поссорились?

– Чего это ты вдруг стала интересоваться моими друзьями?

– Потому что вижу, как тебя это тревожит.

М-да, ну и сказанула! Что мне больше всего не нравится в женщинах, так это их привычка объяснять поведение людей исключительно чувствами. Даже Карина, несмотря на свой прагматизм и конкретный жизненный план, периодически начинала мыслить расплывчатыми категориями.

Тем не менее я ответил. Мне кажется, говорил я в первую очередь не для нее, а для себя, чтобы разложить все по полочкам, посмотреть, как вплетаются новые обстоятельства в то, что уже стало историей.

Монолог получился короче, чем я ожидал.

– Когда было мало работы, мы держались вместе. А потом появилось много проектов, и пришлось разделиться, чтобы успевать контролировать все. Когда у одного возникали проблемы, мы собирались, – я сжал кулак, – и проблему решали. Но со временем такая помощь становилась нужной все реже и реже. Каждый из нас умел справляться с проблемами сам. Вокруг каждого появились какие-то новые люди, и каждый мог уже сам управлять своим бизнесом. У кого-то получалось успешно, у Степана, после той дурацкой истории, – плохо. Но в целом помогать друг другу в делах нужды не было. Встречались только по праздникам или на похоронах. Могли неделями не созваниваться. Мишка Кушнер всегда держался возле меня, в одиночку он бы не потянул. Потом Юрка с Лехой скооперировались… А Вадим все больше политикой интересуется…

Насчет последнего я несколько преувеличил. Хотя депутатом Берестнев действительно стал. Самым маленьким. Как их там называют? Местное самоуправление, что ли? Короче, из тех, которые определяют, в каком дворе скамейку поставить и на какие двери в парадных кодовые замки повесить. Причем избирался он в Адмиралтейском районе, к которому никогда никакого отношения не имел. Помогло «афганское» прошлое. Лет пять-шесть назад он вспомнил об этом и стал активно участвовать в деятельности какой-то общественной организации ветеранов локальных конфликтов и необъявленных войн. Кроме председателя и самого Берестнева, там не было, по-моему, ни одного члена, который бы служил в армии, не говоря об участии в боевых действиях. Хотя оружие в руках довелось держать многим… Через эту шарагу Берестнев и медаль себе выхлопотал. Типа «награда нашла героя». За тот бой под Кандагаром, после которого он чуть без ноги не остался. И теперь всюду таскался с этой медалью. И активно сотрудничал с комитетом солдатских родственников. Используя связи в военкоматах, отмазывал, кого надо, от армии, и имел с этого весьма немалую прибыль.

А еще я слыхал, что Вадим связан с людьми, которые занимаются угонами навороченных тачек. В частности, «БМВ X5». Мне об этом Татарин шепнул. Я не поверил: на фига человеку, который может практически безнаказанно делать хорошие деньги, ввязываться в голимый криминал? Тем более что на «Х5» лохи не ездят. За каждой машиной реальные силы стоят, и не факт, что их остановят медаль за отвагу и мандат депутата, когда станет известно, кто тачке ноги приделал. Романтика, что ли, в заднице заиграла? Ностальгия по прошлому, по бурным девяностым годам? Я этого не понимал. В моем представлении сейчас следовало заниматься исключительно легальными видами бизнеса, а неформальные способы использовать только для защиты своих интересов от наиболее беспредельных происков конкурентов и для уклонения от уплаты налогов. Я дал Цыганкову задание поковыряться в этом направлении, и его источники информацию вроде бы опровергли…

До места встречи с Львом Валентинычем я добрался на такси. Опоздал на десять минут. Ожидаемого «глазастого мерина» Цыганкова перед кафе не было, и я успел ругнуться по поводу его непунктуальности до того, как разглядел белую «дэу-нексия», затерявшуюся среди машин, наискось припаркованных к тротуару. За рулем сидел Глеб. Снял свои очки без оправы и протирал стекла платочком, но меня углядел и чуть заметным кивком обозначил приветствие.

В кафе не было общего зала, только отдельные кабинеты, в которых желающие могли укрыться от наблюдателей за бархатными портьерами. Ценник на жрачку и выпивку был просто заоблачный, но заведение редко когда пустовало. Даже сейчас, в середине воскресного дня.

Цыганков пил апельсиновый сок. При моем появлении отставил стакан и поднялся. Руку для пожатия первым не подал, стоял, выпрямившись, словно штык проглотил, и ждал инициативы с моей стороны.

Мы поздоровались, и я сел в удобное кресло.

– Здравствуйте! – подошла официантка.

Ей было лет восемнадцать. В голубой мини-юбке, черных колготках и белой, наглухо застегнутой, блузке с пионерским галстуком. На каждой груди задорно топорщилось по значку. Кажется, комсомольскому. Они были изрядно потерты, то ли временем, то ли шаловливыми ручками посетителей – в обязанности обслуживающего персонала входило оказание клиентам самых разных услуг.

Не раскрывая папку меню, я сказал:

– Жульен с курицей и грибами. Еще один такой сок. И черный кофе, большой. И занавески, пожалуйста, опусти.

Она вышла, тщательно задернув коричневую бархатную портьеру. Я закурил – первый раз, как проснулся.

– У вас все нормально, Константин Андреевич?

– У нас все нормально. – Я выложил на стол фотографии, полученные от Серого; они поистрепались в кармане, да и жаркая атмосфера бани подействовала, так что несколько карточек слиплись между собой. – Кто это?

Цыганков, осторожно расклеивая фотоснимки, просмотрел их поочередно, а потом разложил на столе в четыре колонки, сортируя по признакам, которые я не понял. Долго всматривался в усатую рожу Гасанова, как живого, так и холодного. Еще дольше буравил взглядом непойманного Аскерова. И выдал ответ, которого я ждал меньше всего:

– Вот этот по ориентировке проходил. В розыске за убийство гаишника. А второй, видимо, тот, кого другой гаишник замочил.

– Да? А почему они гаишников убивать начали ты, случайно, не знаешь?

– В ориентировке об этом не говорилось.

– Да? А самому было лень навести справки? У нас что, ментов каждый день режут?

– Я слышал, они труп вывозили.

– Угу. Женский! Не догадываешься еще, чей конкретно? Ольги…твою мать! Так какого хера я узнаю об этом последним?!

– Труп числится как неопознанный…

– Так опознайте его! Почему это должен делать я?

Сбавив тон на более деловой, я пересказал Цыганкову полученную от Саратова и от Серого информацию. Не всю, конечно. Только самое главное и без расшифровки источников. Ничего, пусть помучается полковник!

Официантка принесла заказ. Стоило ей войти, как мы замолчали. Но по нашим лицам девчонка заметила, что ее присутствие неуместно, все быстро расставила и выскользнула за портьеру, ни слова не проронив.

Мы продолжили. Буквально в последний момент я решил не говорить о том, что к Артему вернулась память. Я оборвал себя на полуслове. От Цыганкова это не укрылось. Он выжидательно посмотрел, рассчитывая на продолжение. Я молчал. Тогда он взял фотку Аскерова и заговорил, держа ее над столом большим и указательным пальцами за уголки:

– С Ольгой я прошляпил, это факт. Но про этих я кое-что разузнал. Думал, не пригодится, а вон как все повернулось. У ребят, которые его розыском занимаются, есть информация, что он проходил диверсионную подготовку. В Иране. Отметился в Карабахе. И, возможно, в Чечне. Так что со взрывчаткой обращаться умеет и вполне мог заминировать колесо джипа Рамиса.

– Ага, в Чечне именно так и минируют. Пук! – и все живы, только колесо разбортировано.

– Когда его задержат…

– Да не задержит его никто, успокойся!

– Почему?

– А догадайся с трех нот!

Лев Валентинович опять поджал губы. Стало быть, догадался, сообразительный наш…

– Найдешь сегодня этого наркота, который Мишкин портфель подобрал, и, если он еще не подох, покажешь ему фотографии. Сам понимаю, что никого он не опознает, но интересно посмотреть, какая будет реакция. А теперь давай, говори, что там у тебя!

Цыганков набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в холодный бассейн, и отчеканил:

– Нападение на бывшего владельца «запорожца» совершили люди Рамиса. По его личному указанию.

Глава тринадцатая

Провокация

Инга лежала, демонстративно отодвинувшись от меня. Даже одеяло подмяла так, чтобы оно разделяло наши тела. Вряд ли спала – слишком неровным было дыхание. Наверное, как и я, лежала и думала.

Когда я пришел, она быстро приготовила ужин и ушла в комнату смотреть телевизор. Где я был, не спросила. Раньше всегда спрашивала, хоть я и не отвечал. А сейчас молчала. И взгляд отводила. Но я чувствовал, что, стоит мне отвернуться, как она начинает смотреть на меня. А когда я пересказал анекдот про девушку с крючочком в спине, сделала вид, что не слышала ничего.

После того как я поел, она вытерла стол и поставила в автоматическую мойку посуду. Все – молчком. И опять села перед домашним кинотеатром. А я прошел в комнату сына.

Артем шарился по Интернету. При моем появлении торопливо закрыл какие-то файлы. Наверное, опять порнуху смотрел.

Я присел на кровать, и мы поговорили немного. Он задал вопрос, которого себе прежде не позволял: где я пропадал столько времени? Конечно, спросил он вежливо и разбавил пояснением, что сильно соскучился. Я объяснил, что был занят делами.

– Ты ищешь тех?..

– Да, я ищу тех, кто похитил тебя.

– Мне кажется, найти их нереально.

– Понимаешь, сынок, нет ничего нереального. Надо только очень сильно захотеть. И не отступать, проявлять волю к победе. Никто не рождается чемпионом. И не становится им с первого боя. А лучшие чемпионы вырастают из битых…

– Тебя часто били, когда ты выступал?

– Достаточно перепадало.

– А ты совершал в жизни ошибки?

– Бывало.

– Ты жалеешь о них?

– Нет, сынок, не жалею. Я никогда не жалею о том, что невозможно исправить. А если возможность исправить имеется, то надо браться и исправлять, а не жевать сопли.

– Ты считаешь, твоя жизнь удалась?

Да, неслабенькие вопросы для переходного возраста! Впрочем, я в свои шестнадцать тоже их задавал – Мастеру. Он тогда умел ответить лучше, чем я сейчас.

– Лучше не загружаться по этому поводу, – я неловко погладил сына по голове и вышел из комнаты. Закрывая дверь, слышал торопливое клацанье клавиатуры компьютера. Навряд ли Артем поспешил записать мои философские откровения. Скорее всего, уже выбросил их из головы и отправился бродить по Интернету.

Инга смотрела сериал про полицейских Лос-Анджелеса.

– Какой счет? – спросил я, присаживаясь на диван. – Наши как там? Пока держатся?

Она не отреагировала.

Я подумал, что она надулась из-за моего ночного отсутствия. Такое и раньше случалось. Не каждый раз, но случалось. И никогда не сопровождалось отказом от разговора. Наоборот, она начинала говорить много, задавала вопросы и была при этом подчеркнуто вежливой. В такие минуты особенно проявлялся ее прибалтийский акцент, практически незаметный при повседневном рутинном общении. А в спальне она начинала себя вести, можно сказать, агрессивно. Точно хотела проверить, остались ли у меня силы, и нет ли на теле отметок, свидетельствующих о недавней близости с другими представительницами слабого пола.

Так вот, я подумал, что она просто надулась и что очень быстро наши отношения вернутся в привычную колею. Но молчание Инги настораживало меня все больше и больше. Я начал вспоминать ее взгляды исподтишка, пока на кухне ждал ужина. И решил, что единственное объяснение может состоять в том, что если она раньше просто догадывалась про мои связи на стороне, то теперь, похоже, знает что-то определенное. Но откуда? Не сама же она меня выследила! Значит, кто-то ей сообщил. Кто? И что именно ей стало известно? Только то, что у меня есть постоянная женщина? Или полная информация о Карине, включая номер квартиры на Басковом и размер бюста?

Мои мысли приняли неожиданное направление. Я задумался, а нет ли у Инги любовника. Еще месяц назад я мог дать твердый ответ: нет и не будет. Теперь, когда многое перевернулось с ног на голову, это больше не представлялось бесспорным. Почему бы и нет? Зная характер жены, я мог предположить, что она, такая кроткая с виду, может мне в отместку завести кавалера. Она не будет испытывать к нему никаких чувств, но отдастся, следуя принципу: «Если можно ему, почему нельзя мне?» Но так она сделает только в случае, если ее подозрения в отношении меня превратятся в уверенность.

Я прикинул, с кем она могла спутаться. Не с охранником или шофером, это исключено. Дворянские корни не позволят лечь в койку с простолюдином – ее предки по линии матери принадлежали к знатному, хотя и обедневшему роду. Правда, семнадцать лет назад, когда мы познакомились, Инга не придавала условностям такого значения.

Так с кем же она могла переспать, чтобы насолить мне? Я перебрал все возможные кандидатуры и не выделил ни одной. Разве что какой-нибудь интеллигентный преподаватель из школы, где обучался Артем? Или познакомилась на родительском собрании с папашей одноклассника сына? А теперь бегает к нему под видом посещения магазинов и салона красоты, причем делает это так ловко, что не вызывает подозрения у охранника. Слишком сложно, чтобы быть правдой. Но ведь и микродоза тротила на колесе джипа – тоже из разряда «Так бывает лишь в книгах».

Наверное, я бы еще долго забивал себе голову всякой мутью, но позвонил Цыганков:

– Мы проверили фотографии.

– Ну и?..

– Конечно, при нынешних технологиях можно подделать все, что угодно…

– Короче, Склифосовский!

– Эксперт утверждает, что фотографии, скорее всего, неподдельные. Условно говоря, он дает девяносто процентов гарантии.

– А больше бывает?

– Если бы мы предоставили ему негативы…

– Показали фотки этому наркоману?

– Его не найти, сдернул куда-то. Но мы ищем!

– Как Ольгу? Тогда морг не забудьте проверить.

– А как быть с?..

Он намекал на Татарина.

– Я пока не решил. Завтра. Все завтра.

Я прошел на кухню, сел за стол и выкурил сигарету. Потом достал из холодильника бутылку водки и выпил три стопки подряд.

Девяносто процентов – это как? Много? С одной стороны, мне бы хотелось, чтобы снимки оказались поддельными. Я себе в этом не признавался, но мне так хотелось. С другой – появилась хоть какая-то определенность. Я почему-то не сомневался, что смогу вытрясти из Плаксина и Пучковского правду. Напрасно они пошли на меня. Как бы круто они не приподнялись за последнее время, а для меня они не противники. Или заручились какой-то могучей поддержкой? В таком случае, их должен поддерживать некто, мечтающий оттяпать мой бизнес. Но Пучковский и Плакса не могли войти в альянс ни с кем из тех, кто способен занять мою нишу на фармацевтическом рынке.

В очередной раз я почувствовал, как сильно не хватает мне Кушнера. Он бы сумел быстро проанализировать ситуацию и сделать понятные выводы. У меня же каждый ответ порождал только дополнительные вопросы…

Водки я больше не пил, но за столом просидел долго. Когда уходил, в пепельнице высилась горка окурков.

Инга уже легла. Я разделся, выключил бра и забрался под одеяло. Жена отодвинулась. Так мы и лежали, молча, не касаясь друг друга.

Я думал о нападении на квартиру хозяина «запорожца». Цыганков поработал на славу. Добытые им улики были качественными и убедительными. Сомнений не оставалось: Рамис подписал троих отморозков нанести визит старику и вернуть заплаченные нами деньги. Улов составил тысячу долларов. В деле участвовало три человека, плюс еще один ждал в машине на улице. По двести пятьдесят зеленых на брата, и это в том случае, если Рамис не взял свою долю.

Я не понимал логики поступка Татарина. На дело он их отправлял лично. Если бы их повязали, то через день он бы уже давал показания следаку. Конечно, его бы не посадили. Но на фига ему такая реклама и такой геморрой? Тем более сейчас, когда всякий интерес органов к нашей структуре может оказаться особенно вредным? В то же время я не мог не отметить, что такой поступок был вполне в духе Рамиса. Все по-дурацки, все нелогично, но в его духе. Вот такой парадокс… Если бы выяснилось, что за нелепым разбоем стоит Цыганков – тогда бы я удивился. А так – нет. Только противно: с кем приходится вместе работать…

* * *

Цыганков предложил провокацию.

Выслушав его план, я согласился:

– Толково! А кто будет звонить?

– Глеб. Я ему полностью доверяю. И его голос никто из них совершенно точно не знает.

Ночью, пока я пил водку, думал разные разности и пытался заснуть, Лев Валентиныч развернул бурную деятельность. Я не санкционировал эти мероприятия, но он правильно рассудил, что, узнав об успехе, я не стану ругаться. Я и не стал.

Плаксина и Пучковского взяли под плотный колпак. Поставили на прослушивание все телефоны, нашпиговали «жучками» оба их офиса – на чердаке клуба «Монголия» и в ресторане «Сладкая Жизнь». К рассвету вокруг домов, в которых они ночевали, выставились бригады наружного наблюдения. Цыганков подключил всех своих надежных людей, а так же специалистов из числа действующих сотрудников МВД, готовых за долю малую подхалтурить, не задавая лишних вопросов.

Оставалось ждать результата…

– Зови Глеба, – приказал я. – Пусть звонит. У тебя, наверное, уже и сценарий написан?

– Написан. Только лучше звонить не отсюда. Мало ли что…

На белой «нексии», которой управлял Цыганков, мы втроем отъехали на несколько кварталов. Цыганок выбрал место, остановился и, не выключая двигатель, обернулся к сидящему сзади Глебу:

– Готов? Звони!

Я убавил громкость магнитолы. Чувствовал себя совершенно спокойным, будто не участвовал в происходящем, а наблюдал со стороны. Интересно, чем разговор обернется?

Сосредоточенный Глеб достал телефон и заменил свою сим-карту на выданную Цыганковым. Она уже давно ходила по разным рукам, была и у торговцев наркотиками, и у каких-то ментов. Если Пучковский и Плакса возьмутся проверить, какие еще звонки с нее делались, то совершенно запутаются.

Из докладов групп наружного наблюдения и «слухачей» нам было известно, что Плаксин до сих пор сидит дома, собирается отвезти беременную жену в консультацию. А холостяк Пучковский только что приехал в «Монголию» с какой-то роскошной блондинкой, устроил разнос дежурному администратору и заперся со своей спутницей в кабинете.

Самое время ему кайф обломать…

Глеб включил на аппарате громкую связь, так что мы с Цыганковым слышали все.

Леха долго не отвечал. Ни по сотовому, ни по обычному. Наконец соизволил ответить:

– Кто там?

– Это не важно. Алексей?

– Ну, допустим! Сам-то обзовись как-нибудь.

– Я по поводу твоих друзей.

– У меня много друзей!

– Физули и Асад. Или, если тебе так удобнее, Федор и Саня.

– Я не знаю таких!

Я чуть не рассмеялся. Пучковский оказался никудышным актером! Голос его полностью выдал. Теперь я, без всяких там экспертиз, мог бы сказать, что фотографии Серого – подлинные на все сто, и Гасанов оказался в компании Лехи и Юрика неслучайно.

Можно было не продолжать, и я сделал соответствующий знак Глебу, но он решил доиграть до конца:

– Вспомни получше. По твоему приказу они грохнули Ольгу, но потом облажались с ментами. Соображаешь? Ордынский пока не знает об этом, но, если мы не найдем общего языка, мне придется ему рассказать. Хотя я лучше бы договорился с тобой.

– Да пошел ты!

– Не торопись, я дам тебе время подумать. Жди звонка…

Плаксин что-то забулькал в ответ, но Глеб решительно дал отбой и быстро набрал домашний номер Плаксина.

Телефон Юрия был оборудован определителем, и ему, наверное, не понравилось, когда вместо цифр на дисплее высветились тревожные черточки. Во всяком случае, нам долго не отвечали, а потом мы услышали напряженный голос Юркиной благоверной:

– Алё.

Глеб подпустил блатных интонаций:

– Слышь, Юрка позови!

– Его нет дома. Кто спрашивает?

– Кому надо, тот и спрашивает! Скажи ему, чтоб за бабу не прятался; я знаю, что он рядом стоит. Ну, поживее!

Жена Плаксы положила трубку. Глеб перезвонил и напоролся на короткие гудки. Тогда он набрал номер мобильника Плаксы. Сначала – «официального», который он писал на всех визитках; аппарат оказался выключенным. Потом – специального, предназначенного для узкого круга доверенных лиц. Плакса ответил, слово в слово, как и его подельник три минуты назад:

– Кто там?

– Тебе от Ольги привет. И от Федора с Саней, помнишь этих черных зверей?

– Что?!

– Хер тебе в очко! Короче, Леха сказал, что это ты дал команду Ольгу валить. Значит, с тебя и основной спрос! Догоняешь?

– Какой Леха? При чем здесь Ольга какая-то?

– Ты все понял. Если мы не договоримся, я не стану молчать.

– Еще скажи, что у тебя есть доказательства!

– Может, и есть. Но я же не в ментовку собрался! Там, куда я пойду, к доказательствам проще относятся. Когда тебя на кол посадят, сам все расскажешь. Про Ольгу. Про Кушнера. И про Артема.

– Что-о-о? – Вот теперь Плакса встревожился не на шутку. Только было неясно, что же его зацепило: обвинение в преступлениях, которых не совершал, или, наоборот, – то, что его тайна раскрылась. – Ты чего лепишь? Следи за базаром!

Больше мы ничего интересного не услышали. Диалог продолжался еще минуту или побольше того, но Плакса взял себя в руки и попер буром на Глеба, отрицая даже факт знакомства с Гасановым и вторым азербгоном. Кончилось тем, что он бросил трубку. Бросил, может быть, не только фигурально: перед тем, как понеслись короткие гудки, мы услышали яростное ругательство и непонятного происхождения треск.

– Молодец, – похвалил исполнителя Цыганков. – Теперь надо ждать, но определенные выводы уже можно сделать.

Мне бы хотелось прямо сейчас обсудить их с Цыганом, но Глебу наши дебаты слышать не стоило, и мы поехали в офис. Я прибавил громкость магнитолы, и из динамиков, будто в насмешку, понеслась ненавистная мне песня из прошлого: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…»

Цыганков завел машину во двор, дернул рычаг ручника и посмотрел на Глеба:

– Ты отчаливаешь?

– Да, Лев Валентинович, если можно.

– Можно. Только не опаздывай завтра. И будь все время на связи, если потребуешься – позвоню.

– Я могу вечером, после поезда…

– Будешь нужен – позвоню. А так не приезжай. Счастливо!

Они обменялись рукопожатием, и Глеб посмотрел на меня:

– До свидания, Константин Андреевич!

– Счастливо, – повторил я, хлопая его по ладони.

Мы с Цыганковым вылезли из машины и почему-то остались стоять, наблюдая, как Глеб пересаживается на водительское место и выезжает на улицу.

– Он сегодня жену с сыном отправляет на юг, – пояснил Цыганков. – Я его отпустил проводить. Ничего, Константин Андреич?

– Мне до балды. Может вообще на работе не появляться, только пусть дело делает.

– Он как раз делает. Только у него есть один недостаток. До сих пор переживает, что из ментовки уволился.

– Я слышал, это проходит.

– У кого как. Некоторые очень долго мучаются. Он ведь не по компромату ушел, сам, добровольно. Если бы там платили нормально – до сих пор бы играл против нас.

– Еще скажи, что ты не хочешь видеть его в роли противника!

Цыганков, мне кажется, был готов это сказать. Но промолчал. Только неопределенно дернул плечами.

А пожелания счастья, высказанные Глебу мной и Цыганковым, действия не возымели.

Когда он устраивался за рулем и протирал свои очки без оправы белым платочком, а потом осторожно вел «нексию» к выезду со двора, я видел его последний раз…

В смысле – видел живого.

* * *

Плаксин добрался в «Монголию» только в два часа дня. Супруга провела в консультации времени больше обычного, и он ждал ее, закипая от злости. Когда пришла, сорвался и наговорил много лишнего. Пришлось извиняться, везти в магазин…

Юрий чувствовал, что время уходит, а он вместо дела занимается ерундой. Хотя – почему ерундой? Сейчас, когда все надежды только на то, что ее папа-банкир даст льготный кредит, ссориться никак не возможно. Поссориться – себя погубить. Собрав волю в кулак, он умаслил жену, отвез ее домой и рванул в клуб, на встречу с Пучковским.

Игнорируя лифт, на чердак поднялся по лестнице, перескакивая через ступеньки. Видя, что шеф находится в состоянии мрачной ярости, подчиненные жались к стенке. Одна официантка уронила поднос, и звон разбитых стаканов перекрыл грохот музыки в баре на втором этаже.

Дверь офиса была заперта. Плакса поднес к считывающему устройству смарт-карту, и мягко щелкнули, срабатывая, два замка. Ну, где там Пучковский?

Алексей находился в кабинете. Жалюзи были опущены, свет не включен, и только мигали разноцветные огоньки на панели музыкального центра. Пахло женскими духами. Вытянув ноги, Алексей развалился в кожаном кресле, держа в руке небольшой граненый стакан. На полу около кресла стояла ополовиненная бутылка водки и валялись рваные упаковки из-под фисташек.

– Песенки слушаешь? – Плакса сунул руки в карманы брюк.

– А? – Алексей встрепенулся, сорвал с головы наушники. Нашарил рядом с собой пульт дистанционного управления, выключил центр. Встал. Посмотрел на стакан. Ухмыльнулся и выпил, потом кивнул на бутылку: – Хочешь?

– Не хочу. И ты обойдешься. Тебе, по-моему, уже хватит!

– Хватит – так хватит! – покладисто согласился Пучковский.

Он подошел к столу и поставил стакан. По тому, как он старался выдержать прямую походку и как сосредоточенно опускал посудину на столешницу, было понятно, что он здорово набубенился.

Юрий презрительно скривил губы:

– С утра нажрался – день свободен?

– Ага!

Юрий включил верхний свет.

– Ну, ты мне еще лампу в морду направь! – усмехнулся Пучковский.

– Направлю, если потребуется. Возьми себя в руки, поговорить надо!

– Об чем? – Алексей старательно выговорил предлог «об».

– Не догадываешься?

– А-а-а, тебе тоже звонили! – Пучковский захихикал и оглянулся в поисках бутылки.

Плакса решительно пересек кабинет, взял друга за локоть и буквально выволок в коридор.

– Опасаешься микрофонов?

Не отвечая, Юрий тащил Пучковского за собой. Алексей посмеивался и спотыкался. Так, неровным шагом, они прошли по полутемным коридорам, вдоль стен которых были выставлены банки с краской, инструменты и какие-то ящики, пока, наконец, не оказались в правом, самом запущенном крыле особняка клуба «Монголия». В этих комнатах стены были ободраны до кирпичей, а над головой громыхали под порывами ветра кровельные листы и дребезжали в высоких двустворчатых окнах побитые стекла.

Плакса отпустил Алексея. Тот пошатнулся и, чтобы удержать равновесие, вынужден был попятиться. Когда он смог восстановить равновесие, их разделяло два метра. Пьяно улыбаясь, Алексей посмотрел в глаза друга. Улыбка застыла, как только он ощутил, что Плакса готов ударить его.

Мир висел на волоске.

Над головой грохотало кровельное железо, а взмокшей шеей Алексей ощутил, как ветер с Фонтанки пронзает битые окна.

– Ты чего? – выдавил Алексей, напряженно наблюдая за Плаксой.

Если Плакса ударит, он защититься не сможет. Не то сейчас состояние, чтобы биться на равных – хотя в целом их силы были сопоставимы. У Плаксы, как и в молодости, – рисковая техника при взрывном темпераменте. У Алексея – выносливость человека, который не раз бывал бит, и умение начать контратаку из положения, при котором противник уже чувствует себя победителем.

Но только не сейчас! Завтра, через неделю, даже ближе к вечеру можно, но только не в эту минуту!

– Ты чего?

– Он как-то назвался?

– Никак!

– Что он говорил?

– То же самое, что и тебе…

– Да? Интересно, откуда ты знаешь?!

– Догадываюсь!

Посторонний не уловил бы изменения атмосферы, но Пучковский почувствовал: драки не будет. И пусть Юрка не изменил позу на менее агрессивную, не улыбнулся и не заговорил доброжелательным тоном, Алексей теперь точно знал, что разбор ситуации не перейдет из словесной полемики в диалог с пусканием крови.

– Мне, например, он сказал, что ты все стрелки перевел на меня. – Плакса прищурился.

– Типа, это ты все предложил?

– Примерно.

– Дешевый прием.

– Ты, значит, ничего такого не говорил?

– Честно? Не говорил! Ну, чего бы я стал тебя подставлять?

– Чтоб свою шкуру спасти. Она, как ты знаешь, ближе к собственной заднице. Так о чем вы договорились?

– Ни о чем! Он обещал еще позвонить… Господи, ну как он мог все узнать?!

– А сам не врубаешься? Или кто-то язык распустил, – Плакса многозначительно помолчал, – или все еще проще. Меньше надо было с черномазыми якшаться. То же мне, нашел себе друзей!

– Кто мог подумать, что они так спалятся по-дурацки?!

– А я тебя предупреждал…

– Задним умом все думать горазды… Ох, бля, зря мы впутались в этот блудняк!

– Теперь надо думать, как выпутаться без потерь.

Пучковский оглянулся в поисках предмета, на который можно было бы сесть. Лучше пыльного стула с отломанной спинкой ничего не нашлось. Леха попятился, осторожно опустился на сиденье. Стул затрещал, но не рухнул. Леха закинул ногу на ногу, обхватил колено руками и повторил:

– Зря мы, ох зря!

– Чего ты разнылся, как баба?!

– Если Костя узнает…

– Может, он уже знает!

– Что? – Пучковский энергично помотал головой. – Не! Он бы не стал ждать, он бы уже сюда прискакал!

– Может, это он и звонил!

– Не, не стал бы он такими штучками заниматься. Если бы что-то узнал, сразу приехал бы сам… Если серьезная разборка начнется, нам конец. Тебе даже твой тесть-банкомет не поможет! Разве что…

– Что?

Слова «валить» или «грохнуть» не прозвучало. Но ощущения недосказанности не осталось. Оборванная фраза только произвела еще более сильное впечатление.

В кино такие решения принимаются без колебаний. А в жизни, если не надо отстреливаться, если есть время подумать и взвесить, без сомнений не обойтись. Слишком много ценностей брошено на чаши весов. И ценностей не равнозначных.

– Надо связаться с Татарином, – задумчиво произнес Юрка-Плакса.

– И что? Чем твой Татарин поможет?

– Если этот урод уже стуканул Пашке, или если всю эту бодягу сам Пашка затеял, Рамис может знать.

– Так он тебе и доложит!

– За ним есть должок… И надо начинать готовиться к встрече. Если этот козел позвонит, поторгуемся, но согласимся на любые условия. А там будет видно…

– Ага, – Леха презрительно скривился, – и попремся на «стрелку» в красном «жопарике». Чтоб нас по дороге отбуцкали и шваркнули по полной программе! Где-то я уже слышал про это…

– У тебя есть свои варианты?

Пучковский поднялся, неторопливо разгладил складки на джинсах. Из внутреннего кармана куртки достал небрежно распечатанный конверт:

– На, посмотри!

В конверте лежало несколько фотографий.

У Плаксы вытянулось лицо:

– Ни хера себе! Где ты это надыбал?

– Что, понравилось? Вот и я тоже не ожидал, что она…

– Блин, ну кто бы подумал?!

– Все они суки…

– Так где ты это наковырял? Купил у кого-то? Или сам свечку держал?

– По почте пришло…

Глава четырнадцатая

Ничего личного. Просто бизнес

– Глеб куда-то пропал, – сказал Цыганков, и я выключил зажигалку, забыв прикурить сигарету.

А как спокойно все начиналось!

…Я сидел в кабинете и просматривал документы, поданные мне на подпись. Платежи, договора на поставки. Без Кушнера было нелегко разобраться. Он бы перелопатил эту груду бумаг за какой-нибудь час. Я же всякий раз сомневался, прежде чем поставить внизу листа свою закорючку. Когда же мы найдем, кем можно заменить Кушнера?

Пришел Цыганков, принес сводки наблюдения и прослушек Пучковского с Плаксой за минувшие сутки. Я предложил Льву Валентиновичу присесть и быстро ознакомился с писаниной. На пяти листах, густо заполненных мелкими строчками, был всего один интересный момент. Цыганков выделил соответствующий абзац красным маркером, но в подсказке не имелось нужды – в 17:03 Плакса позвонил на трубку Татарину. Разговор продолжался четыре минуты, зафиксировать его содержание не удалось. А через три с половиной часа уже Рамис вышел на связь и общался с Плаксой шесть минут и двенадцать секунд. О чем? Наблюдатели и здесь лоханулись.

– За что мы им столько платим? – нахмурился я.

Цыганков развел руками:

– Они приняли меры предосторожности, которых мы не могли предусмотреть. Сегодня мы подготовились, так что, если они снова попробуют…

Я вернул бумаги Льву Валентиновичу:

– Что ты об этом думаешь?

– Трудно сказать…

– А ты постарайся!

– Не зная содержания разговоров… Одно можно отметить наверняка: Плаксина спровоцировал наш звонок. Логичнее всего предположить, что он пытался выяснить у Рамиса, известно ли нам про черных и Ольгу.

– Это первый звонок! А второй?

– Видимо, сперва Рамис обещал разузнать обстановку. И перезвонил, когда что-то выяснил.

– Что он мог выяснить?

– Я ему ничего не рассказывал про Гасанова и Аскерова.

– Я тоже. – Я пощелкал на калькуляторе, перемножая шесть на шестьдесят и прибавляя двенадцать. – Триста семьдесят две секунды! За это время из «калаша», – я снова пробежался по кнопочкам счетной машинки, – можно отстрелять три тысячи двадцать патронов. Так о чем они, Лев Валентиныч, так долго трепались? Занимались сексом по телефону?

Цыганков пожал плечами:

– Мы можем только гадать. Скорее всего, Рамис сообщил, что он не смог ничего разузнать.

– А какого хрена он вообще должен отчитываться перед Плаксой?

Цыганков поджал и без того тонкие губы:

– Точно не знаю, но предполагаю, что дело в деньгах.

– А дело всегда только в деньгах! За любой подлянкой бабки стоят! Рамис что, ему должен?

– Я думаю, да. За последние три недели он проиграл в казино не меньше восьми тысяч долларов. Причем это только те проигрыши, о которых мне стало известно. Конечно, по сравнению с прежними тратами восемь штук зелени – не бог весть какое богатство, но все же… А Плаксин, по моей информации, Рамису неоднократно одалживал.

Я вспомнил, как Татарин, не моргнув глазом, вывалил сто тысяч на выкуп. Ну и как это вяжется с его долгами и проигрышами?

– Может, он восемь спустил, а еще двести восемь поднял?

Цыганков пренебрежительно усмехнулся:

– При его манере игры это технически невозможно.

– Все-то вы знаете, Лев Валентиныч! Кроме самого главного… Распечатка по «эмтээсовской» трубке готова? Или вы настолько боитесь, что Татарин вас подсидит, что все силы бросили на слежку за ним?

Цыганков посмотрел на часы. Сделал он это, по-моему, исключительно для того, чтобы выиграть время. И ответил как-то не очень уверенно:

– Сегодня к вечеру обещали отдать.

– Что-то меня такие длинные сроки напрягать начинают. – Я вытащил из пачки «Мальборо-лайт» сигарету, по старой привычке тщательно размял ее. Взял зажигалку.

Проделывая все эти манипуляции, внимательно наблюдал за лицом Цыганкова. Чувствовалось, что он чего-то недоговаривает. И это «чего-то» явно не относится к разряду хороших известий.

– Что случилось, Лев Валентиныч? Расколись, облегчи душу признанием!

– Глеб куда-то пропал.

Я закрыл крышку бензиновой «зиппо», не прикурив сигарету.

– Та-а-а-к… Что значит «пропал»?

– Он не вышел на работу, и я не знаю, где он находится. Телефон выключен.

В моей голове мгновенно нарисовалась логичная цепочка событий:

– Он знал про Ольгу и черных?

– Исключено!

– Ты, допустим, не говорил. Я – тем более. А по своим каналам, через связи в ментовке, он не мог разузнать?

– Он бы сразу мне доложил. Да и не было у него такого задания.

– Может, он вместе с женой на юга умотал?

– Я проверил, в поезде его нет.

– А она?

– Спокойно едет вместе с ребенком.

– Когда вам надо, Лев Валентинович, вы проявляете просто нечеловеческую расторопность. Что, догоняли поезд на самолете?..

Отсутствия своего помощника Цыганков хватился утром, когда тот вовремя не прибыл на работу. Глеб никогда не опаздывал, и все же час Лев Валентинович ждал, не предпринимая мер к поиску. Дело житейское: проводил супругу и мог загулять. Хотя опять-таки в пьянстве Глеб замечен не был… Когда прошел час, Лев Валентинович начал звонить. У помощника дома трубку не брали, но это не удивляло – в декабре он перебрался из коммуналки в съемную квартиру и жил только с женой и ребенком. Непонятнее было с мобильником. Сначала он был включен, но три вызова Цыгана остались без ответа. А на четвертый раз механический голос сообщил Льву Валентинычу, что аппарат выключен или находится вне зоны действия сети. Предположив, что Глеб, по каким-то причинам – например, еще не протрезвел настолько, чтобы сесть за руль, – решил добираться до работы на метро, Цыганков слегка успокоился. Ну, загулял слегка малый, опьяненный свободой, сейчас приедет и все объяснит. Однако Глеб не объявился, а телефон его продолжал упорно молчать.

Цыганков не поленился съездить на улицу Рубинштейна, где семья Глеба снимала квартиру, и путем хитроумных расспросов смог выведать у соседей, что ни глава семьи, ни женская половина с ребенком дома не ночевали. Видели только, как вчера вечером они в полном составе и с большим количеством багажа – несколько сумок и чемодан, – погрузились в машину и отбыли.

Лев Валентинович вспомнил, что тем же поездом отправился в отпуск один из менеджеров нашей компании. Глеб еще говорил, что тот в дороге присмотрит за его семьей. До этого менеджера на удивление легко удалось дозвониться, и он сообщил, что Глеб посадил супругу и сына в купе, а потом стоял на перроне и махал вслед уходящему составу.

Проверка больниц и моргов результата не принесла. По данным ГАИ, дорожно-транспортных происшествий с участием белой «нексии» не зафиксировано.

Вот в целом и все…

– Надо хату вскрывать, – решил я, и Лев Валентинович торопливо кивнул:

– Я уже вызвал специалиста. Там замок хитрый, справиться сложно. Может, объявить в розыск машину?

– Пока подождем. А на квартиру я с вами поеду. – Я сгреб всю деловую документацию в одну папку и встал. – Ну, где там твой медвежатник?

– Домушник, – поправил Лев Валентинович, с несолидной прытью поднимаясь со стула. – Медвежатники сейфы громили…

Дверь вскрыли быстро. Любопытная старушенция из соседней квартиры высунула нос на площадку, но Цыганков помахал перед ней своей ксивой пенсионера милиции, и она успокоилась, словно так было принято, чтобы отставники МВД шастали, где захочется, и ломали замки.

В двухкомнатной квартире никого не было. Пока я приглядывался к обстановке, которая, по первому впечатлению, не была нарушена, Цыганков, бывавший у Глеба в гостях, уверенно заявил:

– Здесь что-то искали.

Только он это сказал, как я и сам приметил следы деликатного обыска. Да, тут работали не медвежатники! Ничего не разбито и не опрокинуто, ящики все на месте, одежда в порядке висит. Но – чем дальше я смотрел, тем больше в этом убеждался, – наши предшественники обшарили все основательно.

– Можешь объявлять машину в розыск, – сказал я Цыганкову.

– Подадим официальное заявление? Или мне договориться по своим каналам?

– Договорись. Только я сомневаюсь, что это что-нибудь даст. Пошли, здесь нам ловить больше ничего…

По лестнице мы спускались, провожаемые хитрым взглядом той же любопытной старушенции.

– Я с ней разговаривал утром, – шепнул Цыганков. – Клянется, что не видела ничего необычного. Значит, приходили ночью.

– Может, она просто врет?

Мы сели в машину. Я велел водителю выйти и, как только за ним закрылась дверь, спросил Цыганкова:

– Твой Глеб мог сбежать?

– Зачем?

– Тебе виднее.

– Нет. И смысла нет никакого, и человек он не такой. Я ведь уже говорил…

– Я это помню. Значит, его Плакса прихватил. Чувствуется Юркин почерк. Все твое наблюдение, Лев Валентиныч, – фуфло. Слежка, телефоны, микрофоны – а толку? Плакса не только отдал команду, но еще небось и сам лично Глебу иголки под ногти засовывал. А мы об этом ничего не знаем. Херня получается, Лев Валентиныч! Полная хрень!

– Это Рамис его сдал. Помните, когда мы уезжали звонить, он нас всех видел? Сопоставил по времени, когда были звонки, и сдал парня. Значит, его прямо после вокзала и повязали. А при нем еще, наверное, и сим-карта была, та самая, так что проверить исходящие вызовы для них труда не составило. О, черт!

– Татарин, может, и не при делах, – возразил я. – У них были и другие возможности вычислить Глеба.

Теперь смешно об этом вспоминать, но тогда мне упорно не хотелось верить в предательство Рамиса. Одно дело – дурацкий квартирный налет, и совсем другое – эта запутанная история, в которой у каждого из участников имеется несколько лиц, а любое событие можно истолковать с противоположных точек зрения.

– Где они сейчас?

Цыганков связался по телефону со старшими групп наблюдения и доложил мне:

– Оба в клубе сидят.

– Значит, и мне туда надо. Нечего резинку тянуть; с вашими гениальными разработками, Лев Валентиныч, мы только «глухаря» поимеем. Так, кажется, это называлось в вашей системе?

– Надо вызвать людей. – Цыганков выглянул в окно, оценивая наши силы: два водителя, два охранника, специалист по взлому дверей.

– Не надо. Никто меня в клубе не тронет. Да и я никому не разрешу себя трогать. Пойду один. И, пожалуйста, не надо каждые пять минут мне на трубку звонить, проверяя, как я себя чувствую. В конце концов меня там ждут два старых друга. Вперед!

…Клуб «Монголия» находился на набережной Фонтанки, недалеко от пересечения со Старопетергофским проспектом. По случаю дневного времени большая неоновая вывеска была выключена, а на парковке скучали всего четыре машины, вокруг которых слонялся охранник в черном костюме и с рацией.

Один из двух наших джипов проехал мимо парковки и занял позицию, с которой просматривались два черных выхода. Мой же водитель подкатил прямо к парадным ступеням; я вышел и, затылком чувствуя, как напрягся и схватился за радиостанцию ленивый охранник, зашел в прохладный темный вестибюль.

На первом этаже располагались небольшой «Конго-бар», который славился дешевыми улетными коктейлями, и два зала: направо – попроще, для небогатых студентов, налево – с некоторыми наворотами, для молодежи, которая может себе позволить прогулять сотку баксов за вечер. По четвергам и субботам там устраивалось эротическое шоу для мужиков, пятницу и воскресенье отдали на откуп бабам. В эти дни для них танцевали стриптиз мускулистые азиаты и негры. По краю танцпола было расставлено несколько войлочно-кожаных юрт, и особо раскрепостившихся посетительниц стриптизеры хватали и утаскивали в эти юрты, где исполняли для них индивидуальные номера.

В гардеробе скучали две девчонки-приемщицы и еще один страж порядка. Когда я вошел, он как раз опускал руку с радиостанцией, вероятно, приняв доклад уличного коллеги. Кто-то из них меня опознал: стоило мне начать подниматься по лестнице, как появилась дежурная администраторша. Шикарная брюнетка в красном пиджаке и юбочке, едва выступавшей из-под пиджака, вывернула из вестибюля второго этажа и пошла мне навстречу.

– Здравствуйте! Вы…

Одно время она была любовницей Лехи, и мы даже как-то ходили компанией в сауну: я с Кариной и она с Пучковским. Тогда она здорово перебрала текилы с шампанским, да и кокаина нюхнула неслабую дозу, и отчаянно напрашивалась на групповуху. Чтобы привести девушку в чувство, Леха притопил ее в бассейне и без малого не переборщил с воспитательно-оздоровительными процедурами. Так что администраторша должна была меня хорошо помнить, но дисциплинированно изобразила лишь приветливую улыбку, какой привыкла встречать всех клиентов категории VIP.

– Привет! Хозяева здесь?

– Алексей Юрьевич или Юрий Олегович?

– Они оба, вдвоем. В офисе?

– Э-э-э, нет, они…

– Проводи.

Она немного замешкалась, и тогда я взял ее за запястье, развернул против часовой стрелки и легким шлепком пониже спины предложил сняться с тормоза и отвести, куда просят.

На втором этаже было два ресторана, названные без затей «Кавказ» и «Европа», общий дансинг для их посетителей, а также своего рода клуб внутри клуба: изолированное и тщательно охраняемое помещение, напоминающее по форме звезду, пять лучей которой представляли собой роскошные отдельные кабинеты, а серединка – нечто вроде эстрады, на которой проводились всякие забойные конкурсы и устраивались концерты поп-звезд. Некогда, в лучшие дни, одна эта «Звезда» приносила доходов не меньше, чем весь первый этаж, включая бабки за продажу «экстази» и ЛСД с кокаином.

В настенном зеркале я увидел свое отражение и неприятно поразился. В зеркале отражался не владелец преуспевающей фармацевтической фирмы, а типичный бывший спортсмен, волею судеб сменивший спортивный костюм на деловой прикид. Настороженный тип, всегда готовый к подвохам и не расстающийся с волыной за поясом. Как будто не было десяти «мирных» лет…

В «Звезду» мы и пришли. Там было пусто. По углам пятиконечной сцены блестели хромированные пилоны. Юрик с Пучковским обнаружились в одном из кабинетов-пещер.

– Спасибо, можешь идти, – сказал я провожатой, и она поспешно ретировалась, не в силах сдержать вздох облегчения.

Я направился к друзьям.

Они сидели за лакированным столом, поверхность которого благородно блестела под светом подвешенной к потолку лампы, по форме напоминающей крышку гроба. Плакса занял козырное место в торце, Пучковский разместился от него по правую руку. Плакса сидел, облокотившись на стол и выставив подбородок, Пучковский же размяк в кресле и не смотрел в мою сторону.

На столе не было ничего, кроме пустой кофейной чашки и пепельницы с несколькими окурками. Кофе, несомненно, пил Плакса. А Леха, как мне показалось, был здорово пьян.

Плакса поднялся:

– Здравствуй, Костя!

Он хотел протянуть для приветствия руку, но за мгновение до того, как он начал движение, я демонстративно скрестил свои на груди.

– Привет!

Плакса был одет в черный костюм, белую сорочку с идеальным воротником, желтый, в косую полосочку галстук был затянут так крепко, будто Юрка хотел удавиться. Стоило ему пошевелиться, как при свете лампы все его тряпки начали переливаться и играть, входя в резонанс с блестящей столешницей и огромной печаткой на указательном пальце его правой руки. Прямо не человек, а северное сияние. В шелка он, что ли, вырядился? А может, у него и белье с кружевами?

Представить сейчас, что Плакса когда-то грудью ходил на обрез или хотя бы, что он специально вкручивал в стоп-сигналы машины перегоревшие лампочки, было решительно невозможно.

– У тебя трусы тоже в рюшечках? – ошарашил я его вопросом, ухмыльнулся и, ногой придвинув кресло, сел напротив Плаксы, по-прежнему держа руки скрещенными на груди.

Кивнул на невесомую пластиковую лоханку, в которой воняли четыре окурка:

– Специально для меня подобрали?

– Не понял…

– Да уж, сложно понять…

Сколько я помнил, в «Звезде» всегда пользовались хрустальными пепельницами с окантовкой под золото. Они были такой формы, что ложились в руку, как влитые, и прямо-таки просились треснуть кого-нибудь по черепку в пьяной сваре. Той же, которая была сейчас на столе, не получилось бы прихлопнуть и комара.

Я посмотрел на Пучковского. Долго смотрел, давил взглядом. А он старательно прятал глаза.

– Здравствуй, Лешенька! Нездоровится?

В ответ он пробормотал что-то невразумительное, и я убедился, что от него действительно несет коньяком. Интересно, куда он спрятал бутылку?

И это он когда-то три года зону топтал? А потом отличился, когда сломал локоть, хлопая бабу по заднице? Сейчас я бы скорее поверил, что это его самого прижал и пощупал за гениталии упакованный в кожу и цепи активный педрила. Из тех, что в америкосовских фильмах показывают: два метра ростом и бицепсы с трехлитровые банки.

Я демонстративно помахал рукой, разгоняя источаемый Лехой перегар, а потом резким движением бросил на стол фотографии. Получилось красиво: они легли веером, и при этом каждая верхняя фотография скрывала самый интересный фрагмент фотографии нижней.

Пучковский еще больше вжался в кресло. Плакса же недрогнувшей рукой потянулся за снимками. Взял, стал рассматривать с ненаигранным интересом. Стало быть, раньше не видел. Ну и что? Это ровным счетом ничего не меняло.

Я размял сигарету и закурил. Потянулся за пепельницей, зацепил двумя пальцами, придвинул к себе. Попробовал ее раскрутить, как волчок. Слабенько, но получилось: лоханка сделала два оборота и встала. Часть пепла просыпалась, и я сдул его со стола.

Плакса сложил фотографии вместе, тщательно подровнял. Возвращать не спешил. И Лехе не передал для ознакомления. Что ж, окончательно ясно, что Леха тут ничего не решает. Меньше года назад они еще были полноценными компаньонами. Во всем, не только в управлении клубом «Монголия» и рестораном. А теперь Плакса стал доминировать. Что ж, такого поворота следовало ожидать. Я вспомнил, как они «подвинули» от бизнеса Степу. Наверняка и тот план был разработан Юрком, а Пучковский молча согласился и только проглотил лишний стакан, чтобы не испытывать угрызений совести, когда настала пора реализовывать наиболее подлые пункты плана.

– Давай поговорим как друзья, – ровным голосом предложил Плакса. – Мы сколько лет вместе? Давно. Всякое было! Неужели мы не сможем договориться?

– Ну, я тебя слушаю, старый друг…

– С Ольгой – это мы поработали, признаю. Кто она такая была? Вцепилась в Мишку, как клещ. Не удивлюсь, если это все-таки она его заказала. А что? Он бы ее рано или поздно бросил, и она это понимала. Вполне могла заказать, я считаю, вполне…

– Брось! – Я с силой воткнул сигарету в край пепельницы, отчего она чуть не опрокинулась. – Ольга была полностью в ваших руках. Если бы ты всерьез верил, что киллера для Мишки она приготовила, ты бы сумел ее разговорить. Что, не так? Не Зоя Космодемьянская, сказала бы все, о чем ты спросил. Даже призналась бы, что сама в Мишку стреляла…

Я вдруг осекся, пораженный шальной мыслью: что, если Артем-наркоман, наш единственный и ненаглядный свидетель, видел не парня переходного возраста, а именно Ольгу? Худенькая, угловатая, с короткими волосами. При соответствующем макияже она бы вполне могла сойти за пацана. Меня бы, наверное, не обманула, я бы интуитивно почувствовал маскировку. Но Артем, которого половой вопрос давно перестал волновать, мог запросто проглотить такой розыгрыш.

– Что же, ты прав. – Плакса смотрел на меня исподлобья и постукивал пачкой фотографий по столу. – Мы ее на этот счет не расспрашивали. Не до того было. Нам были нужны Мишкины деньги. Какое право она имела на них? Что, все, кого Мишка когда-то оттрахал, теперь должны его наследство делить?

– У нее права не было… А у тебя?

– Мы с ним были друзьями. – Плакса ответил быстрее, чем я успел закончить вопрос, и при этом метнул взгляд на Пучковского, словно просил у него подтверждения.

Леха безразлично кивнул.

– Сколько там оказалось?

– Шестьдесят восемь тысяч наличными, – Плакса назвал сумму после некоторого колебания. – И какие-то фуфловые акции.

– Не густо…

– Ну! Я тоже ожидал большего!

И тут Плаксу будто прорвало.

Он говорил сумбурно и много, но при этом на удивление четко держал мысль. Сумбурно – и четко. Как опытный артист.

Ресторанно-клубный бизнес, столь прибыльно начатый, в последнее время испытывал серьезные трудности. Проблема, естественно, заключалась не в управлении, а в конкурентах. Со всех сторон обложили и стали душить, вкупе с продажными силовыми структурами и наглой чиновничьей братией. Плюс – пара провальных проектов, в которые они с Пучковским вписались. Требовались серьезные суммы, чтобы выправить положение. Плакса вложил кое-что из своих сбережений. Вкладываться более основательно он не хотел – как всякий предусмотрительный человек, он давно перекинул большую часть сбережений в заграничные банки и старался не прикасаться к этой заначке. У Пучковского же серьезных накоплений и не было; уж не знаю, как они делили проценты от прибыли, но Леха как был бессребреником, так им и остался, даром, что только три года назад расселил наконец свою коммуналку на Васильевском острове и зажил более-менее по-человечески.

Плакса рассчитывал на своего тестя.

Плакса был женат трижды.

С первой супругой он прожил два года, а потом она его бросила и, словно в насмешку, вышла замуж за милицейского подполковника. Юрка тогда переживал: «Ладно б за какого-нибудь опера или омоновца – я бы еще как-то понял. Но она нашла себе кадровика!» Плакса долго тогда строил планы мести, но все ограничилось тем, что сожгли тачку этого подполковника.

Со второй благоверной история получилась еще более неприятная. Юрка запретил ей работать, обрубил общение с подругами. Не знаю, это ли повлияло или была у нее дурная наследственность, но через год с небольшим она просто спилась. Юрка это долго скрывал, но когда она ночью попыталась его зарезать хлебным ножом, был вынужден принять меры. В одной частной клинике ее вроде бы вылечили, но он поторопился оформить развод и спровадил бывшую половину на родину в Брянскую область. Краем уха я слышал, что там она развязалась, начала подрабатывать проституцией и погибла от шальной пули, когда местные братаны учинили наезд на ее сутенера. Юрка эту историю опровергал, настаивал, что с Риткой все в полном ажуре, – но как-то неубедительно.

Его третьей женой стала красавица и спортсменка. Он подцепил ее на конкурсе красоты. Она думала, что он имеет влияние на жюри, и охотно прыгнула к нему в койку. Когда выяснилось что от Юрки ничего не зависит, получился конфуз. Но знакомство тем не менее состоялось. Узнав, что папа красотки имеет отношение к банковским сферам и, более того, пользуется там заметным авторитетом, Плакса начал подбивать клинья в плане женитьбы. Поначалу папа дал от ворот поворот – единственной дочке он планировал более перспективного жениха. Но Плакса проявил спортивный темперамент и волю к победе и добился-таки своего. Свадьбу играли в самом фешенебельном городском ресторане, гостей собралось больше двухсот человек, а романтическим путешествием молодым послужил полуторамесячный Средиземноморский круиз.

Не прошло и года, как жена родила Плаксе двоих дочерей. Но окончательно своим в банкирской семье он так и не стал. И папа, и два его сына, успешно делавших карьеры финансистов, держались от Плаксы на расстоянии. Чего он только ни делал, чтобы сойтись с ними ближе, – ничто не помогало! Они сохраняли дистанцию, точно были твердо уверены, что Юрка в их семье не задержится долго. Или жена его бросит, или посадят, или пристрелят. Сразу после женитьбы, находясь в эйфории от приобретения денежных родственников, Юрка нахватал кредитов, которые собирался направить на развитие дела. Направить – направил, но дело не развилось. Более того, сильно скукожилось. Конкуренты, менты, бюрократы. Виноватым был кто угодно, но только не он!

Единственный выход Юрок видел в том, чтобы развести на бабки своего тестя. Но тесть был человеком старой закалки, первый миллион заработал еще при коммунистах, благополучно пережил бурные девяностые годы и на дешевые разводки не велся. Впрочем, и твердого отказа он не давал.

А тут грохнули Мишку.

А Ольга ломанулась за деньгами.

В «Банке геологического развития» Плаксу хорошо знали. Не только по операциям с обналичкой, которые крутил Мишка Кушнер, но и как зятя. То ли тесть имел в «Геобанке» свой маленький интерес, то ли его там просто уважали как человека – черт их, банкиров этих, разберет, все сплетено в один узел. Но так или иначе Плаксе о визите девушки сообщили, и он подумал: почему бы и нет? Тем более, что он был уверен: в закромах Кушнера должна лежать сумма с пятью нулями как минимум.

Гасанов и Аскеров, которые контролировали сеть наркодилеров в клубе «Монголия», легко согласились осуществить похищение Ольги. Схватить девушку им удалось без сложностей, а вот с вывозом трупа вышла накладка. О судьбе раненого Аскерова Юрок умолчал, но и так все было понятно, задавать же прямые вопросы в нашей среде не всегда принято.

Я помолчал. Ладно, с этой историей все более-менее ясно.

– Где Глеб?

– Кто? – Плакса натурально удивился.

– Глеб, – повторил я, – которого вы вчера вечером взяли на Московском вокзале.

– Ты что-то путаешь. – Плакса отрицательно покачал головой, а Леха встрепенулся и впервые за весь разговор посмотрел на меня.

– Это твой папа напутал, когда забыл предохраниться! А я говорю то, что знаю.

Плакса побагровел. Бросил фотки, указательным пальцем с огромной печаткой дернул ворот рубашки.

– Мы никакого Глеба не брали, – сиплым голосом выдавил он после паузы. – Кто это?

– Послушай, Юрок! Внимательно послушай меня. И тебя, Леха, это тоже касается. Я сейчас сделаю просто. Вокруг вашего долбаного кабака мои люди. Они раздавят вашу сраную охрану, как танк черепаху. А я то же самое сделаю с вами. Потом мы отсюда уедем в одно уединенное место. И там с вами проделают то, что ваши джигиты сделали с Ольгой перед тем, как сунуть нож под лопатку. Вы мне все скажете, даже таблицу умножения вспомните… В память о дружбе я попрошу, чтобы вас прикончили быстро. Ну, короли шоу-бизнеса, как вам такая программа?

Я продолжал говорить, а сам видел, что, кажется, стреляю в молоко. У них за душой было много грехов, но Глеба они, похоже, не трогали. Кто же тогда? Менты повязали? Или стал жертвой шпаны, позарившейся на машину? Нет, ерунда! Продолжение цепочки «Кушнер-Артем»? Не может этого быть, слишком несопоставимы по масштабам фигуры Глеба и Кушнера.

– Послушай! – перестав терзать воротник, перебил меня Плакса. – Ольга – да, это наше! Был грех. Но все остальное – не нагружай. К Мишкиной смерти мы отношения не имеем. И сына твоего мы не трогали. Мы что, совсем?..

В разборках в отличие от сценического искусства побеждает не тот, кто лучше паузу держит, а тот, у кого язык бойчее подвешен.

– До хрена совпадений, – сказал я, и Пучковский, вздрогнув, опустил голову. – До хрена совпадений, чтобы я мог вам так просто поверить.

– Ну зачем нам было Кушнера валить?! – Плакса прижал руки к груди, и сверкнули, отражая свет лампы, новые складки на рукавах его пиджака.

– Из-за денег.

– Не забывай, он был не только твоим, но и нашим другом!

– А предают всегда самые близкие.

– Бл-лин, Костя! Кушнера москвичи замочили, я стопудово уверен. Передел рынка, об этом даже в газетах писали. Их лекарственные конторы пытаются в Питере утвердиться.

– Юрик, не смеши мою задницу! Ты давно стал верить газетам? Про тебя тоже как-то писали, что ты благотворительностью занимаешься. Кажется, какой-то компьютер в школу купил.

– Но ведь все знают, что москвичам тесно в столице!

– «Все знают» – не аргумент. А вот то, как вы Ольгу разделали и наследство Мишкино скрысили, – это конкретно.

Я вдруг окончательно убедился, что к Кушнеру и Артему эта сладкая парочка действительно отношения не имеет. Бабу беззащитную укокошить – это пожалуйста, а затевать сложные и опасные комбинации у них дыхалка уже слабовата. Разжирели, расслабились. Неудивительно, что их конкуренты теснят. Еще немного – и подросшее поколение станет вырывать у них кусок прямо изо рта, а Плакса и зубы сжать не сумеет. Как бы сейчас он ни пыжился передо мной, а осталась только видимость крутизны, оболочка. Будь он таким в девяностом году – ни черта бы мы не сработались. Я бы с ним на дело не пошел. А уж с Лехой – тем более. Как жизнь людей выворачивает! Причем даже тех, кто изначально не числился в дохляках…

Плакса опустил голову, разделенную аккуратным белым пробором. Хрустнув суставами, сцепил ладони в замок. Молиться, что ли, собрался?

– Давай договоримся по-дружески.

– Да запросто! – кивнул я. – Что ты предлагаешь?

– Там было шестьдесят восемь тысяч. И бумаг еще тысяч на пять. Итого – семьдесят три. Твоя треть – двадцать четыре триста. Ну, пускай двадцать пять!

– А мои нервы? А разочарование в дружбе?

Плакса беззвучно пошамкал губами. Мне так захотелось врезать ему, что даже заныли костяшки недавно отбитой руки. И отсутствующий передний зуб заболел.

– Тридцать пять, – сказал он, глядя в стол.

– Что же… Годится! – Я откинулся на спинку кресла.

И мгновенно все изменилось.

Плакса распрямил плечи и заулыбался от уха до уха. Можно было выключить верхнюю лампу, и все равно бы в «пещере» было светло, настолько Плакса сиял от удовольствия.

И Пучковский сиял, только тусклее. Словно был не в силах поверить, что мы договорились по всем пунктам, что все непонятки разгладились и что снова будет дружба, как прежде.

Плакса торжественно встал, разгладил пускающий искры пиджак и протянул мне через стол руку.

Я чуть приподнялся и с серьезным видом пожал его кочергу.

Очень хотелось ее дернуть вниз на себя, а левой закатать крюка в подбородок.

Плакса накрыл мою руку свободной своей, и так мы стояли, тряся этой сцепкой, как два вшивых политика перед объективами фотокамер.

А сбоку улыбался Пучковский.

Он думал, наверное, что когда мы расцепимся, я и ему руку подам, закреплю, так сказать, окончательно наши достигнутые договоренности, но я не подал, просто сел и, мимоходом кивнув в его сторону, многозначительно прищурился Плаксе.

Юрок состроил понимающую ухмылку, ловко нагнулся, взял с пола и поставил на стол черную барсетку. Сильным толчком отправил ее на мой край.

От сумочки пахло новой кожей. На золотистом замке читалось название крутой западной фирмы. К ручке тонким пластиковым хомутом были прикреплены два миниатюрных ключа с бородками сложной конфигурации. Да, готовясь уплатить мне отступного, старые друзья не поскупились на приятные мелочи! Могли ведь и в драном пакете отдать.

Я открыл сумку. Кроме четырех пачек денег, перехваченных банковскими резинками, там больше ничего не было. Три пачки – потолще, и одна – в два раза тоньше. Можно было не пересчитывать.… Но я все-таки взялся пересчитать и, шурша банкнотами, уловил краем глаза, как Леха с Юрком переглянулись в легком недоумении.

Все было точно, тридцать пять штук тютелька в тютельку. Плакса готовился к торгу и заблаговременно зарядил сумку теми деньгами, которые был готов уступить. Может, у него под столом еще две-три борсетки, и, продолжи я торг, он их тоже достанет? А если бы я согласился на первое предложение, на двадцать пять тысяч? Попросил бы меня отвернуться, чтобы изъять из барсетки лишние десять штук? Или бы отдал так, как есть, типа – вот моя доля, а это вот – бонус в знак старой дружбы?

Не заморачиваясь с резинками, я запихнул доллары в сумку и щелкнул замком.

– Все правильно? – Улыбка на лице Плаксы вспыхнула с новой силой.

– Да, считать ты умеешь. Про то, как я на «запорожце» катался, и про то, как меня шваркнули, Рамис рассказал?

После того как мы договорились по ключевому вопросу, Плакса не чувствовал необходимости скрывать мелочи. Чуть помедлив, он кивнул:

– Да. И про «жопарик», и про все остальные подробности. Ты ведь сам молчал, как партизан! А мы должны были знать.

– Сколько он тебе должен?

– Нисколько.

– Да ну?

– Не, честно! Я сейчас объясню. Мы тут, в «звезде», иногда рулетку ставим, чисто для своих. Рамис как-то поиграл за счет заведения…

– Ясненько!

– Между прочим, мы с ним совершенно согласны: точечным зарядом рвануть колесо джипа – это почерк спецслужб.

– Да? Так мне насрать, с чем вы согласны…

Плакса хохотнул, как будто я сказал что-то смешное. Веселье его было откровенно натянутым. Во взгляде появилась растерянность: а вдруг мы не совсем договорились?

– О чем ты с ним вчера два раза трепался?

– Что?

– Что слышал! На хера, говорю, сперва ты ему позвонил, а потом он тебе? Футбол обсуждали? Или он тебе посоветовал бабки готовить, предупредил, что я сегодня приду?

– Вот, значит, как… Получается, ты наши телефоны прослушивал?

– О чем был разговор?!

– Так если ты знаешь…

– Тебя не должно колыхать, что я знаю! О чем?!

– Ладно… Это ведь твой Глеб нам вчера позвонил? И мне, и Лехе? Погоди-погоди, я отвечаю, что мы его пальцем не тронули! Просто я догадался, что звонки мог организовать ты, и позвонил Рамису проверить. Он мне вечером перезвонил и сказал, что это действительно был Глеб. И все! Мы ничего больше не делали, я отвечаю! Просто ждали, когда ты сам приедешь. И деньги, сам видишь, заранее приготовили.

– Татарин сказал, что мы втроем уезжали из офиса? Я, Глеб и Цыган?

– Это он еще днем сказал. А вечером сказал: точняк, это Глеб нас пугал. Но мы этого вашего Глеба в глаза даже не видели! И на черта нам было его похищать? Чтобы – что? Он ведь не сам по себе, это ты сказал ему позвонить. Какие мы могли с ним вопросы решить? Только бы разозлили тебя! Я этого что, не понимаю?

– Складно брешешь, собака.

Плакса опять рассмеялся. И даже Леха выдавил улыбку. Хорошая это привычка – обращать все оскорбления в шутку.

Я сделал вид, что удовлетворен полученными ответами.

Плакса снова расслабился. Напряженно, но тем не менее достаточно широко улыбаясь, небрежно заметил:

– Кстати, напрасно ты про моих родителей так. Я ведь мог и…

– А я могу еще больше! Понятно? – Я похлопал по сумочке: – Здесь моя доля, я правильно понял?

– Ну…

– А со Степой вы уже рассчитались? А с Викторычем?

– Так при чем здесь они?

– При том! Они тоже Кушнеру не посторонние. В отличие от Ольги…

Плакса не знал, что ответить. Прикусил нижнюю губу и смотрел на сумочку с тридцатью пятью тысячами. А Пучковский попросту сдулся. Будто не человек сидел, а надувной манекен, и мои слова открыли в нем выпускной клапан.

– Хорошо. Что ты предлагаешь? – Юрик не смог родить приемлемых вариантов и теперь, бросив гипнотизировать сумку, смотрел на меня.

Веко правого глаза у Плаксы подергивалось.

– Я тебе ничего не предлагаю. Я тебе просто скажу, что ты сделаешь. Эти тридцать пять штук я передам матери Кушнера сегодня. А ты завтра отвезешь ей еще сорок тысяч. Итого – семьдесят пять. И не дай бог, с ней что-то случится! Даже если она просто ногу на лестнице подвернет, я с вас обоих спрошу. Персонально. Понял, Юрок? И тебя, Лешенька, это тоже касается.

– Да ты е…анулся! Семьдесят пять косарей?! Ей?! Да ни в жизнь!!!

– Как хочешь. Ты, Юра, не плакса, ты – зануда. Уперся в эти деньги, как будто ничего важнее не бывает.

– Если ты такой благородный, чего бы тебе самому ей все семьдесят пять не отдать? – теперь у Плаксы не только правый глаз дергался, но и вся эта половина лица танцевала.

– Я у нее не брал ничего. В отличие от вас, господа… – к «господам» мне хотелось добавить еще что-нибудь издевательское, но точного слова не подвернулось.

Из рукава пиджака я вытащил грибок выносного микрофона.

– Знаете, что это? И прекрасно! Кидаться на меня с ножами не рекомендую. Во-первых, я вам накостыляю, а во-вторых, весь наш разговор записался в моей машине. И если до завтрашнего вечера мое требование не будет исполнено, то все реальные люди узнают, какие вы крысы и твари. Руку вам, может быть, кто-нибудь и подаст. Но дел с вами иметь точно не будут. Перспектива понятна?

У Пучковского сдали нервы. Конечно, он не расплакался, но издал звук, очень похожий на предшествующее рыданиям всхлипывание. И срывающимся голосом обратился к Юрку:

– Я ведь говорил, что ничего не получится! Ну на хера я на этот блудняк подписался?

– Заткнись! – Плакса даже не посмотрел в его сторону. – Кость, я был уверен, что мы сможем договориться по-дружески.

– Иди ты в жопу с такой дружбой!

– Понял! Что ж, сказано очень конкретно…

Не сводя с меня глаз, Плакса нагнулся и поднял с пола еще одну барсетку. Склад у него там их, что ли? Эта выглядела не такой новенькой, но была, как я мог судить, заметно потяжелее.

Плакса открыл сумку и начал копаться в ее содержимом.

– Я, конечно, смогу найти сорок тысяч. Не такие уж и великие деньги! Тем более, что и больших денег не жаль, когда надо восстановить справедливость. Я ведь, по-твоему, кинул Мишкину маму? Так что я найду сорок тысяч, и мне, видимо, придется ей заплатить. Куда деваться?! Кстати, какие гарантии, что ты сотрешь запись после того, как я расплачусь?

– Я не обещал ее стереть. Она будет лежать, но в таком месте, где ее никто не сможет прослушать. А гарантии – мое слово.

– Понятно. Ты сказал. Теперь я скажу кое-что…

Плакса извлек из борсетки и бросил на стол несколько фотографий.

И, пока я пялился на снимки, выдернул из барсетки еще и маленький кургузый пистолет:

– А ты не боишься, что весь город увидит, какая у тебя жена?

На фотографиях Инга и Берестнев занимались сексом.

Глава пятнадцатая

Оборотни

Белый кузов «дэу-нексии» был виден издалека.

И пока мы не подошли ближе, казалось, что он совсем и не обгорел.

Трасса делала плавный поворот в левую сторону, а белая малолитражка, похоже, его игнорировала. Соскочила с асфальта, протаранила чахлые кусты, высаженные вдоль обочины, и пропахала по полю добрых полкилометра, пока не зарылась во влажную землю по самые ступицы.

Наши джипы с охраной мы оставили на дороге, пошли к «нексии» вдвоем с Цыганковым. Первую сотню метров преодолели легко, а потом мои модельные туфли стали увязать все глубже и глубже. Подошвы быстро промокли.

– Ты мне так и не рассказал, Лев Валентиныч, кто здесь машину нашел.

– Сами нашли. Догадались, где посмотреть нужно.

– Вот как? А почему я не догадался?

– Вы не все знаете. Если можно, я доложу позже все обстоятельства.

– Чего уж там, потерпим…

Наконец мы подошли. Огонь облизал передние крылья и морду, но только лишь попортил белоснежную краску, не более.

– В пять утра начался ливень, – заметил Лев Валентинович, с напряженным лицом натягивая резиновые перчатки. – Он и не дал разгореться.

– Не факт. Сними плащ, удобнее будет. Я подержу.

Оставшись в костюме, Цыганков решительно подошел к «нексии» и рванул шоферскую дверь. Я тоже переместился поближе, но не настолько, чтобы в полной мере ощутить вонь обгоревшего тела. Мне достаточно общего впечатления, которое вполне можно получить и с трехметровой дистанции. А детали пусть изучает профессионал. Что я смогу увидеть такого, что прозевает Цыган?

Труп не обгорел.

Это был Глеб.

В первый момент я его не узнал. Сказалось отсутствие очков, в которых я привык его видеть. Тех самых, без оправы, с тонкими золотистыми дужками. Оказывается, они здорово меняли его внешность.

Он не выглядел страшно. Вообще не выглядел мертвым. Как будто устал от дальней дороги и закемарил, обхватив руль и положив голову на руки.

Лев Валентинович взял труп за плечи и, морщась, выволок из машины. Положил лицом вниз на траву, присел рядом на корточки, задрал у него куртку на спине.

– Видите?

На пояснице было три раны. Две – с левой стороны, на уровне почки, и одна – справа, немного повыше. И еще одна рана – напротив сердца.

– Вижу… Пулевые?

– Они самые. Стреляли в упор, даже рубашка – видите? – опалилась.

– А куртка будто бы целая.

– Да, куртка не пострадала.

Цыганков выпростал из брюк и, срывая пуговицы, закатал клетчатую рубашку Глеба. Долго рассматривал продырявленную поясницу, совал указательный палец в раны. Потом перевернул труп на спину. Я убедился, что лицо покойника не разбито, отсутствуют следы даже самых слабых побоев, и отошел, решив, что будет больше пользы, если займусь осмотром машины.

Ничего интересного в машине я не нашел. Спинка водительского сиденья была целой, без пулевых отверстий. Не видно было повреждений и в панели приборов. Очки Глеба нигде не валялись. Я заглянул в багажник: запаска, домкрат, пара ключей и компрессор для подкачки колес.

Закурил, стал ждать, пока профессионал закончит осматривать труп. Его дотошность меня раздражала. В любую минуту могут появиться менты, и хотя ничего серьезного они нам предъявить не сумеют, объясняться с ними мне не хотелось. Тем более, что через какое-то время они докопаются, где Глеб работал, увяжут его убийство с гибелью Кушнера, и тогда нового вызова на допрос не миновать.

Сдирая с рук перчатки, Цыганков выпрямился и подошел ко мне.

– Так и оставим? – Я кивнул на труп.

– Да, не волохать же его обратно. Пусть головы поломают…

– Злой ты, Валентиныч, не любишь своих бывших коллег. Пошли? – Я протянул ему плащ.

Цыганков перебросил плащ через левую руку, а в правой понес использованные перчатки.

– Картина примерно ясна. Его или газом вырубили, или под стволом заставили куда-то поехать. А может, вообще какой-то хитростью заманили. На щиколотках и запястьях следы клея – значит, скотчем связывали. В вене след от инъекции – сыворотку правды кололи. А потом, когда стал не нужен, завернули куртку на голову, наклонили и пристрелили. Хватило бы одного выстрела, в сердце, но решили поиздеваться, козлы!

– У тебя, кажется, есть предположения, кто это сделал.

– Не предположения – уверенность. Кроме Татарина – некому! Помнишь, что сказал Плакса? Вчера вечером Рамис точно знал, что звонил именно Глеб. То есть он уже просмотрел сим-карту и увидел, какие были звонки.

– Это не совсем доказательство. – Я был согласен с Цыганковым, но хотел, чтобы он высказался до конца.

– Если бы Глеба похитили посторонние, то на фига им было его убивать? Выпотрошили и выбросили. Накололи бы какой-нибудь дрянью, чтобы он вообще ничего вспомнить не смог. Какой смысл мочить, если он понятия не имеет, кто допрос вел и не сможет никого опознать?

Я продемонстрировал два загнутых пальца:

– Есть еще доказательства?

– Есть! Мы почему здесь стали искать? В пяти километрах отсюда, за Красным Бором, у Татарина есть один хитрый дом, который как раз для таких целей используют. Сейчас там никого, мои ребята проверили, но с вечера до утра кто-то был. Соседи видели свет и три машины заметили. Джип и две легковушки. Одна из них была белого цвета. И последнее – Татарин исчез.

– Я же его видел утром.

– Он пробыл в офисе ровно десять минут. Забрал что-то в своем кабинете и сдернул, никому ни слова не сказав. Трубка выключена.

– Вот сука!

– Я ему за Глеба лично глотку перегрызу!

Цыганков смачно плюнул. Заметив, что до сих пор несет в руке использованные перчатки, широко размахнулся и запулил резиновый комок в придорожные кусты.

Мы остановились, чтобы закончить разговор без посторонних ушей.

– Зачем он это сделал? – спросил я.

– Поймаем – спросим! Очканул, когда узнал, что Плаксе с Пучковским звонили. Нас ему было не тронуть, вот он и прихватил Глеба.

– Все равно ерунда получается. Ну, застрелил он парня – что мешало закопать труп и делать морду кирпичом, с понтом «Ничего знать не знаю»? Зачем подаваться в бега? И потом, чем его наша провокация так напугала?

Я нарочно употребил тот же термин, который использовал сам Цыганков, когда агитировал меня на телефонную авантюру. Пусть попереживает немного: если бы не его гениальная комбинация, которая, по сути, не так уж много пользы дала, Глеб был бы жив.

Я попал в цель. Лицо Цыганкова закаменело.

– Константин Андреич! Я все силы бросаю на поимку Татарина. Разрешаете?

– Разрешаю, Лев Валентинович. Ловите этого оборотня. Сколько времени надо?

– Если он в городе – не больше четырех дней.

– Только мне бы хотелось его живым увидать. А то мертвые как-то все больше молчат… Вызывай сюда ментов, пусть оформляют находку. И в морге договорись, чтобы результат вскрытия нам сообщили раньше, чем следователю. Когда жена Глеба вернуться должна?

– В конце лета. Она ведь к родственникам поехала.

– Значит, не будем тянуть. Надо сейчас сообщить, пусть похоронит мужа по-человечески. Все расходы, естественно, за наш счет. Лучше не по телефону. Адрес есть? Пусть кто-нибудь слетает и сюда ее привезет. Только продумай вопрос, чтобы нам не подставиться перед ментами. А то будем потом объясняться, как мы про труп узнали раньше них. Кстати, документы там были?

– Водительское…

– Тем лучше, не будет проблем с опознанием, как с Ольгой получилось. Слушай, а почему они Глеба просто не закопали? А тачку могли бы бросить на любой трассе. До утра от нее бы даже винтиков не осталось.

– Все совершают ошибки. Им показалось проще поступить таким способом. Может, рассчитывали, что все сгорит дотла и никакая экспертиза не разберет, застрелен был человек или при пожаре погиб. А ливень спутал все планы. Или просто не знают, как надо со спичками обращаться.

Мы сели по машинам и разъехались в разные стороны. Я достал трубку и набрал номер Рамиса. Оказалось, что его аппарат не просто выключен – временно снят с обслуживания.

Да, дела…

Я вспомнил, что не спросил Цыганкова про «эмтээсовскую» распечатку. Ее до сих пор нет? Как-то мне это не нравится…

И еще я подумал: если Рамис организовал убийство Кушнера и похищение моего сына, то что он с этого выиграл? Сто тысяч, которые одолжил мне для повторного выкупа?

А ведь эту сотку, похоже, мне возвращать не придется…

* * *

Я лежал рядом со спящей Кариной и думал, что, наверное, больше к ней не приду.

У меня такое и раньше бывало. Неоднократно. Раз – и все чувства перегорели! Точно отрезало. Смотришь и понимаешь: нас ничто больше не связывает. Кроме воспоминаний. И чем быстрее расстанемся, тем безболезненнее это произойдет.

Правда, почти всегда в таких случаях у меня уже была на примете какая-нибудь замена надоевшей любовнице.

На место Карины кандидатур не было.

А может, и не надо пока?

Слишком много вокруг меня непоняток. Разобраться бы в отношениях с теми людьми, которые меня уже окружают, а не искать новые проблемы!

Решено! Утром объявлю Карине об отставке. В таких делах лучше не затягивать объяснения, не рубить хвост по кусочкам…

До которого числа квартира оплачена? До первого, кажется. Проплачу еще на полгода, то есть до конца осени. Шести месяцев будет достаточно, чтобы Карина нашла нового спонсора. Даже трех месяцев хватит, а то и одного. С такой внешностью и мозгами девчонка не пропадет. Но – пусть не торопится, отдохнет, позагорает где-нибудь в Испании или на Кипре. Поездку я, разумеется, оплачу. Как и выдам еще какую-то сумму, чтобы она могла спокойно продержаться до декабря, и даже отложить что-нибудь про запас.

Что еще ей останется? Машина и всякие побрякушки, которые я подарил. По-моему, не так плохо. Через год она обо мне и не вспомнит.

А я? Я буду ее вспоминать?

Наверное, буду. Если останусь в живых. Уж больно горячо вокруг меня стало. Почти как десять лет назад, когда мы умели только отнимать и делить. Когда мы кулаками отвоевывали свое место под солнцем.

Я думал, те времена безвозвратно канули в прошлое. А оказывается, прав был какой-то философ, который сказал, что мир развивается по спирали.

На том витке я был готов потерять. Потому что терять было нечего. А сейчас страшно. Сейчас хочется не участвовать в драке, а наблюдать, как дерутся другие. Сидеть в зрительном зале, твердо зная, что как бы на ринге ни сложились дела, а исход боя меня не коснется. Вне зависимости от результата я сяду в машину и поеду домой, и там будет тепло, вкусный ужин, внимательная жена, а в холодильнике найдется пиво любимого сорта.

Я встал, накинул подвернувшийся под руку Каринин халат и прошел в кухню. По дороге остановился и достал из висевшего в прихожей пиджака фотографии.

Инга и Берестнев…

За день они изрядно помялись. Я имею в виду – на фотографиях.

Я включил свет, плотно закрыл дверь и сел за стол.

После того как я ушел из «Монголии», моим первым желанием было ринуться домой. Проводить экспертизу компрометирующих снимков я не собирался. И не только из-за того, что пришлось бы их отдавать в руки Цыгана, который не преминул бы снять копии. Я был уверен, что и без экспертиз узнаю всю правду. Достаточно предъявить снимки Инге, а уж лицо ее выдаст. Чтобы там ни говорили об умении женщин врать, но собственную жену я как-нибудь расколю.

Первым желанием было ринуться и расколоть, но я это желание подавил. Если рога уже выросли, то один день на их длину не повлияет. А пороть горячку не стоит.

Цыганков, который слушал всю мою беседу с Пучковским и Плаксой, предпочел сделать вид, что ничего особенного не заметил. А ведь, можно поспорить, догадался, в чем дело…

* * *

…Маленький кургузый пистолетик почти полностью скрывался в кулаке Плаксы.

Впервые в меня целился тот, кого я привык называть своим другом.

Это не значит, что меня не предавали. Нет! Предавали, и еще как! Но каждый раз это случалось, так скажем, заочно. И человек, предательство совершивший, как правило, не стремился к встрече со мной. Сейчас же нас разделяло не больше двух метров, и мы смотрели друг другу в глаза.

Страха не было. Скорее мне стало смешно.

Не знаю, откуда взялась эта фраза, но я ее произнес:

– И ты, Брут, продался большевикам?

Плакса дернул кадыком и моргнул. Но не отвел руку.

– Если ты выстрелишь, мои ребята это услышат. Придут сюда и, для начала, засунут эту волыну тебе в жопу.

– Я не буду стрелять, если ты не сделаешь глупостей.

– А что ты понимаешь под глупостью?

– Бери фотки и уходи. Дома рассмотришь, как следует, и подумаешь, какую змею ты пригрел на груди.

Я ухмыльнулся и стал медленно подниматься.

Сначала вооруженная рука Плаксы не двигалась. Но потом он, словно выйдя из оцепенения, резко вздернул ее, и теперь черный зрачок кургузого дула смотрел в мою грудь.

– Не доводи до греха…

– Друг, а как ты собрался мой труп убирать? Раздербанишь и подашь в ресторане?

– Хватит, чего вы! – неожиданно встрял Пучковский, и голос у него был такой, точно целились не в меня, а в него. – Нет, ну вы че?

– Заткнись! – рявкнули мы одновременно с Плаксой, и Лёха, вздрогнув, заткнулся.

Я, не глядя на стол, сгреб фотографии Инги, запихнул в боковой карман пиджака. Сделал шаг. Другой, третий, и оказался от Плаксы на расстоянии вытянутой руки. Он продолжал целиться мне в грудину.

Как правило, всегда чувствуешь, готов человек выстрелить или только угрожает оружием, втайне надеясь, что применять его не придется. И еще я знал одно правило: если взялся за пушку, то надо стрелять. По мере того как ты ее просто держишь в руке и ведешь разговоры, становится все труднее хладнокровно произвести выстрел. Тем более – в хорошо знакомого человека. В того, которого называл близким другом. Друзей надо убивать сразу, предпочтительнее – из-за угла. А еще лучше – чужими руками…

Так вот, как правило, чувствуешь, готов оппонент тебя продырявить или только понтуется, а если готов, то станет он бить в жизненный орган или дрогнет и отведет ствол, чтобы только поцарапать конечность. По крайней мере, я лично всегда мог это почувствовать.

Но сейчас я не чувствовал ничего. Сейчас я пребывал в неуверенности. В такой ситуации: день, кабак, куча свидетелей, – спустить курок мог только полный кретин, а Плакса, при всех его сволочных недостатках, кретинизмом не отличался. Казалось бы, можно было спокойно выбить у него пистолет и разукрасить физиономию.

Однако что-то меня удерживало от резких движений.

Я не стал проверять, выстрелит он или нет.

Лет десять назад проверил бы, а сейчас воздержался.

Медленно протянул руку и, глядя Плаксе в глаза, подобрал лежавшие перед ним фотографии, на которых он обнимался с Гасановым.

Мою руку и пистолет разделяло сантиметров пятнадцать.

– Дурак ты, Юрок! Змею пригрел, весь город узнает… Смешно! В моей ситуации почти каждый бывал. Все поймут, а если кто и похихикает за спиной, то – плевать. Про себя лучше подумай! Мало того что деньги скрысятничал, так еще и со мной начал дешево торговаться. Да с тобой на одной поляне никто срать рядом не сядет! Сам офаршмачился, так еще и это чучело, – я небрежно кивнул на Леху Пучковского, – с собой прихватил! Короче, мое условие в силе. Завтра расплатишься с Мишкиной матерью. Я проверю. Нет – начнем драться всерьез. Так что лучше тебе меня прямо сейчас застрелить.

Я демонстративно повернулся к Плаксе спиной, неторопливо убрал фотоснимки и направился к выходу. Когда услышал характерный металлический щелчок, едва не подпрыгнул. Но смог лицо сохранить: замедлил шаг и через плечо задал вопрос:

– Кстати, откуда эти карточки взялись?

– По почте пришли. Вот ему их прислали!

– Угу, – подтвердил Леха.

– Прям так по почте?

– Тебе конверт показать?

– Сунь его себе в задницу!

Я так и не смог разглядеть, что Плакса проделал со своим пистолетом. Взвел курок? То есть собирался стрелять? А не выстрелил потому, что я обернулся? Черт его знает!

Я покинул «звезду». Меня никто не провожал. И никто не пытался пырнуть заточкой из-за угла. Складывалось ощущение, что все попрятались. Даже в гардеробе вроде никого не было. Только на стоянке тусовался охранник. Когда я проходил мимо, он отвернулся.

Я сел в машину, чувствуя, что обливаюсь потом так, как если бы целый час проторчал в сауне в валенках и тулупе. А в колени и локти мне вместо костей вставили разболтанные металлические шарниры, и управлять своими конечностями у меня получалось с трудом. Они так и норовили согнуться в ненужную сторону… Ничего не попишешь, отходная реакция!

– Похоже, мы нашли Глеба, – сказал Цыганков.

* * *

…Фотографий было восемь штук. Первая отличалась от остальных. Это была «полароидная» карточка, и запечатленная на ней сцена выглядела наиболее безобидно. Берестнев, широченную спину которого обтягивал серебристый пиджак, обнимал Ингу за талию и пытался поцеловать. Она как будто уворачивалась, но при этом улыбалась, и не было заметно, чтобы она пыталась его оттолкнуть. На Инге было вечернее платье, в руке – бокал шампанского. На темном заднем плане я разглядел спины и ноги каких-то людей. В целом снимок напоминал кадры, нащелканные папарацци для бульварных газет.

За последний год я раз двадцать, или больше, выводил Ингу, так сказать, в свет. Несколько презентаций, дни рождения, одна свадьба, просто вечеринки без особого повода. Иногда там присутствовал и Берестнев. Более того, я вдруг сообразил, что Вадим, раньше игнорировавший всякие «протокольные» мероприятия, на которых приходилось любезничать с теми, кому в другой ситуации с удовольствием бы расквасил хлебальник, в последнее время проявлял к ним интерес…

Семь других карточек не были столь целомудренны. Более того, разнообразию поз и сюжетов позавидовали бы как составители «Камасутры», так и авторы каких-нибудь «Дневников Красной туфельки». В комнате. На природе, в траве. На природе среди березок. В бане. В загородном доме. Неизвестно где на бильярдном столе. И в каком-то, видимо, офисе: белые стены и стандартная черная мебель.

Снимки были отпечатаны не на фотобумаге с маркировкой «Кодак» или «Фуджи» на обороте, а на другой, мне незнакомой, менее глянцевой и не такой плотной. Видимо, компьютерная обработка. И что это значит? Подделка? Или по каким-то соображениям не решились отдать в ателье и распечатали сами?

В пользу версии о фальшивке говорил и временной фактор: если судить по оказавшимся в кадрах загородным пейзажам, связь Инги и Берестнева началась, как минимум, прошлым летом. Почти год они меня водят за нос, а я не замечаю? И Цыганков ничего не разнюхал? И Рамис не просек? И другие? Да ерунда это полная!

Может быть, снимкам уже много лет? Нет, Инга и Берестнев на них выглядели в точности так же, как смотрелись сейчас. Допустим, Инга мало изменилась за прошедшие десять лет. Но Берестнев-то на себя молодого совсем не похож!

В то же время два обстоятельства не позволяли мне прийти к однозначному выводу, что передо мной голимая залипуха, второпях состряпанная Пучковским и Плаксой.

Я вспомнил мероприятие, на котором Инга была в вишневом платье с большими разрезами, а Вадим – в клоунском, на мой вкус, пиджаке из серебристой ткани с черными блестками. День рождения главврача одной крупной больницы. Отмечали в загородном ночном клубе, специально арендованном под торжество. Собралось человек пятьдесят, в основном – медики, но также кое-кто из администрации города, бизнесмены типа меня, и Берестнев, у которого с этой больницей были свои отношения, по линии общества инвалидов-афганцев. Все довольно основательно назюзюкались, в том числе Инга, которая редко когда выпивает больше двух бокалов шампанского или сухого вина. Одной из изюминок культурной программы стало выступление стриптизерш, изображавших медицинских сестер. Как водится, они не только оттанцевали на сцене, но и пробежались по залу. Одна села ко мне на колени. Я наугад выудил из лопатника какие-то деньги и отдал ей. Инга устроила дикий скандал: мало того что я при ней погладил по заднице какую-то девку, так еще и подарил ей сто пятьдесят долларов. А я ведь и не посмотрел, сколько дал! Короче, Инга стала скандалить, я нагрубил, и она убежала. Зная о бдительности местной охраны, я не переживал. Ничего не случится. Успокоится и вернется. Она действительно явилась минут через тридцать. Села на свое место и выглядела немного пришибленной. Я списал это на стыд за громкую сцену, а на следующее утро и думать забыл о случившемся.

Выходит, в течение этого получаса, последовавшего за нашим скандалом, ее где-то перехватил Берестнев?

В принципе такой маневр был в его духе. Только странно, что он не побоялся применить его по отношению ко мне.

Холостяк Берестнев, ни разу не запятнавший свой паспорт штампом о регистрации брака, предпочитал либо ярких и глупеньких малолеток, которых достаточно свозить на джипе в китайский ресторан, или скучающих замужних женщин. Представляю, скольких он осчастливил в своем комитете по защите призывников!

Товарищеские отношения не всегда удерживали Берестнева от того, чтобы превратить чужих жен в своих краткосрочных любовниц. Но на друзей он вроде бы до сих пор не замахивался…

Что ж, я стал первым?

На одной из фотографий Инга и Берестнев предавались… Хм, пусть будет – предавались разврату, – в комнате сына. Моего сына, Артема.

Я попытался представить, с какой точки была произведена фотосъемка. Получалось, что откуда-то от окна. Что это значит? В подоконник всобачили «глаз»? Или современная техника развилась настолько, что тройной стеклопакет для качества не помеха? Впрочем, эта фотка отличалась от остальных. Была помутнее, и не такой четкой. Сыграли роль дистанция и пыльное стекло?

Берестнев проживал за чертой города. Единственный, кстати, из всей нашей компании. Рядом, всего в десяти минутах езды, но – за чертой. Прикупил красивый кирпичный коттедж в поселке с непритязательным названием Мистолово. Мы обмывали его новоселье, и я напряг память, чтобы вспомнить интерьер дома. Положил перед собой карточку, на которой Берестнев развалился на широкой кровати, а Инга трудилась над ним, склонив голову. Мебель, стены, вид из окна… Совпадает? Не вспомнить. Кажется, что не очень. Но я был тогда слишком пьян, чтобы фиксировать в памяти мелочи обстановки.

Я сложил фотографии стопкой.

Подлинные или фальшивые? Если подлинные, кто снимал? С какой целью? Вопросов набирались десятки. Мозги накроются, если просто сидеть и пытаться в них разобраться. Надо действовать.

Я выкурил сигарету и пошел спать…

Когда я проснулся, Карины рядом не было.

Она была в коридоре. С кем-то ругалась, не пуская в квартиру.

Я прислушался.

– Пошла вон, кому говорят!

– Пропустите меня, я знаю, он здесь…

Это был голос Инги.

Глава шестнадцатая

Выяснения отношений

Офис Берестнева располагался в полуподвале старого дома на Третьей Красноармейской. На газоне стоял пыльный «мерседес-гелендваген», за которым откровенно приглядывал напоминающий призывника-новобранца парнишка в великоватом спортивном костюме. Вадим его вместо сигнализации, что ли, использует? Десяток выщербленных ступеней вели к металлической двери с табличкой «Депутат муниципального совета №…». За дверью начинался темный коридор, протянувшийся метров на двадцать. Коридор упирался в приемную, оборудованную в стиле «чистенько, но бедненько». Стены приемной были завешены всякой агитационной мурой. Место секретарши, или кто там помогает Вадиму принимать озабоченных граждан? – пустовало.

Кабинет депутата был почти таким же длинным и узким, как коридор. Только бедностью здесь и не пахло. Работал кондиционер. На одной стене висел портрет Путина, на другой – маршала Жукова. Берестнев, сняв пиджак и приспустив на кончик носа очки, восседал за огромным столом из полированного красного дерева. Позади Берестнева на стене красовался российский флаг и скромненько в уголке – темная икона в золоченом окладе.

Не хватало только самовара и лаптей…

– Здравствуй, дорогой! – Вадим встал и протянул для пожатия руку.

– Привет!

– Подожди секунду, хорошо? Я только закончу… – Берестнев сел и защелкал кнопочками калькулятора.

Перед ним лежала тетрадка, в которую он время от времени что-то небрежно записывал перьевой ручкой, и три пачки денег. Наличности было немного, около трех тысяч евро, сколько-то долларов в разных купюрах и хрустящие новенькие тысячерублевки. То и дело поправляя очки, Берестнев колдовал над банкнотами, точно раскладывал сложный пасьянс. И постоянно обращался к калькулятору, что-то складывая, деля и перемножая.

Я сидел на неудобном стуле, предназначенном для посетителей, скрестив руки на груди и вытянув ноги.

Долго он собирается ковыряться?

Наконец Вадим разложил деньги по разным конвертам, отодвинул от себя калькулятор, вложил все конверты в тетрадь, а тетрадь убрал куда-то под стол, судя по характерному звуку – в металлический ящик с распашной дверцей. Потом откинулся на спинку кресла, завел ладони под подтяжки, туго облегающие его разжиревшую грудь и посмотрел на меня поверх очков:

– Ну-с, как дела?

Наверное, ему казалось, что он выглядит очень солидно. Очки в дорогущей оправе с чуть задымленными стеклами, без диоптрий. Галстук с платиновой заколкой, украшенной бриллиантом. Широченные подтяжки с красно-зеленым узором и вышитыми лошадиными головами. На руке – золотые часы с крошечными цифирками и тончайшими стрелками. Я долго не понимал, почему Берестнев выбрал именно такую неудобную модель. Оказалось, что как раз таки в силу ее неудобства. Чтобы был повод долго разглядывать циферблат и, соответственно, дать окружающим время оценить крутость хронометра.

Так что Вадиму, наверное, представлялось, что его внешний вид соответствует статусу депутата, который удачным ведением бизнеса сумел обеспечить себя и теперь, заняв кресло избранника, станет печься не о своем процветании, а только о благе народном, и бросит все силы на защиту интересов своих избирателей.

Мне же он больше напоминал разбогатевшего сутенера. Впрочем, депутат – тот же «котяра», только на политическом уровне…

Неужели в солдатском комитете его кто-то принимает всерьез? Или для визитов туда он пересаживается из «гелендвагена» в «жигули» и поверх клифта от Версаче натягивает застиранную тельняшку десантника?

– Ты приехал поговорить о фотографиях?

Опа! Меня здесь, получается, ждали!

– О каких?

Вадим зачем-то кивнул, протянул руку, выдвинул средний ящик стола и достал конверт. По виду – такой же, в какой он укладывал деньги. Но не с деньгами. Со снимками.

– Я думаю, тебе прислали аналогичный набор. – Он разложил карточки в ряд.

Наши фотографии различались только в одном: у Берестнева не было «полароидной» карточки с поцелуем. В остальном – те же ракурсы, тот же формат.

– Ну и что ты скажешь по этому поводу? – Я посмотрел на Вадима.

– Могу сказать, что это полная лажа. Даже если тебе мало моего честного слова, просто внимательно посмотри: они все на компьютере сделаны, там даже детали не всегда совпадают. Надергали открыток с порносайтов и присобачили наши с Ингой головы.

– А головы откуда надергали? С каких сайтов?

Вадим пожал плечами:

– Надо спросить того, кто это сделал.

– Спросим… А у тебя, значит, с Ингой ни-ни?

Вадим приложил руку к груди:

– Я, конечно, кобель еще тот. Но жена друга для меня – это святое. Ты хоть раз слышал, чтоб я?..

– Не суетись под клиентом, здесь избирателей нет. Откуда ты взял фотографии?

– Сунули под дверь.

– Дома?

– Нет, здесь. Дома, чтобы до двери дойти, через ограду лезть надо, а там сигнализация… Сюда принесли. Неделю назад приезжаю, а конверт из-под двери торчит.

– Чего сразу мне не сказал?

– А ты бы сказал? У тебя и без того дел хватает, чтобы еще с этой херней разбираться. Думал, может, сам чего узнаю, тогда и скажу.

– Узнал?

– Не-а. – Вадим цокнул языком; меня раздражала такая манера подчеркивать отрицание. Мусульманин хренов! Берестнев любил говорить, что подцепил такую привычку в Афгане, от служивших с ним вместе кавказцев и бойцов «Цорандоя». Дамочки из солдатского комитета, наверное, ему верили. Но я-то помнил прекрасно, что года до девяносто шестого у него этой привычки не было.

– Жаль!

– Не то слово. А ты сам откуда их взял?

– А мне их Плакса отдал.

– Плакса?! Во паскуда какая! Это он, значит, специально, чтобы нас с тобой поссорить!

– Чего ему нас ссорить-то? Какая такая корысть ему в нашей ссоре?

– Ну, я не знаю! Но ведь не просто так, правильно? Значит, есть интерес! Между прочим, он их и сам слепить мог. А чего? И моих фоток, и Инги у него должно быть – во! – Вадим полоснул себя указательным пальцем чуть выше бровей. – А уж подыскать хакера, который за сотню евриков любой фотомонтаж сбацает, – плевое дело. Тем более что у них в клубе кто только не ошивается! Я заглядывал как-то, на первом этаже такой сброд, даже пройти мимо противно!

Берестнев бросил на стол очки. Жест был отрепетированным, чтобы и эмоции проявить достаточно ярко, и стекла с бесценной оправой не покарябать.

– Значит, ты Ингу и пальцем не трогал?

– Я же тебе дал честное слово! Я даже мысленно… Ну, сам понимаешь!

– Я понимаю. Я все понимаю. Вот только она мне призналась в другом. И кому из вас верить?

* * *

…Из коридора доносился голос Инги.

Как всегда в минуты сильного волнения, у нее прорезался акцент. Точь-в-точь такой, каким пользуются рассказчики анекдотов, имитируя речь финнов или эстонцев.

– Проп-пустит-те меня, я знаю, он-н здес-сь.

– Кто здесь? Здесь никого нет, кроме меня!

– Ну вот же ег-го б-ботинки!

Я встал, надел спортивные брюки и вышел из спальни.

Карина выталкивала Ингу за дверь и почти добилась успеха. Хорошо, они хоть в волосы не вцепились друг другу и не пустили в ход ногти.

– Карина!

Она обернулась и замерла.

– Иди в комнату.

Только женщина способна походкой выразить такую гамму чувств. Презрение и превосходство, покорность и готовность к борьбе. Если бы Карина начала говорить, эффект был бы меньшим. Но она ушла молча и плотно закрыла за собой дверь, и развязка сцены получилась сильной.

Я отпихнул ногой мусорное ведро, почему-то стоявшее посреди коридора (как я узнал позже, Карина собиралась вынести мусор, открыла дверь и столкнулась с моей женой), и показал Инге на кухню:

– Проходи. Можешь не разуваться.

Последняя фраза вылетела у меня непроизвольно. Если я хотел таким образом пошутить и разрядить обстановку, то результата добился обратного. Инга охнула, побледнела, посмотрела на меня расширившимися глазами. Не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я ее взял под локоток и отвел в кухню, а потом вернулся в прихожую и выглянул на площадку.

Куда делась охрана? Инга сумела от нее улизнуть? Хороши специалисты! Или она сюда приехала с ними? Тогда почему ни одна тварь не соизволила мне позвонить? Я ведь специально инструктировал Цыганкова!

Инга села за стол. Спина прямая, губы и колени плотно сжаты. Я садиться не стал, встал перед ней, прислонившись к стиральной машине. Под руку попали сигареты, я закурил и начал разговор:

– Откуда ты узнала этот адрес?

– Мне позвонила какая-то женщина.

– Вчера?

– На прошлой неделе.

– Что же так долго ждала?

– Сначала хотела просто поговорить.

– Наверное, так было бы правильней… Я не собираюсь перед тобой оправдываться и извиняться. И не собираюсь врать, что меня обманом затащили в кровать. Мы взрослые люди, поэтому давай попробуем обойтись без истерик. Я никогда не брошу тебя, но другая женщина мне время от времени необходима. Любой мужик так устроен. Это природа, а против нее не попрешь! Женщина хочет многого от одного и того же мужчины, а мужчина – одного и того же от многих женщин. Никакой катастрофы не произошло. В конце концов мы уже семнадцать лет вместе. Тому, как мы живем, могут позавидовать многие пары.

– Я хочу с тобой развестись.

– Так вот сразу?

– Это не сразу. Я давно уже думала.

– Подумай еще раз. Чего тебе не хватает? Да любой нормальный мужик ходит налево, я тебя уверяю! Только я еще и на семью зарабатывать успеваю.

– Как раз о семье ты думаешь в последнюю очередь. Если бы не твоя работа…

– Если б не моя работа, нам бы жрать нечего было! По-твоему, было бы лучше, если бы я работал учителем физкультуры? И жили бы мы на три тысячи в месяц. Причем, заметь, три тысячи рублей, а не баксов, к которым ты привыкла.

– Деньги – не главное.

– А что главное?

– Главное – отношения.

– Что-что?

– Отношения.

– Сериалов мексиканских насмотрелась? Когда жрать нечего, никакие отношения не помогут! А вот когда в кармане что-то лежит, то любые проблемы можно решить.

– Нет…

– Да! Да, и только да! Говоришь, из-за моей работы все беды? Артема украли из-за меня? Хорошо! А если бы я был школьным учителем, а Артема на улице грабители отпинали, и на лечение потребовалось бы пять тысяч долларов – это было бы лучше?! Что бы мне тогда оставалось? У государства помощи попросить? Или жрать водку, как у нас принято, и ругать депутатов с Чубайсом? За все надо платить. То, что случилось с Артемом – это плата за наше благополучие. Да, согласен, высокая плата! Но не смертельная! И второй раз такого не повторится.

– Та забываешь про Кушнера. Я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой.

– То же самое может случиться с кем угодно. Жизнь такая, как ты этого не понимаешь?! В школьного преподавателя не станут стрелять. Но те же уличные грабители могут его запинать до смерти, и в гробу он будет смотреться не лучше, чем Кушнер!

– Что ты все про грабителей говоришь?

– Потому что! Потому что вся жизнь из этого состоит. Выживает тот, кто сильнее, и у кого котелок лучше варит. И лучше умереть богатым и сильным, чем слабым и бедным.

– Для тебя добывание денег давно превратилось в тот же спорт. Тебе важен процесс, а не результат.

– Во-первых, я не согласен. А во-вторых, вы у меня что, в коммуналке живете? Не видите ничего, кроме картошки и хлеба? Понимаю, ты могла бы претензии предъявить, если бы я все деньги, которые зарабатываю, обратно в бизнес пускал, а вы бы не видели ни копейки! Но ведь это не так, и я не пойму, чего вам не хватает!

– Нам не хватает самого главного. Нам не хватает тебя. Мы для тебя как… Как прошлогодний результат. Ты добился его и забыл. У тебя теперь новые цели. Ты хочешь теперь новых результатов добиться. А мы тебе уже неинтересны.

– По-твоему, было бы лучше, если бы я ничего больше не делал, а только дома сидел и по головке вас гладил? Да? Так было бы лучше?

– Было бы лучше, если бы ты не относился к нам как к старым вещам, которые отслужили свое, но которые выбросить жалко только из-за того, что когда-то они дорого стоили.

– Ну ни хрена себе! Это я к вам так отношусь?

– Ты просто этого не замечаешь. Ты очень сильно изменился в последнее время. И поэтому я считаю, что нам лучше расстаться.

– А я так не считаю.

– Я слишком долго терпела. Я все надеялась, что ты остановишься и вспомнишь о нас. И когда с Артемом все это случилось, когда он вернулся домой, я, грешным делом, подумала, что в этой истории есть и хорошее. Может, она на тебя повлияет. Может, ты поймешь, что главное в жизни – семья, а не деньги. Всех денег не заработаешь!

– Всех детей тоже не нарожаешь!

– Но ты не изменился. Ты остался прежним.

– Потому что я привык драться. Когда меня бьют, я даю сдачи. А не бегу к маме. Семнадцать лет тебя это устраивало, а теперь вдруг перестало?

– Я давно стала догадываться, что у тебя есть любовница. Наверное, они у тебя всегда были. Я старалась к этому относиться так, как ты говоришь. Я делала вид, что ничего не замечаю, ради Артема. Мне казалось, что ты его все-таки любишь. А теперь у меня раскрылись глаза.

– Потому что тебе позвонили?

– Потому что я поняла: наш сын для тебя – это как неудачный бизнес-проект. Ты надеялся вырастить чемпиона, а этого не получилось. Расчеты не оправдались, прибыль оказалась нестоящей. И ты потерял интерес.

– Это не правда…

– Ты просто боишься это признать. А последней каплей для меня стало… Неужели даже в такие дни ты не можешь ночевать дома?

– В какие – «такие»?

– Ты сам понимаешь.

– А ты не понимаешь, что те, кто это сделал, может, только этого и добивались? Они хотели меня поломать, заставить что-то делать так, как им выгодно. А я никогда не делал то, что меня заставляли! Никогда! И никогда делать не стану!

– Раньше ты мог думать о других. А сейчас не думаешь ни о чем, кроме своих дурацких амбиций.

– Ладно, мне эта болтовня надоела. Хочешь развестись? Вернемся к разговору позже. Когда я с делами закончу.

– Ты с ними никогда не закончишь…

– Не придирайся к словам, я имею в виду тех, кто Артема похитил. А что касается «ночевал – не ночевал», – я вышел в коридор, взял из пиджака фотографии и бросил их перед Ингой на стол, – то что ты скажешь об этом?

Сделанного не воротишь.

А жаль!

Конечно, я собирался предъявить Инге карточки, но, сделав это сейчас, я ощутил, что поступаю, как Плакса, и от понимания этого факта мне стало противно.

Брякнувшись о стол, фотографии разлетелись, – те, что были полегче, на тонкой бумаге, упорхнули частично под стол, частично – на колени жене. А тяжелая «полароидная» осталась лежать.

У Инги перехватило дыхание.

– Откуда ты это взял? – дрогнувшим голосом спросила она.

И долго не поднимала на меня глаз. А когда посмотрела, в ее взгляде читалась вина…

* * *

– Вот только она мне призналась в другом. И кому из вас верить?

Берестнев взял очки, долго пристраивал их на носу.

Я усмехнулся:

– Передо мной-то не надо выпендриваться, я знаю, что у тебя с глазами порядок.

Он взял «полароидный» снимок, поднес близко к лицу. Долго смотрел, моргая то одним глазом, то другим.

– Так что скажешь, дружище?

Берестнев вздохнул. Откинулся на спинку, опять засунул ладони под подтяжки с конскими силуэтами. Посмотрел на меня через дымчатые стекла очков. Они слегка искажали его лицо – значит, какие-то диоптрии в них все-таки были. Потом он чуть тряхнул головой, и очки сползли на кончик потного носа.

– Кроме этого, ничего не было.

– Понимаешь, Вадим, маленькая ложь рождает большое недоверие. Минуту назад ты мне божился, что не было вообще ничего. Даже в мыслях. А теперь вдруг… Как я могу тебе верить?

– Я уверен, Инга сказала тебе то же самое.

– Ты уверен? А если нет? Если ты уверен неправильно?

Вадим снял очки, принялся их протирать краем галстука.

– Хорошо, что ты от меня хочешь?

– Честно? Хотелось бы правду услышать. Для начала. А дальше посмотрим.

– Помнишь эту дурацкую презентацию? Я там слегка поднажрался. Ты же знаешь, я всегда нормально держусь, а тогда чего-то башню переклинило. Хотел выйти проветриться. В вестибюле Ингу увидел. Она то ли плакала, то ли собиралась заплакать. Я точно не помню! Помню только, что она на тебя за что-то обиделась. Ну, я и начал ее утешать.

– Старым проверенным способом?

– Перестань! Я ж говорю, жена друга для меня – святое. Мы просто поговорили о чем-то. Потом я проводил ее в зал. Там как раз танцевали. Ну, я ее и пригласил. Когда танец закончился, я ее хотел поцеловать. Ну, чисто так, как по-братски.

– Только хотел или все-таки поцеловал?

– Слушай, Кость, но это же ерунда полная! Не было ничего между нами. Не бы-ло!

– Она мне по-другому рассказала.

– Да ты ей больше верь! Ладно, я был нетрезв, но ведь и она выпила здорово. Тем более прошло столько времени. Что она может помнить? Конечно, может быть, я ее как-нибудь обнял неправильно, но не больше того…

– Неправильно – это как? Под платье залез?

– Костя!

– А твое «может быть» как понимать? Видимо, так: если я тебя ткну мордой в следующую фотографию, ты признаешь еще что-нибудь?

– Не было ничего больше, я отвечаю!

В принципе Инга рассказала мне то же самое.

Демонстрация фотографий произвела на нее шокирующее впечатление. Из обвиняемого я мгновенно превратился в прокурора. Радость от тактической победы портило только собственное сравнение с Плаксой, которое неотвязно крутилось в моей голове.

Чуть не падая на колени, Инга клялась, что «жесткое порно» – фальшивки, а на «полароидной» карточке запечатлен самый вольный момент той истории. Ни до, ни после ничего более пикантного не происходило. Разговор, на протяжении которого Берестнев не столько пытался успокоить Ингу, сколько объяснялся ей в своих пламенных чувствах – дескать, она давно ему нравится, а ее не ценю, и так далее, стандартный набор обольстителя чужих жен, – и все норовил прикоснуться к выпуклым местам; такие попытки Инга обрывала в зародыше. Вполне пристойный танец. И неожиданный поцелуй, куда более страстный, чем дозволяют нормы приличия. Эту мизансцену, с небольшим опозданием, и зафиксировал какой-то фотограф из числа гостей. Вряд ли он специально рыскал в поисках компромата, просто так получилось. Вадим чуть не набил ему морду и карточку отобрал. Хотел сохранить, но теперь уже Инга отобрала у него фотографию. Почему не уничтожила сразу? Трудно сказать. Самое правдоподобное объяснение – просто по дурости. Хранила дома, среди всяких своих женских секретов. А потом потеряла. Где, каким образом? Еще один трудный вопрос. Перекладывала с места на место, в том числе могла положить и в одежду, которую потом отдавала в химчистку. Когда хватилась пропажи, уже невозможно было выяснить обстоятельства. Пропала – и ладно. Главное, чтобы я не увидел. Но, зная мой характер, Инга пребывала в уверенности, что я не стал бы ждать какого-то особого случая, чтобы предъявить фотку. Устроил бы разбор сразу, как только увидел ее. Стало быть, раз обошлось без скандала, то карточка попала не ко мне.

С Вадимом у нее ничего больше не было. Правда, он два раза звонил, причем в такое время, когда меня дома быть не могло. На свидание в открытую не приглашал, просто зондировал почву. Инга дала вежливо понять, что ловить ему нечего, и звонки прекратились…

– Я был не прав, Костя! Но и ты пойми меня правильно. Я – нормальный мужчина, а она – очень красивая женщина. Очень!

– И что?

– Неужели ты меня не можешь понять?

– Ты же говорил, что даже в мыслях…

– Говорил, спорить не буду. Но я же не евнух, черт побери! Тем более, тогда столько выпил.

– Это тебя, конечно, оправдывает.

Вадим не уловил иронии в моем ответе. Оживился, придвинулся ближе к столу:

– Ты лучше подумай, кто мог устроить всю эту свистопляску.

– Совсем недавно ты подозревал Плаксу.

– Может, и он. А ты помнишь, как в классических детективах? Там главный вопрос: кому это выгодно?

– И кому?

– Присмотрись к своему Цыгану внимательнее. Я тебе советую. Присмотрись. Кушнера нет. Если тебя отодвинуть от дела, то кому все перейдет? Рамису? Извини, конечно, он хороший парень, но у него извилин не хватит. Он просто не вытянет! А Цыган справится. Дружков своих позовет, из ментовки. Ты в курсе, что в Москве творится? Менты с комитетчиками до власти дорвались и сейчас начнут кроить все по новой. Они ведь приватизацию проворонили, и теперь им обидно. Вот помяни мое слово, будет такое: с одной стороны, станут от своих избавляться, кто зарвался сверх меры, поляны не видит. А с другой – начнут бизнес теснить, все, что наиболее прибыльно, под себя подминать. Фармацевтика – это всегда хорошие деньги… Так что присмотрись к Цыгану. Бля буду, все непонятки он закрутил!

Я убрал фотографии. И свои, и Вадима. Встал, начал обходить стол. Думая, что я хочу попрощаться, Берестнев тоже поднялся и протянул для пожатия руку.

Наверное, он не ожидал того, что произойдет. Ну и дурак! Предупреждать я не стал.

Ударил левой сбоку и сверху, поверх его вытянутой руки. Так называемый «свинг» из арсенала английского бокса. Попал, как и метил, в самую уязвимую часть подбородка. Человека моего веса такой удар бросил бы на пол. Но Вадим устоял, и я добавил прямой справа. Большего не потребовалось. Внезапность атаки стократно усиливает эффект, и Берестнев рухнул на подлокотник своего кресла. Кресло не выдержало, опрокинулось, и стокилограммовая туша Вадима шмякнулась под стол. Ковролин смягчил звук. Хрустнули сломанные очки.

Мне хотелось разнести к чертовой бабушке весь его офис. Но порыв прошел так же внезапно, как накатил. Видя, что Вадим зашевелился и начал поднимать голову, я бросил заумную фразу:

– В следующий раз даже в мыслях будь осторожнее, – и направился к двери.

Тут и раздался звонок телефона.

Я вынул из кармана трубку. На дисплее высвечивался номер Цыгана.

– Слушаю, Лев Валентинович! Есть новости?

– Есть. Помнишь дом в Красном Бору, о котором я говорил? – В голосе Цыганкова слышалась смертельная усталость.

– Дом Рамиса?

– Он самый. Приезжай сюда, сам все увидишь. Только не бери никого, едь один. И поскорее.

– Что случилось-то, ты мне хоть намекни!

Последовала пауза, а потом тяжкий вздох:

– Чего намекать? Все очень просто. Кажется, я его кончил.

Глава семнадцатая

У мертвых не спросишь

Оказывается, нехилый домишко себе Татарин урвал! Вряд ли он тратился на постройку, скорее всего, оттянул у кого-то готовое.

Два этажа, нижний – кирпичный, второй – из здоровенных некрашеных бревен. Крыльцо в русском стиле, со всякими завитушками. Большая терраса. На коньке крыши – яркий флюгер в виде петуха. Хм, пожалуй, с этой птицей Татарин неосмотрительно поступил. Сразу понятно, что он здесь не друзей принимал, а только работал. Друзья непременно бы засмеяли. Петух на доме человека, топтавшего зону, – это, скажу я вам, несколько вызывающе…

Во дворе, бампер к бамперу, стояли две автомашины. Глазастый «мерин» Цыгана блокировал выезд черному джипу Татарина.

Я поднялся по деревянным, тонко скрипящим ступеням, и толкнул дверь. Она отворилась легко, я переступил порог и оказался в полутемной прихожей.

– Есть кто живой?!

Мне не ответили. Я прикрыл за собой дверь и начал обходить помещения, двигаясь против часовой стрелки.

Меня немного потряхивало. Ожидание казни мучительнее, чем сама казнь. Особенно если знаешь, каким способом она будет произведена.

Правда, в моем случае способ не мог отличаться экстравагантностью. Пуля в затылок или пуля в лицо – вариантов немного. Никакого сдирания кожи, четвертования или утопления в Финском заливе, со связанными руками и чугунной бадьей на ногах. Если я оплошаю, все произойдет быстро и не особенно больно.

Планировка первого этажа логикой не впечатляла. Множество комнатушек, в которых было не развернуться. Просто казарма какая-то!

А вот и спуск в пресловутый подвал… Широкий двустворчатый люк, бетонная лестница. Ступени вели в темноту. Уже начав спускаться, я заметил выключатель. Он был расположен необычно: чуть выше деревянного плинтуса. Татарин по нему ногой, что ли, пинал?

Я ткнул пальцем клавишу, и в подвале загорелся свет. Достаточно яркий для того, чтобы можно было сразу оценить всю картину.

Помещение представляло собой прямоугольник с гладкими бетонными стенами, метров десять в длину и пять в ширину. Справа и слева из металлической сетки и уголков были оборудованы клетки, в которых Татарин, надо полагать, держал своих пленников. На дверях висели замки. Внутри клеток ничего не было – ни лежака, ни столика, ни параши, только в стены, на разной высоте, вмурованы железные кольца. Если придут с обыском, то всегда можно сказать, что подвал предназначен исключительно для хранения корнеплодов и банок с соленьями.

В противоположном от меня углу, слева, за клетками, на полу что-то лежало.

Что-то?!

Почему – что-то? Я сразу понял, что это мертвец. Не было крови, не торчал топор из спины. Но одного взгляда хватило, чтобы понять: я вижу покойника.

Не первого в своей жизни. И, надо полагать, не последнего.

Он лежал лицом вниз, раскинув руки симметрично, под углом в сорок пять градусов к туловищу. Как будто перед смертью пытался изобразить самолетик. Я видел коричневые подошвы ботинок, и что-то странное на ноге: правая брючина задралась почти до колена, открывая темное кольцо, опоясывающее икру. В первый момент я подумал, что вижу протез, потом – что это какие-то кандалы, и лишь затем разглядел, что от кольца протянулись вниз две резинки. Подтяжки для носков? Точно! Такие штуковины я встречал только в магазинах. И никогда бы не надел их на себя. Стыдно представить, какие шутки станут отпускать в морге, раскладывая на столе клиента в этаких причиндалах… Вы бы думали о такой ерунде на моем месте? А я почему-то подумал.

Я подошел ближе. Оказалось, что в пол, верхними краями заподлицо с ним, была вмурована ванна. Обычная чугунная посудина, с драной эмалью, на две трети заполненная ржавой водой. Голова трупа почти свешивалась в нее.

Поверхность ржавой воды подрагивала, расходилась кругами. Наверное, дом вибрировал от проходившей мимо электрички – железнодорожная ветка пролегала всего в полусотне метров от границы участка, и я вроде бы слышал какой-то характерный для электропоезда шум.

А вот запах я слышал не «вроде бы» – он буквально шибанул в нос, стоило мне оказаться в полутора метрах от трупа. Характерный такой запашок…

Как это называется поприличнее? Непроизвольное опорожнение кишечника? Короче, в момент смерти, или непосредственно перед ней, покойник обделался.

Что тут сказать? Со многими это случалось, я знаю. Не все в наших руках, есть вещи, которые случаются неожиданно, каким бы ты ни был героем, пока не посмотрел в бездонный зрачок пистолета.

Но помочи для портянок он бы лучше не надевал.

Я присел рядом с трупом на корточки.

Его убили выстрелом в затылок. Пуля оставила небольшое входное отверстие, почти незаметное в густых завитках седоватых волос, но в лицевой части черепа пробила дырень размером с кулак. Так что вода была бурой не только от грязи и ржавчины…

А перед тем как застрелить, его жестоко избили, переломали на руках пальцы и душили удавкой. На шее осталась видна борозда от петли, и широкие царапины от ногтей – от ногтей его собственных переломанных пальцев, которыми он пытался эту петлю разорвать.

Она, кстати, валялась поблизости – удавка из грубой волосатой веревки. Целехонькая, – ничего он не разорвал, ему просто дали пожить лишние две минуты.

Наверное, исключительно для того, чтобы он смог позвонить…

В застенках подпольной тюрьмы, с полными штанами дерьма – вот, значит, как закончил свой жизненный путь продажный полковник милиции…

Мне не было его жаль!

Мне не было его жаль, хотя он и сделал для меня много полезного.

Как говорится, каждому свое…

Не думаю, чтоб Лев Валентиныч рассчитывал, что его похоронят на Серафимовском под залпы автоматного салюта, а вокруг гроба будут тесниться бывшие сослуживцы, сжимая пудовые кулаки и клянясь отомстить. Он давно стал чужим в той, ментовской, среде. И не стал своим в нашей. Конечно же он понимал, что его уход в мир иной мало кого озаботит. Даже жену. Но и к такому финалу себя не готовил…

– Засмотрелся?

Я, насколько мог неторопливо, повернул голову. И остался сидеть, как сидел – на корточках, опираясь предплечьями на колени.

Рамис, с пистолетом в руке, стоял на нижней ступени лестницы.

Улыбка у него была широкой и нервной.

Что-то слишком часто за последнее время в меня стали целиться те, кого я привык считать своими друзьями.

– Ты зачем убил моих людей, Саид?

Кажется, если бы я плеснул в Татарина кислотой, его реакция не была б такой острой, какую вызвала фраза из «Белого солнца…». Его лицо отобразило целую гамму чувств: торжество сменилось настороженностью, которую вытеснило удивление, а потом, надо отдать ему должное, он все очень быстро прочухал, и в его черных глазах мелькнуло разочарование:

– Так ты знал?..

Я опять-таки как мог равнодушнее пожал плечами:

– Конечно. Он меня предупредил, а ты этого не заметил.

– Как?

– У нас были оговорены кодовые слова…

Ничего у нас не было оговорено! Не шпионы, чтобы такой конспирацией заниматься. Просто я поверил своей интуиции. И не пропустил мимо ушей фразу Цыгана: «Кажется, я его кончил». В нормальном состоянии он бы так никогда не сказал. Под нормальным я подразумеваю и то состояние, в котором он мог находиться, прикончив Рамиса.

– Чё ж ты тогда пришел?

– А на тебя посмотреть!

– Ну и как я тебе, нравлюсь?

– Не очень.

Я медленно встал. Теперь мне удалось разглядеть, какую волыну Татарин держит в руке. Пистолет украинского производства, который мы подарили ему на день рождения два или три года назад. «Форт 12» в наградном исполнении – хромированный, с инкрустацией и золочением отдельных деталей. Мы добавили на затвор дарственную гравировку прикольного содержания. Пистолет обошелся недорого – продавец честно предупредил, что для серьезной работы оружие не годится, из-за особенностей конструкции пистолет регулярно заклинивает. Наверное, надо почаще его смазывать салом…

– Ты с пушкой?

Я отрицательно покачал головой. И даже похлопал себя по карманам, а потом слегка развел полы куртки:

– Ты бы тоже свою положил…

– Попозже. Если договоримся.

– А если не выйдет договориться? Будешь стрелять?

– Только когда не останется выхода. Дом окружен?

– Естественно!

– Скажи своим, чтоб убрались!

– Я-то скажу, мне нетрудно сказать. А ты уверен, что все уберутся? Не боишься, что один, самый меткий, останется и продырявит твою тупую башку?

– Ладно! – Он поставил «форт» на предохранитель и сунул за ремень. – Только ты стой, где стоишь.

– Как ты смог Цыгана заделать?

Рамис презрительно скривился:

– Думаешь, он приехал со мной разбираться за Глеба? Хрен там! Он приехал со мной торговаться. Поэтому и приехал один. Я знал, что так будет. Только заждался: думал, он быстрее появится.

– Что ж вы с ним не сторговались?

– О чем? Я на твоей стороне, и мне западло с ним базарить. Я просто ждал, чтобы расставить все точки.

– Красиво поешь…

– На, посмотри!

Он достал из кармана бумаги.

Мне сперва показалось, что Рамис вытащил конверт с фотографиями, и я мысленно чертыхнулся: если он предъявит очередную фотосессию компромата, это будет уже перебор. Слишком много в последнее время я рассматривал разных карточек, которые кого-то в чем-то уличали. Кого в этот раз?

Но оказалось, что никакими карточками и не пахнет. Татарин держал в руке листы обычной бумаги с компьютерными распечатками и напрягал мозги, как их мне передать для ознакомления. Подойти и отдать из рук в руки он опасался. Я бы на его месте положил бумаги на пол и отступил на безопасное расстояние, но он сделал по-своему. Просто скомкал их до размеров теннисного мячика и бросил:

– Держи!

Я поймал. Развернул. Сковырнул с уголка скрепку, разгладил. Ну и что это за хрень?

Оказалось, это именно то, чего я так долго добивался от Цыганкова. Распечатка звонков с «эмтээсовской» трубки девушки-«лошади».

– У Цыгана забрал? – спросил я, водя взглядом по строчкам; звонков оказалось неожиданно много.

– Сам раздобыл!

Внизу каждого листа была напечатана дата: пять дней назад.

Некоторые звонки, как исходящие, так и входящие, были криво подчеркнуты красной пастой. И везде фигурировал один и тот же, незнакомый мне, номер. «Лошадь» трепалась с ним и по двадцать секунд, и по четверти часа. Наибольшая активность проявилась в те дни, когда удерживали Артема. И всякий раз после звонка мне «лошадь» срочно отзванивалась на этот номер, тоже принадлежащий сети МТС.

На двух последних листах были сведения о регистрации телефонов. Те, что касались номера, которым пользовалась «лошадка», я уже видел. А вот те, которые относились к ее постоянному собеседнику, заставили меня крепче сжать зубы.

Телефон был зарегистрирован на Глеба, и произошло это за десять дней до того, как украли Артема.

– А теперь посмотри это! – Рамис бросил мне еще один бумажный шарик.

Это была еще одна распечатка звонков, теперь уже с глебовского «эмтээса». Трубкой пользовались не часто, хватило одного листа, чтобы поместились все сведения. Большинство номеров мне были знакомы. Офис, Цыган, «лошадь», домашний самого Глеба… За исключением «лошадиных», все остальные разговоры были короткими: пять секунд, десять, и только в одном случае – полминуты.

Что же, теперь понятно, почему Цыганков так тянул с этими документами!

Впрочем, ничего не понятно. Он мог состряпать на компьютере любую подделку, и я бы ее проглотил. Если б он заверил меня, что с «лошадиного» телефона никому, кроме как мне, не звонили, разве б я стал сомневаться? Наоборот, посчитал бы это совершенно логичным!

– Что еще?

– Этого мало? – Рамис, кажется, удивился.

– Не много. Что тебе Глеб рассказал?

– Он признался.

– Давай послушаем запись.

– У меня ее с собой нет.

– Что так?

Рамис пожал плечами:

– Если мы с тобой договоримся, пленка никуда не убежит.

– Ладно, хорошо, давай договариваться. Я тебя слушаю! Что он сказал?

– Говорю же, он признался во всем. Они с Цыганом все это задумали. Решили, что смогут управлять делами без тебя. И без Мишки. С Мишки и начали. А тебя сперва решили подоить. И перессорить с нами со всеми. Чтобы было легче потом фирму перевести под себя. А скоро должны были и нас с тобой грохнуть. У них уже все было готово.

– Что же не грохнули? Ладно – меня, я главный, меня в последнюю очередь надо мочить. А тебя-то кто пожалел?

– Никто меня не жалел! – Татарин ощерился. – Просто я этих сук ментовских опередил!

– Надо же, какой ты стремительный! Получается, ты мне жизнь спас?

Татарин выпятил небритый подбородок. Зная его повадки, это можно было расценить так: из скромности промолчу, но всем все понятно.

– Зачем ты Глеба прикончил?

– Он не оставил мне выбора.

– Плюнул в лицо?

– Пытался сбежать.

– Отсюда? Прикованный к стенке?

– Мы с ним не здесь разбирались.

Я медленно достал сигареты и прикурил от тяжелой бензиновой зажигалки. Незаметно примерился: если захерачить ей Татарину в лоб, то у меня появится шанс оказаться рядом с ним прежде, чем он выхватит пистолет. А уж в рукопашке я его одолею, можно не сомневаться. Все-таки Рамис больше налегал на тренажеры и анаболики, чем изучал боевые искусства.

– Значит, он пытался бежать…

Я вспомнил, как мы с Цыганковым стояли около «нексии». Свой плащ Лев Валентиныч перебросил через левую руку, а в правой держал резиновые перчатки, в которых осматривал труп:

– Картина примерно ясна… На щиколотках и запястьях следы клея – значит, его связывали скотчем. В вене след от инъекции – сыворотку правды кололи. А потом, когда стал не нужен, завернули куртку на голову, наклонили и пристрелили. Хватило бы одного выстрела, в сердце, но решили поиздеваться. Козлы!

– Врешь ты все, Татарин!

– Я?!

– Ну не я же! Все не так было. Ни в чем тебе Глеб не признался. Ни в чем! И грохнул ты его просто со злости, когда понял, какого косяка упорол. Ты ведь его химией накачал, так что, если бы было, в чем покаяться, – он бы все рассказал. И бежать он после этого вряд ли мог, тем более, со связанными ногами. Так что ничего у тебя, кроме этих бумажек, нет. Можешь ими свою жопу небритую подтереть! – я бросил на пол изжеванные распечатки звонков.

Лицо Татарина налилось кровью.

– А этого мало? Ты один только не видишь, что эти суки цветные нас под монастырь подвели! Пацаны на тебя давно стали коситься: не по понятиям живешь, совсем в барыгу превратился! Ментов вокруг тебя больше, чем нормальных ребят.

– Да пошел ты! Ты кого считаешь нормальным, себя?

– А хотя бы! – подбородок Татарина еще больше вылез вперед.

– Хотелось бы знать почему.

– Да потому, что я своих в жизни не предавал. И не метался между братвой и ментами. Кем родился, тем и подохну…

– Ты крыса, Рамис. Таким, как ты, место в крысином углу у параши. Обидно, что я этого раньше не понял. И как ты мне мог человеком казаться? Знаешь, как дело было? Ты всегда Цыгану завидовал. Считал, что должен занимать его место. Если б мог, ты бы Цыгана давно зафигачил. Но ты просто боялся. А еще ты понимал, что тебе его место в жизни не светит. Если тебя на это место поставить, ты всю работу просрешь. Что, не так? Потому что только и умеешь, что понты дешевые гнать, да крысятничать. Сколько ты из фирмы утянул? И ладно, если б ты эти деньги на что-то путевое использовал. Но ты же все просадил в карты!

– Я из фирмы лишней копейки не взял!

– Да ладно, чего передо мной-то лажу гнать? Если тебя за руку не прихватили, это не значит, что никто не догадывался. Кому надо – те знали! И Цыган мне много раз предлагал тебя за жопу схватить…

– Что ж не схватили-то?

– Так пожалели тебя, мудака. – Я бросил окурок и тут же достал новую сигарету; прикурив, не стал убирать зажигалку, вертел ее в руке, подбрасывал на ладони, щелкал откидной крышечкой – короче говоря, делал все для того, чтобы Рамис перестал на нее внимание обращать. – Просто закрыли каналы, через которые ты мог деньги крысить. Не замечал? Думал, случайно так получилось?

– Херня это все! Пожалели! Жалелка не отвалилась? Ты б с меня сразу спросил, если бы хоть малейшая непонятка возникла. По-твоему, я в денежных вопросах мог Мишку надрать?

Татарин говорил правду. Какие бы грехи за ним ни водились, но из бюджета нашей организации он лишнего не поимел. В первую очередь – благодаря Кушнеру, который наладил такую систему учета, при которой ни один доллар не мог испариться бесследно. Но мне требовалось Татарина основательно загрузить, и я чередовал правду с домыслами, скрупулезно фиксируя его реакцию на обвинения. Может, какой-нибудь домысел окажется близок к истине? Да и момент, когда придется использовать зажигалку, прозевать не хотелось. В таких ситуациях спешка может быть еще хуже, чем опоздание.

Рамис это, видимо, понял. Внезапно перестав возмущаться, он поправил торчащий из-за пояса пистолет и теперь мог дотянуться до него в долю секунды.

– Так вот, – продолжал я, – ты запустил руку в кассу, а потом, когда жила иссякла, начал сливать информацию.

– Да ты чо, ёкнулся? Ты меня в стукачестве обвиняешь?

– Я же не говорю, что ты к ментам бегал. Зачем? Ты нашел тех, кто готов заплатить.

– Ну и кого же, интересно мне знать?

– Например, Плаксу. Дурак ты, Татарин! Он же тебя сразу сдал, как только я конкретный вопрос ему задал! Даже не попытался тебя хоть как-то прикрыть!

– Чего ему меня прикрывать? Да, я разговаривал с ним… О разных вещах разговаривал! Потому что он – наш.

– А может, из-за того, что ты просто ему задолжал?

Я напомнил историю с Глебом. Про то, как Глеб звонил Плаксе и Лехе, как они, перепуганные, обратились к Рамису за консультацией и как он, захватив и выпотрошив паренька, дал им полный отчет.

Пока я говорил, в голове мелькнула догадка, и я ее тут же высказал:

– Ты с Глебом поторопился не потому, что получил эту чертову распечатку. Если бы Плакса не позвонил, ты бы просто показал мне эту бумагу и в очередной раз сказал, что Цыганков с Глебом – суки и с ними надо решать по понятиям. Но Плакса поставил задачу, и ты решил отработать должок. Прогнуться перед ним просто решил! Вот и прогнулся, заделал двух жмуров. На черта? Ни к Мишкиному убийству, ни к похищению моего сына они отношения не имеют. С Цыганом ты даже не разговаривал, правильно? Знал уже, после Глеба, что не о чем спрашивать. Просто оторвался на нем и заставил мне позвонить. Решил, что если свалишь все на них, то мне придется поверить. У мертвых не спросишь! И кандидатур, кроме твоей, на место Цыгана у меня вроде бы нет. Правильно? А, еще одну малость забыл: сто тысяч баксов! Хочется ведь их назад получить, да? А для этого надо со мной все вопросы решить… Слушай, Татарин, я все понимаю, но одного не пойму: тот мужик с «запорожцем» – твоя ведь работа? На хрена тебе это было надо? По камере заскучал?

Я видел, что сначала Рамис хотел все отрицать. Но что-то заставило его передумать. Он угрюмо кивнул:

– Моя. То есть меня-то там, конечно, и близко не было. Просто пацанам подкинул работенку, они совсем без денег сидели. Так им хоть что-то досталось…

– Крыса ты, Рамис. Самая настоящая крыса. Только от крыс хоть какая-то польза есть. Они с корабля бегут первыми, когда корабль тонет. А ты вместо того чтоб бежать, только под ногами мешаешься.

– Значит, у нас с тобой – все?

– Все, Рамис, все. На хера ты мне нужен?

Он прищурился:

– Надеешься эту сотню зажать?

– Думай как хочешь, мне наплевать.

– Ты, когда сюда шел, знал, что я здесь. И знал, что Цыгана заставил я позвонить. И насчет меня все решил заранее, правильно? Чего ж тогда приперся один и без пушки?

– А на фига мне статью с собой в кармане таскать? Может, ты для моей встречи ментов пригласил? А зачем я приперся… Не знаю! На тебя хотелось взглянуть. И послушать. Да и, честно сказать, была такая надежда, что Цыган еще жив.

– Что-о-о?! – У Татарина чуть зенки не выпрыгнули из орбит. – Ты хотел эту ментовскую шкуру спасти? Да ни в жизнь не поверю! Или ты действительно головой тронулся?

– Думай как хочешь, Татарин, я уже сказал, что мне наплевать. Только Цыган был мне нужен. – Я слегка повернулся в сторону трупа.

Рамис давно догадался, что я неспроста держу зажигалку в руке. И был готов к тому, что я метну зажигалку ему в голову. Именно так я и собирался сделать, но в последнюю секунду решение изменил.

Я решение изменил, а он изменение в моих планах почувствовать не успел.

Был готов к одному, но я его обманул.

Вместо того чтобы метнуть позолоченную вещицу, я просто ее уронил. Продолжая смотреть на труп Цыганкова, я разжал пальцы, и «зиппо» скользнула вниз, вдоль моей правой ноги.

На пол она не упала. Я поддел ее носком ботинка и в развороте зафутболил в стенку.

Рамис проследил взглядом траекторию полета до тех пор, пока блестящая тяжелая штуковина не шмякнулась о бетон.

Я рывком сократил разделявшее нас расстояние.

Мы оказались нос к носу. Еще бы чуть, и я успел бы ударить. Врезал бы так, что из подвала ему была бы только одна дорога – в реанимацию.

Но дурацкий позолоченный «форт» будто сам прыгнул в руку Рамиса. Еще повезло, что оружие стояло на предохранителе… Говорят, качество сборки похабное? Ну и на каком выстреле «форт» переклинит? На пятом? На третьем? Мне хватило бы и одного, при стрельбе в упор не промахиваются.

Я ушел с линии огня и захватил запястье вооруженной руки. Нанес расслабляющий удар ногой и одновременно дернул руку Татарина вниз, выгибая его кисть со шпалером от себя.

Он напряг мускулы, и мне показалось, что я пытаюсь согнуть водопроводную трубу.

Татарин попытался ударить меня свободной рукой, но, поскольку его тело было слишком напряжено, я легко защитился. Он ударил ногой, и я был вынужден подставить голень под его щиколотку. Кость на кость – боль была дикой, но знакомой, так что я лишь выдохнул и сжал зубы. Рамис же охнул и на секунду обмяк, чем я и воспользовался.

Вопреки всяким правилам я дернул его вооруженную руку на себя, присел и подставил голову под его кисть, одновременно пружиня ногами, чтобы усилить бьющий эффект.

Результат был достигнут. И превзошел мои ожидания. Я не просто выбил пистолет, я его отправил, как футболист мяч в ворота, в дальний угол подвала. Туда, где лежал труп Цыганкова. Вращаясь, «форт 12» пролетел над покойником и булькнул в ванне с ржавой водой.

Утеря оружия придала Татарину сил. Он освободился от захвата и атаковал, нанеся серию мощных, но недостаточно резких ударов руками. Я сумел защитить голову, но пропустил изрядный тычок в солнечное сплетение, невольно согнулся и, чтобы уйти от удара сверху по позвоночнику, был вынужден упасть на пол, перекатиться и занять позицию для обороны лежа.

Не самая выгодная ситуация, но в таком положении меня Татарину не одолеть, это лишь кажется, что лежачего бить легко. Меня хорошо обучали защите в таком положении. Как только Татарин, ободренный успехом, приблизился, я осыпал его градом ударов по нижнему уровню, пятками и подъемами стоп по коленям, по голеням и по бедрам. Такие удары, по одиночке, не могут вывести противника из строя, но имеют эффект накопления. Пропустив их в большом количестве, через какое-то время он если и сможет держаться на ногах, то будет не в состоянии полноценно перемещаться.

Тем не менее Татарин продолжал наступать, не обращая внимания на удары. Я отползал, сколько было возможно, и продолжал отбиваться, но в конце концов коснулся затылком стены и был вынужден остановиться. Рамис попытался захватить мою ногу, получил хороший пинок в низ живота, зарычал и бухнулся на меня сверху, стараясь подмять под себя.

Я ошарашил его ударом кулака в основание носа. Кровь брызнула, словно раздавили перезрелый помидор, но Рамис натиск не сбавил, и какое-то время мы занимались просто борьбой. Видимо, он забыл, что в молодости я был чемпионом по самбо… Я занял выгодное положение и ударил его в горло.

Все было кончено. Я встал и отошел. Сделал несколько взмахов руками, восстанавливая дыхание, провел ладонью по волосам, стряхивая пот. Да, ничего не скажешь, старею…

Достал сигареты – удивительно, но во время схватки пачка не пострадала, – и обшарил все карманы в поисках зажигалки, прежде чем вспомнил, что бросил ее. Пошел к стенке, к тому месту, где она должна была упасть Ну и куда же она запропастилась? Позолоченный корпус должен был быть заметен издалека на бетонном полу, но, черт возьми, ничего не блестело. Не в ванну же она тоже упала, ванна совсем в другой стороне…

Рамис лежал молча и без движения. Я присел возле него на корточки и обшарил карманы. Нашел одноразовый «крикет», от которого и прикурил. Пустил струю дыма в окровавленное лицо Татарина и встал. Несильно пнул его ногой в бок:

– Подымайся!

Убивать его я не собирался. Ни убивать, ни уродовать сверх необходимого. Мстить за Цыгана, за Глеба? Нет, это не для меня. В вопросах раздачи долгов я стараюсь придерживаться принципов экономической целесообразности. Разве что когда дело касается моих самых близких, я могу поступиться принципами. А Лев Валентиныч и Глеб, сколь бы ценными работниками я их ни считал, к моим самым не относились.

Так что закапывать Татарина в мои намерения не входило. Вся наша драка, по сути-то, случилась из-за того, что я не мог позволить ему закончить разговор с пистолетом в руке. Или за поясом – какая в принципе разница? Эта крыса должна слушать, что я скажу, а не диктовать мне условия. Как там Инга сказала? В истории с похищением меня волнует не то, что похитили сына, а то, что похитили моего сына. Чего там скрывать, она во многом права…

– Подымайся! – Я уже посильнее впечатал ботинок под ребра Рамису.

Он застонал.

Я пренебрежительно хмыкнул.

Я бросил окурок рядом с его головой, хотел раздавить – и передумал, не раздавил, отошел на пару шагов, сунув руки в карманы брюк:

– А знаешь, самое смешное, что я приехал один. Никаких снайперов вокруг нет. Неужели ты еще не догадался об этом?

Тут я, признаться, немного соврал. Я приехал со своей штатной охраной, но они сидели в машине достаточно далеко от дома и имели приказ вмешиваться только в том случае, если кто-нибудь, кроме меня, выйдет из дома и захочет уехать, а я не отвечу на телефонный звонок. Честно сказать, в этом не было какого-то особенного героизма. Просто я хорошо знал Рамиса и был уверен, что договориться со мной он попробует без посторонних, один на один. Хотя бы из-за тех ста тысяч долларов, которые я ему должен. А мне было интересно послушать, что же он скажет.

У Татарина теперь только два выхода. Или драпать из города, менять биографию и устраиваться на новом месте, или примкнуть к одной из диких бригад, промышляющих кражами и грабежами. Среди отмороженного молодняка он благодаря возрасту и понтам будет пользоваться авторитетом. Года два или три, пока не сдохнет, или не окажется за решеткой.

Рамис перевернулся на спину, согнул ноги в коленях.

– Я не верю, что ты пришел Цыгана спасти!

– Да не верь на здоровье! Если бы я точно знал, что он уже мертв, – тогда я бы, наверное, и не стал в одиночку соваться. Мы просто запалили бы дом и дождались, пока ты побежишь, чтоб тебя пристрелить! А так, раз был шанс – отчего не попробовать? Я не бросаю друзей… А ты крыса и трус, тебя бы надо прикончить, но противно мараться.

– Хочешь деньги зажать?

– Ты про сто тысяч? А почему бы и нет? Кому ты пожалуешься? Прокурору? Жалуйся на здоровье! А никто из серьезных людей тебя слушать не станет, я отвечаю. Я позабочусь о том, чтобы все реальные люди узнали, какая ты падаль.

Насладившись произведенным эффектом, я ухмыльнулся:

– Ладно, не переживай, получишь ты свои бабки обратно! Я долги всегда возвращаю. И тебе все верну, хотя ты этого и не заслуживаешь…

Мне показалось, что Рамис хочет что-то сказать, и я, ослепленный чувством победы, приблизился и наклонился к нему.

Сколько дураков уже попалось на эту удочку?

Я оказался очередным.

Он схватил меня под колени и дернул. Я упал, машинально выполнив страховку, так что сумел уберечь голову от удара. Как только спиной коснулся бетона, обеими ногами лягнул Татарина, но попал ему куда-то в плечи и руки, так что ущерба не причинил.

Мы снова сцепились.

Мне показалось, что теперь против меня борются сразу два Татарина. Я молотил одного, а второй в это время душил меня железными руками, колошматил затылком о бетон, рычал и брызгал слюной.

Я почувствовал, что начинаю вырубаться.

Я ударил его по глазам. Почти целиком засадил большой и указательный пальцы в глазницы. От крика Татарина содрогнулся фундамент. Я отдернул руку, решив, что ему достаточно.

Хрен там!

Он укусил меня в шею.

Он укусил меня в шею. Не меняя положения рук, которые почти сдавили мое горло до размеров молочной бутылки, Рамис наклонился и попытался оторвать мне кадык.

Даже не знаю, как мне удалось вывернуться. Адамово яблоко я защитил, но кожу на шее он таки здорово прихватил. Чуть не вырвал вместе с мясом.

Меня впервые пытались загрызть.

Честно скажу – страх, который я пережил, не идет ни в какое сравнение с теми чувствами, которые испытываешь под стволом пистолета. Пистолет – это все-таки что-то цивилизованное, современное. А вот впивающиеся в кожу клыки…

Перед глазами у меня замельтешили черные мушки и начали расплываться радужные круги. Верные симптомы недостатка кислорода. Еще миг – и я потерял бы сознание.

Я ударил.

Этот удар мне когда-то продемонстрировал Мастер. Нечто из арсенала ушу, наносимое тремя пальцами, сложенными хитрым образом. Я никогда его не отрабатывал. И никогда не применял в боевой ситуации.

А сейчас применил.

Я ударил Татарина почти в то же место, за которое он пытался меня укусить.

Своего рода «око за око».

Этот удар не требует большой силы, его может нанести и ребенок. Он требует точности. И внутренней концентрации.

Я выполнил все условия.

Татарин умер в ту же секунду. Умер, но рук не разжал. Мне самому их пришлось разжимать. А он просто тюкнулся лбом в мою голову и больше не двигался. Мне показалось, что в его теле не девяносто, а целых сто восемьдесят килограммов веса.

Я с трудом выбрался из-под него.

Сел, прислонившись к стене. И тут увидел свою зажигалку. Она лежала у моей ноги, сверкая позолоченными поверхностями.

С лестницы донесся голос охранника, и я крикнул в ответ:

– Все нормально!

Часть третья

Отцы и волки

Глава восемнадцатая

Архив мертвеца

За последние дни я растерял почти всех друзей. И умудрился проделать это так органично, будто всю жизнь только и стремился к подобному результату.

В камере у меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять.

Я имею в виду не «Кресты», где я парился больше десяти лет назад.

Я говорю о камере в Межрайонном изоляторе временного содержания, куда меня на два дня поместили, задержав по подозрению в убийстве. На меня пытались повесить смерть Глеба.

Случилось это вскоре после того, как ранили Ингу.

* * *

Охранник нарушил инструкцию только из-за того, что почувствовал что-то неладное. В дом он вошел, держа пистолет наготове. Увидев меня с окровавленной рожей и два трупа бывших начальников, чуть не выронил пушку.

Позади дома нашлась глубокая яма, и мы бросили туда труп Рамиса. Предварительно я выудил из его карманов все документы – пусть помучаются с установлением личности, если найдут.

Подвернулся под руку и мешок с негашеной известью. Яма, мешок – похоже, Рамис готовился к похоронам. Надо полагать, не к своим. Судя по размерам могилы, он мог похоронить и двоих, меня и Цыгана. Интересно, Рамис сам копал? Или заставил Льва Валентиныча?

Эх, Лев Валентиныч! Теперь уже никто не узнает, какого хрена ты в одиночку приперся на встречу с Татарином! Действительно договориться хотел? Или он использовал какую-то хитрость, чтобы тебя заманить? А может, просто выкрал, как Глеба?

Мы засыпали труп Татарина известью и забросали землей. Когда все было закончено, один из моих охранников перекрестился и пробурчал под нос что-то вроде короткой молитвы. Я же подумал: если пройдет достаточно времени, прежде чем захоронение обнаружат, то ни одна экспертиза не определит, от чего сдох Рамис.

Проще всего было бы и Цыгана положить в ту же яму, но я, игнорируя намеки помощников, рассудил по-другому. Лев Валентиныч заслужил нормальные похороны. Мы погрузили его тело в багажник ставшего бесхозным «паджеро» и вывезли за несколько километров от дома. Оставили на обочине трассы, так, чтобы его смогли обнаружить достаточно быстро.

Осиротевшего «мерина» я велел отогнать на стоянку у офиса. Когда пройдет официальное опознание Цыганкова, мы отдадим машину вдове. И выплатим компенсацию за потерю кормильца. Только бы она держала язык за зубами, не наболтала в органах лишнего…

Я представил, сколько раз меня будут таскать на допросы. Кушнер, Глеб, Цыганков – у ментов есть все основания заняться нашей конторой вплотную. Натравят налоговую, ОБЭП, изымут финансовую документацию и компьютеры, станут прессовать младших сотрудников, добиваясь компромата на руководство. После подобных проверок многие фирмы оказываются на грани банкротства. А в моем холдинге после гибели Мишки дела и так идут все хуже и хуже, так что пристальный интерес органов может окончательно торпедировать фирму. Надо ее продавать, пока еще можно найти покупателей, дающих нормальную цену…

Самому догадливому из охранников, тому, который первым спустился в подвал, я отдал ключи от «паджеро»:

– Поставишь джип на стоянку, а завтра позвони вот по этому номеру. Спросишь Ивана Михалыча, скажешь, что от меня. Это нотариус, он тебе оформит доверенность.

– Спасибо, Константин Андреевич!

– За что? А-а, черт! Решил, что я тебе ее подарил? Спятил, что ли, на паленой машине кататься? От нее надо избавляться как можно быстрее! Сбагрим куда-нибудь на Кавказ или в Среднюю Азию. Не переживай, ты получишь проценты от сделки.

Рамис бы так не поступил. Он бы «зачистил» охранников, а потом похоронил их вместе с Цыганом в общей могиле.

Я отправился в офис и сел в своем кабинете. До конца рабочего дня оставалось еще два часа. Мне хотелось всех разогнать, чтобы спокойно заняться тем, что задумал. Но привлекать внимание, нарушая установленный распорядок, было нельзя, и я ерзал в директорском кресле, то и дело поглядывая на часы.

Вошла секретарша:

– Вам факс, Константин Андреевич.

– Давай.

Мне хотелось спросить у нее: «По мне видно, что я только что убил человека?»

Вместо этого я сказал:

– Мне нужны Рамис и Лев Валентинович. Куда они все подевались?

– Я постараюсь с ними связаться.

«Сейчас тебе лучше с ними не связываться», – промелькнула у меня в голове дурацкая игра слов.

Я кивнул секретарше:

– Постарайся, пожалуйста! И сделай мне кофе.

Она вышла. Я перевел дыхание. Если секретарша не заметила изменений в моем поведении, то и остальные ничего не заметят.

Ладно, что нам прислали?

Оказалось, деловое предложение. От одной московской финансовой группы, которая уже предлагала выкупить мое дело. Сумма, естественно, не указывалось, но между строк можно было прочесть, что по сравнению с прошлым разом цифры уменьшились. Надо же, как чутко они отслеживают изменения обстановки! Они прислали экспертов, которые оценивают ситуацию со стороны? Или засранец Рамис стучал не только Пучковскому с Плаксой, но и в столицу? Вполне может быть! А устранив меня и Цыгана, он теоретически мог толкнуть весь холдинг москвичам.

Секретарша принесла кофе и сообщила, что дозвониться до Татарина и Цыгана не может.

– Что-нибудь еще, Константин Андреевич?

– Не надо. Или вот что: соедини меня с матерью Кушнера.

Прокол, черт побери! Личные звонки я всегда делал сам. Будем надеяться, что такую мелочь она не запомнит.

Разговор с Мишиной мамой оказался коротким. Я осторожно поинтересовался, вернул ли Плакса ей деньги. Она ответила отрицательно. После этого мы какое-то время напряженно молчали. Я не знал, как завершить диалог, а она… Может, я ошибаюсь, но еще с похорон мне все время казалось, что она ждет от меня извинений за гибель сына. Будто я силком втащил его в наши дела и подставил под пули.

– До свидания, Костя, – наконец сказала она, и я с облегчением положил трубку.

Значит, Плакса не заплатил. Интересно, на что он надеется? Явно не на мою короткую память!

Я вдруг сообразил, что даже не знаю, ведется ли еще наблюдение за Пучковским и Плаксой, прослушивают ли их разговоры. Все контакты с нашими «слухачами» и «топтунами» были замкнуты исключительно на Цыгана. И что теперь делать?

Ладно, отложим проблему на завтра.

Чтобы занять себя, я позвонил Инге. Мы молчали дольше, чем говорили. Когда мы разъединились, мне еще больше захотелось выпить. «Еще больше» – потому, что хотелось наклюкаться с той самой минуты, как я сбросил с себя труп Рамиса.

Кстати, в ванне так и остался лежать пистолет! Вот менты удивятся, когда найдут труп, а потом – золоченое наградное оружие с дарственной гравировкой: «Потомку Чингис-хана от непокоренных славян». Это Кушнер такую надпись придумал…

Я открыл бар и прямо из горлышка выпил граммов семьдесят виски. Все, больше нельзя!

Сколько там времени? Еще больше часа осталось!

Наконец народ стал потихоньку расходиться из офиса. Смоля сигарету за сигаретой, я слушал, как они прощаются с охранником и выходят за дверь.

Я выглянул из кабинета, чтобы отпустить секретаршу, и удивился, заметив, что половина сотрудников еще продолжает работать.

– Чего они ждут?

– Когда вы уйдете, Константин Андреевич.

– Зачем? У вас что, пьянка намечена? Я мешаю?

– Нет! – Она смутилась, выскочила из-за стола, подошла ко мне. – Никакой пьянки, просто им неудобно уходить с работы раньше начальника.

Хм, вот дела… А ведь правда! Просто я раньше внимания не обращал, что, когда уезжаю, многие продолжают сидеть за компьютерами.

– Если все дела сделаны, то чего впустую сидеть? Скажи всем, пусть идут. Я сегодня долго здесь буду. И на будущее: без причины никому не задерживаться, понятно? Сама тоже можешь идти.

– Спасибо. Но вот Рамис Вахитович часто замечания делал, когда люди уходили раньше вас.

– Больше не будет. Я с ним переговорю на эту тему. Кстати, ты так до него и не дозвонилась?

– Нет.

– Очень странно!

Я вернулся в кабинет и сел за стол.

Не прошло и десяти минут, как в офисе никого не осталось. Только охранник читал журнал на диванчике у двери. При моем появлении вскочил и начал поправлять портупею.

– Скучаешь?

Парень неуверенно пожал плечами.

– У тебя два часа личного времени. Иди, куда хочешь. И заодно купи мне пачку «Мальборо-лайт». – Я протянул охраннику сто рублей.

– Но как же…

– Давай-давай, не тормози! – Я выпроводил парня за дверь и задвинул засов.

Потом взял пенал с запасными ключами от всех замков офиса и открыл кабинет Татарина. При этом, странное дело, я ощущал себя взломщиком. Пот с меня сыпался градом…

В кабинете Рамиса был минимум мебели – он брал пример с меня. Стол, кресло, несколько стульев, шкаф для одежды и, в углу, – сейф, облицованный дубовыми панелями. Ящики стола я просмотрел быстро, там ничего важного не было. Компьютером интересоваться не стоило – Рамис освоил на нем только игры. Я знал шифр кодового замка сейфа, и у меня был ключ от замка механического, я прихватил его вместе с документами, когда осматривал труп.

В сейфе оказались две тонкие папки с бумагами, деньги и компьютерная дискета. Просмотрев, я бросил папки обратно. А пачку евро и дискету положил в карман. Что ж, пойдем дальше.

Я перебрался в кабинет Цыганкова.

Наверное, Льва Валентиныча мучила ностальгия по временам службы в милиции. На стене висели две почетные грамоты, которыми за успехи в работе в разные годы был награжден лейтенант, а затем майор Цыганков, а на подоконнике пылилась фуражка. Я бы не заметил ее, как не замечал раньше, если бы не включил свет и не обратил внимание, что позади жалюзи темнеет какой-то предмет.

В столе Цыганков хранил только письменные принадлежности, чистую бумагу и сборники законодательных актов. Компьютером он умел пользоваться лучше Татарина, но, опасаясь хакеров, тоже не доверял электронным носителям важную информацию.

Если такая информация и была в кабинете, то храниться она могла только в сейфе.

Сейф Цыганкова была попроще того, что стоял у Рамиса. Без деревянных панелей и без кодового замка. Когда-то давно Лев Валентиныч отдал мне второй ключ. Мне ни разу не доводилось им пользоваться. Теперь – самое время.

Весь металлический ящик оказался забит документами. Мне потребовался час, чтобы их просмотреть, но результат не стоил усилий, которые я затратил. Полный ноль! Впрочем, нет. Если бы Цыганков собирался идти в одиночку на встречу с Рамисом, то не преминул бы оставить письмо. Что-нибудь типа: «Если вы читаете эти строки, значит, меня уже нет в живых…» Такого письма я не нашел. Вывод? Не собирался Цыганков торговаться с Рамисом, не планировал встречу один на один. Скорее всего, в тот дом он вошел не по своей воле.

Я убрал бумаги в сейф, следя за тем, чтоб ничего не перепутать. Клал строго в том порядке, в котором их вынимал. Когда все бумаги оказались разложены по местам, в моих руках остался пустой скоросшиватель. Из жесткого картона черного цвета, с металлическими уголками. Я задумался. Зачем Цыганков держал его в сейфе? Ряд пустых папок выстроился на стеллаже, и этой самое место быть среди них. Тем не менее Лев Валентинович определил ее под замок. Если предположить, что в папке скрыты какие-то ценности, то логика очевидна. В сейфе ее нельзя перепутать с другими скоросшивателями, а в случае обыска, проводимого компетентными органами, на нее не обратят внимания, бросят в сторону, торопясь перейти к документам.

Наверное, я бы не сделал таких глубокомысленных выводов, если б не вспомнил, как зашел однажды в кабинет Цыганкова: он сидел за столом и сдирал со скоросшивателя металлические уголки.

Я сделал то же самое. Стоило подцепить маленькие железячки ножом, как они сами отскочили от картона. После этого я сел за стол и попытался расслоить переднюю обложку скоросшивателя. Намучился, ничего не добился и взялся за заднюю. Она легко поддалась. Раскрылась на две половинки, и я вытащил несколько сложенных листов пожелтевшей бумаги.

Всего их было четыре. Три с неровными машинописными строчками, и один с рукописным.

Я прочитал:

«Начальнику Главного управления внутренних дел

города Ленинграда

Подписка о негласном сотрудничестве

Я, Берестнев Вадим Викторович, 16 ноября 1969 года рождения, добровольно обязуюсь оказывать негласную помощь уголовному розыску, своевременно и в полной мере информируя обо всех ставших мне известными совершенных или подготавливаемых преступлениях.

Суть возможных поручений мне разъяснена и понятна.

С правилами негласного сотрудничества и мерами конспирации ознакомлен.

Способ экстренной связи оговорен.

Свои сообщения буду подписывать псевдонимом “Боец”.

Написано собственноручно.

9 июля 1991 года».

Глава девятнадцатая

Развенчанный миф

– Ну что, Боец, давненько не было от тебя донесений! – приветствовал я Берестнева.

Он не врубился.

Что ж, поговорим…

В его депутатский полуподвал я заглянул наудачу, сделав крюк по дороге из офиса к дому. Был уверен, что не найду там Берестнева, что придется созваниваться с утра, а он станет от встречи увиливать.

Повезло.

«Гелендваген» стоял на том же месте, что и утром. Проходя мимо, я потрогал крышку капота: она была теплой. Куда Вадим Викторович катался, к врачам? Или новые очки покупал?

Я пнул по колесу джипа, и сигнализация недовольно пискнула.

Сделав своим охранникам знак оставаться в машине, я сбежал по ступеням и забарабанил в запертую дверь. Она приоткрылась на ширину цепочки:

– Вам чего?

За дверью стоял незнакомый мне коротко стриженный парень.

– Не «чего», а «кого»! Берестнев нужен, Вадим Викторович который.

– Он не принимает. Приходите послезавтра с утра.

Парень попытался закрыть дверь. Я придержал дверь ногой, а двумя выпрямленными пальцами ударил его в солнечное сплетение. Парень охнул и начал сгибаться. Я схватил его за воротник и приложил башкой о косяк:

– Открывай, или я тебя здесь, на хер, убью!

Наверное, я очень убедительно это сказал. А может, народные слуги привыкли к таким посетителям. Во всяком случае, он поспешно сбросил цепочку, и я перешагнул порог, продолжая удерживать парня за воротник. Пинком захлопнул позади себя дверь и, не опуская ногу на пол, засадил парню коленом под ребра. Еще и еще. Потом в подбородок. И, отпустив, сцепленными руками рубанул по загривку. Он рухнул на пол, как мешок с цементом. Я перешагнул через него и пошел по длинному коридору, легонько постукивая кулаком в стену.

Берестнев встретил меня на пороге своего кабинета.

– Костя? Что произошло?

Тут я и напомнил ему про длительное отсутствие донесений.

Он не врубился. Протянул для приветствия руку.

Я ухмыльнулся. И врезал ему прямым в челюсть.

Берестнев отшатнулся, вскинул руки к лицу. Я подскочил к нему и левой ногой засадил в печень. Толстая жировая прокладка защитила Вадима, он стерпел боль и даже попытался ответить, нанеся мне два удара руками. Один я отбил, второй принял на плечо и, оказавшись вплотную к противнику, провел серию в корпус, которую завершил неожиданным тычком в подбородок раскрытой ладонью.

Вадим отшатнулся, и я, миновав дверной проем кабинета, сделал то, чего всегда избегал в серьезных боях: провел «вертушку» в солнечное сплетение. Эффект превзошел все ожидания, Вадима буквально отбросило от меня. Он попытался устоять на ногах, но не смог бы этого сделать, если бы под его задницу не подвернулся угол стола.

Стол заскрипел под тяжестью его тела.

– Нет, Боец, ты не боец! – весело сказал я, осматриваясь.

Отдышавшись, Берестнев кинулся на меня.

Я ушел с линии атаки вбок и вперед и ударил его ногой в поясницу. Мой удар придал ему ускорение, он чуть не впечатался в стену. Остановился, развернулся и снова атаковал. Его замысел было легко угадать: выдерживая удары, прорваться к ногам и провести бросок, с тем, чтобы в партере воспользоваться преимуществом в весе и силе.

Почти как Рамис…

Я был настолько уверен в победе, что едва не проиграл. Планы противника я разгадал почти правильно, вот только с защитой ошибся.

Вадим применил не совсем тот захват, к которому я готовился. Вместо того чтобы уцепиться мне за штанины или за колени, Берестнев сделал финт, стерпел удар по голове и просунул руку между моих ног, после чего дернулся вверх, посадив, таким образом, меня себе на плечо. Второй рукой он захватил мою одежду на спине и, не обращая внимания на удары, которыми я осыпал его затылок и шею, с натужным ревом сделал несколько шагов, после чего швырнул меня на стол.

Я проехался по полированной деревяшке и грохнулся на пол, задев ногами висевший на стене флаг. При падении сгруппировался и защитил голову, но в спину мне воткнулась ножка директорского кресла, и я заскрежетал зубами от боли.

Вскочил.

Вскочил и с трудом смог увернуться от пепельницы, которую Вадим запустил мне в голову. Она ударилась в стену и раскололась. Я подхватил какой-то кусок и, не целясь, метнул в противника, а потом похватал со стола фотографию в рамке, сотовый телефон, подставку для ручек и пустил все это в ход, чередуя броски с передвижениями – рывками – к левой стене.

Мобильник попал Берестневу в лицо, и я выиграл время, чтобы занять выгодную мне позицию.

Пора было с ним заканчивать…

– От Цыгана привет! – крикнул я. – Он говорит, ты совсем работу забросил. Когда будет новое донесение, а, Боец?

Только теперь до Вадима дошло, что я не прикалываюсь, а называю его ментовскую кличку. Но вместо того, чтоб растеряться, он сосредоточенно бросился на меня. В ноги больше не метил, шел в полный рост, и я встретил его хлесткими ударами по коленям, а потом схватил за галстук, дернул, заставив принять неудобное положение, и провел серию по лицу.

Он зашатался и опустил руки.

Бросив окровавленный галстук, я нанес еще одну «вертушку», теперь уже не по «солнцу», а в верхнюю часть груди. Вадим попятился, но устоял. О сопротивлении он больше не думал. Я ударил еще и еще. Теперь бил не с разворота, а использовал обычные «маваши» по верхнему уровню. Все удары достигали цели, и от каждого удара Берестнев пятился на метр-полтора. Колошматя, я догнал его до дальней стены, той, по которой был растянут флаг, а там бросил выпендриваться и пробил «двойку» руками по челюсти.

Он впечатался в стену и медленно осел на пол, сдирая флаг. У иконы, висевшей в углу, оборвалось крепление. Она упала, тюкнув Берестнева точно по темечку. Именно этот слабый удар поставил последнюю точку. Вадим с тихим хрипом завалился на бок и закрыл глаза.

Я полез в карман за сигаретами и обнаружил, что у дискеты, которую я забрал из сейфа Рамиса, сломан пластмассовый корпус. А я ведь ее так и не просмотрел. Вот черт! Еще можно что-то исправить, или вся информация навечно потеряна?

Пачка «Мальборо» тоже пострадала в потасовке, но я нашел уцелевшую сигарету и прикурил от белого «крикета». Кстати, откуда эта зажигалка взялась? Ах да, опять наследство Татарина! Я бросил зажигалку под ноги и занялся осмотром письменного стола Берестнева. Не деликатничал, выворачивал содержимое ящиков на пол. В них оказалось много барахла, в том числе два комплекта фотографий с Вадимом и Ингой. Снял копии, гаденыш? Те, что прислали, он отдал мне, а эти решил сохранить? Прямо на столе я сжег карточки и продолжил осмотр.

Нашлись две пары наручников без ключей. Очень кстати! Я прихватил их и пошел в коридор.

Помощник Вадима сидел, прислонившись к стене. Я наклонился и рывком перевернул его на живот. Заломил руки за спину и защелкнул наручники, прищемив кусок кожи.

– Больно, – простонал парень.

– Потерпишь!

Вторыми наручниками я хотел сковать ему ноги, но у парня оказались очень толстые щиколотки, так что пришлось отказаться от этой затеи.

Тогда я просто расстегнул его джинсы и спустил их почти до самых ботинок. На правой ноге парня оказалась огромная татуировка, начинавшаяся ниже колена и уползавшая под трусы. Какие-то лезвия, черепа, языки пламени… Вторая нога была чистой. Заинтересовавшись, я задрал рукава его куртки. Может, и на руках что-то есть?

Там оказалась только одна небольшая наколка чуть ниже левого локтя: свастика, заключенная в круг.

– Скинхед, что ли? – я отвесил парню подзатыльник. – А может, ты из этого… Из Ордена Черного Пламени?

Он промолчал.

– Ладно, дело твое… – Я поднялся, намереваясь идти в кабинет.

– Мы до тебя доберемся, – скрипнул зубами бритоголовый.

– Что?! Ты мне угрожаешь, чамора разрисованная?

Одним движением я вырвал из его джинсов ремень. Из толстой кожи, с тяжеленными пряжками – таким и убить можно, если попасть, например, по виску.

Носком ботинка я приспустил на лежащем голубые «семейники» и принялся хлестать ремнем по голой заднице. Он заорал и задергался, попытался отползти, но я наступил ему на шею и продолжал экзекуцию, пока рука не устала.

– Все понял? Или еще объяснить?

Его исполосованные ягодицы представляли собой жалкое зрелище. Я подумал, что теперь диваны и стулья очень долго будут казаться ему пыточными инструментами.

Сложив ремень вдвое, я звучно щелкнул им, как мы делали это в армии.

– Так надо еще объяснять? Не слышу ответа!

– Не надо…

– В следующий раз думай, когда можно грозить, а когда лучше запихать язык в жопу. Понятно?

Я прошел в кабинет. Вадим лежал в прежней позе. Я скрутил ему руки трофейным ремнем – по сравнению со стальными браслетами такой способ эффективнее действовал психологически.

Я сел в хозяйское кресло и задрал ноги на стол. Закурил.

– Ну, долго ты еще будешь?.. Хорош притворяться!

Берестнев открыл глаза. Правда, с учетом его расквашенной физиономии слово «открыл» звучит слишком сильно… Посмотрел на связанные руки, пошевелил ими.

– Что дальше?

– От тебя зависит. – Я потушил сигарету об стол. – От нашего разговора.

– О чем говорить? Ты и так знаешь все.

– Ну, положим, не все.

– Тебе Цыган рассказал?

– Да, Цыган. Ты же мне утром советовал присмотреться к нему повнимательнее? Вот я и присмотрелся… Не ожидал, что твой совет может бумерангом ударить? Ладно, речь не об этом! Мне хотелось бы услышать твою версию.

– В моем положении лучше молчать.

– От молчания твое положение только ухудшится. Напомнить, как поступают со стукачами?

– Зачем тебе это нужно?

– Извини, друг. Ничего личного. Чисто понятия!

Я достал из кармана помявшиеся ксерокопии документов, обнаруженных в тайнике Цыганкова, и с пафосом зачитал:

– «Начальнику Главного управления… Свои сообщения буду подписывать псевдонимом “Боец”!» Или вот еще: «Обзорная справка по работе с негласным сотрудником…»

– Я был уверен, что Цыган уничтожил эти бумаги. Он же мне обещал!

– Дурак ты, Боец! Такой компромат хранят вечно. Так как же ты стал стукачом?

Рассказ Берестнева занял десять минут. В основных чертах он совпадал с тем, что изложил Цыган в своей справке.

Началось все в Афгане.

Берестнев действительно служил в ВДВ, и его часть дислоцировалась под Кандагаром.

Там он первый раз и встретился с Цыганковым, откомандированным в Афганистан для оказания интернациональной помощи по линии МВД (мне, естественно, было известно, что Лев Валентинович провел два года «за речкой», но он не любил вспоминать об этом периоде своей жизни).

Формально Цыганков не имел никакого отношения к десантному полку Берестнева. Менты – отдельно, вояки – отдельно. Но это если формально. А фактически интересы постоянно пересекались.

В тот несчастливый вечер старослужащие отправили Берестнева обменять патроны на «травку». Обычно патроны приводили в негодность, вываривая в кипящей воде, но в тот раз дали самые настоящие. Лавочник, к которому пришел Берестнев, оказался агентом Цыгана. Сразу после заключения сделки Вадима и повязали. В задержании кроме Цыгана участвовали «особисты» полка. Вадима взяли в оборот. Злые «особисты» угрожали трибуналом, добрый Цыган предлагал взаимовыгодное сотрудничество. Берестнев дал первую в своей жизни подписку о негласном сотрудничестве.

От него не требовали слишком многого. Так, информировал потихоньку о настроениях в роте. Пару раз получал за это маленькие денежные вознаграждения, а к концу первого года службы удостоился лычек сержанта.

Успокаивал себя тем, что не один он такой – многие сотрудничают, и ничего. А после армии все это забудется.

На «боевых» ему чертовски везло. Рисковал, лез под пули, но не получал ни царапины. В глубине души мечтал о легком ранении, в мягкие ткани бедра или плечо. Госпиталь, отпуск… Если повезет, вообще комиссуют. Или переведут дослуживать в Союз.

Мечты сбылись ровно наполовину. Когда до дембеля оставалось полгода, накурившийся анаши Берестнев продырявил себе ногу из автомата.

Ранение оказалось тяжелым. Местный хирург был категорически настроен на ампутацию. Положение спас не комбат, как Берестнев мне рассказывал раньше, а все тот же Цыган. Правда, в остальных деталях история повторялась; наезд на врача, уже готовившегося к операции, и демонстрация пистолета в качестве последнего аргумента имели место в действительности.

Долечивался Берестнев в Душанбе. Часто вспоминал Цыгана и думал: какое странное фронтовое братство у них получилось.

До девяностого года их дороги не пересекались. Берестнев и думать забыл о своем стукаческом прошлом. Ну, ошибся по молодости. С кем не бывало?

Весной девяностого года Цыганков приехал к Вадиму домой и предложил сотрудничество возобновить.

«Предложил» – мягко сказано. Как откажешься, если в прошлом дал слабину? К тому же Лев Валентинович умело давил на моральный аспект: «Я тебе с врачами помог, а теперь ты мне помоги», и обещал, что не станет требовать информации о друзьях Берестнева. Пусть сливает конкурентов, этого будет достаточно. А если кто-то из нашей бригады влетит, то Цыган поможет отмазаться. Вадим был вынужден согласиться.

Кое-кого Берестнев действительно слил, благодаря чему наша группа взяла под контроль несколько новых объектов и упрочила свое положение в городе. Я-то думал, что причина этому – мои пробивные способности и светлая голова Кушнера, а оказывается, это Берестнев подсобил! Встречаться с Цыганом Вадим ходил в церковь. Я помнил этот его неожиданный всплеск интереса к религии и считал, что на него давит прошлое, что он бегает к алтарю грехи фронтовые замаливать…

Нас действительно задержали совершенно случайно. Какие-то материалы на нас имелись в КГБ, какие-то – у ментов, но реализовывать их никто не готовился. Если б мы не попали под раздачу карликового спецназа – ничего бы и не было. По крайней мере тогда. Но раз попали имеющуюся в отношении нас информацию стали использовать.

Прижатый к стенке Вадим пытался выкручиваться, как мог. Сообщал Цыгану всякую ерунду, вроде того, как Пучковский руку сломал. И попутно пробивал тему: времена смутные, страна развалилась, инфляция – не желает ли Лев Валентинович отбросить лишние принципы и заняться благоустройством собственной жизни? Ведь до пенсии осталось немного, а у него, заслуженного майора с боевыми наградами, ни кола ни двора.

Берестнев обрабатывал Цыгана с одной стороны, Кушнер нашел другие подходы. Поскольку Цыганков и без них задумывался о смене правовой ориентации, долго подкупать его не пришлось. Результат известен.

Перед увольнением Цыган сообщил Берестневу, что уничтожил все официальные компрометирующие документы, но если с ним, Цыганом, произойдет какая-нибудь неприятность, заинтересованные люди получат нужную информацию.

Закончив рассказ, Вадим минуту молчал, а потом заявил:

– Как ни крути, а от моего предательства вреда было меньше, чем пользы.

Мне захотелось ответить в тон Берестневу. Подыскав слова, я сказал:

– Важен сам факт, а не то, какие были последствия.

– Ты же с Цыганом работаешь, и ничего! Одного не пойму: почему он про меня рассказал?.. Или… Он жив?

Я молча кивнул. Конечно, стоило бы рассказать, что Цыгана застрелил взбесившийся Рамис – хотя бы из тех соображений, что узнав про убийство, Берестнев может подумать на меня. Стоило рассказать, но я промолчал. Слишком противно было объясняться перед предателем. Хотя он прав, польза от его стукачества перевешивала ущерб.

– Цыган просил меня помочь и в твоем деле.

– Что?

– Он тебе об этом не говорил? Странно! Как раз сегодня я кое-что разузнал. Совсем недавно сообщили.

– Выкладывай!

– С Цыганом точно все в порядке? Просто меня смущают бумаги, которые ты показал…

– Не смущайся. Итак?..

– Есть одна группа, которая торгует оружием. Три недели назад через Интернет с ними связались покупатели, которые интересовались пластиковой взрывчаткой. Договорились о встрече. Приехали какие-то малолетки, старшему лет восемнадцать, наверное. Короче, продавцы решили их кинуть. Вторую встречу назначили за городом. Прикатила та же компания, теперь уже не пешком, а на черном БМВ. Номера, кстати, пробили потом – они липовыми оказались. Так вот, приехали и сразу, без разговоров, поставили всех под стволы. Отобрали товар, запихнули в машину одного продавца и дали деру. Представляешь? Эти просто обалдели от такой наглости. Пытались догнать, но потеряли на трассе. Парня, которого взяли в заложники, выкинули из машины на полном ходу. Он потом умер в реанимации.

– Думаешь, это может иметь отношение?..

– Думаю, да. Там, в столе, должны быть фотографии. В крайнем ящике лежали.

Я сел на корточки и принялся ворошить рассыпанные по полу бумаги. Нашел! Фотографий было две штуки. Черно-белые, паршивого качества. Снимали с приличного расстояния скрытой камерой, так что и ракурсы оказались достаточно скверными. Но рассмотреть лица было возможно. Одного парня я сразу узнал. Тощий, в джинсовом костюме, в очках, с блестящими зализанными волосами. Это именно он управлял БМВ, которая стукнула мой «запорожец», и сказал: «Ну, мужик, ты попал».

Что ж, круг замкнулся.

Рожа второго мне тоже показалась знакомой, но вспомнить, где мы встречались, я затруднился. Один из пассажиров, с которыми мне пришлось драться? Нет, хотя чем-то похож. Лет восемнадцати, крепенький и мордастый. Может, Берестнев знает?

– Откуда? – В ответ на мой вопрос Вадим печально усмехнулся. – Оружейники их бы давно закопали, если б нашли. Одно можно точно сказать, эти отморозки сами по себе действуют, не связаны ни с кем из серьезных людей.

Я хмыкнул:

– У каждого серьезного человека есть отморозки, которые с ним не связаны. Да, Вадим? Ты вот, как я посмотрел, скинхедов начал поддерживать?

– Ты про Генку? Да какой он, на фиг, скин? Татуировки просто наделал…

– Тебе виднее. Больше ничего не можешь сказать в свое оправдание? Тогда я пошел!

Вадим приподнял связанные руки:

– Что… со мной… будет?

– На твоем месте я бы повесился.

Глава двадцатая

Беглый огонь

О разводе мы с Ингой не говорили, хотя, когда я приехал домой, она еще не спала.

Она приготовила ужин, и я поел, совершенно не чувствуя аппетита. Выпил сто граммов «Джонни Уокера». Хотелось больше, но я себе не позволил.

Заглянул в комнату сына, и мы о чем-то поболтали. Я часто отвечал невпопад, и потому разговор получился коротким. Пожелав спокойной ночи, я ушел.

Инга уже лежала в кровати. Когда я устроился рядом и потянулся к выключателю, чтобы погасить бра, она спросила:

– Что-то случилось?

– Почему?

– У тебя такой вид, как будто ты кого-то убил.

– Давай спать!

По-моему, я заснул быстрее, чем Инга. Смутно запомнилось, что она несколько раз вставала и выходила из комнаты. Мне кажется, она запиралась в ванной комнате и плакала, включив воду, чтобы я этого не услышал. Надо было бы как-то успокоить ее, но я оставался лежать…

Под утро я проснулся, как от удара. Сердце бешено колотилось. Сжав кулаки, я смотрел в серое марево под окном.

Я был уверен, что во сне вспомнил, откуда знаю того парня на фотографии.

Но стоило мне проснуться, как воспоминание стерлось.

Где же мы с ним встречались? Я лежал, боясь пошевелиться, и все пытался ухватить кончик догадки. Когда понял, что ничего не получится, вышел из комнаты, взял фотографии и устроился за кухонным столом.

До рассвета я просидел, куря сигареты одну за другой, заваривая крепкий кофе и разглядывая фотоснимки. Я перебрал в уме все события последних недель, но добился лишь одного: понял, что какой-то кусок начисто вылетел из моей памяти.

В кухню зашла Инга. Вид у нее был совершенно разбитый. Встала рядом со мной, посмотрела на карточки:

– Какие противные рожи! Кто это?

– Ты их когда-нибудь видела?

– Что-то знакомое…

– Давай вспоминай!

Я посадил жену к себе на колени. Молчал, боясь сбить ее с мысли. Потянулся за сигаретами – и отдернул руку, чтобы не раздражать дымом. Наконец Инга сказала:

– Не уверена, но кажется, я видела его у нас во дворе.

– Которого?

– Вот этого, мордастого.

– Подумай еще. Давно это было? Может, он здесь живет?

– Живет? Нет, живет вряд ли. А видела я его дней за десять до того, как Артема похитили.

– Что он делал? Разговаривал с кем-то, просто стоял?

– Ничего не делал. Уходил со двора, я навстречу шла, мы разминулись в двух метрах. Сама не знаю, почему на него внимание обратила. Где ты взял эти карточки?

Я не ответил. Инга вздохнула, встала, пошла в ванную умываться. Потом вернулась и занялась приготовлением завтрака. Вскоре встал и Артем. Пока он принимал душ, я сделал наконец то, что надо было сделать еще позавчера. Прошел в его комнату, прикинул, где должна была стоять фотокамера, которой Ингу и Берестнева могли заснять на диване, и тщательно осмотрел это место.

Как и следовало ожидать, ничего не нашел. Значит, либо фотки поддельные, либо снимали через окно. По итогам разговоров с Ингой и Берестневым я склонялся к первому варианту. Но откуда взяли для монтажа интерьер комнаты? Опять получается, что замешан кто-то из моих близких друзей. Почему только моих? Сложно подозревать двух подруг Инги, единственных, которых она иногда приглашала домой; по разным причинам они мне не нравятся, но связать их с каким-нибудь криминалом решительно невозможно. А уж в гости к Артему вообще никто не ходил.

Мы вышли из дома втроем. Инга собиралась проводить Артема в гимназию, как делала это всегда с тех пор, как он возобновил занятия. Я же намеревался на джипе охраны доехать до стоянки, на которой держал свой «БМВ-Z».

Нас ждали две машины – джип и «Ауди А4», запаркованные напротив подъезда. Один охранник – тот самый, который вчера хорошо себя проявил, стоял у багажника «ауди»; поприветствовав нас, он отвернулся, продолжил контролировать двор. Остальные сидели по машинам и слушали радио. В джипе оно бухало так, что дрожали черные стекла. Сколько раз им объяснять, как надо работать?

Только я успел это подумать, как раздалась автоматная очередь.

Пули веером пронеслись над моей головой и ударили в стену дома. Инга вскрикнула и замерла, Артем же шарахнулся прямо в ту сторону, откуда велся огонь. Я схватил их обоих за руки и рванул на газон, вправо, под прикрытие автомашин – стреляли откуда-то спереди слева, от гаражей, с расстояния в полсотни метров. Боковым зрением я заметил стрелка: коренастый, весь в черном, с ярким мотоциклетным шлемом на голове. Присев на одно колено, он целился, и не успели мы спрятаться за машинами, как ударила вторая очередь, длинная, патронов в пятнадцать.

Я видел, как пули взрывают газон у меня под ногами, и подумал: звиздец, сейчас зацепит.

И зацепило. Но не меня.

Отдача увела прицел вверх. Я почувствовал, как одна пуля обожгла мое ухо. А следующая, последняя в очереди, пробила насквозь шею Инги.

Я видел, как из раны выплеснулась струя крови. Инга закричала и пошатнулась. Я выпустил руку Артема, и он, закрывая голову, отскочил. Инга падала, а я почему-то не мог ее удержать. Мне показалось, что ее взгляд остекленел, и я тоже заорал, вернее, зарычал что-то нечеловеческое.

Защелкали резкие пистолетные выстрелы. Краем глаза я видел, как мой охранник отстреливается. При этом он почему-то привалился спиной к багажнику «ауди» и продолжает медленно оседать, удерживая пистолет в двух вытянутых руках.

А вот автоматчика уже не было видно, он скрылся за гаражами. Взревел мотор, и автоматчик, пригибаясь к рулю мотоцикла, вылетел из-за укрытия. Газанул, оторвал от земли переднее колесо и помчался к выезду со двора на одном заднем, виляя и раскачиваясь с такой силой, что, казалось, должен был непременно упасть.

Вдогонку ему щелкнул одинокий выстрел. После этого мой охранник выронил пистолет и сам упал на бок.

Как я все это видел? Получается, что затылком, по-другому не объяснить. Ведь все это время я не отворачивался от раненой Инги, пытался ее удержать, а когда понял, что удержать не получится, положил на газон. Закричал:

– Врача! Врача, суки, быстро!

Только теперь захлопали дверцы, и бесполезная орава охранников высыпала из машин, выхватывая пистолеты.

Пока они телились, автоматчик точно успел бы удрать. От гаражей до выезда со двора не больше ста метров, и он преодолел это расстояние за пару секунд. Еще миг – и он вылетел бы на улицу, где всякая погоня оказалась бы бесполезной. Но во двор неторопливо заруливал КамАЗ с мусорными контейнерами, и траектории их движения пересеклись как раз в узком месте, где никак не разъехаться.

Автоматчик попытался перескочить через высокий бордюр. Это могло б получиться, продолжай он ехать на одном колесе. Но он сбросил газ и опустил мотоцикл…

От удара в бордюр его вышибло из седла. Он пролетел по короткой дуге и впилился головой в землю. Замер. Тормозящий КамАЗ уже накатывался на его ноги, торчащие на проезжую часть. Оглянувшись, автоматчик успел поджать одну ногу, но вторая все-таки оказалась под колесами тяжелого грузовика.

За лобовым стеклом КамАЗа белело перекошенное лицо водителя. Наехав на лежащий мотоцикл, он остановился. Мотоциклетный двигатель захлебнулся и смолк.

Автоматчик вскочил. Вскочил с такой прытью, словно ничего не случилось. И побежал, оборачиваясь и припадая на раздавленную ногу.

У него ведь там ни одной целой кости не осталось…

– Не стрелять! – заорал я, видя, как изготовились мои охранники.

Громыхнул нестройный залп. Автоматчик дернулся и остановился. Еще один пистолет долбанул ему в спину. Автоматчик дернулся, попытался шагнуть и упал.

– Идиоты… – выдохнул я.

События следующих минут запечатлелись в моей памяти отдельными мазками.

Инга то приходила в себя, то впадала в короткое забытье. Из джипа взяли аптечку, начали оказывать первую помощь. Инга держала меня за руку и спрашивала, как Артем.

Артема пули не зацепили, но он сорвался в истерику. Я хотел загнать его домой и не смог. Артема трясло, рвало, он икал и размазывал по щекам слезы, но упирался и идти домой не хотел ни в какую. Он рвался посмотреть, кто в нас стрелял. Не выдержав, я отвесил ему крепкий подзатыльник:

– Заткнись! Не видишь, что с мамой?!

На маму, такое ощущение, Артему было плевать. Он зациклился на автоматчике:

– Я должен видеть, кто это был!

Сразу несколько охранников вызывали по мобильникам «скорую». Два других добежали до подстреленного киллера, наклонились над ним и знаками показали мне, что он умер.

Я это понял и без них…

Из дома выбежала полная женщина в спортивном костюме. На плече у нее была сумка с красным крестом.

– Вы врач? – я зачем-то перегородил ей дорогу.

– Акушер.

– В огнестрельных ранениях разбираетесь?

– Отойдите, я разберусь!

Она присела над Ингой, отбросила тампоны, которыми успели обложить ее шею, достала из сумки бинт и какие-то пузырьки.

Я взял Ингу за руку:

– Держись! Это больно, но не смертельно. Сейчас в больницу поедем.

Инга начала что-то говорить тихим голосом. С трудом удалось разобрать:

– Ты не бросишь меня?

– Нет!

– Мне… Мне надоело все это.

– Что – это?

– Такая жизнь надоела.

Акушерка принялась сноровисто обрабатывать рану. Инга застонала и закрыла глаза. Акушерка поспешила меня успокоить:

– Все будет нормально…

Я отошел к «ауди». Охраннику, который успел вступить в перестрелку, медицинская помощь не требовалась. Кто-то перевернул его на спину, полы пиджака распахнулись, и на белой рубашке четко виднелись пулевые отверстия. Из одних вытекло много крови, другие были почти сухими. Очередь прошила его наискось, от печени до левой ключицы. Я насчитал шесть попаданий. Как он с такими ранениями еще смог отстреливаться?

Я вспомнил, как отдал ему вчера ключи от «паджеро», и он обрадовался, решив, что это подарок… Похоже, машина Рамиса приносит несчастья своим обладателям.

За гаражом охранники нашли брошенное оружие. Трогать не стали, накрыли какой-то картонной коробкой, которую убрали, когда я подошел.

Киллер воспользовался пистолет-пулеметом «Аграм-2000». Такое оружие мне доводилось раньше встречать, хотя и не часто. Их штампуют где-то в Югославии, и стоят они достаточно дешево. Шесть лет назад, кстати, из «аграма» была расстреляна Старовойтова.

У «аграма» конструктивно не предусмотрен приклад и, насколько я помню, при стрельбе его сильно подбрасывает, так что для использования на дистанции в пятьдесят метров этот пистолет-пулемет – не самая удачная находка.

Что ж, теперь пора посмотреть на стрелка.

Обходя разбросанные гильзы, я пошел к трупу мотоциклиста.

Я был уверен, что увижу того «мордастого» с фотографии. Если бы мне предложили, я бы поспорил, что это окажется именно он.

И проиграл бы…

Артем увязался за мной. Я не стал его прогонять. Пусть посмотрит, раз так приспичило. Я бы на его месте, наверное, тоже хотел посмотреть.

Я потрепал сына по голове:

– Все нормально? – более дурной вопрос задать было сложно.

Он отшатнулся и промолчал.

С автоматчиком мои охранники перестарались, нашпиговали его свинцом по полной программе. Я насчитал три попадания в поясничную область, еще столько же – между лопаток, две дырки в плече и одно странное ранение в шею: пуля застряла около позвоночника, выпирая из-под кожи бугром.

Чувствую, у правоохранительных органов возникнет много вопросов…

– Чего стоишь? Переворачивай, будем смотреть, – приказал я торчавшему рядом с трупом охраннику.

Морщась, он уложил автоматчика на спину и снял пластмассовый шлем.

Я выругался. Сперва – про себя, потом – в полный голос.

Это был Генка, тот самый скинхед, которого я вчера выпорол.

И первое, что мне пришло в голову, было: как же он с такой задницей мотоцикл оседлал?

Ну, Берестнев! Ну, сука, держись!

Я представил, как он сидит в своем разгромленном офисе и ждет сообщения от исполнителя.

Вот только… Вот только есть странности: выбор оружия, и выбор самого исполнителя. Неужели Вадим всерьез полагал, что этот щегол с машинкой для ближнего боя сможет управиться? Поддался неконтролируемой жажде мести, использовал то, что под руку подвернулось?

Ладно, чего голову зря ломать? Он сам на эти вопросы ответит!

Я повернулся к Артему:

– Посмотрел? Что скажешь, встречался с ним раньше?

Артем молча покачал головой. Истерика у него, кажется, прекратилась. Как странно подействовал вид мертвеца…

Я услышал приближающиеся звуки сирены. Ну, наконец-то! Давайте, где вы там застряли? У меня нет времени ждать, мне надо Ингу в больницу отправить и за Берестневым лететь.

Освобождая проезд, КамАЗ заехал во двор. С улицы, один за другим, завернули микроавтобус «скорой помощи» и две милицейские машины, уазик и «жигули».

Жигуленок тормознул прямо напротив меня, из него вышли двое в гражданском:

– Константин Андреевич? У нас к вам вопросы.

– Я понимаю. Но давайте попозже, ага? У меня чуть жену не убили.

– Мы вам сочувствуем. Но ответить на наши вопросы придется сейчас.

* * *

Я не ожидал такой оперативности от нашей милиции.

Мои аргументы про сына, которого не с кем оставить, и про раненую жену восприняты не были. Они сказали, что дело отлагательства не терпит, и отвезли меня на Суворовский, в городское Главное управление. Сказали, что там меня дожидается следователь прокуратуры. Я ожидал увидеть Алину Евгеньевну, но вместо нее оказался мужчина предпенсионного возраста, представившийся старшим следователем по особо важным делам Нестеровым Александром Петровичем.

Пока мы ехали на Суворовский, я позвонил одному из своих адвокатов, он прилетел к Главку быстрее, чем мы. Оказалось, что он уже сталкивался с Нестеровым по разным делам. Когда нас оставили посовещаться наедине, адвокат предупредил:

– Он уже тридцать лет работает следаком. Профессионал, каких поискать. И честный, зараза! Сколько раз к нему пытались подходы найти – бесполезно.

– И что, никого вытащить не удавалось?

– Удавалось, но только через его начальство или через суд. И то не всегда: он дела очень грамотно шьет.

– Мне ему пришить нечего.

Адвокат состроил скептическую мину и предложил:

– По-моему, лучше вообще отказаться от показаний. Посмотрим, какие козыри у них есть.

Я не воспользовался советом.

Главным образом меня допрашивали про Глеба и про Цыгана.

Я сказал, что Глеб позавчера не вышел на работу, и с тех пор о нем ничего не известно.

Меня интересовало, как у них получилось так быстро установить, что он работал у нас. Наверное, через налоговую инспекцию, потому что жена Глеба еще не приехала с юга, а белую «нексию» Цыганков в свое время зарегистрировал на совершенно левого человека.

Видел ли я труп Глеба? Нет! Мне вообще неизвестно, жив он или погиб. Что, найден убитым? За городом? Ужасно… Тихий, спокойный, ничем серьезным не занимался – просто не представляю, кто и зачем мог его застрелить.

Про Цыгана я ответил в том же духе.

И про утреннюю стрельбу.

После этого Нестеров позвал понятых и предложил мне разуться.

Я понял, что влип.

Я вспомнил, как мы с Цыганковым шли через поле к обгоревшей машине. Как вытащили из нее и оставили лежать труп. Как Цыган осматривал тело, а я топтался вокруг, оставляя на влажной земле четкие отпечатки подошв. На мне были те же ботинки, что и сейчас. Конечно, менты не рассчитывали на такую везуху. Я думаю, они были готовы к тому, что в лучшем случае эти ботинки стоят у меня дома, а в худшем – что я давно избавился от них.

А я их взял и надел. Хотя вообще-то редко ношу, у меня в них ноги сильно потеют.

Ладно, я идиот, не подумал, что надо избавляться от засвеченной обуви! Но почему Цыганков ничего не сказал? При своем опыте он должен был замести все следы… Вернее, вообще их не оставлять!

Экспертизу провели быстро. Чуда не произошло, отпечатки совпали. Нестеров допросил меня еще раз, теперь уже не как свидетеля, а в качестве подозреваемого. Я отказался давать показания, и он невозмутимо зафиксировал мой отказ.

Оформили мое задержание…

Я хорошо представлял, какая цепочка сложилась в голове у ментов. Труп Глеба – наши с Цыганом отпечатки подошв – труп Цыгана. При этом оба покойника обнаружены достаточно недалеко друг от друга, и одного перед тем, как застрелить, связывали и кололи какими-то препаратами, а второго немилосердно дубасили.

Специальный эксперт скрупулезно зафиксировал все повреждения на моем теле: синяки, царапины, отсутствующие зубы, сбитые кулаки.

С кем это я так сильно подрался? Да еще и не один раз: некоторые гематомы уже начали проходить.

Я позвонил двоюродной Ингиной тетке – нашей единственной родственнице в городе – и договорился, что она на несколько дней возьмет Артема к себе. Или пусть к нам переселяется, как ей будет удобнее. За Артемом сейчас присматривают охранники. Пусть позвонит ему на «трубу» и договорится.

Потом меня свозили домой, чтобы провести в моем присутствии обыск. Тетя Ингрид уже была там. Она смотрела на меня так, словно я только и делаю, что устраиваю ее племяннице неприятности, а сам не вылезаю из лагерей. Артем тоже смотрел на меня как-то особенно, но я не придал этому значения. Не до него сейчас, потом разберемся.

Я был готов к провокациям в виде подброшенного мешка анаши или коробки патронов, но обошлось, обыск закончился безрезультатно. Хотя я бы, наверное, на месте ментов не удержался «отыскать» дополнительную улику.

Воспользовавшись тем, что они на какой-то момент отвлеклись от меня, я попытался избавиться от дискеты, которая весь допрос жгла мне карман. От той самой дискеты, которую я нашел в сейфе Рамиса и у которой после драки с Вадимом оказался сломанным корпус. Я сумел незаметно положить ее в стол, но не успел отойти от него. Один из ментов, заметив мое напряженное лицо, догадался заново осмотреть ящики. Сначала он не обратил на дискету внимания, и я мысленно перекрестился. Как выяснилось, преждевременно. Не найдя ничего интересного, он задумался, взял дискету и спросил у коллеги:

– Вась, она тут лежала?

– Не видел!

– Значит, не лежала. Что ж вы так, Константин Андреевич?

Я промолчал. Трудно подобрать ответ в такой ситуации. Адвокат поспешил прийти мне на помощь, но на него просто не обратили внимания. Дискету запечатали в конверт и приобщили к протоколу обыска. Протокол я подписать отказался.

– Это ничего не изменит, – равнодушно сказал мент. – Товарищи понятые, прошу вас засвидетельствовать, что гражданин Ордынский отказался от подписи.

Мне разрешили переодеться, собрать необходимые вещи. С теткой я попрощался сухим «До свиданья», Артему сказал:

– Я скоро вернусь. Сходи завтра к маме…

– А что ей говорить?

Я мысленно чертыхнулся: надо было раньше подумать об этом. Конечно, не сын должен объяснять матери, что отца посадили. Кого попросить? Только Степана, других кандидатур нет. Я достал сотовый телефон, который у меня пока не отобрали, и набрал его номер. Менты переглянулись, но не стали меня останавливать.

– Степа? Привет! Ты в городе? Короче, меня закрывают. Надеюсь, только на два дня. Долго объяснять, за что, много всякой херни накрутили. Инга в больнице. Постарайся к ней сегодня прорваться и все объяснить…

Закончив разговор, я отключил мобильник, положил его на столик в прихожей и взял сумку с вещами и жрачкой:

– Поехали?

Прямо из дома меня на милицейском «жигуленке» повезли в МИВС – Межрайонный изолятор временного содержания. Адвокат на своей машине ехал за нами, почти упираясь в наш багажник.

Играла кассета с песнями Михаила Круга. Динамики так хрипели, что половину слов было не разобрать. Впрочем, это не мешало слушать – я все его песни знал наизусть. Менты, по-моему, тоже. Тот, который сидел рядом с водителем, кивал в такт куплетам, особенно энергичными кивками выделяя главные слова. Когда певец закончил про «Владимирский централ», я сказал:

– Не правы вы, мужики.

– Что? – Водитель сделал громкость поменьше.

– Никакой суд меня не арестует, через двое суток уйду. Так на хрена было меня сейчас тормозить? Не видите, что у меня дома творится?

– Сам виноват, – не задумываясь, ответил водитель, второй, сидевший рядом с ним, промолчал, а третий, всю дорогу подпиравший меня чугунным плечом, флегматично заметил:

– Ты убегаешь, мы догоняем – а вместе делаем одно общее дело. Кстати, я бы на твоем месте по поводу двух суток не зарекался. Мы ж не все показали, что у нас есть на тебя. Кое-что приберегли для суда, чтобы ты со своими адвокатами не мог подготовиться.

В разговор вступил передний пассажир:

– Я с Цыганковым вместе работал. Хороший был опер когда-то! А потом стал полным говном. Так что тебе повезло: если бы убили правильного мента, пусть и бывшего, ты бы у нас по полной программе пошел.

– Это как?

– Лучше не знать. А за Цыгана мы… – Не договорив, он сплюнул в приоткрытое окно.

Водитель прибавил громкость магнитолы.

Так и доехали.

Пожимая мне на прощание руку, адвокат пообещал прийти завтра с утра.

После долгих и несколько унизительных процедур меня отвели в двухместную камеру.

– Выбирай любую шконку, – сказал конвоир. – До утра никого больше не будет.

– А потом?

– Потом посадим кого-нибудь. Одному не положено…

– Хотелось бы девочку.

– Надувная сойдет?

– Не бывает некрасивых надувных женщин, бывают слабые легкие.

Конвоир усмехнулся:

– Старая шутка. Выпендриваешься или на самом деле такой спокойный?

– Я не спокойный. Я злой. А насчет беспокойства… Чего мне беспокоиться? Это пусть у ваших болит голова, что посадили без доказательств.

– Про доказательства не надо, все говорят, что их нет или подбросили. А на прошлой неделе один такой же спокойный, как ты, весь вечер бодрился, а ночью в петлю полез.

– Я не полезу.

– Надеюсь.

За моей спиной громыхнула железная дверь. Я разулся и занял койку у левой стены.

* * *

Адвокат, как и обещал, пришел ко мне утром.

Мы разговаривали в специальной комнате для свиданий. Из мебели там были только стол и две скамейки, привинченные к полу, а дверь не имела внутренней ручки. На стенах, облицованных рыжей фанерой, просматривались блеклые надписи с указаниями имен, дат, статей и сроков.

– Дай ручку, – сказал я адвокату вместо приветствия и прибавил к чужим надписям свою: «Не дождетесь».

– Я вижу, Константин Андреич, вы не теряете бодрости духа.

– Не теряю, и не потеряю. Есть новости?

– Вашей жене сделали операцию. Ранение оказалось легче, чем ожидали. Операция прошла успешно, прогнозы самые благоприятные. Ваш друг, которому вы звонили вчера, с ней, наверное, как раз сейчас разговаривает.

– Понятно? С Артемом все нормально?

– Да. Ваша родственница смотрит за ним. На занятия он не пошел, но в такой ситуации, мне кажется, это оправданно.

– Хорошо. Что еще?

– Я думаю, санкции на ваш арест никто не даст. Но оказалось, что кроме следов обуви у следствия есть еще кое-что. Цыганков оставил письмо, которое нашли при обыске у него дома.

– Какое письмо?

– Нечто вроде духовного завещания. Само письмо я не читал, но мне пересказали его содержание. Цыганков описывает, как он пришел работать в милицию, как стремился быть честным и как государство его обмануло. Первый раз – когда отправило в Афганистан, и второй раз, когда началась перестройка. Падение уровня жизни, утрата нравственных ориентиров, власть криминала…

– Он чего, нажрался, что ли, когда это писал?

– Текст производит впечатление, что его… э-э-э, сочинял человек не совсем трезвый. Набрался и, так сказать, излил душу. Доверил бумаге то, что боялся произнести вслух.

– Зачем ему это надо было?

– Боюсь, теперь мы этого не узнаем. Какие-то психические отклонения, я полагаю. Нереализованная потребность оправдаться в поступках, которые он считал неблаговидными.

– Ладно, черт с ним! Больше в письме ничего?..

– В том-то и дело! К сожалению, он написал не только про себя. Он написал и про вас. В самых общих чертах, но тем не менее написал.

– Что именно?

– Ряд деликатных моментов, связанных с вашим бизнесом. Схемы уклонения от налогов, взятки чиновникам, закупки недоброкачественного товара. Позволю напомнить, что я не читал письмо, меня всего лишь устно ознакомили с его содержанием.

– Так прочитай!

Адвокат вздохнул, снял очки и принялся их протирать специальной салфеткой, извлеченной из нагрудного кармана пиджака. Протер не только стекла, но и золоченые дужки. Снова вздохнул:

– Боюсь, возможность ознакомиться с оригиналом представится мне только через несколько дней. Я ведь уже говорил, что с Нестеровым совершенно невозможно работать. Приходится действовать через его руководство, а это требует времени. Насчет этих, э-э-э, деликатных моментов, меня уверили, что там очень мало конкретики. То есть Цыганков просто упоминает, что имели место такие-то факты, за которые ему, так сказать, стыдно, но при этом не называет конкретных фамилий и дат и указывает очень округленные цифры. Например, там есть такое место: «Мы заплатили нашему человеку в Комздраве двадцать пять тысяч и заработали на поставках по повышенным ценам в десять раз больше».

– Не было такого, не платили мы никому.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь… В конце письма – самое непонятное место. Мне его процитировали дословно. Звучит оно так: «Есть только одно объяснение этой головоломке, но оно меня настолько пугает, что я даже думать о нем не хочу до тех пор, пока не проверены все остальные возможности».

– И что он имеет в виду? Какую головоломку?

– Выше того места, которое я процитировал, описываются последние события, в которых вы принимали участие. Начиная с убийства Кушнера и заканчивая Глебом. Здесь как раз перечислены только факты в самом сухом изложении.

– Он написал, кто убил Глеба?

– Нет, – ответил адвокат после короткой заминки, – не написал. Даже не намекнул, что ему известно имя убийцы или мотив.

Значит, это дурацкое духовное завещание Лев Валентиныч родил за несколько часов до того, как отправиться навстречу собственной гибели. Наверное, справлял в одиночку поминки по Глебу. Уложил жену спать и заперся в кабинете, а когда наполовину опустела бутылка, рука потянулась к бумаге. Он всегда любил составлять документы и никогда ничего не выбрасывал.

«Оно меня настолько пугает, что я даже думать о нем не хочу».

Какая же разгадка могла так напугать отставного полковника?

Если верить кино, то я должен заподозрить себя. У меня случаются помутнения разума, и я начинаю шалить. Стреляю в друзей, краду собственного ребенка, организовываю покушение на жену. А Цыганков об этом догадался…

– А он написал что-нибудь ниже того места, которое ты процитировал?

– Написал, – адвокат снова ответил с небольшой паузой. – Но там совсем пьяный текст. Если его отредактировать, то получаются две ключевые позиции. Первая: если бы он мог состыковать свою информацию с тем, что имеется у Рамиса, это окончательно прояснило бы всю историю. Вторая: он опять разочаровался в своих идеалах и целях. Кстати, следствие сейчас активно разыскивает Рамиса.

– Черт с ним! – отмахнулся я. – Пусть ищут, если им надо. Значит, состыковать информацию?

Вот вам еще одно объяснение того, почему Цыганков приперся на встречу с Татарином. Информацию хотел сопоставить. А Татарин, наверное, и говорить с ним не стал, сразу взял в обработку.

– Они вчера были твердо уверены, что мои следы совпадут с теми, которые нашли около Глеба…

– Кто-то дал оперативникам наколку, – кивнул адвокат.

– Кто?

– Увы! Такие сведения всегда держатся в полном секрете. Я думаю, даже Нестеров может не знать, тем более – его начальство. Нестерова просто убедили, что подсказка заслуживает внимания. А кто ее дал – знает только сам опер. Конечно, можно попробовать на него надавить через руководителей, но это вряд ли что-нибудь даст. Он, например, скажет, что просто был анонимный звонок.

Кто знал, что я подходил к мертвому Глебу? Только Цыганков и охранники. Значит, милицейский осведомитель – кто-то из них? Охранников там было несколько человек. Допустим, один из них ссучился, настучал, и меня посадили. Было бы логичным после этого подтянуть охранников на допрос, но их не тронули. Почему? Они могли либо рассказать правду, либо уперто молчать. В первом случае получилось бы, что состава преступления в моих действиях нет: мы с Цыганковым обнаружили труп и самовольно осмотрели его, но за это не судят. Если бы они промолчали, что, скорее всего, и случилось бы, то это играло бы только на руку следствию: если я в дальнейшем расскажу все, как оно и случилось, мои показания станут противоречить их показаниям.

Какой из этого следует вывод? Или менты знают, что к гибели Глеба я не имею ни малейшего отношения, но им нужен повод, чтобы посадить меня в клетку, или их намеренно дезинформировали, шепнув, что я причастен к убийству, а доказательства они сумеют найти, если основательно покопаются.

Но они не стали «основательно копаться», сразу провели задержание.

Кажется, я догадался, кто за всем этим стоит.

Что ж, завтра днем я окажусь на свободе, и мы с этим разберемся.

Я задал адвокату несколько вопросов, касающихся взаимоотношений ментов и осведомителей. Ответы соответствовали моим выводам. Я улыбнулся.

Я подумал, что эти два дня, на которые я оказался запертым под замок, пойдут мне на пользу. Нужна передышка, чтобы все в голове устаканилось. Будь я на воле, то не позволил бы себе взять тайм-аут.

Как некогда говорил Мастер, необходимо мыслить позитивно. Если не распускать сопли, то любое свое поражение можно положить в фундамент будущего успеха. Нет таких, кто бы ни разу в жизни не оказывался на полу. Проблема в том, как быстро подняться и взять реванш.

Убийство Кушнера не связано с его делами в прибалтийских республиках и с предстоящим отъездом в Израиль. Как я уже говорил, его убили, чтобы обезглавить меня.

Артема похитили не только ради того, чтобы поиметь денег. Кому-то опять-таки требовалось меня расшатать и ослабить. Поэтому и не успокоились, получив двести тысяч, затеяли комбинацию с фальшивыми фотографиями, сообщили Инге о Карине.

Результат – моя фирма разваливается, и к ней уже с разных сторон тянутся руки.

О том, как много для меня значит Кушнер, знали практически все.

А кто знал о Карине? Кто мог сообщить Инге ее точный адрес и разные другие подробности? Цыган, Рамис… Карину видели Плакса и Юрка Пучковский, но это было давно, и они должны были быть уверены, что наша связь прервалась, как прерывались все мои внебрачные связи по истечении двух-трех недель с даты знакомства. За мной следили? Охрана должна была слежку заметить. Впрочем, охрана вчера проявила себя в полной мере, да и до вчерашнего дня они неоднократно лажались. Так что слежку нельзя исключить…

Еще, конечно, сама Карина могла позвонить Инге. Но зачем ей так подставляться? Попытка развести меня с женой? Карина умная женщина и понимает, что такого рода попытки обречены на провал. Впрочем, какая умная женщина не делает глупостей?

Адвокат кашлянул и посмотрел на часы.

Он что, намекает, что я его задерживаю?

Я посмотрел вопросительно, и адвокат поспешил объясниться:

– Через час у меня важная встреча по вашему делу. На дискете, которую изъяли при обыске, оказалась какая-то очень серьезная информация.

– Очень серьезная?

– Ментов она поставила в тупик.

Глава двадцать первая

Предают только друзья

Меня выпустили раньше, чем закончился сорока восьмичасовой срок задержания.

Отпустили «вчистую», без оформления подписки о невыезде. Угрюмый следователь Нестеров дал мне расписаться в постановлении и сказал:

– До свиданья.

– Нет уж, лучше прощайте!

Мне вернули вещи и выставили за дверь, не дав позвонить. Я оказался на улице без «трубки» и без копейки денег – телефон и бумажник я позавчера оставил дома. Меня никто не встречал: даже для моего адвоката досрочное освобождение явилось полной неожиданностью.

Я пошел по Захарьевской к Литейному, решив, что загляну в одно казино, где меня знают и разрешат воспользоваться телефоном.

– Здравствуй, Костя!

Я обернулся. Передо мной стоял Мастер. Высокий, в черной одежде, руки заложены за спину. Он должен был выделяться в толпе – но почему-то не выделялся, смог подойти незаметно и своим тихим приветствием чуть не заставил меня шарахнуться в сторону, до того неожиданно прозвучал его голос.

– Меня, что ли, встречаешь?

– Нет, я тут по другим делам был.

– Кого-то из учеников посадили?

– У меня давно нет учеников.

Мы неторопливо пошли в сторону Литейного проспекта.

В руке Мастера оказался сотовый телефон. Мне показалось, что он его не из кармана вытащил, а каким-то неуловимым движением вытряхнул из рукава пиджака. Но так, конечно, быть не могло, мне это просто показалось.

– Ты хотел позвонить?

Мобильник оказался незнакомой модели. Совсем маленький, в полтора спичечных коробка шириной и длиной, и неожиданно тяжелый для своих габаритов. Все надписи, даже на кнопках, были сделаны иероглифами.

Я позвонил адвокату, а потом Инге:

– Меня отпустили, все нормально. Жди, скоро буду.

Вернул телефон:

– Благодарю.

Мы дошли до Литейного и остановились. Мне предстояло торчать здесь не менее получаса, ожидая, когда за мной приедут. Поскольку Мастер не торопился прощаться, а стоял, заложив руки за спину и поглядывая по сторонам, я спросил:

– Ты больше не тренируешь?

– Нет. – Мастер посмотрел на меня. И одновременно – будто сквозь меня, словно я был прозрачным. – Вы были моими последними учениками. И где вы теперь?

– По-моему, все неплохо устроились.

– Я не этому хотел вас научить.

– То, чему ты нас научил, пригодилось.

– Не могу сказать, что я этим горжусь. Я ставил перед собой определенные цели, но не смог их достичь. Страна и время не виноваты, это я был не прав. Я выпустил из бутылки джинна, не представляя последствий…

Признаться, я не очень-то понял, что хотел сказать Мастер. Может быть, из-за того, что я поддерживал разговор только из вежливости? Мне не терпелось поскорее уехать и заняться делами, и Мастер чем дальше, тем больше нагонял на меня тоску своей пессимистической философией.

На первых тренировках он любил рассказывать мне восточные притчи, каждую тренировку начинал с этого. Сейчас у него было такое лицо, что я подумал: услышу очередную историю, что-нибудь вроде:

«Однажды мастер Никеда сказал ученикам:

– В мире нет Абсолютной Истины.

– А эта истина абсолютна?

– Нет, конечно, – улыбнулся Никеда».

Но услышал другое:

– Ты разочаровался в друзьях. Ты считаешь, что они тебя предали.

– А это не так?

– Зависит от точки зрения. Или ты заблуждался, когда считал их друзьями – а если так, то никакого предательства не было, потому что чужие люди не предают, а всего лишь борются за свои интересы. Или ты не заблуждался, вы действительно друзья, и ты такой же, как они. В этом случае тоже никакого предательства не было, просто их поступки – один из способов ведения дел, которые приняты между вами, и они сделали ровно то, что мог сделать ты сам. Но я хотел сказать тебе не об этом. Готовься к тому, что главное разочарование тебе еще предстоит пережить.

На светофоре загорелся зеленый, и Мастер, не попрощавшись со мной, стал переходить Литейный.

Я очень быстро потерял его в толпе.

* * *

За мной приехали на трех машинах. Адвокат, охрана и Степа Саратов на своем зеленом пикапе. Степа обнял меня, похлопал по спине и плечам и отошел в сторону, чтобы не слышать мой разговор с адвокатом.

– Насчет дискеты что-нибудь выяснил?

– Очень немного. Там оказались материалы скрытого наблюдения.

– Кто за кем следил?

– Пока неизвестно. Если все будет нормально, сегодня вечером мне передадут копию. Пришлось заплатить три тысячи евро.

– А если добавить еще два раза по столько, тебе сообщат, кто меня сдал?

– Боюсь, нет. Я нашел подходы к одному из начальников на Суворовском, но не к Нестерову и не к операм, которые работают по вашему делу.

– Жаль. Ладно, держи меня в курсе.

Я сел в «тойоту» к Степану. Он включил двигатель:

– Куда сначала? К Инге или к Артему?

– Давай сперва ко мне в офис заскочим.

Когда приехали в офис, я отправил одного из охранников к себе домой, чтобы он привез бумажник и сотовый телефон, а сам принял душ и переоделся в чистый костюм.

Я сделал несколько звонков, чтобы убедиться, что лечение Инги организовано должным образом. Меня заверили, что волноваться не следует. Все-таки я не последний человек в медицинских кругах, так что к ней изначально отнеслись с необходимым вниманием и заботой.

Пока я решал эти вопросы, Степан пил кофе, приготовленный секретаршей. Я подумал, что надо поблагодарить его за помощь и мягко отодвинуть от своих дел. В сложившейся ситуации я мог доверять только себе и рассчитывать исключительно на свои силы.

Он словно прочитал мои мысли. Неторопливо допив кофе, встал, оправил замшевую куртку с бахромой на рукавах и сказал:

– Наверное, я больше не нужен?

– Спасибо, ты меня здорово выручил.

– Это было не трудно. Звони, если что!

Только закрылась дверь за Степаном, как появился охранник, которого я посылал к себе домой.

– Там все нормально?

Он протянул мне «трубку» и бумажник:

– Ваша родственница сейчас будет звонить, Константин Андреевич.

Звонок раздался, как только я включил мобильник. Номер не определился. Наверняка это тетя Ингрид. Меньше всего на свете мне сейчас хотелось с ней разговаривать. Глядя на мигающий дисплей, я прослушал два куплета «Yesterday» прежде, чем нажать кнопку ответа.

– Да!

– Привет, Костя. Это Вадим.

Если с теткой я меньше всего хотел разговаривать, то Берестнева я меньше всего ожидал услышать. Надо же, на ловца и зверь бежит…

– Привет, Боец! Как поживаешь?

– Нормально. Тебя, надо понимать, уже отпустили?

– Не угадал, я еще в камере. С твоей, как я понимаю, подачи.

– Если ты еще сидишь, то к вечеру выйдешь, – невозмутимо отозвался Вадим; голос был слышен так хорошо, словно мы говорили по прямой линии правительственной связи. – У них на тебя ничего нет.

– Тебе виднее!

– Пожалуйста, выслушай меня внимательно. Ты зря выпорол Генку ремнем…

– Согласен, надо было ему сразу шею свернуть!

– Он очень сильно обиделся. Но не стал бы ничего делать, если бы не Плакса. Вы с ним не столкнулись? Он приехал через три минуты после тебя. Не знаю, какие у него были планы и чего он хотел от меня, но, узнав, что случилось, он сразу взялся за Генку. Я видел, что они разговаривали, а потом вместе уехали, но не придал этому значения. Только услышав о стрельбе, я догадался, что это Плакса подговорил Генку совершить покушение. Ты ведь знаешь, Плакса всегда отличался хорошей реакцией, вот и здесь возможность не упустил. Где бы он еще нашел бесплатного киллера? Мало того что бесплатного, так еще и горящего желанием отомстить.

– Ты думаешь, я в это поверю?

– Я просто хотел объясниться, а поверишь ты или нет, мне глубоко наплевать. Меня давно нет в стране, и вряд ли мы когда-нибудь встретимся.

– Оставь адресок, я приеду.

– Меня радует, что ты не потерял чувства юмора.

– С вами, пожалуй, его потеряешь!

– Можешь не пытаться увидеться с Плаксой. Он покинул страну еще раньше меня, как только узнал, что покушение сорвалось. Только если я уезжал впопыхах, все побросав, то он давно готовился к отъезду.

– Чего ж ты удрал, если не виноват?

– Решил начать новую жизнь.

– А перед этим сдал меня ментам. Это ведь с твоей подачи меня задержали, я прав?

Я был уверен, что Вадим станет все отрицать. Но он, после небольшой паузы, сказал утвердительно:

– Да. Моя связь с уголовкой не прервалась после увольнения Цыганкова. Он передал меня другому куратору, который работает до сих пор. Как я понимаю, Цыган этим маневром хотел себя лишний раз обезопасить. Сейчас этот человек занимает высокий пост в главке. Я с ним встретился и сказал, что ты причастен к двум убийствам, и попросил тебя задержать. Мне требовалось время, чтобы спокойно подготовиться к отъезду. А от тебя можно было ждать любых неожиданностей.

– Ты попросил меня задержать? Насколько я знаю, в твоем положении не просят, а выполняют приказы.

– У нас сложные отношения. Я намекнул, что мне выгодно твое немедленное задержание, и генерал пошел мне навстречу.

– Тебе Цыган рассказал, что мы нашли Глеба?

– Да. Он позвонил мне в тот вечер. Был сильно пьяный, нес всякую ерунду…

Я представил, как это могло быть. Что ж, картинка получалась достоверной.

– …говорил, что этот Глеб был единственным приличным человеком из его нынешнего окружения. Плакался, что лучшие годы прожил в ментовке, пока не спутался с нами. У Цыгана и раньше бывали такие истерики. Тебя, наверное, это удивит, но он часто звонил мне, когда нажирался. А иногда мы вместе бухали…

– Козел ты, Вадим!

– Посмотрись в зеркало. Если я козел, то ты… – в голосе Берестнева неожиданно послышался смешок. – Знаешь, есть такая птичка, страусом называется? Она голову прячет в песок, чтобы не видеть опасности. Вот и ты так поступаешь. Голову прячешь, а жопу оставляешь торчать. И скоро тебя в нее окончательно поимеют, готовься!

Вадим повесил трубку.

Я долго смотрел на погасший дисплей, переваривая услышанное. Потом позвонил в офис компании сотовой связи:

– Здравствуйте, я ваш абонент. Мне только что был звонок по межгороду. Звонили с угрозами. У вас, наверное, зафиксировано, откуда был вызов…

Я был готов, что на мой вопрос не ответят, сославшись на какой-нибудь закон о конфиденциальности переговоров. Да и Вадим наверняка постарался запутать следы. Но через пару минут я услышал:

– Звонок был из уличного автомата в Порт-Хедленде.

– Это что, в Америке где-то?

– На западном побережье Австралии.

* * *

Тетка позвонила, когда я уже был в больнице:

– Любой приличный человек на твоем месте первым делом приехал бы домой, посмотрел бы на сына.

– Я не любой и не приличный. Я занят.

– Занят! Из-за твоих так называемых занятий чуть Ингу не застрелили, и Артем натерпелся…

Тетя Ингрид забыла упомянуть, что благодаря моим «так называемым» занятиям она ежемесячно получала субсидию, в пятнадцать раз превышающую ее пенсию.

– С Артемом все нормально?

– Ему бы не помешало увидеть отца.

– Увидит, как только отец покончит с делами.

В больнице я пробыл не более получаса. Сначала нашел лечащего врача и сунул ему в карман пачку денег, попросив приложить все усилия для скорейшего выздоровления Инги. Он заверил меня, что помогать больным – его долг, он бы и так постарался… Я сообщил, что по результатам лечения будет выплачена вторая часть гонорара, и выразительно посмотрел ему в глаза.

Инга лежала в одноместной палате. Перед дверью на складном стульчике расположился охранник. Кто-то новенький, я его раньше не видел.

Я принес огромный букет и два пакета с фруктами и напитками.

Инга тихо заплакала:

– Почему ты не позвонил?

– Меня только что выпустили. Переоделся и сразу приехал. Как ты? Сильно болит?

Инга осторожно кивнула. Я посмотрел на ее забинтованную шею, как будто мог через повязку оценить тяжесть ранения:

– Врач говорит, что самое страшное позади.

– Так всегда говорят. Даже безнадежным больным.

– Тебя скоро выпишут.

Инга слабо улыбнулась:

– И все начнется опять? По-моему, у меня больше нет сил это переносить.

– Я обещаю, что ничего больше не будет. Может… Может быть, я вообще брошу бизнес. А что? Денег у нас хватит, съездим за границу, поживем где-нибудь, где понравится. Помнишь, во время медового месяца ты мечтала увидеть Париж? Мы ведь в нем до сих пор так и не были.

– Я в это не верю. Куда бы мы ни ездили отдыхать, на третий день тебе становилось скучно. Ты это говоришь, просто чтоб меня успокоить.

Она взяла меня за руку, и мы немного помолчали, глядя друг на друга. Через минуту она разжала пальцы:

– Я чувствую, тебе не терпится убежать и заняться своими делами.

– Нашими делами…

– У тебя есть время на всех кроме меня! Так было всегда…

– Просто я хочу сделать нашу жизнь лучше. Я ведь для нас всех стараюсь. Для тебя, для Артема.

– Нет, Костя. Ты всегда только о себе думаешь. Я тебе это уже говорила.

Я поцеловал Ингу и встал. Взял с одеяла букет:

– Куда его можно поставить?

– Спроси у сестры.

Медсестра принесла трехлитровую банку с водой. Я воткнул в банку букет и поставил ее на подоконник.

– Ты сам цветы выбирал?

– Конечно. – Я энергично кивнул, хотя на самом деле отправлял в магазин секретаршу.

– Красивые…

– Выздоравливай, зайка!

Ласковое слово далось мне с трудом. С детства ненавижу сюсюканье, предпочитаю показывать отношение действиями, а не словами.

Из больницы я отправился в «Монголию». Сам управлял БМВ, три охранника ехали позади меня в джипе. Это были именно те, кто облажался позавчера. В клубе они еще могут мне пригодиться, а потом я их, наверное, отпущу.

На стоянке перед «Монголией» было пусто. Втроем, – водителя оставили сторожить тачки и прикрывать тыл, – мы вошли в клуб и стали подниматься по лестнице. В вестибюле на втором этаже меня опять встретила знакомая брюнетка-адмиинистраторша. На ней был тот же красный пиджак и черная мини-юбка. Треть лица закрывали очки с дымчатыми стеклами. В ее поведении заметно сквозила нервозность.

Не успела она поздороваться, как я задал вопрос:

– Хозяева здесь?

– Юрия Олеговича нет.

– И не будет, наверное? А Леха?

– Тут…

– Пошли. Стоп, погоди! – Я протянул руку и снял с ее лица очки. Под левым глазом девушки всеми цветами радуги переливался фингал. – Юрий Олегович приложил?

Она испуганно кивнула. Я нацепил очки на место:

– Позавчера? Видать, сильно нервничал, а ты под горячую руку попала? Что ж тебя Леха не защитил?

Мои вопросы остались без ответа. Я не настаивал, и так все понятно.

Пучковский был в «Звезде», сидел один в той же «пещере», где мы чинили разборки несколько дней назад. Сидел за столом и, не мигая, смотрел на полупустую бутылку «смирновской». На тарелке лежала нетронутая закуска. Рюмки я не заметил. Из горла, что ли, хлещет?

– Можете идти вниз, – сказал я охранникам. – Ждите в машине.

– Но, шеф! А если…

– Если будет «если», от вас все равно вреда больше, чем пользы.

Охранники переглянулись и затопали к лестнице. Вслед за ними, вдоль стеночки, удалилась администраторша. Похоже, удар в глаз ее сильно потряс. Как будто не на злого Плаксу нарвалась, а побывала в плену. Сутулиться начала, голову опускает…

Лампа, формой напоминающая крышку гроба, покачивалась над столом. Под моей ногой хрустнули стекла. Я посмотрел и увидел осколки стакана. А на стене темнело влажное пятно. Видать, совсем плохи дела, если Пучковский начал швыряться посудой!

Я сел, выставив перед собой локти. Пучковский молчал. Так прошло больше минуты, а потом у него сдали нервы. Он затравленно посмотрел на меня и протянул руку к бутылке. Прежде, чем его пальцы сомкнулись на горлышке, я, не вставая, ударил ногой по столу. Стол качнулся, бутылка упала. Пучковский сделал вялую попытку ее подхватить, не успел и остался сидеть, с тупым лицом наблюдая, как водка течет по столешнице и капает на пол.

– Так и будем молчать? – Я закурил и пустил дым в сторону Лехи. – Следующий удар будет тебе по хлебальнику.

Пучковский поднял голову и посмотрел на меня. Белки глаз у него были иссечены лопнувшими сосудами, а поворот головы дался с натугой, как ржавому Терминатору.

– Это все Плакса, – выдохнул он. – Это он все придумал!

– А ты, конечно, был против!

– Я ему говорил, что не надо. Мы и так уже накосорезили, дальше некуда. Лучше заплатить Мишкиной маме, чтоб ты от нас отвязался. Он сначала говорил, что заплатим, привез сюда какие-то деньги, в сейф положил. А потом мы заехали к Викторычу. Юрка хотел с ним поговорить о тебе. Я пьяный был, в машине заснул. Проснулся, а Юрка с каким-то пацаном шепчется. Не знаю, что за пацан, никогда раньше не видел. Про тебя говорили, Юрка адрес твой называл. И про мотоцикл какой-то. Я не въехал тогда, еще выпил и вырубился. Только утром, когда узнал про тебя, догадался, в чем дело. Прилетел сюда, Юрка тут шмотки свои собирает. В кабинете все вывернуто, сейф нараспашку. Ни моих, ни его денег нет, уже все прибрал. Моих там пара тыщ всего было, он и их прихватил, сука! Я к нему, а он пушку вытащил. Стой, говорит, если жить хочешь. Тут как раз Нинка в кабинет сунулась, он ей по роже и звезданул. Она – на спину, он – через нее и по лестнице. Я не догнал… Я потом узнал, что он всех кинул. Даже своего тестя! Почти пол-лимона спер у него. Понимаешь, он с самого начала не собирался платить. Готовился рвануть за бугор. У него все уже было готово, а тут этот пацан подвернулся, вот он и решил рискануть напоследок.

– Куда он поехал?

– Никто не знает! На машине рванул, это точно, а куда именно – неизвестно. Я думаю, он себе и документы давно новые сделал, и с хирургом мог договориться, чтобы рожу свою изменить. Теперь его хрен найдешь!

– Ну, ты-то здесь! Ты за все и ответишь. Вы ж компаньоны!

– Да ты что, Кость? Эта падла меня кинула больше всех! У меня теперь ничего нет, ни-че-го, понимаешь? У меня все бабки были в этот сраный клуб вложены. А клуб и ресторан теперь отберут, Юрка умудрился в «Геобанке» кредит получить. Я тогда расписался, не думая, все вопросы по кредиту Юрка разруливал. Отдали в залог все, что могли! Мне нечем расплачиваться…

– Ты на жалость не дави, мне твои финансовые проблемы по барабану. Жену мою ранили, меня чуть не грохнули. Я уже не вспоминаю про фотографии!

– Это все Плакса! Я и не знал ничего! А фотографии… Что – фотографии? Всем ведь понятно, что это фуфло! Инга твоя никогда и ни с кем, это все знают…

– Говоришь, пьяный был, ничего не понял, отрубился в машине? А почему я тебе должен верить? Плаксы нет, недоносок ваш мертв. Конечно, ты теперь все на них будешь валить!

Пучковский приложил руку к груди:

– Паша, честное слово! Мы же всегда были друзьями. Ну на хрена мне было тебя?..

Он не договорил. Прервался на полуслове, сидел с раззявленным ртом, часто-часто моргал. Зрелище было противное. И стало совсем невыносимым, когда из глаз Пучковского потекли слезы. Мне захотелось прикончить его. Не от злости, она, как ни странно, давно прошла. От омерзения.

Пучковский сложил ладони лодочкой и опустил в них мокрое лицо. Голос его теперь звучал приглушенно, и вдобавок он еще и проглатывал окончания слов.

– Почему так получилось? Я думал, мы всегда будем друзьями… Кинул всех! Я банкрот, все отберут за долги…

Что с ним прикажете делать?

Я молча встал и пошел к выходу.

За моей спиной щелкнул взведенный курок пистолета.

Я замер.

Громыхнул выстрел.

Глава двадцать вторая

Скрытое наблюдение

Проехав несколько кварталов от «Монголии», мы попали в хорошую пробку. Мой БМВ стоял первым, охрана – за мной. Ехали в офис. Мне требовалось время и место, чтобы подумать и разложить все по полочкам. Все-таки разговор с Лехой и его дурацкая попытка самоубийства здорово выбили из колеи.

Он стрелял не в меня, он пытался пустить себе пулю в висок. Воспользовался маленьким пистолетиком, которым мне недавно угрожал Плакса. Приставил дуло к виску, перестал плакать, зажмурился и нажал спуск. Инстинкт самосохранения оказался сильнее понятий о чести. В последний момент рука отвела пистолет в сторону, и пуля ушла в потолок.

Когда я обернулся, Пучковский так и сидел с закрытыми глазами. Выражение лица у него было совершенно дебильным. Ни один психолог не взялся бы предсказать, что Леха предпримет в следующую минуту: повторит попытку, или выстрелит в меня, или, бросив оружие, забьется в истерике.

Я осторожно, на цыпочках, подошел к нему и отобрал пистолет. Поставил на предохранитель, хотел положить в карман, вовремя передумал и бросил на стол, подальше от Лехи. Примерился и наотмашь, раскрытой ладонью, врезал ему по морде.

Леху будто срезало со стула. Шлепнулся в угол «пещеры» и замер, все так же не открывая глаза. Я стоял над ним, смотрел сверху вниз и не понимал, о какой дружбе у нас могла идти речь. Неужели я всерьез называл этого слизняка своим другом? Он уже был таким, когда мы познакомились, или испортился за последние годы?

Я услышал цоканье каблучков и обернулся. Нина стояла у входа в «пещеру», держась за притолоку. Дымчатые очки скрывали глаза, но и так было ясно, что она смотрит то на Пучковского, скорчившегося в углу, то на меня. А потом, видимо, разглядела пистолет на столе, тихо ойкнула и брякнулась в обморок.

Я не побежал ее ловить, хотя, наверное, мог бы успеть. Надоело вытирать сопли истеричным обитателям этого гадюшника. Сами пускай разбираются! И вообще я не понимаю, зачем, услышав выстрел, мчаться смотреть, что случилось, если у тебя слабые нервы и ты заранее знаешь, что потеряешь сознание от увиденного?

Пучковский дернул коленкой и то ли всхлипнул, то ли застонал.

– Ты даже застрелиться толком не можешь, – сказал я, доставая из кармана платок и оборачивая им рукоять пистолета. – Господи, как тебя жизнь обкромсала!

Леха мотнул головой.

Держа в руке пистолет, я вышел из «пещеры». Администраторша лежала на правом боку, полы красного пиджака и юбка задрались, полностью обнажив ноги. Мимоходом я наклонился, потрогал шею: пульс был. Правильно, ничего с ней не сделается, отлежится и встанет. Можно, конечно, перетащить ее в кресло, но… Лень! Я ограничился тем, что поправил на ней одежду, и вышел в коридор.

Как поступить с пистолетом, я не решил до тех пор, пока не увидел приоткрытое окно, выходящее на Фонтанку. До реки было достаточно далеко, но бросок удался. По воде разбежались круги; вот и еще одна тайна укрыта на дне.

Никто не попытался меня остановить, когда я покидал клуб. Сел за руль БМВ, сделал охранникам знак ехать следом.

И вот мы приехали в пробку…

Была возможность прорваться дворами, но я о чем-то задумался и пропустил нужную арку. Ладно, постоим, время терпит.

Из-за припаркованных вдоль тротуара машин мы ехали в один ряд, но потом дорога расширилась, и я взял левее.

По всем правилам, это было мое законное место, но некоторые так не считали. Огромный фиолетовый джип, тащившийся во встречном ряду, не показывая сигнал поворота, вдруг вывалился мне навстречу и газанул.

Я врезал по тормозам, но это уже ничего не решало. Тем более, что тяжеленный внедорожник даже не пытался остановиться. Удар получился фронтально-боковым, очень сильным. В БМВ сработала подушка безопасности, и это защитило мои ребра и голову. Когда она сдулась, я увидел в полуметре от себя хромированный «кенгурин» джипа.

Мои охранники уже суетились вокруг. Один, обнажив ствол, контролировал фиолетовый джип, другой подбежал ко мне, на ходу раскрывая аптечку.

– Шеф, вы не…

– Убери!

Даже мысли о том, что это новое покушение, у меня не возникло. Обычное ДТП; за рулем джипа сидела какая-то белобрысая дура с косичками-дрэдами, рядом судорожно нажимала кнопочки «трубки» вторая, тоже светловолосая, но с прической «карэ». Боятся, наверное, что их сейчас запихают в багажник и повезут в лес учить правила дорожного движения.

Я осмотрел повреждения БМВ. Мало было мне неприятностей, так еще и любимую машину убили! Наверное, ее можно восстановить… Наверное, все можно восстановить, и не только машину, но это уже будет не то.

Бабы как сидели, так и продолжали сидеть в своем джипе. Теперь и водительница разговаривала по сотовому телефону, отчаянно жестикулирую свободной рукой. Папику звонит, который тачку купил. Сколько ей лет? И двадцати, наверное, не исполнилось. Эх, багажник и лес по ней действительно плачут! Я нормально отношусь к женщинам за рулем, но малолетние сикалки, постелью заработавшие на крутую машину и задирающие нос так высоко, что не видят дороги, меня, мягко говоря, раздражают.

Пора с ними знакомиться…

– Спрячь пушку, – велел я охраннику.

Дверь джипа открылась, и на асфальт спрыгнула девушка:

– Здравствуйте, Константин Андреевич!

Хм, вот так встреча. Что и говорить, Ленинград – город маленький, сколько живу, столько в этом убеждаюсь.

Только плохо, что я девчонку сразу не опознал. Просто не ожидал увидеть ее в такой ситуации.

– Здравствуйте, уважаемая Алина Евгеньевна! Нарушаете?

Она улыбнулась, одновременно и задорно, и смущенно. Улыбка соответствовала ее голосу, он производил такое же двойственное впечатление.

Помнится, на допросе в прокуратуре я представлял, что встречу Алину Евгеньевну при других обстоятельствах. Вот и встретились два одиночества…

Она подошла ближе, покосилась на разбитый нос БМВ. И задала вопрос, совершенно не относящийся к ДТП. Очень умный вопрос:

– Вас уже освободили?

– А меня что, кто-то сажал?

– Ну, мне говорили…

– Ладно, тогда не стану скрывать. Я сбежал. Только что. Бежал бы и дальше, но вы помешали. Спасибо!

Я подошел к БМВ, погладил машину по средней стойке. Бросил ключи одному из охранников:

– Вызывайте ГАИ, разбирайтесь. Я поехал, мне некогда.

– Погодите! – крикнула Алина Евгеньевна.

Я обернулся:

– Чего?

– Вам нельзя оставлять место аварии…

– Наплевать!

– Ну, надо же разобраться.

– С кем, с вами? По-моему, нечего разбираться, и так все понятно. Если сможете договориться с гаишниками, мне наплевать, у меня все застраховано. До свиданья!

Я мог поехать на машине охранников, но решил, что так получится дольше. Пока выберемся из пробки, ставшей еще более плотной после нашего столкновения, пройдет много времени. Быстрее будет немного прогуляться пешком; должны же быть свободные улицы, там и тормозну тачку, чтобы доехать до офиса.

Шагая узкими проходными дворами, я думал: вот как бывает, столько лет безаварийной езды, а потом, в течение нескольких дней, сразу два дурацких ДТП. Первое, допустим, было подстроено. А сегодняшнее?

Через пять минут я подошел к свободному перекрестку и остановил первую же машину, ехавшую в нужном мне направлении. Это была бежевая «девятка», который управлял крепкий мужик в надвинутой на глаза кепке. Он выслушал адрес, не поворачиваясь ко мне, и молча кивнул. Я сел, достал сигареты:

– Можно курить?

Он опять-таки молча выдвинул пепельницу.

Мы проехали половину пути, когда он представился:

– Меня зовут Виктор.

– Очень приятно. – Я не счел нужным называть свое имя.

– Лев Валентинович не говорил обо мне?

Я ждал продолжения. Развернулся вполоборота к водителю, посмотрел в заднее окно. За нами ехало несколько машин и ни одна, на первый взгляд, не выглядела подозрительно. Ну и что? Когда остановилась эта «девятка», моя интуиция тоже молчала.

– Значит, не говорил… Мы отрабатывали его заказ.

– Вы – это кто?

– Я и мои ребята. Я – старший. Скрытое наблюдение, прослушивание помещений и телефонных переговоров. В клубе, из которого ты сейчас едешь, установлена наша аппаратура. Кроме этого клуба, мы работали по двум лицам. По Алексею и Юрию.

Водитель говорил, не поворачивая головы. Смотрел на дорогу и даже не покосился в мою сторону.

Интересная встреча… На подставу не похоже. Не похоже главным образом потому, что некому мне такие подставы организовывать.

Или я ошибаюсь?

После гибели Цыганкова я переживал, что у меня не осталось людей, с которыми можно работать и что нет связи со специалистами, которых Цыган подрядил на выполнение отдельных мероприятий. Вот специалисты и объявились…

– Где сейчас Юрий?

– Позавчера в тринадцать часов десять минут он пересек границу с Финляндией. У него открыта Шенгенская виза, так что сейчас он может быть в любой западноевропейской стране.

– Он ехал поездом?

– На машине. Отправился прямо из клуба, по дороге несколько раз пытался провериться на предмет слежки и дважды менял машины.

– Вас, как я понимаю, он не заметил?

– Если мы садимся на хвост, нас невозможно заметить, – в голосе не прозвучало даже тени хвастовства, просто констатация очевидного факта. – Насколько я понимаю, Лев Валентинович больше не будет работать?

– Да, он удалился от дел. Ты его давно знал?

Виктор впервые проявил какие-то чувства. Прищурился и чуть заметно кивнул, отчего кепка еще больше надвинулась на глаза:

– Давно. Еще с Афганистана.

– Тоже был в милицейской командировке? Или воевал?

– Ни то ни другое. КГБ СССР.

– С Вадимом знаком?

– С Берестневым? Там мы не пересекались. А здесь он проходил как связь наших объектов. Наблюдение за ним не велось.

– Четыре дня назад, вечером, ваши объекты приезжали к нему?

– Приезжали. Один не выходил из машины. Был сильно пьян, дремал на заднем сиденье. А Плакса спускался в подвал, пробыл там двадцать минут и вышел с парнем, который на следующий день пытался тебя застрелить.

– …твою мать! Если тебе все было известно, чего же вы?..

– Мы не слышали, о чем они говорили в машине. Потом Плакса довез парня до дома. Мы установили его личность, но, согласно условиям заказа не стали вести наблюдение. На следующий день я прочитал милицейские сводки.

– Значит, Алексей мне не соврал?

– Все, что он сегодня тебе говорил, полностью соответствует имеющейся у нас информации.

Остаток дороги до офиса я не задавал больше вопросов, сидел и усиленно думал. Что это, шанс, который нельзя упускать, или минное поле? Свет в конце тоннеля или фары встречного поезда?

Наконец решение было принято.

– Что ты хочешь?

– Цыганков заплатил нам только аванс. Нужен окончательный расчет.

– Подготовь смету и обоснование.

– Все готово. – Виктор взял с заднего сиденья прозрачную папку, в которой лежало несколько десятков листов, заполненных компьютерным текстом.

Я бегло просмотрел отчеты по скрытому наблюдения и прослушкам, потом нашел в подробно расписанной смете итоговую сумму. Она оказалась даже меньше той, в которую мне обещал уложиться Лев Валентиныч.

– Годится! Поднимешься в офис?

– Не стоит.

– Хорошо, я сейчас принесу деньги.

– Работу продолжать?

– Нет, это задание можешь считать выполненным. Но у меня будет новое. Возможно, в самое ближайшее время. Я смогу связаться с тобой?

Виктор молча протянул визитную карточку, на которой были напечатаны только имя и номер пейджера.

– После ухода Цыгана у меня в фирме появилась вакансия…

– Спасибо за предложение, но оно меня не интересует. По крайней мере сейчас.

– Можно узнать почему?

– Потому что никому не известно, что будет дальше с тобой и с твоей фирмой.

* * *

Приехал мой адвокат. Его распирало от гордости за проделанную работу. Не успев сесть, он вытащил из портфеля несколько помятых листов, соединенных скрепкой:

– Вот то, о чем я говорил!

– Документы с дискеты? Давай, посмотрим.

Я прочитал: «Сводка скрытого наблюдения № 1. Объект принят под наблюдение в 12 час. 16 мин. при выходе из дома. Дана кличка “Лиса”. Одет: светло-серый брючный костюм и серый плащ, сумка черная женская кожаная…»

Объект везде назывался только по кличке. Не было и адреса дома, в котором «Лиса» проживала. Скорее всего, адвокату не принесли первый лист, на котором перечислялись данные «Лисы». А может, никакого первого листа не было и в помине. Для чего он? Рамис ведь знал, за кем пускал «хвост»…

Отчетов было семь штук, за «Лисой» ходили ровно неделю. Работа была поставлена на широкую ногу: когда «Лиса» отправилась в Москву, ее и там не упустили из виду, зафиксировали все контакты и даже сумели прослушать часть разговоров.

Вспомнив недавнюю компроматную эпопею, я усмехнулся: «Раньше были фотки, теперь пошли сводки».

– Что-нибудь не так? – встревожился адвокат.

– Нет, все нормально. Ты сам это смотрел?

– Поверхностно. Надо же было оценить, за что плачу деньги.

– Я понимаю.

– Насколько мне известно, в милиции до сих пор не установили личность этой «Лисы». Меня обещали проинформировать, когда появится новые сведения.

– Хорошо…

В сведениях из милиции я не нуждался.

Чтобы подтвердить достоверность отчетов, «топтуны» сделали множество фотографий. Зафиксировали не только контакты «Лисы», но и ключевые моменты ее повседневного распорядка: она выходит из дома, садится в машину, покупает на рынке продукты, едет в аэропорт. Снимки были маленького формата, но очень качественные.

Я смотрел на Карину и думал: как же так получилось?

Наше знакомство было началом реализации плана, или план родился потом, когда она поняла, что я не оставлю жену, что ей не светит наложить лапу на мои деньги и что наша связь неминуемо оборвется, после чего ей придется искать нового спонсора?

И что лежало в основе этого плана, деловой расчет или женская месть?

На большинстве фотографий Карина выглядела не совсем такой, какой я привык ее видеть. Красоту и женственность оттеняли напор, целеустремленность, сдерживаемая агрессия. К такой женщине никто не осмелится подойти с предложением познакомиться: слишком явно заметно, что она не привыкла ждать романтических предложений, она сама завязывает отношения и бросает партнера, когда получает от него то, что хотелось.

Как же я этого раньше не замечал? В Карине умерла мировая актриса или самоуверенность затуманила мне глаза?

В Москву Карина летала на деловую встречу. Фотокамера запечатлела, как она входит в особнячок с вывеской фармацевтической фирмы, из которой мне недавно пришел факс с деловым предложением. Как она садится в машину с импозантным бородатым мужчиной – генеральным директором этой фирмы, и как они обедают в каком-то ресторанчике, а потом он провожает ее в аэропорт. Вид у обоих донельзя деловой и довольный; не особо напрягая воображение, можно представить, как они договаривались кинуть меня и торговались из-за процентов от прибыли.

А еще Карина-Лиса встречалась с одним пареньком. Это произошло на следующий день после ее полета в Москву. В одиннадцать часов пятнадцать минут на площади Льва Толстого она посадила его в свой «фольксваген», и они проследовали к одному из домов на улице Школьной. Оставив машину во дворе, они поднялись на четвертый этаж и скрылись в квартире, дверь которой парень открыл своими ключами.

Выждав двадцать минут, наблюдатели устроили провокацию. Один из них, изображая пьяного, толкнул «фольксваген», заставив сработать сигнализацию. Достаточно долго на ее завывания никто не реагировал, а потом из окна квартиры высунулась Карина. Камера зафиксировала ее искаженное злобным криком лицо; из одежды на Карине был только легкий халат, накинутый на голые плечи. «Пьяный» послал Карину по матушке и пнул «фольксваген» по колесу, после чего выждал пару минут и ретировался. Промедли он самую малость – не миновать бы ему серьезного выяснения отношений. Из подъезда выбежал молодой спутник Карины, он был в расстегнутой рубахе, спортивных штанах и кроссовках на босу ногу. Нарезал несколько кругов по двору в поисках хулигана, осмотрел машину и поднялся в квартиру.

Карина и парень пробыли вместе один час сорок минут. Потом она отвезла его на ту же площадь, где они встретились, и поехала в салон красоты, а он пешком потопал домой. Его проследили до самой двери и впоследствии, через паспортный стол жилконторы, сумели установить личность: Гумбатов Александр Михайлович, 12 декабря 1984 года рождения, уроженец города Нальчика, зарегистрированный в коммунальной квартире на улице Бармалеева. Не судим, имеет отсрочку от армии как студент 2-го курса Политеха.

Именно он был на фотографиях «оружейников», которые дал мне Вадим.

Именно его видела Инга во дворе нашего дома.

И теперь я смог вспомнить, где мы раньше встречались. Мне помог в этом адрес: названия я помню лучше, чем лица.

Гумбатов был нашим свидетелем. Тем самым, который якобы видел, как похитили моего сына.

Глава двадцать третья

Долгожданная встреча

Я думал о цене человеческой глупости.

У Рамиса хватило мозгов организовать квалифицированное наблюдение за Кариной, но амбиции помешали ему поделиться полученной информацией с Цыганковым. Сделай он это, и оба остались бы живы…

Выпроводив адвоката, я заново просмотрел отчеты. Ничего важного, что упустил бы при первом чтении, я не обнаружил. За исключением разве что примечаний.

В конце пяти сводок мелким шрифтом было написано: «Эмоциональное состояние объекта спокойное». Но дважды, а именно когда Карина летала в Москву и встречалась с Гумбатовым, ее поведение отличалось от повседневного: «Объект нервничает, были предприняты неоднократные попытки проверить, не ведется ли за ним наблюдение. В связи с низкой квалификацией объекта оснований считать, что наблюдение могло быть обнаружено, нет».

Первым моим желанием было помчаться к Карине и вышибить из нее правду. Если потребуется – вместе с мозгами. Но я взял себя в руки и решил не горячиться. В том числе и потому, что вспомнил, как Цыганков объяснял мне старое милицейское правило: чем больше соучастников проходит по одному делу, тем легче работать.

А ведь эта тварь трахалась с молокососом, который участвовал в похищении моего сына! И вполне может быть, что именно он огрел меня бейсбольной битой, когда я принес выкуп.

Я сбросил на пейджер Виктора сообщение, и он моментально мне перезвонил.

– Надо встретиться, есть работа.

– Мы сейчас заняты.

– Бросайте все, я плачу по двойному тарифу.

– Так не делается. Но я постараюсь что-то придумать.

Через полчаса мы сидели в кафе недалеко от моего офиса. Я дал фото Гумбатова и объяснил задачу. Виктор слушал молча, ничего не записывая, и только легкими кивками показывал, что запомнил очередную порцию информации. Когда я закончил, он уточнил:

– Мы только устанавливаем местонахождение фигуранта, а дальше вы действуете своими силами.

Своими силами! Какими? Я мог доверять только себе. Впрочем, нет! Расставшись с Виктором, я позвонил Степану Саратову:

– Ты свободен?

– Куда нужно подъехать?

Мы договорились встретиться через час.

За это время я смотался на Черную речку к наркоману Артему, который видел кушнеровского убийцу. Повезло, Артем оказался дома и безбоязненно открыл дверь. Весело сказал:

– Здрасте! – и посторонился, освобождая проход.

Причину его смелости я понял, когда увидел, что за кухонным столом сидят пять человек. Одна девица и четыре мужика, все – с типично наркоманскими рожами. У девицы было некрасивое прыщавое лицо и волосы до плеч, когда-то выбеленные перекисью и с тех пор не видевшие ни расчески, ни шампуня. Повернувшись ко мне, она поежилась и втянула руки в рукава широкого желтого свитера. Сидевший рядом с ней парень – лет тридцати, тощий, с козлиной бородкой и бегающими глазами, – что-то буркнул под нос и положил руку ей на колено.

Подумав, что приехал слегка не вовремя, я повернулся к Артему:

– Поговорить надо.

– Ну, пошли в комнату.

В комнате было еще более пусто, чем в прошлый раз. Исчезли книги и десантный берет, а диван заменили какие-то грязные тюфяки.

Я достал фотографии:

– Посмотри.

– Думаешь, я его еще помню? – усмехнулся Артем, беря карточки в руки.

– А ты постарайся.

Я был уверен, что он опознает Гумбатова. Вернее, мне очень хотелось, чтобы он его опознал.

Артем ткнул пальцем в очкарика с зализанными волосами:

– Это он.

– Точно?

– Наверное. Только он был тогда без очков, и прическа другая. Что, нашли?

Мне вспомнился насмешливый голос водителя БМВ: «Ну, мужик, ты попал!». Получается, я стоял лицом к лицу с убийцей лучшего друга. Что ж, будем надеяться, что встреча еще повторится.

Я дал Артему заранее приготовленные пятьдесят долларов и покинул квартиру, провожаемый тревожными взглядами собравшихся за столом наркоманов.

Только приехав на место встречи со Степой, я сообразил, что улица Школьная начинается совсем близко от того дома, в котором я только что был…

* * *

Наблюдатели долго не выходили на связь.

Мы сидели в пикапе Степана. Я рассказал ему последние новости, кратко, но обо всем. Он слушал с довольно флегматичным видом. После долгой паузы прокомментировал:

– Вот такое хреновое выдалось лето…

– При чем здесь лето? До лета еще дожить надо!

– Оно ни при чем, просто поговорка такая. А дожить – куда денемся, доживем! Земля не перевернулась, и не случилось ничего другого такого, с чем мы бы не могли справиться.

Следующие четверть часа прошли в тишине, нарушаемой только слабым бормотанием магнитолы, да шумом проносящихся мимо редких машин.

Время приближалось к десяти…

Степан спросил, не глядя на меня:

– Скажи, тогда, с цыганкой, вы меня обманули? Ведь я ее не убил, правильно?

Честное слово, я не знаю, как бы ответил, но меня спас телефон.

Виктор был краток:

– Его пока не найти, но есть одна тема. Куда мне подъехать?

– Мы стоим на Светлановском, около площади.

– Буду через десять минут.

Я убрал трубку и сделал вид, что забыл вопрос Степы. А он его не повторил.

«Девятка» Виктора появилась точно в обещанный срок. Он остановился позади нас и мигнул фарами, предлагая мне пересесть в его машину. Участие третьих лицах в наших переговорах не предполагалось, об этом Виктор предупредил меня еще в кафе.

Я сел в «девятку». Из-за кепки с большим козырьком лица Виктора вообще не было видно.

– Гумбатова дома нет, и неизвестно, когда он появится. Может, вообще до утра не вернется, а то и до завтрашнего вечера. Он живет с матерью, но ее расспрашивать бесполезно, станет говорить только под пытками. Но в квартире еще пять семей, так что мы кое-что разузнали. У Гумбатова есть подруга, некая Маша с Малой Посадской. Скорее всего, он у нее зависает. Они вместе учатся в Политехе, и он часто остается у нее ночевать. Точный адрес Маши знает его сестра.

– У него есть сестра?

– Да, Гумбатова Юлиана, семьдесят девятого года рождения. Прописана там же, на Бармалеева, а живет знаешь где? На Школьной, там, куда он трахаться ездил. Как сказала соседка, Юля уже три года живет в гражданском браке с каким-то художником. Оба сидят на игле. Она не работает, но этому художнику иногда перепадают какие-то заказы, так что они пока сводят концы с концами. По нашей базе данных, на Школьной прописан некий Крот Максим Павлович, семидесятого года рождения. Числится работником какого-то театра, какого именно – не указано. В двухтысячном он привлекался за наркоту, получил год условно. Мы проверили адрес: Юля и Крот сейчас дома, пришли буквально на наших глазах. Что будем делать?

– Какие есть предложения?

– Адрес Маши мы установим только через сестру. Так что надо или разговаривать с Юлей, или сидеть под окнами на Бармалееева, а завтра с утра, если он не появится, попробовать пошерстить в Политехе.

– Не будем откладывать!

– Хорошо. Только с Юлей – без нас…

Я вернулся к Степану, сообщил информацию и принятое решение. Он молча кивнул, я сел за руль черного «ауди» – того самого, на котором моего сына возили в гимназию, – и мы тронулись в путь.

Я пытался составить план действий, но ничего толкового не приходило на ум. Ладно, главное начать, а там посмотрим…

Виктор проводил нас до двери квартиры. Как во многих старых квартирах, она была двустворчатой, с широкой щелью, в которой виднелся ригель замка. Поколебавшись, Виктор сказал:

– Могу открыть. Или сами управитесь?

Ни я, ни Степан не были специалистами по части взломов.

– Открывай.

Я не видел, что делал Виктор, но это заняло совсем мало времени. Замок открылся бесшумно. Виктор отступил в сторону, убирая в карман какое-то приспособление:

– Если появятся менты или Гумбатов приедет, я сообщу.

Мы вошли в квартиру. Я двигался первым. Длинный коридор, освещенный одной слабой лампочкой, заканчивался стеной, на которой висела картина: какие-то яблоки на столе. Справа оказались кухня и санузел, потом – две захламленные комнаты. Оставалась одна дверь, слева, в конце коридора. Перед ней мы со Степаном остановились и напрягли слух. За дверью что-то происходило. Сперва я подумал, что работает телевизор, и шепнул об этом Степану. Он отрицательно покачал головой и сделал несколько жестов, которыми обычно изображают половой акт.

Степа не ошибся. Мы потревожили хозяев квартиры в самый пикантный момент.

С грохотом распахнув дверь, мы ворвались в комнату.

Горела лампа с красным абажуром. Телевизор был включен, но работал без звука. На разложенном диване вяло шевелились мужчина и женщина. Он лежал на спине, с закрытыми глазами и напряженным лицом, вздернув к потолку козлиную бородку. Она занимала позицию сверху; при нашем появлении заторможенно обернулась и прекратила движения. Если и хотела крикнуть, то не успела. Степан схватил ее в охапку и сдернул с партнера. Рванул в сторону, освобождая мне подход к дивану, но поскользнулся и загремел на пол, прижимая к себе голую девушку.

Бородатый открыл один глаз. Я увидел черный зрачок размером с монету. Все понятно, парень напрочь обколотый.

– Крот? – спросил я, наклоняясь.

Он утвердительно промычал, и я ударил его в волосатую челюсть. Пружины дивана жалобно скрипнули, и художник погрузился в нирвану. Когда очухается – ничего и не вспомнит, наверное.

Тихо матерясь, Степа встал на ноги. Я посмотрел, из-за чего он упал: перед диваном валялось несколько тонких шприцов, мятые кусочки фольги, вскрытые упаковки таблеток. Шприцы были с иглами и перепачканы изнутри кровью. Я содрогнулся, представив, что эта хреновина могла бы воткнуться мне в ногу. А чистюля Карина здесь отдавалась этому Саше-студенту…

Степан держал девушку на руках. Если б не глаза, открытые и неподвижные, можно было подумать, что она спит.

А ведь она…

Я посмотрел на Крота, потом – опять на нее. Пробежался взглядом по комнате и нашел желтый свитер. Точно, эта парочка была в гостях у наркомана Артема! Свихнуться можно от такого количества совпадений.

– Юлиана?

Она дернула одним веком. Что ж, за неимением большего будем считать это знаком согласия.

– Поговорить надо. Ты меня слышишь?

– Бесполезно, по-моему, – вздохнул Степа.

– Ничего, сейчас мы ее приведем в чувство! Будь другом, покарауль ее хахаля. И заодно посмотри, может, какие-то записные книжки найдешь.

Брать Юлю на руки мне было противно, я попытался заставить ее хоть как-то стоять. Взял за плечо, но тотчас отпустил, когда пальцы коснулись волосатой потной подмышки.

– Ты будешь стоять?!

Вместо ответа она открыла рот и пустила слюну.

Я не стал церемониться. Я схватил ее за волосы и поволок за собой. Она сделала несколько шагов, потом бухнулась на колени, потом перевернулась на задницу; руки бессильно свисали.

Я притащил ее в совмещенный санузел и положил в ванну. Как приводить в чувство уколовшихся наркоманов, я понятия не имел, но был уверен, что найду способ, и включил холодную воду. Она ударила толстой струей и принялась быстро наполнять ванну. Я стоял и смотрел на Юлиану. Вид ее голого тела вызывал отвращение. Многочисленные царапины и ссадины, какие-то язвы на щиколотках, а вместо вен на обеих руках – страшные багрово-фиолетовые «дороги». Я не мог заставить себя относиться к Юлиане, как к женщине. Таких, как она, стерилизовать надо, чтобы не плодили дебильных потомков.

И тут в моей голове сверкнула догадка. Я вспомнил голос «лошади»; он как нельзя лучше соответствовал внешности Юлианы.

С крышки сливного бачка унитаза свисали перчатки из толстой оранжевой резины с пупырышками. Я схватил их, чтобы надеть, – и тут же бросил, в очередной раз содрогнувшись. Осмотрелся и увидел еще одни, такие же, но в нераспечатанной упаковке. Они лежали на стенной полке, заставленной банками с краской. Я содрал упаковку, надел перчатки и принялся интенсивно тормошить Юлиану.

Мои усилия долго не приносили успеха. Я бил ее по щекам, добавил теплой воды, окатил из душа – Юлиана не реагировала. Подействовало, только когда я окунул ее с головой. Она начала трепыхаться, а после нескольких погружений приобрела более-менее осмысленный взгляд и дар речи.

– Ты ч-чо делаешь, коз-зел! – взвизгнула Юлиана, цепляясь за мою руку.

Сомнений быть не могло. Здравствуй, «лошадь»!

– Ах ты, сука! – Я притопил ее и держал до тех пор, пока не прекратилось барахтанье.

Может, я держал бы и дольше. Я был в таком состоянии, что был готов ее прикончить. И не испытал бы при этом никаких угрызений того, что именуется совестью. Плевать, что с женщинами не воюют. Это – не женщина. Я мог бы сожалеть потом лишь о том, что не задал ей все вопросы.

Юлиану спас Степа. Он заглянул в ванную с записной книжкой в руках:

– Смотри, я нашел адрес! Вот, написано: «Машка, Мал. Пос., кв. 4». Хм, а номер дома какой? Ладно, фигня, тут телефон есть! Слышь, Костя, а ты не переборщишь?

– Это она, – сказал я, вытирая вспотевший лоб о плечо.

– Я вижу, что не он. Может, ну ее на фиг? Пошли, еще много дел надо сделать.

– Это она мне звонила.

– О как! Эт-то мы удачно зашли!

Я всегда знал, что наркоманы – живучие твари, а сейчас в очередной раз в этом убедился. Пока я разговаривал со Степаном, Юлиана немного очухалась, но лежала тишком и жадно ловила наши слова. Стоило мне к ней повернуться, как она вскочила и прижалась спиной к ободранной кафельной стенке. Вода выплеснулась из ванной на мои брюки.

– Не надо больше! – Юлиана прижала руки к груди. – Я прошу вас, больше не надо!

– Ложись, сука, обратно! – Я сделал угрожающее движение.

– Я вам все скажу! Это Сашка во всем виноват! Это он все придумал!

Я схватил ее за запястье и, выламывая руку, заставил опуститься на колени. Степан, болезненно морщась, ушел. Честно сказать, я и сам не испытывал удовольствия от того, что приходилось делать. Воевать с бабами – последнее дело, даже с такими, которые не похожи на баб. Но Юлиану требовалось дожать, и я подстегивал себя, мысленно повторяя: «Они убили Кушнера и похитили моего сына. Если я дам слабину, они могут вывернуться. Они меня не жалели, так какого хрена я должен жалеть?»

Прежде чем начать разговор, я еще раз опустил Юлиану под воду, так что потом, когда она начинала темнить, было достаточно протянуть руку и придать лицу нужное выражение, чтобы направить исповедь в правдивое русло.

Где-то месяц назад брат Александр предложил ей слегка заработать. Она с радостью согласилась, поскольку триста пятьдесят долларов на дороге не валяются, а делов – сущие пустяки. Просто звонить по сотовому телефону и читать текст, написанный Александром. Иногда во время звонков Александр стоял рядом, иногда она действовала одна. Кроме того, один раз она звонила домой какому-то Глебу – брат не объяснил, кто он такой, просто заверил, что это нужно для дела. Ей ответили, что Глеб на работе. Согласно инструкциям брата она постаралась максимально затянуть разговор.

Александр принес два сотовых телефона, подключенных к сети МТС. Строго предупредил, что звонить с них можно только на те номера, которые он укажет, и никакой самодеятельности. Чтобы стимулировать исполнительность, он пообещал, что в дальнейшем обе «трубки» достанутся ей, а еще он подарит новенькую, не засвеченную в сомнительных делишках сим-карту.

Помимо разговоров со мной и звонка домой Глебу Юлиана имитировала интенсивный созвон между этими «эмтээсовскими» телефонами. Как она поняла, один номер был зарегистрирован на совершенно левого человека, а второй – на кого-то, кого брату хотелось подставить.

– Ты что, дура, не понимала, в какое серьезное дело вляпалась?

– Сашка сказал мне, что это все шутка.

– Шутка?!

– Он сказал, что никакого похищения не было. Просто один парень решил своих родителей развести. Они у него богатые, но очень жадные. Он сам от них спрятался, а Сашку попросил звонки организовать.

– И ты в это поверила?

Юлиана дернула костлявым плечом:

– А почему нет? Сашка сказал, что они вместе учатся. Парень собирался поиграть у предков на нервах, а потом вернуться домой. Они бы на радостях ему сами денег отсыпали. Значит, это был ваш сын? И его правда похитили? Я не поверю, у моего брата смелости не хватит на это! И что, вы заплатили сто тысяч?

– Заплатил, причем дважды.

– Коз-зел, он меня обманул! Сказал, что никакого выкупа не было, а парень дал только полторы штуки за помощь!

– Кто это? – Я показал фотографию Мишкиного убийцы.

Юлиана прищурилась, рассмотрела. Узнала:

– А-а-а, так это Ботаник! Сашкин приятель.

– Они тоже учатся вместе?

– Нет, Ботаник учится в театральном.

– А почему кликуха такая?

– Просто похож… Он любит прикалываться, внешность меняет. Хочет, чтобы все думали, что он такой… безобидный!

– А на самом деле какой? Обидный?

– Ну, я не знаю. Только Сашка говорил, что из его знакомых этот – самый крутой. Он, кстати, один здесь живет. У него родители в Москве. Папа в Госдуме работает, а мама там какую-то фирму открыла. Прямо рядом с Кремлем. Он недавно себе «мерс» купил, а Сашке старую машину отдал.

– Что за машина?

– Не знаю. Наша какая-то. «Жигули».

– Номер?

– Я не смотрела. Красная такая машина, с этим, как его там, с багажником!

– Как Ботаника зовут на самом деле? Где живет?

– Не знаю! Ботаник и Ботаник, я не слышала, чтобы его как-то еще называли. А где он живет – у Сашки надо спросить. Только его сейчас все равно в городе нет. Сашка вчера говорил, что Ботаник в Москву уехал, к родителям.

Какая-то мысль, связанная с театральным училищем, вертелась у меня в голове, но я никак не мог ее ухватить. Ладно, неважно! Александр расскажет, где найти его друга.

– Вы меня не убьете?

– Что?

– Я ведь ничего вам плохого не сделала, просто звонила! Ну, пожалуйста, не убивайте!

– Вылезай.

Недоверчиво глядя на меня, Юлиана перешагнула край ванны.

– В комнату.

Мы прошли по плохо освещенному коридору. Я – сзади, а впереди – голая дрожащая наркоманка. Я смотрел на ее мокрые следы на линолеуме, на проступающий сквозь кожу позвоночник, и чувствовал неуместную жалость.

Крот лежал на диване в том же положении, которое принял после моего удара. Юлиана шагнула было к нему, но замерла и посмотрела на меня, втянув голову в плечи.

Степан продолжал листать записную книжку.

– Там Ботаника нет никакого? – спросил я.

– Не видел.

Мы вышли в коридор и посовещались. Что делать дальше, было в целом понятно. Единственная неясность – как поступить с Юлианой и ее муженьком.

– Там у них снотворное есть одно. Сильная штука, вводится внутривенно. Пусть уколет и себя, и Крота, – предложил Степа. – Сделаем дозу побольше; они проваляются сутки, а мы за это время все решим. Правда, я не знаю, как снотворное наложится на героин.

– А если брательник сюда заявится и найдет их?

– Сломаем замок, чтоб он дверь не открыл.

– Они ведь видели нас. Художник ничего, допустим, не вспомнит. Но она…

Степа вздохнул:

– Если по уму, так надо прирезать ее, а ему нож в руку вложить и ментовку позвать. Но мне это как-то не нравится… В конце концов видела она нас, ну и что? Что она скажет и кто ей поверит?

– Ботаник поверит. И те двое, которые были с ним в БМВ.

Степа посмотрел в комнату:

– Даже не знаю…

Глава двадцать четвёртая

Главный подозреваемый

Виктор ждал нас во дворе дома на Малой Посадской.

– Что-то вы долго…

– Пришлось задержаться, – я покосился на Степу: именно из-за него мы потеряли больше часа. – Как здесь?

– Спокойно.

По телефону Виктор уже докладывал обстановку, и я знал, что в квартире номер четыре живут семнадцатилетняя Маша и ее родители. Она заканчивает гимназию, мама – домохозяйка, отец – бизнесмен, владелец небольшой торговой компании. Оказалось, что я с ним немного знаком, и дочку его видел однажды. Симпатичная девушка, но глуповатая.

Как выяснил Виктор, родители часто уезжают на дачу и оставляют дочку одну. В такие дни Маша приглашает гостей. Иногда это бывают компании, до самого утра мешающие соседям уснуть, иногда – молодой человек. До Нового года ходил какой-то долговязый блондин, потом она, видимо, с ним рассталась, а в конце февраля появился новый поклонник. Спокойный, вежливый, зовут Сашей. В последнее время стал приезжать на красной «шестерке».

– Сегодня его не видели. Но мне одна старушка сказала, что он должен обязательно появиться.

Я усмехнулся:

– Откуда такая уверенность? Он что, отчитывается перед ней?

– У нее нет другого развлечения, кроме как за Машей следить. А Маша к свиданиям всегда готовится одинаково. Да и родители на три дня укатили, грех не воспользоваться.

– Хорошо, что у меня сын.

Степан, не поняв, что я имею в виду, вопросительно сдвинул брови, а Виктор спросил:

– Взрослый?

– Семнадцатый год.

– Думаешь, он не станет девок таскать, если квартира будет пустая?

– Разве что из Интернета…

Окна квартиры были расположены высоко. Мне пришлось подставить ящик, чтобы заглянуть. Через щель в неплотно задвинутых шторах я разглядел полутемную комнату. Очевидно, она являлась гостиной. Маленький столик был сервирован на двоих, стояли бокалы, тарелки с холодными закусками, массивный подсвечник с полудюжиной незажженных свечей. Все как у взрослых!

Из соседней комнаты вышла Маша: высокая блондинка с не по годам пышными формами. На ней был красный топик и голубые джинсы с многочисленными прорезями на бедрах. Возле уха она держала телефонную трубку. Что она говорила, я, естественно, слышать не мог. Но догадаться было несложно. Девушка улыбнулась, положила телефон на край стола и принялась зажигать свечи. Все ясно, милый сообщил, что скоро будет…

Я спрыгнул с ящика.

– Мои только что отзвонились, – сообщил Виктор, застегивая боковой карман куртки. – Объект в магазине около «Горьковской».

– Я уже знаю. – Мне хотелось удивить Виктора – от предвкушения удачи взыграло мальчишество.

Не получилось, Виктор кивнул:

– Я тоже заметил, как она зажгла свечи. – И предложил: – Лучше всего его брать вон там. Видишь то место? Там он паркует машину. Из своих окон Маша ничего не увидит. Главное, не давайте ему кричать слишком долго.

– Не дадим, – мрачно пробасил Степа.

– Я вас прикрою со стороны. Вы его машину здесь хотите оставить?

– Да. На фига она нам нужна?

– Я могу ее куда-нибудь отогнать.

– Если хочешь, можешь ее хоть продать.

– Нет, продавать я не буду. А вот бросить ее где-нибудь в безлюдном месте у Невы не помешает.

– Гаишников не боишься?

– Нет, не боюсь. Но такая работа оплачивается дополнительно.

Я достал заранее приготовленный гонорар за работу и добавил пятьсот баксов:

– Достаточно?

– Да.

Виктор убрал деньги, не пересчитывая.

Степан переставил «тойоту» на облюбованное Сашей Гумбатовым место. Выключать двигатель и гасить фары не стал: пусть Саша видит, что за рулем пикапа кто-то есть. Тогда он не станет пытаться втиснуться рядом с «тойотой», а подойдет и попросит немного подвинуться вправо, где еще оставалось больше метра до вросшего в землю полуразобранного микроавтобуса. Если пикап передвинуть, то обе машины смогут разместиться свободно.

Автором плана был я. Мне казалось, что я представляю, как будет действовать Саша. Если он разглядит, что в пикапе один человек, – а он должен разглядеть, стекла не тонированные, прозрачные, – то обязательно подойдет и попросит освободить место. В конце концов он здесь паркуется постоянно, а «тойота» залетная. Многократная разница в стоимости машин Гумбатова не смутит. Он тоже крутой, просто пока не накопил денег на дорогую игрушку.

Я ошибся. Саша сделал по-своему.

В пикапе остался Степан, а я спрятался на улице так, чтобы быть близко к предстоящему месту схватки, но в то же время не попасть под фары Сашиной машины. Красная «шестерка»… Виктор сказал мне, что по картотеке ГАИ нарушений за Сашей не числится и, соответственно, они не смогли установить, какой тачкой он пользуется, только узнали от соседей Маши марку и цвет. Я был уверен, что знаю номерной знак. Если тогда, когда я приехал к Карине после посещения морга и увидел у подъезда машину, она мне не соврала, сказав: «Четыреста пятьдесят шесть. Это на последнем этаже живет девочка, к ней парни катаются…»

Во двор повернула машина. На большой скорости проехала мимо дома и притормозила, только начав подкатываться к месту стоянки. Лучи фар прошлись по земле в метре от моих ног. Я не видел госзнака, но сумел разглядеть характерную облицовку и сдвоенные круглые фары «шестерки».

Ну, здравствуй, Гумбатов!

Он не стал выходить и просить. Он оказался просто асом парковки. Не примериваясь, с первой попытки он воткнул «жигули» на свободное место впритирку к «тойоте», заблокировав таким образом дверь Степана.

Я чертыхнулся. Такой вариант мы не обговаривали. Как поступит Саратов? Откроет окно и предложит Саше встать по-другому или попробует выйти из машины через правую дверь, перебираясь через высокий подлокотник между сиденьями?

Только «шестерка» клюнул носом, остановившись, как Гумбатов вырубил фары и двигатель. Прищурившись, я разглядел номерной знак: «456». Угадал! Мелочь, а приятно.

Саша вылез, держа в одной руке литровую бутылку водяры и тортик в прозрачной коробке. С вызовом посмотрел на «тойоту», подбросил на ладони ключи, нажал кнопку брелока; щелкнули, срабатывая, замки «жигулей», и пискнула сигнализация.

Я смотрел на Сашу и поражался: как же я мог ему верить? Свидетель?! Да у него поперек морды написано, что он при делах!

Степан как сидел, так и продолжал сидеть, держа руки на баранке пикапа. Все ясно: опасается, что если начнет выбираться, то Гумбатов насторожится. И сделать ему замечание за неправильную парковку Степан не решился: хорошо, если Саша начнет скандалить или в драку полезет, а если он молча переставит машину на другую сторону двора?

Не оглядываясь, Гумбатов направился к дому. Походка у него была характерной, как у штангиста, подходящего к штанге. Водку и торт он продолжал нести в левой руке, в правой были ключи, которые позвякивали в такт его тяжелым шагам.

Степан как сидел, так и продолжал сидеть в джипе…

Гумбатов не слышал меня. Мне потребовалось меньше трех метров, чтобы набрать скорость и оттолкнуться. Я прыгнул и засадил ему ногой между лопаток. Точный расчет в сочетании с неожиданностью сделали свое дело. Разбилась бутылка, шмякнулся торт. Гумбатов пропахал брюхом и рожей асфальт. Как только он закончил движение, я рубанул ребром ладони по шее. Готово! Я выпрямился и осмотрелся. Кроме Степана, с грацией медведя выбирающегося из «тойоты» через пассажирскую дверь, ни одной живой души поблизости не было.

Хотя я, скорее всего, ошибался. Уверен, что Виктор наблюдал всю сцену от начала и до конца.

Наконец Степа выпрыгнул из пикапа и побежал к нам, на ходу разматывая скотч. Мне резанул по ушам треск, с которым липкая лента отклеивалась от катушки.

Мы связали Гумбатову щиколотки и запястья и намотали несколько слоев на лицо, чтобы заклеить рот и глаза. Все это время он не подавал признаков жизни.

– Ты не слишком его?.. – спросил Степа.

– Да и черт с ним!

Мы запихали Гумбатова в багажник «ауди». Даже согнутый в три погибели, он там едва поместился, и пришлось сильно давить на крышку, чтобы сработал замок.

– Хочешь, я сяду за руль? – благородно предложил Степа. – Если не повезет, я как-нибудь выкручусь, а ты сможешь доделать дела.

Я отрицательно покачал головой и пошел искать ключи от «шестерки». При падении Саши они отлетели далеко в сторону, но мне повезло, я наткнулся на них почти сразу. Поднял, положил на крышу «жигулей». Все, теперь можно ехать. Я огляделся по сторонам: где же Виктор? Или его вообще не было во дворе, или он умел сливаться с темнотой. Что ж, обойдемся без прощаний. И будем надеяться, что он, как обещал, перегонит «шестерку» в такое место, которое позволит строить множество версий об обстоятельствах исчезновения Саши.

Выезжая с места парковки, Степа не рассчитал, и бампером «тойоты» процарапал боковину «шестерки». В темноте звуки всегда кажутся громче; я испугался, что, услышав скрежет металла о металл, к окнам бросится половина жильцов, в том числе Маша.

Степа высунулся в открытое окно, посмотрел, как сцепились машины. Надо было дать чуть вперед и выкрутить руль, но он опять врубил заднюю передачу. Пикап дернулся и, еще больше разодрав борт «шестерки», наконец выехал.

Я выразительно постучал кулаком по лбу. Степа развел руками: бывает, и уже аккуратнее, без рывков и аварий, поставил «тойоту» впереди моей черной «ауди».

Когда решали, куда везти Сашу, я вспомнил про базу карликовых спецназовцев. Не самое удачное место в смысле маршрута, по дороге можно было не один раз нарваться на гаишников, но предчувствие говорило мне, что мы доберемся без происшествий. А уж там, на заброшенной базе, можно делать все, что угодно.

Как я и рассчитывал, добрались мы без осложнений. Правда, я изрядно понервничал, когда в хвост мне пристроилась гаишная тачка. Несколько кварталов она держалась позади меня на одном и том же расстоянии, но в конце концов резко прибавила скорость и обошла справа. Я разглядел бесстрастные лица инспекторов в патрульной машине. Во время обгона водитель приоткрыл форточку и бросил окурок, ярко брызнувший искрами при ударе об асфальт впереди моей «ауди». Знали бы они, что обгоняют свое счастье! Орден не орден, но премию им бы наверняка дали, догадайся они обыскать «аудюху». А глупее всего получилось бы, если б они, когда ехали сзади, зазевались и воткнулись в мой багажник…Будто услыхав мои мысли, Гумбатов очухался и начал брыкаться, заметно раскачивая машину. Но стоило мне подумать, что надо остановиться и успокоить его, как все прекратилось.

Мы пролетели спящее Токсово, миновали площадку для отработки навыков маневрирования и углубились в просеку. Она мне показалась короче, чем в прошлый раз. На ограде заброшенной базы горел одинокий фонарь, который издалека служил нам ориентиром.

Мы заехали на территорию и встали так, чтобы осветить как можно большую площадь. Вышли, не глуша моторов. Обстановка действовала угнетающе. Я не отличаюсь повышенной мнительностью, но то и дело казалось, что из темноты кто-то наблюдает за нами, подкрадывается, готовит оружие. Надо было в другое место поехать; вот только в какое? Домика с оборудованным подвалом, в каком Татарин держал своих пленников, у меня нет…

– Кажись, никого, – прошептал Степа.

Прошептал и смутился; откашлялся, сказал громче:

– Ну чего, давай разгружаться?

– У тебя фонарь есть?

– Нет.

– Черт, и я не подумал!

Я двинулся на разведку. Сперва мне казалось, что по сравнению с моим прошлым визитом ничего не изменилось. Разве что окончательно растаял снег Ни малейших свидетельств того, что на базу кто-то наведывался, я поначалу не замечал…

Я дошел до пристройки с высокой трубой и замер, глядя на приоткрытую дверь. Я хорошо помнил, как еще две недели назад она была со всех сторон приварена к косяку. Я хорошо запомнил крепкий ровный шов и еще подумал тогда, что не любой сварщик возьмется его распустить.

Сейчас дверь была приотворена на ширину в пол-ладони, и ее края выглядели зубастыми, как открытая ножом консервная банка. Стыдно признаться, но я почувствовал себя не очень уверенно. Оглянулся: силуэт Степы контрастно чернел на фоне машин. Я подошел к двери, нащупал ручку и потянул.

Все-таки это оказалась котельная.

Огонек бензиновой зажигалки помог мне отыскать выключатель. Он располагался на стене, справа от входа. Не рассчитывая на положительный результат, я нажал кнопку, и под потолком вспыхнула лампа, большая, как химическая колба.

Бетонный пол покрывал толстый слой пыли, испещренный многочисленными отпечатками ног. Следы были разными. Мне казалось, что я различаю и незамысловатую подошву армейского башмака с подковкой на каблуке, и витиеватый рисунок кроссовок. Как минимум, в котельной натоптали три человека. Чьи-то следы были едва заметно видны, другие выглядели совсем свежими. Но все они были небольшого размера. Максимум – тридцать седьмого.

Обстановку котельной составляли стол, два жестких стула и металлический шкафчик, точно такой же, в каком я провел незабываемый час после задержания карликами. Дверца была приоткрыта, и я мог разглядеть, что внутри шкафа ничего нет. А на столе лежали журнал «За рулем», номер первый за девяносто второй год, открытая пачка сигарет «Аюдаг» (я видел такие, когда служил в армии, в Дагестане), алюминиевая ложка, и стояла такая же кружка, пустая, изнутри покрытая коричневым налетом.

Котел, или как это там правильно называется, был огромных размеров, почти с железнодорожную цистерну, и стоял на опорах из металлических уголков. Сверху к нему были подведены какие-то трубы диаметром с хорошее дерево, а заслонка открыта, так что я видел нутро, производившее жутковатое впечатление: щербатые красные кирпичи, горелка, напоминающая спасательный круг, и крохотная кучка пепла на дне.

У стены напротив входа лежали какие-то книги, две высокие стопки, стянутые проволокой. Серые картонные обложки без надписей, пожелтевшие обрезы страниц…

– Ты чего там? – донесся до меня голос Степана.

Я вздрогнул, погасил свет, вышел и затворил тяжелую дверь. Я вернулся к Степану, сказал «Подожди» и вошел в дом. Как и в котельной, освещение здесь было в норме. Широкий коридор по сравнению с моим прошлым визитом не изменился, только пыли и грязи стало как будто бы больше.

Я прошел по коридору и обнаружил, что он заканчивается решеткой и дверью. Они были не заперты. Я их открыл, нащупал на стене выключатель и зажег свет.

Коридор сужался и уходил вниз, в подземный этаж. По обе стороны коридора были проделаны арки, которые вели в большие комнаты без окон, заставленные двухъярусными кроватями, солдатскими тумбочками и табуретками. Все понятно, казарма! В нашей спортроте, кстати, была очень похожая, и жилые помещения было почему-то принято называть «кубриками», на флотский манер. Я внимательнее пригляделся к кроватям, будучи почему-то уверен, что они должны быть размером меньше стандартного. Нет, такие же, как и в любом армейском подразделении. Только вот что интересно: некоторые кровати были аккуратно застелены, другие же отсвечивали голой металлической сеткой.

Казарма заканчивалась деревянной дверью. Из замочной скважины торчал ключ. Я повернул его и вошел. Десяток двухместных столов, скамейки, подшивки пожелтевших газет, портрет Ельцина на стене. За пустым книжным шкафом виднелась еще одна дверь. Открыв ее, я оказался на пороге очередного коридора, под небольшим углом уходившего вниз, в темноту.

Я вернулся на улицу.

– Сколько можно болтаться? – пробурчал Степа. – Я думал, ты себе где-то шею свернул.

– Тут кто-то был недавно.

– Они и были, наверное. Сашок с товарищами. Может, и деньги где-то здесь спрятаны.

Я поднял крышку багажника «ауди». Степа взял Гумбатова за ноги, дернул, перекинул через порог. Перочинным ножом перерезал клейкую ленту на щиколотках, потом одной рукой взял его за воротник куртки и выволок из машины, сильно зацепив головой о торчащие детали замка. Гумбатов замычал и задергался.

– Чего?

Пленник замычал энергичнее.

– Будешь говорить, когда спросят. – Степа содрал скотч с глаз Гумбатова; процедура получилась болезненной, на ленте остались ресницы и добрая половина бровей, так что не будь Сашин рот крепко заклеен, его крик услышали бы и в городе.

Степан ткнул Гумбатову указательным пальцем в солнечное сплетение, взял за шиворот и отвесил сочного пинка, указывая направление. Гумбатов засеменил к входу в дом. Не доходя до порога двух метров, он рухнул, но разлеживаться побоялся и начал быстро вставать.

Я тронул Степу за локоть и напомнил, что мы договаривались придерживаться старой ментовской тактики:

– Ты добрый, я злой. Так что пока не трогай его.

– Хорошо. Только очень уж хочется.

Гумбатов встал на ноги и затравленно озирался. Я мог представить его состояние. Если уж мне было не по себе на этой заброшенной базе, то что должен был чувствовать он?

– Вперед! – рявкнул я. – Не оглядываться!

Мы дошли до казармы. Гумбатов пару раз пытался рассмотреть нас, косясь через плечо, но я пресекал эти попытки ударами ног в поясницу.

Больше всего я боялся, что не смогу удержаться и забью Гумбатова до смерти раньше, чем он ответит на наши вопросы. Оставалось надеяться, что присутствие «хорошего» Степы удержит меня от поспешной расправы.

Гумбатов прошел половину наклонного коридора казармы, когда я сбил его с ног ударом под колено.

– Лежать!

Я нырнул под арку в спальный отсек, подхватил две табуретки и вернулся. Я нарочно задевал ими стены и топал; Саша, до того лежавший носом в пол, начал поднимать голову. С криком «Получай, сука!» я разнес табуретки на куски, ударив ими в пол около гумбатовской головы, поочередно с одной и другой стороны.

Степан кинулся меня успокаивать. Я вырывался, брызгал слюной, пытался дотянуться до Гумбатова ногой. Раз или два я достал его каблуком по спине, а потом Степан оттащил меня на безопасное для пленника расстояние.

– Погоди, пусть он объяснится.

– Чего он может нам объяснить? Ну, чего? Мы сами все знаем!

– Все равно надо дать ему сказать.

– Нечего разговаривать! Валить суку, и все! Мы сюда притащились, чтобы с ним разговаривать? Да я его живым в печь засуну, и хоронить ничего не придется. Пусти!

Степан, держа меня за плечи, обернулся к Гумбатову:

– Саша!

Гумбатов изогнулся, чтобы поднять голову выше, и отчаянно замычал. По-моему, он только сейчас узнал меня и понял, в чьи руки попал.

– Ты будешь говорить?

– Да как он сможет говорить, если я ему язык оторву? – Я дернулся и почти освободился из объятий Степана.

– Тихо! Стой, погоди! Дай пять минут, хорошо? А потом можешь делать с ним все, что захочешь. Договорились?

– Нет, я ему прямо сейчас кишки выпущу! Пусти!

– Пять минут, Паша! Только пять. Я тебя очень прошу, ну? Договорились?

– Не мешай, это мое дело! – Я рванулся и прежде, чем Степан смог меня оттащить, врезал Гумбатову ногой в заклеенную скотчем рожу. Получилось как надо, я раскровенил ему нос и подбил один глаз. Такого рода удары эффективны для психологического воздействия: ожидание казни страшнее, чем сама казнь. Я научился этому в «Крестах» от одного старого зэка. – Ладно, договорились. Но только пять минут, я засекаю.

Я словно сдулся и позволил Степану отвести меня подальше от пленника. Демонстративно посмотрел на часы, а потом достал сигареты и закурил, наблюдая, как Степа сдирает клейкую ленту с головы Саши.

Покончив со скотчем, Степа взял его под мышки и посадил, прислонив спиной к стене:

– Как себя чувствуешь, Саша?

– Херово!

– Курить хочешь?

– Не курю.

– Это правильно. Курить – здоровью вредить. Хотя, если мы не договоримся, здоровье тебе ни к чему. Сечешь тему?

– Секу…

– Тебе пять минут дали. Что нас интересует, ты сам знаешь. Начинай говорить!

– Лучше вы спрашивайте.

– Выпендриваешься?

– Просто я рассказывать не умею.

– Кто стрелял в Кушнера? – спросил я.

– Димка-Ботаник! Меня там и близко не было, это все он, честное слово!

– Где он живет?

– На Рентгена, номер дома не помню. Только его сейчас нет, он в Москву уехал, к родителям. Они там работают.

– Мама в магазине, папа – в Думе, – кивнул я. – Откуда ты этого Ботаника знаешь?

– У моей сеструхи муж – художник. Он в одном театре рисует, на Ржевке, «Театр души» называется. А Ботаник там в каком-то спектакле играет, он ведь учится в театральном…

Я вспомнил Юлиану. Крепкая, оказывается, девочка! Утаила факт знакомства муженька с актером-убийцей. Боялась, наверное, что я и Крота опущу в ванну. Кто мог представить подобное благородство? Только не я! Я готов был поспорить, что наркоманка рассказала мне все.

– Теперь давай про моего сына.

– Я там ничего не делал, честное слово!

– Совсем ничего?

– Только вам тогда соврал про ментов. Как мне сказали, так и сделал.

– Кто сказал?

– Лесник.

– Ботаник, Лесник! Что у вас за кликухи такие? – упомянуть Лису я забыл; впрочем, Гумбатов меня бы не понял. – Еще и Крот в вашей компании!

– Макс не при делах.

– Чего, Юлька ему ничего не сказала?

– Вы и про нее знаете?

– Слышь, убогий! Не твое собачье дело, что мы знаем, а что нет. Отвечай на вопросы, пока не оказался там, где сестренка!

– А что вы с ней сделали?

– В жопу расцеловали! Хочешь, и с тобой то же самое сделаем?

– Не надо!

– Это еще почему? Чем ты лучше?

– Макс ее на иглу подсадил. Она бы и так окочурилась скоро! А я…

– А ты?..

Гумбатов всхлипнул, помолчал и выдал аргумент:

– Мама не переживет, если со мной тоже что-то случится!

– Твоя мама, когда родила двух уродов, не думала про меня. Почему же я о ней должен думать? Короче, ближе к делу!

Со слов Саши Гумбатова вырисовывалась следующая картина.

Он занимался единоборствами и любил посещать интернет-сайты поклонников так называемых русских стилей. Сайты были самые разные. На одних рассматривались только техника и история какого-то вида борьбы, другие охватывали более широкие темы: политику, патриотизм, возрождение родины. Месяца три назад Саша заглянул на сайт, открытый какими-то фанатами Че Гевары. Там была представлена куча материалов о жизни и гибели мятежного «команданте», а так же всякая болтовня о мировой революции, справедливости и борьбе с кровопийцами, угнетающими свой народ. Среди прочего был опубликован список капиталистов, наживших состояние преступным путем. Список насчитывал больше сотни фамилий, начинался всем известными олигархами, а заканчивался деятелями городского масштаба, среди которых на последнем месте оказался и я.

На сайте бойко функционировал форум. Поклонники Че Гевары активно обменивались идеями, как заставить богатых делиться. Предлагались самые фантастические варианты, от поддержки радикально настроенных политических партий и организации массовых беспорядков до «рэкета над рэкетирами». Саша оставил на форуме несколько сообщений, дескать, трепаться все могут, а как конкретное дело – никого не найдешь; что толку впустую сотрясать воздух, если надо просто брать и делить?

На следующий день он получил по электронной почте письмо от некоего Лесника, который выражал полную солидарность с его позицией и предлагал готовый план действий. Некоторые детали, вроде адресов и имен, были опущены, но Гумбатов сумел оценить замысел. Широта предлагаемых действий в первый момент отпугнула. В своих мечтах о быстром обогащении Саша никогда не поднимался выше отметки в двадцать тысяч зеленых. Здесь же предполагалось как минимум в десять раз больше.

План состоял из трех частей.

Часть первая: ликвидация мозгового центра противника. Тем самым достигаются две цели: устраняется человек, который способен разгадать смысл игры и предпринять контрмеры, и отвлекается внимание.

Часть вторая: похищение сына.

Часть третья: получение двукратного выкупа. Первая сотня тысяч пойдет на оплату работы «подрядчиков», которых придется задействовать на первоначальных этапах, вторая – непосредственно Саше и Леснику.

На себя Лесник брал функции по общей координации и обеспечению информацией.

Гумбатов вступил с Лесником в переписку, которая длилась почти месяц. По истечении этого срока Саша окончательно решил, что примет участие в авантюре. Тем более, что его роль была не из самых опасных. Для наиболее сложной работы Лесник подобрал двух отмороженных братьев, Валерия и Виталия. Где именно Лесник их нашел, Саша не знал. Вполне возможно, через тот же Интернет. Каждому из братьев было немногим больше двадцати лет, но за плечами они имели хороший боевой опыт: служили срочную в спецназе, воевали по контракту в Чечне. Они и здесь не хотели жить мирно, искали адреналина и быстрых заработков.

Первоначально планировалось, что кто-то из них ликвидирует Кушнера. Но братья запросили солидный аванс, тогда как Лесник предлагал только долю от будущей прибыли. Гумбатов выдвинул кандидатуру Ботаника, который, несмотря на безобидную внешность и дурацкое прозвище, слыл крутым парнем. Саша знал, что у Ботаника есть пистолет – как-то раз, в сильном подпитии, тот показывал пушку, да еще намекал, что уже участвовал в серьезных делах. Как и братьям-спецназовцам, Ботанику недоставало острых ощущений. Кроме того, он придерживался идей, популярных на «чегеваровском» сайте: богатых нужно заставить делиться, и если при этом потребуется пустить кровь, то благородная цель оправдает сильные средства. То обстоятельство, что родители Димы-Ботаника сами отнюдь не были пролетариями, на его взглядах не отражалось. Более того, однажды он заявил, что придет время – он раскулачит и их, просто пока ему выгоднее, чтобы они оставались при власти и при деньгах.

Идея пощипать богатея, сделавшего состояние на рэкете и торговле некачественными медикаментами, пришлась Ботанику по душе, и он активно включился в реализацию плана, при этом стремился быть не простым исполнителем, как Виталий с Валерием, а вносил разумные предложения.

Ликвидацию Кушнера он выполнил чисто. Не в последнюю очередь – благодаря точности информации, предоставленной Лесником.

Как похищали Артема, Саша не видел. В его обязанности входило организовать звонки по поводу выкупа, вертеться возле гимназии и напроситься в свидетели, если таковых станут искать. Саша не понимал, зачем ему нужно светиться, но Лесник объяснил: могут отыскаться свидетели настоящие, и тогда Сашины показания запутают следствие, неважно, кто станет его проводить, менты или папаша-фармацевт. А бояться того, что сын вернется и расскажет все, как оно было на самом деле, не следует, поскольку перед освобождением ему сделают отшибающий память укол.

Минировали джип Рамиса братья-спецназовцы, они же отпинали меня и забрали первые сто тысяч выкупа. С ними был Ботаник в качестве водителя и две левых бабы, взятых для маскировки: тачка с девчонками всегда привлекает меньше внимания, чем машина, в которой сидят одни угрюмые пацаны. Кто и как следил за мной и Рамисом, кто и когда нажал кнопку дистанционного взрывателя, Саша не знал.

Получив обещанный гонорар, братья вышли из дела. По крайней мере считалось, что они вышли.

Освобождать Артема должны были Ботаник и Саша.

Получилась полная дурь.

Все шло, как задумано, пока Саша не оглушил меня бейсбольной битой.

Вслед за этим, вопреки всякому плану, оглушили его. Кто – он не видел. Очухался в лесу, на берегу какого-то озера. Рядом валялся Ботаник, которому досталось сильнее. Саша долго приводил товарища в чувство. Когда тот смог говорить, обсудили создавшееся положение и пришли к выводу, что их кинули братья-спецназовцы. Раз они похищали Артема, то им, соответственно, было известно, где он содержится. Ста тысяч из «запорожца» им не хватило, и они провернули свою комбинацию.

Ботаник клялся, что братья жестоко поплатятся. Гумбатов в этом сомневался и, как оказалось, был прав. Добраться до братьев не удалось, они опять подписали контракт и умотали в Чечню. К декабрю, может, вернутся. Вопрос только – куда? Имея по сотне тысяч на рыло, можно прекрасно устроиться в любом городе, на Питере свет клином не сошелся…

Лесник на связь больше не вышел. Саша слал на его электронный адрес письмо за письмом, но ответа не получал…

– Значит, тебя со всех сторон кинули? – спросил я.

– Получается, так…

– Какой ты доверчивый! А с Лесником, значит, ты только через компьютер общался? Ни разу не видел вживую?

– Он отказывался от встреч.

– Так, может, никакого Лесника вообще не было?

– Был, честное слово! Я даже письма все его сохранил, я их вам покажу!

– Письма… Что – письма? Письма, тем более электронные, любой дурак написать может. А вот почему ты про Карину забыл рассказать?

– Про кого?

– Не выводи меня!.. Ты же видишь, нам все известно.

Саша выдохнул, как перед прыжком в холодную воду.

Сказал, глядя в сторону:

– Я думаю, она и есть тот самый Лесник…

Глава двадцать пятая

Отцы и волки

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Зачем? Я один справлюсь! А ты посторожи этого. Поговори с ним, может, он еще чего умного скажет…

– Мне кажется, ему есть что сказать.

– Вот и поговори с ним! А потом проведем очную ставку. – Я похлопал Степана по плечу и вышел.

По дороге к дому Карины я думал: «Вот и все. Сейчас расставим последние точки. Как же я раньше не догадался, ведь это было так просто! Мишка бы сразу допер… Интересно, как она себя будет вести? Станет все отрицать? Или начнет просить о пощаде?»

Я не мог решить, как с ней поступить. Одно дело – посторонний Гумбатов, и другое – близкая женщина. Вроде бы она заслуживает более мягкого приговора.

Заслуживает более мягкого приговора?! Она меня предала, а по любым понятиям за предательство наказывают жестоко. Помнится, совсем недавно я говорил об этом Лехе и Юрику. Мало того, что говорил, я всегда так и поступал.

Во всех окнах квартиры на Басковом горел свет.

Я не предупреждал о том, что приеду. Выключив двигатель, я закурил и, пока не кончилась сигарета, сидел, наблюдал.

На душе было очень тоскливо.

Я давно считал, что моя жизнь состоялась. Все бурные события в прошлом, а впереди – обеспеченное размеренное существование. Существование в хорошем смысле этого слова, то есть когда занимаешься тем, чем захочешь, и не особо задумываешься о деньгах.

Оказалось, я просчитался.

Кто остался со мной? Кто не предал? Только жена с сыном, на которых я давно обращал все меньше и меньше внимания. И Степан, к которому я относился со снисходительной терпимостью и которого воспринимал как своего рода блаженного, как деревенского дурачка в нашей команде.

Где она, эта команда? Кушнер, Пучковский, Плакса, Вадим Берестнев…

Неужели я был настолько самоуверен и глуп? Или то, что произошло – закономерность, и другого финала быть не могло?

Я всегда ставил дружбу выше всех других ценностей. В том числе и семейных, в чем меня не уставала упрекать Инга. И что получилось?

А главное, почему?

Я этого не понимал.

На душе было пусто и плохо.

Карина долго не открывала, пришлось нажимать кнопку звонка несколько раз. Посмотрев в глазок, она удивленно воскликнула:

– Ты?!

– Я!

– Что так поздно?

– Соскучился!

Она открыла дверь, я вошел.

Я боялся выдать себя взглядом и смотрел в сторону. Карина потянулась поцеловать меня, я уклонился, и она замерла в неловком положении.

– Что-то случилось?

– А что должно было случиться?

– Я не знаю. Просто ты так выглядишь…

– Я устал. Собирайся, поехали!

– Куда? Уже третий час!

– Раньше тебя не пугали ночные прогулки.

Я отводил взгляд, но не мог заставить себя изменить голос.

Карина скрестила на груди руки и прислонилась к стене:

– Я могу отказаться?

– Можешь.

– Но все равно придется поехать… Ты это хочешь сказать?

Я пожал плечами. Конечно, с точки зрения тактики не следовало пугать ее раньше времени. Мог бы и попритворяться немного, с меня бы не убыло. Но слишком противно было на душе, чтоб играть. Еще четверть часа назад я мечтал узнать правду. Сейчас же мне больше всего хотелось, чтобы вся эта канитель скорее закончилась.

– По крайней мере, я могу одеться?

Я кивнул и направился в комнату вслед за Кариной.

Карина на ходу сняла шелковое кимоно, аккуратно сложила его в изголовье кровати. Открыла шкаф, на секунду задумалась, что достать. Взяла черный костюм – удлиненный пиджак и короткую юбку, которую купила за два дня до гибели Кушнера. Надела белую блузку, тщательно завязала серо-голубой галстук. Присев перед зеркалом, несколькими точными движениями подправила макияж. Встала, закончила одеваться. Взяла с верхней полки шкафа, из-за каких-то коробок, небольшую черную сумочку:

– Я готова.

Выглядела она как бизнес-леди перед началом важных переговоров. Только глаза выдавали скрытое напряжение. Такому самообладанию можно было лишь позавидовать…

Я посмотрел на включенный компьютер. Среди хранящихся в нем документов и электронных писем вполне могли отыскаться дополнительные улики. Но с моей квалификацией можно до утра ковыряться и ничего не найти, если файлы с инструкциями Лесника не лежат на виду. Вот Артем быстро разобрался бы, что к чему.

– Готова? Пошли. – Я жестом предложил Карине идти впереди.

Уже на лестнице я подумал, что попаду в дурацкое положение, надумай Карина бежать. Догнать-то ее я догоню, а что дальше? Глушить и прятать в багажник? С Гумбатовым это получилось легко, но в отношении женщин мне такие меры не приходилось использовать, даже когда я начинал свою деловую карьеру.

Я крепко взял ее под руку. Карина усмехнулась уголками рта:

– Боишься, что не догонишь?

Мы сели в машину без приключений. Если у Карины и были планы побега, то она не предприняла ни малейшей попытки их осуществить. Смирилась, надеясь на лучшее, или что-то задумала?

– Дай сумку!

Я перетряхнул содержимое сумочки и ощупал все швы. Ничего опаснее авторучки там не лежало.

– Меня тоже обыщешь? – Карина расстегнула пиджак и прижалась лопатками к спинке сиденья.

Я бросил сумку ей на колени и включил двигатель.

Ехали быстро. Улицы, как по заказу, совершенно опустели. Где-то вдалеке громыхнул гром. Кажется, гроза в этом году – первый раз…

– Порядочный человек тот, который не сделает сильную гадость без большой выгоды, – вспомнил я фразу, которую любил повторять Кушнер. – Чего тебе не хватало?

– Я не понимаю, о чем ты…

– Перестань, я все знаю! Мне только одно интересно: тебя специально ко мне «подвели», или ты сперва прыгнула ко мне в койку, а потом спуталась с москвичами?

– С кем?

– За тобой давно следили. Не замечала?

– Иногда мне что-то казалось…

– Надо было перекреститься. Саша, очкастый Ботаник из театрального, два брата-акробата… Ну, включай соображалку быстрее! Признание смягчает наказание…

– …Но удлиняет срок, – задумчиво кивнула Карина. – Что ж, когда-нибудь это должно было открыться. Если получилось сейчас – пусть будет сейчас. Но тебе не в чем меня упрекнуть, кроме неверности. Да, я встречалась с Сашей Гумбатовым! Но я, по-моему, не клялась тебе в вечной любви! Тем более, ты меня собирался оставить. Женщины это заранее чувствуют…

– А как же твой жизненный план?

– Было бы очень скучно следовать ему постоянно. И потом: с чего ты решил, что я так действительно думаю? Я говорила то, что тебе хотелось услышать!

– Ты мне как-то рассказывала анекдот про девушку с крючком в спине, которую все подвешивали и использовали, но никто не снимал. По-моему, ты имела в виду себя. Висела-висела и решила сняться самостоятельно, не дожидаясь «первого мужчины».

– У каждого из нас есть свой крючок, но не у каждого находится мужество попытаться избавиться от него.

– У тебя, значит, нашлось?

Какое-то время мы ехали молча. Пост ГАИ на шоссе миновали спокойно. Два инспектора, проверявшие документы у водителя фуры, внимательно посмотрел на нашу машину, но не сделали знака остановиться. А Карина не сделала ничего, чтобы привлечь их внимание. Хотя уже, наверное, догадалась, что для нее эта поездка окажется в одну сторону.

Когда гаишники остались далеко позади, Карина сказала:

– Москвичи появились уже после похорон Кушнера. Я отметила точную дату, можешь потом посмотреть, если тебе интересно. Они ждали меня около дома и очень вежливо предложили сесть в их машину. Они вообще всегда вели себя очень вежливо и всегда оставляли свободу выбора, только так получалось, что выбирать-то было и не из чего. Они знали все про тебя, про твою работу, про наши с тобой отношения. Информацию им поставлял Кушнер. Он хотел уехать в Израиль, а перед этим «сдать» москвичам твою фирму. В этом деле ему помогал папа. Там была придумана очень сложная комбинация через Прибалтику. Не знаю, сделали они так, чтобы запутать следы и приплести Ингу – у нее ведь по всей Прибалтике полно родственников, – или просто воспользовались связями старшего Кушнера, у которого еще с советских времен было много партнеров в Литве и Эстонии… Короче, Кушнер им помогал, и его смерть спутала все планы. Они предложили мне как-то повлиять на тебя. Как? Я не думаю, что они надеялись, будто я смогу заставить тебя принять нужное им решение. Просто использовали все возможности. Я не стала отказываться, тем более, что они дали мне какую-то мелочь в качестве аванса. После этой встречи они несколько раз звонили мне по телефону, а потом оплатили билеты, и я слетала в Москву. Вот и все!

Я подумал, что часть из услышанного вполне может быть правдой. Кушнер сотрудничал с москвичами? Раньше это не приходило мне в голову. Может быть, из-за того, что я привык слишком сильно ему доверять, и даже признания папы, а позже – и добытая Цыганковым информация о прибалтийских делах Михаила, не смогли разрушить эту привычку. Но теперь, после цепочки предательств, совершенных близкими людьми, ситуация виделась по-иному. Почему бы и нет?

– Значит, они тебя попросили, а ты не стала отказывать, рассчитывая немного подзаработать. Не отказала, но и не сделала ничего из обещанного. Так?

Карина кивнула.

– А с этим прыщавым Гумбатовым встречалась просто лишь потому, что он тебе нравился. Так?

– Не такой уж он и прыщавый.

Приближался поворот на дорожку к заброшенной базе. Я сбавил скорость, достал телефон и позвонил Степе:

– У тебя все нормально?

– Сидим, разговариваем. Ты скоро?

– Через десять минут будем. Давай!

Убирая «трубу», я аккуратно скатился с шоссе.

– Ты куда? – Карина подалась вперед, правой рукой вцепившись в ручку двери, а левой опершись на «торпеду».

Я усмехнулся:

– Что, Лесник боится леса?

У нее застыло лицо. Остаток пути она сидела, не шевелясь, и только когда «ауди» замерла рядом с пикапом, спросила:

– Ты уверен, что готов узнать правду?

– Я и без тебя ее знаю. Вылазь!

Я вышел первым. Обогнув «ауди», распахнул переднюю пассажирскую дверцу. Взял Карину за локоть и не слишком деликатным рывком помог выбраться, а потом указал направление ко входу в дом.

Мы спустились в казарму.

– Куда дальше? – спросила Карина.

Обстановка здорово действовала ей на нервы. Голос срывался, черты лица обострились и сделались некрасивыми, кожа на щеках пошла пятнами. Пока мы шли, у нее несколько раз подворачивались каблуки, а ремешок сумочки она стиснула с такой силой, что, казалось, он вот-вот лопнет.

Я крикнул:

– Степан!

Ответа я не услышал, только скрипнуло что-то в ближайшей ко мне арке справа. Этот звук должен был меня насторожить, но я лопухнулся. Мне представлялось невероятным, что Гумбатов может договориться со Степой. Или как-то вырубить его и освободиться.

Напрасно мне так представлялось…

Как потом выяснилось, Гумбатов использовал гвоздь, который вылетел из разбитой мной табуретки. Пока Степа отвлекался на телефонные разговоры – сначала дважды звонила жена, а потом я, – Саша освободил руки и, когда Саратов приблизился, чтобы повторить какой-то вопрос, ударил его гвоздем в глаз…

Он вылетел на меня из-под арки, замахиваясь какой-то хреновиной вроде маленькой кирки. Верхний зуб кирки был полностью покрыт кровью, и при замахе Гумбатова капли ее попали мне на лицо. Он оказался так близко, что даже не знаю, сумел ли бы я отбить первый натиск. Но Карина, сама того не желая, помогла мне.

Я вел ее перед собой, чуть-чуть правее, и она оказалась по ходу атаки Гумбатова. Замерла, точно столб, и я подумал: все, конец девке, первый удар ей и достанется. Но Саша, задержав готовую раскроить ее голову кирку, тычком в подбородок отшвырнул Карину с дороги. Она ударилась затылком о стену и, даже не охнув, стала медленно оседать.

Секунды, потраченной на Карину, мне было достаточно, чтоб подготовиться. От размашистого удара киркой я ушел отскоком назад и, пока Саша не успел поднять руку, контратаковал, проведя серию точных выпадов по нижнему уровню, после чего снова увеличил дистанцию.

Сашина тактика не отличалась разнообразием. Впрочем, и я не пытался его удивить и всякий раз отвечал на атаки почти одинаково. Ни один мой удар не мог оказаться нокаутирующим, но я знал, что через какое-то время у него собьется дыхание и перестанут слушаться ноги.

С каждым его наскоком, которые становились все более медленными, мы приближалиськ выходу из казармы. На улице я смог бы обратить в свою пользу факторы изменения освещения и увеличения площади для маневра, но это означало затянуть бой, а я не собирался побеждать «по очкам». Вид кровавого лезвия, рассекавшего перед моим лицом воздух, будил не страх, а холодную злость, которая руководила рефлексами, приобретенными на тренировках в спортзале и отточенными в уличных поединках. Сколько я себя помнил – ни разу не проиграл бой, который вел в таком состоянии. Еще бы научиться вызывать его по собственному желанию! Хотя Мастер говорил, что это неправильно…

Самоуверенность – коварная штука. Кирка пролетела так близко от носа, что у меня сжались внутренности. А в следующую секунду я подвернул ногу. Черт его знает, что там оказалось на полу, но я почувствовал, что в щиколотке что-то как будто хрустнуло, а вслед за тем резкая боль пронзила икру.

Гумбатов попытался нанести удар снизу, тем самым окровавленным острием. Я блокировал здоровой ногой, но не устоял и шлепнулся на землю. Перекатился, разрывая дистанцию. Увидел, как Саша замахивается, – и перекатился обратно, поближе к нему. У него чуть глаза не вывалились из орбит от удивления – надо же, такой подарок судьбы. Он рубанул со всей дури, я же рванулся правее, еще ближе к нему, заставив его в последний момент корректировать траекторию. Как и я, он действовал рефлекторно, вот только рефлексы у него были хуже моих…

Острый зуб кирки врезался в стену над самой моей головой и застрял, обдав меня бетонной крошкой. Освободить оружие было несложно, но я не дал Гумбатову на это времени.

В реальных боях я никогда не практиковал удары в прыжке, тем более – из полулежащего положения, да еще и с поврежденной ногой. Но на тренировках, которые проводил Мастер, мы отрабатывали эту технику, и сейчас я воспользовался тем, чему он меня научил.

Думаю, он бы остался доволен.

Двойной удар получился точным и сильным. Гумбатова словно отбросило от меня, и при этом испуг от неожиданности был не меньшим, чем боль. Не давая опомниться, я пробил руками «четверку» прямых, превращая его лицо в кровавую маску, а потом, снова в прыжке, засадил по «солнцу» коленом. Тут же уйдя в низкую стойку, я вертанул круговую подсечку. Пришлось бить травмированной ногой, и меня окатило такой волной боли, что перед глазами вспыхнули желтые пятна.

Гумбатов грохнулся на спину. Мне не хватило секунды, чтобы оседлать его и нанести добивающие удары. Я не собирался разводить церемонии и планировал завершить бой примерно так, как сделал это с Татарином, но проклятая боль в поврежденной ноге сковала движения, и я опоздал. Гумбатов достаточно резво вскочил; я мог помешать ему, только перейдя к борцовским приемам, но схватка в партере с противником таких габаритов и массы не вдохновляла.

Вместо того чтобы метнуться и схватить валявшиеся посреди коридора ножки от табуреток или попытаться найти еще какое-нибудь оружие, Гумбатов ломанулся за своей киркой, торчавшей в стене. Я ждал, когда он приблизится, и нырком ушел от размашистого «маваши», готовясь нанести серию боковых ударов под ребра, а потом захватить его бьющую правую ногу и подсечь левую, оставшуюся опорной.

В этот момент Карина и выстрелила.

До сих пор не знаю, в кого она целилась, в меня или в Сашу. Как и не знаю, где она прятала свой пистолетик, размером в половину ладони. Наверное, в какой-то хитрой кобуре между ног. Потому и надела короткую юбку, из-под которой его было достаточно просто извлечь. Я ведь, когда она одевалась, пялился на компьютер, вот и прошляпил момент, когда она сумела вооружиться.

По идее она должна была метить в меня. Но, может быть, понадеялась, что избавившись от него, сумеет договориться со мной?

Я не знаю!

Скорее всего, от страха и шока, вызванного сильным ударом о стену, она просто не вполне понимала, что делает.

Она разрядила в широкую спину Гумбатова весь магазин, все четыре патрона, пульки которых, как я увидел потом, оставляли такие маленькие входные отверстия, что их было сложно отыскать в складках одежды.

Гумбатов повалился вперед, придавив меня к полу. Пока я выбирался из-под его туши, Карина вскочила и бросила разряженный пистолет. Вид у нее было такой, какой бывает у… У затравленной лисы – недаром такое прозвище дали ей наблюдатели. Она рванула к выходу из казармы, бросила взгляд на меня и побежала обратно, по уходящему вниз коридору.

Я отпихнул наконец мертвого Сашу. Встал. Странно, что такой здоровяк так быстро умер. Туда ему и дорога!

Я посмотрел вслед Карине. Сбросив туфли на высоких каблуках, она прибавила скорость и уже достигла двери в конце коридора. Не оглядываясь, шмыгнула за нее. Вряд ли она куда-нибудь денется. В первую очередь следовало заняться Стёпой.

Он лежал между койками «кубрика», на спине, и был весь залит кровью. Страшный удар киркой пришелся под ребра. Спроси меня кто-нибудь раньше, и я бы сказал, что человек, получивший такое ранение, не проживет и нескольких минут. Но Степа жил и, более того, оставался в сознании. Не представляю, какими усилиями он мог удерживаться от криков и стонов.

Присев рядом, я положил руку ему на плечу. Другой рукой достал «трубку» и набрал номер одного чиновника из Комздрава, который был слишком замазан в наших делах, чтобы ослушаться моих указаний:

– Спишь? Просыпайся! Нужна «скорая помощь»…

Как только я убрал телефон, Степа спросил:

– Что с моим глазом?

Я промокнул кровь, присмотрелся:

– Целый твой глаз.

– Глупо как получилось… Знаешь, что он сказал? Он сказал, что они все – волки, санитары нашего леса. Поэтому и главного у них зовут Лесником. Мы должны бояться волков, а волки подчиняются Леснику… Извини меня, хорошо? Я подвел тебя… Как… Как дурак!

– Перестань! Главное, дотерпи до больницы.

– А потом?

– А потом – доктора не разрешат сдохнуть. Я договорился, тебя примут, как надо.

Степа благодарно улыбнулся. Не знаю, но, по-моему, с такой улыбкой люди готовятся умереть.

Я торопливо сказал:

– Помнишь ту дурацкую цыганку на Ветеранов? Так вот: не убивал ты ее. Они тебя развели просто.

– Честно? – Он попробовал приподняться, и кровь из раны на животе потекла интенсивнее; застонав, Степа сжал зубы и принял прежнее положение. – Я давно догадался…

– Так что держись! – Признаться, я давно не чувствовал себя такой сволочью, как в эти минуты. Не потому, что сказал – потому, что долго молчал.

– При… Прибери здесь.

– Хорошо, приберу, – было, и впрямь, не вредно поинтересоваться, куда подевалась Карина и спрятать гумбатовский труп до приезда врачей. Конечно, прибудет бригада, которая и не такое видала, но я никогда не ленился подчистить хвосты за собой.

Степан опять улыбнулся. А потом понес какую-то полную хренотень. Я даже не понял сперва причину его беспокойства. Ничего себе, нашел повод!

Мы опоздали на встречу с Виктором потому, что я пошел на поводу у Степана: он захотел пристроить гумбатовскую сестричку Юлиану и ее мужа Крота к своим каким-то знакомым, занимающимся реабилитацией наркоманов. Огородили высоким забором вымершую деревню и лечат крестьянским трудом, свежим воздухом и молитвами. Не знаю, как насчет выздоровления, но убежать из такого лагеря невозможно, да и мозги там основательно профильтруют, так что если и не перестанешь колоться, то позабудешь многое из своей прежней жизни.

Так вот, Степа настоятельно требовал, чтобы я через месяц навестил эту сладкую парочку.

– Хорошо, заеду к ним обязательно. – Я легонько хлопнул Степу по плечу и поднялся. – Схожу, приберусь!

Я оттащил тело Гумбатова в комнату с книжным шкафом и портретом Ельцина на стене. Пусть пока полежит тут, а завтра мы подыщем ему местечко получше.

Теперь можно и Кариной заняться. Кроме как в дверь, которая позади пустого книжного шкафа, податься ей некуда. Значит, там и поищем.

Стоило мне скрипнуть дверью, как я услыхал вопль:

– Костя! Помоги мне, пожалуйста!

Наклонный коридор, по которому бежала Карина, был освещен плохо, и она не заметила открытого люка.

Круглая, чуть больше метра в диаметре, шахта уходила вертикально вниз. На дне шахты бурлила грязная вода, заманивая к себе. Здесь, наверху, ее шума почти не было слышно.

Помочь Карине мог только профессиональный спасатель со своим снаряжением. В стенку шахты были вделаны железные скобы, от времени проржавевшие и расшатавшиеся. Карина пролетела несколько метров, прежде чем смогла уцепиться за одну, оказавшуюся покрепче и выдержавшую вес ее тела. Все, которые были выше, повыскакивали из креплений, и если не упали еще, то грозили вот-вот это сделать.

Карина висела, держась из последних сил. Когда я склонился над люком, она перестала звать на помощь. Мне кажется, она поняла, что спасти ее невозможно.

Она висела и смотрела на меня снизу вверх.

Не уверен, что я забуду когда-нибудь этот взгляд.

Как и крик, с которым она упала в бурлящую воду две минуты спустя.

Глава последняя

Лесник

Я приехал домой из больницы, когда на остановках уже выстроились толпы спешащих на работу людей.

Врачи, пораженные стойкостью организма Степана, от каких-либо прогнозов категорически воздержались. Дожидаться окончания операции я не стал.

Тетя Ингрид открыла дверь раньше, чем я позвонил. За ее спиной маячил заспанный охранник. При виде моего лица он приободрился. Тетя Ингрид ворчливо сказала:

– Хоть бы один раз о сыне подумал! Мало того что Инга в больнице, так и Артем только недавно заснул, а так все тебя дожидался, – и ушла в комнату.

Выждав, пока охранник займет свое место на кухне и уставится в телевизор, я запер дверь теткиной комнаты снаружи и прошел к сыну.

Свет был выключен. Я зажег настольную лампу и сел на вращающийся стул перед компьютером.

Артем лежал на диване, до глаз укрытый одеялом. С первого взгляда могло показаться, что он крепко спит.

Он не спал…

Я сидел и молчал. Под моим взглядом его начала колотить дрожь. Сначала – еле заметно, а потом – сильней и сильней, пока он не отбросил одеяло и не сел.

Тогда я сказал:

– Ну, здравствуй, Лесник!

Назвав его так, я сразу пожалел об этом. На миг мне показалось, что я чудовищно ошибся в своих предположениях и что Карина перед смертью в последний раз обманула меня и унесла тайну в могилу.

Я смотрел на Артема и видел испуганного ребенка, который сам не ожидал, что настолько далеко зайдет в своих играх. Но по мере того, как я продолжал говорить, это ощущение пропадало.

– Мой лучший друг Миша задумал уехать в Израиль, а перед этим отобрать деньги, которые я ему недоплатил. Он не торопился. Вместе с папой разработал хитрый, но очень длинный план, в котором участвовали прибалтийские и московские коммерсанты. Он хотел полностью обезопасить себя, так что я должен был лишиться денег не скоро, а лишь после того, как он бы устроился в Тель-Авиве. И при этом, по его плану, я бы никогда не смог догадаться, кто и как меня кинул.

Надо отдать Мишке должное, скорее всего, именно так бы и произошло.

Мишка всегда понимал важность своевременной информации. Кто владеет ею, тот владеет и миром. О моем бизнесе он знал больше других. Но ему требовалось знать как можно больше и о моей личной жизни, и потому он подключил к делу Карину.

Как он выцепил ее, чего обещал – не так важно. Главное, что она идеально подходила для своей роли. Требовалось только «случайно» нас познакомить. И он решил организовать это через твой теннис. Знал, что я иногда приезжаю к тебе на корт, так что рано или поздно мы с ней должны были столкнуться.

Я слишком редко приезжал к тебе, так что получилось «поздно», а не «рано». И это обстоятельство сыграло самую важную роль. Карина познакомилась с тобой. Наверное, она искала через тебя подходы ко мне, расспрашивала о чем-то – на кортах ведь очень легко найти место для разговоров, охранники были уверены, что там с тобой ничего случиться не может, и не контролировали, с кем ты общаешься.

Она хотела кое-что разузнать, но неожиданно разглядела в тебе союзника. Не знаю, со всеми ли ты перетирал эту тему или просто хотел понтануться перед шикарной бабехой… Не знаю! Но факт, что ты начал ей жаловаться, как я тебя притесняю и как ты меня ненавидишь.

Она поняла, что можно обмануть Кушнера и все деньги заграбастать самой.

Я думаю, она была у тебя первой женщиной. А ты у нее – первым мужчиной, который пообещал снять ее с крючка. Встретились два одиночества…

Новый план вы разрабатывали совместно. Встреч на теннисе не хватало, но ведь вы умеете пользоваться Интернетом, так что проблем не возникло.

В первую очередь, следовало избавиться от Кушнера. Таким образом, вы избавлялись от конкурента, и заодно «расшатывали» меня. Занятый своими проблемами, да еще оставшись без своей «головы», я непременно должен был махнуть на бизнес рукой.

Чтобы расшатать меня еще больше, а заодно расплатиться с «подрядчиками», без которых вы обойтись не могли, было инсценировано твое похищение.

Кстати, Валера с Виталиком еще живы? Они Ботаника грохнули, или он их – того? Ладно, это так, к слову! Они меня сейчас волнуют меньше всего.

Чтобы со мной было проще справиться, следовало оставить меня без друзей. Сделать так, чтоб мы все перессорились, чтобы не помогали, а строили друг другу подлянки. Надо признаться, у вас это здорово получилось. Хватило каких-то намеков, анонимных звонков и поддельной порнухи… Представляю, как вы ухахатывались! Кстати, мамины фотки ты лепил? Ладно, ты ненавидел меня, я, может быть, на тебя действительно обращал мало внимания, а когда обращал, то слишком сильно навязывал свою волю… Но за что ты так ненавидишь мать? Что ж, друзья у меня действительно оказалась полным говном, и мне обидно только одно: почему вы это разглядели раньше, чем я?

Карина установила контакт с москвичами и договорилась посодействовать им в покупке моего бизнеса. После гибели Мишки они оказались в некоторой растерянности, так что предложение приняли. Между прочим, не они одни растерялись – Мишкин папаня тоже не мог понять, что случилось, наверное, подозревал в убийстве меня и, когда пытался меня проверить, выдал от расстройства лишнюю информацию.

Кстати! Я только сейчас вспомнил, как ты пялился на мотоциклиста, который маму подранил. Думал, что стреляли в тебя, что это девочка с крючком заказала тебя тому же Ботанику, чтобы не делить на двоих то, что можно сожрать в одиночку?

Слушай, а вы всерьез готовили Сашу Гумбатова на роль моего ликвидатора? Ведь, как я понимаю, Карина встречалась с ним исключительно ради того, чтобы держать под контролем и направлять его действия? А зачем он мог быть нужен еще? Проще было избавиться от него, вон того же Ботаника попросили бы, он бы с радостью и зачистил! Или у Саши были какие-то скрытые таланты, которых я не заметил? Иначе невозможно представить без смеха, как бы Саша с вашим заданием справился! Или Карина просто привыкла покрывать всех женской заботой?..

Вы планировали, что в конечном итоге не будет меня, не будет людей, которые могли бы за меня подписаться, останетесь только вы с Кариной и Инга, которую легко контролировать. Бизнес либо перейдет москвичам, с которыми уже имеются предварительные договоренности, либо к кому-то, кто больше заплатит. А случись какая-то непонятка – и вы действуете по отработанной схеме: организуете слив компромата и подключаете Ботаника. Какая бы разборка ни началась, вы всегда в стороне. Кто на вас, детей и женщин, подумает?!

Кстати! Только сейчас сообразил: а папа Ботаника кем работал до того, как избрался в Госдуму? Не в фармацевтике, часом? Нет? Ну и ладно! Посчитаем за совпадение.

Теперь скажи мне пожалуйста: кто был основным автором этого плана? Ты или Карина? Я так понимаю, что она.

– Я, – Артем чуть выпятил подбородок. – И я ни о чем не жалею…

– Крепко же она тебя зацепила! На родного отца руку поднял. Я понимаю, когда на коммунальной кухне папаша с сынком, два алконавта, поделить бутылку не могут и хватаются за ножи. Но ты? У тебя же все есть! Неужели ты думаешь, что тебе было бы без меня лучше?! Или это все из-за того, что я просто обращал на тебя мало внимания?

– А за что мне тебя любить?

Я посмотрел на него, хотел ответить и осекся.

Я смотрел на Артема, а видел себя. Никогда раньше не замечал, что мы так похожи!

– Я ненавижу все, что ты сделал, – сказал Артем тихо. – Я ненавижу тебя. Жаль, что тебя не пристрелили!

Впервые в жизни я не знал, что сказать.

И не знал, что мне делать.

Примечания

1

Часть внутренних войск, расквартированная в Санкт-Петербурге и регулярно привлекаемая для несения в городе патрульной службы (мил. жаргон).

2

«Наркоманская» статья Уголовного кодекса.

Content

Сергей Майоров
Бизнесмен

Часть первая Гнездо «глухарей»

Глава первая Труп старого друга

Глава вторая Измена!

Глава третья Человек с портфелем

Глава четвёртая Ценный свидетель

Глава пятая Удар лошади

Глава шестая Первый контакт

Глава седьмая Разбор полетов

Глава восьмая Обмен

Глава девятая Возвращение воспоминаний

Часть вторая Небоевые потери

Глава десятая Морг

Глава одиннадцатая Подробности

Глава двенадцатая Друзья и коллеги

Глава тринадцатая Провокация

Глава четырнадцатая Ничего личного. Просто бизнес

Глава пятнадцатая Оборотни

Глава шестнадцатая Выяснения отношений

Глава семнадцатая У мертвых не спросишь

Часть третья Отцы и волки

Глава восемнадцатая Архив мертвеца

Глава девятнадцатая Развенчанный миф

Глава двадцатая Беглый огонь

Глава двадцать первая Предают только друзья

Глава двадцать вторая Скрытое наблюдение

Глава двадцать третья Долгожданная встреча

Глава двадцать четвёртая Главный подозреваемый

Глава двадцать пятая Отцы и волки

Глава последняя Лесник

Примечания